Клиффорд Саймак

Прелесть

Сборник избранных рассказов и повестей

© Н. Аллунан, перевод, 2005

© В. Альтштейнер, перевод, 1995

© О. Г. Битов (наследник), перевод, 1982, 1988, 1994, 2005

© Е. Л. Бутенко, перевод, 2006

© Нора Галь (наследник), перевод, 1970

© В. А. Гольдич, И. А. Оганесова, перевод, 2004

© Д. А. Жуков (наследники), перевод, 1965, 1967

© Е. И. Клипова, перевод, 2022

© В. В. Ковальчук, перевод, 2006

© К. М. Королев, перевод, 1994

© Г. Л. Корчагин, перевод, 2022

© А. А. Кузнецова, перевод, 2006

© А. В. Новиков, перевод, 1993

© Ю. Ю. Павлов, перевод, 2022

© К. П. Плешков, перевод, 2022

© А. С. Полошак, перевод, 2022

© И. Г. Почиталин (наследник), перевод, 1971

© И. А. Тетерина, перевод, 2022

© С. П. Трофимов, перевод, 1994

© А. В. Филонов, перевод, 2005

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

* * *

На Землю за вдохновением

Филберт заблудился. К тому же он был напуган. Это обстоятельство настораживало само по себе, потому что Филберт был роботом, а роботам эмоции неведомы.

Некоторое время Филберт обдумывал создавшееся положение, пытаясь разобраться в своих чувствах. Однако логики в них он так и не усмотрел.

Вокруг простиралась мертвая пустыня — все, что осталось от Старой Земли. Высоко над головой в иссиня-черном небе тускло светило кирпичное солнце — атмосфера почти исчезла, и звезды сверкали нестерпимо ярким блеском. Хилая растительность, тщетно цепляющаяся за жизнь в мире, где жизни почти не было, казалось, сжималась от страха перед чувством врожденной бесплодности своих усилий.

Филберт вытянул правую ногу — и она скрипнула. Коленный сустав вышел из строя уже много часов назад. В него попал песок — очевидно, когда Филберт упал и повредил плоскость ориентировки. Потому-то он и заблудился. Тремя глазами, расположенными в верхней части головы, Филберт внимательно изучал звезды.

— Как жаль, что я ничего не знаю о созвездиях, — произнес он скрипучим от недостатка смазки голосом. — Босс утверждал, что люди пользовались ими для навигации. Впрочем, нет смысла принимать желаемое за действительное.

Ну вот что: если он не найдет масла, ему конец. Только бы вернуться назад, к изуродованному космолету, внутри которого лежало такое же изуродованное человеческое тело. Там для него нашлось бы вдоволь масла. Но он не мог вернуться, потому что не имел представления о месте катастрофы.

Ему оставалось только брести вперед, в надежде отыскать затерянный в пустыне космический порт. Раз в месяц пассажирские лайнеры доставляли на Землю паломников и туристов, стремящихся взглянуть на старые храмы и памятные места первой обители человечества. Кто знает, может быть, ему удастся набрести на одно из примитивных племен, все еще живущих на Старой Земле.

Филберт продолжал идти, скрипя правым коленом. Солнце медленно опускалось на западе, и на смену ему вставала луна — чудовищный, изрытый оспинами мир. Тень Филберта скользила впереди, пересекая вместе с ним выветрившиеся, изъеденные временем горы, горбившиеся дюнами пустыни и белое от солончаков дно моря. Ни души вокруг.

Скрип в колене становился все сильнее. Наконец Филберт остановился, разобрал левый коленный сустав и наскреб из него немного смазки для больного колена. Через несколько дней скрипели уже оба колена. Тогда он разобрал руки, сначала одну, потом другую, и выбрал из них все оставшееся масло. Не важно, что руки выйдут из строя, лишь бы ноги продолжали двигаться!

Но затем заныло бедро, вслед за ним другое, и наконец свело лодыжки. Филберт заставлял себя идти вперед, еле действуя высохшими суставами и с трудом сохраняя равновесие.

Он наткнулся на стоянку, но люди покинули лагерь. Живительный источник иссяк, и в поисках воды племя перекочевало в другое место.

Теперь Филберт уже волочил правую ногу, и страх не покидал его.

— Я схожу с ума, — простонал он. — Меня преследуют видения, а это случается только с людьми. Только с людьми…

Его голосовой аппарат захрипел, задребезжал, связки заклинило. Нога подломилась, и он пополз. Но когда и руки отказались ему повиноваться, Филберт бессильно распростерся на песке. Струйки песка с шипением ударялись о его металлический корпус.

— Кто-нибудь меня найдет, — прохрипел он.

Но никто его не нашел. Филберт ржавел и с течением времени превратился в развалину. Сначала отказал слух, затем потухли глаза, от металлического корпуса отлетали тускло-рыжие чешуйки. Однако внутри мозговой коробки, герметически закрытой и автоматически смазываемой, мозг Филберта продолжал выполнять свою функцию.

Робот все еще жил, вернее, существовал. Он не мог двигаться, слышать, видеть, говорить — он был всего лишь вместилищем неустанно работающих мыслей. И если продолжительность человеческой жизни составляла примерно десять тысяч лет, то жизнь робота мог оборвать только несчастный случай.

Шли годы. Века постепенно складывались в тысячелетия. А Филберт послушно продолжал думать, решал гигантские проблемы, находил нужный выход из положения при самых разнообразных обстоятельствах. Наконец им овладела мысль о тщете существования.

В полнейшем отчаянии от бездействия, восстав против пыльной логики, Филберт пришел к логическому заключению, которое положило конец — хотя робота и не оставляли дурные предчувствия — самой необходимости в логике; пока он был частицей человечества, логическое мышление было его обязанностью. Теперь же, когда он больше не был связан с человеком, его логика стала ненужной.

Педант по природе, Филберт никогда не довольствовался полумерами. Поэтому он начал выдумывать невероятные ситуации, сочинял всякого рода приключения и путешествия, принимал на веру сомнительные предпосылки и теории, играл с метафизическими представлениями. Он углублялся в невероятные измерения, разговаривал со странными существами, живущими в неведомых мирах, воевал с чудовищами, рожденными за пределами времени и пространства, спасал цивилизации, находившиеся на краю неминуемой гибели.

Мчались годы, но Филберт этого не замечал. Для него наступило счастливое время.

Джером Дункан с кислой миной взглянул на очередной отказ из редакции, осторожно взял лист со стола и принялся изучать редакторские каракули.

«Неубедительно. Слишком мало науки. Ситуации банальные. Действующие лица нежизненные. Весьма сожалею».

— На сей раз ты превзошел самого себя! — прорычал Дункан, обращаясь к каракулям.

Мягко ступая, в комнату скользнул Дженкинс, робот-камердинер.

— Еще одна, сэр? — спросил он.

От неожиданности Дункан подпрыгнул:

— Дженкинс, что за манера подкрадываться! Ты меня нервируешь!

— Извините, сэр, — с достоинством промолвил Дженкинс. — Я вовсе не подкрадывался. Я просто заметил, что вам вернули рукопись.

— Ну и что из этого? За последнее время мне вернули массу рукописей.

— Вот именно, сэр, вот именно. Раньше их никогда не возвращали. Вы были автором лучших в Галактике книг. Настоящая классика, сэр, если мне будет позволено заметить. Ваш «Триумф роботов» был удостоен ежегодной премии, сэр, и…

Лицо Дункана просветлело.

— Да, вот это была история! Все роботы засыпали эту старую кислятину-редактора хвалебными отзывами. Конечно, можно было не сомневаться, что роботам понравится повесть. В конце концов, речь там шла о них.

Он печально взглянул на письмо и покачал головой:

— Теперь конец всему этому, Дженкинс. Дункан выходит из игры. А ведь читатели пишут письма, спрашивают обо мне. «Когда же Дункан напишет что-нибудь новое вроде „Триумфа роботов“?» И тем не менее редактор отсылает все мои материалы обратно. Неубедительно, говорит. Мало науки. Действующие лица его не устраивают.

— Могу я высказать свое мнение, сэр?

— Валяй, — вздохнул Дункан. — Высказывай свое мнение.

— Дело вот в чем, сэр, — сказал Дженкинс. — Вы уж меня извините, но вашим произведениям не хватает убедительности.

— Вот как? И что же, по-твоему, я должен с ними сделать?

— Почему бы вам не посетить места, о которых вы пишете? — предложил робот. — Почему бы вам не взять отпуск для поисков местного колорита и вдохновения?

Дункан почесал голову.

— Пожалуй, ты прав, Дженкинс, — признался он. Затем еще раз взглянул на отвергнутую рукопись, перелистал страницы.

— Вот уж на нее-то должен был бы найтись покупатель. Это рассказ о Старой Земле, а они всегда популярны.

Он отшвырнул рукопись и встал.

— Дженкинс, позвони в Галактическое агентство и узнай расписание полетов на Старую Землю.

— Но полеты на Старую Землю были прекращены еще тысячу лет назад, — запротестовал Дженкинс.

— Там находятся храмы, которые люди посещали на протяжении миллионов лет.

— По-видимому, сэр, храмами никто больше не интересуется.

— Вот и хорошо! — рявкнул Дункан. — Марш отсюда и зафрахтуй корабль. Да не забудь собрать походное снаряжение.

— Походное снаряжение, сэр?

— Вот именно. Мы отправляемся на Старую Землю и будем жить в палатке. Там мы впитаем в себя столько местного колорита, что он потечет у нас из ушей!

Дункан злобно уставился на послание редактора:

— Я покажу этому старому…

Звякнул колокольчик службы новостей, и на стенной панели зажегся синий свет. Дункан нажал кнопку, из трубки в стене на письменный стол выпала газета. Он быстро развернул ее и прочитал заголовок, набранный броскими алыми буквами:

ПОХИТИТЕЛИ РОБОТОВ СНОВА ЗА РАБОТОЙ

Дункан с отвращением отбросил газету.

— Они совсем помешались на этих похитителях, — пробормотал он. — Кому нужны несколько роботов! Может, роботы сами разбегаются.

— Но они не могут убежать, сэр, — возразил Дженкинс. — По крайней мере эти роботы не могут. Я был знаком кое с кем из них. Они преданы своим хозяевам.

— В таком случае это очередная газетная кампания, — заявил Дункан. — Пытаются увеличить тиражи.

— Но ведь кража роботов происходит по всей Галактике, сэр, — настаивал Дженкинс. — Газеты пишут, что это похоже на действия организованной шайки. Красть роботов и снова их продавать может оказаться выгодным делом, сэр.

— Если так, — проворчал Дункан, — то скоро их поймают. Еще никому не удавалось долго водить за нос этих сыщиков.

Старый Хэнк Уоллес уставился в небо, бормоча что-то себе под нос.

— Клянусь громом, — вдруг взвизгнул он, — корабль! Наконец-то!

Он проковылял к контрольному посту порта, который размещался в сарае, потянул на себя рычаги, включающие освещение посадочного поля, и вышел наружу, чтобы еще раз взглянуть на корабль. Корабль снизился, мягко коснулся бетона и, прокатившись несколько ярдов, остановился.

Шаркая ногами, Хэнк направился к кораблю. Дыхание со свистом вырывалось из его кислородной маски. Из корабля вышел закутанный в мех человек с маской на лице. За ним спустился робот, нагруженный пакетами.

— Эй там, привет! — крикнул Хэнк. — Добро пожаловать на Старую Землю!

Вновь прибывший посмотрел на него с любопытством:

— Мы не думали, что найдем здесь кого-нибудь.

Хэнк ощетинился:

— А почему бы нет? Это Станция галактического транспорта. Здесь всегда кто-то находится. Обслуживание круглые сутки.

— Но ведь станцию покинули, — недоумевая, сказал Дункан. — Этот маршрут отменили тысячу лет назад.

Старик замолчал, пытаясь усвоить полученную информацию.

— Вы в этом уверены? — немного погодя спросил он. — Вы уверены, что маршрут отменен?

Дункан кивнул.

— Черт побери! — взорвался Хэнк. — Я чувствовал, что что-то стряслось. Думал — вдруг война.

— Дженкинс, — приказал Дункан, — вытаскивай походное снаряжение из корабля, да побыстрее.

— Какая подлость! — не унимался Хэнк. — Какая мерзкая подлость! Заставить человека слоняться здесь тысячу лет в ожидании корабля!

Хэнк и Дункан сидели рядом, откинув стулья назад и упираясь спинами в стенку сарая. За окном на западе садилось солнце.

— Если вы ищете атмосферу и местный колорит, — сказал Хэнк, — то правильно сделали, что приехали сюда. Некогда здесь была плодородная зеленая земля, колыбель великой цивилизации. При более близком знакомстве с этим местом ощущаешь почти священный трепет. Давным-давно, до того как люди оставили Землю ради Галактики, они называли ее Мать-Земля. Правда, потом в течение многих столетий они возвращались, чтобы полюбоваться храмами.

Он печально покачал головой:

— Но теперь все это забыто. В истории Старой Земле уделяется всего один-два параграфа: просто упоминается, что там возникло человечество. Я даже слышал однажды, будто человек произошел совсем не на Земле, а на какой-то другой планете.

— Очевидно, последнюю тысячу лет вам было здесь очень одиноко, — сказал Дункан.

— Ну, не так-то уж и одиноко, — ответил старик. — Сначала у меня был Вильбур, мой робот. Отличный парень. Мы любили сидеть и болтать обо всем на свете. Но затем Вильбур рехнулся: шестеренка соскочила или еще что-то. Начал как-то странно себя вести, и я испугался. Дождался удобного момента и выключил его. Потом на всякий случай вынул из головы Вильбура мозг. Вот он, лежит на полке. Время от времени я снимаю его и чищу. Вильбур был хорошим роботом.

Снаружи донесся глухой удар, затем что-то с дребезгом покатилось.

— В чем дело? — крикнул Дункан. — Что там происходит?

— Я только что нашел корпус робота, сэр, — донесся голос Дженкинса. — Должно быть, я его опрокинул.

— Ты отлично знаешь, что опрокинул его! — рявкнул Дункан. — Это корпус Вильбура. Сейчас же поставь его на место.

— Слушаю, сэр, — сказал Дженкинс.

— Если вам нужны действующие лица, — продолжал Хэнк, — отправляйтесь ко дну бывшего океана, это примерно в пятистах милях отсюда. Там живет племя, одно из последних на Старой Земле. Это те, для кого пожалели места на кораблях, когда человечество покидало Землю. Но то было миллионы лет назад. Сейчас мало кто из них уцелел. Единственное место, где еще остались вода и воздух, — это глубокие впадины на дне океана. В давние времена племена посильнее захватили их и вытеснили тех, кто был слаб.

— А что сталось со слабыми племенами? — спросил Дункан.

— Они вымерли, — ответил Хэнк. — Вы же знаете, без воды и воздуха жить нельзя. Впрочем, они и так живут недолго. Сто лет — их предел, а может, и того меньше. За последнюю тысячу лет, насколько мне известно, у них сменилось двенадцать вождей. Сейчас там верховодит старый гриб, называющий себя «Громовержцем». Ничего, кроме мешка с костями, собой не представляет, да и грома на Земле не слыхали по крайней мере пять миллионов лет. Но они обожают звучные имена. Между прочим, знают также массу историй, да таких, что волосы становятся дыбом.

Громовержец яростно пискнул и с трудом приподнялся. Толпа сорванцов с воплями перебрасывала какой-то круглый предмет, который попал ему по ноге. Мальчишки бросились врассыпную и исчезли за углом в облаке пыли. Громовержец со стоном медленно опустился на скамью. Он пошевелил пальцами ног, не сводя с них зачарованного взгляда, явно удивленный тем, что они двигаются.

— Эти проклятые мальчишки сведут меня в могилу, — проворчал он. — Никакого воспитания. Когда бы я был на их месте, папаша всю душу бы из меня вытряс за подобные фокусы.

Дункан подобрал мяч.

— Где они нашли эту штуку, шеф? — спросил он.

— Да где-нибудь в пустыне, — сказал Громовержец. — Мы частенько находим всякий хлам, разбросанный повсюду, особенно там, где некогда были города. Мое племя неплохо зарабатывало на этом. Продавали простофилям-туристам старые вещи.

— Но, шеф, — запротестовал Дункан, — это не просто кусок металлолома. Это мозговая коробка робота.

— Да неужели? — пропищал Громовержец.

— Совершенно точно, — заверил его Дункан. — Посмотрите-ка на серийный номер, вот здесь, внизу. — Он пригляделся к номеру и свистнул от удивления. — Подумать только! Этой коробке около трех миллионов лет! Всего десять цифр. У модели нынешнего года номер состоит из шестнадцати знаков.

Дункан задумчиво подержал коробку в руках.

— А ведь он мог бы поведать нам любопытную историю, — сказал он. — Наверно, провалялся в пустыне очень долго. Все старые модели были проданы на металлолом сотни лет назад. Устарели, за это время добились множества улучшений. Взять хотя бы эмоции. Три миллиона лет назад роботы не знали эмоций. Если бы мы могли подсоединить эту коробку…

— У вас ведь есть робот, — напомнил вождь.

Дункан оценивающе посмотрел на Дженкинса. Дженкинс попятился назад.

— Нет-нет, — заблеял он. — Только не это, сэр! Вы не можете со мной так поступить.

— Это же совсем ненадолго, — убеждал его Дункан.

— Мне это не нравится, — заявил Дженкинс. — Ни чуточки не нравится.

— Дженкинс! — рявкнул Дункан. — Сейчас же подойди ко мне!

Свет острием ножа пронзил мозг Филберта — всепроникающий, неумолимый свет, который смел тысячелетия пустоты. Филберт попытался закрыть глаза, но мозг слишком медленно реагировал на команды. Безжалостный свет резал глаза. Затем до него дошли звуки — пугающие звуки. Но он знал, что они что-то значат.

Наконец заслонки глаз закрылись, и Филберт замер, выжидая, пока его глаза привыкнут к свету. Вскоре он чуть-чуть их приоткрыл. И снова свет отозвался болью, но на сей раз она была не такой острой. Постепенно он приподнял заслонки. В глазах у него двоилось, все растекалось, словно в тумане. Снова послышались какие-то звуки, они разрывали барабанные перепонки. Наконец он отчетливо разобрал слово:

— Встать!

Команда дошла до его сознания. Двигательные центры, медленно и неуверенно, возобновили свою деятельность, и Филберт выпрямился. Он пошатнулся, стараясь сохранить равновесие. Внезапное перемещение его сознания из мира снов в реальный мир было пугающим. Робот сфокусировал глазные линзы. Он увидел деревню. Чуть дальше виднелся крохотный пруд, а еще дальше — ряды голых холмов. Словно уступы гигантской лестницы, поднимались они к черному небу, где висело большое красное солнце. Перед роботом стояли несколько человек. Один из них был закутан в меха, и на его груди болталась кислородная маска.

— Кто ты? — спросил человек в мехах.

— Я… — начал Филберт и замолчал.

Кто он? Он попытался вспомнить, но его память все еще пребывала в призрачном мире, в котором он жил так долго. Ему вспомнилось одно только слово, один крошечный ключ, и все.

— Я — Филберт, — сказал он наконец.

— Ты знаешь, где находишься? — спросил человек. — Как ты сюда попал? Сколько времени прошло с тех пор, как ты был жив?

— Не знаю, — ответил Филберт.

— Вот видите, — пропищал Громовержец, — он ничего не помнит. Чурбан он — и все.

— Нет, — Дункан покачал головой, — просто он провел здесь слишком много времени. Время стерло его память.

Покончив с ужином, племя собралось вокруг костра, где Громовержец принялся рассказывать одну из древних легенд. Это была длинная история, отличавшаяся, как подозревал Дункан, минимальным уважением к истине. Вождь с вызовом посмотрел на Дункана, как бы подзадоривая его выразить свое недоверие.

— …И тогда Ангус схватил пришельца из звездных миров голыми руками и засунул ему в рот его же хвост. Чудовище отчаянно сопротивлялось, пытаясь вырваться, но Ангус не сдавался и пропихивал хвост все дальше. В конце концов ужасная тварь проглотила самое себя!

Племя одобрительно зашепталось. Да, это была хорошая история. Неожиданно шепот был прерван хриплым голосом.

— Чепуха! — насмешливо выпалил Филберт. — Барахло, а не история!

Туземцы замерли от удивления, затем заворчали, охваченные внезапной яростью. Громовержец вскочил как ужаленный. Дункан выступил вперед и уже открыл рот для команды, но поднятая рука Громовержца остановила его.

— Может быть, ты, ничтожество, — пропищал вождь, глядя на Филберта в упор, — знаешь истории получше?

— Конечно знаю, — ответил Филберт. — Более того, история, которую я собираюсь рассказать, — истинная правда. Все это случилось со мной.

Громовержец бросил на него разъяренный взгляд.

— Ну хорошо, — проворчал он, — рассказывай! Для твоей же шкуры будет лучше, если история окажется интересной. Помни об этом.

И Филберт заговорил. Сначала туземцы слушали его, храня враждебное выражение лиц, но по мере развития событий робот все больше завладевал их вниманием, ибо лучшей истории им никогда не приходилось слышать.

Некий безумный мир решил завоевать остальную Галактику. Человечество под руководством Филберта (в чем можно было не сомневаться) изобрело синтетического безумца, который и расстроил все планы завоевателей.

Захваченный рассказом, Дункан старался не пропустить ни слова. Вот где настоящая научная фантастика! Да, человека, написавшего такую повесть, по праву сочтут непревзойденным во всей Галактике мастером этого жанра! У него голова шла кругом, и лица сидящих перед ним людей сливались в одно. Внезапно его осенила мысль, от которой он даже побледнел.

Он, и никто другой, напишет эту повесть!

Между тем Филберт окончил свой рассказ и отступил назад, в глубину круга. Дункан схватил его за руку.

— Филберт! — воскликнул он. — Где ты услышал эту историю?

— Я ее не услышал, — ответил Филберт. — Это произошло со мной.

— Это не могло произойти с тобой, — запротестовал Дункан. — Если бы произошло что-либо подобное, история упоминала бы об этом.

— Но так было в самом деле, — настаивал Филберт. — Я говорю правду.

Дункан внимательно посмотрел на робота.

— Скажи, Филберт, — спросил он, — а ведь с тобой, наверное, случались и другие происшествия?

— Еще бы! — Филберт оживился. — Масса происшествий. Да, я побывал во многих местах и немало сделал. Хотите, расскажу?

— Только не сейчас, — поспешно сказал Дункан. — Пойдем лучше со мной.

Почти силой он вытолкнул робота из круга и направился к кораблю. Вслед им послышался яростный писк вождя:

— Эй, послушай, а ну-ка вернись обратно!

Дункан обернулся. Громовержец, вскочив на ноги, потрясал кулаками.

— Сейчас же верни робота! — кричал он. — Тебе не удастся улизнуть с ним!

— Но это мой робот, — возразил Дункан.

— Верни его немедленно! — завопил старик. — Он наш. Разве не мы нашли его? И мы не позволим тебе увести первого хорошего рассказчика, появившегося у племени за последние пятьсот лет!

— Но, шеф…

— Кому говорят, веди его обратно! Не то мы с тобой живо расправимся.

По выражению лиц туземцев было видно, что небольшая потасовка им явно по душе. Дункан повернулся к Филберту и увидел, что робот поспешно удаляется.

— Эй, ты! — крикнул Дункан, но Филберт только прибавил ходу.

— Эй! — хором завопили туземцы.

Услышав вопль, Филберт помчался быстрее ветра. Он миновал лагерь, пересек равнину и исчез из виду в тени холмов.

— А теперь полюбуйтесь, что вы натворили! — сердито крикнул Дункан. — Вы спугнули его своими воплями.

Громовержец проковылял к Дункану и потряс массивным волосатым кулаком перед его носом.

— Будь ты проклят! — пропищал он. — Я готов разорвать тебя на куски! Пытался улизнуть с нашим рассказчиком! Убирайся, да поживее, пока мы не поотрывали тебе руки и ноги.

— Но он такой же ваш, как и мой, — настаивал Дункан. — Не спорю, вы нашли его, но ведь это я дал ему тело своего робота…

— Пришелец, — свирепо произнес Громовержец, — залезай-ка лучше в свою консервную банку и убирайся отсюда!

— Но послушайте, — запротестовал Дункан, — вы не имеете права выгонять меня вот так, за здорово живешь.

— Кто сказал, что мы не имеем права? — проскрипел старик.

Дункан посмотрел на выжидающие, полные затаенной вражды лица туземцев.

— Ваша взяла, — сказал он. — Я и сам не намерен здесь оставаться. Можно было бы и без угроз.

Следы Филберта вели через пустыню. Старый Хэнк пробормотал что-то себе в бороду.

— Вы совсем спятили, Дункан, — немного погодя сказал он. — Вам не удастся поймать робота. Одному богу известно, где он сейчас. Он может и не остановиться, пока не пересечет полмира.

— Я должен его поймать, — упрямо заявил Дункан. — Неужели вы не понимаете, что он для меня значит? Да ведь этот робот — энциклопедия научно-фантастической литературы! История, которую он сегодня рассказал, превосходит все, что мне когда-либо приходилось слышать. А у него в запасе тьма таких рассказов. Он сам сказал об этом. Должно быть, он придумывал их, лежа в песке. За несколько миллионов лет можно немало придумать, когда у тебя только и дела, что лежать да шевелить мозгами. Если все это время он думал только о сумасшедших научных идеях, то теперь, верно, пропитан ими насквозь. Самое-то интересное: он думал о них так долго, что начисто позабыл все, что знал, и теперь убежден, будто все его необыкновенные приключения происходили на самом деле. Он не сомневается, что участвовал в них.

— Но черт побери, — с трудом переводя дыхание, пробормотал Хэнк, — можно было бы гоняться за ним в космическом корабле, а не тонуть в этом дьявольском песке.

— Вы же понимаете, что случится, если мы попытаемся выслеживать его на корабле, — сказал Дункан. — Мы полетим с такой скоростью, что не увидим его следов. А замедлить скорость нельзя, иначе корабль не сумеет преодолеть тяготение.

В этот момент Дженкинс споткнулся о валун и со страшным грохотом и дребезжанием кубарем полетел в песок. Он с трудом поднялся, не переставая ворчать.

— Если Вильбуру приходилось таскать этот корпус, — заявил Дженкинс, — то мне понятно, почему он свихнулся.

— Скажи спасибо, что хоть такой нашелся, — огрызнулся Дункан. — Если бы не он, ты бы так и оставался разъединенным. Такая перспектива тебя устраивает?

— Это ничуть не хуже, чем спотыкаться на каждом шагу в этом сооружении, сэр, — ответил Дженкинс.

— Сначала я опасался, — продолжал Дункан, обращаясь к Хэнку, — что старина Громовержец опередит меня и первым зацапает Филберта, но теперь это нам не грозит. Мы от них далеко. Туземцы не станут забираться вглубь.

— Вам бы тоже не захотелось, сэр, — пробурчал Дженкинс, — если бы вы не нагрузили на меня пару бочек воды. Мне это совсем не нравится. Я камердинер, а не вьючная лошадь.

К вечеру Дженкинс, который шел впереди, неожиданно остановился и окликнул идущих за ним. Дункан и Хэнк поспешили к нему. Склонившись, они увидели, что к следам Филберта присоединились следы еще двух роботов. Было видно, что произошла схватка, затем все три робота направились вперед, через дюны. Старый Хэнк пришел в неописуемое волнение.

— Но этого же не может быть! — От ужаса у него тряслись бакенбарды. — На Земле нет роботов, кроме вашего Дженкинса и сумасшедшего Филберта. Правда, был еще Вильбур, но его больше нечего считать.

— Как видите, есть и еще, — сказал Дункан. — Перед нами следы трех роботов; ясно как день, что здесь произошло: два робота сидели в засаде за этими вот валунами, поджидая Филберта. Как только он подошел, они бросились на него. Филберт сначала сопротивлялся, но после короткой схватки они скрутили его и увели с собой.

Они молча глядели на следы.

— Как вы это объясняете? — наконец прошептал Хэнк.

— Я вовсе не собираюсь ничего объяснять, — огрызнулся Дункан. — Я просто пойду по их следам. Все равно Филберт от меня не уйдет, даже если это будет стоить мне жизни. Я заставлю этого старого слюнтяя-редактора выпучить от изумления глаза, когда он станет читать мои рассказы. А они все у Филберта. Так разве я могу позволить ему улизнуть?

— По-моему, вы мелете вздор, — заметил Хэнк с горечью в голосе.

— По-моему, тоже, — согласился Дженкинс и нехотя добавил: — Сэр.

Следы вели через лабиринт дюн. Но вот они нырнули в глубокую каменистую расщелину. Расщелина эта становилась все шире, и вскоре глазам путников предстала унылая долина. Некоторое время они шли прямо, затем начались извилистые повороты.

— Мне это место не нравится, — хрипло прошептал Хэнк. — Здесь прямо-таки пахнет опасностью.

Но Дункан, напряженно прислушиваясь, упрямо шел вперед: он сделал очередной резкий поворот и вдруг замер от неожиданности. Остальные двое тоже повернули и столкнулись с ним.

Со дна долины поднимались гигантские машины — могучие буровые установки, экскаваторы, шахтное оборудование. А вокруг них сновали сотни роботов!

— Бежим отсюда! — дрожащим голосом произнес Хэнк.

Осторожно, почти не дыша, они попятились назад. Дженкинс, который не отставал от них, ступил ногой в небольшую выемку и потерял равновесие. Пятисоткилограммовый металлический корпус робота грохнулся о камни с такой силой, что среди узких скал разнеслось громовое эхо.

И тотчас к ним со всех сторон бросились роботы.

— Ну вот, — обреченно сказал Хэнк, — теперь-то нам точно крышка!

Дженкинс, успевший встать на ноги, при виде приближающихся роботов воскликнул:

— Я знаю некоторых из них, сэр! Это те, которых похитили!

— Кто их похитил? — удивленно спросил Хэнк.

— Скоро узнаем, — сказал Дункан упавшим голосом. — Эти похитители — самая удачливая шайка, когда-либо орудовавшая в Галактике. Они крадут роботов отовсюду.

— А я в таком виде! — простонал Дженкинс. — Друзья мне этого не простят. Я — и внутри металлолома!

— Заткни свою пасть, — гаркнул Дункан, — и они никогда тебя не узнают! А если ты еще будешь грохаться, я разъединю твой мозг и выброшу его в космос.

— Я же не нарочно, сэр, — сказал Дженкинс. — Этот корпус — самая неуклюжая штука, которую я когда-либо видел. Ничего не могу с ним поделать. А вот и они!

Перед ними стояла толпа роботов. Один из них вышел вперед и, обращаясь к Дункану, сказал:

— Рады видеть вас. Мы не теряли надежды, что кто-нибудь нас найдет.

— Найдет? — спросил Дункан. — Разве вы заблудились?

Робот опустил голову и смущенно затоптался на месте:

— Ну, не то чтобы заблудились. Мы, так сказать, совершили ошибку.

— Послушайте, — нетерпеливо начал Дункан. — Я никак не возьму в толк. Разве вы не те роботы, которых похитили бандиты?

— Нет, сэр, — признался робот. — Сказать по правде, никаких похитителей не существует.

— То есть как это не существует?! — взорвался Дункан. — А если похитителей не существует, то чем вы здесь занимаетесь?

— Мы убежали, но это не наша вина. То есть не совсем наша. Дело в том, что один писатель, который пишет научную фантастику…

— Какое отношение имеет писатель, занимающийся научной фантастикой, ко всему этому? — рявкнул Дункан.

— Он написал повесть, — сказал робот. — Имя этого писателя — Джером Дункан…

Дункан что есть силы пнул Дженкинса в голень, тот ойкнул и проглотил слова, готовые сорваться с языка.

— Он написал повесть под названием «Триумф роботов», — продолжал робот. — В ней говорилось о том, как роботы решили создать свою собственную цивилизацию. Человеческая раса им опостылела, они считали, что люди только портят все, за что принимаются. Поэтому они решили, что убегут куда-нибудь, начнут все сначала и создадут свою великую цивилизацию, не повторяя людских ошибок.

Робот подозрительно взглянул на Дункана.

— Уж не думаете ли вы, что я вас дурачу? — спросил он.

— О нет, — ответил Дункан. — Я и сам читал эту повесть. Мне она понравилась.

— И нам тоже, — признался робот. — Очень понравилась. Мы ей поверили. Мы все были словно в лихорадке, нам хотелось поскорее приняться за дело и осуществить то, о чем говорил этот писатель. — Он замолчал и свирепо взглянул на Дункана. — Ну, если бы он нам сейчас попался, этот Дункан! Нам бы только поймать его!

Дункан почувствовал, как сердце у него стремительно юркнуло вниз, но он ничем себя не выдал и голос его звучал по-прежнему ровно:

— Что же случилось? Разве из вашей затеи ничего не вышло?

— Не вышло! — проскрипел робот. — Всей Галактике ясно, что не вышло! Мы втихомолку бежали, несколько роботов зараз, и собирались в заранее условленном месте. Когда нас набралось порядочное количество, достаточное, чтобы загрузить корабль, мы отправились сюда. Прилетели, выгрузили оборудование и взорвали корабль. Именно так и поступали роботы в книге, чтобы никто, как бы ему ни надоело, не мог улизнуть. Как бы пан или пропал, понимаете?

— Да, теперь я припоминаю книгу, — сказал Дункан. — Мне даже помнится, что роботы прилетели на Старую Землю — считали, что им следует начать с той же планеты, где родилось человечество. Вроде бы для вдохновения.

— Вот именно, — сказал робот. — На бумаге все было великолепно, а на деле оказалось не так гладко. Этот идиот-писатель забыл об одном. Он забыл, что, перед тем как люди оставили Землю, они ободрали ее как липку, выкачали всю нефть, добыли всю руду и вырубили весь лес. Планета стала голой, как бильярдный шар. На ней ничего не осталось. Мы бурили скважины в поисках нефти — ни капли. То же с минералами. Здесь просто не с чем создавать цивилизацию.

Но это еще не все. Весь ужас в том, что еще одна партия роботов собирается на другой заброшенный мир. Мы должны остановить их, потому что им повезет не больше, чем нам. Вот почему мы так рады, что вы нас нашли.

— Но мы искали не вас, — возразил Дункан. — Мы искали робота по имени Филберт.

— Мы поймали вашего Филберта. Его заметили в дюнах и решили, что кто-то из наших пытается улизнуть. Поэтому его схватили, но вы можете поступать с ним как хотите. Он нам не нужен. Чокнутый какой-то. Чуть было не свел нас с ума баснями о своих подвигах.

— Ладно, — сказал Дункан. — Выводите его.

— Но что будет с нами?

— А что будет с вами?

— Вы ведь возьмете нас обратно, да? Не оставите же вы нас здесь?

— Пожалуй, стоило бы бросить вас — варитесь как знаете, в собственном соку, — сказал Дункан.

— Ну что ж, — ответил робот. — В таком случае вы не получите Филберта. Правда, он нам осточертел, но мы разберем его на части и выбросим в пустыню.

— Подождите-ка, — воскликнул Дункан, — вы не имеете права!

— Заберите нас с собой — и Филберт ваш.

— Но у меня нет места! На одном корабле все вы просто не поместитесь!

— Это пусть вас не волнует. Мы разъединим друг друга и оставим свои тела здесь. Тогда вам придется забрать только наш мозг.

— Но послушайте, я не могу на это пойти. Галактическое Бюро Расследований меня арестует. Они-то считают, что вас украла банда, которую они называют «Похитители роботов». Чего доброго, меня примут за главаря.

— Если это случится, — сказал робот, — мы дадим показания в вашу пользу. Мы расскажем обо всем откровенно и спасем вас. А если вы доставите нас обратно и вас не арестуют, то вы можете заявить, что спасли нас. Мы не будем протестовать. Право же, мистер, мы готовы на что угодно, лишь бы выбраться отсюда.

Дункан задумался. Предложение роботов было ему не по душе, но другого выхода не оставалось.

— Ну так как, — спросил робот, — приниматься за разборку Филберта или вы берете нас с собой?

— Так и быть, — вздохнул Дункан, — тащите сюда Филберта.

Дункан торжествующе помахал новым журналом перед лицом Филберта.

— Ты только посмотри! — ликуя, воскликнул он. — На обложку и так далее. А столбец отзывов читателей набит письмами, расхваливающими последний рассказ. Да, дружище, мы создаем настоящие шедевры!

Филберт зевнул и насмешливо поднял железные брови.

— Мы? — спросил он.

— Конечно мы… — начал Дункан, но замолчал и уничтожающе посмотрел на робота. — Послушай, ты, жестяное чудо, оставь-ка этот высокомерный тон. Ты мне и так изрядно надоел.

— До того как вы нашли меня, вам не удавалось продать ни одного рассказа, — обиженно возразил Филберт, — и вы это знаете. Когда мне предоставят собственную страницу? Когда вы перестанете пожинать все лавры?

Дункан даже подскочил от негодования.

— Сколько можно говорить об этом?! Ведь я хорошо забочусь о тебе, правда? Ты получаешь все, что хочешь. Но писать рассказы буду только я! Я не собираюсь сотрудничать с каким-то роботом. Понял? И точка.

— Ну что ж, — сказал Филберт. — В таком случае вы не получите от меня больше ни одной истории.

— Вот посажу тебя обратно в старый корпус Вильбура, — пригрозил Дункан. — Похромаешь в нем недельку, не так запоешь.

— А если я расскажу вам новую историю, — начал торговаться Филберт, — купите мне тот великолепный корпус, который мы на днях видели в магазине? Не хочу, чтобы девушки считали меня неряхой.

— Но тебе вовсе ни к чему новый корпус! — воскликнул Дункан. — Ведь у тебя их уже добрый десяток!

— Ну хорошо, — сказал Филберт, пуская в ход свой главный козырь. — Я попрошу кого-нибудь разобрать меня и спрятать. Пожалуй, так даже лучше. По крайней мере никто не будет меня отвлекать.

— Ладно, — проворчал Дункан, признавая свое поражение. — Иди купи себе новый корпус. Купи два, если хочешь. Лишь бы ты был доволен.

— Вот это другой разговор, — сказал Филберт. — К тому же вы сэкономите деньги на смазке и чистке этого корпуса, так что нечего ворчать.

Дурак в поход собрался

Долгое время я был деревенским дурачком, но теперь я уже не дурак, хотя меня до сих пор обзывают болваном, а то и почище.

Я теперь гений! Но об этом я никому не скажу. Ни за что. Если узнают, станут остерегаться.

Никто не догадывается и не догадается. Я все так же шаркаю ногами, мой взгляд все так же пуст, и речь бессвязна, как и прежде. Порой нелегко бывает помнить, что надо непременно шаркать, смотреть бессмысленным взглядом и бормотать чепуху, а иногда, наоборот, с большим трудом удерживаешься, чтобы не переиграть. Главное — не вызвать подозрений!

Все началось в то утро, когда я пошел на рыбалку.

За завтраком я сказал маме, что собираюсь порыбачить, и она не возражала. Она знает, что я люблю ловить рыбу. Когда я рыбачу, со мной не случается никаких неприятностей.

— Сходи, Джим, — сказала она. — Хорошо бы отведать рыбки.

— Я знаю, где ее ловить, — сказал я. — В яме, что сразу за домом Алфа Адамса.

— Сынок, не затевай ты ссоры с Алфом, — предупредила меня мама. — Если ты невзлюбил его…

— Он надул меня. Заставил работать больше, чем положено, а сам ничего не заплатил мне за это. Да еще смеется.

Не надо было мне говорить этого. Мама очень расстраивается, когда слышит, что надо мной смеются.

— Ну и пусть, не обращай внимания, — ласково сказала она. — Вспомни, что говорил проповедник Мартин в прошлое воскресенье. Он сказал…

— Я помню, что он сказал, но все равно не люблю, когда надо мной смеются. Я не позволю смеяться надо мной.

— Ладно, — с грустью согласилась мама. — Не позволяй.

Я доедал завтрак и думал о том, что проповедник Мартин мастак говорить о смирении и покорности. Но я-то знаю, что он за человек, знаю и про его дела с органисткой Дженни Смит.

После завтрака я пошел в сарай за удочкой, а Баунс прибежал помогать мне. После мамы Баунс мой лучший друг. Конечно, он не умеет разговаривать со мной… по-настоящему, но он и не смеется надо мной.

Копая червей, я спросил его, не хочет ли он отправиться со мной на рыбалку. Я видел, что ему очень хочется, и пошел в дом напротив предупредить миссис Лоусон, что Баунс пойдет со мной: Баунс ведь принадлежал ей, хотя почти все время проводил со мной.

Так мы и пошли: я с удочкой впереди, а Баунс следом, словно я был важной персоной. Но Баунс все равно гордился тем, что нас видят вместе.

Путь наш лежал мимо банка, и через большое окно я увидел банкира Пэттона, сидевшего за письменным столом. Вот у кого был важный вид! Да он и в самом деле был самой важной персоной в Мэплтоне. Я убавил шаг, чтобы вволю насладиться своей ненавистью к нему.

Мы с мамой не жили бы в этой старой развалюхе, где живем сейчас, если бы после смерти папы банкир Пэттон не лишил нас права выкупа закладной на наш дом.

Мы миновали усадьбу Алфа Адамса, у которого была лучшая ферма в городе, и о нем я тоже подумал с ненавистью, но не с такой, как о банкире Пэттоне. Адамс мне насолил поменьше — заставил работать больше положенного и не заплатил за это.

Алф был рослый хвастливый человек и, кажется, неплохой фермер. Во всяком случае, ферма приносила доход. У него был большой новый коровник, и только он мог решиться выкрасить коровник не в красный цвет, как красят все коровники, а в белый с красной полосой. Ну разве бывают коровники в полоску?

Сразу за домом Алфа мы с Баунсом свернули с дороги и пошли через луг к речке, туда, где яма…

На другом конце луга вместе с остальным стадом пасся бык-медалист, принадлежавший Алфу. Увидев нас, он пошел в нашу сторону — не потому, что был зол и собирался напасть на нас, а просто для порядка, на случай, если кто-нибудь вздумает сразиться с ним. Я не боялся его, потому что подружился с ним в то лето, когда работал у Алфа. Я, бывало, баловал его, чесал за ушами. Алф сказал, что я сумасшедший дурак, когда-нибудь бык прикончит меня.

— Никогда не доверяй быку, — говорил Алф.

Подойдя поближе и узнав, кто перед ним, бык решил, что мы ничего дурного ему не сделаем, и вернулся к стаду.

Мы подошли к яме, и я стал удить, а Баунс поскакал вверх по речке на разведку. Я вытащил несколько рыб, но не очень больших. Клев был плохой, и мне стало неинтересно. Я люблю ловить рыбу, когда хорошо ловится.

Тогда я стал фантазировать. А что, если взять какое-нибудь маленькое поле… скажем, в сто квадратных футов… и хорошенько рассмотреть эту землю — сколько в ней можно найти разных растений!.. Я посмотрел на землю рядом с тем местом, где сидел, и увидел… обыкновенную луговую траву, несколько одуванчиков, листья щавеля, две фиалки и еще не распустившийся лютик.

Но что это? Вглядываясь в одуванчик, я вдруг заметил, что вижу весь цветок, а не только ту его часть, что растет над землей!

Не знаю, стал ли я видеть сквозь землю в то самое мгновение, когда засмотрелся на одуванчик, или немного раньше. Но так или иначе, я увидел, как уходит в землю стержневой корень одуванчика, как от него отходят маленькие мохнатые корешки, увидел, где сидят вообще все корни, как они берут воду и минеральные соли из земли, как откладываются запасы питательных веществ в корне и как одуванчик при помощи солнца делает их годными для усвоения. Странное дело, я ведь никогда не знал ничего этого прежде!

Я посмотрел на другие растения и увидел их точно так же — целиком. И я подумал: может, с моими глазами что-то случилось и теперь я буду видеть не только поверхность вещи, но и то, что у нее внутри? Тогда я попробовал увидеть все как прежде, и у меня это получилось. Потом мне снова захотелось увидеть корень одуванчика, и я увидел.

Я сидел и думал: почему никогда раньше я не мог так видеть, а теперь могу? Тем временем мне захотелось узнать, что делается на дне ямы… И мне стало видно все как на ладони. Я мог теперь заглядывать в любой омут, где прячутся такие рыбины, каких в нашей речке еще никто не ловил.

Я ясно увидел, что возле моего крючка нет ни одной рыбешки, и стал передвигать его, пока он не очутился перед самым носом большущей рыбины. Но рыба, казалось, не замечала червяка. Может, она была сыта и просто лежала, шевеля плавниками и жабрами.

Я подвел крючок так близко, что он задел рыбу по носу, но она и на это не обратила ни малейшего внимания.

Тогда я заставил рыбу проголодаться.

Не спрашивайте меня, как я это сделал. Я не смогу объяснить. Просто я решил, что знаю, как выкинуть эту штуку. Заставил, значит, я рыбу проголодаться, и она накинулась на наживку, как Баунс на кость.

Рыба утянула поплавок под воду, я подсек ее и выдернул из воды. Сняв рыбину с крючка, я продернул сквозь ее жабры и рот веревку, на которой уже было нанизано штук пять рыбешек, пойманных раньше.

Потом я выбрал еще одну большую рыбину, подвел к ней крючок и заставил ее проголодаться.

За полтора часа я выловил всех больших рыб. Оставалась разная мелочь, но возиться с ней мне было уже ни к чему. На веревке почти не было места, и, когда я взял ее и пошел, конец связки волочился по земле. Мне пришлось перекинуть ее через плечо, и от рыбы рубашка сразу же стала мокрой.

Я позвал Баунса, и мы двинулись в город.

Всякий, кто попадался мне навстречу, останавливался и расспрашивал, где я поймал рыбу, на что ловил, осталась ли там еще рыба, или я вытащил всю. Когда я говорил, что выловил всю, люди хохотали до упаду.

Только было собрался я свернуть с главной улицы к дому, как из парикмахерской вышел банкир Пэттон. От него чудесно пахло всеми одеколонами, которыми парикмахер Джейк опрыскивает своих клиентов.

Увидев меня с рыбой, банкир остановился. Он посмотрел на меня, на рыбу и потер свои жирные руки. Потом заговорил со мной как с маленьким:

— А ну, Джимми, говори, где ты взял всю эту рыбу?

Он сказал это таким тоном, будто рыба не моя или будто я ловил ее каким-нибудь запрещенным способом.

— В яме за домом Алфа, — ответил я.

И вдруг само собой получилось так, что я увидел его внутренности — точно так же, как корни одуванчика под землей. Желудок, кишки и еще что-то, наверное печень, а надо всем этим в какой-то рыхло-розовой массе — пульсирующий ком, в котором я узнал сердце.

Я вытянул вперед руки… не руки, конечно, потому что в одной руке я держал удочку, а в другой рыбу, но у меня было такое ощущение, будто я протянул их, схватил его сердце и сильно сжал.

Банкир открыл рот, охнул и обмяк, как будто из него ушла вся сила, и мне пришлось отскочить в сторону, чтобы он не свалился прямо на меня.

Он упал и больше не вставал.

Из своей парикмахерской выбежал Джейк.

— Что с ним? — спросил он меня.

— Взял и упал, — ответил я.

Джейк посмотрел на банкира:

— Это сердечный приступ. Уж я-то знаю. Бегу за доктором.

Он побежал по улице к дому врача Мейсона, а со всех сторон стали сбегаться люди.

Я узнал Бена с сыроварни, Майка из клуба и двух фермеров, приехавших за покупками.

Выбравшись из толпы, я пошел домой. Мама увидела рыбу и обрадовалась.

— Вот вкусно-то будет! — сказала она. — Как тебе удалось наловить так много, Джим?

— Клев был хороший, — пробормотал я.

— Так не теряй же времени, начинай чистить. Немного мы съедим сейчас, несколько штук я отнесу проповеднику Мартину, а остальное посолю и положу в погреб. Там она продержится еще не один день.

Тут прибежала миссис Лоусон, что живет напротив, и рассказала маме о том, что случилось с банкиром Пэттоном.

— Он как раз разговаривал с Джимом, — заметила она.

— Почему же ты молчал, Джим? — спросила меня мама.

— Не успел сказать, — ответил я. — Я показывал тебе рыбу.

Мама и миссис Лоусон заговорили, перебивая друг друга, о банкире, а я пошел в сарай чистить рыбу. Баунс сидел со мной рядом и наблюдал. Я готов поклясться, что он был доволен не меньше меня. Будто и в самом деле помогал мне ловить рыбу.

— Хороший выдался денек, Баунс, — сказал я, и Баунс согласился со мной. Он вспомнил, как носился вдоль речки и дразнил лягушку, вспомнил, как приятно пахнет земля, если ее хорошенько обнюхать.

Я вовсе не хочу убедить вас, что Баунс заговорил со мной. Но у него был такой вид, будто он и в самом деле умеет говорить.

Люди все смеются надо мной, отпускают шуточки и стараются поддеть меня, потому что я деревенский дурачок. Но когда-нибудь этот дурачок покажет им всем! Они бы до смерти испугались, если бы с ними, например, заговорила собака. Просто я подумал, как было бы хорошо, если бы Баунс заговорил и мне не надо было бы угадывать, что он хотел сказать. Ничего удивительного я в этом не увидел бы, потому что всегда считал, что Баунс смышленый пес, и стоит ему только захотеть, как он начнет говорить.

Так мы и болтали с Баунсом, пока я чистил рыбу. Когда я вышел из сарая, миссис Лоусон уже ушла домой, а мама на кухне готовила сковородку для рыбы.

— Джим, ты… — сказала она и запнулась. — Джим, ты ведь никакого отношения не имеешь к тому, что случилось с банкиром Пэттоном, правда? Ты не толкнул его, не ударил?

— Даже пальцем до него не дотронулся, — сказал я, и это была сущая правда. Я и в самом деле не коснулся его рукой.

Днем я работал на огороде. Мама иногда помогает кому-нибудь по хозяйству и зарабатывает немного, но если бы не огород, нам бы на это не прожить! Прежде зарабатывал и я, но после ссоры с Алфом, из-за того что он не заплатил мне, она не разрешает мне работать. Она говорит, что я и так ей помогаю, копаясь в огороде и добывая время от времени немного рыбы.

В огороде я нашел еще одно применение моему новому умению видеть. В капусте были черви — я их всех видел сквозь капустные листья и давил, как раздавил сердце банкира Пэттона. Обнаружив белесые пятнышки на кустах помидоров, я решил, что это какой-то вредитель. Они были такие маленькие, что сначала я их не заметил. Поэтому я их увеличил своим новым зрением, внимательно разглядел и заставил исчезнуть. Я не давил их, как червей, а просто сделал так, чтобы они пропали.

Интересно работать на огороде, когда можешь заглядывать в землю и видеть, как прорастают семена пастернака и редиса, убивать вредителей, узнавать, хороша ли земля и все ли в порядке.

На обед мы ели рыбу, на ужин — тоже рыбу. А после ужина я пошел прогуляться.

Сам не знаю, как я очутился у дома банкира Пэттона и, проходя мимо, почувствовал, что в доме этом горе.

Не входя в дом, я позволил горю войти в меня. Наверно, стоя снаружи, я мог бы совершенно легко увидеть сквозь стены, что делается в любом доме нашей деревни, но тогда я этого еще не знал. Я почувствовал горе в доме Пэттона только потому, что оно было глубокое и сильное.

Старшая дочь банкира была у себя в комнате наверху, и я почувствовал, что она плачет. Вторая дочь сидела с матерью в гостиной. Ни та ни другая не плакали, но у обеих был убитый вид. В доме были еще какие-то люди, но они не очень-то печалились. Вероятно, соседи пришли посидеть.

Мне стало жаль всех троих и захотелось помочь им. Ведь не их вина, что банкир Пэттон был таким плохим человеком.

И вдруг мне показалось, что я могу им помочь, и я начал с той дочери, что сидела наверху в своей комнате. Я мысленно приблизился к ней и стал внушать ей светлые мысли. Начало было не из легких, но очень скоро я освоился, и утешить ее не составило большого труда. Потом я утешил двух других и, довольный, пошел дальше.

Я прислушивался к тем домам, мимо которых проходил. Почти везде жили счастливые или, во всяком случае, довольные люди, хотя попались и несколько печальных. Машинально я задумывался о них и давал им счастье. Я вовсе не думал, что мне надо делать добро каким-то определенным людям. По правде говоря, я даже не помню, какие дома сделал счастливыми. Просто я подумал, что, раз я могу делать это, надо делать.

Когда я вернулся, мама еще не ложилась, ждала меня. Она была немного встревожена: она всегда тревожится, когда я надолго исчезаю.

Я пошел в свою комнату, лег в постель, но долго не мог заснуть: все думал, как могло случиться, что я оказался способным на все эти штуки, и как неожиданно проявились эти способности. Наконец я заснул.

Умывшись и позавтракав, я вышел на улицу и увидел, что Баунс ждет меня. Он сказал, что хочет погонять кроликов, и я согласился пойти с ним. Раз теперь мы можем разговаривать, вдвоем нам ловить кроликов будет сподручнее. Взобравшись на пень, или на груду камней, или даже на дерево, я высматриваю кролика и кричу Баунсу, куда он бежит, а Баунс мчится ему наперерез.

Мы пошли по дороге, ведущей к дому Алфа, потом свернули на луг и направились к поляне на склоне холма, что на той стороне речки.

Когда мы свернули с дороги, я оглянулся и снова подумал о том, как ненавижу Алфа. И вдруг мне пришла в голову мысль. Я не знал, смогу ли осуществить ее, но мне она понравилась. Я решил попробовать.

Я перевел взгляд на коровник Алфа, мысленно прошел сквозь стены и очутился посреди сеновала. Кругом было сено, но, как вы помните, сам я в это время стоял на лугу рядом с Баунсом, с которым мы пошли гонять кроликов.

Мне хотелось бы объяснить, что я сделал потом и как я это сделал, да только мне самому непонятно, откуда у меня взялось все это… Словом, знание химических реакций или как их там называют… Что-то сделалось с сеном, что-то с кислородом, и в сеновале зажегся огонь. Увидев, что огонь занялся хорошо, я убрался оттуда и снова очутился рядом с Баунсом. Потом мы перешли речку и стали подниматься по склону холма.

Я все оглядывался, думая, что огонь не разгорится, как вдруг из-под крыши сеновала потянулась тоненькая струйка дыма.

К тому времени мы уже вышли на поляну, я сел на пень и увидел, что огонь разгорелся вовсю и теперь уже ничто не может спасти коровник. С шумом рвалось пламя, густой столб дыма подымался на небо.

Возвращаясь домой, я зашел в лавку. Алф был там, но для человека, у которого только что сгорел коровник, у него был слишком довольный вид.

Очень скоро я понял, почему он такой довольный.

— Я застраховал коровник, — сказал он хозяину магазина Берту Джонсу, — застраховал до последнего гвоздика. Коровник был слишком велик, мне такой не нужен. Когда я строил его, то рассчитывал, что стадо будет побольше.

Берт хихикнул:

— Нагрел ты руки на пожаре, Алф!

— Такого везения у меня еще не бывало. Я построю новый коровник, да еще деньжата останутся.

Мне было досадно, что все так вышло, но я не терял надежды расквитаться с Алфом.

После полдника я пошел на луг Алфа и отыскал быка. Он обрадовался мне, хотя и рыл землю копытом и громко ревел — хотел себя показать. По дороге я все думал, смогу ли разговаривать с быком так, как разговаривал с Баунсом. Я боялся, что ничего не получится: ведь Баунс намного смышленее быка.

И конечно же, я оказался прав. Втолковать что-либо быку было ужасно трудно.

Зря я стал чесать у него за ушами — он закрыл глаза и почти заснул. Я чувствовал, что это ему приятно. Тогда я растормошил быка, ткнул кулаком в бок. Он расшевелился и даже пробормотал что-то в ответ. Очень эти быки неразговорчивы.

Но я был уверен, что он понял меня как следует, — он вдруг так рассвирепел и разбушевался, что меня даже страх взял, не перестарался ли я. Я едва успел добежать до забора и перемахнуть через него. Домчавшись до забора, бык снова стал рыть землю копытами и так заревел, что меня как ветром сдуло.

Я вернулся домой очень довольный собой. Я ничуть бы не удивился, если бы услышал в тот же вечер, что Алфа покалечил его собственный бык. Что ж, так Алфу и надо: разве приятно, когда у тебя зажиливают заработок!

Когда кто-то принес известие о том, что случилось, я как раз был в клубе. Кто-то вспомнил, как Алф всегда говорил, что ни одному быку нельзя доверять. Еще кто-то добавил, что Алф часто говорил, будто только я могу управляться с его быком, и он все время опасался, как бы бык не убил меня.

Меня тоже спросили, что я думаю о случившемся. Но я притворился, будто двух слов связать не могу, и все смеялись надо мной, но мне было все равно. Я знал то, чего не знали они. Воображаю, как удивились бы они, узнав правду!

Но они ее, конечно, не узнают.

Не такой уж я простак.

Придя домой, я достал блокнот с карандашом и стал писать имена всех моих врагов, всех, кто хоть раз посмеялся надо мной, навредил мне или плохо говорил обо мне.

Список получился довольно длинный. Он включал почти всех в деревне.

Я подумал и решил, что, может быть, не стоит убивать всех. Я бы, конечно, сделал это запросто. Но, думая об Алфе и банкире Пэттоне, я понял, что от гибели людей, которых ненавидишь, радости мало. И еще мне было ясно как день, что, поубивав всех, можно остаться совсем одному.

Я перечитал список. Два имени у меня вызвали сомнение, и я вычеркнул их, потом еще и еще… Просмотрев список еще раз, я все-таки подумал, что все оставшиеся в нем люди плохие. Я решил, что если не уничтожу их, то что-нибудь сделаю с ними, потому что нельзя позволить им оставаться плохими.

Долго я думал о дурном и хорошем, вспоминал, что слышал об этом от проповедника Мартина. А он большой мастак на всякие такие разговоры. И я решил в конце концов, что с ненавистью к врагам мне надо кончать. Лучше платить добром на зло.

Утром я так торопился, что буквально проглотил завтрак. Мама спросила, куда я собираюсь, и я ответил, что хочу прогуляться.

Сперва я пошел к дому приходского священника и уселся за церковной оградой. Вскоре из дому вышел проповедник Мартин. Он стал прохаживаться взад и вперед по своему, как он говорил, саду и делал вид, будто погружен в благочестивые размышления. Правду сказать, мне всегда казалось, что он делает это для того, чтобы произвести впечатление на наших старушек.

Очень легко я соединился с его разумом, и так тесно, что мне показалось, будто не он, а я сам прохаживаюсь по саду. И, скажу я вам, странное это было ощущение: я ведь превосходно знал, что сижу за оградой.

Благочестивых размышлений у проповедника Мартина в голове и в помине не было. Он, оказывается, обдумывал доводы, которые собирался привести на приходском совете, чтобы ему повысили жалованье. Он мысленно осыпал проклятиями некоторых членов совета за их скупость, и я согласился с ним, потому что они и в самом деле скряги.

Я заставил его подумать о том, что прихожане верят ему и видят в нем своего духовного наставника. Я заставил его вспомнить о том, как в молодые годы, только что окончив семинарию, он считал, что жизнь — сплошное подвижничество. Я внушил ему мысль, что он предал все то, во что верил тогда, и довел его до такой степени самоуничижения, что он чуть не разрыдался. Тогда я заставил его прийти к выводу, что спастись можно, лишь покаявшись и начав другую, праведную жизнь.

Решив, что неплохо поработал над проповедником, я пошел дальше. Но я знал, что время от времени мне придется еще проверять проповедника Мартина.

Я зашел в лавку, сел и понаблюдал, как Берт Джонс подметает пол. Пока мы с ним разговаривали, я пробрался к нему в разум и напомнил ему, что он сплошь и рядом платит фермерам за яйца меньше положенного. Заставил я его вспомнить и о привычке приписывать лишнее в счетах, которые он посылает покупателям, берущим в кредит, и о жульничестве с подоходным налогом. При мысли о подоходном налоге он перепугался, а я продолжал обработку, пока не почувствовал, что он почти решил возместить убытки всем, кого обманывал. На этом я ушел из лавки, уверенный, что могу вернуться в любое время и сделать из Берта честного человека.

В парикмахерской я понаблюдал за Джейком, который кого-то подстригал. Меня не очень интересовал человек, которого стриг Джейк: он жил милях в пяти от нас, а я решил пока обрабатывать жителей только нашей деревни.

Когда я уходил, Джейк уже горько раскаивался в том, что увлекается азартными играми в клубе. Он был готов во всем чистосердечно признаться жене.

Я направился в клуб. Майк сидел в углу и читал в утренней газете отчет о бейсболе. Я взял вчерашнюю газету и сделал вид, что тоже читаю. Майк засмеялся и спросил, когда это я научился читать. За это ему, конечно, здорово достанется. Я знал, что стоит мне выйти за дверь, как он помчится в подвал и спустит весь запас самогона в канализацию, а немного погодя, когда я еще поработаю над ним, прикроет азартные игры в задней комнате клуба.

На сыроварне, куда я пошел, у меня не было возможности поработать над Беном. Фермеры везли молоко, и Бен был слишком занят, чтобы я мог по-настоящему пробраться к нему в голову. Но я все-таки заставил его подумать о том, что случится, если парикмахер Джейк когда-нибудь застанет его со своей женой. И я знал, что, как только мы останемся с ним одни, я его обработаю как миленького: он ведь очень труслив.

Так вот все и шло.

Это была тяжелая работа, и порой мне хотелось бросить ее. Тогда я напоминал себе, что это мой долг, ведь недаром мне дана такая власть. Значит, надо сделать все, что от меня зависит. Кроме того, я должен применять ее не в своих эгоистических интересах, а только на благо других людей.

Кажется, я обработал в нашей деревне всех до единого.

С тех пор как Берт исправился, он стал самым счастливым человеком на свете. Его не тревожит даже потеря покупателей, которые обиделись на него, узнав, что он обжуливал их. Он рассказал им все, когда возвращал деньги. Я не знаю, как поживает Бен: он исчез сразу же после того, как Джейк стрелял в него. Все в один голос говорят, что Бен перестарался, попросив у Джейка прощения за то, что крутил с его женой. Впрочем, жена Джейка тоже исчезла. Говорят, она ушла с Беном.

По правде говоря, я очень доволен тем, как все получилось. Все стали честные, не жульничают, не пьянствуют, не играют в азартные игры. Мэплтон, наверное, стал самой праведной деревней в Соединенных Штатах.

Я думаю, все это вышло потому, что начал я с искоренения собственных дурных мыслей, и, вместо того чтобы поубивать всех, кого ненавидел, я превратил их в хороших людей.

Когда вечерами я хожу по улице, меня удивляет одно: почему это у людей все меньше становится светлых мыслей? Порой приходится трудиться весь вечер, чтобы развеселить их. Казалось бы, честные люди должны быть счастливыми. Ведь, по-моему, теперь они не плохие, а хорошие, теперь они не убивают время на легкомысленные развлечения, а заняты разумными, серьезными делами.

Только о себе вот немного беспокоюсь. Я сделал много добра, но, наверно, руководствовался эгоистическими побуждениями. Хотел искупить убийство Алфа и банкира Пэттона. Кроме того, я делал добро не людям вообще, а тем, кого знаю лично. Наверно, это неправильно. Почему я должен помогать только знакомым?

Я провел ночь в раздумьях, и теперь мне все стало ясно.

Приняв решение, я чувствую себя одновременно и могучим, и робким. Я знаю, что призван творить добро, и меня ничто не остановит. Я знаю, что деревня была всего лишь пробным камнем: здесь я познал, на что способен. И теперь я намерен осчастливить все человечество.

Мама уже давно копит деньги на приличные похороны.

Я знаю, где она их прячет.

Этого мне хватит, чтобы добраться до ООН. Там я развернусь вовсю!

Нечисть из космоса

Газета с красочным описанием самых последних из множества кошмарных событий, которые разыгрались на Земле за последние шесть месяцев, отправилась в печать. Заголовки кричали о том, что Шесть Углов, крошечная деревушка в Пенсильвании, была уничтожена Кошмаром. Еще одна статья на первой полосе рассказывала об Ужасе в долине Амазонки, который заставил напуганных туземцев уйти вниз по течению реки. Другие статьи повествовали о случившихся там и сям смертях, в которых винили «Черный Ужас», как его называли.

Зазвонил телефон.

— Слушаю, — отозвался редактор.

— Вас вызывает Лондон, — послышался в трубке голос телефонистки.

— Соединяйте.

Он узнал Терри Мастерса, специального корреспондента. Трансатлантическая телефонная линия совсем не исказила его голос.

— Ужас вовсю нападает на Лондон, — сообщил Мастерс. — Их тысячи, и они полностью окружили Лондон. Все дороги перекрыты. Полчаса назад правительство объявило в городе военное положение. Предпринимаются попытки организовать сопротивление врагу.

— Секундочку! — крикнул в трубку редактор.

Он нажал кнопку на столе, и через секунду ответный звонок подтвердил, что печатный цех на связи.

— Остановите машины! — в переговорную трубу приказал редактор. — Даем другой материал на первую полосу!

— Хорошо, — слабо донеслось из трубы, и редактор вернулся к телефону.

— А теперь давайте, — сказал он, и голос на том конце провода забубнил, рассказывая историю, которую еще через полчаса прочитал весь мир и содрогнулся в леденящем страхе, проглядывая сенсационные заголовки.

— Вудс, — велел редактор «Пресс» корреспонденту, — поезжайте и поговорите с доктором Сайлесом Уайтом. Он позвонил мне и попросил кого-нибудь прислать. Это как-то связано с Ужасом.

Генри Вудс без единого слова поднялся из кресла и вышел из кабинета. Когда он проходил мимо телеграфного аппарата, тот со сводящей с ума методичной медлительностью выстукивал историю падения Лондона. Всего полчаса назад с него сошли «молнии» о нападении на Париж и Берлин.

Вудс вышел на улицу, запруженную перепуганными представителями человеческого рода. Шесть месяцев Кошмара, многочисленных загадочных смертей, истребления деревень, довели землян до ручки. Теперь, когда Ужас завладел Лондоном, а Париж и Берлин отчаянно боролись за жизнь, весь мир обезумел от страха.

На каждом углу проповедники вещали о конце света, приписывая Ужас воле Всевышнего, разгневанного всеобщей греховностью, и убеждали людей готовиться к вечности.

Ежесекундно ожидая нападения Ужаса, люди бросали работу и собирались на улицах. Местами движение было парализовано по многу часов, практически никакие правила не действовали. Торговля и транспорт пришли в упадок: насмерть перепуганные люди бежали из крупных городов, безуспешно пытаясь укрыться в сельской местности от смерти, которая шествовала по стране.

Из громкоговорителя на фасаде магазина музыкальных инструментов несся экстренный выпуск последних известий.

— Стало известно, — размеренно читал диктор, — что примерно десять минут назад прекратилось всякое сообщение с Берлином. В Париже отчаянные попытки обуздать Ужас оказались напрасными. Взрывчатые вещества раздирают его на части, но не уничтожают. Ужас разлетается и тут же воссоединяется снова — не всегда в той же форме, что и прежде. Новый газ, один из наиболее ядовитых, созданных человечеством, не оказал на этих существ никакого воздействия. Электрические и тепловые пушки не возымели совершенно никакого эффекта.

В экстренном сообщении, которое нам только что передали из Рима, говорится, что многочисленный Ужас был замечен с воздуха к северу от города. Похоже, в первую очередь они нападают на столицы крупнейших стран мира. Из Вашингтона пришло сообщение, что к городу подтянуты все известные оборонительные средства. Нью-Йорк также готовится к…

Генри Вудс проталкивался сквозь толпу, топчущуюся перед громкоговорителем. Гул возбуждения постепенно сменялся молчанием — немотой оглушенных людей, испуганным безмолвием толпы, столкнувшейся с силой, которую она не в состоянии понять. Осажденный мир с бесполезным оружием наперевес стоял перед врагом, которого никто не знал.

Корреспондент в отчаянии принялся оглядываться в поисках такси, но со вздохом покорности судьбе осознал, что ни одна машина не проехала бы в такой давке. Трамвай, увязший в потоке людей, которые теснились и толкались вокруг него, стоял неподвижно — как символ поражения.

Похоже, единственный из необъятного моря охваченных страхом мужчин и женщин, у кого была четкая цель, газетчик принялся прокладывать себе дорогу сквозь толпы, запрудившие улицы.

— Прежде чем перейти к сути дела, — полчаса спустя говорил доктор Сайлес Уайт, — давайте сперва еще раз вспомним все, что нам известно об этом так называемом Ужасе. Расскажите-ка мне точно, что вы о нем знаете.

Генри Вудс беспокойно заерзал на стуле. Почему старый дурак не перейдет прямо к делу? Шеф голову оторвет, если этот материал не успеет в очередной номер. Он украдкой бросил взгляд на циферблат. В запасе еще почти час. Может быть, у него все-таки получится. Если бы только этот старый гриб перестал ходить вокруг да около!

— Мне известно ровно столько же, — признался он, — сколько и всем остальным.

Пронзительные глаза седого ученого пробуравили газетчика.

— Что именно?

Ничего не попишешь, со вздохом подумал Генри. Придется плясать под дудку старого хрыча.

— Насколько нам известно, — начал он, — Ужас появился на Земле приблизительно шесть месяцев назад.

Доктор Уайт одобрительно кивнул.

— Вы весьма точно формулируете факты, — заметил он.

— То есть?

— Вы говорите «насколько нам известно».

— Ну и что из этого?

— Потом поймете. Продолжайте, пожалуйста.

Газетчику вдруг пришла в голову смутная мысль, что непонятно, кто у кого берет интервью: он у ученого или ученый у него.

— Впервые об их появлении стало известно, — продолжил Вудс, — ранней весной. Тогда они уничтожили небольшую деревушку в провинции Квебек. Все ее обитатели, за исключением горстки спасшихся бегством, были обнаружены мертвыми — кто-то убил их и обглодал. Создавалось впечатление, что людей сожрали дикие звери. Беженцы были сами не свои от страха и лопотали что-то о черных тенях, которые посреди ночи напали из темного леса на их деревушку.

Следующее упоминание о них появилось примерно неделю спустя: в сельской глуши где-то в Польше они убили и сожрали обитателей нескольких хуторов. В течение еще одной недели было уничтожено множество деревень практически во всех странах мира. Из глубинки приходили слухи об убийствах, творящихся под покровом ночи, о мужчинах и женщинах, получивших ужасные увечья, о забитом скоте, о домах, разгромленных какой-то неведомой титанической силой.

— Сначала они появлялись только ночью, а потом, похоже, осмелели и начали нападать даже среди бела дня, причем их стало больше.

Газетчик умолк.

— Вы это хотели услышать? — спросил он.

— Это только часть, — отозвался доктор Уайт, — но далеко не вся информация. Как выглядит Ужас?

— Вот с описанием уже сложнее, — сказал Генри. — Судя по сообщениям, они имеют самый разнообразный вид. Одни большие, другие маленькие. Одни похожи на животных, другие — на птиц или рептилий, третьи принимают самый жуткий облик, какой только может породить воображение существа, обитающего в мире, совершенно чуждом нашему.

Доктор Уайт поднялся, прошелся по комнате и встал напротив журналиста.

— Молодой человек, — спросил он, — а вы сами допускаете, что Ужас пришел к нам из совершенно чуждого мира?

— Не знаю, — ответил Генри. — Мне известно, что некоторые ученые полагают, будто они прилетели к нам с какой-то другой планеты — возможно, даже из какой-то другой солнечной системы. Во всяком случае, на Земле никогда еще не было ничего подобного. Они всегда угольно-черного цвета и словно состоят из вещества, напоминающего деготь, — ну, знаете, такие липкие на вид, брр. Имеющееся в распоряжении людей оружие не причиняет им никакого вреда. Взрывчатку против них применять без толку, реактивные снаряды тоже. Они преспокойно проходят сквозь ядовитый газ и едкие химикаты и, похоже, получают от этого удовольствие. Хитроумные электрические преграды оказались бесполезными. Высокая температура этим тварям нипочем.

— Значит, вы тоже считаете, что они прилетели с другой планеты или даже из другой солнечной системы?

— Я не знаю, что и думать, — признался Генри. — Если они прибыли из космоса, у них должны бы иметься какие-то средства передвижения, но тогда наши астрономы засекли бы их задолго до приземления. Если эти средства передвижения маленькие, то их должно быть много. Если же транспорт один, то его размеры должны быть поистине грандиозными. Так или иначе, они не могли проскочить незамеченными. Ну, разве только…

— Разве только — что? — оживился ученый.

— Разве только они перемещались со скоростью света. Только в этом случае они остались бы невидимыми.

— Не просто невидимыми, — фыркнул Уайт, — а несуществующими.

Генри хотел было задать давно вертевшийся на языке вопрос, но старик его опередил.

— Вы можете представить себе четвертое измерение? — спросил он.

— Нет, не могу, — ответил Вудс.

— А предмет, у которого всего два измерения?

— Смутно.

Ученый хлопнул в ладоши.

— Вот теперь мы подходим к делу! — воскликнул он.

Генри Вудс пристально посмотрел на собеседника. Старый хрыч, должно быть, тронулся умом. Какое отношение измерения имеют к Ужасу?

— Вам что-нибудь известно об эволюции? — продолжал допрашивать газетчика Уайт.

— Кое-какое представление имею. Это процесс роста — своего рода лестница, по которой простые организмы карабкаются вверх, постепенно становясь более сложными.

Доктор Уайт хмыкнул и задал еще один вопрос:

— Известно ли вам что-нибудь о теории расширяющейся Вселенной? Вы замечали, что все, пребывающее в совершенном равновесии, имеет тенденцию выходить из-под контроля?

Генри медленно поднялся на ноги.

— Доктор Уайт, — сказал он, — вы позвонили в редакцию и сказали, что можете сообщить нам кое-что интересное. Я пришел, чтобы выслушать вас, но вы только и делаете, что задаете вопросы мне. Если у вас нет информации, которую стоит опубликовать в нашей газете, то я, пожалуй, пойду.

Доктор протянул руку, и Вудс заметил, что та слегка дрожит.

— Сядьте, молодой человек, — велел он. — Понимаю ваше нетерпение, но я как раз подошел к сути моего дела.

Газетчик повиновался.

— Я разработал гипотезу, — снова заговорил доктор Уайт, — и провел несколько экспериментов, которые, похоже, ее подтверждают. Предполагая, что гипотеза верна, я ставлю на кон свою репутацию. И не только ее, но еще и жизни нескольких отважных людей, всецело верящих в меня и мою теорию. Откровенно говоря, это не самое главное, ведь если я ошибусь, мир обречен, а если окажусь прав, он будет спасен от полного уничтожения.

Вам никогда не приходило в голову, что наши эволюционисты могли ошибаться, что лестница эволюции ведет вниз, а не вверх? Теория расширяющейся Вселенной, мнение, что все сущее, выбитое из равновесия потерей энергии и пришпориваемое вселенскими катастрофами, движется к тому времени, когда все придет в упадок и космическое пространство будет заполнено клубящейся пылью разрушившихся миров, подтверждают такую точку зрения.

Сказанное не относится к человеческому роду. Без сомнения, наша эволюция направлена вверх: мы произошли от одноклеточных тварей, копошившихся в иле первобытных океанов. По тому же принципу, возможно, развивались и тысячи других разумных видов на дальних планетах других галактик. Однако эти примеры идут вразрез с основной эволюционной тенденцией всего космоса и являются всего лишь случайными отклонениями от общего курса космической эволюции, которая на фоне вечности не более чем доля секунды на фоне миллиона лет.

Итак, отбросив эти варианты как несущественные, будем считать, что космическая эволюция движется не в восходящем, а в нисходящем направлении: не от простого к сложному, а, наоборот, от сложного к простому.

Допустим, жизнь и разум дегенерировали. Как определить, что такая дегенерация имела место? В чем она могла проявиться? Какие изменения претерпевала бы жизнь, переходя от одной стадии к другой? Какова была бы природа этих стадий?

Ученый, сверкая глазами, подался вперед в своем кресле. Газетчик ответил просто:

— Понятия не имею.

— Господи! — воскликнул старик. — Да неужели вы не понимаете, что дело в измерениях? Из четвертого измерения в третье, из третьего во второе, из второго к первому, из первого к сомнительному существованию или уровню, который находится за рамками нашего понимания, или, быть может, к забвению и концу жизни. Почему бы четвертому измерению не возникнуть из пятого, пятому — из шестого, шестому — из седьмого… и так далее — вплоть до бог знает какого измерения?

Доктор Уайт помолчал, чтобы дать собеседнику возможность осознать всю важность его утверждений. Однако Вудс не оправдал возложенных на него надежд.

— Но какое отношение это все имеет к Ужасу? — спросил он.

— У вас что, совсем нет воображения? — возмутился старик.

— Ну, не знаю… По-моему, есть. Но я все равно не понимаю.

— Мы имеем дело с вторжением существ из четвертого измерения, — прошептал старик с таким видом, как будто опасался говорить вслух. — На нас напала форма жизни, которая стоит на лестнице эволюции на одно измерение выше, чем мы. Говорю вам, мы сражаемся с ордой нечисти из космоса, по уровню интеллекта неизмеримо превосходящей людей. В том, что касается знания, между нами лежит пропасть столь широкая и глубокая, что поражает воображение. Они смотрят на нас как на животных, если не на кого-нибудь похуже. Для них мы просто корм, нечто пригодное в пищу, как для нас — овощи, злаки и мясо домашних животных. Быть может, они долгие годы следили за развитием человеческой расы, видели, как разрастается жизнь в нашем мире, и щелкали своими чудовищными челюстями в предвкушении удовольствия. Они дождались, пока стол будет накрыт должным образом, и теперь пируют.

Их мысли и идеалы в корне отличаются от наших. Возможно, у нас с ними вообще нет ничего общего, за исключением первичной основы всякой жизни: инстинкта самосохранения и необходимости питаться.

Возможно, они пришли сюда по собственной воле. Я предпочитаю думать так. Может быть, они лишь следуют за естественным ходом событий, повинуются какому-то непреложному закону, установленному неизвестным нам высшим существом, которое присматривает за космосом и решает, кто или что имеет право на существование, а кто или что — нет. Если это так, значит в мои рассуждения вкралась ошибка, ибо я полагал, что жизнь каждого уровня дегенерирует вместе с самим уровнем, что этот уровень подчиняется тем законам эволюции, которые управляют жизнью на нем. Я совершенно убежден, что это вторжение — хорошо спланированная кампания, что какая-то раса из четвертого измерения нашла способ пробиться сквозь пелену силы, отделяющей ее уровень от нашего.

— Но почему вы уверены, что эти существа четырехмерны? Я не вижу в них ничего такого, что предполагало бы наличие дополнительного измерения, — возразил Генри Вудс.

— Ну разумеется, они трехмерны. Иначе они не смогли бы жить в нашем трехмерном мире. Те двухмерные объекты, которые известны нам, только иллюзии, проекции третьего измерения. Как тени. На одном конкретном уровне не могут сосуществовать разные измерения.

Чтобы напасть на нас, им пришлось бы расстаться с одним измерением. Очевидно, они это сделали. Можете представить, какой несусветной глупостью с вашей стороны была бы попытка напасть на двухмерный объект. Для вас он не имел бы массы. То же верно и для других измерений. И еще. Существо с любого уровня не может причинить вред обитателю более высокого уровня. Совершенно очевидно, что, хотя Ужас утратил одно материальное измерение, он тем не менее сохранил определенные качества четвертого измерения. Они-то и делают его неуязвимым для всех средств воздействия, которыми мы располагаем на нашем уровне.

Теперь газетчик, затаив дыхание, сидел на краешке кресла.

— Но если все так, то у нас нет никакой надежды. Что мы можем сделать с этими тварями? — едва слышно спросил он.

Доктор Уайт придвинул свое кресло ближе, и его пальцы яростно стиснули колено собеседника.

— Мальчик мой! — В голосе ученого слышался боевой задор. — Мы должны нанести им ответный удар. И сделаем это! Мы вторгнемся на четырехмерный уровень этой нечисти!

Генри Вудс вскочил на ноги.

— Как? — вскрикнул он. — Вы что, нашли?..

Доктор Уайт кивнул:

— Я нашел способ переместить трехмерный уровень в четвертое измерение. Идемте, я вам кое-что покажу.

Машина была огромной, но производила впечатление несложной конструкции: стоящий вертикально большой параллелепипед из какого-то странного черного металла и примыкавшие к нему со всех сторон параллелепипеды поменьше. На верхушке большого параллелепипеда была установлена полусфера из какого-то странного вещества, показавшегося Генри похожим на матовое стекло. На одной стороне большого параллелепипеда имелся пульт управления — с виду относительно простой: рычаг, длинная стеклянная панель, две вертикальные трубки и три циферблата.

Рядом с сооружением из пяти параллелепипедов на полу лежал обточенный до выпуклости диск из прозрачного материала, сквозь который проглядывала замысловатая путаница проволочной сетки.

Прямо над ним с потолка свисал еще один диск, но его выпуклость была более выраженной.

Провода соединяли диски между собой и тянулись от них к прямоугольной машине.

— Суть в том, чтобы правильно применить две силы: электрическую и силу тяжести, — гордо пояснил доктор Уайт. — Надлежащим образом приложенные, они преобразуют трехмерный уровень в четырехмерный. Чтобы вернуть объект на трехмерный уровень, используется обратный процесс. Принцип работы машины…

Доктор Уайт едва не пустился в пространные объяснения, но взгляд на часы сказал Генри, что номер вот-вот отправят в печать, и газетчик не позволил старику уйти далеко в сторону от темы.

— Секундочку, — сказал он. — Вы предлагаете отправить существо из третьего измерения в четвертое? Но разве оно сможет там находиться? Вы сами только что сказали, что на каждом конкретном уровне может существовать лишь одно измерение.

— Вы ничего не поняли, — рявкнул доктор Уайт. — Я не отправляю объект из третьего измерения в четвертое, а превращаю трехмерное существо в четырехмерное. Я добавляю измерение — и существо автоматически перемещается на другой уровень. Я обращаю эволюцию вспять. Третье измерение, в котором мы сейчас существуем, миллионы эр назад развилось из четвертого. Я отправляю объект назад, через эти миллионы эр, на уровень, сходный с тем, на котором неизмеримо давно обитали его предки.

— Но господи боже мой, почему вы так уверены в успехе?

Глаза доктора блеснули, и он потянулся к звонку.

Слуга появился почти мгновенно.

— Приведите собаку, — рявкнул старик.

Слуга исчез.

Доктор Уайт повернулся к Генри:

— Молодой человек, сейчас вы поймете, почему я убежден в успехе эксперимента. Я уже отправлял кошек и собак в четвертое измерение и благополучно доставлял их в эту комнату. А теперь продемонстрирую вам, как это происходит. Уверяю вас, то же самое я могу делать и с людьми.

Появился слуга с маленькой собачкой на руках.

Ученый подошел к пульту управления странной машиной.

— Давайте, Джордж, — сказал он.

Слуга, очевидно, уже давно работал со стариком и без объяснений понял, что от него требуется. Он подошел вплотную к диску на полу и замер. Собака тихонько заскулила, словно почувствовав что-то неладное.

Старый ученый медленно повернул рычаг вправо, и в то же мгновение комнату наполнил слабый гул, мгновенно превратившийся в оглушительный рев, едва только Уайт поднял рычаг. С обоих дисков ударили странные снопы голубого света, которые пересеклись посередине и образовали светящуюся фигуру в форме песочных часов.

Свет не переливался и не сверкал. Он казался резким и колючим, и Вудс ощутил неимоверную мощь, исходящую от странных голубых лучей. Как сказал старик? Превратить существо из третьего измерения в существо из другого измерения? Да, тут без силы не обойтись.

Под его изумленным взглядом слуга шагнул вперед и бросил собачку прямо в сноп света. Буквально на миг мелькнув в прозрачном голубом потоке, несчастное создание исчезло.

— Смотрите в шар! — закричал старик.

Генри вскинул глаза к полусфере на верхушке машины…

И ахнул.

Внутри шара, в самом его матовом сердце, светилась картина, от которой голова у Вудса пошла кругом. Ни один человек не смог бы вообразить то, что предстало глазам газетчика. Это было искаженное изображение причудливого пейзажа, подобный которому едва ли существовал на земле.

— Четвертое измерение, сэр, — пояснил слуга.

— Нет, — поправил его старик. — Это только трехмерный образ четвертого измерения — всего лишь проекция, тень, дающая нам представление о четвертом уровне.

Черное пятно начало медленно затягивать пейзаж. Мало-помалу оно обрело определенную форму. Это озадачило репортера. Пятно казалось знакомым и было живым — оно двигалось. Вудс готов был поклясться, что уже где-то видел его.

— А это, сэр, та самая собака, — отважился заметить Джордж.

— Была собака, — снова поправил его доктор Уайт. — Один бог знает, во что она превратилась теперь.

Он обернулся к газетчику.

— Вам достаточно доказательств? — осведомился он.

Генри кивнул.

Ученый медленно потянул рычаг. Рев утих, свет померк, проекция внутри полусферы стала расплывчатой.

— Как вы собираетесь это использовать? — спросил газетчик.

— У меня есть девяносто восемь добровольцев, которые согласились, чтобы я спроецировал их в четвертое измерение, где они смогут разыскать существ, напавших на нас, и отплатить им тем же. Они отправятся туда через час.

— Где у вас телефон?

— В соседней комнате.

Репортер выскочил за дверь. Свет между двумя дисками совсем погас, и на нижнем появилась маленькая собачка. Сжавшись в комочек, она дрожала всем телом и тихонько поскуливала.

Уайт приблизился к диску, поднял животное на руки и погладил по шелковистой головке.

— Хорошая собачка…

Маленькое существо прижалось к нему, постепенно успокаиваясь, уже начиная забывать то жуткое место, откуда только что вернулось.

— Все готово, Джордж? — спросил старик.

— Да, сэр. Люди рвутся в бой, — ответил слуга и добавил: — Если хотите знать мое мнение, ребята что надо.

— Это такие храбрецы, каких еще не видела земля, — мягко заметил ученый. — Каждый из этих искателей приключений часто смотрел в лицо опасности и ни разу не дрогнул. Прирожденные бойцы. Единственное, о чем я сожалею, — это о том, что не удалось набрать побольше им подобных. Тысяча таких парней одержали бы верх над любым противником. Увы. Все остальные претенденты на участие в эксперименте оказались трусливыми глупцами. Они решили, что я выживший из ума старик, и смеялись мне в лицо. Мне! Единственному, кто стоит между ними и Ужасом и может спасти их от полного уничтожения. — Его голос взвился почти до крика, но потом снова вернулся к нормальному тону: — Быть может, я посылаю девяносто восемь отважных героев на верную гибель. Но искренне надеюсь, что это не так.

— Вы же в любую минуту можете вернуть их обратно, сэр, — заметил Джордж.

— Да-да, конечно, — не слишком уверенно пробормотал старик.

На пороге появился Генри Вудс.

— Когда мы начинаем? — осведомился он.

— Мы? — воскликнул ученый.

— Ну да. Неужели вы думаете, что я останусь в стороне? Боже, это же величайшая сенсация всех времен! Я собираюсь принять участие в этой экспедиции как специальный военный корреспондент.

— Они поверили? Они напишут об этом? — вскричал ученый, вцепляясь в рукав газетчика.

— Ну, редактор сначала отнесся скептически, но, после того как я поклялся всем, чем только мог, что это правда, согласился опубликовать материал. Только не рассчитывайте, что ради него задержат тираж.

— Этого я не ожидал. Я просто рискнул. И почти не сомневался, что они тоже надо мной посмеются.

— Так когда мы начинаем? — напомнил Генри.

— Вы говорите серьезно? Вы действительно намерены присоединиться к тем парням? — недоверчиво спросил старик.

— Еще как! Попробуйте меня остановить.

Доктор Уайт взглянул на часы.

— Мы начинаем ровно через тридцать четыре минуты.

— Десять секунд.

Джордж с часами в руках чеканил слова, и сама их рубленая четкость выдавала переполнявшее его волнение.

Голубой свет с шипением метался от диска к диску, комната содрогалась от грохота машины, перед которой стоял доктор Уайт. Он держался за рычаг и не сводил взгляда с приборов.

Люди, которым предстояло переместиться в другое измерение, чтобы разыскать там неведомого врага и сразиться с ним, выстроились в очередь перед диском. Возглавлял строй высокий мужчина с ручищами-кувалдами, обветренным лицом и всклокоченной копной волос. Следом за ним стоял маленький задиристый кокни… Генри Вудс был в очереди пятым. Кое-кто из пестрой компании искателей приключений, понимая, что в третьем измерении находиться им осталось не больше нескольких секунд, явно боялся. Все эти люди отозвались на загадочное объявление, весьма приблизительно представляя себе, что предстоит делать, однако бесстрашно согласились выполнить предложенную работу. Да, для них это была работа, пусть и чудная. И они взялись за нее, как брались в своей жизни за другие, столь же опасные, хотя и не столь необычные.

— Пять секунд, — отрубил Джордж.

Теперь рычаг был поднят. В молочной дымке полусферы показался чудовищно искаженный пейзаж. Свет стал резким, колючим, шипение превратилось в визг. Машина равномерно грохотала, производя впечатление чудовищно мощного устройства.

— Время!

Высокий мужчина шагнул вперед. Его нога ступила на диск. Второй шаг — и его окутал голубой свет, третий — и человек исчез. Маленький кокни последовал за ним.

Чувствуя, что вот-вот сдадут нервы, Генри двинулся следом за четвертым мужчиной. Ему было смертельно страшно, хотелось выскочить из очереди и убежать куда глаза глядят — подальше от этого холодного, равнодушного света. На его глазах три человека вошли в перекрестье голубых снопов, замерцали — и словно испарились. На диск ступил четвертый.

На лбу у Вудса выступил холодный пот. Словно робот, он поставил ногу на диск. Номера четвертого уже и след простыл.

— Давай живей, приятель, — рявкнул за его спиной следующий доброволец.

Генри шагнул, споткнулся о край диска и полетел головой вперед в колонну света.

Его объял жгучий жар, в следующий же миг сменившийся столь же обжигающим холодом. Словно чья-то великанская рука вдруг на секунду придавила Вудса к диску, а потом ему показалось, что тело расширяется, взрывается и, разлетаясь на части, уносится в разные стороны…

Он ощутил твердую почву под ногами, широко раскрыл глаза и увидел чужую землю — окрашенный в мрачные тона край безбрежных серых пустошей и нависающих черных утесов. В раскинувшемся перед ним пейзаже было что-то неправильное — нечто неосязаемое, трудноопределимое.

Он огляделся вокруг, ожидая увидеть остальных. Никого! Он был совершенно один в этом унылом, безрадостном краю. Случилось что-то ужасное! Неужели только он благополучно добрался из третьего измерения? Неужели произошла какая-то жуткая авария? И он теперь один?

Его охватила внезапная паника. Если что-то случилось, если все остальные где-то в другом месте, не получится ли так, что машина не сможет вернуть его обратно, в его собственное измерение? Что, если теперь он обречен вечно торчать на этом ужасном четвертом уровне?

Он взглянул на свое тело и смятенно вскрикнул.

Нет, эта нелепая карикатура, кошмарный, омерзительный комок плоти, нечто вроде фантасмагорического чудища, подсмотренного в снах умалишенного, не могла быть его телом!

Однако это уродство существовало наяву. Руки — хотя на самом деле появившиеся на их месте придатки были лишь чем-то сродни рукам, служили для тех же целей, что и руки в третьем измерении, — сказали ему то же самое. Он стал существом четвертого измерения, но его четырехмерный мозг еще не перестроился полностью на четырехмерные мысли и продолжал цепляться за непокорные остатки прежнего, трехмерного мышления. Он пока что не владел своими четырехмерными глазами и видел все, что его окружало, сквозь мутную призму миллионов эр трехмерного существования. Да, картина была намного отчетливее, чем в полусфере в лаборатории доктора Уайта, но он не сможет ясно разглядеть ее, пока разум окончательно не избавится от влияния третьего измерения. А на это, вероятно, потребуется время.

Он ощупал свое непривычное тело придатками-руками и обнаружил бугры перекатывающихся мускулов, мощные сухожилия, крепкую, упругую плоть. Ощущение здоровья нахлынуло на него, и он заурчал, как животное — как животное с этого кошмарного четвертого уровня.

Но ужасные звуки, сорвавшиеся со слюнявых губ, издавал не он, а голоса множества людей.

И только тогда до него наконец дошло, что он вовсе не один. Здесь, в этом уродливом теле, сосредоточились тела, разумы, сила и дух всех остальных девяноста восьми участников эксперимента. В четвертом измерении все миллионы трехмерных объектов составляли единое целое. Возможно, часть третьего измерения, называемая Землей, развилась — или выродилась? — из какого-то фрагмента распадающегося четвертого измерения. Вернувшись на четвертый уровень, третье измерение автоматически подчинилось загадочным законам эволюции и приняло форму уровня-прародителя, невообразимо далекого от расы его потомков. Он больше не журналист Генри Вудс, а сущность, которая в незапамятные времена произвела на свет третье измерение. И он не один, ибо заключает в себе тела и души других сынов этой древней сущности.

Он почувствовал, что растет, ощутил, как тело увеличивается в размерах и наполняется жизненной силой тех, кто бросился в колонну света в лаборатории, чтобы вернуться сюда и слиться с ним воедино.

Впрочем, тело не принадлежало единолично ему. Разум был не только его разумом. Отныне это местоимение относилось к общей сумме всех добровольцев, согласившихся на эксперимент доктора Уайта.

Внезапно его охватило новое чувство — ощущение завершенности, превосходной физической формы. Он понял, что последний из девяноста восьми человек ступил на диск и все они сейчас собрались здесь, в этом исполинском теле.

Теперь его зрение прояснилось. Подробности пейзажа, ускользнувшие от его внимания прежде, теперь стали узнаваемыми. Ужасные мысли мелькали в мозгу — тяжелые, мрачные, черные мысли. Пейзаж начал казаться ему знакомым, уже когда-то виденным, родным. Явления, представившиеся бы немыслимыми разуму из третьего измерения, воспринимались как самые обычные. Он наконец-то обрел четырехмерное зрение, в мозгу роились четырехмерные мысли.

В сознание просочились воспоминания, и его наполнили видения: мрачные пещеры, озаренные адским пламенем, безбрежные моря, безжалостно швыряющие волны высотой в милю, на утесы что вздымаются к нависшим небесам. Он вспомнил бурую пустыню, усеянную алыми валунами, серебристые скалы из поблескивающего, как металл, камня. И где-то в глубинах памяти возникло вдруг что-то еще — смутно знакомое ощущение, в котором смешались ненависть, всепоглощающая страсть и жгучая жажда крови какого-то другого существа.

Он больше не был составным организмом, сложенным из обитателей третьего измерения, а превратился в существо с другого уровня, снедаемое страстной ненавистью и непреодолимым желанием отомстить. И внезапно он понял, кто и почему всколыхнул в его душе эти чувства. Осознал и то, что существо, на которое они направлены, где-то рядом. Громадные кулачищи сжались и вновь расправились.

Каким образом это стало ему понятно? Быть может, благодаря некой способности, присущей обитателям высшего уровня, но совершенно не свойственной землянам? Впоследствии он не раз задавался этим вопросом, однако в тот миг знал лишь, что где-то совсем рядом бродит заклятый враг, и не пытался отыскать источник этой уверенности.

Бормоча что-то на наречии, которое существо из третьего измерения сочло бы полной бессмыслицей, пылая яростью, которая красной пеленой застилала сознание, он зашагал по склону к бесплодной равнине, и от великанских шагов, неуклонно приближавших его к цели, содрогалась земля.

У подножия холма он остановился, и из горла вырвался вызывающий рык, заставивший покачнуться утесы вокруг пустоши. Скалы, словно передразнивая, эхом отразили угрожающий рев.

И снова он взревел, изливая в этом звуке жгучее презрение к врагу, который рыскал где-то поблизости.

И снова скалы отразили его вызов, но на этот раз эхо, огласившее пустошь, утонуло в другом устрашающем вопле…

В дальнем конце пустоши появилась исполинская фигура. С гневным рычанием существо двинулось ему навстречу, неуклюже переставляя уродливые, бесформенные ноги. Несмотря на ковыляющую походку, оно стремительно приближалось и одну за другой изрыгало чудовищные угрозы.

Совсем немного не дойдя до противника, великан остановился, и лишь тогда в его глазах забрезжило осознание.

— Ты Мал-Шафф? — проревел он на своем гортанном языке, и на безобразном лице отразились изумление и испуг.

— Да, я Мал-Шафф, — пророкотал незваный гость. — Вспомни, Оуглат, тот день, когда ты уничтожил меня и мой уровень. Я вернулся, чтобы отомстить. Разгадал загадку, о которой ты даже не подозревал, и пришел. Ты, глупец, и вообразить не мог, что, послав своих приспешников кормиться на другой уровень, снова напал на меня. И я здесь затем, чтобы убить тебя.

Оуглат бросился на него, и тот, кто некогда был Генри Вудсом, газетчиком, и еще девяноста восемью мужчинами, но теперь стал Мал-Шаффом из четвертого измерения, ринулся навстречу врагу.

Мал-Шафф ощутил силу Оуглата, почувствовал острую боль от удара гигантского кулака и взмахнул чудовищными руками, метя прямо в ухмыляющееся лицо противника. Его кулаки врезались в твердую плоть, и кости под ними затрещали и подались.

Ноздри Мал-Шаффа наполнились ужасным смрадом зловонного дыхания врага и его немытого тела. Он качнулся на искривленных ногах, увернулся от мощного пинка и, бросившись вперед, ткнул оттопыренным большим пальцем сопернику в глаз.

Оуглат взвыл от боли и, нагнув голову, бросился на противника. Мал-Шафф отскочил назад, и его шишковатый кулак грозно выметнулся вперед, навстречу разъяренному врагу, чьи скрюченные пальцы тянулись к его горлу, а острые когти полосовали плечи. В отчаянии он ударил, и Оуглат кувырком отлетел в сторону. Одним стремительным шагом Мал-Шафф сократил разделявшее их расстояние и с размаху всадил кулак прямо в слюнявую пасть Оуглата. Яростно тесня еле держащегося на ногах врага, он молотил кулаками словно кувалдами. В конце концов Оуглат пошатнулся и ничком рухнул на песок.

Мал-Шафф кинулся на поверженного врага и наподдал ему когтистой ногой, безжалостно раздирая плоть. В этой схватке не было и речи об игре по правилам, о милосердии никто даже не заикнулся. Шла беспощадная битва не на жизнь, а на смерть; пощады быть не могло.

Поверженное чудище взвыло, но вой оборвался: жуткие челюсти с острыми клыками сомкнулись на теле Мал-Шаффа, когти в поисках опоры впились глубоко в плоть.

Мал-Шафф, в сознании которого бушевал ошеломляющий вихрь странных эмоций, осыпал противника убийственными ударами, рвал и полосовал его когтями. Они катались по песку, словно два титана, схлестнувшиеся в поединке, и над местом смертельной битвы зависла густая туча пыли.

В отчаянии Оуглат, приложив всю свою силу до последней капли, разорвал хватку противника и отбросил его в сторону.

Два чудища вскочили на ноги с налитыми малиновой яростью глазами и сквозь облако пыли буравили друг друга ненавидящими взглядами.

Рука Оуглата медленно подобралась к грозному черному цилиндру, висевшему на ремне у пояса. Уродливые пальцы обхватили оружие, и великан навел его на Мал-Шаффа. Губы его растянулись, и лицо исказила отвратительная ухмылка.

Сжав кулаки, Мал-Шафф наблюдал, как громадный палец врага медленно нажимает кнопку на цилиндре. Страх пригвоздил его к земле, в то время как на задворках сознания какой-то слабый голос тщетно пытался объяснить весь ужас непонятной штуки, которую держал в руках Оуглат.

Потом из цилиндра, словно винтообразный столб пара, вырвалась разноцветная спираль. Она со всего размаху ударила в грудь Мал-Шаффа, и в этот миг он заметил в красных глазах Оуглата мерзкую искру ликования.

Там, куда влетела спираль, защипало, но ничего не произошло. Странно. Ведь он так боялся этого оружия и был уверен, что оно предвещает ужасную гибель, однако испытывал сейчас лишь ощущение легкого пощипывания.

Какую-то долю секунды Мал-Шафф стоял столбом, потом сорвался с места и, раскинув руки, двинулся на Оуглата. Из его горла полились жуткие звуки — речь обитателей четвертого измерения:

— Разве я не говорил тебе, подлый сын Саргоута, что разгадал загадку, о которой ты никогда не подозревал? Хотя ты давным-давно уничтожил меня, я вернулся. Бросай свое никчемное оружие. Я из низшего измерения и потому неуязвим для твоего орудия уничтожения. Ах ты, жирный…

Он разразился потоком мерзостей, которые никогда не могли бы прийти в голову существу из третьего измерения.

Оуглат, каждая черточка лица которого была искажена страхом, отшвырнул оружие и, развернувшись, неуклюже заковылял прочь по равнине.

Мал-Шафф бросился за ним.

Мал-Шафф уверенно нагонял Оуглата и, когда их разделяло всего несколько шагов, сумел ухватить врага за ноги.

Оба рухнули на землю, но падение заставило Мал-Шаффа разжать пальцы, и оба вскочили на ноги практически одновременно.

Пустошь огласил горловой рев, и между высокими утесами заметалось эхо. Теперь все решала только сила. От зубодробительных ударов, которыми обменивались противники, покрывалась синяками плоть и трещали кости. Когда сражающиеся бросались в нападение или пытались уйти от удара, массивные ноги оставляли в песке глубокие борозды. Кровь — кровь существ из четвертого измерения — покрывала тела обоих и окрашивала песок в свой жуткий оттенок. Пот струился ручьями, дыхание вырывалось прерывистыми толчками.

Мертвенное солнце ползло по пурпурному небу, а эти двое все еще бились друг с другом: Оуглат из древних и Мал-Шафф, возрожденный из мертвых. То была битва великанов, затмевавшая даже титанические схватки давным-давно позабытых богов и героев из тех времен, когда трехмерная Земля была еще юной.

Мал-Шафф не имел представления о времени. Их единоборство могло длиться и секунды, и часы. Казалось, прошла уже целая вечность. Он пытался сражаться по правилам, но у него ничего не вышло. В то время как одна часть его стремилась уклоняться от соперника, дожидаться, когда тот откроется, а до тех пор беречь силы, другая часть гнала его вперед, заставляла безостановочно молотить ненавистное чудовище, сошедшееся с ним в схватке.

Создавалось впечатление, что Оуглат увеличивается в размере, становится более проворным, обретает все новые и новые силы. Его удары ранили все больнее, а точно нанести удар по нему становилось все труднее.

Но Мал-Шафф, пригнув голову и неутомимо работая кулаками, упорно пытался достать врага. Казалось, чем сильнее и крупнее становится Оуглат, тем стремительнее слабеет и уменьшается в размерах он сам.

Это было очень странно. Оуглату тоже давно пора выдохнуться. Его удары должны бы сделаться менее точными, а движения медленными и неловкими.

Однако ничего подобного не происходило. Оуглат рос, несомненно черпая силы из какого-то загадочного источника. В его тело откуда-то текла свежая энергия. Но откуда?

Громадный кулак врезался в челюсть Мал-Шаффа. Его оторвало от земли, и через миг он уже летел по песку.

Отчаянно хватая ртом воздух, слишком измотанный, чтобы подняться навстречу врагу, который черной горой маячил за тучей пыли, Мал-Шафф вдруг понял, из какого источника Оуглат пополняет запас сил. Он отзывал своих приспешников из третьего измерения! И те, возвращаясь в тело своего прародителя, вливали в него все новую и новую мощь!

Это конец, подумал Мал-Шафф, но через силу поднялся на ноги, чтобы отразить нападение своего исконного врага. С боевой песней на губах, неизмеримо древней зловещей песнью смерти, которая всплыла в его памяти сквозь туманную толщу бесчисленных тысячелетий, он нанес убийственный удар прямо в потрясенное лицо несущегося на него Оуглата…

Молочно-белая сфера на верхушке машины в лаборатории доктора Уайта сияла мягким светом, и внутри ее боролись две фигурки.

Перед машиной, не снимая рук с пульта, стоял доктор Сайлес Уайт. За спиной у него столпились журналисты и фотографы.

Уже несколько часов прошло с тех пор, как девяносто восемь человек — девяносто девять, считая Генри Вудса, — вошли в колонну пронзительного голубого света и были перемещены сквозь неизмеримую толщу времен на другой уровень существования. Все эти часы старый ученый простоял как истукан перед своей машиной, не сводя глаз с шара.

Окно было открыто, и с улицы доносился голос торговца газетами: «Пресс» опубликовала величайшую сенсацию всех времен. Телефон надрывался, и Джордж снял трубку. В дверь несколько раз позвонили. Старый слуга с бесстрастным выражением лица ввел в комнату журналистов, засыпавших его бесчисленными вопросами. Джордж отвечал кратко, не сообщая никаких подробностей. Репортеры едва не передрались за право воспользоваться единственным телефоном в доме и в конце концов стали тянуть жребий. Кое-кто побежал к соседям, чтобы позвонить от них.

Прибыли фотографы, засверкали вспышками и защелкали камерами. В комнате творилось нечто невообразимое. В те редкие мгновения, когда по телефону не разговаривал кто-нибудь из журналистов, аппарат заливался пронзительными трелями. Властные голоса требовали доктора Сайлеса Уайта. Джордж, не сводя взгляда с хозяина, ровным тоном отвечал, что доктор Сайлес Уайт занят и его нельзя беспокоить.

С улицы доносился гортанный шум тысяч голосов. Дом осаждали сотни охваченных страхом людей, и все взгляды были прикованы к окнам лаборатории доктора Сайлеса Уайта. Цепочки полицейских едва сдерживали напор толпы.

— Почему они так медленно двигаются? — спросил один репортер, глядя на полусферу. — Смотрите, еле шевелятся. Похоже на замедленную съемку.

— Это иллюзия, — ответил доктор Уайт. — По всей видимости, между нами и четвертым измерением существует разница во времени. Там оно должно течь медленнее. Возможно, причина в том, что четвертый уровень куда больше третьего. На самом деле те двое яростно сражаются. Это смертельная битва! Смотрите!

Гротескная рука одной из фигур в дымчатой полусфере медленно потянулась вперед и поползла, нацеленная в голову другой фигуры. Вторая фигура столь же медленно отклонилась в сторону — слишком медленно. Кулак продолжал неспешно двигаться в том же направлении и в конце концов коснулся головы, а тело нападающего плавно подалось в сторону противника. Голова другого странного существа неестественно извернулась, отклонилась назад, и оно неторопливо опрокинулось.

— Что говорит Уайт?.. Да неужели вы не можете выжать из него какое-нибудь заявление? Он молчит? Хорошенький же из вас репортер, если вы не способны развязать человеку язык. Спросите его о Генри Вудсе. Сочините репортаж о том, как Вудс вошел в голубой свет. Спросите Уайта, сколько еще это будет продолжаться. Черт побери, да сделайте же хоть что-нибудь! И не отрывайте меня от дел до тех пор, пока у вас не будет на руках настоящего материала! Да, я сказал — настоящего материала! Вы что, плохо слышите? Ради бога, раздобудьте хоть какую-нибудь стоящую информацию!

Редактор швырнул трубку.

— Брукс! — рявкнул он. — Свяжитесь с военным министерством в Вашингтоне. Спросите, намерены ли они поддержать Уайта. Давайте шевелитесь. За дело! Как с ними связаться? Понятия не имею. Свяжитесь — и все. Да побыстрее!

Пишущие машинки стрекотали, словно досужие кумушки, перекрывая стоящий в редакции гул. Вокруг сновали курьеры, сжимая в грязных руках белые листы бумаги. Телефоны трезвонили вразнобой, и в сизом дыму от трубок и сигарет слышались резкие голоса взмокших журналистов, которые лихорадочно облекали в слова поразительные события, сотрясавшие мир.

Редактор, без галстука, расстегнув ворот рубахи и закатав по локоть рукава, барабанил пальцами по столу. Последние сутки в редакции творилось настоящее безумие, и он ни на минуту не покидал своего кресла. Он смертельно устал. Когда выдастся свободная минутка, когда напряжение спадет, он уснет как убитый. Но сейчас возбуждение поддерживало его на ногах. Надо работать. Таких новостей мир не помнил. Каждая новая заметка означала необходимость верстать все заново, готовить еще один экстренный выпуск. Даже сейчас печатные машины работали на полную мощность, а газеты, на которых едва высохла типографская краска, в два счета расхватывала публика.

В отдел городских новостей, размахивая листком бумаги, ворвался человек и положил листок перед редактором. Все, кто находился в комнатке, словно почувствовав что-то необычное, сгрудились вокруг.

— Только что пришло, — выдохнул человек.

Это было телеграфное сообщение:

«Рим. Черный Ужас отступает по всему фронту. Хотя он, по всей видимости, все так же неуязвим для любого известного людям оружия, осада с города практически снята. Причина неизвестна».

Редактор пробежал текст глазами.

Далее следовало еще одно сообщение:

«Мадрид. Черный Ужас, последние два дня окружавший город кольцом темного кошмара, спасается бегством, стремительно исчезая…»

Редактор нажал на кнопку. Послышался ответный звонок.

— Наборный цех, — крикнул он, — готовьте новую первую полосу. Да, еще один экстренный выпуск! У всех глаза на лоб вылезут!

Телефон залился отчаянным звоном. Редактор схватил трубку.

— Да. Что такое?.. Уайт заявил, что требуется помощь? Понятно. Вудс и все остальные слабеют? Сильно досталось, говорите?.. Нужны еще люди для отправки на другой уровень? Необходимо подкрепление?.. Да, ясно. В общем, скажите ему, что он все получит. Если он может подождать полчаса, народ отправится туда тысячами. Я буду не я, если мы этого не сделаем! Только скажите Уайту, пусть продержится! Вся страна придет на помощь!

Он бросил трубку.

— Ричардс, — велел он, — сделайте заголовок: «Нужна помощь», «Требуется подкрепление» — ну, что-нибудь в таком роде, понимаете? Так, чтобы брало за душу. Скажите мастеру, чтобы отыскал самый крупный шрифт, какой только есть. Хоть в целый фут высотой. Сейчас он будет как никогда кстати.

Редактор вновь вернулся к телефону:

— Девушка, свяжите меня с военным министром в Вашингтоне. Да, лично с министром. И ни с кем другим. Вы хорошо меня поняли?

В ожидании соединения редактор обвел взглядом вопросительные лица журналистов, обступивших стол.

— Через два часа, — пояснил он, для убедительности грохнув кулаком по столу, — вся армия Соединенных Штатов отправится строем вслед за Вудсом!

Кровавое солнце садилось за край странного мира, но, казалось, никак не могло собраться с духом и окончательно нырнуть за исполинские черные утесы, нависающие над чернильными тенями у их подножий. Пурпурное небо потемнело и стало похожим на мягкий черный бархат. Вспыхнули огромные звезды.

В сгущающихся сумерках темнел гигантский силуэт Оуглата — жуткого бесформенного великана. Он стал выше, шире, огромнее. Теперь голова Мал-Шаффа едва доставала противнику до груди; громадные ручищи казались игрушечными по сравнению с руками Оуглата, а ноги — прутиками.

Раз за разом он едва уворачивался от пытающегося схватить его Оуглата. Стоит лишь оказаться во власти врага — и тот разорвет его на куски.

Поединок превратился в игру в прятки, точнее — в кошки-мышки, а мышкой на этот раз был Мал-Шафф.

Солнце медленно опускалось, и все вокруг погружалось в сумрак. Лихорадочно соображая, как уцелеть, Мал-Шафф дожидался темноты. Он ловко подводил их поединок все ближе и ближе к непроницаемой тьме, укрывавшей подножия могучих утесов. В темноте есть шанс скрыться. Сил продолжать этот неравный бой больше не было. Оставалось лишь бегство.

Солнце уже село. Тьма стремительно окутывала пространство бескрайним покрывалом, создавая иллюзию, будто само мрачное небо опускается на землю.

От непроглядной черноты под утесами Мал-Шаффа отделяло всего несколько шагов. Он молнией кинулся в эту тьму и утонул в ее объятиях.

Взревев, Оуглат бросился следом.

Почти касаясь плечами исполинской каменной стены, которая уходила на сотни футов ввысь, Мал-Шафф несся вперед, и страх придавал прыти его подламывающимся ногам. За спиной слышался рев врага. Оуглат разыскивал его. Безнадежная затея: в кромешной тьме врагу нипочем не найти его — Мал-Шафф был уверен в этом.

Измученный и задыхающийся, он упал у подножия стены, хватая ртом воздух. Кровь гудела в висках, и все силы, казалось, иссякли. Он лежал неподвижно и смотрел на чуть менее темную пустошь, расстилавшуюся впереди.

Так он лежал, отдыхая. Его взгляд бесцельно бродил по пустоши и вдруг наткнулся на холм, вздымающийся из земли в отдалении — справа от него. Тот показался Мал-Шаффу смутно знакомым. В голове забрезжили воспоминания о чем-то очень важном, связанном с этим холмом.

Внезапно его охватило необъяснимое беспокойство. Далеко позади слышался разъяренный рык Оуглата, но Мал-Шафф едва замечал его. Пока землю окутывала тьма, врага можно было не опасаться.

А вот холм вызывал беспокойство. Мал-Шафф вдруг почувствовал, что должен подняться на вершину. Этому решению не было никаких разумных объяснений. Здесь, у подножия утеса, он определенно находился в большей безопасности, но его словно звал какой-то голос, дружеский голос с вершины холма.

Мал-Шафф поднялся на гудящие ноги и двинулся вперед. Каждая клеточка тела отчаянно протестовала, но он, упрямо переставляя ноги, механически шел дальше.

Очутившись у подножия холма, он заглушил странный настойчивый голос, который звучал у него в голове, и ненадолго остановился, чтобы дать отдых измученному телу. Нужно было набраться сил для подъема.

Он понимал, что впереди ждет опасность. Как только он покинет спасительную черноту у подножия утеса, Оуглат непременно заметит его. А это верная гибель. Лишь на вершине холма он будет в безопасности.

Внезапно пейзаж залило мягкое зеленое сияние. Только что вокруг было темно, хоть глаз выколи, а через миг вдруг стало светло как днем — словно кто-то включил гигантский фонарь.

Мал-Шафф в ужасе огляделся в поисках источника света и над самым горизонтом увидел громадный зеленый шар, который прямо у него на глазах поднимался по небесной лестнице.

Луна! Огромный зеленый спутник, стремительно вращающийся вокруг этого проклятого мира!

Ошеломляющий страх охватил Мал-Шаффа, и с высоким пронзительным криком гнева он помчался вперед, позабыв про терзаемое болью тело и саднящие легкие.

На его крик эхом отозвался издалека другой, и из мрака вокруг утесов в конце пустоши выскочила черная фигура. Оуглат напал на след!

Мал-Шафф бешено понесся по склону, взбежал на гребень и ничком бросился на землю, обессиленный почти до предела.

Странное ощущение довольства овладело Мал-Шаффом. Новые силы хлынули в него, и былое возбуждение битвы с прежней мощью запульсировало в крови.

Что-то непонятное происходило не только с его телом, но и с сознанием. Мир вокруг казался необычным, как будто скрывал в себе какую-то неуловимую, непостижимую тайну. Откуда-то из глубин разума упорно пробивался вопрос: кто он такой и что собой представляет? Странные мысли! Он Мал-Шафф! Но всегда ли он был Мал-Шаффом?

В памяти всплыла колонна пронзительного света, существа, которые вступали в этот свет… Их тела ничем не напоминали его собственное, но он был одним из этих существ. А еще что-то такое об измерениях, о других уровнях, о том, что один уровень замыслил напасть на другой…

Он кое-как поднялся на кривые ноги и замолотил по исполинской груди могучими ручищами с длинными когтями. Потом запрокинул голову, и из его горла вырвался рев, от которого даже у самых отважных храбрецов кровь застыла бы в жилах.

Внизу бродивший по пустоши Оуглат услышал его клич и ответил на него своим, столь же кровожадным.

Мал-Шафф сделал шаг вперед — и окаменел. В его сознании прозвучал резкий приказ вернуться на прежнее место и ждать нападения там.

Он отступил назад и встал, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу и чувствуя, как с каждой секундой в него вливаются все новые и новые силы и тело, увеличиваясь в размерах, обретает еще большую, чем прежде, мощь. Глаза застилала красная пелена ненависти, с языка одно за другим слетали вызывающие оскорбления в адрес того, кто в этот самый миг приближался к подножию холма.

Оуглат поднялся на вершину — и ночь превратилась в кромешный ад. Исполненные гнева и ярости крики, словно прибой, бились о черные утесы. На губах взбешенного великана выступили хлопья пены, красные глаза сузились до щелочек, челюсти ходили ходуном.

Когда врагов разделяло всего несколько футов, Оуглат бросился в атаку.

Мал-Шафф был готов к бою. Теперь они сравнялись друг другом в размерах, и исход кровавого поединка был непредсказуем.

Почувствовав под пальцами мягкое горло врага, Мал-Шафф усилил хватку. Обезумевший Оуглат в ответ осыпал его градом чудовищных ударов, однако все попытки громадного чудовища вырваться из хватки соперника были безрезультатными.

Теперь над пустошью стояла тишина. Сама ночь, казалось, погрузилась в мрачные раздумья, наблюдая за поединком на вершине холма.

Все больше и больше становился Мал-Шафф, пока не вознесся над Оуглатом словно исполин.

Тогда он разжал пальцы, но едва Оуглат попытался удрать, протянул руку и, ухватив врага за шкирку, вскинул его высоко над головой, а потом швырнул оземь. Прыгнув на распростертое тело, Мал-Шафф принялся топтать его, расплющивая и вбивая в землю. С дикими криками он исступленно месил ногами то, что еще недавно было Оуглатом — Черным Ужасом.

Когда от противника не осталось и следа, Мал-Шафф отошел в сторону и огляделся.

И тут он впервые заметил, что на гребне холма в безмолвии столпились другие чудовищные фигуры. Он обвел их взглядом, не зная, удивляться их появлению или сердиться.

— Это же Мал-Шафф! — воскликнул один из неизвестных.

— Да, я Мал-Шафф. А вам что за дело?

— Но послушай, Мал-Шафф, ведь Оуглат давным-давно тебя уничтожил!

— А я, — отозвался Мал-Шафф, — только что уничтожил Оуглата.

Чудища молчали и беспокойно переминались с ноги на ногу. Потом еще один великан выступил вперед.

— Мал-Шафф, — начал он, — мы считали тебя мертвым. Но, как видно, ошибались. Мы рады, что ты снова среди нас. Оуглат, который когда-то пытался убить тебя, но не сумел, погиб от твоей руки. Туда ему и дорога. Оставайся и живи с нами в мире и согласии. Мы приветствуем тебя.

Мал-Шафф поклонился.

Словно и не было никаких мыслей о третьем измерении. В памяти Мал-Шаффа промелькнули странные, щемящие воспоминания о бурой пустыне, усеянной алыми валунами, о серебристых скалах из поблескивающего, словно металл, камня, о безбрежных морях, обрушивающих волны на вздымающиеся к небесам утесы. И не только о них. Перед его внутренним взором возникли огромные дворцы из сверкающих драгоценных камней, причудливые картины ночных празднеств в глубоких черных пещерах, озаренных сполохами поистине адского пламени.

Он снова поклонился:

— Благодарю тебя, Батазар.

Не оглядываясь, Мал-Шафф зашагал вниз по склону вместе с остальными.

— Что?! — крикнул редактор в трубку. — Что вы сказали?! Доктор Уайт мертв?! Самоубийство?! Да, понял. Эй, Робертс, живо сюда! Срочно возьмитесь за этот материал.

Когда будете писать, — сказал он, передавая трубку своему подчиненному, — особо подчеркните, что Уайт очень разволновался из-за провала эксперимента, а главное — из-за невозможности вернуть людей обратно в третье измерение. Расхваливайте его на все лады за то, что он положил конец Черному Ужасу. Это настоящая сенсация.

— Я все понял, шеф. Сделаю, — ответил Робертс и, обращаясь уже к собеседнику на другом конце провода, проговорил: — Ладно, Билл, давай выкладывай, что там у тебя…

Достойный противник

Пятнашники запаздывали.

Может, они чего-нибудь не поняли.

Или выкинули очередную шутку.

А может, они и вовсе не собирались придерживаться соглашения.

— Капитан, — осведомился генерал Лаймен Флад, — который теперь час?

Капитан Джист оторвал взгляд от шахматной доски.

— Тридцать семь — ноль восемь по среднегалактическому, сэр.

И снова уткнулся в доску. Сержант Конрад загнал его коня в ловушку, и капитану это не нравилось.

— Опаздывают на тринадцать часов! — пропыхтел генерал.

— Они, наверное, так и не взяли в толк, когда мы их ждем.

— Мы же объяснили им все на пальцах. Взяли их за ручку и твердили одно и то же снова и снова, пока они не уразумели. Они не могли не понять нас.

Но они очень даже могли, и генералу это было известно лучше, чем кому бы то ни было.

Пятнашники не понимали толком почти ничего. Идея перемирия озадачила их так, будто они никогда не слыхивали ни о каких перемириях. Предложение обменяться пленными поставило их в тупик. Даже задача согласовать время обмена потребовала изнурительных объяснений — словно они прежде не догадывались, что время можно измерить, и не ведали элементарной математики.

— А вдруг они потерпели аварию? — предположил капитан.

Генерал фыркнул:

— У них не бывает аварий. Их корабли — настоящее чудо. Чудо, которому все нипочем. Они же смели нас, просто смели, разве не так?

— Так точно, сэр, — откликнулся капитан.

— Как по-вашему, капитан, сколько их кораблей мы уничтожили?

— Не больше дюжины, сэр.

— Крепкий противник, — изрек генерал.

И, пройдя через всю палатку, уселся в кресло.

Капитан почти не ошибся. Точное число было одиннадцать. Да и из тех одиннадцати лишь один был уничтожен наверняка. Остальные в лучшем случае удалось на какое-то время вывести из строя.

И получилось в итоге, что общий счет был десять — один в пользу пятнашников, если не хуже. «Никогда еще, — признался себе генерал, — земной флот не переживал столь жестокого разгрома». Целые эскадры были развеяны в прах или бежали с поля брани и вернулись на базу в половинном составе.

Корабли бежали, но на борту не было калек. На корпусах — ни царапины. Впрочем, погибшие крейсеры также не подвергались никаким видимым разрушениям — они просто-напросто исчезали, не оставляя даже мельчайших обломков.

«Ну разве можно одолеть такого врага? — спросил себя генерал. — Как прикажете бороться с оружием, которое глотает корабли целиком?»

На далекой Земле и на сотнях других планет, входящих в состав Галактической федерации, тысячи ученых денно и нощно, отложив все иные заботы, трудились над тем, чтобы найти защиту от страшного оружия или по крайней мере изобрести что-либо похожее.

Но шансы на успех — кто-кто, а генерал это ясно понимал — были призрачно малы: не находилось и намека на ключ, способный открыть тайну. Это и понятно — ведь те, кто пострадал от оружия пятнашников, исчезали бесследно.

Быть может, такой ключ мог бы дать кто-нибудь из попавших к ним в плен. Если бы не надежда на разведчиков поневоле, то, по его убеждению, не стоило бы и затевать этот хлопотный обмен пленными.

Он взглянул на капитана и сержанта, сгорбившихся над шахматной доской, и на пленного пятнашника, следившего за поединком.

И подозвал пленного к себе.

Тот подкатился, колыхаясь, как пудинг.

И, наблюдая за ним, генерал вновь, без всяких на то оснований, испытал странное чувство, будто ему нанесли оскорбление.

Пятнашник являл собой потешное гротескное зрелище, несовместимое с представлением о воинственности. Он был кругленький, каждая его черточка, гримаска и жест искрились весельем, а одет он был в неприлично пестрый наряд, скроенный и пошитый словно нарочно для того, чтобы возмутить военного человека до глубины души.

— Что-то ваши друзья запаздывают, — заметил генерал.

— А подождите, — отвечал пятнашник голоском, похожим на свист. Приходилось внимательно вслушиваться в этот свист, чтобы хоть что-нибудь разобрать.

Генерал призвал на помощь все свое самообладание.

Что толку спорить?

Ну а браниться и вовсе бессмысленно.

Интересно, сумеет ли он — да что там он, сумеет ли человечество когда-нибудь раскусить пятнашников?

Не то чтобы это и вправду кого-то занимало всерьез. Пусть бы отвязались от землян — и того довольно.

— Подождите, — просвистел пятнашник. — Они прибудут по истечении среднего времени.

«Какого черта, — возмутился генерал про себя, — сколько еще ждать этого „среднего времени“?..»

Пятнашник откатился назад и продолжал следить за игрой.

Генерал выбрался из палатки наружу.

Крошечная планетка выглядела еще холоднее, пустыннее и неприютнее, чем прежде. «Стоит только присмотреться, — мелькнула мысль, — и кажется, будто ландшафт с каждым часом становится все тоскливее: запомнился унылым — стал удручающим».

Безжизненная, бесплодная, начисто лишенная какой бы то ни было стратегической или экономической ценности планетка представлялась нейтральной территорией, как нельзя лучше подходящей для обмена пленными. Нейтральной, поскольку никто во Вселенной пальцем не шевельнул бы для того, чтобы ее захватить.

Дальняя звездочка, солнце планеты, светилась на небе тусклым пятном. Голый черный камень простирался к горизонту, до которого было рукой подать. Ледяной воздух полоснул генерала по ноздрям точно ножом.

Здесь не было ни холмов, ни долин. И вообще не было ничего, кроме плоского, без единой трещинки камня, уходящего во все стороны, — не планета, а сплошной исполинский космодром.

Генерал напомнил себе, что местом встречи эта планетка была назначена по предложению пятнашников, и это само по себе выглядело подозрительным. Но на тогдашней стадии переговоров Земля не могла позволить себе роскоши торговаться по мелочам.

Он стоял, ссутулив плечи, и ощущал, как по спине бежит холодок мрачных предчувствий. По мере того как час тянулся за часом, планетка все явственнее напоминала ему гигантскую ловушку.

Нет, наверное, он заблуждается. В поведении пятнашников не было ровным счетом ничего, что оправдывало бы подобные подозрения. Напротив, они вели себя почти великодушно. Они могли бы выдвинуть свои условия — практически любые условия, — и Галактической федерации пришлось бы, хочешь не хочешь, принять их. Земля должна была выиграть время любой ценой. Земля должна была успеть подготовиться к следующей схватке — через пять лет, или через десять, или сколько бы лет ни прошло.

Однако пятнашники — невероятно, но факт — не выдвинули никаких условий. «Хотя, — поправил себя генерал, — никто не в силах догадаться, что у пятнашников на уме и какой еще фокус они задумали».

В полутьме вырисовывался лагерь землян — несколько палаток, передвижная электростанция, замерший в ожидании космический корабль, а подле него — маленький разведывательный катер, тот самый, на котором летал пленный пятнашник.

Катер сам по себе как нельзя лучше доказывал глубину пропасти, разделяющей пятнашников и людей. Три полных дня переговоров ушли только на то, чтобы пятнашники сумели членораздельно объяснить свое желание получить катер и его пилота обратно.

С сотворения мира ни один корабль во всей Галактике не подвергался столь тщательному обследованию, как это крохотное суденышко. Но достоверно установить удалось совсем немногое. А пленный пятнашник, невзирая на бешеные усилия психологов, сообщил и того меньше.

Лагерь казался спокойным, почти вымершим. Двое часовых четко выхаживали взад и вперед. Все остальные были в укрытии и поджидали пятнашников, убивая время кто как мог.

Генерал торопливо пересек пространство, отделявшее его от госпитальной палатки. Пригнувшись, шагнул за порог.

За столом сидели четверо, лениво перебрасываясь в картишки. Один из игроков бросил карты на стол и поднялся:

— Что слышно, генерал?

Генерал поздоровался с ним за руку:

— Должны пожаловать с минуты на минуту. У вас все в порядке, док?

— Мы готовы уже давно, — сказал психиатр. — Сразу же по прибытии забираем ребят сюда и обследуем по всем статьям. Наши игрушки все на ходу. Долго мы вас не задержим.

— Прекрасно. Мне бы хотелось распрощаться с этим небесным камушком как можно скорее. Не нравится мне тут.

— Только один вопрос…

— Что такое?

— Как угадать, сколько человек нам вернут?

Генерал покачал головой:

— Этого мы так и не выяснили. Они не очень-то в ладах с цифрами. Что, если математика не так повсеместна, как вы, ученые, полагаете?

— В любом случае, — ответил доктор покорно, — сделаем все, что в наших силах.

— Да нет, — продолжал генерал, — их не может быть много. Мы же возвращаем одного-единственного пятнашника и один кораблик. Как по-вашему, во сколько людей они могут его оценить?

— Откуда же мне знать! Слушайте, а вы уверены, что они вообще прилетят?

— Трудно быть уверенным даже в том, что они нас поняли. Когда дело доходит до откровенной тупости…

— Не так уж они тупы, — тихо возразил доктор. — Мы оказались не способны усвоить их язык, так они овладели нашим.

— Сам знаю, — отмахнулся генерал нетерпеливо. — Вернее, сознаю. Но перемирие — ведь сколько дней понадобилось, чтобы они хотя бы отдаленно поняли, о чем речь? И еще больше дней ушло на то, чтобы согласовать систему отсчета времени. Ей-же-ей, договориться на пальцах с дикарями каменного века было бы и то легче!

— Конечно легче, — сказал доктор. — Дикари как-никак люди.

— А пятнашники — высокоразвитые существа! Их техника во многих отношениях даст нашей сто очков вперед. Они же поколотили нас, как маленьких.

— Да что там, просто разнесли вдребезги…

— Хорошо, пусть так, разнесли. И почему бы не разнести? У них есть оружие, какое нам и не снилось. Они действовали много ближе к своим базам. У них не было наших проблем материально-технического обеспечения. Да, они разнесли нас вдребезги, но разрешите спросить: сами-то они догадываются об этом? Воспользовались они плодами своей победы? Они могли перебить нас до последнего. Могли навязать нам такие условия мира, что отбросили бы нас на века. А вместо того отпустили нас подобру-поздорову. Где тут логика, я вас спрашиваю?

— Вы столкнулись с иной логикой, — сказал доктор.

— Мы сталкивались с другими инопланетянами. И всегда понимали их. По большей части нам удавалось с ними поладить.

— Мы соприкасались с ними на коммерческой основе, — напомнил доктор. — Трудности, если были трудности, возникали уже потом, когда мы достигали какого-то начального взаимопонимания. Пятнашники — единственные, кто сразу, с места в карьер, бросились в бой.

— И неизвестно зачем, — произнес генерал. — Мы их не трогали, даже не направлялись в их сторону. Могли пролететь мимо и вовсе их не заметить. Кто мы такие, они и понятия не имели. Выходит, им было все равно кто. Ни с того ни с сего выскочили из пустоты и навалились на нас. И то же самое случалось с каждым, кто попадался им на дороге. Они нападают на любого встречного. Просто нет такого дня, когда бы они с кем-нибудь не воевали — а то и с двумя-тремя противниками одновременно.

— У них комплекс самозащиты, — предположил доктор. — Ждут, чтобы их оставили в покое. Добиваются одного — отвадить других от планет, которые они облюбовали для себя. Вы же правильно сказали — они могли и перебить нас всех до последнего.

— А может, они очень обидчивы. Не забывайте, мы тоже раз-другой потрепали их — не так сокрушительно, как они нас, но все-таки ощутимо. Держу пари, они нападут на нас снова, как только выдастся случай. — Генерал перевел дыхание. — В следующий раз они не должны застать нас врасплох. В следующий раз они могут и не остановиться на полпути. Мы обязаны одолеть их.

«Нелегкая это задача, — добавил он про себя, — воевать с противником, о котором почти ничего не известно. Против оружия, о котором не знаешь абсолютно ничего».

В теориях, правда, недостатка не ощущалось. Но даже лучшие из них были, в сущности, не теории, а лишь более или менее обоснованные догадки.

Оружие пятнашников могло действовать во времени, отбрасывая свои жертвы вспять, в первозданный хаос. Или переносить их в другое измерение. Или обрушивать атомы внутрь себя, превращая космические корабли в пылинки — самые чудовищно тяжелые пылинки, когда-либо существовавшие во Вселенной.

Достоверно было одно: корабли не аннигилировали, никто не наблюдал ни вспышки, ни жара. Корабли просто исчезали, мгновенно и без следа.

— Беспокоит меня еще и другая странность, — заметил доктор. — Сколько рас пострадало от пятнашников до того, как они наткнулись на нас! Но когда мы попытались связаться с пострадавшими, получить хоть какую-то поддержку, никто не стал с нами разговаривать. Ответить и то не пожелали.

— Это новый для нас сектор пространства, — сказал генерал. — Мы здесь пока еще чужие.

— По логике вещей, — возразил доктор, — пострадавшие должны бы ухватиться за возможность расквитаться с пятнашниками.

— Нечего рассчитывать на союзников. Мы отвечаем за себя сами. Нам самим и выпутываться.

Генерал наклонился, чтобы выйти из палатки.

— Персонал, — заверил доктор, — приступит к делу тотчас же, как прибудут пациенты. Предварительное заключение будет подготовлено в течение часа, если только от людей хоть что-нибудь осталось.

— Прекрасно, — произнес генерал и, пригнувшись, выбрался наружу.

Ситуация была скверная, неопределенная до ужаса, — если бы не умение владеть собой, впору было бы закричать от страха.

Да, кто-то из пленных землян, возможно, расскажет что-то полезное — но ведь их слова нельзя принять на веру, как нельзя принять на веру то, что рассказал пленный пятнашник. «На сей раз, — сказал себе генерал, — команде психологов, хочешь не хочешь, придется превзойти себя».

Задумано было ловко, спору нет: устроить пленному пятнашнику космический вояж и с гордостью показать ему вереницу голых, ни на что не годных планет, словно они — жемчужины в короне Галактической федерации.

Ловко — если бы пятнашники были людьми. Никто из людей не затеял бы свары, не то что воины, из-за планеток, какие были показаны.

Но пятнашники людьми не были. И бог весть какие планеты придутся им по вкусу.

А еще оставался риск, что эти никчемные планетки внушат пленному мысль, будто Земля окажется легкой добычей.

«Нет, эту головоломку не распутать», — решил генерал. Вся ситуация противоестественна в самой своей основе. Каковы бы ни были различия между цивилизациями землян и пятнашников, ситуация противоестественна все равно.

И что-то дикое, противоестественное намечалось здесь в этот самый момент.

Он услышал какой-то звук и, резко повернувшись, уставился в небо.

С неба спускался корабль, он был совсем близко и шел быстро, слишком быстро.

У генерала перехватило дух — но корабль уже замедлил ход, выровнялся и опустился по всем правилам искусства за четверть мили, не дальше, от корабля землян. Генерал бросился бегом, затем опомнился и перешел на четкий военный шаг.

Люди выбирались из палаток и строились в шеренги. Над лагерем прозвучал приказ — и шеренги двинулись, как на параде.

Генерал позволил себе улыбнуться. Да, ребята у него хоть куда. Их не застать врасплох. И если пятнашники рассчитывали, подкравшись исподтишка, привести их в замешательство и заработать на этом очко, то пусть подавятся.

Солдаты, отбивая шаг, быстро приближались к цели. Из-под навеса выехала машина неотложной помощи и последовала за ними. Зарокотали барабаны, в стылом до рези воздухе ясно и отчетливо пропели горны.

«Да, — сказал себе генерал горделиво, — именно таким ребятам по плечу обеспечить целостность Галактической федерации, сколько бы она ни расширялась. Именно таким по плечу охранять мир на пространствах объемом в тысячи кубических световых лет. Именно таким по плечу в один прекрасный день с Божьей помощью отразить угрозу, какую олицетворяют собой пятнашники».

Войн теперь почти не было. Космос слишком велик для сражений. И уж если в кои-то веки где-то дойдет до конфликта, все равно есть множество путей избежать войны, обойти ее по краю. Но такую угрозу, как пятнашники, игнорировать нельзя. Настанет день, не сегодня, так завтра, и либо им, либо землянам суждено потерпеть полное поражение. Галактической федерации не ведать покоя, пока у нее под боком крутятся эти бестии.

За спиной послышался топот, и генерал обернулся. Застегивая на бегу мундир, его догонял капитан Джист. Поравнявшись с генералом, капитан произнес:

— Итак, сэр, они наконец прибыли.

— С опозданием на четырнадцать часов, — ответил генерал. — На данный момент наша задача — встретить их как можно достойнее. А вы, капитан, не застегнули пуговицу.

— Прошу прощения, сэр, — отозвался капитан, приводя себя в порядок.

— Ну ладно. Заодно поправьте погоны. Поаккуратнее, если можете. Правой, левой, раз, два!..

Уголком глаза генерал заметил, как сержант Конрад со своим отделением выводит пленного пятнашника почти по прямой к заданной точке — ловко, уверенно, лучшего и не пожелаешь.

Солдаты двумя параллельными рядами охватили корабль с флангов. Открылся люк, из люка пополз трап, и генерал с удовлетворением отметил, что они с капитаном Джистом окажутся у подножия трапа почти в ту же секунду, когда ступеньки коснутся поверхности. Это было эффектно, это было превосходно, как если бы он лично рассчитал всю процедуру до мельчайших подробностей.

Трап, лязгнув, достиг грунта, и по трапу неторопливо скатились три пятнашника.

«Что за мерзкая троица, — подумал генерал. — Хоть бы один надел форму или, на крайний случай, медаль…»

Едва они спустились вниз, генерал взял дипломатическую инициативу на себя.

— Приветствуем вас, — произнес он медленно и отчетливо, как только мог, чтоб его поняли.

Пятнашники встали в ряд и стояли, глядя на генерала, и он почувствовал себя не в своей тарелке из-за выражения их развеселых округлых лиц. По-видимому, никакого другого выражения на этих лицах просто не могло быть. Но пятнашники упорно глазели на генерала, и он бодро продолжал:

— С большим удовлетворением отмечаю, что Земля добросовестно выполнила обязательства, согласованные при заключении перемирия. Мы искренне надеемся, что это означает начало эры…

— Очень мило, — перебил один из пятнашников.

Что он имел в виду — речь генерала или ситуацию в целом, или просто-напросто пытался соблюсти вежливость, — определить было трудно.

Генерал, не смутившись, хотел было продолжать, но заговоривший пятнашник поднял коротенькую округлую ручку и остановил его.

— Пленные прибудут вот скоро, — просвистел он.

— Разве вы не привезли их?

— Они прибудут скоро опять, — заявил пятнашник с восхитительным пренебрежением к точности выражений.

Не отводя взгляда от генерала, он слегка взмахнул ручкой, что, вероятно, соответствовало пожатию плеч.

— Ловушка, — шепнул капитан генералу на ухо.

— Мы побеседуем, — предложил пятнашник.

— Они что-то затеяли, — предупредил капитан. — Следовало бы объявить готовность номер один, сэр.

— Согласен, — ответил генерал. — Только сделайте это без шума. — И, повернувшись к делегации пятнашников, добавил: — Если вы, джентльмены, последуете за мной, я предложу вам подкрепиться…

— Рады весьма, — объявил пятнашник. — Что такое подкре…

— Выпивка, — сообщил генерал и пояснил свои слова недвусмысленным жестом.

— Выпивка — хорошо, — откликнулся пятнашник. — Выпивка — это друг?

— Точно, — сказал генерал.

Он направился к палатке, сдерживая шаг, чтобы пятнашники не отставали. Попутно он не без удовольствия отметил, что на сей раз капитан не промедлил ни минуты. Сержант Конрад уже вел свое отделение обратно, и в центре строя тащился пленный пятнашник. С орудий снимали чехлы, и последние из спешившейся было прислуги земного корабля взбирались на борт.

Капитан нагнал делегацию у самого входа в палатку.

— Все исполнено, сэр, — доложил он шепотом.

— Прекрасно, — отозвался генерал.

Войдя в палатку, генерал открыл холодильную камеру и вынул объемистый кувшин.

— Вот, — сказал генерал, — выпивка, которую мы изготовили для вашего соотечественника. Он нашел ее очень приятной на вкус.

Он достал стаканы, соломинки для коктейля и отвинтил пробку, сокрушаясь, что не может зажать себе нос: пойло пахло как хорошо выдержанная падаль. Не хотелось даже гадать, из каких компонентов оно составлено. Химики Земли состряпали эту жижу для пленника, который поглощал ее галлон за галлоном с тошнотным наслаждением.

Как только генерал наполнил стаканы, пятнашники обвили их щупальцами и втянули соломинки в безгубые рты. Отведали угощение и восторженно закатили глаза.

Генерал схватил стакан со спиртным, протянутый капитаном, и одним глотком опорожнил его наполовину. В палатке становилось трудно дышать.

«Господи, — подумал он, — и чего только не приходится выносить, чтобы сослужить службу своим планетам и своему народу!..»

Наблюдая за пятнашниками, вкушающими свое пойло, он размышлял: какой же камень они припасли за пазухой?

«Побеседуем», — так выразился тот, кто взял на себя роль переводчика, и это могло означать практически все что угодно. От возобновления переговоров до бесчестной попытки выгадать время.

Если это переговоры, то землян приперли к стене. Ему не оставили выбора — придется вступать в переговоры. Земной флот искалечен, у пятнашников есть их таинственное оружие, возобновление военных действий немыслимо. Землянам необходимо выиграть по меньшей мере лет пять, еще лучше — десять.

А если это пролог к атаке, если планетка — капкан, у него нет другого выхода, кроме самоубийственного решения принять бой и сражаться до последнего патрона.

Что так, что эдак, осознал генерал, — земляне обречены.

Пятнашники отставили пустые стаканы, он наполнил их снова.

— Вы проявили хорошо, — сказал один из пятнашников. — Есть у вас бумага и рисователь?

— Рисователь? — переспросил генерал.

— Он просит карандаш, — подсказал капитан.

— О да. Пожалуйста. — Генерал достал карандаш с блокнотом и положил их на стол.

Пятнашник отодвинул стакан и, подобрав карандаш, принялся старательно рисовать. С земной точки зрения, рисунок напоминал каракули пятилетнего карапуза, выводящего первые в жизни буквы.

Они стояли и ждали, а пятнашник все рисовал. Наконец он справился со своей задачей, отложил карандаш и указал на волнистые линии.

— Мы, — заявил он.

Потом указал на другие, иззубренные линии.

— Вы, — пояснил он генералу.

Тот склонился над бумагой, силясь уразуметь, что же имел в виду художник.

— Сэр, — вмешался капитан, — это похоже на схему сражения.

— Оно, — гордо провозгласил пятнашник.

Он снова поднял карандаш и пригласил:

— Смотрите.

На рисунке появились новые линии, смешные значки в точках их пересечения и кресты там, где боевые порядки были прорваны. Когда пятнашник закончил, земной флот оказался разбит, разделен на три части и обращен в паническое бегство.

— Это, — узнал генерал, ощущая, как в горле клокочет гнев, — столкновение в секторе семнадцать. В тот день мы потеряли половину нашей Пятой эскадры.

— Маленькая ошибка, — объявил пятнашник, сделав при этом странный жест, словно просил прощения. Потом вырвал из блокнота новый листок, расстелил его на полу и принялся рисовать сызнова.

— Внимайте, — пригласил он.

Пятнашник вновь обозначил линии защиты и атаки, но слегка видоизменил их. Боевые порядки землян как бы повернулись вокруг оси, разъединились и превратились в две параллельные полосы, охватившие нападающих пятнашников с флангов. Еще поворот оси — и строй пятнашников дрогнул и рассеялся в пространстве.

Художник отложил карандаш.

— Маленький пустяк, — сообщил он генералу и капитану. — Вы проявили хорошо. Сделали одну чуточную ошибку.

Генерал опять наполнил стаканы, призывая на помощь все свое самообладание.

«Куда же они клонят? — подумал он. — Ну зачем они тянут и не выкладывают все напрямик?»

— Так лучше, — вымолвил один из пятнашников, поднимая свой стакан в знак того, что подразумевает пойло.

— Еще? — осведомился пятнашник-стратег, вновь берясь за карандаш.

— Прошу, — ответил генерал, скрипя зубами.

Прошагав к входному пологу, он выглянул из палатки. Орудийные расчеты были на своих местах. Струйки дыма курились под жерлами стартовых двигателей; возникни необходимость — и корабль взмоет вверх в одно мгновение. В лагере царила напряженная тишина.

Генерал вернулся к столу и продолжал следить за тем, как пятнашник с веселой миной читает лекцию о способах выиграть бой. Лист за листом покрывались схемами, и время от времени стратег проявлял великодушие — показывал, отчего пятнашники проиграли стычку, когда могли бы выиграть, чуть изменив тактику.

— Интересно! — провозглашал он с воодушевлением.

— Действительно интересно, — согласился генерал. — Только один вопрос.

— Спрашивайте, — разрешил пятнашник.

— Допустим, опять война. Почему вы уверены, что мы не используем все эти знания против вас?

— Но прекрасно! — воскликнул пятнашник восторженно. — Мы того и хотим!

— Вы воюете хорошо, — вмешался другой пятнашник. — Однако немножко грубо. В следующий раз научитесь лучше.

— Грубо? — взъярился генерал.

— Слишком резко, сэр. Нет надобности бить по кораблям трах-тарарах…

Снаружи грохнул залп, потом еще и еще, а потом грохот орудий утонул в басовитом, потрясающем скалы реве множества корабельных двигателей.

Генерал в один прыжок очутился у входа и протаранил его насквозь, не удосужившись отогнуть полог. Фуражка слетела у него с головы, и он покачнулся, едва не потеряв равновесия. А задрав голову, увидел, как они приближаются, эскадра за эскадрой, расцвечивая тьму вспышками выхлопов.

— Прекратить огонь! — заорал он. — Безмозглые тупицы, прекратите огонь!

Но кричать не было нужды — пушки умолкли сами по себе.

Корабли приближались к лагерю в безукоризненном походном строю. Затем они пролетели над лагерем, и гром их двигателей, казалось, приподнял палатки и потряс до основания скалы, где эти палатки стояли. А затем сомкнутыми рядами корабли опять пошли на подъем, все с той же безукоризненной точностью выполняя уставный маневр перед мягкой посадкой.

Генерал замер как вкопанный, ветер ерошил его серо-стальные волосы, и в горле сжимался непрошеный комок — гордость за своих и благодарность к чужим.

Кто-то тронул его за локоть.

— Пленные, — объявил пятнашник. — Я же говорил вам так и так.

Генерал попытался ответить, но слова отказывались повиноваться. Он проглотил комок и предпринял новую попытку.

— Мы ничегошеньки не понимали, — сказал он.

— У вас не было наших берушек, — сказал пятнашник. — Потому вы и воевали столь грубо.

— Мы не виноваты, — ответил генерал. — Мы же не знали. Мы никогда еще не воевали таким манером.

— Мы дадим вам берушки, — заявил пятнашник. — В следующий раз мы с вами сыграем как надо. Будут берушки, у вас получится лучше. Нам легче дать, чем терять.

«Неудивительно, — подумал генерал, — что они и слыхом не слыхивали про перемирия. Неудивительно, что были повержены в недоумение предложением о переговорах и обмене пленными. Какие в самом деле переговоры нужны обычно для того, чтобы вам вернули фигуры и пешки, завоеванные в игре?

И неудивительно, что у других инопланетян идея коллективно обрушиться на пятнашников вызвала лишь скорбь и неприязнь…»

— Они вели себя неспортивно, — сказал генерал вслух. — Могли бы предупредить нас. А может, они привыкли к правилам игры с незапамятных времен…

Теперь он понял, почему пятнашники выбрали именно эту планету. На ней хватало места для посадки всем кораблям.

Он стоял и смотрел, как эскадры опускаются на скальный грунт в клубах розового пламени. Попытался пересчитать их, но сбился; хотя он и без счета знал, что Земле вернули все утраченные корабли, все до единого.

— Мы дадим вам берушки, — продолжал пятнашник. — Научим, как обращаться. Управлять просто. Никаких увечий ни людям, ни кораблям.

«А ведь это, — сказал себе генерал, — нечто большее, чем глупая игра. Да и глупая ли, если вдуматься в ее исторические и культурные корни, в философские воззрения, которые сплелись в ней?..» Одно можно утверждать с уверенностью: это много лучше, чем вести настоящие войны.

Впрочем, с берушками всем войнам придет конец. Те мелкие войны, что еще оставались, будут прекращены раз и навсегда. Отныне нет нужды одолевать врага в бою — зачем, если любого врага можно просто забрать? И нет нужды годами терпеть партизанские вылазки на вновь осваиваемых планетах: аборигенов можно забрать и поместить в культурные резервации, а опасную фауну переправить в зоосады.

— Будем еще воевать? — спросил пятнашник с беспокойством.

— Разумеется! — воскликнул генерал. — В любое время, как только пожелаете. А что, мы и вправду такой хороший противник, как вы сказали?

— Не самый ловкий, — отозвался пятнашник с обезоруживающей прямотой. — Но лучший, какого мы встречали. Играйте больше — станете еще лучше.

Генерал усмехнулся. «Ну в точности сержант и капитан со своими вечными шахматами», — подумал он.

Повернувшись к пятнашнику, он похлопал того по плечу.

— Пошли назад в палатку, — предложил генерал. — Там еще осталось кое-что в кувшине. Зачем же добру пропадать?

Зеленые, на вылет!

Когда капитан ВВС Кермит Кэри вышел из госпиталя, косые лучи закатного солнца уже падали на улицы Лондона и от домов протягивались длинные тени.

Но Кэри этих теней не видел. Его неотступно преследовал один и тот же образ: забинтованная голова и точно так же обмотанные марлей кисти рук, похожие на громадные боксерские перчатки. А еще вонь антисептика, густые пары эфира и вдобавок ко всему едва уловимый запах страданий.

В ушах продолжало звучать бессвязное бормотание, срывавшееся с распухших губ, а перед глазами слепо хватали воздух бесформенные белые комья.

Но тяжелее всего давили на душу негодование и стыд, исходившие от раненого. Негодование оттого, что Кермит Кэри посмел к нему прийти. Стыд оттого, что Регги теперь полный инвалид.

Кэри тряхнул головой, пытаясь избавиться от назойливых мыслей, но те никуда не делись. Возможно, ему не стоило приходить. Возможно, ему следовало забыть о Регги так же, как он заставил себя забыть об остальных. Все они мертвы, а Регги пока жив, но…

Потребовалось некоторое усилие, чтобы мысленно произнести эти слова. Для Регги было бы лучше, если бы он умер. В сущности, Регги и так уже покойник. Кэри вздрогнул, представив, что скрывается за этими бинтами.

Как правило, человеку, которого вытащили из горящего самолета, уже нет никакого смысла жить дальше. Не стоит вытаскивать людей из горящих самолетов, подумал Кермит Кэри.

Он ускорил шаг, высматривая такси или военную машину, которая могла бы подбросить его до аэродрома. Но такси не попадались, а пробиравшиеся по запруженным улицам армейские грузовики были забиты до отказа.

Вероятно, он совершил ошибку, решив проведать Регги. Если бы не пришел, Регги решил бы, что он занят. Хватило бы и записки. Но нет, он должен был пойти…

Они с Регги остались последними из первого состава истребительной эскадрильи номер шесть. В первом составе Кермита звали Бешеным Янки, но те времена давно миновали. Для молодежи, заменившей прежних летчиков, он попросту Кэри. К нему относятся с уважением, но и с некоторой отчужденностью, и не спускают с него глаз.

Кэри знал причину. Однажды, внезапно войдя в столовую, он услышал обрывки разговора:

«Как долго Кэри сумеет продержаться? Даже если ты сделан из стали…»

И все такое прочее. Когда он наконец сломается? Сколько еще ему будет везти? Надолго ли хватит силы духа?

Естественно, кое о чем парни догадываются. Но обо всем догадаться не могут. Они не знали, каково это — остаться единственным из первого состава эскадрильи. Они не знают, каково это — видеть, как уходят один за другим друзья.

О’Мэлли убит над Дюнкерком. Смит и Читтенден — факелы в небе над Дувром. Капитан Уэлш с воплем падает в Темзу. Молодые не представляют, каково это — видеть новые лица, сменяющие старые, слышать новые голоса вместо прежних.

И уж тем более они не догадываются, какой ужас должен испытывать последний уцелевший. Черные ночи, полные размышлений: не является ли он сам неким проклятием, обрекающим других на смерть? Неотступное ощущение, будто его собственная удача подходит к концу. Будто он в буквальном смысле живет взаймы…

Рядом с Кэри взвизгнули тормоза.

— Подвезти? — спросил голос.

Кэри очнулся.

— Да, пожалуй.

— Куда?

Кэри объяснил.

— Как раз проезжаю мимо, — сказал водитель.

Кэри пригляделся к нему. Явно из клерков — одет недорого, но опрятно, уже немолод. Седина на висках, потертый воротник пиджака и слегка обтрепавшиеся манжеты рубашки.

Кермит легко мог представить жилище этого человека до того, как начались бомбежки. Собственный домик с цветами в саду. Может быть, розы? Да, решил Кэри, наверняка розы.

— Приходится спешить, — сказал водитель. — Вечером снова повезу старуху и детей из города.

— Вполне разумно, — кивнул Кэри.

— Недосыпаем малость, — продолжал водитель. — Но ничего, справляемся.

Негромко гудел двигатель, то и дело покашливая. Дважды они останавливались, чтобы подобрать пешехода. Несколько раз приходилось объезжать огороженные веревками участки, где лежали бомбы с часовым механизмом, и заваленные обломками зданий улицы.

Кэри расслабился, погрузившись в мысли; он едва слышал разговоры троих попутчиков. Вспоминал полувнятные слова, проникавшие сквозь бинт:

«Это был фон Раусниг. Я сбил одну из его приманок, но он меня поджег…»

Кэри не спросил у Регги, почему тот не выпрыгнул с парашютом. Наверняка для этого имелась причина. Вероятно, он пытался избежать катастрофы, спасти машину.

Так это был фон Раусниг!

— Через пару часов они должны вернуться, — сказал водитель.

— Кто? — спросил Кэри.

— Джерри[1].

— Вернутся, — согласился Кэри. — Можно не сомневаться.

Несколько минут спустя водитель высадил его у летного поля. Когда Кэри вошел в столовую, его сослуживцы уже поужинали и выстроились в очередь к бару.

— Давай сюда, Кэри! — громогласно приветствовали его. — Тебе причитается двойная порция. Похоже, нам снова предстоит веселая ночка.

— Будет луна, — сказал молодой Харви.

— Интересно, фон Раусниг вылетит сегодня ночью? — спросил Дерек.

Послышались недовольные возгласы:

— Фон Раусниг, грязный трус! Всегда летает с двумя ведомыми, так что до него не добраться.

— Получил награду от самого Гитлера, — насмешливо бросил Харви. — За что?

— Слушайте, парни, — заявил Кэри, — фон Раусниг — хороший боец. Он знает свое дело. И не рискует, как вы. Он всегда бьет наверняка. И уж точно не млеет от всякого сумасбродства в небесах.

В ответ Кэри добродушно освистали, и стоявший за стойкой капрал толкнул в его сторону двойную порцию бренди. Кэри выпил. В его голове бурлил водоворот мыслей.

Фон Раусниг, имеющий на счету двадцать три сбитых, единственный нацистский летчик, чей самолет украшают особого рода знаки. Хладнокровный, расчетливый боец, командир эскадрильи. Да, за ним всегда следуют двое летчиков, но это вполне разумно. К чему рисковать?

В конце концов, что бы там ни говорили газетчики, писатели и прочие, нынешняя битва за Британию не имеет ничего общего со средневековой войной, с ее благородными рыцарскими поединками. Это жестокая, тщательно спланированная борьба, где не существует никаких правил, никто никого не щадит и не просит пощады.

Фон Раусниг, с двадцатью тремя победами на счету… Нет, теперь уже с двадцатью четырьмя. Ведь именно этот нацистский ас сбил Регги…

К Кэри подошел официант:

— Прошу прощения, сэр, но ужин стынет.

— Вышвырни его в окно, — зло процедил Кэри, толкая стакан через стойку. — Еще двойную, — приказал он.

И заметил, как остальные посмотрели на него и сразу отвели взгляд.

— Может, тебе все-таки стоит перекусить? — тихо спросил Дерек.

— Я знаю, чего я хочу! — рявкнул Кэри. — Я не хочу ужинать. Я хочу еще выпить.

— Держись, старина. Спокойнее, — посоветовал Дерек.

— Дерек, — огрызнулся Кэри, — если еще раз такое мне скажешь, я тебя в порошок сотру. — Он схватил стакан, расплескивая бренди по стойке. — Я уже много месяцев держусь, — продолжал он, не понимая, что почти кричит. — Я держался во Франции и над Дюнкерком. Я держался в Дувре и над проливом, когда мы отгоняли джерри от Лондона. Я держался, когда они явились сюда и разбомбили нас в пух и прах. И я до сих пор держусь!

Он понял, что в столовой наступила обескураживающая тишина. На него смотрели встревоженные и слегка растерянные лица.

— Джентльмены, — сказал он, — я не хочу, чтобы кто-нибудь из вас меня жалел.

Осушив стакан с бренди, он повернулся кругом и направился к себе в комнатку.

Остальные молча смотрели ему вслед.

На город за окнами уже опустилась темнота, когда громкоговоритель эскадрильи исторг первые приказы на эту ночь:

— Красные, на вылет! Красные, на вылет! Пилоты Красных! Зеленым приготовиться! Зеленым приготовиться!

Поднявшись с койки, Кэри поспешил в столовую. Звеном Зеленых командовал он.

Трое из звена Красных уже направлялись в помещение для инструктажа. Харви и Дерек натягивали летные комбинезоны.

— Рановато нынче джерри начали, — усмехнулся Дерек.

Буркнув что-то в ответ, Кэри уселся на пустой ящик из-под бомб и начал облачаться в комбинезон. Снаружи на стоянке грохотали «спитфайры»[2]. А издалека, откуда-то со стороны Ист-Энда, донеслись первые выстрелы зенитных орудий.

Громкоговоритель забулькал и взревел:

— Зеленые, на вылет! Зеленые, на вылет!

«Спитфайры» звена Красных уже рассекали ночное небо.

— Идем, парни, — бросил Кэри и направился в помещение для инструктажа.

За столом сидел командир эскадрильи, на его рукаве в свете лампы тускло поблескивали три вышитых золотом кольца.

— Как себя чувствуешь, Кэри? — спросил он.

— Прекраснее некуда, — проворчал Кэри и тяжело шагнул наружу.

Там уже ждали три «спитфайра» Зеленых, дрожа, будто громадные гончие псы на поводках. Пламя выхлопа отбрасывало на землю едва заметный свет.

Дежурный по обеспечению полетов сунул Кэри в руку бумаги, пытаясь перекричать рев «мерлинов»[3].

— Идут волной со стороны реки, — сообщил он. — Высоко. Вероятно, выключат двигатели и перейдут на планирование. Смотри в оба.

Кэри кивнул.

Забравшись в кабину, он закрыл фонарь и застегнул ремни.

— Готов, Дерек? — спросил он в микрофон на воротнике.

— Готов.

В голосе Дерека звучало волнение, которое Кэри не раз слышал прежде у столь многих, от О’Мэлли до Смайта и Читтендена. И Регги тоже.

— Готов, Харви?

Харви был готов.

На поле лег луч прожектора, освещая взлетную полосу. Мигнул сигнальный фонарь, давая разрешение на взлет. Кэри толкнул вверх рычаг дроссельной заслонки, и «спитфайр» двинулся с места. Набирая скорость, три истребителя с грохотом пронеслись по дерну и взмыли во тьму.

Кэри, почти инстинктивно управляя машиной, устремился в узкое пространство между покачивающимися тросами аэростатов заграждения.

— Держитесь рядом, — предупредил он по рации. — Осторожнее, не зацепитесь за тросы.

— Следуем за тобой, — коротко ответил Харви.

На востоке едва заметно сияла восходящая луна. Охотничья луна нацистов.

Оскалившись, Кэри загнал дроссель до упора вверх. «Мерлин» заревел во всю мощь своей тысячи лошадиных сил.

Альтиметр показывал, что самолеты пролетели между аэростатами и поднялись выше них. Глянув на закрепленную на бедре карту, Кэри запросил по рации координаты и тут же получил ответ от наблюдателей.

Передав координаты Харви и Дереку, он описал дугу и направился в сторону Лаймхауза[4]. Рявкали стоявшие на набережной Темзы пушки, и в черном небе фейерверком полыхали разрывы зенитных снарядов.

Издалека доносился грохот бомбежки. В наушниках шлема звучали отрывистые приказы.

В бескрайней тьме «спитфайр» походил на облачко — это светились его приборы. Далеко внизу простирался Лондон — там, вопреки затемнению, то и дело возникали огни. Все так же надсадно кашляли пушки, раскатывались бомбовые громы. В небе мерцали рукотворные молнии. Мглу полосовали лучи прожекторов, искавших цель.

Самолет под управлением Кэри мчался сквозь ночь.

И тут Кэри увидел их — три… четыре… пять темных силуэтов, выхваченных прожекторами. Он заорал в микрофон, и Дерек с Харви радостно закричали в ответ.

«Спитфайр» воплощением чудовищной силы устремился к угодившим в светящуюся сеть черным силуэтам. Вспыхнули новые лучи, окружая непрошеных гостей, скользя по ним, высвечивая.

Сбросив предохранитель на ручке управления, Кэри положил палец на гашетку. Восемь пулеметов на крыльях, восемь смертоносных «браунингов» ждали лишь сигнала.

В луче прожектора возник «дорнье»[5]; высоко задрав нос, он спешил набрать высоту. Бросив в его сторону «спитфайр», Кэри надавил на гашетку. Он увидел, мелькнувший вдоль крыла вражеского самолета трассирующий след, а затем «дорнье» исчез. Промчавшись под ним, Кэри резко устремился вверх и описал петлю.

Кабину заливал лунный свет, на фонаре плясали тени. На востоке Кэри увидел только что взошедший над Ла-Маншем золотистый шар. Позади пылал «дорнье», корчась в объятиях огненной смерти.

Остальные нацисты исчезли.

Наверняка они мчались где-то в ночи, направляясь к побережью Франции. Как ни вглядывался Кэри сквозь стекло, их нигде не было видно.

Кэри трясло от ярости и унижения. Ему следовало разнести этот «дорнье» в клочья, но все, что он сделал, — изрешетил крыло. Прожекторы подставили цель прямо под выстрел, но он промахнулся.

— Кэри! Звено Зеленых! Кэри! — заголосили наушники.

— Слушаю, — ответил Кэри. — Кто сбил тот самолет?

— Дерек, — сказал Харви.

Краем глаза Кэри заметил внезапно блеснувший пропеллер, приближавшийся к нему сверху. Инстинктивно бросив самолет в пике и совершив переворот, он рванул ручку на себя и устремился ввысь. Здесь, высоко над городом, воздух полнился лунным сиянием, настолько белым, что, казалось, оно обладает материальной сущностью.

Развернув машину, Кэри увидел поднимающийся ему навстречу «мессершмитт». Стиснув зубы, он спикировал, маневрируя в поисках подходящей точки для атаки. Нацист струсил и пустился в бегство. Кэри устремился за ним.

«Спитфайр» содрогнулся от внезапного удара. «Мерлин» закашлялся, и приборная панель в одно мгновение превратилась в искореженные обломки. Кэри инстинктивно отвернул в сторону, слыша, как задыхающийся двигатель вопит, будто от боли.

Глядя на разбитые приборы, капитан Кермит Кэри понял, что угодил в ловушку, о которой ему следовало догадаться. Первый «мессершмитт», промахнувшись, даже не пытался вступить в бой; он ретировался, отвлекая внимание, в то время как другой нацист спикировал сверху и повис на хвосте Кэри.

Вести бой при свете луны непросто даже в самых лучших условиях. Но Кэри все же следовало заметить второй самолет и не клюнуть на приманку.

«Мерлин» продолжал кашлять и заикаться. Когда Кэри попытался поднять нос «спитфайра», тот не подчинился, отчего душа у летчика ушла в пятки. Поспешно задрав голову, он увидел над собой и чуть позади «мессершмитт», выравнивавшийся для очередной атаки.

Чувствуя, как от ужаса спирает дыхание, Кэри бросил самолет почти вертикально вниз, сдвинув дроссель до предела. Он знал, чем рискует при работающем с перебоями двигателе, — возможно, не удастся выйти из пике. Но это был единственный и самый быстрый способ оторваться от атакующего противника. Стоит нырнуть в нетронутую луной тьму — и Кэри вместе с его покалеченной машиной не так-то легко будет найти.

Но тут же он почти забыл об этом риске — внезапно появилась другая угроза, куда серьезнее.

Из-под кожуха двигателя вырвалось пламя — слегка крошечный язычок, затем ослепительная пелена, которая ползла к фонарю, пузырила и испепеляла краску фюзеляжа.

Почти нечеловеческим усилием Кэри пытался вывести «спитфайр» из пике, защитить кабину от гибельного огня. Ему удалось слегка выровнять самолет. Продолжая держаться одной рукой за ручку, другой он сдвинул фонарь и судорожно схватился за пряжку ремня.

Ветер яростно бил в лицо. Кэри на секунду пригнулся, чувствуя жаркое дыхание пламени и готовясь к прыжку.

А затем прыгнул — как можно дальше от падающего самолета.

Он нырнул из лунного света во тьму. Где-то внизу пронзительно выл вошедший в штопор «спитфайр», который вдруг взорвался; теперь лишь огненный рой обломков быстро летел к земле.

Кэри дернул кольцо. Почувствовал рывок строп, его резко качнуло, отчего к горлу подступил комок, и мгновение спустя он уже медленно плыл к земле, один-одинешенек в ночной тьме.

Зенитки смолкли, прекратились и взрывы бомб. Но он знал, что это лишь передышка. Джерри наверняка вернутся. Восход луны над проливом стоил того, чтобы им воспользоваться. Еще немного — и в лунном свете станут видны все крыши, все дымовые трубы Лондона.

«Спитфайра» больше не было — несколько минут назад его оплавленные обломки рассеялись по земле.

Кэри содрогнулся, осмыслив, насколько близок он был к гибели. Его уже не впервые обдавало дыханием смерти. Так было над Дюнкерком, над Дувром и еще несколько раз. Но каждый раз в последнее время, когда смерть проносилась мимо, он спрашивал себя, как долго еще он сможет избегать ее гнева.

Казалось странным, почти сверхъестественным, что он, Кермит Кэри, все еще жив, хотя все остальные погибли. Ни осколок снаряда, ни пуля из вражеского пулемета не настигли его. Воистину казалось непристойным, что он продолжает жить…

Он мысленно увидел перед собой выбывших. О’Мэлли таранил нацистский бомбардировщик, когда его собственный самолет охватило пламя. Читтенден носил на шее шелковый чулок вместо шарфа. Уэлш знал все свежие анекдоты про Гитлера, Геббельса и Геринга.

И Регги… Регги сейчас лежит в госпитале, его голова — белый шар, руки — громадные боксерские перчатки.

Кэри закрыл глаза. Не надо их видеть, не надо о них думать. Он совершает все больше ошибок и знает об этом. И другие летчики тоже об этом знают. Или по крайней мере подозревают.

Нужно было расстрелять «дорнье». Но он этого не сделал. Нельзя было угодить в ловушку, подстроенную пилотом «мессершмитта». Но он угодил.

У него сдавали нервы. Спиртное проливалось на стойку каждый раз, когда он поднимал стакан. И он все чаще огрызался на товарищей по оружию. Взять хотя бы сегодняшнюю вспышку. Возможно, остальные видели причину в том, что он американец. Порядочные англичане так себя не ведут.

Однако закрытые глаза ничем ему не помогли. Перед ними стояли все те же образы. Уэлш, хихикающий над собственными шуточками. О’Мэлли, обеими руками держащий крошечную стопку бренди. Смеющийся Читтенден с дурацким шелковым чулком на шее, развевающимся в струе воздуха от пропеллера.

Дерек и Харви отдыхали в столовой. Рассвет окрашивал стены в серый, простирая крылья над дымящимся Лондоном. Снаружи заходил на посадку последний «спитфайр» — из звена Желтых.

Они вслух считали садящиеся самолеты. Один… два… Где третий?

Пилоты переглянулись, продолжая ждать третий самолет. Но он так и не появился.

— Луна была слишком яркая, — устало проговорил Дерек.

Харви промолчал. Дерек понизил голос:

— Уверен насчет Кэри? Он точно не выпрыгнул?

— Я не заметил, — ответил Харви. — Но сам понимаешь, в лунном свете не очень-то много увидишь.

Дерек кивнул:

— «Спитфайр» взорвался. А самого Кэри не нашли.

— Следовало ожидать, — проворчал Харви. — По тому «дорнье» он вчистую промахнулся.

— В крылья все-таки попал.

— Крылья не считаются, — мрачно ответил Харви.

В инструктажной послышались тяжелые шаги.

— Кэри! — воскликнул командир эскадрильи.

Ответа не последовало. Шаги приближались. Кэри, пошатываясь, остановился в дверях с парашютом под мышкой.

— Доброе утро, джентльмены, — сказал он. — Вижу, вы тут устроили поминки. Полагаю, преждевременно.

— Это несправедливо, Кэри, — бросил Дерек.

Кэри пропустил его слова мимо ушей.

— Сколько раз вы сегодня взлетали? — спросил он.

— Пять раз, — ответил Харви.

— Пока что это худшая ночь за весь срок, — успокаивающе заметил Дерек.

— Кто с вами летал?

— Сондерс.

Кэри положил парашют на стойку.

— Что ж, Сондерс больше с вами не летает. С вами летаю я. Я прошагал через весь Лондон под непрерывной бомбежкой, а значит, еще на что-то гожусь. Даже парашют принес.

— Конечно, конечно, ты летаешь с нами, — поспешно заверил его Харви. — Мы вовсе не хотим летать с кем-нибудь другим еще.

— Вы знаете, что я промахнулся по «дорнье», — безрадостно заметил Кэри. — Вы знаете, что меня обвели вокруг пальца «мессершмитты». Уверены, что хотите летать со мной?

— Послушай, — уклончиво сказал Дерек, — хватит глупостей, ладно? С каждым бывает.

— Зеленые, на вылет! — загремел громкоговоритель. — Зеленые, на вылет!

— Это нам, — бросил Кэри. — Только позвольте мне взять другой парашют.

— Господи, нас опять гонят в бой!

— Естественно, а чего ты ожидал? — Кэри развернулся к Харви. — Или не слышал, что у нас не хватает пилотов и самолетов?

Коротко кивнув, Харви направился к двери. Комэск остановил Кэри:

— А может, ты все же…

— Позволишь Сондерсу их вести? — горько усмехнулся Кэри. — Полагаете, я…

— Это его звено, сэр, — прозвучало рядом.

Голос принадлежал стоявшему возле стола Сондерсу.

— Ну, если считаешь, что ты в порядке… — неуверенно проговорил комэск.

— Спасибо, Сондерс, — сказал Кэри.

Снаружи в жемчужном свете быстро наступающего дня стояли самолеты с работающими на холостом ходу «мерлинами».

— Похоже, джерри вознамерились сегодня нас сломить, — прокричал дежурный по обеспечению полетов, суя Кэри в руку бумаги. — Никакой передышки. Они знают, что у нас не хватает людей, и надеются нас измотать.

— Где они? — выкрикнул в ответ Кэри.

— Идут со стороны устья Темзы. Парни на побережье вылетели навстречу, но врагу удалось прорваться.

Кэри забрался в кабину, превозмогая боль в ногах. Долгий поход через город, когда приходилось снова и снова огибать разрушенные бомбами здания и прятаться в подъездах от взрывов, отнял немало сил. И давал себя знать голод. Хотелось выпить и закурить, но времени не было ни для того ни для другого. Со стороны устья приближались нацисты. Кто-то должен был их остановить. Или по крайней мере попытаться.

«Спитфайры» прокатились по дерну и взмыли. При свете дня пройти между аэростатами было достаточно просто.

Они с ревом взлетели в рассветное небо. Оказавшись над аэростатами, выровнялись и устремились на юго-восток. С других аэродромов поднимались другие самолеты — проворные защитники мчались навстречу врагу.

Кэри сказал несколько слов в микрофон, двое пилотов заверили его, что все хорошо. Внизу дымился город, несколько пожаров разливали окрест алое зарево, а над некоторыми районами, где бомбы падали наиболее густо, висела плотная серая пелена.

Первым нацистов заметил не Кэри, а Дерек. В лимонно-белом утреннем небе отчетливо выделялось скопление черных точек. Его «спитфайр» свирепо устремился ввысь.

Кэри пристально наблюдал за нацистами, довольный, что высота дает преимущество его звену. Волна оказалась не столь велика, как некоторые из тех, что ему довелось увидеть. Вероятно, парни на побережье основательно ее ослабили.

В небе блестели искорки «спитфайров». Несколько звеньев приближалось с юга, другие с севера.

Быстро отдав распоряжения по рации, Кэри внезапно спикировал вниз, будто серебристая молния возмездия. За ним последовали товарищи.

Боевой порядок внизу распался, самолеты устремились во все стороны, но Кэри уже облюбовал один и безжалостно обрушился на него. Противник отчаянно уворачивался, еще два вражеских истребителя повторяли его маневры.

Предохранитель уже был снят, палец лежал на гашетке. Продолжая пикировать, Кэри вдавил ее, и восемь «браунингов» выпустили свинцовые потоки по «мессершмитту».

Нацист затрясся под градом пуль, а миг спустя превратился в огненный шар.

С ревом промчавшись сквозь горящие и дымящиеся обломки, Кэри вывел свой самолет из пике и начал набирать высоту. Но тут он увидел нечто такое, отчего с губ сорвался гневный вопль.

На одном из двух оставшихся самолетов из атакованной им группы алел череп — личный знак внушавшего ужас нацистского аса фон Рауснига!

В голове Кэри пронеслось множество мыслей. Фон Раусниг! Тот самый, который сбил Регги. Который превратил голову Регги в комок бинтов. Который лишил Регги глаз, лица и рук.

Горло сдавила черная ненависть, во рту разлилась горечь. Одного из защитников фон Рауснига не стало. Возможно…

Кэри с жестокой целеустремленностью ринулся вперед и услышал, как протестующе скрежещет и стонет машина. Мимо пронесся еще один «мессершмитт». Даже сквозь рев двигателей Кэри различил треск многих пулеметов. В небе сражались «Люфтваффе» и Королевские ВВС.

Фон Раусниг теперь набирал высоту. Кэри следовал за ним. Но на фоне лютой ненависти к человеку за штурвалом самолета с черепом на борту звучало предостережение — внутренний голос напоминал о том, что случилось вчера ночью.

Бросив взгляд через плечо, Кэри увидел пикирующего на него джерри. Перевернув «спитфайр», он снова устремился ввысь. «Мессершмитт», наверняка второй из звена фон Рауснига, промчался мимо, затерявшись среди идущего внизу сражения.

Но маневр стоил Кэри драгоценной высоты. Самолет фон Рауснига выравнивался, кружа в поисках подходящей позиции.

И вот уже нацист летит прямо на него. Кэри увидел рвущийся из пулеметов дым, почувствовал, как «спитфайр» угодил под очередь. Но в этот раз не было ни разбитых приборов, ни кашляющего мотора. Пули попали в левое крыло. Кэри заметил на нем аккуратные дырочки.

Самолет фон Рауснига промчался под «спитфайром» и взмыл по дуге. Чтобы развернуться для атаки, уже не оставалось ни места, ни времени — немец лишь слегка потерял высоту.

Кэри скупо улыбнулся. Ему противостоит тот, кто умеет летать, тот, кто не оставит без внимания брошенный ему вызов. Что бы ни говорили о фон Раусниге, но он не трус.

Шум боя был теперь едва слышен. Кэри и самолет с черепом на борту забирались ввысь, туда, где должен был состояться их поединок.

Кэри поднимался по спирали все выше, пристально наблюдая за противником. «Как в боксе, — подумал он. — Кружим, кружим, кружим. Все, что нужно, — найти позицию для одного хорошего удара, для завершающего нокаута».

Кэри так и не понял, как это удалось фон Рауснигу, но внезапно «мессершмитт» вновь устремился к нему, причем сзади. Затрещали пулеметы. «Спитфайр» содрогнулся от врезавшихся в его хвост и прошедших вдоль фюзеляжа пуль. Кэри скользнул в сторону, теряя высоту, но изо всех сил держа высоко поднятым нос самолета.

Из груди вырвался вздох облегчения, когда Кэри понял, что машина подчиняется ему безукоризненно. Немецкие пули не повредили ничего важного!

Фон Раусниг с ревом пронесся мимо, и Кэри, стиснув зубы, устремился следом. Задвинув дроссель до упора, он мчался за нацистским самолетом, чувствуя, как отчаянно колотится сердце, и держа палец на гашетке.

Он наконец занял подходящую для стрельбы позицию, но расстояние было слишком велико. Если сейчас ничего не получится, фон Раусниг выйдет из пике и шанс будет потерян.

«Мерлин» взвыл, как дьявол, бросая «спитфайр» на нациста. В ушах пронзительно свистел ветер, перед глазами сгущалась мгла. Судорожно вздохнув, Кэри напряг мышцы живота. Потерять сейчас сознание нельзя! Нужно еще несколько секунд продержаться, сблизиться на дистанцию уверенного выстрела.

Нацистский самолет увеличился в размерах перед мутнеющим взглядом Кэри, но еще не настолько, чтобы…

Сквозь яростный ветер послышалось хихиканье. Вот точно так же хихикал Уэлш над своими шутками про Гитлера. Свист ветра в ушах уже не казался свистом — это был здоровый смех человека, носившего чулок вместо шарфа.

Кэри почудилось, будто в кабине зазвучали слова со знакомым ирландским акцентом:

«Поверь в себя, и все выйдет как надо, янки! Стоит тебе захотеть, и он твой. Опусти нос чуть ниже, и тогда хватит скорости…»

Естественно, слов О’Мэлли он на самом деле не слышал. Просто что-то отдалось в затуманенном мозгу…

Перед глазами все плыло и тряслось, но нацистский самолет стал еще больше, и находился он прямо впереди.

«Пора, старина», — произнес спокойный голос О’Мэлли, и Кэри с силой вдавил гашетку.

Его окутала удушающая тьма, но он сопротивлялся, удерживая на гашетке палец и вспоминая забинтованную голову, вспоминая пылающие самолеты над Дюнкерком и Дувром.

«Это тебе за О’Мэлли! — мысленно кричал он. — А это за Читтендена! А это за Регги — особенно за Регги!»

Словно издалека он слышал рев «браунингов», треск выпускаемых ими пуль. И вдруг на том месте, где был «мессершмитт», возник сгусток огня.

Только тогда Кэри отпустил гашетку и рванул ручку на себя.

Он лишился чувств, но совсем ненадолго. Когда к нему вернулось сознание, «спитфайр» поднимался в небо, а бой шел где-то далеко.

Далеко внизу к земле тянулся покачивающийся шлейф черного дыма. Кэри помахал ему ослабевшей рукой.

Свист ветра стих вместе со смехом Уэлша. Но Кэри точно слышал этот смех, как и голос О’Мэлли, погибшего много дней назад.

Кермит Кэри неуверенно рассмеялся. Странные вещи порой приходят в голову, подумал он. Хотя в самом ли деле странные?

Слегка нахмурившись, он развернул самолет к аэродрому.

— Спасибо, парни, — ни к кому конкретно не обращаясь, сказал Кэри.

Но в глубине души он знал, с кем он говорит. С теми, кто возник из горьких воспоминаний, чтобы мчаться в пылающем небе вместе с ним.

Внезапно он со всей ясностью понял, что никогда больше не будет размышлять по ночам о том, почему он жив, а они нет. И никогда больше не попытается забыть этих летчиков и то, что с ними случилось.

Далеко не у каждого пилота есть те, кто может прийти на помощь, когда пилот отчаянно в ней нуждается.

Точная копия

У человека, который вошел в офис Гомера Джексона, на левой ноге была надета правая туфля, а на правой — левая.

Он изрядно удивил Гомера.

Мужчина был высоким и нескладным, однако превосходно одет — если не считать туфель. Впрочем, они отличались изяществом, вот только зачем он так их надел?

— Я говорю с мистером Гомером Джексоном? — спросил он.

Гомер не привык к такой формальности.

— Да, это я, — ответил он.

И беспокойно заерзал на своем стуле. Он надеялся, что за появлением этого посетителя не стоит Гейб Уилсон, который обладал своеобразным чувством юмора.

Офис Гейба, очень любившего изводить Гомера, находился чуть дальше по коридору. Когда Гейб придумывал шутку, он подходил к этому делу исключительно серьезно, не упуская ни малейшей детали. Многие шутки Гейба получались неприятными и надолго запоминались.

Однако посетитель был совершенно серьезен и даже немного нервничал.

— Мистер Гомер Джексон, агент по продаже загородной недвижимости? — уточнил он.

— Вы не ошиблись, — ответил Гомер.

— Вы специализируетесь на домах возле озер с большими участками земли?

— Да, я именно тот, кто вам нужен.

Гомер немного забеспокоился: пожалуй, посетитель перебарщивает. Похоже, тут все-таки не обошлось без Гейба.

— Я бы хотел посоветоваться. У меня к вам небольшое дело.

— Ну так говорите, — предложил Гомер, указывая на стул.

Человек осторожно уселся, но Гомер заметил, что его спина не касается спинки стула.

— Меня зовут Оскар Стин, — продолжал посетитель. — Мы строим дома на участке, который называется Сондерс, но мы решили дать ему имя «Счастливые акры».

Гомер кивнул:

— Да, я знаком с этим участком. Вам повезло, это прекрасное место, на самом берегу озера.

— Благодарю вас, мистер Джексон. Нам тоже там очень нравится.

— И как идет строительство?

— Мы только что его закончили. Наступает самый важный момент. Нам необходимо поселить туда людей.

— Я вас понимаю, — кивнул Гомер. — Сейчас не слишком благоприятная экономическая ситуация. Процентные ставки выросли, Вашингтон ничего не предпринимает, к тому же…

— Быть может, вы согласитесь представлять наши интересы?

Гомер вздрогнул, но сделал вид, что ничего особенного не произошло.

— Ну, даже не знаю. Эти дома будет трудно продать. Вы наверняка захотите получить за них хорошие деньги. Каменная стена, которой вы обнесли участок, изящные ворота… Полагаю, и дома вы построили первоклассные. Получилось нечто исключительное. Лишь очень богатый покупатель сможет позволить себе такое приобретение.

— Мистер Джексон, — заявил Стин, — мы решили применить новый подход. Вам не потребуется продавать дома. Мы сдаем их в аренду.

— То есть сдаете внаем.

— Нет, сэр, сдаем в аренду.

— В конечном счете это то же самое. Вы наверняка заломите высокие цены.

— Пять тысяч.

— Пять тысяч — очень серьезная сумма. Во всяком случае, в наших краях. Пять тысяч в год — это больше четырехсот долларов в месяц…

— Не за год, — уточнил Стин. — За девяносто девять лет.

— За сколько?

— Девяносто девять. Мы сдаем дом в аренду на девяносто девять лет за пять тысяч долларов.

— Но послушайте, дружище, такого просто не может быть! Вы сошли с ума! Одни только налоги…

— Мы не рассчитываем получить прибыль на строительстве домов, поскольку создаем условия для работы нашего торгового центра.

— Вы хотите сказать, что умудрились построить там еще и торговый центр?

Стин позволил себе улыбнуться:

— Мистер Джексон, мы не просто так обнесли участок каменной стеной. Нам не нравится, когда вокруг собираются зеваки.

— Да, я понимаю, — пробормотал Гомер. — Очень разумно. И прекрасная реклама. Можно устроить эффектное открытие. Но стена высотой в двенадцать футов…

— Четырнадцать, мистер Джексон.

— Хорошо, хорошо, четырнадцать. К тому же она построена из сплошного камня. Я знаю — видел собственными глазами. Теперь никто не строит такие стены. Камень используют только для облицовочных работ. А ваша стена производит впечатление…

— Мистер Джексон, пожалуйста. Мы знаем, что делаем. В нашем торговом центре мы продаем все — от арахиса до кадиллаков. Но нам нужны покупатели. Поэтому мы построили для них дома. Более того, мы намерены создать целый квартал, который будет населен состоятельными людьми.

Гомер не выдержал напряжения, вскочил на ноги и принялся расхаживать по офису.

— Но, мистер Стин, вы не сумеете заполнить торговый центр достаточным количеством покупателей, рассчитывая только на людей, которые будут жить в ваших домах. Кстати, сколько домов вы построили?

— Пятьдесят.

— Пятьдесят семей — это капля в море для крупного торгового центра. Даже если все пятьдесят семей станут делать покупки только в вашем торговом центре — а такой уверенности у вас быть не может, — этого будет явно недостаточно. А со стороны к вам никто не придет — помешает стена.

Гомер перестал расхаживать по офису и вновь уселся на свой стул.

— Я и сам не знаю, почему принимаю ваши проблемы так близко к сердцу, — сказал он Стину. — Меня это совершенно не касается. Да, мы занимаемся продажей недвижимости, но я не могу сдавать дома в аренду за свои обычные пять процентов.

— О, я забыл вам кое-что сказать, — сказал Стин. — Вы можете оставлять пять тысяч себе.

Гомер стал задыхаться как рыба, которую вытащили из воды.

— При одном условии, — добавил Стин. — Вы должны будете очень тщательно подбирать покупателей. Дело в том, что у нас есть банк. Он является частью услуг, которые можно получить в торговом центре.

— Банк, — едва слышно пробормотал Гомер.

— Наш банк работает в полном соответствии с законами штата.

— Но какое отношение банк имеет ко мне?

— Вы будете получать десять процентов, — невозмутимо продолжал Стин. — Остальное отправится на ваш счет в банк «Счастливых акров». Сдав в аренду дом, вы оставите себе пятьсот долларов наличными, а четыре с половиной тысячи поступят на ваш банковский счет.

— Я не совсем понимаю…

— Тут имеются некоторые соображения.

— Да, я уже слышал, — сказал Гомер. — Вам необходимы клиенты, торговый центр должен начать работать.

— Верно, но есть и другие причины. Мы не хотим, чтобы ваши друзья и соседи узнали о том, как быстро вы разбогатели. Начнется слишком много разговоров, а нам такая реклама ни к чему. Ну, и не следует забывать о налогах.

— Налогах?

— Мистер Джексон, если вы сумеете сдать в аренду все пятьдесят домов, то заработаете четверть миллиона долларов. Вы понимаете, каков налог с такой суммы?

— Довольно большой.

— Мы не можем этого допустить, — заявил Стин. — Банк решит все ваши проблемы.

— Но я не совсем понимаю как.

— Предоставьте это нам. Мы обо всем позаботимся. Вам нужно лишь сдавать дома в аренду.

— Мистер Стин, я немало лет трудился, чтобы заработать репутацию честного человека в бизнесе, который дает широкие возможности…

— Да, нам хорошо известно, что вы честный человек, мистер Джексон. Именно по этой причине мы обратились именно к вам. Ваша машина здесь?

— Припаркована у входа.

— Отлично. Моя на обслуживании. Давайте посмотрим дома́.

Дома оказались превосходными. Проект был выполнен исключительно вдумчиво, а строители потрудились на совесть.

Гомер был вынужден признать, что он уже давно не видел такой качественной работы — пожалуй, с тех самых пор, как началось массовое строительство. Лучшие материалы, ручная работа, надежность и солидность. Теперь таких домов не найти.

Все пятьдесят строений удобно разместились среди заросших лесом холмов, окружавших озеро, причем строители очень бережно отнеслись к деревьям. Между домами осталось достаточно свободного пространства, чтобы люди жили спокойно, не мешая друг другу.

Весной здесь появится множество полевых цветов, а осенью, когда леса заполыхают багрянцем, повсюду будут петь птицы, сновать белки и кролики. И еще Гомер заметил широкую полосу прекрасного песчаного пляжа.

Он уже начал мысленно составлять рекламное объявление, которое поместит в воскресные газеты, и понял, что с нетерпением ждет того момента, когда слова лягут на бумагу. Наконец-то он сможет развернуться, используя самые красивые обороты, которые он так любил.

— Мне здесь нравится, мистер Стин, — сказал он. — Не думаю, что у нас возникнут проблемы.

— Вот и хорошо, — ответил Стин. — Мы готовы заключить с вами эксклюзивный контракт на десять лет. Естественно, возобновляемый.

— Но почему на десять лет? Я справлюсь с поставленной задачей за год или два.

— Вы ошибаетесь. Наш бизнес еще только развивается.

Они стояли на выложенном кирпичиками тротуаре перед входом в один из домов и смотрели на озеро. Ближе к противоположному берегу Гомер заметил два белых паруса, а на середине озера подпрыгивал на волнах весельный ялик, на корме которого виднелась темная фигура рыбака.

Гомер недоуменно покачал головой:

— Я не понимаю.

— Речь пойдет о передаче в субаренду, — небрежно сказал Стин.

— Когда пятьдесят семей берут в аренду дома, обязательно кто-нибудь захочет переехать.

— Нет, это совсем другая история. Субаренда… — Стин вытащил из кармана лист бумаги и вручил его Гомеру. — Ваш контракт. Прочитайте его внимательно. Вы человек осторожный и осмотрительный — именно такой нам и нужен.

Гомер вместе со Стином ехал к торговому центру по дороге, петляющей по лесу.

Торговый центр был прекрасен. Он тянулся вдоль всей южной стороны комплекса, сразу за четырнадцатифутовой стеной, и весь сверкал стеклом и металлом.

Гомер остановил машину, чтобы полюбоваться на великолепное здание центра.

— Вы позаботились обо всем, — заметил он.

— Да, пожалуй, — с гордостью ответил Стин. — У нас даже собственный телефонный узел.

— Насколько мне известно, так поступают нечасто.

— Вовсе нет. Мы просто хотели создать образцовый жилой комплекс. У нас ведь есть собственный водопровод и система очистки воды — почему бы не построить телефонную подстанцию?

Гомер не стал спорить. Какой смысл? Все это выглядело совершенно безумным. Однако Стин вел себя так, словно ничего удивительного не происходило. Быть может, он знает, что делает.

Впрочем, Гомер очень сильно в этом сомневался.

— И еще одно, — сказал Стин. — Это не столь важно, но вам следует знать. У нас имеется агентство по продаже автомобилей. На самом деле несколько агентств. Всякий, кто захочет снять дом, должен купить новую машину.

— Мистер, — сказал Гомер, — я слышал много историй об автомобильном бизнесе, но ваша превосходит все остальные. Если вы полагаете, что я стану продавать для вас машины…

— Ну что тут дурного? — возразил Стин. — У нас хорошие связи. И мы можем предоставить любой автомобиль по достойной цене. Кроме того, наши агентства дадут приличные деньги за подержанные машины. Мы бы не хотели, чтобы наши клиенты разъезжали в развалюхах.

— Что еще? Лучше уж сразу скажите, чем еще вы занимаетесь.

— Больше ничем. Только автомобилями.

Гомер переключил передачу и медленно подъехал к воротам. Сторож, одетый в аккуратную форму, увидел, что они приближаются, тут же распахнул ворота и весело помахал им, когда они проехали мимо его будки.

— Я бы и близко к ним не подошел, — сказал Гомер своей жене Элейн, — если бы они не предлагали такие хорошие деньги. Но в последнее время в нашем бизнесе застой, а так у меня появляется шанс. Вот только…

— Вот только туфли мистера Стина, которые он надел наоборот, — подхватила Элейн. — Не думаю, что тебе стоит об этом беспокоиться. Помнишь дядюшку Эда?

— Конечно. Он носил свой жилет, вывернув его наизнанку.

— Причем из чистого упрямства. Однажды он случайно вывернул жилет, и кто-то над ним посмеялся. С тех пор дядюшка носил жилет только так — и не изменил своей привычке до самой смерти.

— Возможно, именно так все и обстоит, — ответил Гомер, — но когда ты носишь наизнанку жилет, у тебя не болит спина или грудь. А надетые неправильно ботинки должны ужасно жать ноги.

— Быть может, бедный мистер Стин калека.

— Да, и он таким уродился.

— Если ты сдашь в аренду все дома, мы сможем поехать в Европу. Мы так давно об этом мечтали. По мне, так пусть твой мистер Стин хоть босиком ходит.

— Да, пожалуй.

— И нам не помешает новая машина, — продолжала Элейн, вновь взяв в руки каталог. — А также портьеры для гостиной. А еще я не помню, когда в последний раз покупала новое платье. Кстати, как насчет столового серебра? Оно у нас такое старое. Этель подарила его нам на свадьбу…

— Ладно, — вздохнул Гомер. — Если я сумею сдать дома в аренду и если не попаду в тюрьму, отправимся в Европу.

Он знал, когда следует прекратить сопротивление.

Гомер внимательно прочитал контракт, составленный практически безупречно. Там было прямо написано, что он получит все пять тысяч. Быть может, сказал он себе, следует показать контракт адвокату.

Конгдон сразу же скажет, насколько он надежен. Однако Гомеру не хотелось никому показывать такой выгодный контракт. В нем имелось нечто постыдное — уж слишком велика обещанная сумма.

Потом Гомер проверил банк «Счастливых акров», и выяснилось, что он вполне кредитоспособен. Разрешение на строительство и прочие бумаги также находились в полнейшем порядке.

Ну что еще оставалось делать Гомеру? В особенности если жена уже десять лет говорит, что мечтает о поездке в Европу.

Гомер сел за стол и написал рекламное объявление для воскресной газеты. После некоторых размышлений он решил отказаться от красивых фраз и использовал совсем другую технику. Рекламный текст получился коротким — прочитать его не поленится никто.

Всего 4,16 доллара!!!

ВЫ ГОТОВЫ ЗАПЛАТИТЬ ВСЕГО 4,16$

в месяц, чтобы жить в доме,

который стоит от 35 000

до 50 000 долларов?

Если готовы, то позвоните или зайдите

В АГЕНТСТВО ДЖЕКСОНА,

специализирующееся на продаже домов за городом.

Первым предполагаемым покупателем стал Х. Ф. Морган, который зашел в офис Гомера ранним воскресным утром. Х. Ф. Морган был настроен воинственно. Войдя в офис, он швырнул на стол газету с рекламным объявлением, обведенным красным карандашом.

— Все неправда! — завопил Морган. — Возмутительное жульничество!

— Совершенная правда, — спокойно ответил Гомер. — И никакого жульничества.

— Вы хотите сказать, что я буду платить четыре доллара шестнадцать центов, и все?

— Ну, не все, конечно, — уклончиво ответил Гомер. — Вы берете дом в аренду на девяносто девять лет.

— А зачем мне дом на девяносто девять лет? Я так долго не проживу.

— На самом деле так даже лучше, чем владеть домом. Вы сможете прожить в нем всю жизнь, как если бы являлись владельцем, но вам не придется платить налоги, а также за ремонт. Если у вас есть дети, после вас дом перейдет к ним.

— Вы хотите сказать, что все это легально?

Гомер решительно кивнул:

— Совершенно верно.

— А какие недостатки имеет дом?

— Никаких. Речь идет о новом доме, который стоит среди других новых домов в прекрасном загородном районе. А совсем рядом находится торговый центр, ничуть не хуже, чем в городе…

— Вы утверждаете, что дома новые?

— Верно. Там пятьдесят домов. И вы сможете выбрать любой. Но я вам не советую особенно тянуть. Я абсолютно уверен, что дома будут распроданы, как мороженое в жаркий денек.

— Моя машина припаркована возле вашего офиса.

— Вот и хорошо, — сказал Гомер, протягивая руку к шляпе. — Я возьму свою машину и покажу вам дорогу. Дома не заперты. Вы сможете посмотреть на них и выбрать тот, который вам больше понравится.

Гомер вышел на улицу и сел в свою машину. Тут он почувствовал, что на сиденье лежит что-то твердое и неровное. Ему стало больно, и он выругался. Приподнявшись, Гомер вытащил из-под себя странный предмет.

Ему еще никогда не приходилось видеть ничего подобного. Пожалуй, предмет немного напоминал деталь из детского конструктора, но Гомер никак не мог понять, как он попал к нему в машину.

Выехав на улицу, Гомер посигналил Моргану, чтобы тот следовал за ним. Вместе с Х. Ф. Морганом в машине сидели миссис Морган, вредный восьмилетний мальчишка Джек, симпатичная пятилетняя девчушка по имени Джуди и щенок боксера, которого звали Батч. От Гомера не укрылось, что «Счастливые акры» на всех произвели благоприятное впечатление. Миссис Морган всплеснула руками, а лицо Х. Ф. Моргана потемнело от подозрений. Казалось, Гомер слышит, как внутренний голос Моргана шепчет: «Нет такого безумца, который предлагал бы столь выгодную сделку!»

Джек и щенок Батч сразу же побежали в лес, Джуди принялась весело танцевать на лужайке, и Гомер сказал себе, что почти заработал свои первые пять тысяч.

День получился очень напряженным. Его телефон только что не дымился от звонков.

Одна за другой в его офис входили семьи, которые подыскивали себе дом. Они были полны подозрений и сомнений. Гомер старался изо всех сил. Еще никогда у него не было столько клиентов сразу.

Ему пришлось сопровождать каждого из них в «Счастливые акры»; он терпеливо объяснял, что здесь нет никакого обмана, что дома действительно сдаются в аренду. И всех уговаривал поторопиться с принятием решения.

— Такое просто не может продолжаться долго, — говорил Гомер, повторяя древнейшую уловку всех агентов по продаже недвижимости.

После возвращения из церкви Элейн зашла в офис и отвечала на телефонные звонки, пока Гомер беседовал с потенциальными покупателями. Днем он съездил в «Счастливые акры». Вся территория комплекса превратилась в настоящий сумасшедший дом. Ситуация больше напоминала ярмарку штата или чудовищных размеров пикник. Люди бродили по холмам, заходили в дома. Кто-то даже разбил три окна.

На полах остались грязные следы, из открытых кранов текла вода. Кто-то забыл выключить воду в шланге для поливки цветов. Гомер пытался разговаривать с некоторыми посетителями, но ему так и не удалось заключить ни одной сделки.

Он вернулся в офис и стал ждать наплыва клиентов.

Однако ничего не происходило. Гомер ответил на несколько телефонных звонков и заверил звонивших, что дома действительно сдаются на выгодных условиях. И все же он ушел домой, чувствуя себя как побитая собака.

В воскресенье ему не удалось сдать в аренду ни одного дома.

Первым пришел Морган. Он явился один, рано утром в понедельник. Его по-прежнему мучили подозрения.

— Послушайте, — сказал Морган. — Я архитектор. Мне очень хорошо известно, сколько стоит дом. В чем тут подвох?

— Подвох в том, что вы платите пять тысяч долларов наличными за право получить дом в аренду на девяносто девять лет.

— Но здесь нет никакого подвоха. Это все равно что купить дом. Через сто лет любой дом теряет большую часть своей стоимости.

— Есть и другой подвох, — сказал Гомер. — Строительная фирма не продаст вам дом до тех пор, пока вы не купите у нее новый автомобиль.

— Это незаконно! — закричал Морган.

— Разве? Никто не заставляет вас принимать предложение фирмы.

— Давайте пока забудем о машине, — предложил Морган. — Скажите, как строительная компания могла построить такие дома всего за пять тысяч долларов? Мне точно известно, что это невозможно.

— Согласен с вами. Но если они намерены потерять кучу денег, зачем им мешать?

Морган постучал костяшками пальцев по письменному столу.

— Так в чем же трюк, Джексон?

— Представитель фирмы носит левую туфлю на правой ноге, а правую — на левой, если вам это что-нибудь объясняет.

Морган мрачно посмотрел на него:

— У меня такое впечатление, что вы тоже сошли с ума. Какое это имеет отношение к делу?

— Понятия не имею, — ответил Гомер. — Я упомянул эту деталь в надежде, что она вам поможет.

— К сожалению, мне не стало легче.

Гомер вздохнул:

— Я и сам ничего не понимаю.

Морган взял шляпу и нахлобучил ее на голову.

— Мы еще встретимся, Джексон, — угрюмо пообещал он.

Его слова прозвучали как угроза.

— Я буду здесь, — ответил Гомер в спину уходящего Моргана.

Гомер спустился в кафе выпить чашку кофе. Когда он вернулся, его ждал новый посетитель. Он сидел на стуле и нетерпеливо барабанил пальцами по портфелю, который держал на коленях. У него было такое выражение лица, словно он выпил что-то очень кислое.

— Мистер Джексон, — сказал он, — я представляю Ассоциацию агентов по продаже недвижимости.

— Меня это не интересует, — равнодушно ответил Джексон. — Я много лет прекрасно жил, не вступая в вашу организацию. И легко обойдусь без нее еще долгие годы.

— Я пришел вовсе не для того, чтобы предложить вам членство в нашей ассоциации. Речь идет о рекламном объявлении, которое вы дали вчера в газете.

— Хорошая реклама, как мне кажется. Во всяком случае, она привлекла много клиентов.

— Именно против подобной рекламы выступает наша ассоциация. Если вы меня простите за слишком сильное выражение, то это настоящее надувательство.

— Мистер… кстати, как вас зовут?

— Снайдер, — ответил незваный гость.

— Мистер Снайдер, если вы действительно хотите снять в аренду дом по смехотворно низкой цене четыре доллара шестнадцать центов в месяц, я с радостью покажу вам один из этих домов. Если у вас есть время, я даже готов отвезти вас туда.

Зубы Снайдера щелкнули, словно захлопывающаяся мышеловка.

— Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю, мистер Джексон. Подобное рекламное объявление — настоящее мошенничество, и вам это прекрасно известно. Вы обманываете покупателей, и мы намерены вас разоблачить.

Гомер забросил шляпу на верхушку шкафа и уселся на стул.

— Снайдер, — сказал он, — вы только понапрасну занимаете место и отвлекаете меня от работы. Вы выполнили свой долг — предупредили меня. А теперь уходите.

Гомер не собирался так разговаривать и ужасно удивился собственной резкости. Но теперь, когда слова были произнесены, ему понравилось то чувство независимости и силы, которое они в нем пробудили.

— Вам незачем выходить из себя, — миролюбиво сказал Снайдер. — Давайте все спокойно обсудим.

— Вы пришли угрожать мне, — резко ответил Гомер. — Нам не о чем говорить. Вы сказали, что доберетесь до меня. Что ж, попробуйте.

Снайдер вскочил.

— Вы об этом пожалеете, Джексон, — злобно прошипел он.

— Весьма возможно, — признал Гомер. — А вы уверены, что вам не нужен дом?

— Только не от вас, — бросил на ходу Снайдер и с высоко поднятой головой вышел за дверь.

«Должно быть, я сбил им график продаж», — сказал себе Гомер, глядя из окна на быстро шагающего по улице Снайдера. Гомер задумался. Он знал, что у него будут неприятности, но расторгнуть контракт со Стином не представлялось возможным. Элейн уже твердо решила, что они поедут в Европу.

Выбора нет. Даже если бы Гомер захотел, он не мог повернуть назад — да и сам он уже не мог остановиться. Слишком большие деньги были поставлены на карту.

Включение автомобилей в сделку не нравилось Гомеру, но здесь от него ничего не зависело. К тому же если он будет действовать аккуратно, то не наживет себе неприятностей. Возможно, подумал Гомер, стоит сходить к Стину и поговорить с ним.

Гейб Уилсон, страховой агент, чей офис находился дальше по коридору, заглянул в дверь, увидел, что Гомер один, вошел и с довольным видом уселся на стул. Гейб был ужасное трепло.

— Ну как делишки, приятель? — ухмыляясь, спросил он. — Слышал, ты заполучил контракт со «Счастливыми акрами». Почему бы тебе не взять в долю старого друга? Твои клиенты вполне могли бы страховаться у меня.

— Проваливай, — раздраженно буркнул Гомер.

— Вчера мне рассказали классную историю. Фирма, которая занимается сносом аварийных домов, получила заказ. А помощник прораба все перепутал, и они снесли другое здание. — Гейб хлопнул себя по коленям и расхохотался. — Ты можешь представить себе лицо заказчика, когда он узнал, что произошло?

— Это влетело ему в крупную сумму, — ответил Гомер. — Можно не сомневаться, что он оказался в тяжелом положении.

— Разве не смешно?

— Не вижу тут ничего смешного.

— Как дела со «Счастливыми акрами»?

— Пока нормально, — ответил Гомер.

— Я навел справки, — сообщил Гейб. — Дешевая компания. Они нашли никудышного подрядчика, которого никто не знает. Более того, они даже материалы закупали не здесь. И подрядчик привез своих рабочих. В результате никто из местных и цента заработать не сумел.

— Весьма непатриотично.

— И не слишком умно. Не сомневаюсь, что через пару лет дома развалятся.

— А мне все равно. Я должен сдать их в аренду, остальное меня не касается.

— Есть какое-нибудь движение?

— Многие проявили интерес. А вот идет мой клиент.

Это был Морган. Он припарковал свой новенький автомобиль, сияющий хромом, у входа в здание. Гейб стремительно убрался восвояси.

Морган вошел в офис, уселся на стул и вытащил чековую книжку.

— Я купил машину, — заявил он. — На кого мне выписывать чек?

Шесть недель спустя Гомер заехал в офис торгового центра. Стин сидел в кресле, положив ноги на письменный стол. На ногах красовались черные туфли — в прошлый раз он был в коричневых. Однако они также были надеты неправильно.

— Мистер Джексон, — любезно проговорил он.

— Я наконец закончил. Все дома сданы в аренду.

— Отличная работа. — Стин засунул руку в ящик письменного стола, вытащил оттуда небольшой предмет и толкнул его через стол Гомеру. — Вот. Она теперь ваша.

Гомер взял банковскую книжку, открыл ее и увидел аккуратные ряды прихода по 4500 долларов.

— Вы заработали вполне приличную сумму, — сказал Стин.

— Жаль, что у меня нет возможности продать еще пятьдесят домов, — с грустью признался Гомер. — Или даже две сотни. Люди полны энтузиазма. Я мог бы сдать их в аренду меньше чем через неделю. У меня даже имеется длинный список желающих.

— Ну так почему бы вам не сдать их?

— Я не могу сделать это во второй раз.

— Странное дело, — заметил Стин. — Никто не живет в наших домах. Все пустуют.

— Но этого не может быть! — возразил Гомер. — Возможно, некоторые из них еще не заняты, но большинство уже давно заселены. Люди живут в ваших домах.

— А по мне, так там никого нет.

— А что случилось с теми, кто взял дома в аренду? Куда они…

— Мистер Джексон!

— Да?

— Вы мне не верите. Вы не верили мне с самого начала. И я не понимаю почему. Вы сразу посчитали мое предложение странным. Мне показалось, что вы даже испугались. Но вы должны признать, что я поступил с вами честно.

Гомер погладил чековую книжку.

— Бесспорно.

— Я знаю, что делаю, мистер Джексон. И я не вчера родился. Я все обдумал заранее. Оставайтесь со мной. Мне нужен такой человек, как вы.

— Вы предлагаете сдать дома в аренду во второй раз? — смутившись, спросил Гомер.

— Во второй раз, — с довольным видом сказал Стин. — И в третий. И в четвертый. Сдавайте их в аренду столько раз, сколько сможете. Не останавливайтесь. Никто вам и слова не скажет.

— А люди, которым я сдал в аренду дома раньше? — заметил Гомер.

— Мистер Джексон, давайте не будем паниковать — этим вопросом займусь я. Вам ни о чем не следует беспокоиться. Только сдавайте дома в аренду.

— Но так нельзя.

— Мистер Джексон, за шесть недель вы заработали четверть миллиона. Надеюсь, вы довольны. Полагаю, вы не считаете, что этого…

— Да, конечно. С учетом налогов и всего прочего…

— Забудьте о налогах. Я же говорил, что наш банк сам решает проблемы с налогами.

— Не понимаю, — пробормотал Гомер. — Так бизнес не делается.

— Именно так, — заявил Стин. — Если вы со мной не согласны, придумайте свой способ — пусть он окажется лучше. А сейчас ваши возможности безграничны. Вы сможете стать мультимиллионером…

— В тюрьме.

— Я же сказал, что мы не делаем ничего противозаконного. Если вы не хотите быть нашим представителем…

— Я должен подумать, — взмолился Гомер. — Дайте мне день или два.

— Завтра в полдень, — решительно заявил Стин. — Если завтра в полдень я не получу от вас никакого ответа, то буду искать нового человека.

Гомер встал, засовывая чековую книжку в карман.

— Я буду у вас завтра.

Стин положил ноги на стол.

— Отлично. Я буду вас ждать.

Выйдя на улицу, Гомер прошел мимо сияющих витрин магазинов. Теперь он заметил, что продавцов слишком мало, а покупателей и вовсе ни одного. Гомер зашел в аптеку, чтобы купить сигару. За прилавком стояла молоденькая девушка, которая, видимо, недавно закончила школу. Гомер никогда ее раньше не видел.

— Вы живете здесь? — спросил он.

— Нет, сэр. В городе.

Потом Гомер зашел в магазин скобяных изделий и продуктовый супермаркет. И нигде не встретил знакомых. «Как странно, — подумал он, — я прожил здесь почти тринадцать лет и думал, что знаком практически со всеми».

Тут Гомер вспомнил, что Гейб говорил относительно строительной фирмы: они всех рабочих привезли с собой. Возможно, по какой-то дурацкой причине Стин не захотел нанимать местных жителей. Однако взял на работу Гомера.

Абсурд какой-то… Но сдавать дома в аренду во второй раз — это уже слишком.

Пожалуй, пора выйти из дела. Он заработал приличную сумму. Если он уйдет сейчас, никто не сможет предъявить ему никаких обвинений.

А если останется, у него будут серьезные неприятности. Гомер раскурил сигару и вернулся к машине. Выехал с парковки на дорогу и свернул к участку, где находились новые дома.

Он медленно вел машину, внимательно вглядываясь в каждый дом. Все они казались пустыми. На окнах — никаких занавесок и портьер. Трава на лужайках не подстригалась вот уже несколько недель. И нигде он не заметил играющих детей или резвящихся кошек и собак.

Почти во всех семьях, снявших дома, были дети, кошки или собаки. Здесь должна кипеть жизнь, сказал себе Гомер, но повсюду царит тишина.

Остановив машину, он вошел в один из домов. В нем было пусто и голо. В углах он нашел остатки опилок и стружки. На полу не осталось царапин, на стенах — ни одного следа гвоздя. Окна не вымыты, никто даже не содрал упаковочную бумагу со стекол. Гомер вышел из дома в полнейшем недоумении.

В двух других домах все выглядело точно так же.

Значит, Стин сказал правду. Стин — человек с туфлями, надетыми не на ту ногу, — заметно изменился. Шесть недель назад, когда Стин вошел в офис Гомера, он вел себя осторожно и тщательно формулировал свои предложения. Теперь он держался небрежно, даже сидел за столом, положив на него ноги, а в разговоре использовал жаргонные словечки.

В домах Гомер не нашел ни одной живой души. Более того, в них никто никогда не жил. Он сдал в аренду пятьдесят домов, но ни один из его клиентов так и не въехал в свое новое жилище.

Нет, тут что-то не так, здесь происходит нечто ужасное.

На обратном пути Гомер зашел в офис Стина. И наткнулся на запертую дверь. Старый привратник открыл ворота и помахал ему рукой из окошка своей будки.

Вернувшись в офис, Гомер взял список людей, которые стали арендаторами. Он позвонил Моргану, чья фамилия стояла первой.

— Номер изменился, — сказала телефонистка. — Запишите новый телефон мистера Моргана.

Гомер набрал новый номер.

— «Счастливые акры», — пропел мелодичный голос.

— Что?

— «Счастливые акры», — повторил голос. — С кем вы хотите говорить, сэр?

— С мистером Морганом.

Пришлось немного подождать. Трубку взял сам Морган.

— Говорит Гомер Джексон. Хочу узнать, как вы устроились. Вам нравится дом? У вас все в порядке?

— Просто превосходно, — радостно ответил Морган. — Я даже хотел забежать и поблагодарить вас.

— Вы действительно всем довольны?

— Лучше и быть не могло. Теперь я почти не хожу в свой офис. Остаюсь здесь и работаю в комнате развлечений. А еще ловлю рыбу и гуляю. Жена и дети довольны не меньше меня. — Морган понизил голос: — Но как вам удалось создать все это? Я пытался сам найти ответ, но у меня ничего не вышло.

— Это тайна, — ответил Гомер, импровизируя на ходу. — Мы всего лишь решаем жилищные вопросы.

— Впрочем, мне все равно, — заявил Морган. — Так, просто любопытно. Обязательно зайду к вам и кое-что принесу.

— Буду рад встрече с вами, — ответил Гомер.

Затем он вновь позвонил в «Счастливые акры» и попросил соединить его с другой семьей. Так он дошел до середины списка. В основном Гомер беседовал с женщинами, хотя часть мужчин оказалась дома. Они не только были счастливы, но и горели желанием поделиться своими впечатлениями с Гомером. И почти все шутливо спрашивали, как ему удалось провернуть такое необычное дело.

Когда Гомер закончил телефонные разговоры, его глаза совершенно остекленели. Тогда он решил спуститься вниз и выпить чашечку кофе. Вернувшись обратно в офис, Гомер принял решение.

Он взял список тех, кто хотел заключить договор об аренде, но не попал в первые пятьдесят счастливчиков, и начал их обзванивать:

— Если вас это интересует, то в «Счастливых акрах» освободился дом.

Люди отвечали, что их это интересует.

Он напоминал им насчет машины, и они отвечали, что утром первым делом купят машину.

К ужину он сдал в аренду двадцать домов — по телефону.

— Тут что-то не так, — сказал Гомер жене. — Но я могу отхватить серьезный куш.

— Ты просто чего-то не понимаешь, — заявила Элейн. — Наверняка существуют причины, по которым мистер Стин не может тебе все объяснить.

— Но нам придется отказаться от путешествия в Европу. А мы ведь оформили паспорта и все такое.

— В Европу мы сможем отправиться позже. У тебя никогда не будет такого шанса.

— Однако я беспокоюсь, — признался Гомер.

— О, ты всегда беспокоишься о вещах, которые никогда не случаются. Мистер Стин доволен твоей работой, а люди, снявшие дома, и вовсе счастливы! Чего еще тебе нужно?

— Но куда девались все эти люди? Они не живут в домах, но разговаривают так, словно давно туда переехали. А многие спрашивают меня, как мне удалось провернуть такую замечательную сделку. Получается, будто я проявил ловкость, совершив нечто сомнительное. Но в чем состоит моя ловкость? Я бы и сам хотел знать…

— Забудь, — заявила Элейн. — Ты никогда не отличался ловкостью. И если бы я тебя постоянно не подталкивала…

— Да, дорогая, — сказал Гомер, который уже не раз это слышал.

— И перестань волноваться.

Он попытался, но у него ничего не получалось.

Ранним утром следующего дня он поехал в «Счастливые акры» и оставил машину перед воротами. С семи до девяти часов он насчитал сорок три машины, которые выехали за ворота комплекса. Некоторые он узнал — именно они снимали дома в аренду. Многие махали ему руками.

В 9:30 он въехал в ворота, припарковал свой автомобиль и медленно зашагал по тротуару.

Все дома были пусты.

Когда Гомер вернулся в свой офис, там его ждали люди. Стоянка перед зданием была забита машинами.

Сделки заключались с головокружительной быстротой. Как выяснилось, никто из потенциальных покупателей не хотел осмотреть дома — все видели их раньше. Они стремились только к одному: получить договор на аренду. Гомер без передышки заполнял формы, а стопка чеков и наличных на его столе стремительно росла.

Пришли новые клиенты, сказали, что до них дошли слухи о свободных домах в «Счастливых акрах». Да, отвечал Гомер, так и есть. Впрочем, всего несколько. Он напомнил им о новых машинах.

Последний человек в очереди заявил, что он не хочет брать дом в аренду.

— Меня зовут Фаулер, — сказал он. — Я представляю Ассоциацию строителей и подрядчиков. Возможно, вы сумеете мне помочь.

— У меня есть дом для вас, если вы пришли сюда для этого, — предложил Гомер.

— Мне не нужен дом. У меня уже есть один, благодарю.

— Советую вам его продать и заключить сделку с нами. У нас абсолютно новый подход к решению жилищного вопроса.

Фаулер покачал головой:

— Меня интересует только один вопрос: как мне связаться с мистером Стином?

— Никаких проблем, — ответил Гомер. — Отправляйтесь в «Счастливые акры». У него там офис.

— Я был там дюжину раз. Его никогда нет на месте. Офис заперт.

— У меня ни разу не возникло с этим проблем, хотя я вижусь с ним довольно редко. Слишком много работы.

— Вы можете рассказать мне, мистер Джексон, как он это делает?

— О чем вы? Как ему удается всегда отсутствовать?

— Нет. Как он может продавать дома по пять тысяч долларов за штуку?

— Он не продает. Мистер Стин сдает дома в аренду.

— Только не надо морочить мне голову. Аренда на девяносто девять лет ничем не отличается от продажи. И он не может строить дома за такие деньги. Стин теряет по двадцать тысяч долларов на каждом доме.

— Если человек хочет выбросить на ветер собственные деньги…

— Мистер Джексон, — перебил его Фаулер, — речь совсем о другом. Стин нарушает правила честной конкуренции.

— Нет, пока он сдает дома в аренду, — возразил Гомер. — Вот когда он начнет продавать, тогда другое дело.

— Если так будет продолжаться и дальше, все подрядчики в нашей местности останутся без работы.

— Откровенно говоря, — заметил Гомер, — во многих случаях это будет лишь справедливо. Они строят жалкие домишки в красивой обертке, но берут за работу такую цену…

— Тем не менее, мистер Джексон, они не вытесняют конкурентов из бизнеса.

— И вы намерены подать в суд, — предположил Гомер.

— Вне всякого сомнения.

— Только не смотрите на меня так. Я лишь оформляю договоры об аренде.

— Мы намерены получить судебный запрет на аренду ваших домов.

— Вы будете вторыми в очереди, — раздраженно сообщил Гомер.

— Вторыми?

— После Ассоциации агентов по продаже недвижимости, которые прислали сюда своего представителя несколько недель назад. Он долго мне угрожал, но до сих пор ничего не сумел добиться. Блефовал, наверное, как и вы.

— Разрешите вас заверить, что я не намерен блефовать.

Фаулер с кислым видом встал и направился к двери.

Гомер посмотрел на часы. Время ланча давно прошло. Он спустился в кафе, чтобы выпить чашку кофе и съесть сэндвич.

В кафе было пусто, и он сидел за стойкой один. Не торопясь, Гомер выпил две чашки кофе, пытаясь свести концы с концами, но все его рассуждения не шли дальше Стина с надетыми не на ту ногу туфлями.

Тяжело вздохнув, Гомер вернулся в офис. Там его уже ждали очередные покупатели, приехавшие на новых машинах. Он вновь принялся сдавать в аренду дома.

Похоже, слухи успели распространиться по всему городу. Клиенты шли один за другим. До окончания работы он успел сдать в аренду еще четыре дома.

Просто поразительно, как быстро люди узнали о выгодной аренде. Последние три недели Гомер не делал никакой рекламы, а клиенты продолжали приходить.

Когда Гомер собирался закрыть офис, явился возбужденный Морган. В руках он держал пакет.

— А это для вас, приятель, — сказал он. — Я ведь обещал вам кое-что принести. Поймал их всего пару часов назад.

Гомер осторожно взял влажный пакет.

— Большое вам спасибо, — с сомнением сказал он.

— Не стоит. В ближайшую неделю я принесу вам еще.

Как только Морган ушел, Гомер закрыл жалюзи и осторожно развернул пакет. Внутри оказалось несколько только что выловленных форелей, завернутых в папоротник, который даже не успел завянуть.

Гомер прекрасно знал, что в радиусе двухсот миль форель не водится! Он стоял и с тоской смотрел на рыбу. Он больше не мог делать вид, что все в порядке. Даже получая по пять тысяч долларов за каждую сделку, он не мог игнорировать происходящее.

Пора взглянуть правде в глаза. Его окружили со всех сторон.

Фаулер явно собирается подавать в суд, а Ассоциация агентов по продаже недвижимости ждет, когда Гомер совершит хотя бы маленькую ошибку. И как только это произойдет, мышеловка захлопнется.

У него есть только один способ себя защитить: он должен узнать, что происходит. Больше нельзя играть втемную.

Если он узнает правду, то сможет что-то предпринять. Возможно, даже успеет вовремя уйти. Пришла пора решительных действий.

Гомер продолжал стоять посреди офиса, на столе лежала завернутая во влажную бумагу рыба, а перед глазами у него маячили ровные ряды одинаковых домиков, за ними такие же улицы, одна за другой, ничем не отличающиеся друг от друга, постепенно исчезающие за горизонтом.

Возможно, все именно так и есть, однако не существует даже второй улицы с одинаковыми домами. Он собственными глазами видел лишь одну улицу, на которой стояли пустые дома, — но каким-то непостижимым образом там жили люди.

«Сдавайте их в аренду во второй раз, — сказал Стин, — а потом в третий и в четвертый — этим вопросом займусь я. Вам ни о чем не следует беспокоиться. Сдавайте дома в аренду, и все дела».

И Гомер сдал первый дом в аренду, но люди поселились не в нем, а в другом точно таком же, стоящем сразу за первым, и тогда он вновь сдал в аренду первый дом, а люди стали жить в третьем, который ничем не отличался от первых двух, — да, все происходит именно так.

Вот только глупо пытаться по-детски объяснить то, чего ты не понимаешь. Волшебная сказка.

Гомер попытался придумать какое-нибудь рациональное объяснение, но ничего не получалось.

Человек должен доверять своему здравому смыслу, не так ли? Он должен верить своим глазам. Гомер прекрасно знал, что построено только пятьдесят домов — пустых, несмотря на то что в них живут люди. Он поговорил с множеством людей, которые с радостью рассказали о своей новой чудесной жизни в пустых домах.

Нет, так не бывает, продолжал спор с самим собой Гомер. Все эти люди сошли с ума — Стин и все, кто живет в пустых домах.

Он завернул рыбу в бумагу и не слишком аккуратно перевязал пакет. Не имеет значения, откуда взялась форель, но она наверняка очень вкусная. И вкус свежей форели вдруг представился Гомеру одной из немногих истинных вещей, оставшихся в мире.

Позади послышался скрип, и Гомер в ужасе подскочил, резко повернувшись спиной к столу.

Дверь открывалась! Он забыл ее запереть!

Вошедший человек не носил формы, но Гомер сразу понял, что перед ним полицейский или детектив.

— Меня зовут Хопкинс, — представился он и показал свой значок.

Гомер плотно прикрыл рот, чтобы детектив не услышал, как стучат его зубы.

— Надеюсь, вы сумеете мне помочь, — сказал Хопкинс.

— Конечно, — пролепетал Гомер. — Сделаю все, что в моих силах.

— Вы знаете человека по имени Дал?

— Не думаю, — покачал головой Гомер.

— А вы не посмотрите в своих записях?

— В моих записях? — переспросил Гомер, окончательно переставший понимать, что происходит.

— Мистер Джексон, вы ведь бизнесмен. У вас должна быть картотека — имена людей, которым вы продаете недвижимость.

— Да, — пробормотал Гомер. — Да, естественно, у меня есть такие записи. Несомненно. Конечно.

Трясущимися руками он вытащил ящик письменного стола и достал папку, которую завел для арендаторов домов в «Счастливых акрах». Он открыл ее и принялся просматривать фамилии клиентов.

— Кажется, здесь есть такая фамилия, — сказал он. — Дал, вроде бы вы сказали?

— Джон Х. Дал, — уточнил Хопкинс.

— Верно, три недели назад я сдал в аренду дом в «Счастливых акрах» Джону Х. Далу. Вы полагаете, это он?

— Высокий, смуглый человек. Сорока трех лет. Довольно нервный.

Гомер покачал головой:

— Я его не помню. У меня было очень много посетителей.

— А есть в ваших списках Бенни Огаст?

Гомер перевернул несколько страниц:

— Б. Дж. Огаст. Он приходил на следующий день после мистера Дала.

— И еще меня интересует человек по имени Дрейк.

Дрейк также оказался в списках. Хопкинс довольно потер руки:

— А как мне попасть в «Счастливые акры»?

Охваченный тоской Гомер рассказал Хопкинсу, как туда доехать.

Захватив пакет с рыбой, он вышел из офиса вместе с Хопкинсом. Полицейский сел в машину и уехал, а Гомер еще долго смотрел ему вслед. Не стоит попадаться Хопкинсу на глаза, когда он вернется. Оставалось надеяться, что полицейский не станет его искать.

Закрыв офис, Гомер зашел в кафе купить газету. Он развернул свежий номер, и на глаза ему сразу же попался броский заголовок:

РАЗЫСКИВАЮТСЯ ТРОЕ ПРЕСТУПНИКОВ, ПРОВЕРНУВШИХ БИРЖЕВУЮ АФЕРУ

Ниже красовались три фотографии. Он прочитал фамилии. Дал. Огаст. Дрейк. Тщательно сложив газету, Гомер засунул ее под мышку и почувствовал, как по спине течет пот.

Он прекрасно понимал, что Хопкинс никогда не найдет этих людей. В «Счастливых акрах» они будут в безопасности. Тут только до Гомера дошло, каким идеальным местом станут «Счастливые акры» для тех, кто захочет скрыться.

Интересно, скольких арендаторов разыскивает полиция? Неудивительно, что сведения о «Счастливых акрах» распространились так стремительно, а возле его офиса толпятся люди, купившие новые автомобили.

Так что же все-таки происходит? Как устроена афера? Кто стоит за «Счастливыми акрами»? И почему он, Гомер Джексон, оказался втянут в эту таинственную историю?

Элейн бросила на него оценивающий взгляд, как только он переступил порог.

— Ты взволнован, — строго сказала она.

Гомер благородно соврал:

— Вовсе нет. Просто немного устал.

«Напуган до смерти» — было бы гораздо ближе к истине.

На следующее утро к девяти часам утра Гомер подъехал к «Счастливым акрам». Он без стука вошел в кабинет Стина и только тут заметил, что у него посетитель. Человек, беседовавший со Стином, быстро повернулся к двери.

— А, это вы, — сказал он.

Гомер увидел, что этот человек — Хопкинс. Стин устало улыбнулся:

— Мистер Хопкинс полагает, что мы препятствуем свершению правосудия.

— Не понимаю, как мистеру Хопкинсу могла прийти в голову подобная мысль? — удивился Гомер.

Хопкинс с трудом сдерживал ярость:

— Где все эти люди? Что вы с ними сделали?

— Я же говорил вам, мистер Хопкинс, мы лишь сдаем дома в аренду. Мы не отвечаем за наших арендаторов. У нас снимают жилье самые разные люди.

— Вы их спрятали!

— Ну как мы можем их спрятать, мистер Хопкинс? И где? Вы можете зайти в любой из наших домов. Ищите, сколько душе угодно.

— Я не понимаю, что здесь происходит, — разгневанно заявил Хопкинс. — Но я обязательно выясню. И очень советую вам обоим дать разумные объяснения.

— Я считаю, — задумчиво проговорил Стин, — что приверженность мистера Хопкинса долгу заслуживает восхищения. Вы согласны со мной, мистер Джексон?

— Вне всякого сомнения, — ответил Гомер, который не знал, что еще можно сказать.

— Вы еще подавитесь собственными словами, — обещал им Хопкинс.

И выскочил из кабинета, оглушительно хлопнув дверью.

— Какой неприятный человек, — совершенно спокойно заметил Стин.

— Я выхожу из дела, — заявил Гомер. — У меня полные карманы наличных и чеков. Как только я их верну, мое участие в вашем предприятии будет закончено. Ищите кого-нибудь другого — пусть он выполняет для вас грязную работу.

— Мне очень неприятно это слышать. Причем в тот самый момент, когда дела у вас идут так успешно. Вы можете заработать кучу денег.

— Это слишком рискованно.

— Да, так кажется, но на самом деле вы ничем не рискуете. Типы вроде Хопкинса поднимают много пыли, но что они могут сделать? Нам ничто не угрожает.

— Мы сдаем в аренду одни и те же дома.

— Да, конечно, — не стал спорить Стин. — А как еще мне найти достаточное количество клиентов для нашего торгового центра? Вы же сами сказали, что пятидесяти семей будет мало. И вы, конечно, правы. Но если сдать дома в аренду по десять раз, то получится пятьсот семей… Между прочим, мистер Джексон, к тому моменту, когда мы сдадим наши дома в аренду в сотый раз, вы заработаете двадцать пять миллионов долларов — совсем неплохо за несколько лет работы. И что бы вы обо мне ни думали, мистер Джексон, — сказал в заключение Стин, — я поступаю абсолютно честно. Вы торгуете настоящим товаром. Ведь я говорил, что меня не интересуют деньги от продажи домов, меня волнует лишь прибыль торгового центра.

Гомер попытался сделать вид, что слова Стина не произвели на него впечатления. Он стал вынимать из карманов деньги и чеки. Стин принялся ставить передаточные подписи на чеках, а потом аккуратно сложил наличные.

— Надеюсь, что вы передумаете, мистер Джексон, — продолжал убеждать он. — Мне нужен такой человек, как вы. Ваша работа меня полностью удовлетворяет. Я прошу вас остаться.

— Тогда будьте со мной откровенны до конца, — предложил Гомер. — И я останусь. Расскажите, как это все работает и каковы ваши планы.

Стин поднес палец к губам:

— Тшш! Вы не понимаете, о чем просите.

— Иными словами, вы утверждаете, что нам не грозят серьезные неприятности?

— Ну, в худшем случае к нам будут приставать неприятные типы, не более того.

— Но нас могут привлечь к суду, если сумеют доказать, что мы помогаем скрываться преступникам.

Стин тяжело вздохнул:

— Мистер Джексон, скольким сбежавшим преступникам вы дали приют за последние шесть недель?

— Ни одному, — решительно ответил Гомер.

— И я тоже. — Стин широко развел руки в стороны. — Значит, нам нечего бояться. Мы не нарушаем законов. Во всяком случае, — уточнил он, — у полиции нет никаких доказательств.

Он собрал наличные и чеки и протянул их Гомеру.

— Вот, — сказал он. — Вы можете отнести их в банк. Это ваши деньги.

Гомер взял пачку купюр и чеки и встал. Он размышлял о том, что сказал Стин. «Мы не нарушаем законов». Возможно, Стин прав и Гомер зря испугался. Что полиция может ему предъявить? Мошенничество с рекламой? Там не давалось обещаний, которые не исполнены.

Арендаторов обязывают покупать новые автомобили? Да, такой вариант возможен, но Гомер не говорил, что приобретение машины является обязательным условием для совершения сделки. Он лишь упоминал, что было бы неплохо купить автомобиль у фирмы, которая представляет «Счастливые акры».

Неужели его могут отдать под суд за то, что он продает дома дешевле их себестоимости? Едва ли, ведь будет очень непросто доказать, что аренда равносильна продаже. К тому же продажа или сдача в аренду домов по ценам ниже себестоимости не является преступлением.

Наконец, неужели его могли бы арестовать за сдачу в аренду одних и тех же домов по нескольку раз? Конечно нет — до тех пор, пока кто-нибудь не пострадал, а как это доказать?

За исчезновение людей? Но с ними можно поговорить по телефону, к тому же они регулярно выезжают за ворота комплекса. И все довольны и даже счастливы.

— Быть может, — мягко проговорил Стин, — вы согласитесь остаться с нами.

— Возможно, — ответил Гомер.

И направился в банк. Здание производило впечатление. Фойе было отделано эффектным красноватым металлом и блистающими зеркалами. В изящных клетках сидели птицы, некоторые из них пели.

Клиентов в банке не оказалось, но повсюду сохранялась идеальная чистота. Симпатичный вице-президент сидел за полированным письменным столом, на поверхности которого не было ни одного документа. Рядом за узким окошечком скучал кассир.

Гомер подошел к окошку и просунул внутрь наличные и чеки. Потом достал из бумажника банковскую расчетную книжку и протянул кассиру. Кассир просмотрел книжку и сказал:

— Сожалею, мистер Джексон, но у вас нет счета в нашем банке.

— Нет счета! — вскричал Гомер. — Но у меня на счету четверть миллиона!

Его сердце упало и едва не разбилось о пол. Если бы рядом оказался Стин, ему бы не поздоровилось.

— Нет, — спокойно сказал кассир, — вы сделали ошибку. Вот и все.

— Ошибку! — выдохнул Гомер, ему пришлось вцепиться в окошко, чтобы не упасть.

— Вполне объяснимую ошибку, — сочувственно заметил кассир. — Такое могло произойти с кем угодно. Ваш счет находится во Втором банке.

— Во Втором банке, — прохрипел Гомер. — О чем вы говорите? Здесь нет других банков.

— Послушайте, здесь написано, что ваш счет находится во Втором банке.

Он показал Гомеру его банковскую книжку. Там действительно было написано: «Второй банк „Счастливых акров“».

— Ну ладно, так-то лучше, — с облегчением пробормотал Гомер. — А вы не подскажете, как мне попасть во Второй банк?

— Охотно, сэр. Вам нужно пройти направо. Прямо через эту дверь.

И он вернул Гомеру деньги и чеки.

— Так вы говорите, в эту дверь? — уточнил Гомер.

— Да, в ту, что рядом с фонтанчиком для питья.

Крепко сжимая банковскую книжку, деньги и чеки, Гомер поспешно направился к указанной двери, распахнул ее, вошел и захлопнул за собой прежде, чем понял, что оказался в чулане.

Здесь было совсем мало места, и Гомер с трудом мог повернуться, к тому же вокруг царила кромешная темнота. Гомер моментально взмок, он зашарил вокруг руками, пытаясь отыскать дверную ручку. Наконец удача улыбнулась ему, и он распахнул дверь.

Окончательно потерявший терпение Гомер подбежал к окошку кассира и сердито постучал по стеклу. Кассир поднял голову.

— Что за дурацкие шутки? — завопил Гомер. — Что вы себе позволяете? Что здесь происходит? Я попал в обычный чулан.

— Прошу меня простить, сэр, — вежливо извинился кассир. — Это моя вина. Я забыл вам дать это.

Он наклонился, вытащил из выдвижного ящика какой-то маленький предмет и протянул Гомеру. Больше всего этот предмет показался Гомеру похожим на необычное украшение на радиаторе автомобиля. С удивлением рассматривая его, Гомер спросил:

— А какое отношение эта штука имеет к банку?

— Самое прямое, — ответил кассир. — Она поможет вам попасть во Второй банк. Только не потеряйте ее. Она потребуется вам, чтобы вернуться обратно.

— Вы хотите сказать, что я должен просто держать ее в руке?

— Совершенно верно, сэр, — заверил его кассир.

Гомер вернулся к двери, все еще не веря кассиру. «Это какой-то бессмысленный бред, — сказал он себе. — Эти ребята ничем не отличаются от Гейба Уилсона — так и норовят отмочить дурацкую шутку. Если кассир надо мной потешается, — пообещал себе Гомер, — я вытру его шевелюрой пол».

Он открыл дверь и еще раз вошел в чулан — и оказался вовсе не в чулане, а в другом банке.

Металлическая отделка отдавала красным, блистали многочисленные зеркала, пели птицы, вот только клиентов здесь было полно. За стеклом трудились трое кассиров, а безупречно одетый вице-президент работал не покладая рук.

Гомер немного постоял возле двери. Клиенты не обращали на него внимания, но, когда Гомер пригляделся к ним, он обнаружил, что многих знает.

Это были те самые люди, которым он сдавал дома в аренду. Теперь они пришли во Второй банк по своим делам.

Засунув металлический предмет в карман, он направился к окошку, где было поменьше клиентов. Ему пришлось немного подождать, пока стоящий перед ним мужчина не закончит делать вклад.

Гомер видел лишь его затылок, но мужчина показался ему знакомым. Он стоял и вспоминал людей, которые прошли через его офис за последние шесть недель.

Наконец мужчина повернулся, и Гомер разглядел его лицо.

Дал. То самое лицо, которое вчера смотрело на него со страницы газеты.

— Приветствую вас, мистер Джексон, — сказал Дал, — давненько не виделись.

Гомер едва не подавился собственным языком.

— Добрый день, мистер Дал. Как вам нравится ваш дом?

— Он просто великолепен, мистер Джексон. Здесь так тихо и спокойно, я просто не могу отсюда уехать.

«Держу пари, что так оно и есть», — подумал Гомер.

— Рад слышать, что вы довольны, — ответил Гомер и подошел к окошку.

Кассир открыл его банковскую книжку.

— Как хорошо, что вы нас посетили, мистер Джексон. Полагаю, что вас захочет повидать президент. Вы зайдете к нему, когда я закончу оформлять ваш вклад?

Когда Гомер отходил от окошечка, по его спине пробежал холодок: интересно, зачем президент ищет с ним встречи и какие новые неприятности его ждут?

Гомер постучал, и приветливый голос предложил ему войти. Президент оказался тучным и удивительно доброжелательным джентльменом.

— Я надеялся, что вы зайдете, — заявил он. — Уж не знаю, известно ли вам, что вы наш самый крупный вкладчик?

Он крепко пожал Гомеру руку и предложил ему сесть в кресло. Затем президент закурил сигару, и Гомер, неплохо разбиравшийся в табаке, решил, что она должна стоить никак не меньше пятидесяти центов.

Выпустив струю ароматного дыма, президент уселся за свой стол.

— У вас здесь все превосходно организовано, — заметил Гомер, чтобы завязать разговор.

— О да, — кивнул президент. — По высшему разряду. Но вы же знаете, мы лишь проводим испытания.

— Нет, мне об этом ничего не известно.

— Да, конечно. Вот увидите, у нас получится. И тогда мы сможем реализовать более крупные проекты, — уверен, они окажутся намного прибыльнее. Впрочем, тут ничего нельзя утверждать заранее, — кто знает, как будут приняты новые идеи. Иногда проводятся серьезные предварительные исследования, бесчисленные оценки, а результат никого не удовлетворяет.

— Вы правы, — ответил Гомер, не очень понимая, о чем говорит президент.

— А как только система заработает, — продолжал президент, — мы сможем передать управление местным жителям.

— Понятно. Значит, вы приехали издалека?

— Естественно. Я из города.

«Как странно он изъясняется», — вдруг подумал Гомер. Он внимательно наблюдал за президентом, лицо которого оставалось совершенно спокойным, — он не производил впечатления человека, который оговорился или сказал совсем не то, что хотел.

— Я очень рад, что познакомился с вами, — сказал Гомер. — Честно говоря, я подумывал о том, чтобы перевести счет в другой банк и…

На лице президента появилось выражение ужаса.

— Но почему? Вам наверняка рассказали о налоговых преимуществах, которыми пользуются наши вкладчики.

— Да, об этом шла речь, но, должен признаться, я не совсем понял.

— О, мистер Джексон, все очень просто. Тут нет никакой тайны. Что касается властей вашей страны…

— Моей страны?

— Ну да, конечно. Мне представляется, с логической точки зрения — и мы готовы отстаивать наши позиции в суде, — что данная территория уже не является Соединенными Штатами Америки. Но даже если считать ее частью вашей великой нации — а я сомневаюсь, что подобное утверждение будет признано в суде, — наша документация остается недоступной для федеральных агентов вашей страны. Только не говорите мне, что вы не понимаете, какие выводы из этого следуют.

— Подоходный налог, — сказал Гомер.

— Верно, — радостно улыбаясь, кивнул президент.

— То, что вы рассказали, чрезвычайно интересно. — Гомер встал и протянул руку президенту. — Мы еще обязательно встретимся.

— Благодарю вас, — ответил президент. — Заходите в любое время.

На улице ярко сияло солнце.

Торговый центр занимал весь квартал, повсюду прогуливались люди, заходили в магазины, делали покупки. Несколько машин было припарковано на стоянке — мир Второго банка выглядел точно так же, как мир Первого банка, и если бы Гомер не знал, в чем отличие…

«Боже мой, — подумал Гомер, — так чем же они отличаются? Что произошло на самом деле?» Он вошел в какую-то дверь и оказался в другом банке, где обнаружил пропавших людей — тех, кто не жил в пустых домах мира Первого банка.

Получалось, что мир, в котором стоят пустые дома, лишь витрина? С тем же успехом на месте домов могли бы стоять образцы. Здесь выстроилась вторая улица, о которой он размышлял вчера. А за второй улицей появятся третья, четвертая и так далее?

Совершенно потрясенный Гомер брел по гладкому тротуару; да, вторая улица была самой настоящей реальностью. Он никак не мог до конца осмыслить происходящее. Его разум отказывался постичь, как такое возможно, и он сказал себе, что все это неправда. Однако Гомер видел: мир Второго банка существует, как бы его разум ни сопротивлялся тому, о чем говорили ему глаза!

Он незаметно подошел к воротам комплекса. Они ничем не отличались от ворот мира Первого банка — такая же массивная металлическая решетка.

Однако здесь не было сторожа.

По дороге стремительно мчалась машина — прямо к воротам. Казалось, водитель их не видит. Гомер закричал, но машина не сбавила ход. Он принялся размахивать руками, но водитель не обращал на него ни малейшего внимания.

«Он совсем спятил, — подумал Гомер. — Сейчас он врежется в ворота и…»

И автомобиль на высокой скорости влетел в ворота — совершенно беззвучно, Гомер не слышал ни удара, ни скрежета рвущегося металла. Ничего не произошло. Ничего.

Ворота стояли на прежнем месте. А машина исчезла. Гомер неуверенно двинулся к воротам.

Не доходя десяти шагов, он остановился.

Дорога подходила к воротам; дальше ничего не было. На множество миль за воротами тянулась дикая местность.

Гомер осторожно приблизился к воротам и выглянул сквозь решетку.

Всего в нескольких футах от ворот высился гигантский дуб, а за ним простирался вековой первозданный лес, откуда доносилось приятное журчание ручья.

«Рыба, — подумал Гомер. — Возможно, именно в этом ручье водится форель». Он протянул руку и коснулся железной решетки ворот. И в тот же миг лес исчез — Гомер стоял у знакомого входа в комплекс «Счастливые акры», возле широко распахнутых ворот, рядом с автострадой, на которую выходил участок дороги, ведущей к комплексу.

— Доброе утро, сэр, — приветствовал Гомера сторож. — Пожалуй, вам стоит отойти в сторону, иначе вас может задавить машина.

— Что? — тупо переспросил Гомер.

— Машина. Вы ведь стоите на дороге.

Гомер повернулся на каблуках, быстро прошел мимо сторожа и решительно направился в офис Стина.

Однако оказалось, что дверь заперта. Гомер громко постучал по стеклу. Ничего не произошло. Он повернулся к двери спиной и огляделся. Перекресток перед торговым центром был пуст. За деревьями виднелись дома — Гомер не сомневался, что там никого нет. Чуть дальше на солнце поблескивала гладкая поверхность озера.

Он засунул руку в карман, и его пальцы нащупали маленькое украшение для радиатора. Гомер вытащил его и принялся рассматривать. Он уже видел его раньше — не эту маленькую копию, а само украшение. Да, оно стояло на новых машинах, припаркованных возле его офиса, — на них приезжали люди, которые хотели арендовать дома. И еще он заметил такое украшение на машине, едва не врезавшейся в ворота.

Гомер вернулся к стоянке, сел в свою машину и вернулся домой.

— Пожалуй, сегодня я не пойду в офис, — сказал он Элейн. — Я паршиво себя чувствую.

— Ты слишком много работаешь, — укоризненно сказала Элейн. — У тебя усталый вид.

— Ты права, — признал он.

— Полежи после ленча. Может быть, немного поспишь.

— Да, дорогая, — ответил Гомер.

Все укладывается в схему, думал он, лежа в постели и глядя в потолок. Пожалуй, можно сделать кое-какие выводы. Поразительно, но у него не оставалось выбора — он не мог не верить собственным глазам. А если считать происходящее игрой воображения, то концы никак не сходились с концами.

Некто — быть может, Стин, или кто-то другой, на кого работает Стин, — открыл способ строить один дом, который каким-то образом превращается во множество домов. И одна улица тянется вслед за другой, каждая последующая является тенью предыдущей, однако каждый дом настоящий — в них живут люди.

Первый дом уходит в другое измерение. Или дома перебираются в разные времена. Или еще что-нибудь столь же невероятное.

Так или иначе, но кому-то удалось придумать превосходную идею. Получалось, что можно построить один дом, а потом продавать его или сдавать в аренду снова и снова. И при этом безумный автор изумительной идеи согласился отдавать все деньги тому, кто сдает дома в аренду.

У Гомера не осталось ни малейших сомнений: Стин безумен. Его идеи относительно торгового центра выглядели весьма сомнительно; впрочем, если речь пойдет о пяти тысячах домов, каждый из которых сдан в аренду по десять раз, а у тебя монополия на все товары, которые они будут покупать… Пожалуй, любые расходы быстро окупятся.

Не следует также забывать о словах президента банка относительно суверенитета.

Новый подход к решению жилищного вопроса, так сказал ему Стин. Вот где собака зарыта!

Новый подход применим ко многим аспектам человеческой деятельности — промышленности, сельскому хозяйству, горному делу… Достаточно сделать одну машину, и у тебя их становится сколько угодно! Построить одну фабрику — потом их будет несколько.

Точная копия, подумал Гомер, экономика под копирку. Похоже, они в состоянии сделать столько копий, сколько захотят. Вероятно, как только ты овладеваешь принципом, количество копий ничем не ограничено. И Гомер вдруг представил «Счастливые акры», бесконечно повторяющиеся снова и снова. И нет им конца.

Он заснул, и ему приснились призрачные ряды домов, которые он безуспешно пытался сосчитать, понимая, что обретет свободу только после того, как получит результат. Но стоило ему закончить с одной улицей, как тут же возникала другая, и освобождения не наступало.

Гомер проснулся в холодном поту, во рту пересохло, на языке остался отвратительный вкус горечи. Он с трудом выбрался из постели и пошел в ванную, где подставил голову под струю холодной воды. Стало легче, но ненамного.

Гомер спустился вниз и на обеденном столе нашел записку от Элейн: «Ушла играть в бридж к Мейбл. Бутерброды в холодильнике».

На улице уже стемнело. Он проспал несколько часов. Потерянный день, выругал себя Гомер, ну никакой пользы — и доллара не заработано.

Он нашел немного молока, выпил его, но к бутербродам даже не притронулся. Пожалуй, он съездит в офис, чтобы компенсировать потерянное время. Элейн вернется не раньше полуночи, так какой смысл сидеть одному дома?

Прихватив шляпу, Гомер направился к оставленной на подъездной аллее машине. Распахнул дверцу, плюхнулся на сиденье — и едва не вскрикнул, обнаружив, что сидит на чем-то неровном и твердом. Он страшно разозлился, вскочил и принялся шарить под собой руками.

Его пальцы сомкнулись на твердом предмете, и Гомер вспомнил. Эта штука попалась ему на глаза в тот день, когда Морган пришел по первому рекламному объявлению. И с тех пор она валялась у него в машине.

Предмет был гладким и теплым, гораздо теплее, чем окружающий воздух, и от него исходило низкое гудение, словно внутри работал моторчик.

Неожиданно он мигнул.

Гомер затаил дыхание, и последовала новая вспышка.

Похоже, кто-то подавал сигнал. Инстинкт подсказывал, что ему следует немедленно избавиться от сомнительной штуковины, выбросить ее из окна, но тут из нее послышался низкий хриплый голос, который произнес нечто вроде непонятного заклинания.

— Какого дьявола? — испуганно пробормотал Гомер. — Что происходит?

Голос смолк, и наступила тягостная тишина. Гомеру стало страшно, ему вдруг показалось, что воздух душит его.

Голос заговорил снова. Он произнес единственное слово, медленно, с явным трудом, как если бы говорящий мучительно изобретал новый язык.

Тишина. Гомер ждал, сжавшись на сиденье автомобиля, по его спине медленно стекал холодный пот.

Он наконец догадался, откуда взялся диковинный предмет. Стин ехал с ним в машине, и он выпал из его кармана.

— Жжжхг-жжем-лягххх-нин!

Гомер с трудом сдержал рвущийся изо рта крик.

Из кубика доносились шуршащие, вибрирующие звуки.

«Землянин?» — вдруг пришло в голову Гомеру. Кажется, именно это слово пыталось произнести существо из кубика.

Если это действительно так и если Стин потерял кубик, значит он вовсе и не человек.

Гомер вспомнил, как носил туфли Стин, и ему вдруг стало ясно, почему тот надел их именно так. Наверное, Стин появился из такого места, где не существует понятий «правый» и «левый». Или там не знают, что такое туфли. Ну как можно ожидать, что инопланетянин, прилетевший на Землю с далекой звезды, разберется в земных обычаях, во всяком случае сразу? Он припомнил первый день.

Стин разговаривал как-то неуверенно, да и сидел на стуле неловко. Но по прошествии шести недель Стин уже развалился в кресле и положил ноги на стол. Он многому научился за это время, как неотесанный деревенщина, впервые попавший в большой город.

Странное дело, но он так и не научился правильно надевать туфли.

Кубик продолжал изрыгать незнакомые слова. Чувствовалось, что кто-то по другую сторону этого кубика не понимает, что происходит.

Ужас захватил Гомера, с каждым мгновением его страх усиливался, и он больше не мог разобрать ни единого слова.

Наконец все смолкло. Кубик лежал на его ладони, постепенно остывая, вновь став похожим на пластиковую деталь из детского конструктора.

Послышался рев приближающейся машины, которая промчалась мимо и скрылась в ночи. Со двора доносилось мяуканье кошки, где-то совсем рядом сонно щебетала птица.

Гомер открыл ящичек справа от водительского сиденья и бросил туда кубик, который улегся на карту дорог. Он почувствовал, как ужас начинает постепенно его отпускать, и тихо сидел в машине, перекатывая в ошеломленном сознании новую мысль: Стин — чужак.

Он сунул руку в карман и обнаружил металлический предмет. Теперь он понимал: это ключ, но не к многочисленным новым домам, а ключ к Стину и чужому миру.

Естественно, они не рассчитывали, что ключ останется у Гомера, ведь он вернулся в свой мир совсем другим способом, сохранив ключ. В банке кассир наверняка потребовал бы вернуть его, но Гомер повел себя непредсказуемым способом — и теперь диковинный предмет лежит у него в кармане.

Стин настаивал, чтобы всякий, кто хочет снять дом в аренду, купил новую машину. Потому что украшение на радиаторе являлось мостом, связывающим один мир с другим. Впрочем, подумал Гомер, это уж слишком — заставлять людей покупать машину, чтобы вместе с ней получить украшение на радиаторе.

Возможно, разум чужаков работает таким необычным образом.

Гомер немного успокоился. Страх еще не прошел, но он перестал быть таким всеобъемлющим.

Как должен вести себя человек, когда он узнает, что на его родине появились инопланетяне? С криком пробежать по улицам, призывая всех граждан к борьбе с врагом, или сообщить властям, постараться не упустить след? Или продолжать жить так, словно ничего не произошло?

Быть может, ему следует использовать свое знание и попытаться извлечь из него выгоду? Сейчас он единственный человек на всей Земле, который знает правду.

Стину может не понравиться, если людям станет известно, что он инопланетянин. Возможно, он многое отдаст, чтобы никто не узнал правду.

Гомер сидел и размышлял. И чем больше он думал, тем больше приходил к убеждению, что Стин пойдет на многое, чтобы Гомер продолжал хранить его тайну.

Что ж, сказал себе Гомер, все сложилось.

Этот Стин доставил ему кучу тревог и неприятностей.

Он опустил руку в карман. Миниатюрный ключ был на месте. Зачем ждать? Почему бы не сделать дело прямо сейчас? Он включил зажигание, выехал на шоссе и направился в «Счастливые акры».

Комплекс был погружен в темноту. Даже реклама на витринах погасла. Гомер припарковал машину возле офиса Стина и вышел на тротуар. Открыв багажник, он нашарил в темноте ломик и посмотрел в сторону ворот. Сторожа нигде не было видно. Он должен рискнуть. Если старый дурак захочет вмешаться, Гомер с ним разберется.

У двери в офис Стина он некоторое время колебался, пытаясь убедить себя, что найдет там другую кладовку, из которой наверняка можно попасть в другой мир.

Гомер с яростью ударил ломиком по стеклу двери, во все стороны со звоном полетели осколки.

Он замер, напряженно прислушиваясь. Тишина. Старик сторож, очевидно, крепко спал и ничего не слышал. Осторожно просунув руку внутрь, Гомер отпер дверь и вошел.

В офисе никого не было. Гомер подождал, пока глаза привыкнут к темноте, и осторожно двинулся вперед, вытянув перед собой руки. В тусклом свете он различил очертания стола и шкафа. Здесь должна быть еще одна дверь.

Необязательно на улицу, скорее — вход в другое помещение, где Стин мог бы поесть, отдохнуть и поспать. Место, которое хотя бы немного похоже на его далекий чужой дом.

Гомер подошел к шкафу и прошел вдоль него. Почти сразу же ему удалось найти дверь. Он нажал на ручку, которая легко поддалась, и оказался в соседней комнате, озаренной зеленым светом свисающей с потолка лампы.

Послышался шум, и он ощутил какое-то движение. Волосы Гомера встали дыбом, ему ужасно захотелось оказаться где-нибудь подальше отсюда. Волосатое чудовище протянуло лапу и схватило его за плечо как раз в тот момент, когда он собрался выскочить обратно в распахнутую дверь.

Лапа чудовища оказалась тяжелой и очень сильной. И такой мохнатой, что его мех щекотал кожу. Гомер раскрыл рот, чтобы закричать, но во рту у него пересохло, а горло так сжалось, что он не сумел произнести ни звука. Ломик выскользнул из его руки и со стуком упал на пол.

Долгое мгновение он стоял в лапах чудовища, пытаясь разглядеть его лицо, но тот оказался таким лохматым, что Гомер ничего не увидел. Чудовище было высоким, с массивными плечами и грудью, но удивительно узкой талией. И хотя Гомер смертельно перепугался, он подумал, что оно похоже на пастушью собаку с торсом борца.

И все это время что-то каталось по полу и стонало.

Наконец мохнатое чудовище заговорило медленно и по слогам:

— Вы мистер Джексон, не так ли?

Гомер пробормотал в ответ нечто невнятное.

— Приношу свои извинения, — продолжало чудовище. — Я очень беден вашими словами. Я занимаюсь обследованием вашей планеты, но со словами у меня плохо.

Оно показало на существо, которое продолжало стонать и кататься по полу.

— Вот у него со словами было хорошо. — Мохнатая рука отпустила плечо Гомера. — Это ваш мистер Стин.

— А что с ним случилось? — выпалил Гомер. — Он заболел или…

— Он сам умер, — ответило чудовище.

— Вы хотите сказать, что он умирает, а вы стоите…

— Нет, нет. Он — как это правильное слово? — сделал себя неживым.

— Вы хотите сказать, он себя убил? Совершил самоубийство?

— Да, — заявило чудовище. — Он делает это очень хорошо. Вы не согласен?

— Но вы не можете…

— Он этим очень гордился. Сделал зрелище. Он только начал. Он готовит большой финал. Вы должен оставаться смотреть. Будет что помнить.

— Нет, благодарю вас, — едва слышно пробормотал Гомер и повернулся, чтобы уйти.

Но чудовище подняло волосатую лапу и остановило его.

— Вам не надо бояться нас. Я остаюсь наполовину собой. Могу совсем превратиться в человека, но очень трудно. Так хватит?

— Все в порядке, — ответил Гомер.

Точная копия.

— Мы у вас в долгу, — сказало чудовище. — Ваш мистер Стин все перепутал.

— Готов поверить, — с чувством ответил Гомер.

— Он нелепый путаник. Шутник.

— Шутник?

— Клоун? Умник? Ну, вы понимаете — лжет, чтобы пошутить. Иногда получается очень ловко, но глупо. — Чудовище наклонилось вперед, чтобы заглянуть в лицо Гомера. — На вашей планете тоже много шутников?

— Даже слишком, — со вздохом ответил Гомер. — Один такой тип работает в соседнем с моим офисе. Его зовут Гейб Уилсон.

— Тогда вы меня поняли. Шутник не так уж плох, если на этом все заканчивается. Но шутник, который делает ошибки, — совсем другое дело. У вас есть для него название. Самоуверенный наглец, правильно?

— Верно, — подтвердил Гомер.

— Мы делаем проекты для планет, для самых разных планет. И пытаемся, чтобы наши проекты подходили каждой планете. Мы хотим помочь, дать планете то, в чем она нуждается больше всего.

— Что-то вроде помощи иностранным государствам.

— И этот путаник, — продолжало чудовище, в голосе которого появились нотки справедливого негодования, — этот самоуверенный наглец, этот простофиля, этот ваш мистер Стин, как вы думаете, что он сделал? Он прибыл на Землю в качестве руководителя проекта — но захватил с собой не тот план. Он допускал маленькие ошибки и раньше, но это уже слишком. Последняя капля.

— Вы хотите сказать, что проект «Счастливые акры» предназначался не для Земли, а для какой-то другой планеты? — предположил Гомер.

Чудовище обняло Гомера лапой за плечи, демонстрируя свое расположение и понимание.

— Именно так. Здесь не нужны «Счастливые акры». У вас вполне достаточно места для ваших людей. Не нужно дублировать.

— Но, сэр, — задумчиво проговорил Гомер, — это замечательная идея. Открываются такие удивительные возможности.

— Друг мой, в других вещах вы нуждаетесь гораздо больше. У нас есть лучший план для вас.

Гомеру не очень понравился энтузиазм, с которым чудовище говорило о другом плане.

— И в чем же состоит другой план? — спросил он.

— Это секрет чрезвычайной важности. Чтобы проект увенчался успехом, необходимо, чтобы обитатели планеты думали, будто они сами все сделали. А это все, — чудовище обвело лапой офис, — ужасные глупости и ошибки. Он позволил вам понять, что происходит.

— Но есть же еще и другие люди, — запротестовал Гомер. — В магазинах, президент банка, сторож и…

— Это все мы, — объяснило чудовище. — Вся команда приехала вместе с мистером Стином.

— Но они так похожи на людей! Они ничем не отличаются от нас!

— Да, они играли честно. Но эта обезьяна перестаралась.

— Но они одеты, как мы, и носят туфли…

— Ну, туфли — это шутка, — сердито пробормотало чудовище. — Ваш мистер Стин прекрасно знал, как нужно себя вести, чтобы не вызывать подозрений. Но он неправильно носил туфли, чтобы вывести вас… как это говорится?

— Вывести из себя?

— Да, верно! Он носил туфли неправильно, чтобы выводить вас из себя. А потом он заключил с вами фантастическую сделку и страшно радовался, считая себя умным и хитрым, — ну, настоящий клоун. Но так, скажу я вам, ни с кем нельзя обращаться. Так нельзя строить настоящие отношения. Ваш мистер Стин настоящий подонок. Пойдем посмотрим, как он страдает.

— Нет, — ужаснулся Гомер.

— Вам не нравится умирание?

— Но это негуманно.

— Конечно негуманно. Но мы ведь не гуманоиды. У нас такие социальные законы. Он сделал из себя дурака. Он допустил ошибку, достойную болвана. И теперь он должен умереть. И он должен это сделать хорошо. Большая честь — сделать хорошо. Он все испортил в своей жизни, но умирание нельзя портить. Иначе он навсегда станет негодяем.

Гомер содрогнулся, слыша, как стонет в жутковатом зеленом свете корчащийся на полу инопланетянин.

— Теперь этому конец, — заявило чудовище. — Мы закрываем проект. Совершена абсурдная ошибка. Мы все забираем с собой.

— Но так нельзя! — возразил Гомер. — Нам это нужно. Мы сумеем воспользоваться вашей идеей. Только объясните нам принцип.

— Нет. — Чудовище решительно покачало головой.

— Но если вы свернете проект, то все эти люди…

— Извините.

— Они меня прикончат! Ведь именно я сдавал им дома в аренду…

— Очень сожалею, — заявило чудовище.

— А деньги в банке? Четверть миллиона долларов, даже больше! Они исчезнут!

— У вас есть человеческие деньги в банке?

— Да. Похоже, вы скажете: «Очень сожалею».

— Мы можем с вами расплатиться. Мистер Стин заработал кучу денег. Он складывал их здесь. — Чудовище показало на дальнюю стенку. — Вы видите груду сумок? Возьмите все, что сможете унести.

— Деньги? — спросил Гомер.

— Хорошие деньги.

— Все, что я смогу унести? — не поверил своим ушам Гомер, с надеждой глядя на сумки. — И вы оставите меня в живых?

— Мы плохо поступили с вами, — сказало чудовище. — Это немного вас утешит?

— Вполне утешит, — радостно ответил Гомер.

Стин стал издавать более громкие звуки. Он превратился в чудовище, но продолжал кататься по полу и стонать. Гомер обошел его по широкой дуге, чтобы добраться до сумок.

Он приподнял одну из них, и она оказалась довольно тяжелой. Пожалуй, две он точно унесет. А если попробовать три? Он закинул две сумки за спину, а в руки взял третью. С большим трудом Гомер добрел до двери. Чудовище с восхищением на него смотрело.

— Я вижу, вы любите деньги?

— Точно, — тяжело дыша, ответил Гомер, опустив неподъемные сумки на пол. — Все любят деньги.

— Вы уверены, что не хотите остаться и досмотреть? Сейчас станет лучше. Будет забавно, я бы даже сказал, интересно.

Гомер с трудом сдержал дрожь.

— Нет, благодарю. Хорошего вам дня, и спасибо вам за все.

— До свидания, мой друг, — ответило чудовище.

Оно подержало дверь открытой, чтобы Гомер сумел выйти из офиса.

И он оказался перед зданием и разбитой стеклянной дверью, где еще совсем недавно стоял с ломиком в руках. Где-то совсем рядом была припаркована его машина.

Гомер решил не терять времени.

Меньше чем через пять минут он уже выезжал из ворот, благополучно засунув сумки с деньгами в багажник. Он понимал, что времени у него совсем мало. Как только чудовище снесет «Счастливые акры», целый батальон семей останется в лесу, и у всех будет только одно желание — добраться до Гомера Джексона.

Он вдруг представил себе, как это будет происходить, а потом попытался выбросить подобные мысли из головы, но у него ничего не получилось.

Появится множество бездомных людей.

Они проснутся в диком, мокром лесу, в окружении разбросанной мебели и других вещей. И все эти блестящие новые машины окажутся среди деревьев. Да, люди будут сильно обозлены.

Но мог ли Гомер винить их за это? Он и сам был ужасно разозлен.

Мерзавец Стин, подумал Гомер. Как тот подрядчик, о котором рассказывал Гейб. Подрядчик, снесший не тот дом.

Часы на приборной доске показывали, что полночь уже прошла. Наверное, Элейн вернулась домой, и они могут начинать. Гомер остановил машину. В кухонном окне горел свет. Он выскочил из машины и вбежал в дом.

— А, вот ты где, — сказала Элейн. — Я уже начала беспокоиться. Что с тобой?

— Мы уезжаем, — выпалил Гомер.

— Ты что, окончательно спятил? Ничего себе, уезжаем!

— Хотя бы раз в жизни не спорь со мной, — сказал Гомер. — Мы уезжаем. Сегодня ночью. В моей машине три сумки с деньгами…

— Деньги! Откуда у тебя три сумки…

— Все вполне законно, — заверил ее Гомер. — С ними все в порядке. Я не грабил банк. Сейчас нет времени на объяснения. Мы уезжаем.

Неожиданно Элейн стала совершенно спокойной.

— Куда мы уезжаем, Гомер?

— Решим позднее. Может быть, в Мексику.

— Ты заболел, — обвиняюще проговорила она. — В последнее время ты слишком много работаешь. И слишком много нервничаешь из-за «Счастливых акров»…

Это уже слишком! Он повернулся к Элейн спиной и направился к двери.

— Гомер! Куда ты, Гомер?

— Я намерен показать тебе деньги, — скрипя зубами, ответил он. — Я хочу, чтобы ты их увидела.

— Подожди меня, — воскликнула Элейн, но он даже не замедлил шаг, и ей пришлось бежать за ним.

Он открыл багажник автомобиля.

— Вот деньги. Сейчас мы внесем их в дом. Ты сможешь снять туфли и походить по нашим деньгам. Возможно, тогда ты мне поверишь.

— Нет, Гомер, нет!

— Ладно, помоги мне отнести сумки в дом, — велел он.

Оказавшись в доме, он открыл одну из сумок. На пол посыпались аккуратные пачки банкнот.

Элейн опустилась на колени и взяла одну из пачек.

— Ой, они настоящие! — вскричала она.

— Конечно настоящие, — ответил Гомер.

— Ой, Гомер, смотри, здесь купюры по двадцать тысяч долларов! — Она бросила пачку и схватила другую, а потом еще и еще. — И эти тоже! — завопила она вне себя от счастья. — Здесь миллионы долларов!

Гомер с тоской рылся среди множества пачек. По его лицу ручьями стекал пот.

— И это все купюры по двадцать тысяч долларов? — с надеждой спросила она.

— Да, — ответил Гомер убитым голосом.

— Но что тебя так огорчает?

— Грязный, подлый клоун, этот мистер Стин, — с горечью ответил он.

— Да в чем дело?

— Они ничего не стоят, — сказал Гомер. — Не существует купюр достоинством в двадцать тысяч долларов. Казначейство их никогда не выпускало!

Золотой астероид

— Последний заряд — и заканчиваем. Пойдем поедим чего-нибудь и поспим, — предложил брату Винс Дрейк.

Вернон Дрейк кивнул.

— У меня уже нервы на пределе, не могу так долго не вылезать из скафандра, — сказал он. — Мы сегодня, похоже, сделали больше, чем надо, Винс.

— Да, работенка не из легких, — согласился тот. — Но чем раньше мы доставим груз на Землю, тем быстрее сможем купить новую модель «Орленка».

Парочка легко поскакала по каменистой поверхности астероида к космическому кораблю. Звездолет — серебристый монстр, уцепившийся за астероид, — своим видом нарушал коричневато-серую монотонность маленького мирка. Сила притяжения была слабой, такой слабой, что братьям, когда они работали, приходилось обвязывать вокруг пояса тросы, а их свободные концы прикреплять к «Орленку». Сам же корабль был надежно заякорен на планетоид при помощи магнитных дисков — иначе он при малейшем толчке отправился бы в космос.

Прыгнув в полную силу, человек мог легко оторваться от поверхности крошечной планеты и оказаться вне приделов ее притяжения. Отсюда и необходимость «швартовать» себя тросом к кораблю. Мало радости случайно вспорхнуть с каменной платформы и не иметь возможности приземлиться обратно. Сначала братья экспериментировали с утяжеленными ботинками, потом с магнитными дисками, крепившимися к подошвам, но и то и другое оказалось слишком громоздким и неудобным.

Над головой, на фоне бархатистой черноты абсолютного космоса, по своему неизменному пути двигались звезды. Астероид — каменная глыба около пяти миль в длину, вполовину меньше в ширину и мили четыре в толщину — быстро кружился в пространстве. За завесой тьмы, которая окутывала маленький безвоздушный мирок, можно было наблюдать торжественную процессию созвездий, поражавшую царившим в ней порядком.

В той стороне, где находилось Солнце, милях в пятнадцати от астероида, на котором обосновались Дрейки, виднелся закатывающийся за горизонт Близнец. Астероид с золотом и Близнец, два небольших небесных тела — по сути, просто куски камня, вращавшиеся в пространстве один вокруг другого, — составляли часть пояса астероидов, который остался от мифологической планеты, располагавшейся между Марсом и Юпитером (и разлетевшейся на тысячи мелких осколков много миллионов лет назад).

То здесь, то там из темноты выступали смутные очертания других астероидов пояса, лишь некоторые из которых тускло мерцали, отражая свет далекого Солнца. Порой совсем близком проносились огромные каменные обломки, летящие неизвестно куда сквозь пространство. Иногда на астероид, где расположились Винс и Вернон, обрушивались метеоритные дожди: его бомбардировали маленькие метеоры, летящие со скоростью пули. Множество опасностей подстерегало здесь, но ставки были высоки, и братья предпочли рискнуть.

Две каменные глыбы, вращающиеся одна вокруг другой, настоящие космические близнецы… Но Близнец представлял собой просто огромную скалу, тогда как тот астероид, на котором Винс и Вернон производили взрывные работы, был весь пронизан желтыми прожилками золота. Руда была богатая, невероятно богатая, такая богатая, что практически рассыпалась прямо в пальцах. Стоимость того, что звездолет сможет взять на борт только за один раз, достигнет шестизначного числа. Космическая сокровищница! Золотая кладовая в межзвездной пустоте!

Братья добрались до корабля, и Винс опустился на колени, чтобы присоединить провода к детонатору. Заряды закладывали в узкие шурфы с таким расчетом, чтобы взрыв получился не слишком сильным. Если переборщить, то из-за слабой гравитации часть богатого золотой рудой грунта будет выброшена в космос и утрачена навсегда. Такое случалось несколько раз, пока Дрейки не научились верно определять количество взрывчатки.

— Держись, — предупредил Винс.

Вернон ухватился за ступеньку наружной лестницы «Орленка». Винс взялся за другую ступеньку, а свободной рукой нажал на плунжер детонатора.

Шума не было, лишь яркие вспышки сверкнули там, где была заложена взрывчатка. Планетоид отчаянно задрожал под ногами. «Орленок» так резко подскочил на месте, что едва удержался на магнитных якорях. В полумиле от корабля, там, где сработали заряды, фонтаны мелких каменных осколков взметнулись вверх, но не упали обратно, а разлетелись в разные стороны. Обломки руды один за другим исчезли из виду, становясь отдельными фрагментами в массе себе подобных, которая составляла пояс астероидов.

— Ну, теперь на борт, — сказал Винс. — Перекусим и выспимся хорошенько. Мы сегодня славно поработали.

— Но прежде всего я сброшу с себя скафандр, — заявил Вернон. Поворачиваясь к двери, он взглянул вверх и замер в изумлении. — Гляди, Винс! — крикнул он.

Появившись откуда-то из пустоты и закрыв собой часть неба, прямо над ними застыл огромный черный корабль. Ничто не предвещало его появления. Он внезапно выплыл из непроницаемой космической тьмы и грозной тучей навис над маленьким мирком. Сопла ракетных двигателей не изрыгали пламя.

В наушниках переговорных устройств обоих братьев раздался повелительный голос:

— Стойте, где стоите. Не двигайтесь. Мы спускаемся, и вы у нас на прицеле.

Голос доносился с корабля.

— Кто вы такие, черт побери? — возмущенно спросил Вернон.

— Говорит Макс Робинсон, капитан космического корабля «Звездный скиталец».

Макс Робинсон со «Звездного скитальца»! Лица обоих братьев побледнели под шлемами. Самый известный космический пират! Непревзойденный грабитель, кровожадный бандит, гроза межпланетного пространства. Откуда он узнал о дивном сокровище, таящемся на маленьком астероиде?

Сказать было нечего. Два молодых минера поначалу не осознали подлинного значения визита Робинсона. Все произошло так внезапно, что не было никакой возможности осмыслить ситуацию.

— Проклятый грабитель! — с горечью в голосе сказал Вернон и почувствовал, как пальцы брата словно тиски сжимают его руку.

— Никто не смеет, — голос в наушниках звучал холодно и бесстрастно, — безнаказанно говорить так с Максом Робинсоном.

Винс снова сдавил руку брата, и это удержало Вернона от очередной резкой фразы.

Оба стояли тихо, наблюдая, как гигантское судно медленно снижается, собираясь отдать якоря совсем недалеко от того места, где стоял «Орленок». Через освещенные иллюминаторы братья видели людей на борту корабля. Лица тех, кто был свободен от работы, появлялись то тут, то там в кругах света. Пираты взирали на крошечный мирок, который они почтили своим присутствием.

Трап медленно откинулся вниз, наружная дверь воздушного шлюза была быстро разблокирована и открыта.

— Добро пожаловать на мой корабль, — раздался голос Робинсона. — Входите с миром.

В голосе пирата отчетливо звучала угроза. Братья понимали, что постоянно будут находиться под прицелом всего оружия, какое только есть на «Звездном скитальце», за исключением разве что времени, которое проведут в шлюзовой камере.

Длинными прыжками минеры двинулись вперед и ступили на трап вражеского корабля. Здесь они остановились, чтобы освободиться от тросов, обхватывавших талии.

— В чем дело? — рявкнул Робинсон.

— Нужно снять страховку, — объяснил Винс. — Сила притяжения здесь такая слабая, что мы привязываем себя к нашему кораблю.

— Правильная мысль, — одобрительно усмехнулся Робинсон. — Никогда не забуду, как один из моих людей однажды спрыгнул с примерно такого же, как вот этот, паршивого маленького астероида. Мы носились вокруг в течение нескольких часов, прежде чем подобрали его. Мертвого. Отправился с перепугу в мир иной. — Братья снова услышали утробный смешок пирата.

Винс и Вернон промолчали. Ни один из них в тот момент не мог найти ничего смешного в том, что испуг довел человека до последней черты и его призвала к себе смерть. Избавившись от страховок, братья поднялись по трапу в шлюзовую камеру. Дверь за ними бесшумно поднялась на тросах и закрыла проем. Послышалось резкое шипение, продолжавшееся несколько минут, и наконец внутренняя дверь открылась.

Вернон снова почувствовал предостерегающее пожатие руки брата, когда из шлюзовой камеры они вступили внутрь корабля. Несколько членов экипажа тут же подскочили к «гостям» и проворно ощупали сверху донизу их наполненные воздухом скафандры.

— Не беспокойтесь, — успокоил пиратов Вернон, — у нас нет оружия.

Люди Робинсона расступились.

Братья отстегнули и откинули назад шлемы, после чего перекрыли клапаны кислородных баллонов. Скафандры вмиг обмякли и стали свободно облегать тела.

Разглядывая корабль, Винс и Вернон пришли к заключению, что «Звездный скиталец», оборудованный массой различных приспособлений, которые обеспечивают комфорт и безопасность космического путешествия, отвечает всем самым современным требованиям.

В отсеке рядом с ними находились шесть членов команды. Их лица не внушали доверия; подонки, набранные в тех космических портах, что пользуются самой дурной славой во Вселенной. Наверняка большинство из них — преступники, скрывающиеся от правосудия.

— Капитан хочет вас немедленно видеть, — сказал один из бандитов.

— Не возражаете, если мы снимем скафандры? — спросил Вернон. — Не очень-то приятно таскаться в них целый день.

— Валяйте. Вряд ли от этого кому-нибудь будет хуже, — проворчал пират. — Но все же поторопитесь.

Братья быстро расстегнули скафандры и вылезли из них, оставив валяться на полу.

— Капитан не из тех, кого можно заставлять ждать, — наставительным тоном произнес тот же бандит.

Минеры последовали за своим провожатым по центральному коридору в носовую часть корабля. Перед дверью проводник остановился и постучал.

— Войдите, — раздался командный голос, который Дрейки уже слышали в наушниках переговорных устройств.

Проводник распахнул дверь и жестом пригласил братьев войти внутрь. Винс и Вернон переступили порог, дверь за ними закрылась, и Дрейки оказались лицом к лицу с Максом Робинсоном, самым жестоким и неуловимым космическим пиратом во всей Солнечной системе.

Он был одет в яркую, украшенную золотыми пуговицами униформу, зеленовато-голубую, с красным кружком на груди в качестве знака отличия. В глаза бросались высокий лоб и квадратная челюсть, но ничего чрезмерного в них не было. Широкий плоский нос подрагивал над едва заметными усиками, а губы были полные и красиво очерченные. Такое лицо могло принадлежать среднестатистическому земному бизнесмену… если только не смотреть этому человеку в глаза, в которых читались лишь холодный расчет и патологическая жестокость.

Робинсон сидел за большим столом из прекрасного резного камня. Этот великолепный образец марсианского искусства, наверное, был частью добычи, захваченной пиратами в каком-нибудь спаленном дотла поселении, куда Робинсон со своей бандой вандалов «заглянул», чтобы пополнить запас продовольствия. На стенах были развешаны картины — истинные шедевры мирового искусства. В стенных нишах стояли изящные вазы и статуи. Пол был застлан пушистым ковром.

— Ну, как вам нравится мой кабинет? — осведомился Робинсон.

— Он обставлен с большим вкусом, чем можно было ожидать, — ответил Винс.

Скрытый смысл этих слов не остался незамеченным.

— Когда вы познакомитесь со мной поближе, — проворковал хозяин кабинета, — вас ожидает еще много сюрпризов.

— Не сомневаюсь, — сказал Винс.

Глаза Робинсона сузились. Казалось, он был готов перейти на резкий тон, но потом изменил свое намерение:

— Вы тут добываете руду?

— Нет, занимаемся исследованиями, — солгал Винс.

— Нашли что-нибудь?

— Немного свинца.

— Ай-ай, как плохо, — с насмешливым сочувствием в голосе запричитал Робинсон. — Совсем плохо. Вы так долго торчите на этом астероиде, а нашли всего лишь немного свинца? Забавно. Мы видели вас двадцать дней назад, пролетая мимо. И когда сегодня снова вас заметили, решили, что вы, видимо, нашли что-то интересное. Поэтому и спустились.

Винс промолчал. Сказать было нечего.

— И взрывные работы вели, — продолжал пират, — в том же самом месте. Интересно. Мне кажется, занимаясь исследованиями, вы должны были сделать много пробных взрывов.

— Мы очень надеялись найти что-нибудь действительно ценное, — объяснил Вернон. — Как раз решили, что пора заканчивать с этим. Если ничего не обнаружим после последнего взрыва, то не станем продолжать разведку. Мы и без того потратили впустую кучу времени на этом астероиде.

— Ты прав. — Голос Робинсона был шелковисто-мягким. — Вы не станете продолжать разведку… Ни на этом астероиде, ни на каком бы то ни было другом.

— Это почему? — изобразил непонимание Вернон.

Робинсон, казалось, не слышал вопроса. Он всем телом навалился на стол и с размаху стукнул кулаком по полированной крышке.

— Что вы нашли?! — проревел пират.

— Свинец, — настаивал на своем Винс.

Робинсон взял маленький молоточек и ударил в гонг, стоявший у него на столе. Дверь отворилась, и в комнату вошел человек, который привел Дрейков в кабинет капитана.

— Устройте этих джентльменов со всеми удобствами, — распорядился главарь пиратов. — Я хочу своими глазами взглянуть на эти их свинцовые копи.

Слуга с дьявольской усмешкой на губах кивнул братьям, чтобы те следовали за ним, и повел пленников по коридору. В самом хвосте корабля он остановился и отпер ключом тяжелую дверь.

— Входите, — сказал проводник.

Братья вошли внутрь, дверь со скрипом закрылась. Секундой позже ключ со скрежетом повернулся в замке.

В тюремной камере «Звездного скитальца» стояли четыре привинченные к полу металлические кровати. Другой мебели не было.

Вернон тяжело опустился на одну из кроватей.

— И что нам теперь делать? — спросил он.

— Ждать. Попробуем определить, какие у нас шансы, — ответил Винс. — Может статься, что никаких. Но если будет хоть один, мы должны использовать его на все сто. Надо постараться не злить Робинсона, но в то же время сохранить достоинство. Мы не должны давать ему повод думать, что боимся его — того, что он может с нами сделать. Мы изложили ему свою историю и не отступимся от сказанного: мы занимались исследованиями и обнаружили свинец. Даже если он найдет здесь тонны золота, для нас это все равно будет свинец.

Предложенная братом линия поведения вызвала у Вернона скептическую усмешку.

Винс сел на кровать и положил руку на плечо брата.

— Нам не повезло, братишка, — сказал он. — Мы в руках худшего бандита во всей Вселенной. Мы… — Он умолк, подыскивая слова.

— Да, знаю, — отозвался Вернон, и оба молча уставились в серую стену прямо перед собой.

Винс нарушил молчание:

— Нет смысла себя обманывать.

— Никакого, — согласился Вернон. Голос его звучал так же напряженно, как и голос брата.

— Но мы должны помнить, — продолжил Винс, — что это не первый раз, когда Дрейки попадают в переделку. Кто-то из них счастливо выбирался из любых передряг, кто-то нет. Но все они всегда оставались Дрейками. Не было среди них ни одного труса или слюнтяя. Никто со слезами не просил о пощаде. Они никогда не забывали того, чему их учили. У нас есть нечто такое, чего нет, никогда не было и не будет у Робинсона, так что победа еще может остаться за нами. Что бы ни случилось, он получит мало удовлетворения от своей авантюры.

И снова братья на некоторое время погрузились в молчание.

— Давай спать, — предложил Вернон.

Винс ответил одобрительным кивком.

— Отличная идея, — сказал он и, стремясь лишний раз выразить поддержку и понимание, сжал плечо брата так, что у того даже кости хрустнули.

Усталые как собаки после долгих часов, проведенных в тесных скафандрах за добычей золотого сокровища из недр затерянного маленького астероида, они спали долго-долго, а когда проснулись, в камере стоял стол, уставленный тарелками с едой.

Вернон подошел к единственному имевшемуся в их темнице иллюминатору. Снаружи кипела работа. Несколько подъемных кранов высились над поверхностью маленького астероида, и, казалось, весь экипаж «Звездного скитальца» был занят изъятием золотого запаса планетоида. Огромные прожекторы, в спешке установленные кое-как, освещали сцену действия, выхватывая отдельные детали картины, в то время как другие оставались в глубокой тени. Скафандры блестели и сверкали, и абсолютную темноту космического пространства внезапно прорезали вспышки взрывов. «Звездного скитальца» то и дело пробивала дрожь, волной прокатывавшаяся от носа до хвоста корабля. Тяжело нагруженные люди с трудом взбирались по трапу и исчезали за дверью шлюзовой камеры.

— Что они делают? — сонно поинтересовался Винс, не вставая с кровати.

— Иди посмотри сам.

Братья стали вместе наблюдать за происходящим.

— Наши заряды, — сказал Вернон.

Винс обреченно кивнул. Оба брата отвернулись от окна, и их внимание привлек стол, заставленный едой.

— Отрава? — предположил Вернон, но Винс покачал головой.

— Это не похоже на Робинсона, — рассудил он, — недостаточно кроваво. Что за радость: отправить в вечность две несчастные души с помощью дозы стрихнина. Робинсон любит эффекты.

— Надеюсь, ты прав, — сказал Вернон.

— Какая разница, прав я или нет? — урезонил брата Винс. — Мы хотим есть, не так ли? Я лучше проглочу отраву, чем стану голодать.

Кухня на пиратском корабле была недурная, и братья, во рту у которых уже целые сутки не было ни крошки, отдали должное угощению Робинсона.

Через час появился человек, отводивший пленников в камеру, и убрал со стола…

— Капитан просил передать вам, что он нашел золото, — важно произнес охранник.

— Скажите капитану, что он нашел свинец, — поправил его Винс.

Время шло. Близнец уже десять раз обернулся вокруг своего брата-двойника. Добыча золота не прерывалась ни на минуту. Очевидно, Робинсон разделил экипаж на смены, и работа шла безостановочно. Поверхность планетоида покрылась огромными воронками. Было ясно, что пираты не прекратят взрывные работы, пока золото не иссякнет либо пока их корабль не будет нагружен до отказа.

Еду пленникам давали через определенные промежутки времени, и они спали, когда им того хотелось. Часть времени братья проводили у иллюминатора, наблюдая за тем, что происходит вокруг корабля. Они попросили у своего тюремщика колоду карт и коротали время за игрой, делая невероятно высокие ставки — воображаемые, конечно. Ни тот ни другой не заикался о том, что лежало камнем на душе, и не заводил речь о возможности побега. Оба знали, что любая попытка закончится плачевно.

Побег с корабля без скафандров означал неминуемую смерть, причем смерть ужасную, ведь на астероиде не было воздуха. Окажись у них скафандры, все равно бежать с корабля пришлось бы на глазах у толпы пиратов. И даже если бы им удалось целыми и невредимыми добраться до «Орленка», оружие, которого на «Звездном скитальце» было полно, в один момент могло испепелить и их самих, и крошечный звездолет. Все это было яснее ясного.

Близнец восемнадцатый раз обернулся вокруг своего космического компаньона, когда Дрейков снова потребовал к себе Робинсон. Они шли по коридору, позади важно вышагивал охранник. Вернон быстро протянул руку и крепко пожал руку брата. Братья двигались по дороге смерти. Ни один не усомнился в этом ни на мгновение. Не в обычаях Макса Робинсона оставлять в живых людей, которых он ограбил. Ему было невыгодно иметь в системе слишком много врагов, ненавидящих его той лютой ненавистью, которая вырастает только на почве личной обиды.

Однако братья шагали, расправив плечи, высоко подняв головы, и в их уверенной поступи не было и намека на обреченность людей, идущих на эшафот.

Они не стали дожидаться, пока охранник доложит о том, что пленники доставлены. Винс постучал костяшками пальцев по металлической двери кабинета Робинсона.

— Войдите, — отозвался пират.

Братья остановились перед украшенным чудесной резьбой столом, за которым восседал самый страшный и ненавистный человек во всей Солнечной системе.

Робинсон окинул их взглядом прищуренных глаз, и презрительный смешок застрял у него в горле.

— Этот ваш астероид, — начал он, — неплохая штучка. Здесь сокровищ столько, что и во сне не приснится. Он просто нашпигован золотом.

— Он нашпигован свинцом и в настоящий момент кишит грабителями, — мягким тоном поправил Винс.

Робинсон сделал вид, что пропустил эти слова мимо ушей, но Вернон, внимательно наблюдавший за хозяином кабинета, заметил, что реплика брата задела того за живое.

— Это достойно сожаления, — елейным голоском продолжал пират. — Открыть такой огромный склад золота — и все потерять. Сила духа, которую вы проявили в сложившихся обстоятельствах, впечатляет. Вы достойны лучшей доли, чем та, какая обычно ожидает моих… моих…

— Жертв, — подсказал Вернон.

— Именно! — просиял Робинсон. — Как ты догадался?

— Просто я все время на шаг впереди вас, — объяснил Вернон.

Робинсон, однако, был полон решимости не терять лицо, потеряв терпение. Сперва он намеренно прибегал к насмешкам, чтобы сломить дух пленников, а теперь уже принуждал себя сохранять игривый тон.

Пират вскинул голову.

— Я получил все, что хотел, — заявил он, — может быть, даже больше того, на что имел право. Ведь это ваш рудник. Вы открыли, что здесь есть золото. Его еще много осталось. Я не намерен сюда возвращаться. В системе еще много подобных сокровищ, да и сокровища сами по себе ничего не значат для Макса Робинсона. Что есть сокровище в сравнении с удовольствием от процесса его получения!

— Надеюсь, — ввернул Винс, — вы получили большое удовольствие от нашего рудника.

Робинсон с издевкой кивнул.

— Разумеется, — сказал он, — поэтому я и решил оставить вас в живых — здесь, вместе со всеми вашими копями. Я уже достаточно сделал дурного в своей жизни. Мне до зарезу нужно совершить несколько актов милосердия, чтобы искупить свои грехи.

Винс почувствовал, что Вернон, стоявший сбоку от него, заволновался, и поспешил успокоить брата пожатием руки. Вернон замер… в ожидании, когда же Робинсон вытащит джокера из рукава.

— Жаль только, — говорил тем временем пират, — что у меня мало кислородных баллонов. Я смогу оставить вам только три. По одному для каждого из вас и еще один на двоих. Как уж вы там будете его делить — ваше дело. — Робинсон торжественно посмотрел на пленников. — С сожалением должен вам сообщить, что я буду вынужден на время удалить ваш корабль из пределов досягаемости. В противном случае, уверен, вы воспользуетесь им немедленно и тут же рванете на Марс, чтобы сообщить кому следует о моем присутствии в этой части Солнечной системы. А мне, знаете ли, до поры до времени хотелось бы сохранить инкогнито.

— Вот хитрец! — воскликнул Винс. — Старый лис.

Робинсон ухмыльнулся:

— Я собираюсь перенести ваш кораблик всего на несколько миль отсюда — поставлю его на якорь на Близнеце, и вы сможете им любоваться. Один из моих людей (до того как он совершил некий опрометчивый поступок и стал искать моего покровительства, он преподавал математику в земном колледже), так вот этот человек рассказал мне, что на протяжении нескольких тысяч лет вращение парных астероидов постепенно замедляется, их орбиты сближаются, пока в конце концов оба астероида не соединятся. Когда это произойдет, вы сможете добраться до своего корабля и вернуться на Землю или на Марс, не причинив мне по крайней мере вреда.

— Если кислорода хватит, — заметил Винс.

— А вот об этом-то я и не подумал! — воскликнул пират. — Может статься, кислорода и не хватит на такой долгий срок.

— Вполне возможно, — поддержал его мысль Винс.

— По крайней мере, вы будете всегда иметь возможность видеть свой корабль, когда Близнец будет находиться над горизонтом, — утешил братьев Робинсон.

При последних словах Винс подпрыгнул, налетел всем телом на стол, опрокинул его и выбил пирата из кресла. Кресло с глухим стуком повалилось на застеленный ковром пол. Ваза, стоявшая в стенной нише, закачалась и упала. Ударившись о стоявшую ниже статую, она разбилась на тысячи мелких осколков.

Винс, слегка помятый столкновением со столом, с трудом поднялся на ноги.

Вернон перепрыгнул через стол и исчез за ним. Винс тут же последовал за братом. Вернон и Робинсон сцепились на полу в клубок, из которого на мгновение появлялась то чья-то рука, то нога.

Винс включился в борьбу. Его руки дотянулись до могучей шеи пирата и как тисками сдавили горло.

В коридоре послышался топот ног.

— Быстрее! — крикнул Винс. — Прием, которому учил нас Кан!

Вернон молниеносно вскочил на ноги. Потом резко опустился и, навалившись всей тяжестью своего тела, надавил коленом на поясницу Робинсона. Винс, пальцы которого, как стальные щупальца, все еще обвивали горло врага, дернул тело пирата вверх и назад, вложив всю свою силу в этот решающий рывок. Послышался резкий хруст, позвоночник переломился.

Винс ослабил хватку, и тело рухнуло на пол.

Тут вышибли дверь. Братья одним движением перепрыгнули через стол и оказались в центре круга из дюжины пиратов, прежде чем те успели пустить в ход оружие. Работая кулаками, как поршнями, Винс и Вернон бросились в атаку. Схватка перемещалась по комнате из угла в угол. Пираты боялись использовать оружие в таком тесном помещении.

Винс рассчитался со своим первым противником точным ударом в висок, но следующий удар смазал — кулак неловко скользнул по гранитному подбородку другого пирата. Потом кто-то сильно ударил Винса в грудь, но он достойно ответил, сшибив нападавшего с ног. Следом на голову Винса опустился кулак чудовищного размера, едва не повалив его на пол. Пока он силился прийти в себя, другой удар припечатал его к стене. Перед ним замаячило чье-то лицо, и Винс с размаху поразил цель. По физиономии расплылось красное пятно, и она исчезла из поля зрения. Потом последовала череда кулачных ударов… сильных ударов…

Винс поймал взглядом Вернона, которого окружили посередине комнаты со всех сторон; увидел, как отключился один из пиратов, когда брат попал ему кулаком в горло; потом заметил, как брат упал, — кто-то ударил его сзади. И снова на Винса посыпались удары, от которых он не мог уклониться, как ни старался… тупая боль, вспышки света в голове — и потом… ничего.

Винс очнулся, и глаза ему резанул яркий свет электрических лампочек, голову пронзала пульсирующая боль. Собравшись с силами, он сел и огляделся вокруг.

Все члены экипажа «Звездного скитальца» толпились в комнате, сжимая в руках оружие. В нескольких шагах от него Вернон пытался подняться с пола.

Потом, неуверенно переставляя ноги, брат направился к нему. Винс, превозмогая боль, заставил себя встать и встретился взглядом с Верноном.

— Неплохая была потасовка… пока она продолжалась, — криво усмехнувшись, сказал Вернон.

Винс заметил, что у него недостает одного из передних зубов, а вокруг рта запеклась кровь.

— Наша последняя добрая драка, братишка, — произнес он.

Пираты взяли пленников в плотное кольцо и с тревогой следили за ними.

— Почему они не разделались с нами, братишка? — спросил Винс.

— Распоряжение Робинсона, — объяснил Вернон, — он жив.

— Как это?!

— Робинсон жив.

— Что ты несешь?! — возмутился Винс. — Впервые слышу, чтобы человек остался в живых после приема Кана.

— Его так просто не убьешь. Робинсону на роду написано быть повешенным.

Среди пиратов, окружавших Дрейков, возникло какое-то движение. Они разомкнули круг, чтобы дать пройти в центр еще двум головорезам. Эти двое несли на сцепленных руках покалеченного человека.

Робинсон взглянул на братьев взглядом, полным страдания. Ноги его беспомощно болтались, будто отчаянно, но без всякой надежды стремились дотянуться до пола. Лицо пирата превратилось в перекошенную болью и злостью маску.

— Вы собирались убить меня! — взвизгнул он.

— Мне очень жаль, — сказал Винс.

— Жаль?!

— Жаль, что не удалось.

Робинсон пробормотал что-то себе под нос.

— Бредит, — прокомментировал Вернон, а Винс кивнул.

Но они ошибались.

— Крепкие орешки, — бормотал Робинсон, — но ничего, одни на астероиде, без корабля, вы быстро сломаетесь. Плохо, что меня здесь не будет, когда вы станете драться из-за третьего баллона с кислородом, что я не смогу услышать, как вы будете жалобно скулить, видя свой корабль так близко… и в то же время так далеко. Да, очень плохо, что я не могу подождать, чтобы увидеть вас сломленными, уничтоженными.

Руки Винса, хоть и опущенные вдоль туловища, непроизвольно сжались в кулаки, и он сделал шаг вперед по направлению к пирату.

— Слушай, Робинсон, тебя самого уже больше не будет. Ты просто жалкий калека. Ты никогда снова не встанешь на ноги. Нет на свете человека, который сможет вылечить тебя. У тебя сломан позвоночник… жизнь твоя висит на волоске. Каждую оставшуюся минуту ты будешь сознавать, что всего один неудачный поворот, одно неловкое движение могут отправить тебя в вечность. Надеюсь, с Божьей помощью ты проживешь до ста лет, ежесекундно испытывая страх смерти.

— Это ты сломленный человек… бесполезная, выпотрошенная ракушка, — поддержал брата Вернон. — Эти руки переломали тебе кости… сломали тебя… И я чертовски рад, что нам удалось это сделать… Ты глумливая, низкая свинья!

— Уведите их, — распорядился Робинсон.

Пираты подскочили к Винсу и Вернону, скрутили им руки за спиной и поволокли к выходу.

Близнец показался над горизонтом кувыркающегося мира.

Два человека сидели на гребне каменистой гряды, обняв друг друга за плечи, и смотрели на астероид. На фоне его тусклого свечения серебристым пятнышком выделялся знакомый силуэт — «Орленок».

— Посмотрим на него в последний раз, — сказал Винс. — Вряд ли у нас хватит кислорода, чтобы дождаться, когда астероиды снова обернутся друг вокруг друга.

— А что нам делать с этим? — Вернон ткнул носком ботинка запасной баллон с кислородом.

— Ты сам знаешь, что нам с этим делать.

Вернон кивнул.

— Однажды о нас напишут в газетах, и наша история потрясет мир, — сказал он, — если, конечно, нас когда-нибудь найдут. Два мертвых человека в космических скафандрах с полным кислородным баллоном у ног. Загадка: почему ни один из них не воспользовался кислородом?

— Я должен что-то сказать, — прервал брата Винс. — Трудно подобрать слова. Стоит ли вообще говорить об этом своему брату… ну, ты понимаешь, каково это.

— Конечно. Лучше ничего не говорить. Я чувствую то же самое.

— На тебя можно положиться, — сказал Винс.

— На тебя тоже, — ответил Вернон.

— С тобой и умереть не страшно, братишка. Я всегда представлял себе, что мы окончим свои дни иначе. Может быть, с оружием в руках на какой-нибудь отдаленной планете или на борту старого доброго «Орленка», если он взорвется где-нибудь в открытом космосе… но только не так. Впрочем, какая разница…

— Никакой, — согласился Вернон.

Они молча смотрели, как Близнец быстро поднимается в зенит. Несколько маленьких метеоров пробуравили астероид, подняв над воронками тучи пыли.

— Если один из них упадет на нас, все будет кончено, — заметил Вернон.

— Смотри! — крикнул Винс. — Близнец падает!

Вернон вскинул голову.

Близнец падал! Падал, вращаясь вокруг своей продольной оси. Он стал заметно ближе даже за те несколько мгновений, что Вернон смотрел на астероид.

— Метеор, — воскликнул Винс, — огромный метеор. Ударился в него и сбил с орбиты! Только так можно объяснить то, что происходит.

— Он вернет нам наш корабль! — сказал Вернон.

— Он раздавит его, — поправил Винс. — И нас в придачу. Он рухнет прямо на нас.

— Нет, «Орленок» не пострадает, — возразил Вернон. — Смотри, астероид поворачивается. Тот конец, который сейчас наверху, окажется внизу, когда Близнец столкнется с нашим астероидом. А корабль будет на вершине. Он уцелеет!

— Ей-богу, ты прав, — выпалил Винс. — Скорее, братишка, нам надо убраться отсюда. Набери в руки камней, сколько сможешь, и прыгай так, как никогда раньше не прыгал! Пусть тебя унесет подальше от края.

Винс нагнулся и подобрал несколько булыжников.

— Давай шевелись! — прикрикнул он на брата.

Вернон побежал. Он большими скачками несся к ближайшему краю планетоида, прибавляя скорости при каждом прыжке. Потом он подпрыгнул вверх, как будто им выстрелили из гигантской рогатки. Он поднимался выше и выше, пока не превратился в едва заметное пятнышко на фоне черного неба.

Винс, проскакав, как мячик, по поверхности астероида, вложил всю свою силу в последний прыжок, крепко оттолкнувшись обеими ногами от скалы. Он несся прочь от астероида со скоростью поезда-экспресса. Вскоре он заметил, что надутый воздухом скафандр — скафандр его брата — тоже оторвался от астероида. Потом Винс парил в пространстве, глядя на то, как Близнец неумолимо приближается к той глыбе камня, которую они с братом только что покинули. В результате столкновения с метеоритом астероид, похоже, не только был сбит с орбиты, но и изменил направление вращения, и «Орленок» теперь находился на вершине астероида. Планетоиды сблизились настолько, что кораблю явно не грозила опасность оказаться раздавленным, когда они встретятся: это должно было произойти с минуты на минуту, и «Орленок» просто не успеет оказаться внизу.

Винс греб руками в пустом пространстве, стараясь повернуться спиной к астероиду. Затем он что было силы швырнул камень подальше от себя. Тело его рывком подалось назад, движение мягко замедлилось, и Винс завис в пространстве. Следующий камень — и новый рывок… и еще один… и еще… Косясь через плечо, Винс видел, что двигается в правильном направлении.

Неподалеку он заметил Вернона, который тоже бросал камни.

И еще один камень… но на этот раз движение не замедлилось. Винс понял, что попал под действие гравитации и падает.

Внезапно его охватил страх. Где он просчитался? Его снова притянет к себе астероид, причем раньше, чем произойдет столкновение с Близнецом? Или планетоиды уже столкнулись?

Отчаянная попытка перевернуться увенчалась успехом, и Винс увидел под собой ощетинившуюся зубцами скал каменистую поверхность. В следующие несколько секунд все его внимание было сосредоточено на том, чтобы при столкновении с нею не порвать скафандр и не разбить шлем.

Винс обеими ногами коснулся камней, мягко упал и перекатился, прикрывая руками шлем. Казалось, что все вокруг трясется и качается, как во время землетрясения. Винс вскочил, но снова потерял равновесие.

Падая, он успел ухватить взглядом вырисовывавшиеся впереди знакомые серебристые очертания, покачивавшиеся и подскакивавшие в такт колебаниям поверхности астероида. Винс был на Близнеце, который, должно быть, уже столкнулся со своим двойником… и «Орленок» находился в нескольких десятках метров от него.

Но где же Вернон? Удалось ли ему вернуться на твердую почву? Или его унесло куда-то в неведомые дали? Когда произошло столкновение, первый астероид тоже мог сойти с орбиты. Оба теперь, вероятно, несутся сквозь пространство невесть куда. Если Вернон не попадет в зону действия силы притяжения астероидов, он обречен кружить в пространстве — один, во тьме, без всякой надежды на помощь.

От этой мысли все существо Винса болезненно сжалось. Удастся ли ему вовремя найти брата? Или он когда-нибудь обнаружит лишь плавающий в пустоте труп человека, умершего от недостатка кислорода?

Винс поднял голову, чтобы взглянуть на звездолет, и крик радости вырвался из его горла. По качающейся под ногами поверхности астероида к нему медленно брел человек. Вернон! Его брат! Живой!

Слова не шли у Винса с языка, он будто онемел.

— Винс, с тобой все в порядке? Винс! Винс, что с тобой?

— Конечно, со мной все в порядке, братишка.

Братья подошли друг к другу и обнялись.

— Мы использовали свой единственный шанс, — сказал Винс.

— Нам ничего другого не оставалось, — отозвался Вернон. — Не могли же мы стоять и ждать, пока нас раздавит в лепешку.

Рука об руку они побрели по маленькому, колеблющемуся под ногами мирку к своему «Орленку».

Хороший поселенец — мертвый поселенец

1

Подобру-поздорову

Застыв на пороге хижины, женщина смотрела на Шакалову равнину. Ее взгляд был пустым, равнина тоже.

Наконец женщина заговорила:

— Просто взял и застрелил.

Голос у нее был безжизненный. Голос женщины, убитой горем. Голос человека, которому не на что надеяться.

Честер Крейн спрыгнул с чалого и опустил взгляд на лежащее в пыли тело.

— Он никому ничего плохого не сделал. — Женщина говорила равнодушно, как будто рядом лежал труп чужого человека. — Мы дом построили, думали тут обжиться. А он прискакал и…

Голос дрогнул, но лицо осталось прежним. Изможденное лицо без признаков жизни.

В дверях появилась девочка. Застеснялась, спряталась за спиной у женщины и уставилась на Крейна голубыми и круглыми, как у совы, глазами.

— Когда его убили? — спросил Крейн.

Женщина впервые посмотрела на него. Не глаза, а две дыры в листе бумаги.

— Как, говорите, ваша фамилия? Крейн?

— Да, верно, — кивнул Крейн. — Окружной прокурор из Уайлдкэт-Сити. Ехал мимо…

— Законник?

— Вроде того, — сказал Крейн. — Видите ли, я…

— Так что же вы сидите сложа руки? — Голос женщины стал похож на человеческий, в нем появился намек на эмоции. — Нас убивают, а вы только смотрите. В чем наша вина? Мы имеем право здесь жить, никому не мешаем. Разве можно нас отстреливать, как собак?

Голос снова дрогнул, и Крейн решил, что сейчас она заплачет. Ему даже хотелось, чтобы она заплакала, ведь как-то ненормально это, когда женщина сидит в двадцати футах от убитого мужа, а в глазах у нее ни слезинки.

Крейн прошел по двору, наклонился и поднял мертвеца. У того на груди жилет был окрашен кровью, на спине — выходное отверстие с рваными краями. Джека Робинсона застрелили в упор из чего-то мощного.

Труп оказался тяжелым. Крейн пошатывался под его весом.

Женщина посторонилась, и он внес мертвеца в дом.

В хижине было бедно. У печи отвалилась ножка, вместо нее подложили камень. В центре единственной комнаты стоял шаткий стол, а под ним лежали ящики, служившие стульями. В углу — самодельная койка.

Крейн осторожно опустил на нее Робинсона, снял с колышка плащ и накрыл мертвеца. Из-под плаща нелепо торчали стоптанные ботинки.

Миссис Робинсон встала у стола. Девочка цеплялась за ее юбку.

— Чем еще помочь? — спросил Крейн. — Могу впрячь коня в повозку и отвезти вас к соседям.

Женщина помотала головой:

— Лучше заедьте к ним и скажите, что случилось. Нам помогут.

— И еще, — сказал Крейн. — Видели того, кто стрелял?

Женщина кивнула:

— Его звать Чарли. Гоняет скотину для Брита.

— Рыжий?

Она снова кивнула, и Крейн наконец-то увидел у нее в глазах слезы.

— Значит, Чарли Керк, — предположил Крейн.

— Неизвестна мне его фамилия, — сказала женщина.

— Что собираетесь делать? — спросил Крейн. — Здесь вам оставаться нельзя.

— Не знаю, мистер. О таком я еще не думала. А что мне делать? Тут уже ничего не исправишь.

Слез в глазах больше не было, лицо снова превратилось в жуткую маску одиночества и отчаяния. Эта женщина разучилась чувствовать. Даже плакать разучилась.

— Примите мои соболезнования, — сказал Крейн. — Сделаю все, что смогу.

Женщина, похоже, не услышала.

Усевшись в седло, Крейн оглянулся. Миссис Робинсон снова сидела на пороге. Девочка забралась ей на колени. Обе смотрели на пустую равнину.

На горизонте виднелась крошечная точка соседской хижины. Крейн пришпорил чалого, и тот галопом пустился вперед.

Даже не верится. Не верится, что ковбой, пусть даже и Чарли Керк, взял и убил человека безо всякой на то причины. Как-то не по-человечески.

Тем более что Чарли работает на старого Джона Фентона по прозвищу Брит. Фентон вспыльчив и скор на расправу, но он вряд ли подослал бы наемника. Если ему вздумается прикончить поселенца, приедет и убьет своими руками.

К тому же Крейн прекрасно помнил, что у старого Джона Фентона есть дочь по имени Бетти.

Ник Гьюлик сидел на верхней перекладине хлипкой ограды. Его зубы сжимали коричневую самокрутку. Дым от нее тянулся к левому глазу.

— Здорово, Крейн, — сказал Гьюлик, когда чалый остановился возле хижины.

Голос у Гьюлика был скрипучий, и Крейн терпеть его не мог.

— Что там у Робинсонов? Я слышал выстрел, а то и два.

— Убили его, Робинсона, — ответил Крейн. — Миссис Робинсон попросила заехать к тебе и рассказать.

В черной шляпе, надвинутой на глаза, Гьюлик был похож на ворону. Он сидел на ограде и молчал.

— Нужно ей как-то помочь, — продолжал Крейн. — Сидит на пороге, а дома еды на день, от силы на два.

— Нам всем нужно как-то помочь. — Гьюлик злобно сплюнул в пыль. — Эти чертовы скотоводы совсем распоясались. Творят, что пожелают. Убивать их надо!

— Об этом я и хочу поговорить, — сказал Крейн. — Сегодня вечером собираемся в суде. Посудачим на эту тему. Может, придумаем, как вам дальше быть.

— Придумаем, говоришь? — Гьюлик скривил физиономию в кислой ухмылке. — Нечего тут придумывать. — Он хлопнул ладонью по кобуре.

— Ты, Гьюлик, не прав, — рассудительно сказал Крейн. — Стрельбой такие вопросы не решаются. Хочешь начать войну за пастбище? Да вас в порошок сотрут. Оно тебе надо? Вот и мне не надо.

— Без тебя разберемся. Тот малый, что Робинсона порешил, считай, что сам в петлю полез.

— Гьюлик, я тебя предупреждаю, — отчеканил Крейн ледяным тоном, — если вздернете его, пойдете под суд. Я за этим прослежу.

— Знаешь что, мистер? — проскрипел Гьюлик. — Ты мне вид загораживаешь. Ехал бы отсюда подобру-поздорову. Кому говорю, вали давай!

— Как скажешь, — произнес Крейн. — Это твоя земля.

Он пришпорил чалого и направился на запад.

Да ну, к черту! Если даже поселенцы так настроены, какой смысл сглаживать углы? Ничего не выйдет. Со скотоводами не договоришься. Они считают, что по закону земля принадлежит им. И у них хватает ружей, чтобы подкрепить свою точку зрения. Поселенцы — совсем другое дело. Они фермеры. Пахари, а не бойцы.

Крейн грустно покачал головой. Навалилась усталость. Он в седле с самого утра, мотался с одного ранчо на другое, рассказывал всем о собрании, и почти в каждой хижине ему давали один и тот же ответ. Вежливо отнекивались, отпускали скептические замечания, даже смеялись ему в лицо.

Что-то не так на этой равнине. Какая-то зловещая атмосфера. Смертью пахнет.

Ближе к закату Крейн добрался до перелеска. За перелеском была еще одна равнина, повыше, а на ней городок под названием Уайлдкэт-Сити.

Навстречу Крейну по тропинке ехал человек верхом на муле. Крейн направил коня вбок, уступая дорогу, и сказал:

— Здравствуй, Сэм.

— Вы разминулись. — Китаец Сэм Ли, повар Брита, широко улыбнулся. — Мисси в городе.

— Почему? — спросил Крейн. — На ранчо что-то стряслось?

— Босс сказал, на ранчо ей не место, — ответил Сэм. — Говорит, там скоро будет жарко.

Он стукнул мула пятками в бока, и широченные рукава его куртки захлопали, как птичьи крылья.

— Сэму надо назад, — объяснил он. — А то опоздает с ужином и окажется в лошадиной поилке.

Мул повел ушами, зашевелил копытами, и Сэм Ли поехал дальше.

Крейн какое-то время смотрел на него, а потом крикнул вдогонку:

— С такой-то скоростью тебя сегодня точно утопят!

2

Началось

Шериф Эд Лион был мрачнее тучи. Он не спеша снял ноги со стола, опустил их на пол и пробурчал:

— Просто ни в какие ворота. А я-то надеялся спокойно просидеть на этом стуле еще пару лет.

— Выпишу ордер, — сказал Крейн, — и вы арестуете Чарли.

— Вот те на! — Шериф Лион пригладил усы. — Вы хоть понимаете, о чем просите? А вдруг что случится? Меня подкараулят и…

— Никто вас не подкараулит, — перебил его Крейн, — потому что вас там не ждут.

— Стоп, — возразил шериф. — Давайте сделаем так. Пошлем Чарли весточку, что хотим с ним повидаться. Может, это не он убил Робинсона. Мало ли что вдова говорит. Бабам верить нельзя, сэр, ни единому слову. Взбалмошные они, бабы, все без исключения.

— Нет, вы поедете и привезете Чарли! — Крейн стукнул по столу кулаком. — Мы сидим на пороховой бочке. Если смерть Робинсона сойдет Керку с рук, будут новые убийства.

Шериф нехотя встал.

— Вы же собирались решить все по-мирному, — обиженно сказал он. — Говорили, что будет собрание. Что ребята придут…

— Увы, ничего не вышло, — покачал головой Крейн. — Явятся человек пять-шесть, не больше. А искренний интерес проявил один лишь Бартли.

— Хороший он парень, этот Бартли. — Шериф Лион добродушно рыгнул. — Хоть и с востока. Со всеми ладит. Всем нравится. Даже деньги соседям одалживает, если в банке развернули.

— Где вас найти, — спросил Крейн, — когда будет готов ордер?

— В «Серебряном тапке», — сказал шериф. — Надо набраться храбрости.

— Главное, не перебрать, — предупредил Крейн.

— На трезвую голову не пошерифствуешь, — заявил Лион.

Крейн круто развернулся, вышел и спустился с крыльца.

Наступили сумерки. В небе появлялись звезды. Над дверями заведений зажглись оранжевые и желтые лампы. Прохожих на тротуаре не было.

Крейн тихо чертыхнулся. Он думал о шерифе. Скорее всего, старый болван хватит лишнего в «Серебряном тапке», скажется пьяным и никуда не поедет.

Не успел начать, а уже пропустил два удара, упрекнул себя Крейн. Шериф, на которого пули жалко. И еще тревожные настроения на равнине. Похоже, между скотоводами и поселенцами вот-вот начнется война на уничтожение.

Странно все это, думал он. И ведь понять нельзя, с чего все началось. Загадка…

Его кабинет был этажом выше банка. Крейн поднялся к себе, перешагивая через две ступеньки, и удивленно замер. Дверь была открыта. В кабинете горел свет.

В углу на стуле качался человек, похожий на медведя. За столом расположилась девушка.

Передние ножки стула ударили в пол, и Джон Фентон заорал:

— Входи, мой юный друг, входи!

— Привет, Джон, — усмехнулся Крейн и кивнул девушке. — Встретил Сэма в перелеске. Он сказал, что ты в городе.

Девушка улыбнулась:

— Славный у тебя кабинетик, Чет. Раньше я тут не бывала.

Всегда приятно услышать добрые слова, но никакой он не славный. Чтобы он был славным, нужно повесить здесь полки с книгами по юриспруденции, поставить кожаные кресла и заменить обшарпанный стол с горелыми пятнами от забытых окурков.

Джон Фентон сидел прямо, расставив ноги и упершись руками в колени. На брюхе запуталась золотая цепочка часов, шейный платок сбился набок. Револьверов при нем не было, но рядом стояла винтовка.

— Я ненадолго, — сказал он. — Пора возвращаться. Зашел перекинуться словечком.

— Думал, вы останетесь на собрание, — сказал Крейн.

Фентон помотал головой:

— Об этом я и хочу поговорить. Все крутил в голове, с тех пор как ты уехал. Брось ты эту затею с собранием, сынок.

— Но почему? — спросил Крейн. — Вы что, не хотите…

— Конечно хочу, — сказал Фентон. — Конечно, меня бы устроило, чтобы все утряслось без стрельбы. Но так не выйдет. Что ни придумывай, стрельбы не миновать. А себе ты делаешь только хуже. Ребята не поймут. Поселенцы решат, что ты за ковбоев, а ковбои — что ты за поселенцев. Как ни крути, тебе не выиграть. Так что постой в сторонке.

— Не могу, Джон, — сказал Крейн, помолчав. — Иначе какой из меня прокурор? Местные выбрали меня, чтобы здесь было мирно. Так что придется насаждать порядок. Когда убивают человека, это тяжкое преступление. Допускаю, что у вас другое мнение на этот счет, но для меня убийство есть убийство.

Фентон покраснел, выпятил подбородок и повысил голос:

— Дурак ты чертов! Я пришел, чтобы привести тебя в чувство, а ты мне проповеди читаешь!

— В любом случае спасибо за добрые намерения, — сказал Крейн.

— Да тебя выпрут из города к чертовой матери! — шумел Фентон. — Если полезешь…

— Полезу! — рявкнул Крейн. — Или хотите, чтобы я закрыл глаза на эту вашу войнушку на равнине? Думаете, у вас есть право убивать поселенцев?

— Никого пока не убили, — проворчал Фентон. — Стрелять стреляли, да. И угрожали кое-кому, было дело.

— Одного застрелили сегодня посреди дня, — сказал Крейн, — и сейчас я выпишу ордер на арест убийцы.

Фентон молча пялился на него. Он был вне себя от ярости.

— Керк. Чарли Керк, — с расстановкой продолжил Крейн. — Один из ваших.

Фентон вскочил на ноги:

— Не верю!

Крейн пожал плечами:

— У меня есть свидетель, готовый дать показания в суде.

— Да ты спятил! — заорал Фентон. — Арестуешь? Черта с два!

— Еще как арестую, — кивнул Крейн. — Проследите, чтобы он был на месте, когда за ним явится Лион. Это ваша обязанность. И еще проследите, чтобы Лион вернулся в город. Не хочу, чтобы с ним что-то стряслось.

Фентон стиснул задубелые кулаки:

— Если бы не дочка, я бы тебе…

— Папа! — тихо сказала Бетти. — Папа, уймись. Вам обоим должно быть стыдно.

Фентон фыркнул, развернулся и пошел к выходу. Крейн взглянул на девушку и покачал головой:

— Ничего не поделаешь. Жаль, что крайним оказался твой отец.

— Ты, наверное, очень занят, — съязвила Бетти. — Тебе еще ордер выписывать.

Она вышла из-за стола и направилась к двери. Крейн проводил ее взглядом и послушал шаги, сперва в коридоре, а потом на лестнице.

Подошел к столу и медленно опустился на стул.

Быть такого не может, что за убийством стоит Фентон. Просто быть такого не может. И все же Робинсона застрелил его человек.

Крейн выдвинул ящик стола, достал нужный бланк, бросил его на столешницу и потянулся за ручкой.

Полчаса спустя он выяснил, что шериф Лион упражняется в подъеме стаканов в «Серебряном тапке», посадил его на лошадь и отправил в нужном направлении, после чего зашел в единственный городской ресторан, чтобы подкрепиться.

Когда он вышел из ресторана и направился к зданию суда, уже наступила ночь. Было очень тихо. Казалось, в городе нет ни души.

На ступеньках суда сидел человек. Он подвинулся, и Крейн сел рядом.

— Бартли, — сказал он. — Спасибо, что пришли. Остальных, наверное, ждать не стоит.

Легкий ветерок шуршал листвой единственного дерева во дворе. В перелеске ухал филин.

Бартли снял очки и протер носовым платком.

— Тут и думать нечего, — сказал он. — Вы сделали все, что могли. И не ваша вина, что ничего не получилось. Эти люди — все до последнего — абсолютно уверены, что правда на их стороне. Скотоводы пришли сюда первыми, разделили эту землю и решили, что она принадлежит им. А теперь правительство говорит, что это не так. Отныне земля принадлежит тому, кто подал на нее все необходимые бумаги в соответствии с законом о фермерском хозяйстве. А скотоводам остается лишь смотреть, как поселенцы перекрывают доступ к воде. Как распахивают пастбища, с которых кормился скот.

Бартли изъяснялся по-восточному гладко. Крейн кивнул:

— Вот бы собрать всех да объяснить, чтобы жили мирно. Ведь они не злодеи. И не убийцы.

Бартли снова надел очки.

— Знаю, — подтвердил он. — Дело в том, что каждый уверен в собственной правоте. Поселенец знает, что прав, потому что так говорится в законе. А скотовод уверен, что этот закон неправильный.

Они посидели молча, прислушиваясь к шелесту одинокого дерева и крикам филина в перелеске.

Наконец Крейн поерзал и смущенно сказал:

— Пожалуй, никто не придет. Сразу надо было догадаться.

Вдалеке послышался топот копыт. Всадник приближался.

Крейн вскочил на ноги.

По улице, поднимая клубы пыли, неслась взмыленная лошадь. Всадник держался за седло. На глазах у Крейна он пошатнулся и чуть не упал, но крепче вцепился в луку и удержался на месте.

В один прыжок Бартли оказался на улице, перехватил уздечку и резко дернул на себя, чтобы развернуть голову несущей лошади. Его каблуки пропахали длинные борозды в пыли.

Человек в седле снова пошатнулся, согнулся пополам, хотел взяться за луку, но промахнулся.

Крейн подбежал к нему, подхватил, помог опуститься на землю. Склонившись, вгляделся в потное лицо. Почувствовал, что пыльная рубашка пропитана липкой кровью.

— Там сущий ад, — прохрипел человек.

— Эй, Бартли! — позвал Крейн. — Помогите мне!

Бартли отпустил лошадь. Та прошлась по улице, качая поводьями, и остановилась.

— Это Гэмбл, — тихо сказал Бартли. — Работает на Лодыря.

На другой стороне улицы появились люди. Пробежали по тротуару, бросились к зданию суда.

— Надо отнести его к врачу, — сказал Крейн.

— Ничего не осталось, — шептал Гэмбл. — Вообще ничего… И сено сгорело, и коровники…

Крейн поднял взгляд на Бартли.

— Началось, — сказал тот.

Крейн выпрямился и окинул взглядом людей, окруживших раненого.

— Ребята, несите его к врачу. У меня дела.

Бартли уже бежал по улице, его длинные ноги работали словно поршни, револьверы колотили по бедрам. Крейн почувствовал, что его тянут за рукав, обернулся и увидел Бетти Фентон. Девушка смотрела на него из-под накинутой на голову шали.

— Что случилось, Чет? — спросила она, чуть не плача. — Кто это?

— Гэмбл, — ответил Крейн. — Ранчо Лодыря сожгли.

Он повернулся и пошел, но Бетти побежала за ним:

— Чет, ты куда?

— К твоему папаше. Может, смогу его вразумить и он положит этому конец.

— Я с тобой. — Она уже всхлипывала.

Крейн развернулся, заглянул ей в глаза и мрачно проговорил:

— Ты останешься здесь.

— Но, Чет…

Не дослушав, он побежал к себе в кабинет. Нужно вооружиться, а потом в конюшню, и как можно быстрее. Господи, помоги!

3

Смерть захватчикам!

Крейн остановил чалого у входа в перелесок и окинул взглядом Шакалову равнину.

Луна висела за восточным горизонтом, и небо там было чуть бледнее, чем везде. Но это был не единственный источник света. В небе отражались другие огни, красные, злые. На ранчо и фермах горели сеновалы, коровники, дома. Сухо щелкали винтовки, покашливали револьверы, били копытами лошади, унося всадников во тьму.

У Крейна были слабые карты и призрачный шанс изменить расклад игры. Если не выйдет, завтра здесь воцарится настоящий ад. Сегодня все только начинается: вспыхивают постройки, иногда слышен выстрел-другой. Но завтра люди с суровыми лицами окинут взглядом свои пепелища и пойдут вершить кровавую месть.

Крейн двинулся вперед по тропинке, сквозь темноту и причудливые заросли кустарника, осторожно выбирая дорогу. Конь ступал уверенно, будто кошка.

Раздался звук, похожий на выстрел. Чалый вздрогнул и остановился. Крейн, подавшись вперед, вгляделся в темноту, заметил рядом с головой коня какое-то движение и схватился за кобуру.

— Крейн?

— Да, это я, — сказал Крейн. — А ты кто?

— Один из парней, — проскрипела тень.

Крейн терпеть не мог этот голос. Этим голосом Гьюлик недавно приказал Крейну убираться с его земли.

— Что тебе нужно? — осведомился он.

— Просто предупреждаю, — скрипел голос. — Дальше не ходи. Лучше разворачивайся. Я вооружен и не настроен шутить. Разворачивайся и поезжай в город.

Крейн сомкнул пальцы на рукоятке револьвера и вытащил его из кожаной кобуры.

— Гьюлик, я еду вперед. И не думай мне мешать.

— Предупреждаю… — проскрипел поселенец на пару тонов выше.

Крейн пришпорил коня и натянул поводья. Прыгнув вперед, чалый отбросил в сторону тень, которая загораживала ему дорогу.

Гьюлик что-то выкрикнул. Конь помчался вперед, оступился, восстановил равновесие.

За спиной грохнула винтовка. Пригнувшийся к самой гриве Крейн услышал, как над головой просвистела пуля. Нехороший звук. Винтовка сказала свое слово еще раз, и еще. В промежутках между выстрелами слышно было, как Гьюлик дергает затвор.

Убедившись, что с копытами все в порядке, чалый свернул, сбежал к ручью, пересек его и стал подниматься вверх.

Крейн ничего не понимал. С какой стати Гьюлик устроил на него засаду? Неужели поселенцам непонятно, что он на их стороне? Он же всегда старался им помочь. На других пастбищах скотоводы гонят их куда подальше, а законники и бровью не ведут.

Гьюлик пришел сюда по чьей-то указке. Других вариантов нет. Кто-то решил объявить войну за пастбище и довести ее до пирровой победы. Но кому это выгодно?

Крейн лихорадочно обдумывал этот вопрос, но вместо ответа видел одни лишь нестыковки. Кому-то нужно, чтобы на равнине разгорелась война. Этот человек поставил здесь Гьюлика по единственной причине: он знал, что в перелеске появится Крейн.

Чалый вздрогнул и сошел с тропинки.

— Чего испугался, малыш? — спросил Крейн и тут же увидел на земле что-то черное.

Какое-то время Крейн задумчиво смотрел на пятно. Потом не спеша спрыгнул с коня, сделал несколько шагов и опустился на корточки.

На земле лежал человек, но в темноте не было видно лица. Крейн достал спичку, чиркнул серной головкой по ногтю большого пальца и сложил ладонь лодочкой, чтобы защитить пламя.

Огонек дрожал, отбрасывая крошечные тени. Крейн осторожно поднес спичку к лицу человека и охнул.

На него смотрел шериф Эд Лион. Из-за пляшущих теней казалось, что он шевелит губами, пытаясь что-то сказать.

У Крейна задрожала рука, и спичка погасла. Несколько долгих секунд он шарил по карманам в поисках второй. Нашел и чиркнул ею об ноготь.

Шериф был мертв. Мертвее некуда. Под левым глазом — синюшное пулевое отверстие.

Глядя в бескровное лицо, Крейн вспомнил последние слова Лиона: «Вы хоть понимаете, о чем просите? А вдруг что случится? Меня подкараулят и…»

Что-то зацепило Крейна за рукав. Из темноты донесся резкий звук, словно неподалеку щелкнули хлыстом.

Пламя спички задрожало и погасло. В тот же момент винтовка заговорила снова. Крейн заметил дульную вспышку. Стреляли с той стороны ручья.

Крейн выхватил револьвер и откатился вбок.

Винтовка сердито рявкнула. Там, куда угодила пуля, застучали камушки.

Затаившись в зарослях возле тропинки, Крейн прицелился в темноту — туда, где только что была вспышка, — нажал на спусковой крючок и сразу понял, что человека с винтовкой там уже нет, он крадется по склону и подбирается все ближе.

Крейн вскочил на ноги и осторожно направился к тропинке, ориентируясь на звук копыт. Наконец наткнулся на шерстяную стену. Конь всхрапнул.

Крейн нащупал седло. Едва он успел взобраться на чалого, как тот двинулся вперед.

Пригнувшись, Крейн ждал винтовочного выстрела, но было тихо.

Полмили спустя он выехал из перелеска на Шакалову равнину. Над восточными холмами небо, словно мощным фонарем, освещала луна, а на юге бушевало пламя. Горел стог сена. На глазах у Крейна огонь превратился в тлеющий уголек.

Чалый бежал вперед. Похоже, он был рад, что перелесок остался позади. Крейн всматривался в темноту. На равнине полно всадников, готовых стрелять во все, что движется. Лишний риск ни к чему.

С севера донеслись выстрелы, еле слышные из-за ветра и расстояния.

За Шакаловой равниной еще один лесистый овражек, а дальше — ранчо Брита.

Сбавив скорость, Крейн направил чалого вниз к ручью. Не нужно влетать во весь опор. Сегодня ночью любого торопыгу встретят пулей.

Выбравшись из овражка, Крейн остановил коня. От построек на ранчо остались одни лишь тонкие облачка дыма, уплывающие в лунное небо.

Ранчо Фентона сожгли. Значит, на его помощь рассчитывать не приходится. Теперь старый скотовод будет стрелять в каждого поселенца, оказавшегося в пределах досягаемости его винтовки.

Сидя в седле, Крейн смотрел на две кучи пепла — раньше здесь были дом и большой сарай для сена — и три мертвых тела между ними. В лунном сиянии у этой сцены был потусторонний вид. Сильно пахло горелым деревом.

Наконец Крейн спешился и обошел мертвецов одного за другим. С каждым шагом он все яснее понимал, что ничего не исправить. Его мучило тревожное предчувствие. Если здесь лежит Джон Фентон…

Но старика тут не оказалось. Один был здешний ковбой, остальных Крейн видел впервые.

Он понял, что проиграл. Окончательно и бесповоротно. Можно возвращаться в город и сидеть у себя в кабинете. Здесь ему делать нечего.

Услышав шорох, он схватился за кобуру и развернулся, но не увидел ничего нового. Пепелище было залито лунным светом. Мертвецы по-прежнему смотрели в небо. У них были недоумевающие лица.

Не снимая руки с револьвера, Крейн зашагал к чалому. По спине бегали мурашки.

Забравшись в седло, он нахохлился и погрузился в размышления. Он ничего не понимал, и ему было очень не по себе.

Услышав новый звук, он выпрямился. Из овражка доносился топот копыт. Всадник быстро приближался.

Крейн развернул чалого, вынул из кобуры револьвер и стал ждать. Наконец на равнине показалась лошадь и направилась прямо к нему. В свете луны казалось, что голова всадника окутана золотым облаком.

— Бетти! — позвал Крейн.

Девушка взвизгнула. Лошадь резко остановилась.

Крейн пришпорил чалого, подскакал к Бетти, схватил ее лошадь за повод. Девушка словно примерзла к седлу. Она смотрела не на Крейна, а на руины.

— Бетти, — негромко окликнул ее Крейн, и девушка повернулась к нему.

В глазах у нее был ужас.

— Эти люди! — запричитала она. — Эти люди на земле!

— Ты их не знаешь, — помотал головой Крейн.

Ужас в ее глазах сменился облегчением.

— Папа?

— Его там нет, — сказал Крейн. — Никого там нет.

За спиной послышались шаги, и Крейн обернулся. К ним спешил Сэм Ли. Шлепанцы вздымали пыль, широкие рукава бились на ветру.

— Мисси, мисси! — пропищал китаец. — Зачем вы приехали?

— Ну а как иначе? Узнала, что здесь беда, вот и приехала, — объяснила Бетти.

Крейн видел, что она вот-вот расплачется.

— Не надо было, — сказал он, стараясь скрыть недовольство. — Для чего папаша отвез тебя в город? Чтобы тебя здесь не было, когда начнется стрельба. Хотел уберечь. Боялся, что… — Он запнулся. — Ты по тропинке ехала?

Бетти кивнула.

— И там никого не было? Никто тебя не остановил?

— Я никого не видела, — ответила она и схватила его за рукав. — Ох, Чет, ты только взгляни!..

Крейн смотрел на угли, недавно бывшие жилым домом. Угли смотрели на него в ответ.

— Все пропало, — тихо всхлипнула девушка. — Бедный папа… Бедный мой папа…

— Ничего, отстроится, — пытался утешить ее Крейн. — С ним и не такое бывало.

— Но у нас нет денег, Чет, — возразила девушка. — Той осенью папа рассчитывал продать десять телушек, а продал только четыре.

— Угонщики? — Крейн вспомнил, что на равнине процветает воровство скота.

— Поселенцы, — поправила его девушка.

В ее голосе слышалась горечь всех скотоводов.

— Нельзя нам здесь оставаться. — Крейн поерзал в седле. — На равнине полно вооруженных людей. А до города далеко.

Девушка молчала.

— Поехали к Бартли, — продолжил Крейн. — Он нас приютит. Если осталось где.

Он развернул коня в сторону овражка. Девушка направилась следом.

Над равниной светила луна. Ночь была тихая. И не скажешь, что здесь разыгрывается кровавая драма.

Крейн с девушкой молча ехали к поместью Бартли. Иногда Бетти всхлипывала, вспоминая о судьбе отцовского ранчо. Крейн же повесил голову на грудь и задумался.

Пора признать: он ошибся, когда заподозрил, что войну на равнине начнет Фентон. Его ранчо сожгли дотла — какие еще нужны доказательства?

Строения Бартли были на месте, хотя от двух стогов сена остались кучки мерцающей золы.

Крейн с девушкой медленно взбирались по склону. Со стороны ранчо появился всадник.

— Кто идет? — выкрикнул он.

— Крейн и Бетти Фентон. Нордби, это ты?

Фрэнк Нордби, старший ковбой у Бартли, ринулся им навстречу.

— Что творится на равнине? — спросил он.

— Ранчо Фентона стерли с лица земли, — ответил Крейн. — Про остальные не знаю. По пути видел несколько пожаров.

— К нам тоже сунулись, — сообщил Нордби, — но мы их встретили. Эти сволочи подпалили пару стогов, но на ранчо не прорвались. — Он повернулся к Бетти. — Сожалею о вашей утрате, мэм.

— Мы тут подумали, — сказал Крейн, — может, Бартли пустит нас переночевать? До города путь неблизкий.

— Само собой, — кивнул Нордби. — С радостью. Он в доме. Скажете моей жене, чтобы собрала вам поесть. А я тут побуду. — Он остановился возле сараев. — Ребята помогают мне караулить.

У сенного амбара загорелась спичка. Кто-то закурил, поворчал и едко хохотнул.

Нордби отъехал в сторону. Крейн с девушкой направились к хозяйскому дому.

— Чет, — прошептала Бетти, — что тут творится? Тот человек, который смеялся… Он смеялся как Чарли Керк!

— Чарли?.. Ты, верно, ошиблась. С какой стати тут взяться Керку?

— Может, и так, — нерешительно сказала Бетти, — но на секунду мне показалось, что это он.

Они постучали. Миссис Нордби открыла дверь и восторженно заголосила:

— Вот те на! Ну и ну! Бетти, да ты входи, входи! Сколько лет, сколько…

— Кто там? — спросили в доме.

Прежде чем миссис Нордби успела ответить, Бартли высунулся из кабинета напротив гостиной. Встав в дверях, он загородил весь свет. В коридоре потемнело.

— А, Крейн, — сказал Бартли. — Рад видеть. И вас рад видеть, мисс Фентон. Прошу, проходите. Поговорим, а миссис Нордби тем временем сварит нам кофе.

Он впустил гостей в кабинет, закрыл дверь и сказал:

— Очень плохая ночь. Чрезвычайно плохая.

— Фентона сожгли, — сообщил Крейн. — Пожары по всей равнине.

— Ничего хорошего. — Бартли поцокал языком. — Все это отбросит здешнее сообщество лет на пять назад. Если не больше. Если бы они прислушались к голосу рассудка… Мисс Фентон, садитесь вон на тот диван. Он очень удобный. Сигару, Крейн?

Крейн отрицательно мотнул головой и рухнул в кресло.

— Просто хочу перевести дух, — сказал он. — Подумать. Понять, что к чему. Знаете, Бартли, что-то здесь не так. Это не просто столкновение поселенцев со скотоводами. Вот я и пытаюсь разобраться, что происходит.

Бартли стоял в центре комнаты, широко расставив ноги, сложив руки за спиной, сжимая в зубах сигару.

— Сами знаете, Крейн, мне здесь нравится. А теперь, когда я думаю о сегодняшних событиях…

Он умолк.

Крейн откинулся на спинку кресла и обвел комнату взглядом. Полки с книгами, тяжелый стол с бумагами, в углу — маленький железный сейф.

Дверь распахнулась. За ней стоял человек в черной шляпе, нахлобученной до самых глаз.

— Слышьте, босс, — выпалил он, — я…

Тут он увидел Крейна, умолк и нервно сглотнул.

— Дурак ты чертов, неужели непонятно? — прорычал Бартли, но тут же взял себя в руки, медленно повернулся к гостям и сказал негромко: — Прошу извинить, я скоро вернусь.

Крейн застыл в кресле, глядя, как Бартли напирает на Гьюлика, а тот пятится в коридор. Все вопросы, что вертелись у него в голове, вдруг сошлись в один. У этого вопроса был ответ. Крейн уже понял, что происходит.

4

Зачинщик

Итак, за всем стоит Бартли. Именно он подослал Гьюлика в перелесок, чтобы развернуть Крейна. Ведь только Бартли знал, что Крейн поедет этой дорогой. Да, это он. Больше некому. Все ясно как божий день.

«Не может такого быть, чтобы я ошибся, — думал Крейн. — Да, это невероятно, но как тут ошибешься? Все сходится. Гьюлик сидел в засаде, а теперь он входит в кабинет Бартли и называет его боссом».

Гьюлик — и тот, кто смеялся у сарая, когда Крейн и Бетти подъезжали к дому. Бетти сказала, что так смеется Керк. Ну конечно, это был Керк, потому что он, как и Гьюлик, работает на Бартли. Бартли нанял его, чтобы посеять хаос на равнине. Сделать так, чтобы скотоводы и поселенцы схлестнулись не на жизнь, а на смерть.

— Что такое, Чет? — настороженно спросила Бетти из другого угла комнаты.

Крейн встал с кресла и уставился на железный сейф.

— Бетти, — заговорил он, — скажи-ка, Бартли давал твоему отцу деньги в долг?

— Да, две тысячи долларов. Когда папа понял, что у него не хватает скотины на продажу.

— И как это было? Он написал расписку? Или просто пообещал, что вернет?

— Папа настоял на закладной, — сказала Бетти. — Без документов он дела не ведет. Сам знаешь, в банке ему отказали.

Да, Крейн знал, что в банке ему отказали. Ведь всем известно, что ранчо Брита на ладан дышит. Но Бартли одолжил денег, хоть и знал, что они не вернутся. Потому что он, Бартли, сделает так, чтобы Фентон не сумел отдать долг.

Теперь же, когда строения сгорели дотла, Фентон придет к своему доброму другу Бартли и скажет, что платить ему нечем. Что ему нужен еще один займ, на сей раз покрупнее. А Бартли объяснит с гладким восточным акцентом: «Извини, дружище, но ситуация изменилась. Мне позарез нужны мои две тысячи».

— В общем, так, Бетти, — сказал Крейн. — В наших местах все должны Бартли денег. Закладные, скорее всего, лежат в этом сейфе. И вот он собрался разорить должников, чтобы те не смогли рассчитаться. Поэтому затеял войну на равнине.

— Но Бартли нам друг… — возразила девушка. А затем уставилась на Крейна, широко раскрыв испуганные глаза. Пальцы нервно крутили стоявшую на столе чернильницу. — Чет, тот человек, что смеялся у сарая… Это он застрелил поселенца. Это он начал…

— Вот именно, — кивнул Крейн. — Это он все начал. По приказу Бартли.

Он шагнул к двери, распахнул ее и замер, увидев перед грудью маленькое, черное, крайне неприятное дуло шестизарядного револьвера.

За револьвером маячила ироническая ухмылка Чарли Керка.

— Вот видишь, Крейн, — сказал он, — я так и знал. Так и знал, что рано или поздно ты выскочишь оттуда, как завидевший красную тряпку бык. Сними-ка ремень с кобурой и брось в мою сторону.

Крейн медленно опустил руки к пряжке.

— Давай поживее, — проворчал Керк. — Чтобы не пришлось тебе помогать.

За спиной у Керка была гостиная. В ней у огромного каменного камина стоял Бартли с сигарой во рту. Он улыбался. Рядом с ним был Гьюлик. Он тоже следил за происходящим, но без улыбки.

Попался, подумал Крейн. Угодил в западню.

Керк шагнул вперед, протянул руку и оскалился:

— Или мне самому его снять?..

Что-то просвистело у Крейна мимо уха и с хрустом врезалось в физиономию Керка. Тот попятился в коридор. Лицо было залито чернилами.

Чернильница упала на пол, испачкав ковер.

Бартли бросился на пол. Гьюлик потянулся к кобуре. Уверенным движением Крейн выхватил свой револьвер.

Бартли зацепил стол, и тот опрокинулся. Настольная лампа упала в центре гостиной и разбилась.

Револьвер Гьюлика плюнул огнем. Пуля впилась в дверной косяк чуть выше головы Крейна. Гьюлик пригнулся, Крейн нажал на спуск, от лампы по ковру протянулся ручеек горящего масла.

Снова рявкнул револьвер Гьюлика, и Крейн почувствовал щекой ветерок. Пуля впилась в стену.

— Бетти! — крикнул Крейн.

— Чет, я здесь!

Глянув вбок, он увидел, что Бетти присела у стены и тянется к револьверу — тому, что обронил Керк.

— В коридор! — крикнул он. — К черному ходу!

Пригнувшись, он выглянул из-за двери. В гостиной начался пожар. Бартли вылезал в открытое окно, а у камина, выставив перед собой револьвер, присел Гьюлик. В свете пламени у него был зловещий вид.

Еще один выстрел. Крейн вздрогнул. Пуля царапнула по ребрам, и все тело пронзила боль.

Он вскинул пистолет, но пламя в гостиной разбушевалось так, что скрыло человека, засевшего у камина.

Керк застонал, уселся и стал шарить по полу в поисках оружия. Крейн с размаху ударил его стволом револьвера по лицу, и Керк мешком упал на прежнее место.

— Кажется, я вложила в тот бросок недостаточно сил, — прозвучало за спиной у Крейна.

— С чернильницей ты здорово придумала, — хмыкнул он и протянул девушке руку. — Быстрее. Пора убираться отсюда.

Во дворе Бартли раздавал приказы: велел потушить пожар и перекрыть выход из дома.

— Бежим! — воскликнул Крейн.

Что-то скользнуло по горлу, слегка оцарапав кожу. Что-то вроде тупого ножа. Затем по ноге будто кувалда саданула, и мир превратился в водоворот оскаленных лиц, разинутых ртов и оружейных вспышек.

Он отполз назад, теряя счет секундам. Издали донесся истерический крик.

Только не закрывай глаза, велел он себе и увидел доски, залитые лунным светом. Ощупал их дюйм за дюймом, и наконец пальцы сомкнулись на чем-то холодном и гладком. На ощупь предмет был не деревянный, а металлический.

Револьвер, подсказала ему память. Револьвер.

И снова тот же голос:

— Я буду стрелять! Хоть на шаг подойдете, и буду стрелять!

Повернув голову, Крейн увидел, что на крыльце спиной к двери стоит Бетти. В руке у нее был револьвер.

Подле крыльца замерли мужчины, дожидаясь, когда девушка дрогнет.

Сжав оружие, Крейн с великим трудом поднял его.

Один из мужчин прыгнул к девушке — стремительно, как атакующая змея.

Крейн из последних сил нажал на спуск. Пуля застала мужчину в прыжке, и он рухнул как подкошенный. Хрустнул череп при ударе о доски.

Этот револьвер, наверное, обронил кто-то из людей Бартли, потому что патронов в нем не осталось.

— Чет! — воскликнула девушка.

Мужчины бросились было вперед, но начали спотыкаться и падать. В ночи сухо закашлял еще один револьвер.

С пронзительным воплем Крейн кое-как поднялся на ноги и едва не упал снова. Нога жутко болела и не подчинялась. Мужчины лезли через перила крыльца.

Наконец стрельба прекратилась. К трем трупам добавились еще два. Итого пятеро.

— Мисси! — завопили в темноте. — Бегите, мисси!

Обернувшись, Крейн увидел Сэма. Тот стоял посреди двора, неподвижный, словно пугало. Из дула миниатюрного револьвера поднимался дымок.

— Бегите, мисси! — снова закричал Сэм.

— Чет, ты в норме? — встревоженно спросила девушка, вглядываясь в лицо Крейна.

— В норме. — Крейн подтолкнул ее. — Бежим.

Он заковылял следом за Бетти, а повар бросился к лопоухому мулу. Тот ждал его, опустив голову.

Рявкнула винтовка. Стреляли из дома. Пуля угодила в землю прямо перед Крейном. Заговорили другие стволы. Бетти запнулась и упала.

Сердце Крейна сковал страх. Тяжело дыша, он подбежал к фигуре в льняном платье. Упал на колени, тронул девушку за плечо. По ее виску стекала темная струйка.

— Бетти! — крикнул он. — Бетти!

Она не отвечала. Темная струйка добралась до щеки.

Услышав топот, Крейн поднял глаза. К нему бежал Сэм Ли.

— Назад, Сэм! — свирепо крикнул Крейн. — Разыщи Фентона! Скажи, что во всем виноват Бартли!

На секунду повар замешкался, потом развернулся и припустил к своему мулу. Крейн бережно взял девушку на руки и выпрямился. Он не знал, что делать. Его охватил ужас.

Застучали копыта. Звук стал тише, а потом растворился в ночи. Сэм Ли отправился в путь.

Кое-как, стараясь не ступать на раненую ногу, Крейн пошел к дому. Навстречу бежали люди, но он не останавливался. Наконец он узнал человека во главе ватаги и стал ждать его, прижав девушку к груди.

Бартли стал в шести футах. Подручные окружили Крейна со всех сторон, недобро глядя на него.

— Мне очень жаль, Крейн, — сказал Бартли. — Жаль, что мисс…

— Бартли, — ровно произнес Крейн, — если она мертва, вам тоже не жить.

— Заткнись! — крикнул кто-то.

— Ошибаетесь, Крейн, — ласково сказал Бартли. — Больше вы никого не убьете.

Один из его людей шагнул вперед, забрал девушку у Крейна, всмотрелся в лицо и наконец сообщил:

— Она жива, мистер.

— Неси ее в дом, — приказал Бартли. — Пусть за ней ухаживает миссис Нордби.

— Прикончить его, босс? — спросили за спиной у Крейна.

— Не спеши, Гьюлик, — сказал Бартли. — Мне нужно с ним поговорить.

5

От меча и погибнет

Крейн стоял в кабинете. За столом расположился Бартли. Он чистил ногти перочинным ножом.

— Должно быть, вы считаете, что я очень зол на вас, — начал он. — Вы убили несколько моих людей, подожгли мой дом, спутали мне карты. А китаец, полагаю, отправился с новостями к Фентону. Но теперь это не имеет значения. Пожар мы потушили, а китаец, скорее всего, уже мертв. Так что все в порядке. У меня на руках все козыри. И вы будете делать то, что я прикажу.

Он смотрел на Крейна, и Крейн видел, что глаза у него тусклые, пустые. Такие глаза бывают у игроков в покер. Или у маньяков.

— Что молчите? — осведомился Крейн. — Сейчас, наверное, скажете, что мы с вами приятели.

— Крейн, вы неглупый человек, — вздохнул Бартли. — А мне нравятся неглупые люди.

— Вы и без меня неплохо справились, — едко заметил Крейн. — Всех одурачили. Тонко сработано. Даже подожгли пару собственных стогов, чтобы со стороны выглядело так, будто и вам досталось.

Бартли сложил перочинный нож, убрал его в карман и сел ровнее.

— Знаете, Крейн, вместе мы могли бы горы свернуть. Давайте-ка возвращайтесь в город. Забирайте мисс Фентон и возвращайтесь. Я прослежу, чтобы у вас все было хорошо. Сейчас вы окружной прокурор, чуть позже станете судьей, а потом — сенатором.

— И вы это гарантируете, Бартли? — Крейн перенес вес тела с больной ноги на здоровую.

— Черт возьми, конечно. Это же пустяки. Я не намерен ограничиться этой долиной. Мне будет чем заняться, когда я ее заполучу. Крейн, хотите правду? Вы простофили. Все вы, западный народ. Легкая добыча для таких, как я. И зачем я только тратил время на востоке? Здесь у вас есть чем поживиться.

— Хотите, чтобы я вас поддержал?

Бартли кивнул.

— И для этого мне нужно лишь промолчать о том, что здесь случилось?

— Да, только и всего, — подтвердил Бартли. — Ну и еще оказать мне услугу-другую. В свое время.

— А как же Бетти?

— Она тоже должна молчать. Это часть нашей с вами сделки. Женитесь на ней, и она притихнет. Какой женщине захочется подставлять мужа? — Он махнул рукой. — Черт, я вам больше скажу. Я разорву закладную ее папаши. Или выкуплю его ранчо дороже, чем оно стоит.

— А если я не соглашусь? — предположил Крейн. — Если скажу, что сделки не будет?

— Не скажете, — беспечно произнес Бартли. — Такой шанс выпадает раз в жизни. Вы, конечно, меня вынуждаете, но жизнь — сложная штука. Нужно быть готовым к любому повороту событий.

— Но что, если…

— Крейн, — перебил его Бартли, — если откажетесь, то не доберетесь до города живым. Ни вы, ни девушка.

Во дворе застучали копыта. Всадник резко осадил коня. Бартли привстал и взглянул на дверь. Послышался топот бегущих ног — сперва на крыльце, потом в коридоре.

— Босс! — крикнул гонец. — Босс, он удрал!

Бартли побледнел. От ярости он сделался белее мела.

— Кто удрал? — рявкнул он.

В дверном проеме появился Керк. Рыжая шевелюра торчала из-под окровавленного бинта.

— Китаеза, — выдохнул Керк. — Сбежал в перелесок, и больше мы его не видели. Парни ищут…

— Чертовы дурни! — взревел Бартли. — Я же велел пристрелить его, разве нет? Разве нет?!

В этот момент Крейн развернулся, сделал шаг вперед и ловко выпрыгнул в открытое окно. Раненая нога зацепилась за подоконник, и приземлился он совсем не так ловко, как выпрыгнул.

В доме взвыл Бартли и застучали ботинки.

Крейн увидел во дворе фигуру бегущего человека. В руке у человека был револьвер. Собрав волю в кулак, Крейн бросился вперед, в ноги противнику, и тот упал на четвереньки, выронив оружие. Вскочив, Крейн заметил на земле металлический блеск и метнулся в его сторону.

Пыхтя от злости, человек выпрямился.

Раздался выстрел, и пуля пропахала борозду в пыли. По ступеням медленно спускался Керк, готовый выстрелить снова. Рыжие волосы блестели в лунном свете.

Крейн вскинул револьвер и едва не попал Керку в колено. Пуля угодила в ступеньку. Полетели щепки.

Револьвер в руке у Керка подмигнул огненным глазом, и в рукаве у Крейна образовалась прореха.

Револьвер Крейна дернулся вверх, но тотчас вернулся на место. Крейн снова выстрелил. Получив пулю, Керк скатился с крыльца — так, словно не заметил ступеньку.

За спиной у Крейна послышались шаги, и он развернулся. Хозяин револьвера шел в атаку, пригнувшись и вытянув руки вперед.

Крейн неловко отпрыгнул в сторону. Человек схватил его за плащ, но ствол револьвера обрушился ему на макушку. Нападающий растянулся в пыли.

Из дома выстрелили. Крейн услышал, как рядом просвистел свинец. В ночи затопали ноги. У сарая кто-то громко чертыхнулся.

Крейн, петляя, побежал через двор. Юркнул за опрокинутый бак для воды, прижался к его металлической стенке, прислушался к воплям и топоту.

Пуля ударила в бак и отрикошетила, завывая, словно банши. Еще одна угодила ниже, проделав зазубренное отверстие. Крейн бросился на землю.

Глупый поступок, думал он. Не следовало отказываться. Нужно было остаться в кабинете, поговорить с Бартли, принять его предложение.

Теперь ни единого шанса. Бак — ненадежное укрытие, а с раненой ногой далеко не убежишь. Его выкурят отсюда. Это лишь вопрос времени. Или кто-то сделает удачный выстрел.

Да, он труп, без вариантов. Не только он, но и Бетти, лежащая на втором этаже под надзором миссис Нордби.

Стоило согласиться на предложение, и Крейн с Бетти отправились бы в город, подальше от этой ночи, полной огня и дыма. Позже мошенник Бартли, пользуясь своей властью, сделал бы Крейна судьей, а потом и сенатором.

Бахнул револьвер. Пуля проделала очередную дыру в нижней части бака.

«Меня вот-вот обойдут, — думал Крейн. — Подкрадутся с двух сторон, пока спереди будут палить в бак, чтобы я не высовывался».

— Крейн, покажись! — прокричал Бартли из темноты. — Твоя песенка спета. Покажись, и мы забудем о твоем проступке.

Крейн вжимался в металл. Слова Бартли звенели у него в ушах.

Второй шанс. Возможность выйти живым из этой передряги, стать судьей и сенатором, спасти Бетти и взять ее в жены.

— Иди к черту! — прорычал Крейн.

— Ну что ж, ты сам напросился, — проговорил Бартли с гладким восточным акцентом.

Крейн осторожно подтянул ноги и привстал. У него осталось четыре патрона, и он сделает четыре выстрела. Выскочит из укрытия, свалит Бартли и, может быть, Гьюлика, прежде чем его изрешетят. Хотя бы умрет как мужчина, в полный рост, а не скрючившись за баком.

Возле сарая прозвучало два выстрела. Кто-то завопил, послышалась барабанная дробь копыт, и сразу заговорили револьверы.

Крейн покинул свое укрытие.

Из-за луны во дворе было светло как днем. Пешие люди Бартли искали, где бы спрятаться, а конные у сарая вели по ним беглый огонь.

Навстречу Крейну, петляя, словно заяц, мчался человек. Его настигал всадник. Похоже, бегущий не видел Крейна. Он понимал лишь, что смерть дышит ему в спину.

Всадник выстрелил. Беглец рухнул на землю, словно мешок с мукой.

Теперь смертоносное дуло смотрело на Крейна, и тот понял, что его сейчас убьют.

Но конь попятился, а всадник поднял руку и приветственно помахал оружием.

— Джон! — воскликнул Крейн.

Джон Фентон прокричал в ответ что-то неразборчивое, развернул коня и ускакал к сараю. Крейн, не чувствуя под собой ног, смотрел ему вслед. Хорошо, что Фентон его узнал. Старик бы не промахнулся.

Возле сарая стреляли все реже. Тем, кто разбежался по укрытиям, велено было выходить с поднятыми руками.

«Значит, Сэм справился, — подумал Крейн. — Удивительный народ эти китайцы».

Скрипнула дверь хозяйского дома. На крыльцо выскочил человек.

— Бартли! — крикнул Крейн.

Бартли бросился к лошади, но на полпути замер и взглянул на Крейна. Тот стоял от него в дюжине футов. На секунду время застыло.

Рука Бартли с поразительной скоростью метнулась к кобуре. В лунном свете сверкнул металл, и в этот же миг Крейн вскинул револьвер.

Два выстрела слились в манифест обоюдной ненависти. Пуля оцарапала щеку Крейна. Он снова нажал на спуск, взвел курок и приготовился выстрелить в третий раз.

Бартли согнулся, пытаясь устоять на ногах. Он покачивался, как сосна на ветру. Наконец револьвер выпал из обессилевшей руки, и Бартли медленно осел на землю.

Какое-то время Крейн стоял и смотрел на поверженного врага. Потом демонстративно отбросил револьвер, и тот утонул в пыли. Хватит убивать.

Крейн неуклюже забрался на крыльцо, ввалился в коридор и позвал:

— Бетти!

Со второго этажа откликнулся девичий голос. Над головой застучали каблучки. Девушка бежала к лестнице, а Крейн думал, что все же станет сенатором. Но по-честному. Так, чтобы жене не было за него стыдно.

Дезертирство

Четыре человека — двое, а за ними еще двое — вошли в ревущую по всему Юпитеру бешеную круговерть и не вернулись. Хотя правильнее сказать, не вошли, а запрыгнули, ведь они передвигались скачками, едва не касаясь животом земли, блестя мокрыми от дождя боками.

Потому что выжить в этом аду, пребывая в человеческом облике, было невозможно.

А теперь пятый человек стоял перед столом Кента Фаулера, члена Комиссии по изучению Юпитера, главы третьего купола.

Под столом старый Верзила вычесал блоху и снова устроился вздремнуть.

Фаулера кольнула душевная боль: Гарольд Аллен молод, даже слишком молод. Беспечная юношеская самоуверенность, прямая спина, ясный взгляд. Лицо человека, не знающего страха.

И это странно. Обитатели куполов на Юпитере знают, что такое страх. И что такое унижение. Слишком уж трудно человеку соизмерить свое крошечное «я» с грандиозной мощью чудовищной планеты.

— Ты же понимаешь, — сказал Фаулер, — что в этом нет необходимости. Ты понимаешь, что тебе не обязательно идти.

Конечно, это всего лишь формальность. То же самое было сказано четырем другим, но они пошли. Фаулер не сомневался: пойдет и этот пятый. Но все-таки в его душе шевельнулась надежда, что Аллен останется.

— Когда приступать? — спросил Аллен.

Раньше такой вопрос вызывал у Фаулера тихую гордость. Раньше, но не сейчас. Он нахмурился:

— Через час.

Аллен молча ждал.

— Четверо вышли и как сквозь землю провалились, — проговорил Фаулер. — Разумеется, тебе это известно. Нам нужно, чтобы ты вернулся. Мы не хотим, чтобы ты пустился в героическую спасательную экспедицию. Вернуться — вот твоя главная, нет, единственная задача. Этим ты докажешь, что человек в юпитерианском теле способен выжить. Дойди до первой вехи и сразу поворачивай назад. Не рискуй, ничего не исследуй. Просто вернись.

Аллен кивнул:

— Я все понял.

— Тобой займется мисс Стенли, — продолжал Фаулер. — Не беспокойся, она знает свое дело, как-никак лучший оператор конвертера в Солнечной системе, набралась опыта на большинстве планет. Да иначе ее бы здесь не было. С твоими предшественниками мисс Стенли поработала безупречно; покидая конвертер, они, безусловно, пребывали в идеальном состоянии.

Аллен ухмыльнулся женщине, и Фаулер, заметил, как у той что-то промелькнуло на лице. Может, жалость, может, злость, а скорее всего, обыкновенный страх. Но это исчезло, и мисс Стенли улыбнулась стоявшему перед ней юноше. Как всегда, улыбка вышла натянутая, чопорная, как у школьной учительницы, вынужденной любезничать с учениками и ненавидящей это занятие.

— С нетерпением буду ждать конверсии, — пообещал Аллен.

Это прозвучало как шутка. Веселая, ироничная.

Но Фаулеру было не до шуток. Возглавляемая им Комиссия занималась серьезным делом. Чрезвычайно серьезным. От проводимых ею экспериментов зависела судьба человеческой колонии на Юпитере. Если будут удачные результаты, гигантская планета настежь распахнет ворота к своим неисчерпаемым ресурсам. Человечество освоит Юпитер, как уже освоило другие, меньшие планеты. А если не выйдет…

Если не выйдет, люди так и останутся заточены в своих куполах, скованы и стреножены чудовищным давлением, немыслимой гравитацией, дичайшей планетарной химией. Люди не смогут даже шагу ступить за пределами своих убежищ. Не смогут увидеть ее невооруженным глазом, вынужденные прибегать к помощи вездеходов и телеприборов. Так и будут полагаться на неуклюжие, дистанционно управляемые машины и столь же неуклюжих роботов.

Ибо исконное человеческое тело, не приспособленное к здешней окружающей среде, было бы вмиг раздавлено всмятку кошмарным юпитерианским давлением — пятнадцать тысяч фунтов на квадратный дюйм. По сравнению с ним на максимальной глубине земного Мирового океана сущий вакуум.

Даже прочнейшие из созданных землянами металлических сплавов не могли долго продержаться при таком давлении, под беспрестанно омывающими планету щелочными ливнями. Они изрыхлялись и хрупчали, опадали чешуйками и расползались глинистыми потеками, убегали ручейками аммиачных рассолов. И только укрепление твердости и прочности металла, усиление связи между его электронами позволяло создавать купола, способные выдержать напор тысячемильных ядовитых газовых смерчей, из которых состояла атмосфера Юпитера. Вдобавок приходилось покрывать купола прочнейшим кварцем для защиты от ливней, хлеставших не водой, а едким жидким аммиаком.

Фаулер сидел и слушал, как трудятся моторы на подземном этаже купола. Эти моторы никогда не останавливаются, не затихают. Иначе нельзя: если прекратится подача энергии в металл внешней оболочки, химические связи ослабнут и база погибнет.

Под столом проснулся Верзила и снова зачесался, жестко стуча лапой по полу.

— Я могу идти? — спросил Аллен.

Фаулер покачал головой.

— Может, тебе нужно еще что-нибудь сделать здесь? — спросил он. — Может…

Он имел в виду прощальное письмо. Хорошо, что спохватился и не договорил.

Аллен глянул на наручные часы.

— Я возвращусь вовремя. — Он направился к выходу.

Фаулер знал, что мисс Стенли пристально смотрит на него, но не захотел повернуться и встретить ее взгляд. Он завозился с лежащими перед ним на столе бумагами.

— Сколько еще это будет продолжаться? — проговорила мисс Стенли, будто зло выплюнула каждое слово.

Фаулер развернулся вместе с креслом. У женщины губы были сжаты в тонкую прямую черту, волосы вроде бы туже, чем обычно, стянуты назад, отчего лицо казалось неестественным. Не лицо, а жутковатая посмертная маска.

— Столько, сколько необходимо, — ответил Фаулер, постаравшись взять холодный ровный тон. — Пока есть хоть малейшая надежда.

— Вы снова и снова обрекаете людей на смерть, — сказала мисс Стенли. — Отдаете их Юпитеру на растерзание. А сами сидите в безопасности и комфорте.

— Здесь нет места сантиментам, мисс Стенли. — Фаулер не дал гневу прорваться в голос. — Вы прекрасно знаете, почему я это делаю. Вам известно, что организм землянина совершенно не приспособлен к юпитерианской среде. Единственный выход для нас — превратить человека в существо, которое может жить в здешних условиях. Так мы действовали на других планетах. Если погибнет несколько человек, но мы в конце концов достигнем успеха, то цена окажется невысока. Сколько людей за минувшие века рассталось с жизнью по менее важным, а подчас и совершенно нелепым причинам? Какие же могут быть сомнения, коль скоро столь малые жертвы способны дать нам столь грандиозную выгоду?

Мисс Стенли сидела прямо, напрягшись и сложив руки на коленях; седеющие волосы глянцевито сияли в свете ламп. Фаулер смотрел на нее и гадал, что она чувствует, о чем размышляет. Не то чтобы он боялся эту женщину, но в ее присутствии ему всегда было не по себе. Слишком уж многое повидали ее глаза, слишком уж опытными выглядели ее руки. Ей бы в кресле-качалке посиживать и вязать спицами. Но она не живет на Земле в окружении любящей родни. Она непревзойденный оператор конверсионного оборудования в Солнечной системе, и ей не нравится то, чем занимается ее начальство.

— Мистер Фаулер, что-то пошло не так, — заявила она.

— Вы совершенно правы, — согласился Фаулер. — Именно по этой причине я отправляю Аллена одного. Он выяснит, в чем дело.

— А если нет?

— Пошлю следующего.

Женщина медленно встала и двинулась было к двери, но остановилась возле стола.

— Однажды вы подниметесь на самый верх, — сказала она. — Вы ведь не из тех, кто может упустить свой шанс. И сейчас шанс в ваших руках. Вы это предвидели, когда для экспериментов был выбран третий купол. Если справитесь, то подниметесь на ступеньку-другую. И не важно, сколько людей должно погибнуть ради этих ступенек.

— Мисс Стенли, — отрывисто заговорил Фаулер, — Аллену скоро выходить. Пожалуйста, убедитесь, что ваша техника…

— На мою технику, — ледяным тоном перебила она, — грешить не нужно. Она работает по параметрам, которые задают биологи.

Фаулер сидел за столом сгорбившись и слушал, как в коридоре затихают шаги.

Конечно, мисс Стенли сказала правду: параметры она получает от биологов. Но биологи могут ошибаться. Всего-то на волосок разница, всего-то на йоту отклонение — и конвертер даст не то, чего от него ждут. Наружу выйдет мутант — и сломается, расклеится, свихнется при чрезмерной нагрузке или какой-нибудь непредвиденной перемене условий.

Ведь люди крайне слабо представляют себе, что происходит снаружи. Знают только то, о чем им сообщили приборы. Образцы, полученные с помощью механизмов, не дают картины в целом, поскольку Юпитер невообразимо велик, а куполов на нем очень мало.

Сбор информации о прыгунах, этой явно высшей форме юпитерианской жизни, занял три года — биологи проделали чрезвычайно сложную и напряженную работу. И еще два ушло на кропотливую проверку результатов. На Земле все это проделали бы за неделю — при условии, что юпитерианский организм удалось бы доставить на Землю. Увы, ни на какой другой планете невозможно воссоздать физические условия Юпитера; земные давление и температура мигом превратили бы прыгуна в облачко газа.

Когда появилась надежда освоить Юпитер с помощью прыгунов, было решено времени на этот проект не жалеть. Прежде чем конвертер превратит человека в иную форму жизни, необходимо исследовать все ее физические характеристики — исследовать самым дотошным образом, исключив малейшую ошибку.

Аллен не вернулся.

Прочесав ближайшую территорию, вездеходы не обнаружили его следов. Разве что скачущее существо, замеченное одним из водителей, могло быть человеком в теле прыгуна.

Предположение Фаулера насчет неверных параметров биологи восприняли с самыми ехидными академическими ухмылками. Доходчиво объяснили ему, что параметры безупречны. Когда в конвертер помещают человека и поворачивают рубильник, человек превращается в прыгуна. Он покидает машину и исчезает в густой, как суп, атмосфере. Но если все-таки Фаулер прав, если имеет место какой-нибудь крошечный изъян, на его выявление, сказали биологи, могут уйти годы.

У Фаулера не было оснований не верить ученым.

Итак, потеряно уже пять человек, и Гарольд Аллен — тоже напрасная жертва. Его смерть ничего не внесла в копилку знаний.

Фаулер взял со стола список персонала базы, тонкую стопку скрепленных листов. Тяжело, горько — но это необходимо сделать. Необходимо выяснить загадку исчезновения людей. И нет другого способа, кроме отправки следующих.

Он просидел несколько мгновений, слушая, как голосит вокруг купола вихрь, вековечно ярящийся, мечущийся, ревущий над просторами Юпитера.

«Может, есть другая причина? — спросил себя Фаулер. — Какая-нибудь опасность, неизвестная нам? Хищник, который набрасывается на прыгунов из засады и пожирает их? Не видя разницы между прыгунами настоящими и прыгунами-людьми? Да и как хищнику обнаружить эту разницу? Или мы в корне не правы? Ошиблись, когда выбрали прыгуна в качестве формы жизни, наиболее пригодной для существования на поверхности планеты?»

Он знал, что важным критерием этого выбора была явная разумность. Не будь у прыгуна такого качества, человек в его теле недолго бы сохранил собственную способность к мышлению.

Не случилось ли так, что биологи, придав слишком большое значение одному фактору, не увидели за ним другого, по-настоящему опасного, если не сказать катастрофического? Нет, это маловероятно. Биологи высокомерны, но свое дело они знают хорошо.

А что, если сам замысел утопичен? Обречен изначально? Конверсия живых организмов работала на других планетах, но следует ли из этого, что она будет работать и на Юпитере? Допустим, сенсорная система юпитерианина не позволяет человеческому разуму функционировать должным образом…

Возможно, прыгуны настолько не похожи на нас, что просто не существует общей почвы, на которой человеческий опыт и юпитерианское представление о жизни могли бы соединиться, чтобы действовать вместе.

Или проблема в человеке, она присуща всему биологическому виду? Какой-нибудь порок разума, усугубленный чем-то, встреченным за пределами купола, помешал вернуться всем пятерым… А может, это и не порок — в человеческом смысле не порок. Может, просто какая-то черта психики, совершенно заурядная на Земле, вступила в непримиримый конфликт с юпитерианскими условиями и вдребезги разнесла человеческий рассудок?

В коридоре застучали по металлу когти. Слушая, Фаулер улыбался: это Верзила возвращается, навестив своего друга, повара.

Верзила, прихвативший в кухне кость, вошел в кабинет. Помахал Фаулеру хвостом и плюхнулся возле стола; кость он теперь держал между лапами. Слезящиеся глаза долго смотрели на хозяина, и тот наконец склонился и потрепал рваное ухо.

— Верзила, ты же меня не разлюбил? — спросил Фаулер, и пес хлопнул об пол хвостом. — Значит, ты один такой. В куполе меня все проклинают, костерят на чем свет стоит. Наверняка называют за глаза убийцей.

Он выпрямил спину и развернулся к столу. Протянул руку, взял папку.

Беннетт? Беннетта на Земле ждет девушка.

Эндрюс? Планирует вернуться в Марсианский технологический, как только накопит на год обучения.

Олсон? Ему скоро на пенсию. Все рассказывает парням, как осядет и займется выращиванием роз.

«Обрекаю людей на смерть». Так сказала мисс Стенли, и ее бледные губы едва шевелились на пергаментном лице.

«Отдаете их Юпитеру на растерзание. А сами сидите в безопасности и комфорте».

Нет сомнений, что такие разговоры ходят по всему куполу, особенно после того, как не вернулся Аллен. Конечно же, никто этого не скажет в лицо. Даже тот (или те), кого Фаулер сейчас вызовет к себе в кабинет, воздержится от такого обвинения.

Он только спросит: «Когда приступать?» Это уже ритуальная фраза.

Но Фаулер прочитает упрек в его глазах.

Он снова заглянул в список. Беннетт, Эндрюс, Олсон. Есть и другие, но нет никакого смысла продолжать. Кент Фаулер уже понял, что не сможет. Не сможет смотреть им в лицо. Не сможет послать их на смерть.

Он наклонился вперед и щелкнул рычажком интеркоммуникатора.

— Да, мистер Фаулер?

— Соедините с мисс Стенли, пожалуйста.

Он ждал и глядел, как Верзила вяло грызет кость. У пса совсем плохо с зубами.

— Мисс Стенли, — произнес динамик.

— Хочу вас попросить, мисс Стенли, подготовить машину еще для двоих.

— А вы не боитесь, — спросила мисс Стенли, — что у вас так люди скоро закончатся? Если по одному посылать, это дольше продлится и даст вам вдвое больше удовлетворения.

— Один из них — собака, — сказал Фаулер.

— Собака?!

— Да. Верзила.

Ее голос вмиг заледенел от гнева:

— Ваш собственный пес? Он же с вами уже столько лет…

— В том-то и дело, — перебил женщину Фаулер. — Он бы расстроился, если бы я ушел без него.

Он предвидел, что все будет по-другому, но не был готов к тому, что разница окажется настолько огромна. Он ждал встречи с адом, где льют аммиачные дожди, курятся зловонные дымы и оглушительно ревет буря. Он рассчитывал увидеть вихрящиеся тучи, пронизываемые блеском гремучих молний.

Но он никак не ждал, что окажется не под хлещущим ливнем, а в клубах багрового тумана, которые призраками пробегают над красной и пурпурной травой. У него и мысли не возникало, что змеящиеся молнии превратятся в сполохи восхитительного фейерверка на разноцветном небе.

Дожидаясь Верзилы, Фаулер разминал мышцы своего нового тела, дивился их гибкости и силе. «Неплохое тело», — решил он и поморщился, вспомнив, как жалел прыгунов, появлявшихся на телевизионном экране.

Но ведь нелегко было вообразить живой организм, построенный на основе аммиака и водорода, а не на основе воды и кислорода. Нелегко было представить, что такая форма жизни способна испытывать радость бытия, неведомую человеку. Нелегко было постичь, как вообще возможна жизнь в этом бурлящем адском вареве — атмосфере Юпитера. Да еще не подозревая о том, что в глазах юпитерианина все выглядит совершенно иначе.

Ветерок прошелся по коже нежными пальцами, и Фаулер содрогнулся, вспомнив, что по земным меркам это не ветерок, а свирепый ураган — смертоносная газовая смесь, летящая со скоростью двести миль в час.

Ветерок нес с собой приятные запахи. Хотя вряд ли можно назвать это запахами — новое обоняние работало не так, как прежнее. Будто все тело впитывало аромат лаванды… Нет, не лаванды. Чего-то такого, для чего и слова-то нет. Известные Фаулеру слова — мысленные символы, служившие ему прежде, — не годились для его юпитерианской ипостаси.

В куполе открылся люк, и наружу вывалился Верзила. Фаулер пытался его позвать — разум сформулировал нужную фразу, но произнести ее не удалось. Да это было попросту невозможно. У нового тела отсутствовал орган речи.

Разум взвихрился мутным ужасом, заклубился облачками слепящей паники. Как же юпитериане разговаривают? Как они…

И вдруг Фаулер ощутил Верзилу, явственно осознал неуклюжее, нетерпеливое дружелюбие кудлатого зверя, с которым подружился на Земле и который побывал с ним на многих других планетах. Как будто пес запрыгнул в хозяина и обосновался в его мозгу.

И уловленный Фаулером смутный приветственный посыл обрел словесную форму:

Здорово, дружище.

На самом деле это были не слова, а нечто даже получше слов. Мысленные символы, коммуникативные формулы с оттенками, каких слова никогда не имели.

Здорово, Верзила, — ответил Фаулер.

До чего же шикарное у меня самочувствие, — похвастался пес. — Совсем как в щенячьем возрасте. А то ведь я в последнее время совсем скис. Ноги не слушаются, от зубов почти ничего не осталось. Такими зубами кость не разгрызешь. Да еще и блохи заели вконец. А ведь когда-то я их едва замечал, в молодые-то годы. Блохой больше, блохой меньше…

Но… Но… — В голове у Фаулера толпились, мешая друг другу, мысли. — Ты что же это, разговариваешь со мной?

Конечно, — ответил Верзила. — Я всегда с тобой пытался говорить, да только ты не слышал. Как будто со стенкой беседуешь.

Иногда я тебя понимал, — возразил Фаулер.

Не очень-то хорошо. Ты понимал, когда я просил поесть, или попить, или рвался на прогулку, но это, пожалуй, и все.

Ты уж прости меня, — попросил Фаулер.

Ладно, забыли, — сказал пес. — Ну что, наперегонки до скалы?

Только сейчас Фаулер увидел скалу, стоявшую, похоже, за много миль. Но даже отсюда бросалась в глаза ее дивная хрустальная красота — грани сверкали в тени разноцветных облаков.

Фаулер колебался:

Но ведь далеко…

Да брось ты. Рванули. — И Верзила, еще не договорив, устремился к скале.

Фаулер последовал за ним, испытывая силу ног, выносливость своего нового тела. Сначала были сомнения, потом — изумление, потом — пронзительный восторг от скачки по красной и пурпурной траве в плывущей над землей дождевой дымке.

На скаку он ощутил музыку. Музыка нахлынула на него, вторглась в тело, подняла его на серебряных крыльях скорости. Будто колокольный звон прилетел из церкви, венчающей залитый весенним солнцем холм. И чем ближе скала, тем мощнее музыка, и вот уже Вселенная целиком заполнена ее волшебным звучанием.

Фаулер понял, что музыка — это шум водопада, низвергающегося перед блескучим ликом скалы.

Но это, конечно, не водопад, сказал себе Фаулер, а аммиакопад. Скала же белая оттого, что состоит из затвердевшего кислорода.

Он затормозил возле Верзилы, там, где водопад дробился на сверкающую тысячецветную радугу. И «тысячецветная» — не фигура речи. Ведь тут цвета не переходят в другой привычным для человеческого глаза образом — нет, свет призматически разложен на все, какие только есть, тончайшие линии.

Музыка, — проговорил Верзила.

Да. Что скажешь насчет нее?

Музыка — это вибрации, — ответил пес. — Вибрации падающей воды.

Верзила! Что ты можешь знать о вибрациях?

А вот знаю, — возразил пес. — Это знание только что заскочило мне в голову.

Заскочило в голову?! — мысленно ахнул Фаулер.

Внезапно в его собственной голове возник алгоритм. Последовательность химических процессов, которые сделают металл устойчивым к атмосферному давлению Юпитера.

Фаулер ошеломленно смотрел на водопад, а его мозг быстро распознавал цвета и распределял их в четком спектральном порядке. Вот так. Ни с того ни с сего. Из ничего. Ведь он еще миг назад ни бельмеса не смыслил ни в металлах, ни в цветах.

Верзила! — воскликнул он. — Верзила, с нами что-то происходит!

Ага, я в курсе, — откликнулся пес.

Это мозг, — сказал Фаулер. — Мы теперь его используем на всю катушку, работает каждая клетка. И он разбирается с вещами, о которых нам бы следовало знать с самого начала. Быть может, у землян мозги от природы медлительные, сонные. Быть может, мы идиоты Вселенной. Быть может, мы обречены до всего доходить самым трудным путем.

И эта новообретенная кристальная ясность мысли позволила понять, что ему теперь дано не только разобраться в цветах водопада или сплавах, не подверженных разрушительному воздействию юпитерианской среды. Он ощущал и многое другое, пусть пока и не совсем отчетливо. Улавливал смутный шепот, намекавший на нечто большее, на недоступные человеческой логике тайны, на явления, лежащие за пределами человеческого воображения. На открытия, факты, умозаключения, зиждущиеся на рациональности. На вещи, которые разум непременно постиг бы, если бы использовал весь свой потенциал рационального мышления.

Мы все еще земляне, почти целиком, — сказал он. — Только начинаем узнавать то, что и так должны были бы уже знать. Некоторые истины, недоступные для нас, землян, — возможно, исключительно потому, что мы земляне. Потому что наши человеческие тела слишком слабы. Малопригодны для мышления, скудно оснащены необходимыми для познания чувствами. А может, этих чувств у нас и вовсе не было?

Фаулер оглянулся на купол, превращенный расстоянием в крошечное черное пятнышко.

Там остались люди, которым не дано увидеть красоту Юпитера. Эти люди уверены, что вихрящиеся облака и хлещущий дождь застят от них лик планеты.

Слабые человеческие глаза. Практически слепые. Им не узреть прелести облаков, не проникнуть взглядом сквозь бурю. Тело землянина не ощутит волнующих музыкальных вибраций, распространяемых летящей с горы водой.

Человек одинок, и это страшное одиночество. С себе подобными он общается с помощью языка, а это такое же примитивное средство, как флажный семафор бойскаутов. Землянину не дано просто дотянуться мыслью до другого разума, как Фаулер может дотянуться до разума Верзилы. Этот личностный, интимный контакт с другими живыми существами человеку недоступен.

Еще совсем недавно Фаулер со страхом ожидал встречи с обитателями этой чуждой планеты, был готов искать убежище от неведомых опасностей, собирал волю в кулак, чтобы выдержать погружение в чудовищную среду, так непохожую на земную.

Но вместо всех этих ужасов он обрел нечто совершенно новое — и огромное, куда больше всего того, что когда-либо имел человек. Сильное, крепкое, ловкое тело. Воодушевление, глубокое ощущение жизни. Острый ум. Красивейший мир, которого не вообразить ни одному земному мечтателю.

Ну что, идем? — спросил Верзила.

Куда ты хочешь пойти?

Да без разницы, — ответил пес. — Куда глаза глядят, куда ноги несут. У меня такое чувство… Такое чувство…

Ага, я понимаю, — сказал Фаулер.

У него тоже было такое чувство. Чувство высокого предназначения. Ощущение безграничности. Уверенность в том, что где-то за горизонтами его ждут потрясающие приключения — и нечто большее чем приключения.

Так было и с теми, кто вышел из купола до него. Они тоже восприняли этот зов, сулящий жизнь во всей ее полноте и великое множество открытий.

Теперь Фаулер понимал, почему эти пятеро не пришли назад.

Я не вернусь, — сказал Верзила.

Но мы не можем их бросить.

Фаулер сделал шаг в направлении купола, затем другой и остановился.

Вернуться в купол? Вернуться в больное, отравленное тело? Раньше он не чувствовал себя больным, но теперь знал, сколь огромна разница. Слабый мозг, сумбурное мышление. Шевеления рта, создающие понятные для других сигналы. Зрение ненамного лучше слепоты.

Вернуться к убогости, хилости, невежеству?

Может, и вернусь однажды, — беззвучно пробормотал он, отвечая собственным мыслям.

Нам надо многое сделать, многое увидеть, — сказал Верзила. — Многому научиться. И многое найти…

Да, они обязательно что-нибудь найдут. Возможно, цивилизации. По сравнению с которыми цивилизация землян — ничтожная песчинка. Найдут красоту и, что важнее, постигнут эту красоту. И обретут дружбу, какой прежде не знал никто — ни люди, ни собаки. И получат новую жизнь. Кипучий поток жизни — вместо прежнего сонного ручейка.

Я не могу возвратиться, — заявил Верзила.

Я тоже.

Иначе меня превратят обратно в собаку.

А меня, — сказал Фаулер, — обратно в человека.

Золотые жуки

День начался отвратительно.

Артур Белсен, живущий по ту сторону аллеи, включил в шесть утра свой оркестр, чем и заставил меня подпрыгнуть в постели.

Белсен, скажу я вам, по профессии инженер, но его страсть — музыка. И поскольку он инженер, то не довольствуется тем, что наслаждается ею сам. Ему просто необходимо всполошить всех соседей. Год или два назад ему в голову пришла идея о симфонии, исполняемой роботами, и, надо отдать ему должное, он оказался талантливым человеком. Он принялся работать над своей идеей и создал машины, которые могли читать — не просто играть, но и читать музыку прямо с нот, — и смастерил машину для транскрипции нот. Затем он сделал несколько таких машин в своей мастерской в подвале.

И он их испытывал!

Вполне понятно, что то была экспериментальная работа, когда неизбежны переделки и настройки, а Белсен был очень придирчив к звукам, издаваемым каждой из его машин. Поэтому он много и подолгу их настраивал — и очень громко, — пока не получал то воспроизведение, которое, как он считал, должно было получиться.

Одно время соседи вяло поговаривали, что неплохо бы его линчевать, но разговор так и остался разговором. В этом-то и беда, одна из бед с нашими соседями — на словах они способны на что угодно, но на деле палец о палец не ударят.

Так что конца этому безобразию пока не было видно. Белсену потребовалось больше года, чтобы настроить секцию ударных инструментов, что само по себе было не подарок. Но теперь он взялся за струнные, а это оказалось еще хуже.

Элен села на постели рядом со мной и заткнула уши пальцами, но это ее не спасло. Белсен врубил свою пыточную машину на полную мощь, чтобы, как он говорил, лучше прочувствовать музыку.

По моим прикидкам, к этому времени он наверняка разбудил всю округу.

— Ну, началось, — сказал я, слезая с постели.

— Хочешь, я приготовлю завтрак?

— Можешь спокойно начинать, — отозвался я. — Еще никому не удалось спать, когда эта гадость включена.

Пока она готовила завтрак, я пошел в садик за гаражом — поглядеть, как поживают мои георгины. Я вовсе не возражаю, если вы узнаете, что я обожаю георгины. Приближалось начало выставки, и несколько штук должны были расцвести как раз ко времени.

Я направился к садику, но не дошел. Это тоже одна из особенностей района, где мы живем. Человек начинает что-то делать и никогда не заканчивает, потому что всегда найдется кто-то, кто захочет с ним поболтать.

На сей раз это оказался Добби. Добби — это доктор Дарби Уэллс, почтенный старый чудак с бакенбардами на щеках, живущий в соседнем доме. Мы все зовем его Добби, и он ничуть не возражает, поскольку это в своем роде знак уважения, которое ему оказывают. В свое время Добби был довольно известным энтомологом в университете, и это имя ему придумали студенты.

Но теперь Добби на пенсии, и заняться ему особо нечем, если не считать длинных и бесцельных разговоров с каждым, кого ему удастся остановить.

Едва заметив его, я понял, что погиб.

— По-моему, прекрасно, — произнес Добби, облокачиваясь на свой забор и начиная дискуссию, едва я приблизился настолько, чтобы его расслышать, — что у человека есть хобби. Но я утверждаю, что с его стороны невежливо демонстрировать это так шумно ни свет ни заря.

— Вы имеете в виду это? — спросил я, тыча пальцем в сторону дома Белсена, откуда продолжали в полную силу доноситься скрежет и кошачьи вопли.

— Совершенно верно, — подтвердил Добби, приглаживая седые бакенбарды с выражением глубокого раздумья на лице. — Но заметьте, я ни на одну минуту не перестаю восхищаться этим человеком…

— Восхищаться? — переспросил я. Бывают случаи, когда я с трудом понимаю Добби. Не столько из-за его привычки разговаривать напыщенно, сколько из-за манеры размышлять.

— Верно, — подтвердил Добби. — Но не из-за его машин, хотя они сами по себе электрическое чудо, а из-за того, как он воспроизводит свои записи. Созданная им машина для чтения нот — весьма хитроумное сооружение. Иногда она мне кажется почти что человеком.

— Когда я был мальчиком, — сказал я, — у нас было механическое пианино, которое тоже играло записанную музыку.

— Да, Рэндолл, вы правы, — признал Добби, — принцип схож, но исполнение — подумайте об исполнении! Все эти старые пианино лишь весело бренчали, а Белсену удалось передать самые тонкие нюансы.

— Должно быть, я не уловил этих нюансов, — ответил я, не выразив ни малейшего восхищения. — Все, что я слышал, — просто бред.

Мы говорили о Белсене и его оркестре, пока Элен не позвала меня завтракать.

Едва я уселся за стол, она начала зачитывать свой черный список.

— Рэндолл, — решительно произнесла она, — на кухне опять кишат муравьи. Они такие маленькие, что их почти не видно, зато они пролезают в любую щель.

— Я думал, ты от них уже избавилась.

— Да, раньше. Я выследила их гнездо и залила его кипятком. Но на сей раз этим придется заняться тебе.

— Будь спокойна, непременно займусь, — пообещал я.

— То же самое ты говорил и в прошлый раз.

— Я уже было собрался, но ты меня опередила.

— Но это еще не все. На чердаке в вентиляционных щелях завелись осы. На днях они ужалили девочку Монтгомери.

Она хотела сказать еще что-то, но тут по лестнице скатился наш одиннадцатилетний сын Билли.

— Смотри, пап! — восторженно воскликнул он, протягивая мне небольшую пластиковую коробочку. — Таких я раньше никогда не видел!

Я мог не спрашивать, кого он еще не видел. Я знал, что это очередное насекомое. В прошлом году — марки, в этом — насекомые, и это еще одно следствие того, что рядом живет энтомолог, которому нечем заняться.

Я нехотя взял коробочку в руки.

— Божья коровка.

— А вот и нет, — возразил Билли. — Этот жук гораздо больше. И точки другие, и цвет не тот. Этот золотой, а божьи коровки оранжевые.

— Ну тогда поищи его в справочнике, — нетерпеливо сказал я. Парень был готов заниматься чем угодно, лишь бы не брать в руки книгу.

— Уже смотрел, — сказал Билли. — Всю перелистал, а такого не нашел.

— Боже мой, — в сердцах произнесла Элен, — сядь наконец за стол и позавтракай. Мало того что житья не стало от муравьев и ос, так еще ты целыми днями ловишь всяких других жуков.

— Мама, но это поучительно, — запротестовал Билли. — Так говорил доктор Уэллс. Он сказал, что существует семьсот тысяч видов насекомых…

— Где ты его нашел, сынок? — спросил я, немного устыдившись, что мы оба набросились на парня.

— Да в моей комнате.

— В доме! — завопила Элен. — Мало нам муравьев…

— Как только поем, покажу его доктору Уэллсу.

— А ты ему еще не надоел?

— Надеюсь, что надоел. — Элен поджала губы. — Этот самый Добби и приучил его заниматься глупостями.

Я отдал коробочку Билли. Тот положил ее рядом с тарелкой и принялся за еду.

— Рэндолл, — сказала Элен, приступая к третьему пункту обвинения, — я не знаю, что мне делать с Норой.

Нора — наша уборщица. Она приходит дважды в неделю.

— И что она на этот раз сделала?

— В том-то и дело, что ничего. Она просто-напросто не вытирает пыль. Помашет для виду тряпкой, и все. И ни разу еще не переставила лампу или вазу, чтобы протереть в этом месте.

— Ну, найди вместо нее кого-нибудь.

— Рэндолл, ты не понимаешь, о чем говоришь. Уборщицу найти очень трудно, и на них нельзя полагаться. Я говорила с Эми…

Я слушал и вставлял нужные замечания. Все это мне уже приходилось слышать раньше.

Сразу после завтрака я пошел в контору. Было слишком рано для посетителей, но мне нужно было заполнить несколько страховых полисов и сделать еще кое-какую работу, так что было чем заняться лишние час-другой.

Около полудня мне позвонила очень взволнованная Элен.

— Рэндолл! — выпалила она без всяких предисловий. — Кто-то бросил валун в самую середину сада.

— Повтори, пожалуйста, — попросил я.

— Ну, знаешь, такую большую каменную глыбу. Она раздавила все георгины.

— Георгины! — взвыл я.

— И самое странное, что не осталось никаких следов. Такую глыбу можно было привезти разве что на грузовике…

— Ладно, успокойся. Скажи мне лучше, камень очень большой?

— Да почти с меня.

— Быть того не может! — забушевал было я, но сразу постарался успокоиться. — Это какая-то дурацкая шутка. Кто-то решил подшутить.

Кто бы это мог сделать? Я задумался, но не припомнил никого, кто решился бы на такую канитель, чтобы этак пошутить. Джордж Монтгомери? Он человек здравомыслящий. Белсен? Тот слишком занят своей музыкой, чтобы отвлекаться. Добби? Но я не мог себе представить, чтобы он вообще когда-то шутил.

— Ничего себе шуточка! — сказала Элен.

Никто из моих соседей, сказал я себе, этого не сделал бы. Все знали, что я выращивал георгины, дабы получить новые почетные ленточки на выставках.

— Я сегодня закончу работу пораньше, — сказал я, — и посмотрю, что можно с ним сделать.

Хотя я знал, что сделать можно будет очень немногое — лишь оттащить его в сторону.

— Я буду у Эми, — сказала Элен. — Постараюсь вернуться пораньше.

Я положил трубку и занялся работой, но дело не клеилось. В голове были одни георгины.

Я кончил работать вскоре после полудня и купил в аптеке баллончик с инсектицидом. Этикетка утверждала, что средство эффективно против муравьев, тараканов, ос, тлей и кучи другой нечисти.

Когда я подошел к дому, Билли сидел на крыльце.

— Привет, сынок. Нечем заняться?

— Мы с Тони Гендерсоном поиграли в солдатики, да надоело.

Я поставил баллончик на кухонный стол и отправился в сад. Билли молча последовал за мной.

Глыба лежала в саду, точнехонько в середине клумбы с георгинами, и не была ни на сантиметр меньше, чем говорила Элен. Выглядела она странно. То был не просто щербатый кусок скалы, а почти правильный шар чистого красного цвета.

Я обошел ее вокруг, оценивая ущерб. Несколько георгинов уцелело, но самые лучшие погибли. Не было никаких следов, даже намека на то, каким образом этот камень оказался в саду. Он лежал в добрых десяти метрах от дороги; и чтобы перенести его сюда из грузовика, потребовался бы кран, но это было практически невыполнимо, потому что вдоль улицы тянулись провода.

Я подошел к глыбе и внимательно ее рассмотрел. Вся ее поверхность оказалась усеянной маленькими ямками неправильной формы, не более полудюйма в глубину; виднелись и тускло поблескивающие гладкие места, как будто часть первоначальной поверхности была сколота. Более темные и гладкие участки блестели, словно отполированный воск, и мне вспомнилось то, что я видел очень давно — когда один из моих приятелей ненадолго увлекся коллекционированием минералов.

Я склонился над гладкой восковой поверхностью, и мне показалось, что я различаю внутри камня волнистые линии.

— Билли, ты знаешь, как выглядит агат? — спросил я.

— Не знаю, пап. Но Томми знает. Он просто охотится за разными камнями.

Он подошел поближе и стал рассматривать один из гладких участков, потом послюнявил палец и провел им по восковой поверхности. Камень заблестел, как атлас.

— Не уверен, — сказал он, — но, похоже, это агат.

Билли отошел немного и стал рассматривать камень с новым выражением на лице.

— Послушай, пап, если это действительно агат — я хочу сказать, если это один большой агат, — то он должен стоить кучу денег, так ведь?

— Не знаю. Наверное, должен.

— Может, целый миллион.

Я покачал головой:

— Ну уж не миллион.

— Я пойду приведу Томми, прямо сейчас.

Он молнией промчался мимо гаража, и я услышал, как он побежал по дорожке к воротам в сторону дома Томми.

Я несколько раз обошел валун и попытался прикинуть его вес, но не знал, как это делается.

Потом вернулся домой и прочитал инструкцию на баллончике с инсектицидом, снял колпачок и нажал на распылитель. Он работал.

Закончив приготовления, я опустился на колени у кухонного порога и попытался отыскать дорожку, по которой муравьи проникали в дом. Я не видел ни одного, но по прошлому опыту знал, что они чуть крупнее песчинки и к тому же почти прозрачные, так что увидеть их очень трудно.

Краем глаза я заметил что-то блестящее, движущееся в одном из углов кухни. Я повернулся и увидел блестящий золотой комочек, бежавший по полу вдоль плинтуса к ящику под раковиной.

Это была еще одна большая божья коровка.

Я направил на нее баллончик и нажал кнопку, но коровка продолжала ползти и вскоре скрылась под ящиком.

Когда жук уполз, я продолжил поиски муравьев, но не нашел даже их следов. Ни один не ползал по полу. Ни один не вылезал. Не было их ни в раковине, ни на столе.

Поэтому я вышел, завернул за угол дома и приступил к операции «Оса». Я знал, что она окажется непростой. Гнездо располагалось в вентиляционной щели чердака, и добраться до него будет трудновато. Разглядывая его с улицы, я решил, что единственный выход — дождаться ночи, когда можно быть полностью уверенным, что все осы сидят в гнезде. Я приставлю лестницу, подберусь к гнезду и задам им по первое число, после чего постараюсь слезть вниз с максимально возможной скоростью. Но не такой, чтобы свернуть себе шею.

Если говорить честно, такое занятие меня мало привлекало, но по тону, каким Элен разговаривала за завтраком, я понял, что мне не отвертеться.

Вокруг гнезда летало несколько ос. Пока я смотрел, две осы упали из гнезда на землю.

Удивленный, я подошел поближе и увидел, что земля под гнездом усеяна мертвыми или умирающими осами. Пока я их разглядывал, упала еще одна оса и стала жужжать и вертеться.

Я немного отступил в сторону, чтобы получше рассмотреть, что происходит в гнезде, но лишь обнаружил, что время от времени вниз падает очередная оса.

Я решил, что мне повезло. Если что-то убивает ос в гнезде, то мне не придется с ними возиться.

Я уже хотел отнести инсектицид обратно на кухню, как с заднего двора прибежали запыхавшиеся Билли и Томми Гендерсон.

— Мистер Марсден, — сказал Томми, — этот ваш камень и в самом деле агат. Ленточный агат.

— Что ж, прекрасно, — отозвался я.

— Да вы не поняли! — воскликнул Томми. — Таких больших агатов не бывает. А ленточные, наиболее ценные, вообще не крупнее вашего кулака.

Тут до меня дошло. В голове у меня прояснилось, и я рванул вокруг дома, чтобы еще раз посмотреть на камень в саду. Мальчики помчались следом.

Камень был просто прекрасен. Я протянул руку и погладил его. Как мне повезло, подумал я, что кто-то забросил его в мой сад. Про георгины я к тому времени уже забыл.

— Готов поспорить, — сказал мне Томми, глядя на меня глазами размером с тарелку, — что вы получите за него кучу денег.

Не стану отрицать, что приблизительно такая же мысль пронеслась и в моей голове.

Я протянул руку и прижал ее к камню, просто чтобы почувствовать его твердость и реальность.

И камень слегка покачнулся!

Удивившись, я толкнул посильнее, и он качнулся опять. Томми выпучил глаза.

— Странно, мистер Марсден. Вроде бы он двигаться не должен. Ведь в нем тонна, не меньше. Должно быть, вы очень сильный.

— Я не сильный, — ответил я. — По крайней мере, не настолько.

Неверной походкой я вошел в дом и спрятал инсектицид, потом вышел, уселся на ступеньках и задумался.

Мальчиков не было видно. Наверное, они побежали рассказывать обо всем соседям.

Если это агат, как сказал Томми, если это действительно один большой агат, то он должен представлять собой огромную музейную ценность и соответственно стоить. Но если это агат, то почему он такой легкий? Его и десять человек не должны были сдвинуть с места.

И еще, подумал я, каковы мои права на него, если это действительно агат? Он лежит на принадлежащей мне земле и, значит, мой. Но что, если появится кто-нибудь и предъявит на него права?

И еще: как он, в конце концов, попал ко мне в сад?

Все эти мысли успели хорошо перепутаться у меня в голове, когда из-за угла выкатился Добби и уселся рядом со мной на ступеньках.

— Удивительные вещи происходят, — сказал он. — Слыхал, у вас в саду появилась агатовая глыба.

— Так мне сказал Томми Гендерсон. Думаю, он не ошибся. Билли говорил, что он увлекается камнями.

Добби поскреб бакенбарды.

— Великая вещь — хобби, — сказал он. — Особенно для ребят. Они многое узнают.

— Aгa, — вяло отозвался я.

— Ваш сын принес мне сегодня после завтрака насекомое для идентификации.

— Я велел ему не беспокоить вас.

— Я рад, что он мне его принес, — возразил Добби. — Такого мне не приходилось видеть.

— Смахивает на божью коровку.

— Да, — согласился Добби, — определенное сходство есть. Но я не совсем уверен… Короче, дело в том, что я не уверен даже, что это насекомое. Честно говоря, оно больше похоже на черепаху, чем на насекомое. У него нет никакой сегментации тела, которая есть у любого насекомого. Внешний покров чрезвычайно тверд, голова и ноги втягиваются и вытягиваются, усиков нет. — Он с легким недоумением покачал головой. — Конечно, я не могу быть полностью уверен. Необходимо более обширное исследование, прежде чем я попытаюсь провести классификацию. Вам случайно не доводилось найти еще несколько?

— Не так давно я видел, как один такой полз по полу.

— Вам не трудно будет в следующий раз, когда вы их увидите, поймать для меня одного?

— Ничуть, — сказал я. — Постараюсь поймать для вас парочку.

Я решил сдержать свое слово. После того как он ушел, я спустился в погреб и стал искать. Мне попались на глаза несколько штук жуков, но поймать я не смог ни одного. Я плюнул и сдался.

После ужина ко мне неожиданно зашел Артур Белсен. Он весь дрожал, но в этом не было ничего странного. Он вообще человек нервный, немного смахивает на птицу, и не требуется больших усилий, чтобы вывести его из равновесия.

— Я слышал, что камень в вашем саду оказался агатом, — сказал он мне. — Что вы собираетесь с ним делать?

— Ну, пока не знаю. Продам, наверное, если кто-нибудь захочет купить.

— Он может очень дорого стоить, — сказал Белсен. — Вы не должны оставлять его в саду просто так, без охраны. Кто-нибудь может его стащить.

— По-моему, я ничего здесь не могу поделать, — сказал я. — Сдвинуть его с места я не в состоянии, а сидеть рядом с ним всю ночь — не собираюсь.

— А вам и не нужно сидеть с ним всю ночь, — сказал Белсен. — Я все устрою. Мы сможем окружить его проводами и подключить к ним сигнализацию.

Его слова не произвели на меня большого впечатления, и я постарался его разубедить, но он вцепился в эту идею как клещ. Он сходил в свой подвал и вернулся с мотком проводов и инструментами, и мы принялись за работу.

Мы провозились часов до одиннадцати, протягивая провода, и установили сигнальный звонок возле кухонной двери. Элен посмотрела на него без одобрения. Она не выносила беспорядка на кухне и не собиралась менять свои принципы из-за какого-то агата.

В середине ночи звонок выбросил меня из постели, и я долго соображал, в чем дело. Затем я вспомнил и бросился вниз по лестнице. На третьей ступеньке сверху я наступил на что-то скользкое и загремел вниз. Я упал ничком и наткнулся на лампу, которая свалилась и аккуратно ударила меня по голове. Оглушенный, я привалился к стулу.

Мраморный шарик, подумал я. Проклятый мальчишка опять расшвырял их по всему дому. Он уже вырос из этого возраста. Он у меня узнает, как бросать шарики на лестнице.

В ярком лунном свете, льющемся в окно, я увидел шарик. И он быстро полз — не катился, а полз! И было еще много таких шариков, бегающих по полу. Блестящих в лунном свете золотых шариков.

И это еще не все — в центре комнаты стоял холодильник!

Звонок продолжал громко звонить. Я поднялся, отшвырнул лампу и рванулся к кухонной двери. Элен что-то кричала за моей спиной, стоя на лестнице.

Я открыл дверь и побежал босиком вокруг дома по мокрой от росы траве.

Возле глыбы стояла изумленная собака. Она ухитрилась запутаться лапой в одном из дурацких проводов и теперь стояла на трех лапах, пытаясь освободиться.

Я заорал на нее, наклонился и стал шарить в траве, пытаясь отыскать что-нибудь, чтобы в нее бросить. Пес резко дернулся и освободился, потом побежал вверх по улице, болтая ушами.

Звонок за моей спиной смолк.

Я повернулся и поплелся к дому, чувствуя себя последним дураком.

Неожиданно я вспомнил, что видел стоящий посреди комнаты холодильник. Здесь что-то не так, подумал я. Он был на кухне, и никто его оттуда не вытаскивал. Не было никаких причин тащить его в комнату — его место на кухне. Никому бы и в голову не пришло его двигать, а если бы и пришло, то от шума проснулся бы весь дом.

Мне показалось, решил я. Этот камень и жуки довели меня до ручки, и мне уже стало мерещиться черт знает что.

Но мне не померещилось.

Холодильник стоял в центре комнаты. Штепсель был выдернут из розетки, шнур волочился по полу. Натекшая вода впиталась в ковер.

— Он мне погубит ковер! — завопила Элен, стоя в углу и глядя на заблудившийся холодильник. — И вся еда протухнет…

По ступенькам стал спускаться спотыкающийся полусонный Билли.

— Что случилось? — спросил он.

— Не знаю.

Я едва не рассказал ему о бегающих по дому жуках, но вовремя остановился. Не стоило еще больше раздражать Элен.

— Давайте поставим этот сундук на место, — предложил я насколько мог небрежно. — Втроем мы справимся.

Мы принялись толкать, пихать, сопеть и поднимать — и в конце концов водворили холодильник на место и включили в розетку. Элен отыскала несколько тряпок и стала осушать ковер.

— Был кто-нибудь у камня, пап? — спросил Билли.

— Собака, — ответил я. — И никого больше.

— Я с самого начала была против этой затеи, — объявила Элен, стоя на коленях и промакивая ковер тряпкой. — Сплошная глупость. Никто бы этот камень не украл. Его не так-то просто поднять и унести. Твой Артур Белсен просто псих.

— Тут я с тобой согласен, — уныло подтвердил я, — но он человек добросовестный и целеустремленный, и в голове у него одни механизмы…

— Теперь нам всю ночь не сомкнуть глаз, — сказала она. — Нам еще не раз придется вскакивать и выпутывать из проводов бродячих кошек и собак. И я не верю, что этот камень из агата. Почему я должна верить Томми Гендерсону?

— Томми разбирается в камнях, — сказал Билли, защищая своего приятеля. — Если он увидит агат, то ни с чем не спутает. У него дома этих агатов целая большая коробка из-под ботинок. И он их сам нашел.

И спорим-то мы о камне, подумал я, хотя больше всего нас должно волновать поразительное происшествие с холодильником.

И вдруг мне в голову пришла мысль — смутная, ускользающая, прилетевшая неизвестно откуда — и принялась вертеться у меня в мозгу.

Я отогнал ее, но она вернулась, впилась в меня и потрясла до глубины души.

Что, если между холодильником и жуками есть какая-то связь?

Элен поднялась с пола.

— Вот, — с вызовом произнесла она, — это все, что я смогла сделать. Надеюсь, ковер не испорчен.

Но жук, подумал я, жук не может сдвинуть холодильник. Ни один жук, ни тысяча. Более того, ни один жук не захочет этого делать. Жукам плевать, в кухне он стоит или в комнате.

Элен вела себя по-деловому. Она разложила мокрые тряпки сушиться, потом прошла в комнату и выключила в ней свет.

— Теперь можем идти в спальню, — сказала она. — Если повезет, то удастся немного поспать.

Я подошел к приколоченному возле кухонной двери звонку и выдрал из него провода.

— Вот теперь, — сказал я, — мы попробуем уснуть.

Если честно, то уснуть я не надеялся. Я решил, что так всю ночь и не усну, потому что буду думать о холодильнике. Но все-таки уснул, хотя и ненадолго.

В половине седьмого меня снова разбудил оркестр Белсена.

Элен села и зажала уши.

— Нет, только не это!

Я встал и закрыл окно. Стало немного потише.

— Накрой голову подушкой, — посоветовал я.

Я оделся и спустился вниз. Холодильник стоял на кухне, все как будто было в порядке. По кухне ползало несколько жуков, но они ничего не делали.

Я приготовил себе завтрак, потом пошел на работу. Уже второй день я приходил в контору спозаранку. Если так пойдет и дальше, сказал я себе, соседи непременно соберутся и сделают что-нибудь с Белсеном и его симфонией.

Дела шли хорошо. За утро я продал три страховых полиса и договорился о заключении четвертого.

Когда я вернулся в контору после обеда, меня уже поджидал какой-то тип с безумными глазами.

— Вы Марсден? — брякнул он. — Тот, у которого агатовая глыба.

— Так мне сказали, — ответил я.

Человек был невысок, одет в потрепанные брюки цвета хаки и грубые ботинки. На поясе висел геологический молоток — этакая штука с молотком на одном конце головки и острым отбойником на другом.

— Я услышал о нем, — сказал человек возбужденно и немного воинственно, — и не смог поверить. Таких больших агатов не бывает.

Мне не понравился его тон.

— Если вы пришли сюда спорить…

— Вовсе нет, — сказал он. — Меня зовут Кристиан Барр. Как вы поняли, я геолог-любитель. Увлекаюсь этим делом всю жизнь. Имею большую коллекцию. Получаю призы почти на каждой выставке. И я подумал, что если у вас есть такой образец…

— И что?

— Короче, если у вас есть такой камень, я мог бы его купить. Но сначала мне надо на него взглянуть.

Я нахлобучил на макушку шляпу.

— Пошли.

Увидев камень, Барр закружил вокруг него. Казалось, он впал в транс. Он слюнявил палец и смачивал гладкие места. Он наклонялся и разглядывал его. Он его щупал. Он бормотал что-то себе под нос.

— Ну? — спросил я.

— Это агат, — сказал Барр, затаив дыхание. — Очевидно, цельный, одной глыбой. Посмотрите на эту неровную, пупырчатую поверхность — это обратный отпечаток вулканической полости, внутри которой он образовался. А здесь характерная крапчатость, которая тоже должна быть. И в тех местах, где поверхность надколота, видны раковинообразные трещины. И конечно, есть признаки ленточности.

Он отцепил от пояса молоток и слегка стукнул по глыбе. Она загудела, словно огромный колокол.

Барр застыл, у него отвисла челюсть.

— Он не должен так звучать, — объяснил он мне сразу, как только немного пришел в себя. — Звук такой, словно он внутри пуст.

Он стукнул снова. Глыба опять загудела.

— Агат — удивительный материал, — сказал он. — Он тверже самой лучшей стали. Вы могли бы сделать из него колокол, если бы только были в состоянии его обработать.

Он прицепил молоток к поясу и, пригнувшись, стал рассматривать глыбу со всех сторон.

— Возможно, это громовое яйцо, — пробормотал он. — Нет, не может быть. У громового яйца агат находится внутри, а не снаружи. И этот агат ленточный, а такие в громовых яйцах не встречаются.

— Что такое громовое яйцо? — спросил я.

Но он не ответил. Сидя на корточках, он разглядывал нижнюю часть глыбы.

— Марсден, сколько вы за него просите?

— Назовите сумму сами, — ответил я. — Понятия не имею, сколько он может стоить.

— Даю тысячу за такой, какой он есть.

— Не согласен, — сказал я. Не скажу, что этого было мало, но в принципе глупо соглашаться с первой же названной суммой.

— Не будь он пустой, — заметил Барр, — он стоил бы гораздо больше.

— Вы не можете точно знать, что он пустой.

— Вы же сами слышали, как он звучал.

— А может, он так и должен звучать.

Барр потряс головой.

— Здесь все неправильно, — пожаловался он. — Ленточные агаты не бывают такими большими. Ни один агат не бывает пустым. И вы даже не знаете, откуда он взялся.

Я не ответил ему. Незачем было.

— Посмотрите, — сказал он немного погодя, — в нем дыра. Здесь, возле дна.

Я согнулся и посмотрел туда, куда указывал его палец. Там была круглая аккуратная дырка не более полудюйма диаметром. И не просто пробитая, а с четкими краями, словно ее высверлили.

Барр пошарил вокруг, нашел прочную травинку и очистил ее от листьев. Она вошла в дыру фута на два.

Барр отклонился назад и замер, глядя на валун.

— Он пустой, это уж точно, — сказал он.

Я не обращал на него особого внимания, потому что меня понемногу начал прошибать пот еще от одной сумасшедшей мысли: «Эта дыра как раз такого диаметра, что через нее может пролезть один из тех жуков».

— Вот что я вам скажу, — произнес Барр. — Даю две тысячи и забираю прямо сейчас.

Я затряс головой, чтобы отделаться от того странного состояния, в котором связал воедино жуков и глыбу — ведь в глыбе была просверлена дыра по размерам жука. Я вспомнил, что почти так же связал воедино жуков и холодильник — хотя каждому должно быть очевидно, что жуки не могут иметь никакого отношения к холодильнику. Да и к глыбе.

Это не обычные жуки — ну, может, не совсем обычные, но все же жуки. Они задали задачку Добби, но сам же Добби первый скажет, что существует много неклассифицированных насекомых. Некоторые виды внезапно появляются неизвестно откуда и начинают процветать благодаря какому-то капризу экологии после многих лет тайного существования.

— Так вы говорите, что не возьмете две тысячи? — удивленно спросил Барр.

— Что? — спросил я, вернувшись на землю.

— Я только что предложил вам две тысячи за эту глыбу.

Я посмотрел на него долго и пристально. Он не был похож на человека, способного выбросить две тысячи ради хобби. Скорее всего, он сразу углядел сто́ящую вещь и хочет приобрести ее за бесценок. Ему хочется захапать эту глыбу раньше, чем я узнаю ее истинную стоимость.

— Мне хотелось бы подумать, — осторожно произнес я. — Если я соглашусь на ваше предложение, то как смогу с вами связаться?

Он грубовато мне объяснил и сразу попрощался. Его раздражало, что я не взял его две тысячи. Он протопал вокруг гаража. Немного позже я услышал, как он завел свою машину и уехал.

Я сидел на корточках и гадал, стоит ли соглашаться на две тысячи. Это большие деньги, и они мне пригодились бы. Но слишком уж он разволновался и слишком жадно на нее смотрел.

Зато в одном я теперь был уверен. Я не должен оставлять глыбу в саду. Она слишком ценная вещь, чтобы бросать ее без присмотра. Каким-нибудь способом мне надо перетащить ее в гараж, где можно ее запереть. У Джорджа Монтгомери есть блок и тачка. Может, я смогу их одолжить и передвинуть глыбу.

Я направился к дому, чтобы сообщить Элен хорошие новости, хотя и был уверен, что она прочтет мне целую лекцию о том, чтобы я не продавал камень за две тысячи.

Она встретила меня у двери кухни, обняла за шею и поцеловала.

— Рэндолл, — проворковала она, — это просто чудесно.

— Согласен, — ответил я, недоумевая, как она смогла обо всем узнать.

— Ты только посмотри на них! — воскликнула она. — Жуки чистят дом!

— Что они делают?! — рявкнул я.

— Пойди и посмотри, — настаивала она. — Видел ли ты когда-нибудь такое? Все просто сверкает!

Я поплелся за ней и, остановившись на пороге комнаты, с удивлением, граничащим с ужасом, уставился на происходящее.

Они работали целыми батальонами и очень целеустремленно. Одна группа обрабатывала спинку кресла, взбираясь по ней вверх четырьмя рядами. Зрелище было потрясающее: верхняя часть спинки была пыльной и тусклой, а нижняя — как новенькая.

Другая компания очищала от пыли стол, еще одна трудилась в углу над плинтусом, а небольшая армия наводила блеск на телевизор.

— Они вычистили весь ковер! — взвизгнула от восторга Элен. — В этом углу уже нет ни пылинки, а некоторые уже забрались в камин. Нору я не могла заставить даже притронуться к камину. А теперь мне не нужна Нора. Рэндолл, ты понимаешь, что эти жуки будут экономить нам двадцать долларов в неделю, которые мы платили Hope? Ты не будешь против, если я стану брать себе эти двадцать долларов? Мне так много нужно всего купить. У меня уже тысячу лет не было нового платья, мне нужна еще одна шляпка. А на днях я видела такие прелестные туфельки…

— Но жуки! — рявкнул я. — Ты же боишься жуков. Ты их терпеть не можешь. И к тому же жуки не чистят ковров. Они их жрут.

— Эти жуки хорошенькие, — запротестовала Элен. — И я их не боюсь. Это совсем не то, что муравьи или пауки. От них мурашки по спине не поползут. Они такие чистенькие, такие опрятные. Просто прелесть. Мне так нравится смотреть, как они работают. Собираются в такие симпатичные кучки и работают. Совсем как пылесос. Там, где они проползут, и пыль и грязь пропадают.

Я стоял, смотрел, как они усердно трудятся, и чувствовал, как по моей спине сверху вниз проводят ледяным пальцем. Потому что теперь я знал — не важно, насколько это противоречит здравому смыслу: все, что я думал о холодильнике и глыбе, не было и наполовину так глупо, как могло показаться.

— Я пойду позвоню Эми, — сказала Элен, направляясь на кухню. — Разве можно скрывать такое необыкновенное событие? Быть может, мы и ей дадим несколько жуков? Как ты считаешь, Рэндолл? Немного для начала, чтобы они потом у нее развелись.

— Эй, подожди-ка, — окликнул я ее. — Это не жуки.

— А мне все равно, кто они такие, — небрежно отозвалась Элен, набирая номер Эми, — если они умеют чистить дом.

— Но, Элен, если ты меня выслушаешь…

— Ш-ш-ш, — игриво произнесла она, — как я смогу разговаривать с Эми, если ты… О, алло! Эми, это ты?..

Я понял, что все мои увещевания безнадежны, признал свое полное поражение и ушел.

Я направился в гараж, намереваясь расчистить в нем место для глыбы.

Дверь в гараж была распахнута. Внутри оказался Билли, который усердно трудился за верстаком.

— Привет, — произнес я насколько мог беззаботно. — Что ты тут мастеришь?

— Делаю ловушки для жуков, пап. Хочу поймать несколько из тех, что чистят дом. Томми — мой компаньон. Он пошел домой за приманкой.

— Приманкой?

— Ну да. Мы обнаружили, что им нравятся агаты.

Я протянул руку и ухватился за дверной косяк, чтобы не упасть. События стали развиваться слишком быстро, и я не успевал с ними освоиться.

— Мы испытали ловушки в подвале, — сказал Билли. — Перепробовали кучу приманок. Пробовали ловить на сыр, на яблоки, на дохлых мух и кучу всякой всячины, но жуки на них и не посмотрели. У Томми был в кармане агат, маленький такой кусочек. И мы попробовали ловить на него.

— Но почему агат, сынок? Самая что ни на есть неподходящая…

— Видишь ли, дело было так. Мы перепробовали все…

— Да, — сказал я. — Теперь я понял вашу логику.

— Беда в том, — сказал Билли, — что ловушки приходится делать из пластика. Это единственное, что их удерживает. В любом другом материале они тут же проделывают дырку.

— Погоди-ка, — перебил я его. — Когда вы наловите жуков, то что собираетесь с ними делать?

— Продавать, конечно, — сказал Билли. — Мы с Томми решили, что они всем будут нужны. Как только люди узнают, что они умеют чистить дом, все захотят их иметь. Мы думаем продавать полдюжины за пять долларов. Это куда дешевле пылесоса.

— Но разве могут шесть жуков…

— Они размножаются. Они должны очень быстро размножаться. День или два назад их было всего несколько штук, а теперь дом ими просто кишит.

Билли снова занялся ловушкой. Повозившись немного, он спросил:

— Может, ты хочешь войти в долю? Нам нужно немного денег. Надо купить еще пластика, чтобы наделать ловушек побольше и получше. Мы сможем на этом хорошо заработать.

— Послушай, сынок, ты уже продал кому-нибудь жуков?

— Знаешь, мы пробовали, но нам никто не поверил. Поэтому мы решили подождать, пока мама не растрезвонит о них на всю округу.

— А что вы сделали с пойманными?

— Отнесли доктору Уэллсу. Я вспомнил, что ему хотелось получить несколько штук. Ему мы их дали бесплатно.

— Билли, я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал.

— Конечно. Что?

— Не продавай ни одного жука. По крайней мере сейчас. Пока я не разрешу.

— Но послушай, пап…

— Мне кажется… Я думаю, что эти жуки не с Земли.

— Похоже на то. Мы с Томми тоже так решили.

— Что?

— Дело вот как было. Сначала мы решили продавать их просто так, потому что они очень интересные на вид. Это было еще до того, как мы узнали, что они могут чистить дома. Мы подумали, что кто-нибудь захочет их купить, потому что они не слишком похожи на обычных жуков, и мы решили их как-нибудь назвать — чтобы лучше брали. И Томми сказал, что неплохо бы назвать их инопланетными жуками, например марсианскими или еще как-нибудь. И тут мы задумались, и чем больше думали, тем больше нам казалось, что они и в самом деле с Марса. Они же не насекомые и, насколько мы поняли, не что-либо другое. Они не похожи ни на что на Земле…

— Хорошо, — сказал я. — Хватит!

Таковы современные дети. С ними невозможно держаться на равных. Стоит решить, что все продумано и сделано, как появляются они и переворачивают все вверх ногами. И так все время.

— Сдается мне, — сказал я, — что когда вы все это придумывали, то заодно сообразили, как они могли к нам попасть.

— Мы не беремся утверждать, но у нас есть теория. Эта глыба в саду… мы нашли в ней дырку как раз размером с жука. Поэтому нам пришло в голову, что они вылезли оттуда.

— Ты мне не поверишь, сынок, — сказал я, — но я думаю точно так же. Но я никак не могу понять, какой энергией они пользовались. Что заставляло глыбу двигаться?

— Ну, пап, этого и мы не знаем. Но есть еще кое-что. Они могли питаться этой глыбой, пока летели. Скорее всего, поначалу их было только несколько штук. Они залезли в глыбу, это была их еда, ее могло хватить на несколько лет. И вот они ели агат, проели в нем пустоту, и он смог лететь быстрее. Ну, если и не быстрее, то двигать его стало немножко легче. Но они были очень осторожны и не проели в нем ни одной сквозной дыры, пока не приземлились и не пришло время вылезать.

— Но агат же просто камень…

— Ты плохо слушал, пап, — нетерпеливо произнес Билли. — Я ведь тебе говорил, что агат — единственная приманка, которая их привлекает.

— Рэндолл, — сказала Элен, направляясь по дорожке к гаражу. — Если ты не возражаешь, я хотела бы взять машину и съездить к Эми. Она хочет, чтобы я ей все рассказала про этих жуков.

— Езжай, — согласился я. — Как ни крути, все равно день пропал. Я могу остаться дома.

Машина выехала из гаража и направилась к шоссе, а я сказал Билли:

— Отложи-ка все, пока я не вернусь.

— А ты куда?

— Хочу повидаться с Добби.

Я нашел Добби развалившимся на скамейке под яблоней. Лицо у него прямо-таки перекосилось от раздумий, но это не помешало ему болтать.

— Рэндолл, — сказал он, едва заметив меня, — у меня сегодня день печали. Всю свою жизнь я гордился, что профессионально точен в выбранной мною области науки. Но сегодня я не сдержался и сознательно, намеренно нарушил каждый из принципов экспериментального наблюдения и лабораторной техники.

— Ужасно, — сказал я, не понимая, что он имеет в виду. Впрочем, в этом не было ничего необычного. Говоря с ним, частенько приходилось задумываться о том, куда он клонит.

— Это все ваши чертовы жуки! — выпалил он.

— Вы хотели иметь несколько штук. Билли вспомнил и принес их вам.

— Я тоже о них помнил. Мне хотелось продолжить их изучение. Вскрыть одного из них и посмотреть, как он устроен. Возможно, вы помните, что я упоминал о твердости их панцирей?

— Да, конечно, помню.

— Рэндолл, — печально произнес Добби, — поверите ли вы мне, что этот панцирь оказался настолько твердым, что я не смог с ним справиться? Я не смог его разрезать и не смог проколоть. И знаете, что я тогда сделал?

— Понятия не имею, — объявил я несколько раздраженно. Я надеялся, что он быстро доберется до сути, но торопить его было бесполезно. Предоставленное ему время он всегда использовал полностью.

— Ну так я вам скажу! — вскипел Добби. — Я взял одного из этих мерзавцев и положил на наковальню. Затем я взял молоток — и отвел душу. Скажу вам честно, я не горжусь тем, что сделал. Это во всех отношениях наиболее неподходящий лабораторный прием.

— Меня это мало волнует, — сказал я. — Могли бы просто упомянуть об этом как о необычном обстоятельстве. Важно, как мне кажется, то, что вы узнали о жуке… — Тут мне в голову пришла страшная мысль. — Только не говорите, что молоток его не взял!

— Как раз наоборот, — отметил Добби с некоторым удовлетворением. — Он прекрасно сработал. Разнес его в порошок.

Я уселся на скамейку рядом с ним и приготовился ждать. Я знал, что он мне все расскажет — дай только время.

— Удивительная вещь, — молвил Добби. — Да, удивительнейшая. Жук состоял из кристаллов — или еще из чего-то, что выглядело как чистейший кварц. В нем не было протоплазмы. Или по крайней мере, — рассудительно отметил он, — я ее не нашел.

— Кристаллический жук! Но это невозможно!

— Невозможно, — согласился Добби. — Конечно, по всем земным стандартам. Это противоречит всему тому, что мы знаем. Но возникает вопрос: могут ли наши земные стандарты хотя бы в некоторой степени быть универсальными?

Я сидел, молчал и чувствовал большое облегчение оттого, что кто-то еще думает так же, как я. Это доказывало, хотя и неопределенно, что я еще не свихнулся.

— Конечно, — сказал Добби, — подобное должно было когда-нибудь случиться. Рано или поздно какой-нибудь инопланетный разум нас бы отыскал. И, зная это, мы воображали чудовищ и всякие ужасы, но у нас не хватило фантазии представить себе истинную степень ужа…

— Пока нет никаких причин, — резко произнес я, — опасаться этих жуков. Они могут оказаться полезными союзниками. Даже сейчас они с нами сотрудничают. Похоже, они предлагают своего рода сделку. Мы предоставляем им место для обитания, а они, в свою очередь…

— Вы ошибаетесь, Рэндолл, — с важным видом предостерег меня Добби. — Это чужаки. И не пытайтесь даже на секунду поверить в то, что у них с людьми могут быть хоть какие-то общие цели. Их жизненные процессы, какими бы они ни были, совершенно не схожи с нашими. Такова же должна быть и их точка зрения. По сравнению с ними даже паука можно назвать вашим кровным братом.

— Но у нас в доме были муравьи и осы, и они прогнали их.

— Может, они их и прогнали. Но это не было, я уверен, проявлением доброй воли. С их стороны это не было попыткой сблизиться с человеком, на чьей планете им случилось найти прибежище, или разбить лагерь, или захватить плацдарм — называйте это как хотите. Я сильно сомневаюсь, что они вообще осознают ваше присутствие, разве что вы им кажетесь таинственным и непонятным чудовищем, которым пока нет времени заняться. Да, они убили насекомых, но для них это было действие, совершенное на уровне, сходном с их собственным. Насекомые могли просто путаться у них под ногами, или они увидели в них возможную угрозу или помеху.

— Но даже если так, мы все равно можем использовать их, — нетерпеливо сказал я, — чтобы контролировать численность насекомых-паразитов или переносчиков инфекции.

— А можем ли? Что заставило вас так подумать? Ведь это будут не только паразиты, а все насекомые вообще. Согласитесь ли вы лишить растения тех, кто их опыляет?

— Возможно, вы и правы, — согласился я. — Но не станете же вы утверждать, что нам следует бояться жуков, пусть даже кристаллических? Даже если они и станут опасны, мы сможем найти способ справиться с ними.

— Я сидел тут, думал и пытался во всем разобраться, — сказал Добби, — и мне пришло в голову, что здесь мы, возможно, имеем дело с социальной концепцией, которую еще не встречали на своей планете. Я убежден, что жуки обязательно должны действовать по принципу коллективного разума. Мы имеем дело не с каждым поодиночке и не со всем их числом, а с неким целым, неким единым разумом и единым выражением целей и средств.

— Если вы действительно считаете их опасными, то что же нам делать?

— У меня есть наковальня и молоток.

— Бросьте шутить, Добби.

— Вы правы. Это не предмет для шуток и даже для молотка с наковальней. Мое лучшее предложение заключается в том, что всю округу следует эвакуировать и сбросить сюда атомную бомбу.

Я увидел, что по дорожке сломя голову несется Билли.

— Папа! — вопил он. — Папа!

— Успокойся, — сказал я, сжав его руку. — В чем дело?

— Кто-то ломает мебель, — выпалил Билли, — и потом выбрасывает ее на улицу.

— Постой, ты в этом уверен?

— Сам видел! — вопил Билли. — Боже, что мама скажет?!

Я не стал мешкать и со всех ног помчался к дому. За мной по пятам топал Билли, замыкал цепочку Добби, бакенбарды которого тряслись, как козлиная борода.

Дверь в кухню была открыта, словно кто-то распахнул ее пинком, а на улице возле ступенек валялась куча мятой ткани и обломков разломанных стульев.

Я взлетел на крыльцо одним прыжком. Но, оказавшись у двери, я увидел летящую в меня кучу обломков и отскочил в сторону. Сплющенное и искореженное кресло, кувыркаясь, вылетело в дверь и приземлилось на кучу хлама.

К этому моменту я успел хорошо разозлиться. Я наклонился и выудил из кучи ножку стула. Ухватив ее покрепче, я бросился через кухню в комнату. Дубинку я уже держал наготове, словно видел того, на кого хотел ее обрушить.

Но в комнате никого не было. Холодильник снова стоял в центре, а вокруг него громоздилась куча кастрюль и сковородок. Из нее под дикими углами торчали пружины от бывшего кресла, а по ковру были рассыпаны болты, гайки, гвозди и несколько кусков проволоки.

Я услышал за спиной странное потрескивание и быстро обернулся на звук.

В углу медленно, умело и любовно разбиралось на части мое любимое кресло. Обивочные гвозди плавно вылезали из своих гнезд и падали на пол, тихонько позвякивая. Пока я смотрел, на пол упал болт, у кресла отвалилась ножка, и оно опрокинулось. Гвозди продолжали вылезать.

Наблюдая эту картину, я почувствовал, как моя ярость медленно испаряется, а ее место занимает страх. Я похолодел, по спине пробежали мурашки.

Я начал потихоньку выбираться на улицу. Я не решился повернуться спиной к комнате, поэтому аккуратно пятился, держа дубинку наготове.

Наткнувшись на что-то, я взвизгнул, резко обернулся и замахнулся ножкой стула.

Это был Добби. Я вовремя остановил руку.

— Рэндолл, — спокойно сказал Добби, — это снова ваши жуки.

Он указал на потолок. Я поднял голову. Потолок был покрыт сплошным слоем золотистых спинок.

Увидев их, я успокоился и снова стал понемногу злиться. Я замахнулся и уже собрался бросить дубинку в потолок, когда Добби схватил меня за руку.

— Не надо их трогать! — крикнул он. — Откуда мы знаем, что они в ответ сделают?

Я попытался вырвать руку, но он повис на ней и не отпускал.

— Мое продуманное мнение таково, — произнес он, продолжая удерживать меня, — что ситуация зашла слишком далеко, чтобы с ней справилось частное лицо.

Я сдался. Было несолидно пытаться вырвать руку из цепких пальцев Добби, к тому же я стал соображать, что дубинка — неподходящее оружие для борьбы с жуками.

— Может быть, вы и правы, — сказал я.

Я заметил, что в дверь подглядывает Билли.

— Уходи отсюда! — рявкнул я. — Ты сейчас на линии огня. Они почти покончили с креслом и сейчас выбросят его через дверь.

Билли исчез.

Я пошел на кухню и порылся в выдвижном ящике стола, пока не отыскал телефонную книгу, потом позвонил в полицию.

— Сержант Эндрюс слушает, — раздалось в трубке.

— Выслушайте меня внимательно, сержант. У меня здесь жуки…

— А у меня их разве нет? — весело спросил сержант.

— Сержант, — повторил я, стараясь говорить как можно рассудительней. — Я знаю, что это звучит смешно. Но это особый вид жуков. Они ломают мою мебель и выбрасывают ее на улицу.

— Вот что я тебе скажу, — все еще весело отозвался сержант. — Ложись-ка ты в постельку и постарайся проспаться. Если ты этого не сделаешь, мне придется засадить тебя в участок.

— Сержант, — сказал я. — Я совершенно трезв.

В трубке раздался щелчок. Телефон смолк. Я позвонил снова.

— Сержант Эндрюс.

— Вы только что повесили трубку! — заорал я. — Что вы хотели этим показать? Я трезвый, законопослушный, платящий налоги гражданин и прошу защиты. Даже если вы со мной не согласны, то хотя бы ведите себя вежливо. И если я говорю, что у меня жуки…

— Ладно, — устало произнес сержант, — ты сам напросился. Имя и адрес.

Я сказал.

— И еще, мистер Марсден.

— Что еще?

— Хорошо, если у вас действительно окажутся эти жуки. Для вашей же пользы. Не дай бог, если их не будет.

Я швырнул трубку и обернулся. В кухню ворвался Добби.

— Посмотрите! Летит! — крикнул он.

Мое любимое кресло — вернее, то, что от него осталось, — со свистом пронеслось мимо меня, ударилось о дверь и там застряло. Оно сильно задергалось, высвободилось и плюхнулось на кучу мусора на улице.

— Изумительно, — пробормотал Добби. — Просто изумительно. Но это многое объясняет.

— Так расскажите мне, что именно это объясняет! — гаркнул я.

Мне уже осточертело его бормотание.

— Телекинез, — произнес Добби.

— Теле… что?

— Ну, возможно, всего лишь телепортация, — робко уточнил Добби. — Это способность перемещать предметы усилием мысли.

— И вы считаете, что эта самая телепортация подтверждает вашу теорию коллективного разума?

Добби взглянул на меня с некоторым удивлением.

— Именно это я и имел в виду.

— Чего я не пойму, — отозвался я, — так только того, зачем они это делают?

— И не поймете, — сказал Добби. — Никто от вас этого и не ждет. Потому что никто не может претендовать на понимание мотивов чужого разума. Создается впечатление, что они собирают металл, и не исключено, что именно этим они и занимаются. Но этот голый факт мало о чем говорит. Истинное понимание их мотивов…

С улицы донесся вой полицейской сирены.

— Прибыли, — сказал я и бросился к двери.

Полицейская машина остановилась у кромки тротуара. Из нее вылезли двое.

— Вы Марсден? — спросил один из них.

Я сказал, что да.

— Странно, — отозвался второй. — Сержант говорил, что тот мужик надрался.

— Послушайте, — сказал первый, разглядывая кучу обломков возле кухонной двери, — что здесь происходит?

Через дверь вылетели две ножки от стула.

— Кто это там расшвырялся? — осведомился второй.

— Жуки, — ответил я. — Там только жуки и Добби. Думаю, он все еще там.

— Пошли, повяжем этого Добби, пока он не разнес всю хибару, — сказал первый.

Я остался на улице. Не было смысла заходить в дом вместе с ними. Они лишь задали бы кучу глупых вопросов, многие из которых я хотел бы задать сам.

Начала собираться небольшая толпа. Билли привел нескольких своих приятелей, а соседские женщины забегали от дома к дому, кудахча, как перепуганные наседки. Остановилось несколько машин, и их пассажиры присоединились к зевакам.

Я вышел на улицу и присел на бордюр.

Теперь, подумал я, все немного прояснилось. Если Добби оказался прав насчет телепортации — а все факты говорят об этом, — то глыба могла быть кораблем, на котором жуки прилетели на Землю. Если они могут ломать мебель и выбрасывать ее на улицу, то они в состоянии тем же манером передвигать в пространстве что угодно. И не только эту глыбу.

Билли с его пытливым мальчишеским умом смог, как видно, угадать и другое — они выбрали эту глыбу, потому что она служила им пищей.

Недоумевающие полисмены вышли из дома и остановились возле меня.

— Скажите, мистер, у вас есть хоть какая-то идея насчет того, что происходит? — спросил один из них.

Я покачал головой:

— Поговорите с Добби. Он все расскажет.

— Он говорит, что эти жуки с Марса.

— Не с Марса, — возразил второй. — Это ты говорил, что они могут быть с Марса. Он сказал «со звезд».

— Этот старый чудак очень странно разговаривает, — пожаловался первый. — Он так много сразу говорит, что не успеваешь переваривать.

— Джейк, — сказал второй, — надо бы что-то сделать с толпой. Нельзя, чтобы они стояли так близко.

— Я вызову по рации подмогу, — сказал Джейк.

Он подошел к полицейской машине и залез в нее.

— А вы будьте поблизости, — сказал второй.

— Я никуда не собираюсь уходить.

К этому времени собралась уже порядочная толпа. Остановилось еще несколько машин, некоторые пассажиры повылезали, но большинство сидели внутри и смотрели. Набежала целая куча мальчишек, а женщины все шли и шли — наверное, даже те, кто жил за несколько кварталов от нас. В нашем районе новости разлетаются быстро.

Через двор легкой походкой прошел Добби. Он сел рядом со мной и принялся теребить бакенбарды.

— Глупо все это, — сказал он. — Да по-другому и быть не могло.

— Я никак не пойму, — отозвался я, — зачем они чистили дом? Зачем им нужно было, чтобы все заблестело, прежде чем они начали собирать металл? Должна же быть какая-то причина.

По улице промчалась машина и остановилась рядом с нами. Из нее выскочила Элен.

— Стоит мне отлучиться на минуту, — заявила она, — как обязательно что-нибудь да произойдет.

— Это твои жуки, — сказал я. — Твои миленькие жучки, которые так хорошо вычистили весь дом. Теперь они его дочищают.

— Почему же ты их не остановишь?

— Потому что не знаю как.

— Это инопланетяне, — спокойно сказал Добби. — Они прилетели откуда-то из космоса.

— Добби Уэллс, не лезьте не в свое дело! Все это из-за вас. Это вы заинтересовали Билли насекомыми! Все лето в доме был сплошной кавардак!

По улице мчался человек. Подбежав ко мне, он вцепился в мою руку. Это был Барр, геолог-любитель.

— Марсден, — возбужденно произнес он. — Я передумал. Я дам вам пять тысяч за этот камень. И чек выпишу прямо сейчас.

— Какой камень? — спросила Элен. — Глыба, что лежит в саду?

— Она самая, — подтвердил Барр. — Я должен ее иметь.

— Продай ее, — сказала Элен.

— Не продам, — ответил я.

— Рэндолл Марсден! — завопила она. — Ты не можешь вот так взять и плюнуть на пять тысяч! Ты только подумай, сколько можно…

— Я не могу ее продать за бесценок, — твердо ответил я. — Она стоит гораздо дороже. Теперь это не просто глыба агата. Это первый космический корабль, прилетевший на Землю. Я могу получить за него любую сумму.

Элен ахнула.

— Добби, — чуть слышно произнесла она, — он правду говорит?

— Думаю, — ответил Добби, — что на этот раз он прав.

Мы встали.

— Леди, — сказал полисмен Элен, — перегоните машину в другое место. А вы перейдите улицу, — велел он нам с Добби. — Как только приедут остальные, мы оцепим ваш дом.

Мы зашагали через улицу.

— Леди, — повторил полицейский, — отгоните машину.

— Если хотите остаться вместе, — предложил Добби, — то я отведу машину в сторону.

Элен дала ему ключи, и мы вдвоем перешли через дорогу. Добби сел в машину и уехал.

Другим машинам полисмены тоже велели уехать.

Подъехало несколько полицейских машин. Из них выскочили люди: одни стали оттеснять толпу, другие начали окружать дом. Время от времени из дверей кухни продолжали вылетать обломки мебели, постельное белье, одежда, занавески. Куча росла на глазах.

Мы стояли на противоположной стороне улицы и смотрели, как разрушается наш дом.

— Скоро они должны закончить, — сказал я со странной отрешенностью. — Интересно, что будет дальше?

— Рэндолл, — со слезами произнесла Элен, — что нам теперь делать? Они испортили все мои вещи. А они… это все застраховано?

— Откуда я знаю? Никогда об этом не думал.

В том-то и дело — такое никогда не приходило мне в голову. И кому — страховому агенту!

Я сам выписывал полис и теперь отчаянно пытался вспомнить, что там было напечатано мелким шрифтом. Мне стало не по себе. Ну как, спросил я себя, как можно было подобное предвидеть?

— В любом случае, — сказал я, — у нас есть кое-какие вещи. Мы сможем их продать.

— Мне кажется, тебе стоит согласиться на пять тысяч. Что, если приедет кто-нибудь из властей и увезет камень?

А ведь она права, подумал я. Это один из тех случаев, которые могут весьма заинтересовать власти.

Я принялся раздумывать, стоит ли соглашаться на пять тысяч.

Трое полицейских пересекли двор, вошли в дом и почти сразу выскочили обратно. Следом за ними вылетел золотой рой. Жуки гудели, жужжали и летели так быстро, что, казалось, следом за ними в воздухе остаются золотистые полоски. Полицейские бежали зигзагом, спотыкаясь, ругаясь и размахивая руками над головами.

Толпа подалась назад и начала разбегаться. Полицейский кордон разорвался и удалился, пытаясь сохранить достоинство.

Я опомнился за соседским домом по ту сторону улицы и обнаружил, что продолжаю мертвой хваткой сжимать руку Элен. Она была зла, как оса.

— Незачем было меня так быстро волочить, — сказала она. — Сама бы добежала. Из-за тебя я потеряла туфли.

— Да наплюй ты на туфли, — резко ответил я. — Дело становится серьезным. Пойди отыщи Билли и уходите отсюда. Поезжайте к Эми.

— Ты знаешь, где Билли?

— Где-то здесь. Со своими приятелями. Походи поищи ребят.

— А ты?

— Я останусь.

— Ты будешь осторожен, Рэндолл?

Я сжал ее плечо и поцеловал:

— Я буду осторожен. Ты ведь знаешь, какой из меня храбрец. А теперь иди и отыщи мальчишку.

Она ушла, затем вернулась:

— А мы вообще вернемся домой?

— Думаю, что да, — ответил я. — И скоро. Кто-нибудь придумает, как их выгнать.

Я смотрел ей вслед, и ложь, произнесенная вслух, заставила меня похолодеть.

Вернемся ли мы в свой дом, если рассуждать честно? И вернется ли весь мир, все человечество в свой дом? Не отнимут ли золотые жуки тот комфорт и уютную безопасность, которыми человек веками единолично обладал на своей планете?

Я отыскал туфли Элен и сунул их в карман. Затем вернулся за дом и выглянул из-за угла.

Жуки больше никого не преследовали, а, образовав сверкающее кольцо, медленно кружились вокруг и чуть повыше дома. Было ясно, что это их патруль.

Я нырнул обратно за дом и сел на траву, прислонившись спиной к стене. Стоял теплый летний день, небо было чистое и голубое. В такие дни хорошо косить газон перед домом.

Слюнявый страх, подумал я, каким бы постыдным он ни был, можно понять и прогнать. Но холодную уверенность, с какой золотые жуки шли к своей цели, ту самозамкнутую зловещую эффективность их действий понять было гораздо труднее.

И их безличная отрешенность, их полное пренебрежение к нам наполняли душу ледяным страхом.

Я услышал шаги, поднял глаза и вздрогнул.

Передо мной стоял Артур Белсен. Он был печален.

В этом не было ничего необычного. Белсен мог расстроиться из-за любого пустяка.

— Я вас повсюду ищу, — быстро заговорил он. — Я только что встретил Добби, и он мне рассказал, что эти ваши жуки…

— Это не мои жуки, — резко возразил я. — Мне уже осточертело, что все считают их моими, словно я в ответе за то, что они явились на Землю.

— Ну, в общем, он сказал мне, что им нужен металл.

Я кивнул.

— За этим они и явились. Быть может, для них это большая ценность. Наверное, там, откуда они явились, его не очень много.

И я подумал об агатовой глыбе. Будь у них металл, наверняка они не воспользовались бы камнем.

— Я с таким трудом добрался до дома, — пожаловался Белсен. — Думал, что пожар. Несколько кварталов вокруг забито машинами, да еще огромная толпа. Еле пробился.

— Садитесь, — сказал я ему. — Бросьте терзаться.

Но он не обратил на мои слова внимания.

— У меня очень много металла, — сказал он. — Все эти машины в подвале. Я вложил в них много труда, времени и денег и не могу допустить, чтобы с ними что-то случилось. Как вы считаете, жуки будут расползаться?

— Расползаться?

— Ну да. Знаете, когда они покончат со всем, что есть в вашем доме, они могут начать перебираться в другие.

— Об этом я не подумал. Кажется, такое возможно.

Я сидел и думал о том, что он сказал, и представлял, как они захватывают дом за домом, вышвыривают весь металл, складывают его в одну большую кучу, которая покрывает целый квартал, а наконец и город.

— Добби сказал, что они кристаллические. Не странно ли, что есть такие жуки?

Я промолчал. В конце концов, он разговаривал сам с собой.

— Но кристалл не может быть живым, — запротестовал Белсен. — Кристалл — это вещество, из которого что-то делают. Радиолампы и все прочее. В нем нет жизни.

— Не старайтесь переубедить меня, — отозвался я. — Если они и кристаллические, то тут я не в состоянии ничего изменить.

Мне показалось, что на улице поднялась какая-то суета. Я встал и выглянул из-за угла.

Поначалу я ничего не заметил. Все выглядело мирно. По улице возбужденно пробегали один или двое полицейских, но ничего вроде бы не происходило. Все было по-старому.

Затем от одной из полицейских машин, стоявших возле тротуара, медленно и почти величественно отделилась дверь и поплыла к открытой кухонной двери. Долетев до нее, она аккуратно развернулась влево и исчезла внутри.

Затем в воздухе промелькнуло автомобильное зеркальце. За ним последовала сирена. Оба предмета исчезли в доме.

Боже, сказал я себе, жуки взялись за машины!

Теперь я заметил, что у некоторых машин недостает капота и крыльев, а у других — дверей.

Теперь жуки нашли себе золотое дно, подумал я. Они не остановятся, пока не разденут машины до колес.

И еще я подумал, ощущая какую-то странную радость, что в доме просто не хватит места, чтобы запихать в него все разломанные машины. Интересно, что они станут делать, когда заполнят весь дом?

Пока я смотрел, через улицу в сторону дома бросились несколько полицейских. Они успели достичь лужайки, когда их заметил жучиный патруль и, со свистом описав дугу, помчался им навстречу.

Полицейские убежали сломя голову. Патруль, сделав свое дело, снова закружил вокруг дома. В дверь опять принялись влетать крылья, дверцы, антенны, подфарники и другие предметы.

Откуда-то прибежала собака и стала пересекать лужайку, помахивая хвостом.

От патруля отделилась небольшая группа и помчалась к ней.

Собака, напуганная свистом приближающихся жуков, повернулась, собираясь убежать.

Но не успела.

Послышался глухой звук, словно в нее попали пули. Собака высоко подпрыгнула и упала на спину.

Жуки снова взмыли в воздух. В их рядах потерь не было.

Собака лежала, подергиваясь, на траву лилась кровь.

Я резко отпрянул за угол. Меня мутило, я согнулся, с трудом сдерживаясь.

Наконец мне это удалось, и спазмы в желудке прекратились. Я выглянул из-за угла.

Все снова выглядело мирно. На лужайке валялась мертвая собака. Жуки разламывали автомобили. Все полицейские куда-то пропали. И вообще никого не было видно. Даже Белсен куда-то делся.

Теперь все изменилось, сказал я себе. Из-за собаки.

До сих пор жуки были лишь загадкой; теперь они стали смертельной опасностью. Каждый из них был разумной винтовочной пулей.

Я вспомнил то, что всего лишь час назад сказал мне Добби. Всех эвакуировать, а затем сбросить атомную бомбу.

Дойдет ли дело до такого, подумал я. Неужели опасность настолько велика?

Никто пока еще так не думал, но со временем станет. Это всего лишь начало. Сегодня город встревожен и действует полиция; завтра губернатор может прислать солдат. Затем наступит черед федерального правительства. И к тому времени решение, предложенное Добби, станет единственным.

Пока еще жуки не расползлись. Но страх Белсена имел под собой основание — со временем они распространятся, расширяя плацдарм, захватывая квартал за кварталом, как только их станет больше. Билли был прав, когда говорил, что они размножаются быстро.

Я попытался представить, каким способом они могут размножаться, но так ничего и не придумал.

Конечно, сперва правительство попытается установить с ними контакт, наладить какую-нибудь связь — возможно, не с самими жуками, а, скорее всего, с их коллективным разумом, как предположил Добби.

Но можно ли установить контакт с такими существами? На каком интеллектуальном уровне пытаться это сделать? И какова может быть польза, даже если попытка удастся? Где искать основу для взаимопонимания между этими существами и людьми? Это была, конечно, не моя проблема, но, размышляя над ней, я увидел смертельную опасность: кто-то из людей, обладающих политической властью, кто бы он ни был, в поисках объективности может промедлить слишком долго.

Должен существовать способ остановить жуков; должен быть и способ контроля над ними. Прежде чем пытаться установить контакт, нам необходимо их сдержать.

И я вспомнил, как Билли говорил мне, что пойманного жука может удержать только пластиковая ловушка.

Я попытался догадаться, как он смог это узнать. Наверное, просто путем проб и ошибок. В конце концов, они с Томми Гендерсоном перепробовали разные ловушки. Пластик мог быть решением проблемы, над которой я думал. Но лишь в том случае, если мы начнем действовать раньше, чем они расползутся.

Но почему пластик? — подумал я. Какой из содержащихся в нем элементов не дает им вырваться, когда они попадают в ловушку? Какой-то фактор, который мы, возможно, и обнаружим при длительном и осторожном исследовании. Но сейчас это не важно; главное, что мы знаем, что пластик подходит.

Я постоял немного, обдумывая эту проблему и куда с ней направиться.

Я мог, конечно, пойти в полицию, но у меня было предчувствие, что там я не многого добьюсь. То же самое наверняка относится и к городским властям. Возможно, они и выслушают меня, но им захочется все обсудить, собрать совещание, выслушать мнение какого-нибудь эксперта, прежде чем они станут что-либо предпринимать. А о том, чтобы обратиться к правительству в Вашингтон, сейчас нечего было и думать.

Беда в том, что пока еще никто не был серьезно напуган. Чтобы люди стали действовать быстро, как только могут, их надо грубо напугать — а у меня для этого было куда больше времени, чем у остальных.

И тут я подумал о другом человеке, который был напуган не меньше, чем я.

Белсен.

Белсен мне поможет. Он здорово перепугался.

Он инженер и наверняка сможет сказать, принесет ли пользу то, что я задумал. Он сможет рассчитать все действия. Он знает, где достать нужный нам пластик и определить самый подходящий тип. И он может знать кого-нибудь, к кому можно обратиться за советом.

Я вышел из-за дома и огляделся.

Вдалеке маячили несколько полицейских, но не очень много. Они ничего не делали, просто стояли и смотрели, как жуки трудились над их машинами. К этому времени твари успели полностью разобрать кузова и теперь принялись за двигатели. На моих глазах один из двигателей поднялся и поплыл к дому. Из него текло масло и отваливались комки грязи, смешанной со смазкой. Я представил, во что превратился любимый ковер Элен, и содрогнулся.

Тут и там виднелись кучки зевак, но все на порядочном расстоянии от дома.

Я решил, что без помех доберусь до дома Белсена, если обойду квартал, и зашагал.

Я гадал, будет ли Белсен дома, и боялся, что не застану его. Большинство домов по соседству выглядели пустыми. Но я не должен упускать этот шанс. Если Белсена не окажется дома, придется его разыскивать.

Я подошел к его дому, поднялся по ступенькам и позвонил. Никто не ответил, и я вошел.

— Белсен, — позвал я.

Он не ответил. Я крикнул снова.

Я услышал стук шагов по ступенькам. Дверь подвала распахнулась, из щели высунулась голова Белсена.

— А, это вы, — сказал он. — Рад, что вы пришли. Мне потребуется помощь. Я отослал свою семью.

— Белсен, я знаю, что мы можем сделать. Достать огромный кусок пластика и накрыть им дом. Тогда они не смогут вырваться. Может быть, удастся достать несколько вертолетов, хорошо бы четыре, для каждого угла по одному…

— Спускайтесь вниз, — велел Белсен. — Для нас найдется работа.

Я спустился вслед за ним в мастерскую. Там было опрятно, как и должно быть у такого чистюли, как Белсен.

Музыкальные машины стояли ровными и сверкающими рядами, рабочий стол безукоризненно чист, все инструменты на своих местах. В одном из углов стояла записывающая машина, она светилась лампочками, как рождественская елка.

Перед ней стоял стол, загроможденный книгами: одни из них были раскрыты, другие свалены в кучи. Там же валялись исписанные листки бумаги. Скомканные и исчерканные листы усеивали пол.

— Я не должен ошибиться, — сказал мне Белсен, встревоженный, как всегда. — Все должно сработать с первого раза. Второй попытки не будет. Я потратил уйму времени на расчеты, но думаю, что своего добился.

— Послушайте, Белсен, — произнес я с некоторым раздражением, — не знаю, над какой заумной схемой вы работаете, но, что бы это ни было, мое дело неотложное и гораздо более важное.

— Потом, — ответил Белсен, почти подпрыгивая от нетерпения. — Потом расскажете. Мне надо закончить запись. Я все рассчитал…

— Но я же говорю о жуках!

— А я о чем? — рявкнул Белсен. — Чем же я еще, по-вашему, занят? Вы ведь знаете, я не могу допустить, чтобы они добрались до моей мастерской и утащили все, что я построил!

— Но послушайте, Белсен…

— Видите эту машину? — перебил меня он, указывая на одну, самую маленькую. — Ею мы и воспользуемся. Она работает от батарей. Попробуйте подтащить ее к двери.

Он повернулся, подбежал к записывающей машине и сел перед ней на стул. Затем медленно и осторожно начал нажимать клавиши на панели. Машина зашумела, защелкала и замигала лампочками.

Я понял, что, пока он не закончит, с ним разговаривать бесполезно. И был, конечно, шанс, что он знает, что делает, — или придумал какой-то способ защитить свои машины или остановить жуков.

Я подошел к машине. Она оказалась тяжелее, чем выглядела. Я начал ее толкать и смог передвинуть лишь на несколько дюймов, но я не сдавался.

И тут я понял, что придумал Белсен.

И удивился, почему не подумал об этом сам и почему Добби, со всеми его разговорами об атомной бомбе, тоже об этом не подумал. Но конечно же, только Белсену с его необычным хобби могла прийти в голову подобная мысль.

Идея была такой старой, такой древней — и все же должна была сработать.

Белсен оторвался от своего занятия и вынул сбоку из цилиндра ролик с записью. Потом торопливо подошел ко мне и опустился на колени возле машины, которую я почти дотащил до двери.

— Я не могу точно знать, что они из себя представляют, — сказал он мне. — Кристаллические. Конечно, я знаю, что они состоят из кристаллов, но из какого вида кристаллов, из какого типа? Поэтому я изготовил узконаправленный генератор ультразвука с постепенно меняющейся частотой. Какая-нибудь из них, я надеюсь, попадет в резонанс с их структурой.

Он откинул в маленькой машине дверцу и стал вставлять ленту с записью.

— Что-то вроде той скрипки, которая разрушила бокал, — сказал я.

Он нервно улыбнулся.

— Классический пример. Вижу, вы о нем знаете.

— Это все знают.

— Теперь слушайте меня внимательно, — сказал Белсен. — Нам надо только нажать эту кнопку, и запись начнет прокручиваться. Вот этой ручкой регулируется громкость, я поставил ее на максимум. Мы откроем дверь и потащим машину. И постараемся протащить как можно дальше. Я хочу подобраться к ним поближе.

— Но не слишком близко, — предупредил я. — Жуки только что убили собаку. Налетели несколько штук и прошили ее насквозь. Они как живые пули.

Белсен облизнул губы:

— Я предполагал что-то вроде этого.

Он направился к двери.

— Подождите, Белсен. А есть ли у нас на это право?

— Право на что?

— Право убить их. Они первые живые существа, прилетевшие к нам с другой планеты. Мы многое сможем у них узнать, если договоримся с ними…

— Договоримся?

— Ну, установим контакт. Попытаемся их понять.

— Понять? После того, что они сделали с собакой? И после того, что они сделали с вами?

— Думаю, что да. Даже после того, что они сделали с моим домом.

— Да вы сумасшедший! — крикнул Белсен.

Он распахнул дверь.

— Ну! — крикнул он мне.

Я помедлил секунду, потом взялся за ручку.

Машина была тяжелая, но мы подняли ее и вынесли во двор. Потом вытащили на улицу и остановились перевести дух.

Я посмотрел на свой дом и увидел, что жучиный патруль все еще кружится вокруг него на уровне крыши, сверкая золотом в лучах заходящего солнца.

— Может быть, — выдохнул Белсен, — может быть, мы сможем подойти поближе.

Я наклонился, собираясь ухватиться за ручку, но тут заметил, что круг разорвался.

— Смотрите! — завопил я.

Жуки мчались прямо на нас.

— Кнопку! — взревел я. — Нажмите кнопку!

Но Белсен молча продолжал стоять, глядя на жуков. Он оцепенел.

Я кинулся к машине, нажал кнопку, а затем бросился на землю, стараясь стать как можно меньше и тоньше.

Я не услышал никакого звука и, конечно, знал, что не услышу, но это не помешало мне удивиться, почему его нет. А вдруг оборвалась лента? — подумал я. Или машина не сработала?

Краем глаза я видел летящих к нам по широкой дуге жуков, и мне показалось, будто они застыли в воздухе. Но я знал, что это не так, что это всего лишь вызванная страхом зрительная иллюзия.

Да, я был испуган, но не так, как Белсен. Он все еще стоял во весь рост, не в силах шевельнуться, и с недоумением глядел на приближающуюся смерть.

Жуки были уже почти рядом. Так близко, что я различал каждое танцующее золотое пятнышко, — и вдруг они превратились в облачко сверкающей пыли. Рой исчез.

Я медленно встал и отряхнулся.

— Выключите ее, — сказал я Белсену и потряс его, выводя из оцепенения.

Он медленно повернулся ко мне, и я увидел, как с его лица постепенно сходит напряжение.

— Сработало, — вяло произнес он. — Я наверняка знал, что сработает.

— Я это заметил, — сказал я. — Теперь вы герой.

Я произнес эти слова с горечью, даже не знаю почему.

Оставив его стоять на месте, я медленно побрел по улице.

Дело сделано, подумал я. Правильно мы поступили или нет, но дело сделано. Первые существа явились к нам из космоса, и мы стерли их в порошок.

А не случится ли и с нами, когда мы отправимся к звездам, чего-либо подобного? Найдем ли мы там хоть немного терпения и понимания? И станем ли мы действовать столь же самоуверенно, как эти золотые жуки?

И всегда ли будут находиться Белсены, берущие верх над Марсденами? И будут ли чувство страха и нежелание понять всегда стоять на пути пришедших со звезд?

И самое странное, думал я, что из всех людей именно я задаю себе подобные вопросы. Потому что именно мой дом разрушили жуки.

Хотя, если поразмыслить, все это не стоило мне ни цента. Кто знает, быть может, я на них еще и заработал. Ведь у меня осталась агатовая глыба, а она стоит кучу денег.

Я бросил взгляд в сад, но глыбы там не было!

С трудом переводя дыхание, я побежал к дому, остановился у сада и в ужасе уставился на аккуратную кучку блестящего песка.

Я забыл, что агат, как и жуки, тоже кристаллический!

Я повернулся к куче спиной и побрел через двор, злой как черт.

Этот Белсен, подумал я, чтоб его разорвало вместе с его постепенно меняющейся частотой!

Я запихну его в одну из его машин!

И тут я замер на месте. Я понял, что ничего не смогу ни сказать, ни сделать. Белсен стал героем, и я сам только что произнес эти слова.

Он тот самый человек, что в одиночку отразил нашествие из космоса.

Так назовут его в заголовках газет и так станет думать весь мир. За исключением разве что нескольких ученых и немногих других — но с их мнением никто не станет считаться.

Белсен стал героем; и если я его хоть пальцем трону, меня растерзают.

И я оказался прав. Теперь Белсен герой.

Каждое утро в шесть часов он включает свой оркестр, и никто во всем квартале не говорит ему ни слова.

Вы случайно не знаете, во сколько обойдется звукоизоляция целого дома?

По спирали

1

Эмби Уилсону этот конверт всю жизнь испортил, причем самым вежливым и благопристойным образом. Адрес напечатали через новенькую ленту яркими черными буквами, но стандартный формуляр имел блеклый и убогий вид. В письме значилось следующее:

Д-ру Амброузу Уилсону

Кафедра истории

Вынуждены с прискорбием известить, что сегодня утром попечительский совет решил закрыть университет в конце текущего семестра.

Причиной сего решения является нехватка средств, а также прогрессирующая убыль числа студентов. Вы, разумеется, давно уже в курсе наших проблем, но тем не менее…

В письме были и другие слова, но читать их Эмби не стал. Вне всякого сомнения, дальше шла банальщина высшей пробы.

Что ж… чему быть, того не миновать.

Попечители как могли справлялись с чудовищными трудностями, но университет окончательно захирел. Когда-то здесь кипела жизнь, бурлила жажда знаний, пылала страсть к учебе; теперь же от былого великолепия осталось одно название.

Ибо раньше здесь был нормальный город, а теперь это город-призрак.

«Да и сам я без пяти минут привидение», — подумал Эмби.

Он отважно принял то, что не был готов принять еще вчера. Да какое там вчера, еще час назад он не признал бы, что последние тридцать лет (а то и больше) обретался в ненастоящем, невещественном мире. Цеплялся за старую жизнь, которую хотя бы умел жить, — а она становилась все более эфемерной, и, чтобы добавить ей осязаемости, Эмби изгнал мысли о просторах за пределами города на периферию сознания. Можно сказать, заключил их в интеллектуальную тюрьму.

И по вполне понятной причине, думал он, по вполне понятной и веской причине. Загородный мир никак не соотносился с мирком Эмби. Популяция кочевников — совершенно чуждых ему обитателей новой реальности — породила собственную неокультуру, пропитанную духом декаданса. Состряпала ее из двух ингредиентов: провинциальной ограниченности и древних народных сказок.

«Там ничего нет, — думал он, — ничего, что представляло бы интерес для такого человека, как я. Нет там для меня ничего ценного. Здесь же, в университете, я, как мог, поддерживал слабосильный огонек науки и былых традиций. Теперь же этот огонек угас и традиции навсегда затеряются во тьме. Не говоря уже о науке.

Стоп, не годится, — одернул себя Эмби. — Я же историк, а историку нельзя раскисать, ибо история — это истина и поиски истины; замалчивать, игнорировать, отворачиваться от непреклонных фактов, какими бы нелицеприятными они ни были, — разве это путь историка? Нет, никакой это не путь историка».

Так уж вышло, что сама история ставила его перед выбором из двух зол: спрятаться от реальности или выйти наружу и встать с ней лицом к лицу. Третьего не дано.

Кончиками пальцев Эмби поднял письмо, словно дохлую мышь, слишком долго пролежавшую на солнцепеке. Аккуратно опустил его в корзину для мусора, после чего решительно нахлобучил на голову старую фетровую шляпу. Твердо промаршировал к выходу из аудитории и ни разу не оглянулся.

2

Подходя к дому, он увидел, что на ступеньках крыльца примостилось пугало. Заметив Эмби, пугало собралось с силами, выпрямилось и сказало:

— Добрейшего вечерочка, док.

— Здравствуй, Джейк, — отозвался Эмби.

— Я тут на рыбалку собираюсь, — пояснил Джейк.

Эмби осторожно присел на ступеньки и помотал головой:

— Не сегодня. Я не в настроении. Университет закрывают.

— Это, наверное, для вас не сюрприз. — Джейк плюхнулся рядом и уставился на улицу пустынного города.

— Ну да, я этого ожидал, — согласился Эмби. — На занятиях больше никого не бывает, если не считать душнил. Все кочуны учатся в собственных университетах. Так называемых. Хотя, Джейк, если уж говорить начистоту, я в толк не возьму, чему они могут там научиться.

— Ну, у вас-то все схвачено, — взялся успокаивать его Джейк. — Столько лет проработали; небось и в кубышке что-то да скопилось. А у нас дело другое. Сколько себя помню, что поймали, то и едим. Как оно всегда было, так оно всегда и будет.

— Не сказал бы, что у меня все схвачено, — возразил Эмби, — но как-нибудь протяну. Мне же скоро семьдесят. Жить осталось всего ничего.

— Когда-то, — вспомнил Джейк, — был закон, чтобы человек в шестьдесят пять бросал работу, а ему за это пенсию назначали. Но кочуны тот закон отменили, как и все остальное. — Он рассеянно ковырял траву сухим прутиком. — А я всегда мечтал: вот поднакоплю деньжат и возьму себе кибитку. Без кибитки человеку ни черта не светит. Вы только прикиньте, как времена-то меняются. Помню, когда малой был, если у человека имелся дом, то жизнь, считай, удалась. А теперь дом — пустое место. Теперь человеку кибитка нужна. — Он медленно выпрямился и навис над Эмби, и его лохмотья трепал ветер. — Ну так что, док, не передумали насчет рыбалки?

— Я страшно устал, — пожаловался Эмби.

— Раз уж вы теперь не учитель, — сказал Джейк, — можно поохотиться. На пару охотиться — самое то. Тут белок тьма-тьмущая. Того и гляди крольчата подрастут до съедобных размеров. Осенью енот пойдет. А шкуры пополам разделим, раз уж вы теперь не учитель.

— Шкуры можешь оставить себе, — разрешил Эмби.

Джейк сунул большие пальцы за ремень и сплюнул на землю.

— У вас теперь времени вагон, можно чем угодно заниматься, хоть по лесу днями гулять, хоть по городу. Раньше, бывало, везучий человек и деньжат подзаработать мог, когда по городу шастал. Хотя нынче туда соваться — только время даром терять. Все нормальные места переворотили, да и вообще, опасно стало в них заглядывать. Того и гляди что-нибудь отвалится и по башке долбанет. Или пол под ногами проломится, и поминай как звали. — Он подтянул штаны. — А помните, как мы шкатулочку нашли с драгоценностями?

— Помню, — кивнул Эмби. — Ты тогда чуть было кибитку не купил.

— Чистая правда! И как оно у человека выходит, все проматывать? Ума не приложу. Взял тогда новое ружьишко, патронов к нему прикупил, одежонку для семейства — видит Бог, пообносились все, ходить было не в чем — и еще добрый запас харчей; а потом гляжу — на кибитку даже близко не хватает. А тогда ее можно было в рассрочку взять, плати десять процентов вперед и бери. Тогда можно было, а теперь нельзя. Ни банков не осталось, ни ссудных контор. Помните док, раньше, куда ни плюнь, везде ссудные конторы были?

— Все теперь иначе, все без исключения, — снова кивнул Эмби. — Вспоминаю прошлое, и даже не верится, что все так изменилось.

Верится не верится, но все действительно изменилось.

Города утратили роль социальных центров и фактически перестали существовать; фермы превратились в корпорации; в домах теперь жили только душнилы да скваттеры.

«И люди вроде меня», — подумал Эмби.

3

Мысль была сумасбродная — должно быть, первый признак старческого слабоумия. Обычно люди шестидесяти восьми лет, люди с каким-никаким достатком и устоявшимися привычками не ищут приключений. Даже если им только что всю жизнь испортили.

Он пробовал подумать о чем-нибудь другом, но не сумел. Не мог выкинуть эту мысль из головы, когда готовил ужин, когда ел и даже когда мыл посуду.

Покончив с тарелками, он прихватил кухонную лампу и перешел в гостиную. Поставил лампу на стол, где стояла еще одна такая же. Зажег обе. «Когда для чтения нужна не одна лампа, а две, — подумал он, — это верный признак, что у тебя садится зрение». Но керосиновые лампы — неважный источник света. С электричеством не сравнить.

Он взял из шкафа книгу и уселся за стол, но читать не смог — никак не получалось сосредоточиться. Поэтому вскоре сдался.

Взял лампу, подошел к камину. Поднял лампу повыше, чтобы свет падал на портрет, и подумал: интересно, улыбнется ли она сегодня? Он был почти уверен, что улыбнется, ведь она всегда готова была одарить его едва заметной улыбкой — в те моменты, когда он нуждался в этом больше всего.

Поначалу он не понял, улыбается ли она или нет. А потом убедился, что улыбается. Стоял и смотрел на ее улыбку.

В последнее время он часто с ней разговаривал, поскольку помнил, что она всегда готова была выслушать, помнил, как рассказывал ей о своих победах и поражениях… Хотя, если призадуматься, побед насчитывалось совсем немного.

Но сегодня вечером он не мог с ней поговорить. Ведь этот чокнутый мир, в котором он остался без нее, выходил за рамки ее понимания. Если все же завести разговор, ей станет неприятно, она разволнуется, а такое недопустимо.

«Возьмись за ум, — отчитывал он себя, — твоя жизнь тебя вполне устраивает, ведь есть где укрыться, есть где скоротать остаток дней в безопасности и комфорте». Он всей душой желал в это поверить.

Но его донимал назойливый голос: «Ты не справился со своей задачей, причем преднамеренно; ты зажмурился и провалил дело своей жизни, потому что вечно оглядывался назад. Настоящий историк живет не только прошлым. Настоящий историк обязан пользоваться знаниями о прошлом, чтобы понимать настоящее; обязан разбираться и в прошлом, и в настоящем, чтобы предвидеть будущее».

«Но я не хочу предвидеть будущее», — упрямился доктор наук Амброуз Уилсон.

И назойливый голос сердито спрашивал: «А что еще стоит предвидеть, если не будущее?»

Эмби молча стоял с лампой над головой и смотрел на портрет, почти ожидая, что тот заговорит с ним, что подаст какой-нибудь знак.

Но знака не было. Ясное дело, никакого знака и быть не может, ибо перед ним всего лишь изображение женщины, умершей тридцать лет назад. Кажущаяся близость, яркие воспоминания, улыбка на ее губах существуют только в его воображении, но не в прямоугольнике полотна, покрытого умелыми мазками, — старинного полотна с иллюзией любимого лица.

Он опустил лампу и вернулся в кресло.

«Столько всего надо сказать, — думал он, — а сказать-то и некому — хотя дом, наверное, выслушает, если заговорить с ним, как со старым другом. Дом и правда мне друг, — думал Эмби. — С тех пор как ее не стало, здесь бывало одиноко, но и вполовину не так одиноко, как за пределами этих стен, так как в доме осталась частица ее души».

Здесь ему ничего не грозит, в этом стареньком доме он в безопасности — как и в покинутом городе с опустевшими зданиями; ему уютно в этом городе, что превращается в пустыню; в городе, где резвятся белки и кролики; в городе пестром и ароматном в пору цветения одичавшей сирени и отбившихся от рук нарциссов; в городе, где бродят скваттеры, где они добывают дичь на запущенных лужайках и обшаривают ветхие строения, в надежде найти барахло на продажу.

Какая же они странные, думал он, эти понятия, на которых зиждется культура; какие же причудливые стандарты социального одобрения порождает всякое общество!

Лет сорок назад начался культурный раскол. Все произошло не сразу, но достаточно быстро, чтобы историки сочли это событие не постепенным, а внезапным.

Дело было в Год кризиса, вспоминал он, — в год, когда сама земля пульсировала от страха, а люди без сна лежали в своих постелях, напряженно прислушиваясь, не взорвется ли бомба, и понимая при этом, что если она взорвется, то никто ничего не услышит.

Все началось со страха, думал он. И когда же — и чем — все это закончится?

Он съежился в кресле, словно пытался укрыться от варварства, что бушевало за пределами города. Старик, застывший между будущим и прошлым.

4

— Ну, док, это вещь. — Джейк вскочил и снова обошел вокруг трейлера. — Да, сэр, вещь что надо, точно вам говорю. Разрази меня гром, если я когда-нибудь видел кибитку получше этой. — В подтверждение своих слов он хлопнул по трейлеру ладонью. — А я их столько повидал, что и не выговоришь.

— Не исключаю, что нам предстоит много ездить, — сказал ему Эмби. — Так что автомобиль нужен надежный. Насколько я понимаю, дороги сейчас не те, что прежде. Кочуны крайне неохотно платят дорожную пошлину, и у правительства не хватает денег, чтобы латать выбоины.

— Много ездить? Это вряд ли, — с уверенностью заявил Джейк. — Только и надо, что оглядеться по сторонам. Сразу сообразим, куда податься. Оно ж ясно, что моргнуть не успеете, как найдется подходящий лагерь, а там лишние руки ой как нужны. — Он подошел к трейлеру, заметил грязное пятнышко, старательно стер его рукавом заношенной рубахи, и поверхность заблестела как новенькая. — Мы, док, после разговора с вами даже уснуть не сподобились. Мирт — так она вообще ничего понять не может, все спрашивает: «Чего это док нас с собой позвал? Мы ведь ему никто, соседи просто».

— Староват я, — объяснил Эмби, — пускаться в такие приключения в одиночку. Надо, чтобы рядом были люди. Помогали с хозяйством, с машиной. А ты давно уже мечтаешь о кочевой жизни.

— Ваша правда, док, — признал Джейк. — Правдивее этой правды вы в жизни не говорили. Так мечтаю, что аж пыль дорожная на зубах скрипит; а ежели так посудить, то и остальные домашние одного со мною мнения. Вы бы видели, как они собираются. Стены ходуном ходят! Мирт прямо сама не своя. Главное, док, в дом сейчас не соваться. Подождать надобно, пока она чуток в себя придет.

— Мне, наверное, тоже пора вещи собирать, — опомнился Эмби. — Хотя собирать особенно нечего. Почти все останется здесь.

Но не пошевелился. Боялся заглядывать правде в глаза.

Непросто бросить домашний очаг, хотя это устаревшее понятие. Выражение «домашний очаг» осталось в минувшей эпохе, его теперь можно услышать только от стариков вроде Эмби, когда те ворчат, что раньше трава была зеленее. «Домашний очаг» был символом статичной культуры — как оказалось, непригодной для выживания. Остаться на месте, пустить корни, обрасти вещами, традициями, привязанностями — это теперь смерти подобно. Чтобы сохранить жизнь и свободу, надо быть мобильным, ничем не обремененным, готовым к немедленному бегству.

«Виток спирали, — думал Эмби. — Вот мы и оказались на новом витке исторической спирали — от племени к городу, а теперь снова к племени».

Джейк отошел от трейлера и уселся рядом с Эмби:

— Скажите-ка, док, только честно: зачем вы это затеяли? Не подумайте, что я не рад, ведь без вас я ни в жизнь не высвободился бы из этой мышеловки. Но у меня в голове не укладывается, что вы вот так запросто решили пуститься во все тяжкие. Ведь вы немолодой человек, и…

— Знаю, — перебил его Эмби. — Может, причина именно в этом. Мне осталось всего ничего, и я хочу найти этому остатку самое достойное применение.

— Вы же неплохо устроились, док, волноваться вам вообще не о чем. Теперь, когда вы больше не учитель, можете расслабиться. Жить в свое удовольствие.

— Я обязан разобраться, — сказал Эмби.

— В чем?

— Пока не знаю. Наверное, в том, что происходит.

Оба умолкли и уставились на великолепный блестящий трейлер. Из соседнего дома доносился звон кастрюль и сковородок, перемежаемый резкими окриками.

Мирт собиралась что было сил.

5

В первый вечер остановились в заброшенном лагере через дорогу от закрытой фабрики.

Лагерь был немаленький и выглядел так, словно трейлеры разъехались всего пару дней назад. В пыли виднелись свежие следы протекторов, ветер гонял по территории клочки бумаги, земля под водонапорными колонками еще не просохла.

Джейк и Эмби, устроившись в тени трейлера, смотрели на ту сторону дороги, на безжизненные здания.

— Странно это, — начал Джейк, — что они закрылись. Видите вывеску? Это пищевка была. Похоже, делали сухие завтраки. Может, завтраки перестали покупать? Вот закрылась фабрика.

— Может, и так, — ответил Эмби. — С другой стороны, кое-какой рынок для сухих завтраков должен был остаться. Достаточный, чтобы фабрика продолжала работать хотя бы в половину мощности.

— Думаете, тут что-то произошло?

— Судя по виду, ничего тут не произошло, — сказал Эмби. — Кочуны просто снялись с места и уехали.

— Видите громадный дом — вон там, на холме?

— Ага, вижу, — кивнул Эмби.

— Может, там душнила живет?

— Может, и живет.

— Интересно, каково это, быть душнилой? Сидишь себе и смотришь, как остальные надрываются, а к тебе денежки текут. И никакой нужды. Что пожелаешь, то у тебя и будет.

— Наверное, у душнил тоже проблем хватает.

— Мне бы их проблемы, все до единой, да на годик-другой. Я бы только и делал, что до потолка прыгал от радости. — Джейк сплюнул в пыль и поднялся на ноги. — Пойду пройдусь. Может, кролика подстрелю или белку. Компанию не составите?

— Составил бы, да устал немного, — покачал головой Эмби.

— Впрочем, пустая затея. Рядом с таким лагерем, поди, всю дичь перебили.

— Вот посижу, отдохну, — сказал Эмби, — а потом схожу на прогулку.

6

Это и правда был дом душнилы. От него буквально разило деньгами. Высокий, широкий, ухоженный, а вокруг — здоровенный участок с цветами и кустами.

Эмби сидел на каменной стенке, окружавшей территорию поместья, и смотрел вниз — туда, откуда пришел, на фабрику, на заброшенный лагерь, на одинокий свой трейлер посреди огромной вытоптанной площадки. Дорога, петляя, уходила за горизонт, белела в лучах летнего солнца и была совершенно пустой: ни грузовика, ни трейлера. А раньше, думал он, все было совсем иначе. Раньше дороги кишели всевозможными автомобилями.

Теперешний мир сильно отличался от прежнего; Эмби игнорировал его уже тридцать лет, и за эти тридцать лет мир стал для него совсем чужим. Эмби закрылся от него и утратил его; теперь же он хотел обрести его снова — но обнаружил, что мир стал непонятным, а местами и страшноватым.

— Добрый вечер, сэр, — сказали у него за спиной.

Обернувшись, Эмби увидел человека в твидовой паре и с курительной трубкой: извечный образ сквайра из английской деревушки.

— Добрый вечер, — ответил он. — Надеюсь, я не нарушил ваших границ.

— Вовсе нет. Как вижу, вы остановились под холмом. Очень рад соседству.

— Мой напарник ушел на охоту, а я решил прогуляться.

— У вас смена?

— В смысле?

— Смена лагеря. Раньше это было частое явление. Сейчас уже реже.

— То есть переезд со стоянки на стоянку?

— Именно. Насколько я понимаю, это процесс обустройства. Не понравилось в одном месте, отправляетесь на поиски другого.

— Период потрясений уже закончился, — сказал Эмби. — В наши дни каждый, наверное, уже нашел свое место.

— Быть может, вы правы, — кивнул душнила. — Быть может, так оно и есть. Я слабо в этом разбираюсь.

— Я тоже, — сказал Эмби. — Мы только что выехали. Мой университет закрылся, вот я и решил купить кибитку, а соседи отправились со мной. Первый день в пути.

— Мне иной раз думается, — сказал мужчина, — что неплохо бы пуститься в небольшое путешествие. Когда я был совсем мальчишкой, мы выезжали в долгие автомобильные туры, бывали в разных местах; но теперь ездить почти некуда. Раньше ночевали в специальных постройках, они назывались мотелями. А вдоль дороги — то кафе, то бензоколонка, то автосервис, и так каждую милю. Теперь же перекусить и заправить машину можно лишь в лагере, а кочевники, насколько я понимаю, не очень охотно продают еду и топливо.

— Но мы не путешествуем, мы хотим примкнуть к лагерю.

Душнила какое-то время внимательно смотрел на Эмби, а потом изрек:

— По виду и не скажешь.

— Вы такого не одобряете?

— Не принимайте мое мнение близко к сердцу, — поспешил объяснить пояснил душнила, — но я слегка обижен на кочевников. Буквально на днях они закрыли фабрику, снялись с места и исчезли. А я остался. — Он перелез через стенку, сел рядом с Эмби и после минутного размышления продолжил: — Видите ли, они решили все у меня отобрать. По условиям контракта они и так уже управляли фабрикой. Закупали сырье, устанавливали рабочие графики, обслуживали оборудование. Рассчитывали порядок смен, определяли политику производства. А мне приходилось спрашивать у них разрешения, чтобы просто зайти и посмотреть, как обстоят дела. Но им и этого было мало. Знаете, чего они захотели?

Эмби помотал головой.

— Чтобы я отдал им маркетинг. А это последнее, что у меня осталось. И вот они решили ободрать меня как липку. Платить мне процент с прибыли, а от дел отстранить.

— По-моему, это не очень справедливо, — рассудил Эмби.

— А когда я отказался ставить подпись, они собрались и уехали.

— Устроили забастовку?

— Можно и так сказать. Забастовку, причем весьма эффективную.

— И чем вы теперь занимаетесь?

— Жду, когда другие разобьют здесь свой лагерь. Рано или поздно так и будет. Увидят, что фабрика стоит без дела, и заявятся ко мне в гости — конечно, если разбираются в производстве и готовы запустить конвейер. Быть может, мы с ними договоримся. А если нет, буду ждать следующих. Блуждающих лагерей здесь хватает. И роёв тоже.

— Роев?

— Как у пчел. Когда в лагере становится слишком много народу — так много, что с одного контракта всех не прокормить, — от него отделяется рой: обычно это компания юнцов, начинающих взрослую жизнь. С роем проще договориться, чем с отщепенцами, — эти чаще всего представляют собой группу радикалов и мятежников, ни с кем не ладят, а молодежь из роя спит и видит, как бы начать собственное дело.

— Все это понятно, — покивал Эмби. — Ну а как же те, что вас бросили? Неужели у них хватило денег, чтобы запросто сняться с места и уехать?

— Денег у них полно, — заявил душнила. — Они проработали здесь почти двадцать лет. У них такой амортизационный фонд, что на слоне не увезешь.

— Не знал, — сказал Эмби, а про себя подумал, что много чего не знает.

Образ мышления, обычаи… да и терминология оказалась весьма непривычной.

Раньше, когда выпускали газеты, все было иначе: новая фраза, свежая идея уже назавтра становилась общественным достоянием, а силы, управляющие человеческой жизнью, ежедневно являли себя миру — черным по белому. Теперь же не было ни газет, ни телевидения. Осталось только радио; но радио, думал Эмби, не создает иллюзию причастности; в любом случае радио тоже испортилось, и Эмби его не слушал.

Ни газет, ни телевидения, но это еще не все. Не стало мебели, равно как и потребности в мебели, поскольку в трейлере вся мебель уже встроенная. Не стало штор, ковров, напольных покрытий. Радикально уменьшилось число предметов роскоши, ведь в трейлере для них нет места. Не стало деловых и праздничных костюмов, ведь в лагерях не принято было щеголять в дорогих нарядах — во-первых, негде держать объемный гардероб, а во-вторых, кочуны бытовали тесными коммунами и не одобряли формальностей. Если костюмы и были у них в почете, то, наверное, только спортивные.

Не стало банков, страховых компаний и заемных контор. Соцзащита отправилась псу под хвост. В банках и заемных конторах отпала нужда; их заменила касса взаимопомощи, выросшая из зерен профсоюзного движения, что упали на благодатную почву тесных общин. Функции соцзащиты, правительственной поддержки малоимущих и медицинского страхования исполнял профсоюзный фонд здоровья и благополучия, укоренившийся в той же благодатной почве, а концепция «заначки на случай войны», также берущая начало в идеях тред-юнионизма, обеспечивала каждому лагерю статус автономной единицы самоуправления.

Система работала как часы, так как тратить деньги было почти не на что. Мухоловки увеселений, желание наряжаться и украшать жилье — все это осталось в прошлом. Под гнетом обстоятельств бережливость возвели в ранг культовой добродетели.

Теперь даже налогов не платили — по крайней мере, в общепринятом смысле. Органы управления городами и штатами давно затерялись на обочине истории, осталось лишь федеральное правительство, но и оно утратило почти всю свою власть, если сравнивать с тем, что было сорок лет назад. Теперь с людей собирали только смехотворный налог на оборонную промышленность да чуть менее смехотворную дорожную пошлину, а от нее кочуны старались увильнуть всеми правдами и неправдами.

— Раньше было лучше, — посетовал душнила. — С этим тред-юнионизмом они совсем от рук отбились.

— По сути дела, людей связывали только профсоюзы, — объяснил ему Эмби. — Они были лучом света во мраке, единственным осколком логики, последним спасательным кругом. Само собой, люди вцепились в концепцию тред-юнионизма, и профсоюзы стали выполнять функции правительства.

— Правительство руководило бы иначе, — вздохнул душнила.

— Наверное, если бы мы не так сильно испугались. Виной всему страх. Если бы не наш страх, все было бы нормально.

— И правильно сделали, что испугались, — возразил душнила. — Иначе сгорели бы к чертовой матери.

— Не исключено, что вы правы, — согласился Эмби. — Помню, как все было, когда началась децентрализация. Наверное, по промышленникам она ударила сильнее, чем по всем остальным. В одночасье все взяло и рассыпалось. Может, правительство вовсе не валяло дурака; может, у него была какая-то секретная информация. Хотя, если память не подводит, даже опубликованные факты выглядели довольно мрачно.

— Я тогда был еще подростком, — сообщил душнила, — но кое-что припоминаю. Недвижимость шла за бесценок. Городское жилье отдавали за малую частицу реальной стоимости. Рабочим нельзя было оставаться в своих домах, ведь рабочие места переехали за город. Из-за децентрализации в городах ничего не осталось. Крупные заводы разделились на множество мелких цехов, раскиданных на многие мили друг от друга.

— Чтобы на них не сбросили бомбу, — кивнул Эмби. — Чтобы отбить у врага желание ликвидировать промышленность. Раньше для уничтожения завода хватило бы одной бомбы. Теперь же необходима сотня бомб, а это слишком дорого.

— Ну, не знаю, — не сдавался душнила. — По-моему, правительство могло бы повести себя иначе, а вместо этого пустило все на самотек.

— Подозреваю, что в те дни у правительства и других забот хватало.

— Бесспорно. Но чиновники по уши погрязли в строительном бизнесе. Помните, сколько возводилось бюджетного жилья?

— Чтобы помочь промышленности с запуском новых заводов. Но оказалось, что кибитки полностью решают жилищную проблему.

— Сделанного не воротишь, — резюмировал душнила.

И разумеется, был совершенно прав.

Чтобы не умереть от голода, трудяги пустились вдогонку за рабочими местами. Не имея возможности продать городское жилье, поскольку рынок недвижимости рухнул почти мгновенно, они сделали выбор в пользу трейлеров и возле каждого объекта фракционированной индустрии возник собственный трейлерный лагерь.

Со временем кочунам полюбилась такая жизнь — или же они попросту боялись строить новые дома, вспоминая о судьбе старых; боялись, что все повторится, — даже если стройка была им по карману, ведь большинству такие деньги только снились. Или же они утратили иллюзии, прониклись омерзением к старой жизни… Да какая разница? Суть в том, что наступила эпоха кибиток. Даже те, кого децентрализация зацепила лишь косвенно, со временем перебирались в трейлерные лагеря, пока не опустели не только города, но и почти все деревни.

Отвергнув культ имущества, люди сделали выбор в пользу племени.

Свою роль сыграли страх и свобода — свобода от пожитков, возможность сорваться с насиженного места и уехать без оглядки. А еще повлиял тред-юнионизм.

Трейлеры уничтожили громоздкую и неповоротливую систему, подконтрольную профсоюзным боссам и их карманным бизнес-агентам. Громадные профсоюзы рассыпались на сотни мелких неуправляемых осколков, но в каждом трейлерном лагере укоренился, обрел значимость и вошел в силу собственный тред-юнионизм. Благодаря ему лагерь спекся в единую сущность. Семьи кочунов душой и сердцем прикипали к локальным профсоюзам. Тред-юнионизм, преломленный через призму человеческих потребностей, лег в основу племенной структуры и стал фундаментом, необходимым для существования трейлерной системы.

— Но надо отдать должное этим ребятам, — снова заговорил душнила, — они свое дело знают. Управляли фабрикой куда лучше моего; следили за себестоимостью, постоянно что-то урезали и рационализировали. За двадцать лет работы фабрика изменилась до неузнаваемости. Это был их главный аргумент на переговорах. Но я сказал, что они попросту обустраивали свои рабочие места. Поэтому, наверное, они так сильно обиделись, что бросили удобную стоянку. — Он постучал трубкой по камню, чтобы вытряхнуть пепел. — Я, знаете ли, не уверен, что был прав. Скорее всего, новым работникам потребуется не меньше месяца, чтобы разобраться во всех новшествах, придуманных моими прежними ребятами. Надеюсь только, что они разберутся как следует, а не то весь конвейер станет. — Он рассеянно протирал чашку трубки. — Даже не знаю… Жаль, что я не помирился с тем племенем. Хотя бы ради спокойствия на душе. Они неплохие люди, в большинстве своем здравомыслящие. И сговорчивые, и трудолюбивые — если не считать последнего месяца. В сущности, они жили нормальной жизнью, хотя кое-чего я не понимал. К примеру, их суеверий. Они составили внушительный список табу и помешались на изгнании и умиротворении злых духов. Да, конечно, и за нами такое водилось — постучать по дереву, поплевать через левое плечо, — но для нас это была забава, веселая игра, что-то вроде отголоска древности, привычки, от которой мы не спешили избавляться. Но у этих людей… Клянусь, они искренне верят во всю эту чушь. Возвели ее в ранг жизненных правил.

— Вот и еще один плюс, — сказал Эмби, — в поддержку моего мнения, что культура деградировала до трайбализма, эквивалента племенного обособления. Пожалуй, даже сильнее деградировала, чем я думал. И этому положили начало ваши компактные и закрытые социальные группы. В более сплоченной культуре такие понятия высмеивают и гонят прочь, но в тепличных условиях они укореняются и цветут буйным цветом.

— В фермерских лагерях вообще кошмар, — продолжал душнила. — Призывание дождя, колдовство на урожай и все такое.

— Неудивительно, — кивнул Эмби. — Из семян и почвы появляются растения, причем самым загадочным образом. Отсюда всплеск мистицизма. Вспомните, сколь богатая мифология окружала сельское хозяйство в доисторические времена: заклинания на плодородие, лунный календарь и прочие фетиши.

Он сидел на каменной стенке и глядел вдаль, словно видел там мрачные таинства зарождения новой расы, словно слышал ритмичный топот загрубелых подошв, ритуальную песнь и вопли жертвы на алтаре.

7

На следующий день они, поднявшись на вершину высокого холма, увидели фермерский лагерь. Он раскинулся на краю рощицы, неподалеку от ряда элеваторов. Вокруг, куда ни глянь, виднелись золотисто-зеленые поля.

— Вот тут я обосновался бы, — сказал Джейк. — Подходящее место, чтоб растить детишек, да и работа, по моему разумению, не шибко пыльная. Машины вкалывают, а ты знай себе катаешься — то на тракторе, то на комбайне, то на прессовщике, то еще на чем. И для здоровья полезно: солнышко, свежий воздух, виды опять же. А как покончишь с урожаем, сматывай удочки и дуй в другие края, так что заодно и страну можно посмотреть. К примеру, двинуть на юго-запад, где салат и прочие овощи, или на побережье, где фрукты. А то и на самые юга. Хотя не знаю, растет там что зимой или нет. А вы, док, не знаете?

— Не знаю, — ответил Эмби.

Он сидел рядом с Джейком и смотрел, как тот управляет машиной. С таким отличным водителем, как Джейк, опасаться нечего. Не рискует, не превышает скорость, знает автомобиль как свои пять пальцев.

Дети подняли гвалт, и Джейк оглянулся на заднее сиденье:

— Ежели вы, пострелята, не уйметесь, я приторможу на этом самом месте и всыплю вам по первое число! Будь ваша мамка тут, а не в кибитке, вы сидели бы тише мыши, чтобы она вам уши не надрала!

Но дети продолжали потасовку, не обращая внимания на грозные речи.

— Я все думаю, — обратился Джейк к Эмби, исполнив отцовский долг, — что умно вы поступили, умней всего в жизни, вот только затянули с этим делом. Вы человек образованный; ясно, что вас в любом лагере с руками оторвут. Вряд ли у них тут много образованных людей, а я всегда говорил: нет на свете ничего лучше образования. Я вот, к примеру, сам так и не образовался. Может, поэтому и гляжу на вас, образованных, с таким восхищением. В городе у меня ажно сердце разрывалось, когда смотрел, как детишки по двору носятся без капли образования за душой. Мы с Мирт, конечно, старались их подучить, вот только что мы знаем, кроме алфавита? Да и учителя из нас неважные.

— В лагерях, наверное, имеются свои школы, — сказал Эмби. — Я о таком не слышал, но у кочунов есть что-то вроде университетов, а перед высшим образованием надо сперва получить какое-то подобие среднего. Думаю, у них развиты общинные программы, ведь лагерь — это, по сути, мобильная деревня. Скорее всего, и функционирует так же: есть в нем и школа, и больница, и церковь, и все остальное, что ожидаешь увидеть в мелких городках… Хотя, наверное, с некоторым налетом тред-юнионизма. Культура — своеобразная штука, Джейк, но в конечном счете разные культуры приходят примерно к одному и тому же укладу. Разные культуры — это всего лишь разные подходы к решению одинаковых проблем.

— Должен сказать, — заявил Джейк, — что для меня большое удовольствие просто сидеть и слушать, как вы чешете по-ученому. Да с таким видом, будто знаете, что означает вся эта ваша мудреная терминологистика.

Он свернул с шоссе на ведущую в сторону лагеря колею. Сбавил ход до черепашьего, и машину затрясло на ухабах.

— Нет, вы только гляньте, какая красота. Сколько белья на веревках развешано, сколько цветиков под окошками растет, а вон частокольчик между кибитками, ну прямо как у нас во дворах. Док, я не удивлюсь, если здешние окажутся людьми вроде нас, честное слово!

Подъехав к лагерю, они остановились возле трейлеров, где уже собралась толпа любопытных детей. В дверях ближайшего трейлера возникла женщина, прислонилась к косяку и уставилась на новоприбывших. К детям подбежали собаки и уселись на землю вычесывать блох.

— Здравствуйте, ребятишки, — сказал Джейк, выбираясь из машины.

Те смущенно захихикали.

Дети Джейка высыпали с заднего сиденья и сбились в кучу вокруг отца. Из трейлера, обмахиваясь картонкой, вылезла Мирт.

— Ну и ну! — провозгласила она.

Все ждали.

Наконец из-за трейлеров вышел старик. Шагал он небыстро, помогая себе тросточкой. Дети расступились, чтобы дать ему дорогу.

— Чем тебе помочь, незнакомец?

— Мы просто осматриваемся, — объяснил Джейк.

— Осматривайтесь на здоровье. — Старик взглянул на сидящего в машине Эмби. — Здравия, дедуля.

— Здравствуйте, — отозвался Эмби.

— Разыскиваешь что-то конкретное?

— Можно сказать, что все мы ищем работу. Надеемся найти лагерь, где согласятся взять нас к себе.

— Мы забиты под завязку, — покачал головой старик. — Поговори-ка лучше с бизнес-агентом. С твоим вопросом надо не ко мне обращаться, а к нему. — Развернувшись, он крикнул глазеющим детям: — Ну-ка, бегом разыскали мне Фреда!

Детей как ветром сдуло.

— К нам уже нечасто люди вроде вас заворачивают, — продолжил старик. — Несколько лет назад приезжих было полно, все что-то себе подыскивали. И городских хватало, и вэ-эфов. — Заметив озадаченную мину Эмби, он пояснил: — Вытесненных фермеров. Тех, кто не справился в одиночку. Когда началась децентрализация, их на дороге стало пруд пруди. Напрочь безумные, ты таких чокнутых в жизни не видал. Не ожидали великой подлянки. Думали, жизнь всегда будет одинаковая. Решили, что правительство им подгадило, — да пожалуй, так оно и было. Но правительство и всем остальным подгадило, не только вэ-эфам. Когда творятся такие дела, кто-то непременно попадает под раздачу. Нечего ждать, что правительство сохранит все свои программы. Пришлось приспосабливаться.

Эмби кивнул:

— Невозможно держать раздутый штат бюрократов, когда общественный строй стал родоплеменным, да еще и с технологическим уклоном.

— Ты, верно, прав, — в свою очередь согласился старик. — По большому счету для фермеров ничего не изменилось. Мелкие хозяйства по-любому были обречены на вымирание. Фермер-одиночка попросту не имел шансов на успех. Сельское хозяйство еще до гэ-ка двинулось в сторону корпоративных холдингов. Все из-за механизации. Без машин ничего толком не вырастишь, а вкладываться в машины ради пары акров… — Он подошел ближе и погладил решетку радиатора шершавой ладонью. — Однако, неплохой автомобиль.

— Он у меня уже давно, — сказал Эмби. — Я за ним хорошо ухаживал.

— У нас тут тоже такое правило, — просветлел старик. — Каждый обязан хорошо за всем ухаживать. Сейчас ведь не то что раньше, когда терял вещь, ломал или изнашивал — и тут же бежал за угол покупать такую же. Но у нас в этом смысле очень хороший лагерь. Ребята помоложе все свободное время возятся с железками. Ты бы видел, что они с некоторыми машинами сотворили. Да, дружище, некоторые машины у них почти как люди. — Он встал напротив Эмби у открытого окошка, прислонился к дверце. — Чертовски славный у нас лагерь, с какой стороны ни глянь. Собираем первосортный урожай, хорошо о земле заботимся. Душнила, которому тут все принадлежит, очень нас ценит. Мы сюда почти двадцать лет возвращаемся, каждую весну на одно и то же место. А если кто нас опередит, душнила с ними даже говорить не желает. Всегда нас ждет, а таким отношением, скажу тебе, не каждый лагерь похвастается. Зимой, конечно, приходится поездить, но только потому, что нам так нравится. Нет такого зимнего места, куда мы не могли бы вернуться — в любое время, когда пожелаем. — Он смерил Эмби оценивающим взглядом. — А ты, часом, не умеешь дождь выкликать?

— Несколько лет назад читал, как это делается, — ответил Эмби. — Такую процедуру называли «засев облаков». Но чем пользовались, не припомню. Каким-то химреагентом. По-моему, производной серебра.

— Ничего не знаю про такой засев, — сказал старик. — И пользовались химикатами, не пользовались — тоже не знаю. Конечно, — тут же добавил он, встревожившись, что его неверно поймут, — у нас есть свои выкликатели, самые лучшие, но в фермерском бизнесе лишних выкликателей не бывает. Чем больше, тем лучше. — Он поднял глаза к небу. — Прямо сейчас мы и без дождя обойдемся, а растрачивать силы без надобности… Как-то это неправильно. Ты бы приехал, когда нужен дождь. Остался бы, посмотрел, как наши парни дождь выкликают. У них такое шоу, залюбуешься. Как пойдут в пляс, все сбегаются поглазеть.

— Когда-то я читал про навахо, — начал Эмби, — или то было про хопи…

Но ни навахо, ни хопи не вызвали у старика никакого интереса.

— А еще у нас отменная команда зеленюшников, — сказал он. — Только не подумай, что я бахвалюсь, но имеются также отличнейшие…

Из-за трейлеров с криками выбежали дети. Старик обернулся:

— А вот и Фред.

К ним неспешно подошел Фред, огромный мужчина с непокрытой головой, буйной черной шевелюрой, кустистыми бровями и полным ртом белых зубов.

— Здорово, ребята, — сказал он. — Чем могу помочь?

Джейк все ему объяснил.

Фред сделал смущенное лицо и озадаченно поскреб голову:

— Сейчас у нас слишком много народу. Вот-вот начнем роиться. Говорите, принять еще одну семью? Нет, не получится. Если только предложите что-нибудь особенное…

— Я в механизмах смыслю, — сказал Джейк. — Могу ездить на чем угодно.

— Водителей у нас предостаточно. А чинить умеешь? Сварку знаешь? На токарном станке работал?

— Ну, нет…

— Нам приходится чинить машины, поддерживать в полном порядке. Иной раз нужно изготовить деталь взамен сломанной. Некогда ждать, пока с фабрики доставят, так что мы мастера на все руки. Просто управлять механизмом — этого мало. Тут кто угодно справится: хоть женщина, хоть ребенок.

— А вот у нас док, — сказал Джейк. — Он человек образованный. Служил преподавателем в университете, пока тот не закрыли. Может, найдете применение…

— Да что ты говоришь! — приободрился Фред и повернулся к Эмби. — Вы случаем не агроном?

— Историк, — ответил Эмби. — Ни в чем не смыслю, кроме истории.

— А вот это плохо, — сказал Фред. — Агроном бы нам пригодился. У нас имеются экспериментальные участки, но в теории мы слабоваты, так что особыми успехами похвалиться не можем.

— Смысл в том, чтобы улучшить посевные культуры, — объяснил старик. — Это наше уникальное торговое предложение, главный плюс на переговорах. У каждого лагеря собственные семена, а чем лучше семена, тем выгоднее сделка с душнилой. Табак у нас уже неплохой, а с кукурузой пока работаем. Если добиться, чтобы она вызревала дней на десять раньше…

— Все это очень интересно, — перебил его Эмби, — но ничем не могу помочь. Я в сельском хозяйстве не разбираюсь.

— Но я готов трудиться не покладая рук, — тут же встрял Джейк. — Только шанс мне дайте. Уверяю, во всем вашем лагере не сыскать такого работящего парня, как я.

— Прости, — сказал бизнес-агент, — но мы все тут работящие парни. Если ищете себе место, правильнее всего будет попроситься в рой. Быть может, вас примут. В старые лагеря вроде нашего новичков, как правило, не берут. Разве что они могут предложить что-нибудь особенное.

— Ну, — расстроился Джейк, — тогда, наверное, говорить нам больше не о чем.

Он открыл дверцу и уселся за руль. Дети забрались на заднее сиденье, а Мирт полезла обратно в трейлер.

— Спасибо, — сказал Джейк бизнес-агенту. — Вы уж простите, что мы время у вас отняли.

Автомобиль вырулил на колею и потащился обратно к шоссе. Джейк долго молчал. Наконец заговорил:

— Агроном? Это что еще за птица такая, черт бы ее побрал?

8

Так было везде, куда они приезжали.

— В кибернетике смыслите? Нет? Очень жаль. Спец по кибернетике нам точно не помешал бы.

— Очень жаль. Химик бы нам пригодился. Мы с горючими веществами работаем, но не понимаем в них ни черта — приходится штудировать справочники. Как бы ребята однажды не взорвали весь лагерь.

— Будь вы подъемщик, мы бы нашли вам применение.

— Может, разбираетесь в электронике? Нет?

— История? Извините, историки нам не требуются.

— В медицине соображаете? А то наш док совсем старый стал.

— Инженер-ракетчик? Нет? Жаль, а то есть у нас одна задумка, только инженера-ракетчика не хватает.

— Историк? Не-а. Историк нам не нужен.

«Еще как нужен!» — думал Эмби, а вслух говорил:

— История — очень полезная штука. В прошлом ей всегда находили применение. Не может такого быть, чтобы она утратила смысл, — даже теперь, в этом новом неотесанном мире.

Он лежал в спальном мешке и глазел на небо.

Дома уже осень, думал он. Вспоминал, как желтеют листья и как красиво осенью в городе. Такая красота, что дух захватывает.

Но здесь, далеко на юге, по-прежнему стояло лето, и в глубокой зелени листвы, в непоколебимой синеве небес виделось что-то странное, что-то летаргическое — словно окружающий мир выкрасили синей и зеленой краской, и он останется таким навсегда; мир, где динамику объявили вне закона, где матрицу бытия отлили из самого прочного сплава, чтобы не оставить ей шансов на перемены.

На фоне неба чернел трейлер; теперь, когда Джейк и Мирт закончили в нем переругиваться, Эмби слышал, как неподалеку от стоянки журчит ручей. Костер давно погас, осталось лишь розовое марево в пепельной белизне, а на опушке завела песню какая-то птица. Пересмешник, подумал он, хотя раньше ему казалось, что у пересмешника песни повеселее.

И куда ни глянь, везде все так, размышлял он. Кажется одно, а на поверку совсем другое — никакого волшебства, сплошная проза жизни; а потом вдруг настанет день, когда закончишь странствия и пустишь корни, причем в самом неожиданном месте.

Повидав два-три лагеря, Эмби понял, по каким принципам они организованы: по старым добрым американским принципам ведения бизнеса. Он перестал удивляться своеобразию, когда разобрался, почему в каждом конкретном лагере все устроено именно так, а не иначе.

Например, еженедельные военные тренировки и регулярные игры в войну, когда каждый мужчина подтягивался, отжимался и принимал участие в маневрах — без баловства, со всей серьезностью выполнял поставленную тактическую задачу, — а женщины и дети, словно выводок куропаток, мчались в укрытие, чтобы спрятаться от воображаемого врага.

Именно поэтому, понимал Эмби, федеральное правительство обходится грошовым налогом на оборонную промышленность. Ведь везде имеется подразделение солдат в гражданской одежде, готовых к тотальной войне на уничтожение, готовых к встрече с любым, кто рискнет высадиться на континент, готовых разыскать врага с ловкостью следопытов Фронтира и с индейской жестокостью разорвать его на куски. Федеральное правительство содержит военно-воздушные силы, обеспечивает лагеря оружием, проводит военные исследования, отвечает за общее командование и планирование, но бесплатной армией стали мирные граждане, все до единого готовые к мгновенной мобилизации, натренированные до взрывоопасного состояния, несущие службу без оглядки на федеральный бюджет.

Насмотревшись на тренировки и военные игрища, он понимал: такая система озадачит любого неприятеля, эта система — новое слово в военной науке, ибо в государстве не осталось ни единой цели, на которую стоило бы сбросить бомбу, ни одного города, который имело бы смысл захватить и удержать, ни одного предприятия, которое можно разрушить до основания, и каждый гражданин страны, каждый мужчина в возрасте от шестнадцати до семидесяти лет является обученным и мотивированным бойцом.

Он лежал и размышлял обо всем, что видел: обо всем непривычном и в то же время удивительно знакомом.

Например, обычаи, выросшие в лагерях из легенд, предрассудков и магии, из полузабытых учений, из преклонения перед местными авторитетами и других неизбежных особенностей тесного сосуществования в рамках коммуны. Через эти обычаи, понимал он, каждый мужчина, каждая женщина демонстрируют горячую и даже фанатичную преданность родному лагерю. Отсюда гротескное, а временами и малопонятное соперничество между лагерями, проявляющее себя на всех уровнях, от болтовни рядовых кочунов до упрямства лагерных лидеров, не желающих делиться секретами с конкурирующей группой. Осмыслить это соперничество можно, лишь углядев за ним извечные традиции американского бизнеса, самую соль американской земли.

Причудливый расклад, думал доктор Амброуз Уилсон, ворочаясь в спальнике под ночным южным небом. Причудливый, но чрезвычайно эффективный и вполне понятный, если рассматривать его в рамках нынешней реальности.

Понятный, за исключением одной детали, но Эмби никак не мог уловить ее суть. То был не факт, а ощущение — ощущение, что под покровом неоцыганщины таится нечто принципиально новое, жизненно важное, доступное пониманию, но не имеющее имени.

Он задумался об этом новом и жизненно важном факторе, стал просеивать собственные впечатления в поисках ключей к разгадке, но не сумел нащупать ничего осязаемого, ничего, за что мог бы зацепиться, ничего, что мог бы поименовать. Как мякина без единого зернышка, как дым без огня — что-то небывалое и, подобно всему остальному, целиком и полностью понятное в своей системе координат, но вот вопрос: как определить рамки этой системы?

Они ехали сюда через всю страну с севера на юг, вдоль русла Великой реки, и повидали множество лагерей — фермерских лагерей с бескрайними полями хлебных злаков и многими квадратными милями кукурузных плантаций; промышленных лагерей с дымящими трубами и лязганьем механизмов; транспортировочных лагерей с объединенным парком грузовиков и невообразимо запутанной логистической сетью; молочных лагерей с маслобойнями и сыроварнями, со стадами коров и непременными свиньями — побочной веткой любого молочного производства; лагерей-птицефабрик; овощеводческих лагерей; лагерей, занимающихся горными работами, лесозаготовками и ремонтом дорог. Иногда встречались рои или отщепенцы — такие же бродяги, как они, ищущие, куда бы приткнуться.

И повсюду их ждало одно и тоже: толпа любопытных ребятишек, блохастые дворняги, разводящий руками бизнес-агент и неумолимое «очень жаль».

В некоторых лагерях их принимали теплее, чем в других; кое-где даже удавалось остаться на денек или недельку, отдохнуть от странствий, подправить мотор, размять сведенные судорогой ноги и походить в гости.

В таких местах Эмби прогуливался и разговаривал, сидел на солнце или в тени (в зависимости от времени суток), и иногда казалось, что он как следует изучил этих людей, что видит их насквозь, но при этом он неясно чувствовал в них что-то странное, чужое, незнакомое, и чудилось, что рядом сидит невидимка, следит за ним из укромного места. В такие моменты Эмби понимал, что от этих людей его отделяет тончайшая, но прочнейшая пелена, сотканная из четырех десятков лет.

Он слушал радио, внимая местным версиям пошлых радиопостановок родом из шестидесятых. Иногда слышал призрачные голоса радиостанций из других лагерей, расположенных по соседству или на другом конце континента. Дурацкие передачи провинциального уровня, в основном слухи, но не только, ведь иногда проскакивали официальные объявления: заказ на тонну сыра, на грузовик сена, на запчасть для какого-нибудь механизма; или извещение о том, что один лагерь задолжал другому некую долю своей продукции; а иной раз творились совсем непонятные вещи, когда долги переходили от лагеря к лагерю и одно обещание сменялось другим. У слухов же имелся особенный смысл, самым невероятным образом вплетенный в фантастическую культуру, что в одночасье выползла из-за деревенской печки навстречу эпохе кочевников.

И обязательно магия, необычайно тонкая магия, действующая не во вред, но на благо. Словно, думал он, вернулись феи и домовые-брауни, вернулись после кратковременного изгнания из материального мира. Новые церемонии черпали своеобразие из старых, не менее причудливых; теперь принято носить обереги на добрую удачу и приговаривать определенные слова; возродились примитивные верования — забытые, но не далее чем вчера; воскресла первобытная вера в разнообразные глупости. Пожалуй, думал он, все это не так уж плохо.

Страннее всего было наблюдать за смешением древней магии и старинных суеверий с новейшими веяниями современных технологий. Кибернетика шагала рука об руку с оберегами, агрономия — с ритуальной пляской на вызов дождя.

Не находя покоя, он старался все осмыслить, разложить по полочкам, мысленно разместить на историческом графике. Но едва на графике вырисовывалась сколько-нибудь вразумительная картина, все шло наперекосяк; и он понимал, что учитывает лишь самые поверхностные данные.

Чего-то всегда не хватало. Чего? Того самого жизненно важного, но не поименованного фактора.

Они проехали по всему материку под аккомпанемент хорового «очень жаль»; Джейк, по всей видимости, волновался и имел на то полное право. Ночь за ночью, лежа в спальнике, Эмби прислушивался к их разговорам — разговорам Джейка и Мирт, — когда дети уже спали, да и Эмби должен был спать. Хотя он из вежливости старался не различать слов, по тону приглушенных голосов было ясно, о чем судачат эти двое.

Вот досада, думал он; Джейк так верил в себя, так надеялся на лучшее. Ужасное это дело — видеть, как человек изо дня в день утрачивает веру в собственные силы, как надежда вытекает из него по капле, словно кровь из раны.

Он поерзал в спальнике, устраиваясь поудобнее, и зажмурился, чтобы не видеть звезд. Почувствовал, как сон окутывает его видавшим виды стеганым одеялом, и в дымке перехода из одного мира в другой вновь узрел идеал красоты: висящий над камином портрет в свете керосиновой лампы.

9

Когда Эмби проснулся, трейлера не было.

Поначалу он этого не понял, ведь ему было тепло и удобно, лицо ласкал свежий утренний ветерок, с каждого дерева радостно пели птицы, и еще журчал ручей, бегущий по каменистому руслу.

Эмби лежал и думал, как прекрасно быть живым, и задавался вопросом, что готовит ему грядущий день, и благодарил всех богов, давших ему силы не бояться будущего.

Тут он заметил, что трейлера нет на месте; какое-то время лежал, не двигаясь и ничего не понимая, пока будущее не хлестнуло его по лицу.

Первая волна паники — паники брошенного человека, ледяного страха перед одиночеством — нахлынула и быстро улеглась, зато разгорелся огонек гнева. Эмби нашарил в спальнике одежду, выбрался наружу и принялся одеваться, осматриваясь и пытаясь восстановить случившееся.

Лагерь находился внизу, сразу за долгим спуском, и Эмби помнил, как они с Джейком расклинили колеса булыжниками, чтобы трейлер не укатился под горку. Скорее всего, Джейк просто убрал камни и снял машину с тормозов, а мотор завел уже за пределами слышимости.

Эмби встал и на ватных ногах двинулся вперед. Вот булыжники из-под колес, вот отпечатки протекторов на утренней росе.

Вот прислоненная к дереву винтовка 22-го калибра — самое ценное, что имелось у Джейка, — а рядом лежит старый пузатый рюкзак.

Эмби присел у дерева, раскрыл рюкзак и выложил на траву две упаковки спичек, десять коробок с патронами, свою запасную одежду, продукты, утварь для приготовления пищи и изношенный дождевик.

Он стоял на коленях, смотрел на все, что у него осталось, и чувствовал, как под веками кусаются слезинки. Да, предательство — но не совсем. Эмби обокрали и бросили самым жестоким образом, но Джейк оставил ему винтовку — все равно что правую руку отдал.

Те приглушенные разговоры, что он слышал… Наверное, то были не встревоженные споры, то были козни. Но что, если бы он вслушался в слова, если бы подполз поближе и узнал про заговор? Что бы он мог поделать?

Он сложил вещи в рюкзак, подхватил его и винтовку, вернулся к спальнику. Груз немалый, но Эмби никуда не спешил: пойдет потихоньку, так что справится. В сущности, утешал он себя, все не так уж плохо. В кармане лежит бумажник с оставшимися деньгами. Интересно, как Джейк раздобудет еду и бензин, у него же ни гроша за душой, думал Эмби, хотя на самом деле его это не особенно волновало.

Он вообразил, как Джейк говорит вполголоса на тех полночных совещаниях: «Все из-за дока. Это из-за него нас не берут. Глянут на старика, и сразу ясно: ему надо будет платить пенсию. Зачем брать человека, который через пару лет станет обузой для лагеря?»

Или: «Точно говорю, Мирт, это все док. Как начнет вещать по-ученому, так сразу всем не по себе становится. Думают, что он им неровня. Думают, что он нос задирает. Ну а на нас глянь, мы же нормальные люди, обычные, как все. Если бы не док, нас мигом бы взяли».

Или: «Ну сама подумай, мы-то на любую работу годимся, а у дока специализация. Ничего нам не светит, пока от него не избавимся».

Эмби покачал головой. Забавно, подумал он, на что готов пойти отчаявшийся человек. Благодарность, честь, даже дружба — все это лишь песочный замок перед волной отчаяния.

«Ну а как же я? — спросил он себя. — Что мне теперь делать?»

Понятно, первое, что пришло в голову: развернуться и отправиться домой. Это невозможно: через месяц на севере ляжет непролазный снег. Если возвращаться, то сперва надо дождаться весны.

Остается одно: двигать дальше на юг, продолжать начатое путешествие — правда, уже с иной скоростью. У такого путешествия даже есть свои достоинства: он будет предоставлен сам себе и сможет размышлять, сколько душе угодно. А поразмышлять есть над чем, загадка сама себя не разгадает. Где-то должен быть ответ, ключ, указание на фактор, присутствие которого Эмби чувствовал в лагерях. Если поймать этот фактор за хвост, все детали исторического графика встанут на свои места и Эмби доделает то, что начал.

Он оставил рюкзак с винтовкой на спальнике, вышел на дорогу и посмотрел сперва налево, потом направо. Дорога была длинной и одинокой, совсем как его жизнь. У него не было детей, а в последние годы и друзей толком не было. Джейк, признал он, был самым близким его другом; но где теперь тот Джейк? Теперь их с Джейком разделяет не только долгая извилистая дорога, но и предательство.

Он расправил плечи, принял отважный и самоуверенный вид (хотя в душе чувствовал себя совсем иначе) и зашагал обратно к спальнику, рюкзаку и винтовке.

10

Через месяц он чисто случайно набрел на стоянку дальнобойщиков.

День клонился к вечеру. Эмби вышел к перекрестку и увидел припаркованный полуприцеп.

У только что разведенного костра сидел на корточках мужчина и аккуратно подкладывал веточки в огонь. Второй мужчина распаковывал контейнер: судя по виду, с харчами. Третий выходил из леса с ведром: наверное, набрал воды в ближайшем ручье.

Мужчина у костра первым заметил Эмби, вскочил на ноги и крикнул:

— Привет тебе, незнакомец! Ищешь место для ночевки?

Эмби кивнул и приблизился к костру. Снял рюкзак с притороченным к нему спальником, бросил на землю:

— Буду признателен, если не прогоните.

— Рады встрече. — Мужчина снова опустился на корточки и продолжил возиться с костром. — Обычно мы на всю ночь не останавливаемся. Приготовим еды, перекусим и едем дальше. У нас в машине койка: один спит, другой рулит. Даже Тома, бывает, за руль пускаем. Он у нас отменный водитель. — Мужчина кивнул на человека с ведром. — Но не по профессии. По профессии он препод из университета. В отпуске.

— В творческом, — усмехнулся Том, глядя на Эмби поверх костра.

— И я, — сказал Эмби. — Только я в бессрочном.

— Но сегодня заночуем, — продолжал дальнобойщик. — Что-то мне звук мотора не нравится. Да и греется он сильно. Надо бы перебрать.

— Перебрать? Прямо здесь?

— Почему нет? Здесь не хуже, чем везде.

— Но…

— Ты за нас не переживай, — гоготнул дальнобойщик. — Видишь Джима? Он мой помощник, профессиональный подъемщик. Поднимет движок, поднесет к огню, тут и разберем.

— Я Эмби Уилсон, — представился Эмби и сел у костра. — Прогуливаюсь.

— Издалека прогуливаешься?

— Из Миннесоты.

— Неплохо прогулялся для человека твоего возраста.

— Часть пути проделал на машине.

— И что, сломалась твоя машина?

— Нет, напарник угнал.

— А вот это, — рассудительно сказал дальнобойщик, — называется подлейшая подлянка.

— Джейк не желал мне зла. Просто отчаялся.

— Ты не пробовал его выследить?

— Что толку пробовать? Это невозможно.

— Мог бы искаря нанять…

— Искаря? В смысле?

— Дедуля, ты где вообще пропадал все это время? — спросил дальнобойщик.

Интересный вопрос, подумал Эмби.

— Искарь, — объяснил Том, — это такой телепат. Узкоспециальный. Может выследить человека по его сознанию, а потом найти — почти что в каждом случае. Он как пес, только человек. Работа непростая, искарей не так уж много. Но с годами, надеюсь, их станет побольше. И работать они станут получше.

Искарь — это такой телепат.

Как обухом по голове.

Причем узкоспециальный, словно телепатов великое множество и все они разные.

Сгорбившись у костра, Эмби посматривал по сторонам, силился заметить сдержанные ухмылки. Но никто не ухмылялся. Ведут себя так, подумал он, словно телепатия — самое обычное дело.

Неужели такое возможно, что эти люди в первую минуту знакомства объяснили тебе фольклорно-магический сумбур, что царит в лагерях?

Искарь — это телепат; подъемщик, наверное, специалист по телекинезу; а зеленюшником может оказаться человек с врожденной способностью чувствовать и понимать мир растений — почему бы и нет?

Может, вот он, тот самый недостающий фактор? Может, отсюда и непонятная аура в лагерях, и призывание дождя, и колдовские ритуалы, и все то, что Эмби считал побочным продуктом жизни в закрытой социальной группе?

Он спрятал ладони между коленями и крепко сцепил пальцы, чтобы не дрожали. «Господи, вот же он, ответ на массу вопросов! А если передо мной тот самый ответ, что я ищу, надо признать, что эта культура идеальна, что она непобедима!»

— Говорите, вы в творческом отпуске? — спросил Том, перебив ход его мыслей. — Как я, только в бессрочном? Так вы тоже преподаватель?

— Был преподавателем, — подтвердил Эмби, — пока университет не закрыли. Он у нас был один из старейших. Безденежье сказалось, да и студентов не стало.

— Ищете учебную должность?

— Готов заняться чем угодно. Но такое впечатление, что я никому не нужен.

— В университетах не хватает преподавателей. За вас драться будут.

— Это где? В кочевых университетах?

— Именно, — кивнул Том.

— А что, ты о них невысокого мнения? — ощетинился дальнобойщик.

— Я ничего о них не знаю.

— Они лучше всех остальных университетов, вместе взятых, — заявил дальнобойщик. — А если кто скажет иначе, плюнь ему в глаза.

Эмби придвинулся к костру; в голове мельтешили вопросы — пугающие, но исполненные надежды.

— Кстати, насчет искарей, — сказал он. — Вы говорите, что искарь — это особый телепат. А что, бывают и другие?.. В смысле, другие специализации?

— Бывают, — ответил Том. — В последнее время появилось множество особых талантов. Мы вылавливаем таких ребят в университетах, пробуем развивать их особенности, но не очень-то получается. Как прикажете тренировать телепата? С чего хотя бы начинать? Поэтому мы просто призываем их пользоваться талантами в благих целях и самым ответственным образом.

— Ничего не понимаю. — Эмби растерянно помотал головой. — Откуда они взялись, если раньше их не было?

— Может, все же были — еще до гэ-ка, — но не в таких количествах. Наверняка были, просто их способности находились в латентном состоянии. Дожидались своего часа. А он наступил совсем недавно. Может, на эти способности… ну, не обращали внимания во всеобщей суете. Или они задохнулись под прессом единой образовательной системы. Ребята не рисковали проявлять свои способности в культуре, где нельзя отличаться от других, ведь иначе на тебя будут показывать пальцем. Боялись и держали талант в узде, пока не забывали про него. А другие пользовались своим даром тайно, для собственной выгоды. Представьте себе политика, юриста или продавца, владеющего телепатией. Это же сказочное преимущество.

— И вы в это верите?

— Ну, не во все. Но таланты действительно существуют.

— А во что тогда верите?

— В то, что народ теперь умнее стал, — подсказал дальнобойщик.

— Нет, Рэй, не в этом дело. Народ какой был, такой и остался. Возможно, до гэ-ка тоже существовали особые таланты, но проявлялись они гораздо реже, чем сейчас. Мы избавились от прежних условностей и ограничений. Сбросили с себя ярмо конкуренции, когда съехали из домов, когда отказались от всего, без чего прежде жизни не мыслили. Искоренили все сложности, и теперь никто не дышит нам в затылок. Не нужно стремиться, чтобы все было не хуже, чем у соседа, — ибо сосед теперь наш друг, а не мерило социального и финансового успеха. Теперь не приходится втискивать в каждые сутки по сорок восемь часов. Мы наконец-то получили шанс развить способности, на которые прежде не обращали внимания.

Чуть раньше Джим-помощник подвесил над костром кофейник на рогатой ветке, а теперь нарезал мясо.

— Сегодня на ужин свинина, — сказал Рэй-дальнобойщик. — Утром ехали мимо фермерского лагеря, и свинья на дорогу как выскочит, и тут уж я ничего не мог поделать…

— Ты чуть грузовик не перевернул, пока за ней гонялся.

— А вот это гнусная клевета, — торжественно заявил Рэй. — Я все, что мог, сделал, только бы ее не задавить.

Джим продолжил нарезать ломти мяса и бросать их на здоровенную сковородку.

— Если ищете преподавательскую должность, — сказал Том, — вам только и надо, что заглянуть в любой университет. Их множество. Как правило, они небольшие.

— Но где их искать?

— Придется поспрашивать. Они постоянно переезжают. Как наскучит одна местность, перебираются в другую. Но вам повезло. На юге их полно. Весной они мигрируют на север, а осенью на юг.

Дальнобойщик снова опустился на корточки и взялся скручивать сигарету. Высунул язык, лизнул, придал сигарете нужную форму, сунул ее в рот (она безвольно повисла на нижней губе) и отыскал в костре уголек, чтобы прикурить.

— А я вот что скажу, — заговорил он. — Почему бы тебе с нами не поехать? Места на всех хватит. По пути обязательно найдем кучу университетов. Выберешь, какой понравится. Или же прокатишься с нами до самого побережья. Том, к примеру, туда и едет. У него там родственники, хоть и седьмая вода на киселе.

— Вот-вот, — покивал Том. — Почему бы вам с нами не поехать?

— Сейчас все не так, как раньше, — продолжал Рэй. — Мой батя тоже был дальнобойщик. Ему сломя голову приходилось гонять. Останавливаться было нельзя — даже для того, чтобы нужду справить по-человечески. Просто катишь вперед, и все тут.

— Так со всеми нами было, — сказал Эмби.

— А теперь не паримся, — объяснил Рэй. — Приезжаем на место чуть позже, зато ехать веселее, и никому никакого вреда, если задержимся на день-другой.

Джим поставил сковороду на угли.

— И работать легче, если подъемщик под рукой, — говорил Рэй. — Разгрузить, погрузить — плевое дело. Увязнешь в грязи — он вытащит. Такого подъемщика, как Джим, я в жизни не видал. Вон тот грузовик без проблем поднимает. Но за ним нужен глаз да глаз. Лентяй, каких поискать.

Джим тем временем жарил свинину.

Дальнобойщик щелчком отправил окурок в костер, но тот приземлился на сковородку — и мигом поднялся в воздух, описал крошечную дугу и упал на угли.

— Ты бы, Рэй, заканчивал со своими фокусами, — проворчал Джим. — Смотри, куда окурки кидаешь. Надоело за тобой подчищать.

— Ну так поедешь с нами? — спросил дальнобойщик у Эмби. — Хоть полюбуешься на здешние красоты.

— Надо подумать, — покачал головой Эмби.

Но он лукавил. Думать было не о чем.

Он уже знал, что не поедет.

11

Он стоял на перекрестке у потухшего костра и прощально махал рукой, пока полуприцеп не растворился в утреннем тумане.

Затем поднял рюкзак с притороченным к нему спальником и закинул его за спину.

Впервые за много месяцев Эмби чувствовал, что у него появилось срочное дело, и это было приятное ощущение. Хорошо, когда снова есть работа.

Минуту он помедлил, обвел глазами стоянку — пепелище костра, припасенную горку дров, огромное пятно моторного масла.

Он бы не поверил, если бы не увидел собственными глазами. Джим открутил фиксирующие болты, а потом вынул мотор из грузовика, вынул и поставил у костра, ни разу не коснувшись его руками. А потом упрямые гайки, способные потягаться с любым гаечным ключом, провернулись сами по себе — медленно, неохотно, — закрутились быстрее, разъединились с резьбой и выстроились в аккуратный ряд.

Когда-то (казалось, это было давным-давно) душнила рассказывал ему, как эффективно лагерь управлял его фабрикой, но жаловался, что рабочие переналадили под себя все производство и новым кочевникам придется месяц голову ломать, чтобы разобраться, как все устроено.

Эффективно! Ясное дело, эффективно, ведь они усовершенствовали фабрику, — но как, какими способами, благодаря каким озарениям?

Сколько же новых методик, думал Эмби, сколько же новых принципов работы теперь в ходу по всей стране? Но в лагерях они не считаются принципами и методиками; для кочевников это скорее ноу-хау, деловые секреты, козыри при заключении сделок, племенное преимущество. Сколько же повсюду новых талантов, спрашивал он себя, сколько у них вариаций, сколько сфер применения?

Новая культура — стойкая и непобедимая, если осознать ее силу, вызволить ее из оков провинциальной ограниченности, сорвать с нее вуаль предрассудков. А это, понимал он, будет труднее всего, ибо магией запросто нарекают все, что выходит за рамки понимания, и за словом «магия», за этим простым и понятным ярлыком, кроется самое отъявленное невежество. Непросто подобрать другое слово, чтобы объяснить малоизученное и не до конца понятное явление; остается лишь принять его, набраться терпения и ждать того дня, когда кто-то сумеет все объяснить.

Он подошел к дереву, у которого оставил винтовку, небрежно подхватил, легкомысленно взмахнул ею в воздухе и даже удивился, что настолько привык к ней, — винтовка сделалась едва ли не частью его организма, продолжением его руки.

Точно так же люди свыклись со своими новыми возможностями. Настолько привыкли к магии, что она стала частью повседневной жизни и никто не осознает ее величия.

А возможности, если задуматься, фантастические. Стоит развить их, и через сотню лет на смену шипящим радиоприемникам придут телепаты, покроют континент сетью телекоммуникаций — гибкой, надежной, не зависящей от погодных условий, — и создадут разумную систему без врожденных пороков электронной связи.

Грузовиков не станет, ведь специалисты по телекинезу будут перемещать грузы от побережья к побережью (и во все находящиеся между ними точки) легко и споро, и опять же без оглядки на погоду или состояние дорог.

И это лишь две из многочисленных граней будущего, а сколько их еще, этих талантов — известных, вероятных, пока что нераскрытых?

Он покинул стоянку, вышел на дорогу, застыл на миг в задумчивости. Где же он был, тот лагерь, в котором требовался инженер-ракетчик? Или тот, где искали химика, поскольку тамошние ребята возились с горючим? Где, думал он, найти подъемщика? И умелого широкопрофильного телепата?

Да, задумка поверхностная и не отличается грандиозным масштабом. Ничего особенного. Но это лишь самое начало.

— Дайте мне десять лет, — сказал он вслух. — Больше ничего не прошу.

Но даже если ему осталось лишь два года, все равно надо начинать.

Ведь если он начнет, найдется еще один, кто продолжит. Кому-то надо начинать. Кому-то вроде него, способному изучать этот неоплеменной мир объективно, в свете исторического прошлого. «А таких, как я, немного осталось», — подумал он.

Уговорить их, конечно, будет непросто, но он твердо знает, что делать.

Эмби зашагал по дороге, насвистывая под нос.

Ничего особенного, но как же здорово реализовать этот замысел! Ведь тогда любой лагерь готов будет вынюхивать, выискивать, обманывать, обкрадывать, лишь бы заполучить плоды трудов Эмби.

Он знал, что это единственный способ вбить людям в голову хоть малую толику здравого смысла, чтобы они осознали свои возможности, чтобы задумались о применении других необычных талантов, которые расцвели на руинах прежнего общества.

Но где же был тот лагерь, в котором требовался инженер-ракетчик?

Где-то на этой дороге. На извилистой одинокой дороге, которая вдруг перестала быть одинокой.

Совсем немного надо пройти. Сотню миль, максимум две. Или больше?

Он резво шагал вперед. Прикидывал, куда идти, но безрезультатно. Столько дней миновало, столько лагерей осталось за спиной. «Надо вспомнить какой-нибудь ориентир, — думал он, — ведь я неплохо подмечаю ориентиры».

Но ориентиров тоже было слишком много.

12

Он брел по дороге, заходил в лагеря, выслушивал одинаковые ответы, и те сливались в монотонный гул:

— Ракеты? Ну их к черту! Это кому же в голову взбредет шутки шутить с ракетами?

Он и сам уже подумывал: может, его и не было, того лагеря, где требовался инженер-ракетчик? Это кому же в голову взбредет шутки шутить с ракетами? Какая от них польза?

Ему предшествовала молва — наверное, стараниями телепата или радио (не в последнюю очередь сарафанного), — и он обнаружил, что превратился в легенду. Его ждали, его встречали и произносили стандартное приветствие, со временем ставшее общеизвестной шуткой: «Не вы ли тот джентльмен, что ищет ракеты?»

Благодаря этой шутке, благодаря своему легендарному статусу Эмби стал одним из них, но даже став одним из них, держался особняком и видел то величие, которого не видели они сами, — величие, на которое им необходимо было открыть глаза. Чтобы они осознали это величие, мало было простых слов, ничтожно мало было самых оглушительных проповедей.

Он гостил на вечерних сборищах коммун, спал в трейлерах, где имелась лишняя койка, помогал по мелочам, прислушивался к сплетням и байкам — и в свою очередь сеял сплетни. Временами снова чувствовал ту своеобразную инаковость, но теперь понимал, в чем дело, и не пугался. А бывало, смотрел на окружающих и знал, от кого эта инаковость исходит.

Перед сном, лежа на койке, он много об этом думал и наконец все понял.

У человека всегда, еще с пещерных времен, имелись эти способности, но тогда — да и сейчас — человек не осознавал и не развивал их. Он пошел другой дорогой, дорогой не разума, но грубой силы, и выстроил замечательную, восхитительно хитроумную механистическую культуру, собственными руками и неустанным тяжелым трудом создал сложнейшие машины, чтобы те выполняли работу, которую человек способен был выполнять одной лишь силой мысли — стоило только захотеть! Но человек не захотел, он спрятал силы разума за пеленой витиеватого пустословия, а в погоне за интеллектуальным статусом осмеял все то, к чему стремился.

Произошедшее, говорил себе Эмби, не было случайностью, капризом судьбы человечества; нет, произошедшее было предначертано и незыблемо, словно восходы и закаты. Человек лишь вернулся на тропу, по которой ему следовало идти с самого начала. Проблуждав многие века в дремучей чащобе, человечество вновь ступило на верный путь. Даже не будь децентрализации с последующим сносом прежней культуры, рано или поздно человечество все равно вернулось бы на этот путь, ибо в технологическом мире непременно наступил бы переломный момент, момент упадка и разрушения, пик развития машин, ведь должна же существовать точка предельной сложности — и у машин, и у живых существ.

Да, в какой-то степени децентрализация принесла свою пользу, ускорила процесс — быть может, на тысячу лет, — но только и всего.

Теперь же человек вновь подбирает слова — банальные, избитые слова, — чтобы приглушить яркость явления непонятного и посему пугающего. Человека со способностями к телекинезу называют подъемщиком, телепата — искарем или говорильщиком, умение различать всемирную линию жизни нарекли вторым зрением, а человека, способного предвидеть будущее, обычно величают подглядой. А сколько еще способностей, о которых люди не имеют представления или в лучшем случае догадываются? И все их свалили в кучу, на которую нашлепнули общий ярлык со словом «магия». Но это не имеет особенного значения. Обычное простонародное словцо выполняет свои функции не хуже, чем корректная терминология; не исключено, что в итоге такие слова даже поспособствуют осознанию истины. Главное, на сей раз все эти способности не пропадут, не уйдут на задворки разума. Что-то случится, что-то обязательно должно случиться, чтобы люди вздрогнули и осознали свои реальные возможности.

Так он шагал от лагеря к лагерю, и задавать вопрос не было нужды, ибо этот вопрос шагал впереди него.

Он, человек-легенда, брел по дорогам, а потом до него дошли слухи о другом человеке-легенде: тот переезжал от лагеря к лагерю и везде распространял чудодейственные снадобья и целебные зелья.

Поначалу это были всего лишь слухи, но они повторялись все чаще, и наконец Эмби он набрел на лагерь, где врачеватель побывал не далее как неделю назад. Тем вечером, сидя у костра, Эмби слушал рассказы о чудесных исцелениях.

— Миссис Купер уже много лет на здоровье жаловалась, — рассказывала старушка, — все болела и болела, днями с постели встать не могла, да и желудок ничего не принимал. Выпила пузырек его микстуры — и вот вам нате, скачет как козочка, вы б ее только видели!

— А у меня ревматизм был, — рассудительно закивал старичок по ту сторону костра. — Да так привязался, что сил нет, кости ломило каждый божий день. Док нашего лагеря только руками разводил. А стоило глотнуть того средства… — Вместо слов он вскочил и лихо сплясал джигу.

Рассказы повторялись не в одном лагере, а в двух десятках, и везде звучали одинаково: раз — и готово, встал и пошел, как бабки отшептали.

Еще один, говорил себе Эмби. Еще один творец магии, человек, в совершенстве овладевший искусством врачевания. И спрашивал себя, чем же все это закончится.

А потом встретил целителя.

Вскоре после сумерек Эмби вошел в опустевший лагерь. Был тот час, когда ужин уже съеден, посуда вымыта и все собираются, чтобы посидеть и поговорить. Но вокруг трейлеров не было ни души — разве что пара собачонок у мусорных баков, — и гулкая пустота эхом рикошетила от трейлерных стенок.

Он стал посреди лагеря и задумался, не стоит ли крикнуть, чтобы привлечь внимание, но кричать побоялся. Медленно двинулся вперед, зыркая по сторонам, высматривая любое шевеление, любой тревожный признак. Тогда-то и увидел яркое пламя на южной границе лагеря.

Осторожно приблизился и еще издали услышал ропот толпы. На мгновение застыл, не уверенный, что ему будут рады, а потом неторопливо двинулся вперед.

Толпа собралась возле рощицы сразу за лагерем. Люди тесно сбились перед одиноким трейлером. Собрание освещали шесть воткнутых в землю факелов.

На ступеньках, ведущих к двери трейлера, стоял мужчина, и его голос долетал до Эмби, но едва-едва. Хотя слов было не разобрать, в речи мужчины было что-то знакомое. Эмби стоял и вспоминал детство, вспоминал городок, о котором забыл уже много-много лет назад, вспоминал звуки банджо и столпотворение на улицах. Это было так волнующе, что потом только об этом и говорили. Старушка Адамс поклялась на купленном снадобье, что никогда себя так хорошо не чувствовала, и годами терпеливо ждала, когда в город вернется странствующий лекарь, чтобы приобрести у него еще бутылочку. Но лекарь так и не вернулся.

Эмби подошел к толпе. Какая-то женщина оглянулась, прошептала горячо: «Это он!» — словно перед толпой выступал сам Господь Всемогущий, и снова обратилась в слух.

К тому времени человек на ступеньках трейлера разошелся не на шутку. Говорил он негромко, но голос разносился над публикой — спокойный и в то же время энергичный, властный и в то же время задушевный.

— Друзья мои, — говорил человек, — я ничем не отличаюсь от остальных, ни в коем случае не подумайте иначе. Не хочу дурачить вас и делать вид, будто я что-то из себя представляю, ведь на самом деле это не так. Я и говорить-то не умею толком, и с грамматикой не в ладах. Но вы, наверное, тоже не великие грамотеи, так что смысл слов будет вам понятен и ничего не произойдет страшного. Я бы хотел спуститься и побеседовать с каждым из вас наедине, но вам будет лучше слышно, если я останусь здесь. Поверьте, я забрался на эти высокие ступеньки вовсе не для того, чтобы важничать. Я залез сюда вовсе не для того, чтобы возвыситься над вами.

Вы уже слышали, что я не собираюсь морочить вам голову, не буду вас дурачить ни единой минутки, лучше вырву свой язык и брошу его свиньям, чем совру хоть единым словом. Поэтому не стану делать высокопарных заявлений об этом моем лекарстве, а начну с того, что буду с вами честен. Имейте же в виду: никакой я не врач, я никогда не учился медицинскому делу и ничегошеньки о нем не знаю, но считаю себя посланником и гонцом, несущим благую весть.

За этим снадобьем стоит целая история; и если вы готовы слушать, я ее поведаю. Началась она давным-давно, и бывали в ней самые невероятные повороты, но, поверьте, нисколечко не погрешу я против истины. Для начала расскажу о своей бабушке, которой уже много лет нет с нами, упокой Господь ее душу. Свет не видывал женщины добрее, а когда я был совсем мальчишка…

Эмби отошел от толпы и безвольно опустился на землю.

Ну и наглец, думал он, наглый самозванец!

Когда все закончилось, когда последняя бутылочка перешла из рук в руки, когда люди возвратились в лагерь, а мужчина стал тушить факелы, Эмби встал, подошел к нему и сказал:

— Ну здравствуй, Джейк.

13

— Док, ну говорю же вам, — не унимался Джейк, — меня судьба к стенке приперла. Ничего у нас не осталось, ни на бензин, ни на харчи. Даже побираться пробовали, да безуспешно. В общем, впал я в отчаяние, задумался и решил, что, если человек пробыл честным всю свою жизнь, необязательно ему оставаться честным до самой смерти. Но не мог придумать, как бы подзаработать нечестным путем, разве что воровать, а воровать опасно. Хоть я и был готов почти на все…

— Охотно верю, — поддакнул Эмби.

— Ох, док, — взмолился Джейк, — ну что вы масла в огонь подливаете? Незачем вам на меня обижаться. Мы, как вас бросили, сразу стали об этом жалеть; хотели развернуться и забрать вас, но я забоялся. Да вы гляньте, как все хорошо получилось. — Он крутанул баранку, чтобы объехать лежавший на дороге камень, и продолжил рассказ: — Эх, сэр, иной раз и поверить сложно, каким боком жизнь поворачивается. Только подумаешь: «Ну все, кранты», как тут же дела идут на лад. В общем, остановились мы у той речки, сели рыбачить, а ребятишки нашли старую свалку и давай по ней рыскать — ну, вы знаете, ребятишки любят по свалкам гулять, — и нашли пузырьки, штук пятьдесят-шестьдесят, и все одинаковые. Наверное, кто-то вывез давным-давно те склянки да выбросил на свалку. Значит, сижу я и смотрю на пузырьки, потому что других дел у меня тогда не имелось, и думаю, как бы пустить их в пользу, ведь попусту возить с собой — только место зря занимать. И тут меня осенило. В них полно было грязи, а некоторые были надколотые, но мы их отмыли и…

— Скажи-ка, что ты разлил по этим пузырькам?

— Док, я вам честно отвечу: не припоминаю, что было в первой партии.

— Ничего лекарственного, так?

— Док, я же ни малейшего понятия не имею, что надобно класть во всякие там лекарства. Главное, отравы не положить, а не то клиент захворает и копыта отбросит. Но нужно, чтоб было невкусно, — если будет вкусно, люди не поверят, что это лекарство. Мирт поначалу противилась, но теперь угомонилась — особенно когда люди стали говорить, что эта бурда им помогает. Хотя как она помогает — ума не приложу. Вот скажите мне, док, как эта бурда может людям помогать?

— Никак.

— Но говорят же, что помогает. Был один старый пень…

— Это кредит доверия, — объяснил Эмби. — Они живут в мире магии и готовы поверить во что угодно. Ну, почти. Они напрашиваются на чудо.

— То есть сами себе все придумали?

— От начала и до конца. Люди утратили способность к критической оценке, иначе бы эта затея тебе с рук не сошла. Они верят в твои пузырьки. Глотают твою мешанину и верят, что она поможет. Вот она и помогает. Они же ни разу в жизни не становились жертвами рекламных кампаний, их не дурачили объявлениями о непревзойденных свойствах того или иного товара. Их не обкрадывали, не обманывали, не умасливали, не запугивали. Вот они и готовы поверить во все на свете.

— Так вот оно как, значит, — сказал Джейк. — Ну, спасибо, что объяснили. А то я слегка переживал.

На заднем сиденье завозились дети, Джейк прикрикнул на них, но на него не обратили внимания. Все как в старые времена.

Поудобнее устроившись на сиденье, Эмби разглядывал проплывающие мимо пейзажи.

— Точно знаешь, где тот лагерь?

— Док, я его помню так, словно только вчера там был. Помню, как мне подумалось: с чего бы этим ребятам понадобился инженер-ракетчик? — Джейк искоса глянул на Эмби. — А почему вам так надо найти тот лагерь?

— Мысль есть, — сказал Эмби.

— Знаете, док, раз уж вы вернулись… Может, объединим усилия? Вы с вашими сединами да заумными словечками…

— Даже не думай, — ответил Эмби.

— Ну, вреда-то никакого не будет, — возразил Джейк. — Устроим для них представление. Они же поначалу ради представления собирались. Теперь все не так, как до гэ-ка, когда было кино, бейсбол, телевизор и все такое прочее. Развлечений маловато, вот и приходят хотя бы для того, чтобы просто послушать.

Эмби не ответил.

Хорошо все-таки вернуться, подумал он. По логике надо бы злиться на Джейка, но злости почему-то нет. Все Джейково семейство ему обрадовалось — и дети, и даже Мирт. Все так стараются загладить свою вину…

Но снова его бросят, как только решат, что им это на руку. Хотя сейчас с ними было приятно общаться и машина едет, куда ему нужно.

Эмби был доволен. Еще неизвестно, сколько пришлось бы искать ракетный лагерь, если бы не объявился Джейк. И нашелся бы ли он, тот лагерь?..

— Я тут подумал, — продолжал Джейк, — что пора мне избираться в конгресс. В этом лекарственном бизнесе я неплохо наловчился выступать перед публикой и знаю, на какой теме выехать — на отмене дорожной пошлины. Кочуны клянут ее распоследними словами.

— Нет у тебя права избираться в конгресс, — сказал ему Эмби. — Ты же нигде не проживаешь. Не принадлежишь ни к одному лагерю.

— Об этом я не подумал. Может, прибиться на какое-то время?..

— И дорожную пошлину отменить нельзя, иначе в стране не останется дорог.

— Ваша правда, док. Но вы бы слышали, как ребята проклинают чертову пошлину… — Он глянул на приборную панель. — Если обойдется без приключений, к завтрашнему вечеру будем в этом вашем лагере.

14

— Ничего не выйдет, — сказали ему.

Но он знал, что услышит эти слова.

— Не выйдет, если не объединитесь, — возразил Эмби. — Чтобы вышло, вам нужно топливо.

— Есть у нас топливо.

— Но недостаточно хорошее, — сказал Эмби. — Даже близко не такое, как надо. А в соседнем лагере как раз специализируются на топливе.

— То есть предлагаете пойти к ним с протянутой рукой и…

— Не с протянутой рукой. У них что-то есть, у вас кое-что имеется — вот и поменяйтесь.

Сидя в кругу под раскидистым дубом в центре лагеря, он наблюдал за тем, как люди переваривают его слова, смотрел на озадаченные лица — грубые, но смышленые лица янки девятнадцатого века — и на сложенные на коленях мозолистые руки.

Вокруг стояли трейлеры с цветочными ящиками под окнами, на веревках сушилось белье, а из окон и дверей выглядывали женские и детские лица, и все хранили полное молчание, ибо совет был важный и здесь знали свое место.

А за трейлерами раскинулся огромный завод сельскохозяйственной техники.

— Вот что я вам скажу, мистер, — начал бизнес-агент. — Эти ракетные дела для нас всего лишь хобби. Ребята нашли какие-то книжки, почитали, заинтересовались, а потом и всему лагерю любопытно стало. В других лагерях устраивают бейсбольные матчи или соревнования по стрельбе, а мы возимся с ракетами. Не подумайте, что нам не терпится найти ракетам практическое применение. Мы просто развлекаемся.

— Ну а если бы можно было извлечь из развлечения практическую пользу?

— Против этого у нас нет предрассудков, но сперва надо все хорошенько обдумать.

— Вам понадобятся подъемщики.

— Есть у нас подъемщики, мистер, хватает с лихвой. Собираем всех, кто соглашается. От них на производстве большая экономия, так что платим, сколько запросят. Можем себе это позволить. В сборочном цеху у нас их много трудится.

— Вот только у меня вопрос, — вмешался один из парней помоложе. — А что, подъемщик и самого себя поднять может?

— Почему нет?

— Ну, допустим, есть кусок трубы. Любой, например, поднимет его без проблем. Но если встать на него всем весом, то, сколько ни тужься, он даже с места не сдвинется.

— Да умеют они себя поднимать, — сказал бизнес-агент. — В сборочном есть парень, так он по цеху на деталях летает. Поднимет и летит. Говорит, что так быстрее.

— Значит, все получится, — произнес Эмби. — Если посадить вашего подъемщика в кибитку, он же поднимет ее вместе с собой?

— Запросто, — кивнул бизнес-агент.

— И перенесет куда надо? Опустит на землю и не разобьет?

— Ну конечно.

— Как считаете, насколько далеко?

— Миль на пять или даже на десять. На словах-то все проще простого, но по факту это серьезная работа.

— Но если поставить на кибитку ракетные двигатели, подъемщику надо будет только рулить, так? Насколько это сложно?

— Честно говоря, не знаю, — развел руками бизнес-агент. — Думаю, что несложно. Весь день можно рулить, с утра до вечера.

— А если что-то случится — например, закончится топливо, — он сумеет опустить кибитку на землю так, чтобы ничего не разбилось?

— Я бы сказал, что сумеет.

— В таком случае чего мы ждем?

— Вы о чем, мистер? — спросил бизнес-агент.

— О летающих лагерях! — воскликнул Эмби. — Черт возьми, да неужели непонятно? Захотите куда-то переехать или просто отдохнуть от работы — и весь лагерь взмывает в воздух! Оглянуться не успеете, как вы уже на новом месте!

— Не хочу сказать, что это невозможно. — Бизнес-агент задумчиво потер подбородок. — Очень даже возможно. Но зачем нам такие хлопоты? Если надо куда-то перебраться, снимаемся и едем по земле. Времени-то у нас полно, спешить некуда.

— Ну да, — подхватил кто-то из собравшихся. — Какой смысл? Назовите хотя бы одну причину заморачиваться.

— Дорожная пошлина, — сказал Эмби. — Перестанете пользоваться дорогами — не надо будет платить дорожную пошлину.

Над собранием повисла тишина.

«Клюнули», — понял Эмби.

Денежное дерево

1

Сгибаясь под тяжестью фотоаппаратуры, Чак Дойл брел вдоль высокой кирпичной стены, что отделяла городской дом Дж. Говарда Меткафа от низменного обывательского окружения. И вдруг он увидел, как через стену перелетела двадцатидолларовая купюра.

Дойл давно убедился, что мир жесток и коварен, и, хотя никто не смог бы обвинить этого парня в чрезмерной умудренности, он уж точно был не лыком шит и не позволял дурить себе голову. Но если на дороге попадались деньги, он реагировал быстро и правильно.

Сейчас он огляделся, не смотрит ли кто в его сторону — к примеру, тот, кто затеял сыграть с ним грязную шутку. Или, что еще хуже, тот, кто может подойти и предъявить свои права на подобранную купюру.

Но оба варианта были маловероятны, поскольку действие происходило в снобском квартале, где жильцы предпочитают заниматься своими делами и серьезно заботятся о том, чтобы в эти дела не совали нос посторонние. Что достигается главным образом благодаря высоким глухим стенам, густым живым изгородям и прочным узорным решеткам. А улица, где Дойл готовился поохотиться на купюру, вообще-то, не имела права называться улицей. На самом деле это был переулок между кирпичной стеной резиденции Меткафа и непроницаемой живой изгородью банкира Дж. С. Грегга. Дойл загнал сюда свою машину, поскольку дорожный знак запрещал парковаться на бульваре, куда были обращены фасады домов.

Никого не обнаружив, Дойл опустил на землю фотоаппаратуру и рванул к банкноте, которая, слабо трепеща, лежала в переулке.

Он сцапал добычу половчее, чем кошка хватает мышку, и теперь увидел, что это не однодолларовый пустяк и даже не пятерка, а целая двадцатка. Волнистая бумажка, такая новенькая, что аж лоснится. Нежно держа ее кончиками пальцев, Дойл решил вернуться в «Бенни плейс» и позволить себе порцию выпивки, а то и две, чтобы отпраздновать такую колоссальную удачу.

По переулку гулял легкий ветерок, и малочисленные деревья, росшие между оградами, заодно с многочисленными деревьями, чинно выстроившимися по краям холеных газонов, играли что-то вроде приглушенной симфонии. Ярко сияло солнце, небо не сулило дождя, воздух был чист и свеж. Идеальный мир.

Миг спустя он стал еще идеальней.

Потому что через стену Меткафа вслед за первой зеленой бумажкой перепорхнула вторая. А за ней третья, четвертая… И вот их уже уйма, трепещущих, кружащихся, весело пляшущих с игривым ветерком в переулке.

Несколько мгновений Дойл стоял столбом: глаза выпучены от изумления, кадык ходит ходуном от восторга. А затем кинулся ловить деньги, хватать их справа и слева и запихивать в карманы, задыхаясь от страха при мысли, что упустит хоть одну или не успеет дать деру. Он знал, что у денег всегда есть хозяин и даже в этом квартале не найдется такого отъявленного транжиры, который бы не попытался вернуть уносимую ветром наличность.

Так что он собрал деньги с усердием Гекльберри Финна, набредшего на кусты ежевики, напоследок огляделся, не осталось ли чего, и кинулся к машине.

Через дюжину перекрестков, в квартале уже не столь роскошном, он загнал автомобиль на тротуар напротив пустого земельного участка. Боязливо озираясь, вытряхнул бумажки из карманов и уложил на пассажирское сиденье.

— Вот это куча! — восхищенно присвистнул Дойл. Он и не чаял, что денег окажется так много.

Он взял в руки стопку банкнот, намереваясь пересчитать, и увидел, что из нее торчит какая-то палочка. Хотел стряхнуть ее щелчком — нет, осталась на месте. Похоже, прилипла к банкноте. Дойл взял ее двумя пальцами, потянул. Она потянула за собой двадцатку из стопки. Черенок, как у яблока или вишни, самым прочным и естественным образом крепился к уголку двадцатидолларовой купюры!

Бросив остальные деньги на сиденье, Дойл держал черенок, а с черенка свисала купюра, как будто на нем и выросла. И, судя по цвету торца, этот черенок еще совсем недавно цеплялся за ветку.

«Денежное дерево!» — подумал Дойл.

Но ведь это невероятно! Не бывает денежных деревьев. Их просто-напросто не может быть!

«Белая горячка? — предположил Дойл. — Нет, вряд ли, у меня уже сколько часов капли во рту не было».

Но стоило закрыть глаза, и возникло оно, могучее денежное дерево: ствол в три обхвата, широко раскинутые ветви, на них — густая листва, и что ни лист, то двадцать долларов. На ветерке они играют денежную музыку, а ты лежишь под их сенью и в ус не дуешь, никаких у тебя бед и забот, только подбирай опавшие листья да в карман запихивай.

Он подергал за черенок, но тот крепко держался за купюру. Тогда Дойл сложил ее как можно аккуратнее и засунул в брючной кармашек для часов. После чего, не считая, затолкал в карман остальные деньги.

Через двадцать минут он вошел в бар Бенни. Хозяин протирал стойку красного дерева. В дальнем конце зала прихлебывал пиво одинокий посетитель.

— Давай бутылку и стакан, — потребовал Бенни.

— Покажи деньги, — буркнул Бенни.

Дойл вручил ему двадцатку — такую новую, свежую, что ее хруст в тихом баре показался чуть ли не грохотом. Бенни изучил дензнак самым тщательным образом.

— Тебе ее кто-то нарисовал? — спросил он.

— Не-а, — ответил Дойл. — Нашел на улице.

Бенни придвинул к нему бутылку и стакан.

— Отработал уже? — спросил он. — Или только начинаешь?

— На сегодня все, — ответил Дойл. — Щелкал старину Дж. Говарда Меткафа. Журналу на востоке понадобились его фото.

— Ты про этого рэкетира?

— Он не рэкетир. Четыре или пять лет назад завязал, теперь он магнат.

— В смысле олигарх? А чем промышляет?

— Понятия не имею. Но чем бы ни промышлял, внакладе не остается. У него на холме шикарная хата. Но сам-то он невзрачный, уж не знаю, почему им заинтересовался журнал.

— Может, хотят тиснуть статью о том, каким бывает выгодным возвращение к честной жизни?

Дойл наклонил бутылку и плеснул жидкости в стакан.

— Мне, вообще-то, без разницы, — философски произнес он. — Готов хоть червяков снимать, лишь бы платили.

— Кому может понадобиться фото червяка?

— Ну, мало ли на свете чокнутых, — проговорил Дойл. — Я вопросов не задаю, мнений не высказываю. Мне дают заказы, я иду и снимаю. Тем и кормлюсь, и все меня устраивает.

Он с удовольствием выпил и налил еще.

— Бенни, — спросил он, — слыханное ли дело, чтобы деньги росли на деревьях?

— Ты перепутал, — сказал Бенни. — Деньги растут на кустах.

— Если они растут на деревьях, значит могут и на кустах. Куст — это просто маленькое дерево.

— Нет-нет, — возразил, слегка встревожившись, Бенни. — На кустах они не растут. Как с куста — это просто такое выражение.

Зазвонил телефон, и Бенни пошел ответить.

— Это тебя, — сказал он.

— Интересно, кто додумался искать меня здесь? — удивился Дойл.

Он подхватил бутылку и побрел вдоль стойки к телефону.

— Ну-ну, — сказал он в трубку, — и кому это я понадобился? Весь внимание.

— Это Джейк.

— Да неужели? Ты дал мне работенку. Обещал заплатить завтра или послезавтра. Не припомнишь, сколько твоих заказов я выполнил, не получив ни гроша?

— Чак, выполни этот заказ, и я тебе выплачу все, что задолжал. Вот ей-богу, отдам до последнего цента. Мне позарез нужно провернуть это дело, причем срочно. Видишь ли, с дороги в озеро слетела машина, и страховая компания требует…

— Машина где сейчас?

— Все еще в озере. Со дня на день ее вытащат, и мне нужны фотографии…

— Так ты что, хочешь, чтобы я нырял и снимал под водой?

— Ну да, именно это и требуется. Понимаю, задача не из простых, но я все устрою, ты получишь снаряжение ныряльщика. Ужасно не хочется тебя об этом просить, но я не знаю, к кому еще можно обратиться…

— Не возьмусь, — твердо произнес Дойл. — У меня слишком хрупкое здоровье. Если промокну, получу воспаление легких, а когда я простужаюсь, воспаляется пара зубов, да еще эта аллергия на любые водоросли. Наверняка в озере полно водяных лилий и прочей дряни.

— Плачу по двойной ставке! — в отчаянии вскричал Джейк. — Даже по тройной!

— Знаю я тебя, — хмыкнул Дойл. — Ничего не заплатишь.

Он положил трубку на рычаг и зашаркал обратно, двигая по барной стойке бутылку.

— Ну и наглый же тип, — пожаловался он Бенни. А затем, проглотив без перерыва две порции, добавил: — Ужасный способ зарабатывать на жизнь.

— А бывают приятные способы? — рассудительно спросил бармен.

— Скажи-ка, Бенни, с двадцаткой, что я тебе дал, все ли в порядке?

— А что с ней может быть не в порядке?

— Ну, не знаю… Ты ею так хрустел…

— А я всегда хрущу деньгами, работа такая. Посетителям это нравится.

Бармен протирал стойку сугубо машинально — стойка была чиста и суха.

— И хорошенько рассматриваю, — добавил Бенни. — Наловчился, что твой банкир. Поддельную купюру с пятидесяти футов узнаю. А то некоторым хитромудрым типчикам верится, будто бар — самое подходящее место, чтобы подсунуть фальшивку. Всегда надо быть начеку.

— И часто подсовывают?

Бенни отрицательно покачал головой:

— Да я бы не сказал. На днях клиент шепнул: откуда ни возьмись появилась тьма фальшивок. Правительство, говорит, в панике. У этих денег только серийные номера одинаковые. Не должно быть двух купюр с одинаковыми серийными номерами. Парень этот сказал, что правительство грешит на русских.

— На русских?

— Ну да. Мол, русские наводнили страну поддельными деньгами, да такими качественными, что даже эксперт от настоящих не отличит. Мол, если фальшивок вбросить достаточно, может рухнуть экономика.

— Ну ничего себе, — с некоторым облегчением проговорил Дойл. — Грязный трюк.

— Русские — они такие, — кивнул Бенни. — Грязная шайка.

Дойл еще налил и выпил, а потом вернул бутылку.

— Пора мне, — заявил он. — Обещал Мейбл, что заскочу. Пьяным я ей не нравлюсь.

— Интересно, что она вообще в тебе нашла, — ухмыльнулся Бенни. — Работает в закусочной, а там всякие парни бывают. Среди них попадаются трезвые и работящие.

— Души у их нет, — объяснил Дойл. — Ни один дальнобойщик или автомеханик не отличит закат от яичницы-болтуньи.

Бенни отсчитал сдачу.

— А ты, как погляжу, свою душу на коммерческую ногу поставил.

— Точно, — кивнул Дойл. — И это всего-навсего здравый смысл.

Он сгреб деньги со стойки и вышел на улицу.

Мейбл томилась ожиданием за столиком, и это не было событием из ряда вон выходящим. Всегда что-нибудь случалось и он опаздывал. Мейбл давно смирилась.

Дойл поцеловал ее и расположился напротив. В заведении было пусто, лишь новая официантка протирала стол на другом краю зала.

— Сегодня нечто странное случилось, — сообщил Дойл.

— Надеюсь, хорошее, — жеманно улыбнулась Мейбл.

— Пока не знаю, — пожал плечами Дойл. — Может, и хорошее. Но с таким же успехом могут быть и неприятности. — Он достал из кармашка для часов купюру, расправил и положил на стол. — Что это, по-твоему?

— Э-э… Чак, это двадцать долларов!

— А ты на краешек глянь.

Мейбл недоумевающе присмотрелась и воскликнула:

— Черенок! Самый настоящий, как у яблока! И он прирос к бумаге.

— Это лист денежного дерева, — объяснил Дойл.

— Такого не бывает, — замотала головой Мейбл.

— А вот и бывает, — убежденно возразил Дойл. — У Дж. Говарда Меткафа денежное дерево растет на заднем дворе. Вот источник его богатства. А я-то все гадаю, откуда берутся эти толстосумы с роскошными особняками и лимузинами длиной в квартал. Готов поспорить, что у каждого на участке есть денежные деревья. И конечно, богачи предпочитают об этом помалкивать. Да только сегодня Меткаф не удосужился собрать денежки — и ветром их перенесло через стену…

— Но если бы и существовала такая штука, как денежное дерево, — упорствовала Мейбл, — разве можно было бы удержать ее в секрете? Кто-нибудь непременно прознал бы. У всех богачей есть прислуга, а от нее не скроешь…

— Я и эту загадку разгадал, — перебил ее Дойл. — Долго думал и понял, как оно работает. Челядь-то в особняках непростая. Она служит много лет, и она предана хозяевам. А знаешь, почему предана? Потому что получает долю с деревьев. Знай себе копит денежки, а когда уйдет на покой, будет как сыр в масле кататься. Ну кто захочет распускать язык при таком-то раскладе? Сама подумай: если толстосумам нечего скрывать, для чего им всем без исключения высоченные стены и толстенные живые изгороди?

— Но ведь они любят устраивать приемы в саду, — возразила Мейбл. — Я об этом постоянно читаю в рубрике «Светская жизнь»…

— А сама-то хоть раз побывала на таком приеме?

— Конечно нет.

— И не надейся побывать. Потому что у тебя нет денежного дерева. Богачи к себе приглашают только тех, у кого, как и у них самих, есть денежные деревья. Как ты думаешь, почему все эти крезы такие надутые и неприступные?

— Ладно, пусть у богачей есть денежные деревья, но нам-то какое дело до них? Или ты что-то задумал?

— Мейбл, ты сможешь найти мне мешок из-под сахара или что-нибудь наподобие?

— Мешков у нас в подсобке сколько угодно.

— И шнурок приделай. Чтобы я, наполнив мешок, мог моментально затянуть горловину. Деньги не просыпятся, когда я…

— Чак! Не вздумай!

— Там возле стены растет дерево, я смогу взобраться. И одна ветка достает до двора. Я привяжу к ней веревку…

— Но тебя поймают!

— Давай-ка займись мешком. А я пойду поищу веревку.

— Где ты ее найдешь? Все магазины уже закрыты.

— Найду, не сомневайся, — ответил Дойл. — На этой улице один парень повесил у себя во дворе веревку, чтобы сынишка на ней качался. Сам видел давеча, как он мальца фотографировал за этим занятием.

— Тогда отвези меня домой — я не могу здесь возиться с мешком.

— Отвезу! Как только вернусь с веревкой.

— Чак?

— Чего?

— А это не кража? Деньги с дерева рвать?

— Ну с чего ты взяла? У Меткафа нет никакого права держать у себя такое дерево. Да и вообще никто не имеет права иметь его в единоличной собственности. Не беспокойся, мы не сделаем ничего противозаконного.

— А если тебя возьмут с фальшивками на руках?

— Да какие же это фальшивки? — повысил голос Дойл, малость струхнув от такого предположения. — Их никто не изготовлял. Где клише, где пресс? Денежки просто растут на дереве, висят на ветках.

Мейбл склонилась к нему над столом.

— Чак, но ведь это же невероятно! Как можно вырастить деньги на дереве?

— Не стану врать, что знаю, — ответил Дойл. — Я не ученый, в ботанике не силен, но ты слыхала, к примеру, о Бербанке? Парни вроде него — сущие кудесники: поколдуют с растением, и оно даст плоды, какие им нужны. Запросто изменят им форму, окраску, сроки созревания и все такое. Поэтому я совершенно уверен: вывести денежное дерево вполне в человеческих силах.

— Я за мешком, — сказала Мейбл и выскользнула из-за столика.

2

Дойл вскарабкался на дерево, что росло возле высокой кирпичной стены. На толстом суку, вторгшемся в воздушное пространство над садом Меткафа, он съежился и затих.

Запрокинув голову, он следил за испуганным бегом легких облаков. Через минуту-другую облако покрупнее закроет луну — тут-то и надо будет спрыгнуть с ветки.

Чтобы не терять времени, Дойл пригляделся к деревьям в саду, но ни одно не привлекло его внимания чем-нибудь особенным. Тогда он напряг слух: вроде и впрямь есть дерево, чьи листья шуршат не так, как у других.

Дойл проверил смотанную кольцами веревку, которую держал в руке, и заткнутый за пояс мешок. Облако вот-вот доберется до луны.

Дом молчал, лишь чуть светилось окно на втором этаже. Тиха была и ночь, если не считать шелеста листвы.

И вот уже облако своим краем застит лунный диск. Дойл по-кошачьи двинулся вдоль сука. Быстро привязал к нему конец веревки, сбросил ее. И, сделав это, зайдя так далеко, он помедлил, напрягая слух и зрение, пытаясь уловить любое движение в черном прямоугольнике сада.

Ничего подозрительного.

Он быстро соскользнул по веревке и крадучись направился к дереву, чьи листья вроде бы шуршали явственней, чем у других. Добрался, осторожно протянул руку.

Листья и по размерам, и по ощущениям были как банкноты. Дойл принялся их торопливо срывать. Выдернул из-за пояса мешок, сунул в него пригоршню листьев, другую, третью…

Как легко получается! Все равно что сливы собирать. Причем в сливовых зарослях…

«Пять минут», — дал он себе срок.

Да, этого времени хватило бы вполне. Лишь бы никто не помешал.

Но пяти минут он не получил. Даже одной минуты.

Из темноты на него ринулся яростный вихрь. Впился в ногу зубы, полоснул по ребрам, полусорвал рубашку. В первую секунду Дойл даже не понял, что это было, — его атаковало стремительное расплывчатое пятно.

Он задавил в горле болезненный вскрик изумления и страха. Он дал отпор — так же беззвучно, как действовал враг. Дважды ловил нападавшего в охапку, и дважды тот выскальзывал, чтобы наброситься снова.

Наконец удалось ухватить крепко, так, что добыча не могла даже шелохнуться. Дойл поднял ее повыше, чтобы размозжить о землю. Но в этот миг с луны сошло облако и сад осветился. Дойл увидел того, кого держал в руках, и теперь пришлось давить в горле клокочущий крик изумления.

Он-то думал, что поймал собаку. Но это была не собака. Это была тварь, не похожая ни на одно известное живое существо. Это было нечто невообразимое.

Сверху — одна сплошная пасть, снизу — широкий плоский торец. Размером с терьера. Ноги короткие, но сильные; руки длинные, жилистые, с мощными когтями. Дойлу посчастливилось обхватить чудовище так, что эти смертоносные когти оказались плотно прижаты к телу.

Окрас у твари был мертвенно-бледный, кожа совершенно голая. К спине пристегнуто что-то вроде рюкзачка.

И это было еще не самое страшное.

Грудная клетка — широкая, жесткая и лоснящаяся, как грудь у кузнечика, и на ней, точно на неоновой панели, вспыхивали и меркли точки, черточки и закорючки.

Сквозь ужас, заполонивший разум Дойла, молниями проскакивали мысли. Дойл пытался их ловить, но они не ловились. Просто мельтешили в голове и не собирались выстроиться в нечто вразумительное.

И вдруг все точки и черточки, закорючки и прочие фигурки сошли с груди-панели, а вместо них засияли слова. Человеческие слова, сложенные из заглавных букв:

СЕЙЧАС

ЖЕ

ОТПУСТИ!

Даже с восклицательным знаком.

— Приятель, — сказал Дойл, потрясенный до глубины души, но не утративший решимости, — я тебя не отпущу. У меня на тебя планы.

Он быстро огляделся в поисках мешка, обнаружил его лежащим рядом и дотянулся ногой, чтобы придвинуть.

ПОЖАЛЕЕШЬ, — пригрозила тварь.

— Если и пожалею, ты этого не увидишь, — пообещал Дойл.

Он упал на колени и схватил мешок. Ловко запихал в него тварь, затянул горловину. Встал, прикинул вес добычи. Нести вполне можно.

На первом этаже зажглись окна, из одного, растворенного, долетели голоса. Где-то в темноте глухо стукнула раздвижная дверь.

Дойл развернулся и кинулся к веревке. Мешок сковывал движения, но это компенсировалось необходимостью срочно спасаться, так что на ветку удалось взобраться быстро.

Там Дойл и затаился среди листвы, съежившись в комок. Выбрал веревку, неловко сматывая ее свободной рукой.

Тварь задергалась, и Дойл хорошенько встряхнул мешок, стукнул им о ветку. Добыча сразу угомонилась.

С прячущейся в тенях дорожки донеслись неторопливые шаги, и Дойл увидел красный огонек — кто-то попыхивал сигарой. Затем раздался мужской голос:

— Генри!

Голос Меткафа.

— Да, сэр, — ответил Генри с широкой веранды.

— Куда запропастилась чертова ролла?

— Она где-то в саду, сэр. Никогда не отходит далеко от дерева. Отвечает за него, вы же знаете.

Кончик сигары разгорелся пуще — Меткаф пыхнул совсем уж возмущенно.

— Не понимаю я, Генри, этих ролл. За столько лет так и не научился понимать.

— Да, сэр, — согласился Генри. — Загадочные существа.

Ноздрей Дойла коснулся дым. Судя по запаху, хорошая сигара. Да и с чего бы Меткафу курить плохие? Имея в саду денежное дерево, насчет цены курева можно не беспокоиться.

Дойл осторожно прополз по суку фут-другой, мечтая поскорей оказаться за стеной, в безопасности.

Сигара резко описала дугу и застыла, указывая точно на Дойла. Меткаф задрал голову, всмотрелся в дерево.

— Что это там?! — рявкнул он.

— Сэр, я ничего не вижу. Должно быть, ветер…

— Нет никакого ветра, болван! Опять эта кошка!

Дойл плотнее прижался к ветви и затаил дыхание, но был готов в любую секунду сорваться с места. И мысленно обругал себя на все корки за неосторожное движение.

Меткаф сошел с дорожки на газон и очутился в свете луны. Он разглядывал дерево.

— Там точно кто-то есть, — заявил он непререкаемым тоном. — Не могу рассмотреть — листва слишком густая. Кошка проклятая, кто ж еще? Уже вторую ночь играет с роллой в догонялки. — Он вынул сигару изо рта и пустил пару колец дыма, изящными призраками воспарившими в лунном свете. А после заорал: — Генри! Давай сюда дробовик! Вроде сразу за дверью стоит двенадцатый калибр.

Этого Дойлу хватило, чтобы решиться на бросок. Он едва не сорвался, выпустил из руки веревку и даже уронил мешок, но в последний миг успел поймать. Внутри забилась ролла.

— Рыпаться вздумала? — свирепо сказал Дойл.

Мешок перелетел через стену, в переулке раздался глухой шлепок о землю. Дойл испугался, не убилась ли добыча, — может, она ценная? Вдруг да получилось бы продать ее в цирк? Там всегда нужны жуткого вида твари.

Он добрался до ствола и без малейших колебаний съехал по грубой коре, попутно обзаведясь эффектной коллекцией ссадин на руках и ногах.

За стеной ревел Дж. Говард Меткаф, исторгал ругательства, от которых в венах стыла кровь. «Кто бы предостерег беднягу, — подумал Дойл, спеша к мешку, — что в его возрасте опасны такие приступы бешенства? Этак недолго и в ящик сыграть».

Он подхватил мешок и со всех ног припустил к оставленной в конце переулка машине. Закинул добычу на сиденье, прыгнул за руль. Газанул с места, прокатился по хитрому маршруту, чтобы избавиться от погони, хоть и понимал, что таковая крайне маловероятна, никак не успел бы Меткаф прицепить ему «хвост».

Через полчаса Дойл остановился возле сквера. Надо было обмозговать ситуацию.

Итак, в ней есть и хорошее, и плохое.

Хорошенько поживиться листьями денежного дерева не удалось, и второго шанса нет — Меткаф теперь настороже. Но зато Дойл уже знает наверняка, что денежные деревья существуют, и у него есть ролла — что бы она собой ни представляла и сколько бы ни стоила.

Сейчас эта ролла тихо сидит в мешке, но еще совсем недавно, защищая денежное дерево, она задала Дойлу хорошую трепку.

В лунном свете его руки были темны от крови, а под разорванной рубашкой поперек ребер, где прошлись когти роллы, пекло как огнем. Досталось и ноге — проведя по штанине ладонью и обнаружив, что она мокра, Дойл не на шутку струхнул: от звериного укуса запросто можно получить инфекцию. А тут еще и зверь невиданный…

Если обратиться к врачу, тот пожелает узнать, что с Дойлом приключилось. Конечно, в ответ услышит: собака напала. Но если доктор поймет, что это след не собачьих клыков, он может сообщить в полицию.

Слишком многое лежит на кону, решил Дойл, чтобы идти на такой риск. Он узнал о существовании денежного дерева — вот и надо остаться единственным обладателем этой тайны. Иначе выгоду из нее извлечь не получится.

Кстати, о выгоде. Теперь в его руках ролла, каким-то загадочным образом связанная с деревом. Но пусть бы и не было этой связи, все равно есть надежда сбыть добычу за кругленькую сумму.

Дойл завел двигатель и спустя четверть часа припарковался на шумной улочке за длинным, во весь квартал, рядом старых многоквартирных домов. Вышел из автомобиля, вытащил мешок.

Ролла не шевелилась.

— Вот и умница, — похвалил Дойл.

Он положил на мешок ладонь: теплый. Ролла завозилась.

— Стало быть, живая, — с облегчением сказал Дойл.

Здесь пришлось пробираться между разбитыми мусорными контейнерами, грудами гниющих досок, кучами пустых банок. При его приближении кошки спешили убраться в темноту.

— Ну и помойка, — ворчал Дойл. — Не самое подходящее жилье для такой девочки, как Мейбл.

Он поднялся по хлипкой задней лестнице, прошел коридором до нужной двери, постучал. Мейбл отворила сразу же, как будто ждала. Схватила Дойла за руку, втащила в комнату, хлопнула дверью и привалилась к ней спиной.

— Чак, я вся изволновалась!

— Вот уж зря, — сказал он. — Была проблемка, но пустяковая.

— Что у тебя с руками?! — воскликнула Мейбл. — И с рубашкой?

Дойл весело встряхнул мешком:

— Пустяки, Мейбл. Та, кто в этом виновата, теперь здесь. — Он осмотрел помещение. — Окна все закрыты?

Мейбл кивнула, глядя на него круглыми от удивления глазами.

— Дай мне настольную лампу, — указал он. — Сойдет вместо дубинки.

Мейбл выдернула из розетки вилку, сняла абажур и принесла лампу Дойлу.

Тот прикинул вес лампы на руке, после чего ослабил шнурок.

— Я ей пару раз двинул, потом зашвырнул ее в переулок, потом хорошенько потряс, но все-таки лучше не рисковать.

Он развернул горловину мешка и вытряхнул роллу. Ее сопровождал град из двадцатидолларовых банкнот — в саду Дойл успел сорвать три или четыре горсти, прежде чем подвергся нападению.

Ролла повозилась на полу и гордо выпрямилась, хотя вертикальная поза не выглядела естественной для нее. Существо имело такие короткие задние лапы и такие длинные передние, что казалось, оно сидит по-собачьи. Иллюзия сидения усугублялась оттого, что морда — вернее, один лишь рот, всю переднюю часть головы только он и занимал, — находилась на темени.

Вот точно в такой же позе койот лает на луну. А еще больше будет сходства, если вообразить за этим занятием разросшуюся до полного уродства лягушку-быка.

Мейбл испустила полноценный вопль и удрала в спальню, захлопнув за собой дверь.

— Да чтоб тебя! — простонал Дойл. — Дело уже сделано, отступать поздно. Хозяева решат, что я ее прикончил.

Наверху кто-то затопал по полу и взревел:

— Эй, вы, там, внизу! Хватит болтать!

На лоснящейся груди роллы высветился текст:

ЕСТЬ ОХОТА. КОГДА ПОКОРМИШЬ?

Дойл судорожно сглотнул и ощутил, как покрылся холодным потом.

НУ, В ЧЕМ ДЕЛО? — изобразила буквы ролла. — ДАВАЙ ОТВЕЧАЙ. СЛУХ У МЕНЯ ИМЕЕТСЯ.

Снаружи заколотили в дверь. Заозиравшись в панике, Дойл увидел на полу деньги. Кинулся их собирать, запихивать в карман.

Кто бы ни ломился в дверь, Дойл успел управиться с деньгами. Подошел, открыл.

За порогом стоял мужчина в пижамном костюме, и был он здоровенный, выше Дойла самое малое на фут. Из-за его плеча выглядывала женщина.

— Что у вас тут происходит? — властно осведомился мужчина. — Мы слышали женский крик.

— Мышь увидела, — ответил Дойл.

Здоровяк по-прежнему смотрел на него в упор.

— Большущую, — уточнил Дойл. — Может, это даже крыса.

— А вы, мистер? С вами-то что? Почему рубашка порвана?

— В карты играл, — буркнул Дойл и попытался захлопнуть дверь.

Но сосед удержал ее сильной рукой и вошел в комнату.

— Мы проясним ситуацию, если вы не против.

Дойл вспомнил о своей добыче, и у него засосало под ложечкой.

Он развернулся. И не увидел роллы.

Отворилась дверь спальни, вышла Мейбл — спокойная, как льдина.

— Леди, вы здесь живете? — спросил сосед.

— Да, она здесь живет, — сказала женщина. — Я ее встречала в коридоре.

— Этот парень вас не беспокоит?

— Ничуточки, — ответила Мейбл. — Мы с ним друзья неразлейвода.

Сосед повернулся к Дойлу:

— Вы весь в крови.

— Да я постоянно кровеню, — объяснил Дойл, — и ничего не могу с этим поделать.

— Я же сказала, у нас все в порядке, — процедила Мейбл.

— Пойдем, дорогой, — попросила женщина, теребя здоровяка за рукав. — Нам тут не рады.

Сосед неохотно подчинился. Дойл хлопнул дверью, щелкнул задвижкой и устало привалился спиной к филенке.

— Паршиво, — сказал он. — Надо убираться отсюда. Он покумекает и вызовет полицию, и нас потащат в…

— Чак, мы ничего плохого не сделали.

— Пусть так, но я не люблю полицейских. Терпеть не могу вопросы. А уж сейчас…

Мейбл шагнула к нему:

— Он правду сказал, ты весь в крови. И руки, и рубашка…

— И нога. Это ролла надо мной поработала.

В углу за стулом выпрямилась ролла.

НЕ ЛЮБЛЮ СУМАТОХИ, — объяснила она. — ВСЕГДА ПРЯЧУСЬ ОТ НЕЗНАКОМЫХ.

— Это она так говорит, — восхищенно произнес Дойл.

— Кто это? — отступив на пару шагов, спросила Мейбл.

Я РОЛЛА.

— Мы с ней встретились под денежным деревом, — сказал Дойл. — Поцапались маленько. Она при дереве вроде сторожа.

— А ты набрал денег?

— Немного. Эта ролла, чтоб ее…

ЕСТЬ ХОЧУ, — заявила ролла.

— Пойдем, — сказала Мейбл. — Надо тебя подлатать.

— Разве ты не хочешь узнать…

— Вообще-то, нет. Ты опять во что-то влип. Такое впечатление, что тебе это нравится.

Она направилась в ванную, и Дойл пошел следом.

— Садись на край ванны, — распорядилась Мейбл.

Появилась ролла и расположилась в дверном проеме, привалившись к косяку.

У ВАС ЧТО, НЕТ ЕДЫ? — спросила она.

— Боже ж ты мой! — воскликнула в изнеможении Мейбл. — Какая еще еда?

ФРУКТЫ, ОВОЩИ.

— Дуй в кухню. Там на столе фрукты. Наверное, придется тебе показать.

НАЙДУ. — И ролла ушла.

— Странное поведение, — сказала Мейбл. — Чуть не загрызла тебя, а теперь просто паинька.

— Я ж ей тумаков надавал, — объяснил Дойл. — Научил манерам.

— А еще она помирает от голода, — добавила Мейбл. — Ладно, садись, буду тебя лечить.

Дойл осторожно примостился на борт ванны, а Мейбл порылась в аптечке и достала пузырек с чем-то красным, еще один со спиртом, вату и бинт. Опустилась на колени, закатала штанину у Дойла.

— Жутко-то как.

— Это она зубами хватанула, — сказал Дойл.

— Чак, тебе надо к врачу. Может быть заражение. Если у этой твари зубы нечистые…

— Врач будет вопросы задавать, а у нас и так проблем хватает.

— Чак, что это за существо?

— Ролла.

— А что это значит?

— Понятия не имею. Называй ее так, не заморачивайся.

— Я что-то читала про ролл… «Ролла-бойз», если не путаю. «Несут лишь добро».

— Мне эта ролла никакого добра не принесла.

— Зачем же ты ее сюда притащил?

— А может, она стоит миллион? Может, удастся ее продать в цирк или зоопарк. Или в ночной клуб — там она придется к месту… со своей манерой общения и всем прочим.

Мейбл умело и быстро обработала пострадавшие от зубов икру и щиколотку: очистила ранки, смазала их красной жидкостью.

— Есть и еще одна причина, по которой я принес сюда роллу, — признался Дойл. — Я ведь прищучил Меткафа. Мне теперь кое-что известно, а он не захочет, чтобы это стало известно другим. У меня есть ролла, она как-то связана с денежными деревьями…

— Ты имеешь в виду шантаж?

— Ну что ты! Конечно нет. Ты же знаешь, я бы в жизни не стал никого шантажировать. Просто у нас с Меткафом будет маленькая сделка. Чисто из благодарности за обещание держать язык за зубами он уступит мне одно из своих денежных деревьев.

— Но ты же говорил, что у него только одно такое дерево.

— Это я видел только одно. Но там была такая темень — почему бы не предположить, что есть и другие денежные деревья? Что мешало Меткафу их вырастить? Готов поспорить, у него имеются и двадцатидолларовые, и пятидесятидолларовые, и стодолларовые. — Дойл вздохнул и добавил: — Эх, хотел бы я хоть на пяток минут добраться до стодолларового. На всю жизнь себя бы обеспечил. Двумя руками хапал бы.

— Снимай рубашку, — велела Мейбл. — Займусь царапинами на груди.

Дойл стянул с себя рубашку.

— Знаешь, — сказал он, — я уверен, что не только у Меткафа есть денежные деревья. Готов спорить, каждый богатей ими обзавелся. Но богачи объединились в тайное общество, поклялись никому не рассказывать. Я б не удивился, если бы узнал, что все деньги в стране — с деревьев. Может, правительство врет, будто печатает их…

— Умолкни, — потребовала Мейбл. — И замри.

Она проворно обработала ребра и спросила:

— С роллой что собираешься сделать?

— Закинем ее в машину и поедем к Меткафу. Ты подождешь за рулем, а если что-то пойдет не так, укатишь оттуда. Пока ролла в наших руках, Меткаф у нас на крючке.

— Да ты свихнулся, если возомнил, что я останусь в машине наедине с этим чудовищем. Я же вижу, что оно с тобой сделало.

— Запасись палкой покрепче и обломай ролле бока, если вздумает скандалить.

— Я не стану делать ничего подобного, — отчеканила Мейбл, — потому что не останусь с ней в машине.

— Ладно, ладно, — уступил Дойл, — запрем ее в багажнике. Постелем пару одеял, чтобы ей было удобно. Из багажника она до тебя не доберется. Может, и правда лучше держать ее под замком.

Мейбл устало покачала головой:

— Чак, я надеюсь, что ты все сделаешь как надо. Не втянешь нас в неприятности.

— Давай прекратим пустой разговор, — проворчал Дойл, — и двинем отсюда. Надо убраться, пока этот хмырь, твой сосед, не позвонил в полицию.

В дверях появилась ролла и спросила, поглаживая пузо:

ХМЫРЬ? КТО ТАКОЙ ХМЫРЬ?

— Ох, грехи мои тяжкие! — простонал Дойл. — Ну как ей объяснить?

ХМЫРЬ — ЭТО ШАНТРАПА?

— Ага, верно, — кивнул Дойл. — Хмырь — это вроде шантрапы.

МЕТКАФ ГОВОРИТ, ЧТО ВСЕ ДРУГИЕ ЛЮДИ — ШАНТРАПА.

— Пожалуй, не так уж он и не прав, — рассудительно произнес Дойл.

ШАНТРАПА — ЭТО ЛЮДИ, У КОТОРЫХ НЕТ ДЕНЕГ.

— Никогда не слышал именно такой формулировки, — сказал Дойл, — но, раз уж на то пошло, можешь считать меня шантрапой.

МЕТКАФ ГОВОРИТ, ПРОБЛЕМА ЭТОЙ ПЛАНЕТЫ В ТОМ, ЧТО НА НЕЙ СЛИШКОМ МАЛО ДЕНЕГ.

— А вот тут я с ним легко соглашусь.

ПОЭТОМУ Я БОЛЬШЕ НЕ СЕРЖУСЬ НА ТЕБЯ.

— Вот же балаболка, — проговорила Мейбл.

МОЯ РАБОТА — УХАЖИВАТЬ ЗА ДЕРЕВОМ, ОХРАНЯТЬ ЕГО. ПОЭТОМУ Я ВНАЧАЛЕ РАССЕРДИЛАСЬ. НО ПОТОМ ПОДУМАЛА: БЕДНОЙ ШАНТРАПЕ ПОНАДОБИЛОСЬ НЕМНОГО ДЕНЕГ, СТОИТ ЛИ ЕЕ ЗА ЭТО ВИНИТЬ?

— Как благородно, — похвалил Дейл роллу. — Вот бы тебе до этого додуматься прежде, чем набрасываться на человека. Будь у меня хоть жалких пять минут…

— Я готова, — перебила его Мейбл. — Раз уж нам необходимо убраться отсюда, не будем с этим тянуть.

3

Автомобиль подкатил по дорожке к фасаду дома Меткафа. В особняке не светились окна, луна клонилась к западному горизонту, едва не касаясь верхушек сосен, что выстроились в шеренгу на расположенных через улицу участках.

По ступенькам из тонированного кирпича Дойл поднялся к двери. Позвонил, стал ждать.

Тишина.

Он позвонил еще раз и опять не дождался ответа.

Нажал на дверную ручку — заперто.

— Хозяин сделал ноги, — пробормотал Дойл.

Он обогнул дом и в переулке забрался на знакомое дерево.

В саду позади особняка темень и безмолвие. Дойл не спешил слезать со стены, ждал. По-прежнему ни звука, ни движения.

Он достал из кармана фонарик. Кружок зыбкого света побегал-побегал и наткнулся на вывороченную землю.

Дойл аж застонал при виде свежей ямы. Ощупал ее лучом, убедился, что не ошибся.

Да, это действительно случилось. Денежное дерево исчезло. Его выкопали и увезли.

Дойл погасил и вернул в карман фонарик. Соскользнул с дерева и припустил по переулку.

Машина стояла через два квартала, мотор работал на холостом ходу. Мейбл перебралась на пассажирское сиденье, Дойл уселся за баранку и включил передачу.

— Меткаф пустился в бега, — сообщил он. — В доме ни души. И дерева нет.

— Вот и отлично, я очень рада, — с вызовом заявила Мейбл. — Теперь ты не влипнешь в неприятности. По крайней мере, из-за денежного дерева.

— У меня есть идея.

— У меня тоже, — сказала Мейбл. — Сейчас мы вернемся домой, до утра еще можно поспать.

— Ты-то сможешь поспать на заднем сиденье, — проворчал Дойл, — а мне надо вести.

— Куда тебе надо вести? Некуда же…

— Нынче я фотографировал Меткафа, и он сказал, что у него есть ферма. Расхвастался своим богатством, ну, ты же знаешь эту публику. Ферма где-то на западе, возле городка под названием Миллвилл.

— Ну и что с того?

— А вот предположим, что денежных деревьев у него много…

— Дерево было только одно. На заднем дворе его особняка.

— Давай допустим, что их у Меткафа уйма. А то, что на заднем дворе, — только ради карманных денег, когда он в городе.

— То есть ты собрался ехать к нему на ферму?

— Сначала найду круглосуточную заправку. Нужен бензин, а еще карта автодорог, чтобы разыскать этот Миллвилл. Голову даю на отсечение, у Меткафа при ферме есть сад. Мейбл, ты только вообрази: тьма-тьмущая деревьев, ряд за рядом, и у всех ветки ломятся под тяжестью денег.

4

Старый владелец единственного на весь Миллвилл магазина (тут и промтовары, и продовольствие, и аптека, а в углу еще и почта) задумчиво оглаживал серебристые усы.

— Ну да, — сказал он наконец, — типчик по фамилии Меткаф приобрел здесь ферму, это за рекой, на взгорье. Переименовал ее, теперь это «Счастливый холм». Вот скажи мне, незнакомец, это кем же надо быть, чтобы дать ферме такое названьице?

— Люди горазды на всякие глупости, — ответил Дойл. — Может, объяснишь, как мне туда добраться?

— Это просьба?

— Конечно это просьба. Самая что ни на есть…

— А ты приглашен? — осведомился старик. — Меткаф тебя ждет?

— Вот это вряд ли.

— Значит, ты туда не попадешь. Ферма обнесена прочным забором, а у ворот охрана — для нее даже сторожка поставлена. Ни за что не пропустят, если Меткаф тебя не ждет.

— Я все-таки попытаюсь.

— Что ж, незнакомец, пожелаю тебе удачи в безнадежной затее. Никак не возьму в толк, почему Меткаф так себя ведет. Народ здесь добрый, дружелюбный. Раньше никто не додумался обнести свое ранчо восьмифутовой проволочной изгородью, да еще и колючку поверху пустить. Да если б и захотел, разве мог бы себе это позволить? Не иначе Меткаф очень сильно кого-то боится.

— Может, и так, — сказал Дойл. — Покажи-ка мне дорогу.

Старик достал из-под прилавка бумажный пакет, а из кармана жилетки выудил огрызок химического карандаша и аккуратно послюнил грифель. Разгладил пакет испещренной печеночными пятнами рукой и приступил к тщательному рисованию.

— По мосту через реку, сразу упрешься в большак… Влево не сворачивай, там дорога просто тянется вдоль берега… Вот, ныряешь в эту лощину, доезжаешь до крутого холма и вот тут — влево, а через милю будет ранчо Меткафа.

Он снова смочил кончик карандаша и нарисовал грубый прямоугольник.

— Вот она, ферма, — пояснил старик. — Владение не из мелких. Меткаф купил четыре фермы и объединил их.

В машине дожидалась раздраженная Мейбл. Дойла она встретила упреком:

— Ты все время себя обманывал, нет у него никакой фермы.

— Она в нескольких милях отсюда, — возразил Дойл. — Как себя вела ролла?

— Похоже, опять проголодалась. Колотится в багажнике.

— С чего бы ей проголодаться? Пару часов назад столько бананов слопала…

— Может, соскучилась по общению. Ей там так одиноко.

— У меня слишком много дел, чтобы еще и с роллами нянчиться, — проворчал Дойл.

Он сел за руль и вывел автомобиль на пыльную улицу. Прогромыхав по мосту, тот, вопреки указанию владельца магазина, не въехал в лощину, а повернул налево и покатил вдоль реки.

Если верна нарисованная на бумажном пакете карта, прикинул Дойл, то этим путем можно подобраться к владениям Меткафа с тыла.

Пологие склоны холмов сменились кручами, густо поросшими деревьями и кустами. Ехать по вьющейся трассе становилось все труднее. Машина углубилась в узкий дол, по дну которого петляла уже не автомобильная дорога, а скорее тележная, вдобавок неезженная уже много лет.

Дойл съехал на обочину, вышел из машины, вгляделся вдаль.

— Чего стоим? — спросила Мейбл.

— Я пошел, — ответил Дойл. — Подберусь к Меткафу с черного хода.

— Ты же не бросишь меня здесь?

— Скоро вернусь.

— Столько комаров! — пожаловалась Мейбл, яростно хлопая себя по щекам.

Дойл двинулся вперед, и Мейбл окликнула его:

— Здесь же ролла!

— Из багажника ей до тебя не добраться.

— Но она так громко стучит! Кто-нибудь поедет мимо и услышит.

— Сомневаюсь, что по этой дороге ездили в последние две недели.

Жужжали комары, Дойл безуспешно отмахивался.

— Мейбл, послушай, — взмолился он, — ты же хочешь, чтобы я поскорее закончил с этим делом, правда? Ты же ничего не имеешь против норковой шубки? И бриллианты не презираешь?

— Пожалуй, что нет, — признала она. — Только ты возвращайся поскорее, ладно? Очень уж неохота сидеть тут одной в потемках.

Он развернулся и пошел по дороге.

Кругом царила зелень — густая, вялая, блеклая зелень сухого лета. И было тихо, если не считать комариного зуда. Дойлу, выросшему среди бетона и асфальта, чудилось, будто в этой зеленой тиши лесистых холмов его подстерегает неведомый враг.

Он прихлопнул комара, пожал плечами и сказал:

— Нет тут ничего опасного.

Идти было нелегко. Дорога накренилась, взбираясь между холмами по сухому руслу ручья, усыпанному валунами и галькой, и беспорядочно виляя от обрыва к обрыву. Дойлу приходилось карабкаться то на один крутой бережок, то на другой. Он пытался двигаться по руслу, но получалось еще хуже — через каждую сотню шагов приходилось огибать скопление валунов или перелезать через них.

А комары вели себя все агрессивней. Дойл обвязал шею носовым платком, а шляпу натянул как можно глубже. Дал насекомым смертный бой — уничтожал их сотнями, но на смену погибшим прилетали новые.

Он хотел прибавить шагу, но дорога не дала ему такой возможности. Обливаясь потом, Дойл присел отдышаться; тотчас накинулись полчища мстительных комаров и согнали его с места.

Лощина сужалась и виляла все пуще, идти становилось все труднее.

За очередным поворотом путь оказался перекрыт — между двумя толстыми деревьями, выросшими на крутых берегах, образовалась настоящая плотина из туго сплетенных между собой ветвей и лоз.

Пробраться через этот заслон не представлялось возможным. Он протянулся не меньше чем на тридцать футов — сплошная стена, полностью перекрывшая русло, высотой от восьми до пятнадцати футов, а за нею валуны, и щебень, и грязь, нанесенные кипучими ливневыми потоками.

Хватаясь за что попало руками, ногами копая ямки для опоры, Дойл карабкался на обрыв. Ему удалось добраться до края препятствия. Там густо росли кусты, и пришлось сквозь них протискиваться, превозмогая боль в конечностях. Дойл отломил увесистую ветку с листьями, чтобы дать отпор зудящим комариным эскадрильям.

Потом он сидел на краю обрыва, тяжко, судорожно дыша и дивясь тому, что ухитрился влипнуть в столь невероятную ситуацию. Это совсем не его тарелка, не из того он теста вылеплен, чтобы подвергаться столь суровым испытаниям. Его представления о природе никогда не выходили дальше ухоженного городского парка.

Но вот он здесь, в этих диких дебрях, пробирается по неведомым холмам туда, где, возможно, растут денежные деревья. Ряды и ряды денежных деревьев.

— Ни ради чего, кроме денег, — сказал он себе, — я бы на такое не пошел.

Дойл обернулся и вгляделся в стену из ветвей и лоз, и с удивлением обнаружил, что ее толщина всего-то фута два, причем повсеместно. И обращенная к вершине холма сторона ровная и гладкая, словно отшлифованная, хотя нигде не видно следов применения инструментов.

Он напряг глаза, и стало понятно, что это не случайное скопление валежника, за многие годы принесенного рекой. Это живые растения, переплетенные так прихотливо, что кажутся одним целым… Это и есть одно целое, и оно было таковым еще до того, как уперлось краями в деревья!

«Вот интересно, кому по силам такое проделать? — подумал Дойл, восхищенно качая головой. — Это какие же надо иметь терпение, целеустремленность и мастерство!»

Ему доводилось слышать о том, что индейцы делают запруды для ловли рыбы, сплетая друг с другом кусты. Но этот ручей давным-давно высох, да и индейца не встретишь на сотни миль окрест.

Он попытался рассмотреть узор плетения и убедился, что нет никакого узора. Все свилось-перевилось совершенно хаотично, срослось в одну непроницаемую массу.

Мало-мальски отдышавшись и восстановив силы, Дойл пошел дальше, преследуемый тучей голодных комаров.

Лес уже редел, сквозь кроны тут и там проглядывало синее небо. Сделался поположе склон. Дойл хотел было побежать, но изнуренные мышцы бурно запротестовали, и он продолжил движение полушагом-полутрусцой.

Он достиг почти горизонтальной поверхности и наконец выбрался на поляну, которая плавно взбиралась к округлой травянистой макушке холма. Здесь, уже не сдерживаемый лесом, дул западный ветер, он прогнал комаров, остался лишь крошечный роек самых упорных.

Дойл достиг вершины и распластался на траве, пыхтя, как выдохшийся от бега пес.

Впереди, не далее чем в сотне ярдов, виднелась ограда фермы Меткафа.

Сияющей металлической змеей она тянулась через покатые холмы и овраги. А перед ней стелилась широкая лента растительности в пояс высотой — зеленовато-серебристая под жгучим солнцем трава. Как будто кто-то вспахал полосу земли и засеял ее в надежде на урожай. Дойл щурился, вглядываясь в растения, но они были слишком далеко — не распознать.

Еще дальше на гряде холмов лоснились красные крыши в окружении пышных древесных крон, а к западу от построек виднелся сад: аккуратные ряды.

Только ли в воображении причина того, подумал Дойл, что силуэты этих деревьев похожи на силуэт дерева, увиденного им ночью в саду при городском доме Меткафа? А еще того, что эти деревья кажутся чуть зеленее других и что это зелень новехоньких купюр?

Он лежал на траве, и ветры пальца теребили мокрую от пота рубашку. В голову лезли мысли о законности растущих на деревьях денег. Они ведь не могут считаться фальшивыми, поскольку образовались сами, а не были изготовлены. И если эти купюры абсолютно идентичны легальным, которые печатает правительство, кто и в каком суде докажет, что они ненастоящие? Дойл слабо разбирался в законах, но был уверен, что ни в одном кодексе не найдется статьи на такой вот случай. Слишком уж он, этот случай, фантастичен, чтобы законодатели могли его предусмотреть.

И только сейчас Дойл впервые задумался о том, как же это может быть, чтобы деньги росли на деревьях. В разговоре с Мейбл он брякнул мимоходом — и она не стала спорить, — что ботаники способны вытворять любые чудеса. Конечно, это не совсем правда, ведь ботаники только изучают растения, выясняют о них все, что можно выяснить. А уж переделкой растений занимаются другие спецы, как бишь их… био-кто-то-там. Они вывели траву, способную расти в тех местах, где прежде выживал лишь чертополох. Кукурузу, дающую початков больше и числом, и весом. Пшеницу, устойчивую к болезням, и уйму тому подобного. Но создать дерево, у которого вместо листьев — самые настоящие деньги? Это представляется, мягко говоря, нереальным.

Солнце припекало спину сквозь подсыхающую ткань рубашки. Дойл глянул на часы: около трех.

Он снова всмотрелся в сад и теперь заметил движущиеся среди деревьев фигурки. Не мог их толком различить, как ни напрягал зрение, но все же был почти уверен: это роллы.

Дойл двинулся вниз по склону к растительной полосе. Полз по траве очень осторожно, не поднимая головы. Это путешествие он предпринял в надежде договориться — хоть о чем-нибудь — с Меткафом. Добраться до него, застигнуть врасплох и выложить убойный козырь.

Вспомнилась Мейбл — как она там справляется? — но Дойл отогнал тревожную мысль: сейчас и без того есть о чем беспокоиться. К тому же Мейбл сама не промах, вполне способна о себе позаботиться.

Он перебрал в уме альтернативные варианты на тот случай, если не удастся обнаружить Меткафа, и, конечно же, наиболее заманчивым казался набег на сад. Хотя, если подумать, что это даст? Ведь Дойл не прихватил полученного от Мейбл мешка из-под сахара…

И как быть с оградой? Впрочем, эту мысль Дойл тоже прогнал. Вот доберется до ограды, тогда и поищет способ через нее перебраться.

Он по-пластунски полз в траве. Пожалуй, можно гордиться собой: уже почти добрался — и никем не замечен. В полосе будет проще двигаться, растения там довольно высоки, позволят благополучно подкрасться к изгороди.

Он достиг полосы и упал духом, разглядев, что это за растения. Крапива! Да какая длинная и крепкая! Он в жизни не видал столь густых зарослей крапивы.

Дойл осторожно протянул руку — и обжегся. Моментально на пальцах вспухли мертвенно-бледные волдыри. Дойл сидел и потирал их, пригорюнившись.

Потом рискнул приподняться и взглянуть по-над крапивой. По склону к ограде шла ролла. Теперь уже не могло быть сомнений в том, кто ухаживает за садом.

Дойл поспешил залечь, надеясь, что ролла не успела его заметить. Солнце припекало, ужаленная крапивой рука горела огнем, и было непонятно, что труднее сносить — крапивные ожоги или комариные укусы.

Вдруг он заметил, что трава впереди всколыхнулась, как под порывистым ветром. И это странно — ветра и в помине нет!

А крапива все колыхалась, и вдруг она подалась в стороны, склонилась так сильно, что легла на землю, образовав между Дойлом и оградой прямую тропку.

Сразу за изгородью стояла ролла. На ее плоской, как грифельная доска, груди сияли буквы:

ШАНТРАПА, ПОДОЙДИ.

Дойл молчал в смятении и не двигался. До чего же паршиво, что его обнаружила эта мелкая дрянь! Зря он претерпел такие муки. Все пошло прахом, какая теперь внезапность…

Вот и другие роллы потянулись к ограде. А первая знай себе стоит, и на груди светится приглашение.

Буквы замерцали и погасли, но крапива не поднялась, тропинка не исчезла. Четыре роллы подошли к изгороди встали рядом с первой, образовав зловещую шеренгу. Первая просигналила:

У НАС ПРОПАЛИ ТРИ РОЛЛЫ.

А на груди у соседней засветилось:

ЗНАЕШЬ ЧТО-НИБУДЬ О НИХ?

Третья добавила:

МЫ ХОТИМ С ТОБОЙ ПОГОВОРИТЬ.

А четвертая попросила:

ШАНТРАПА, ПОДОЙДИ, ПОЖАЛУЙСТА.

Лежавший в траве Дойл поднялся на четвереньки.

А вдруг это ловушка?

Что ему может дать разговор с роллами?

Но нельзя же убраться восвояси, не воспользовавшись этим крошечным шансом. Нет другого выбора, кроме как идти до конца.

Он встал и заковылял по тропинке с самым невозмутимым видом, на какой только был способен.

Подойдя к ограде, опустился на корточки, почти сравнявшись с роллами по высоте.

— Мне известно, где одна из пропавших ролл, — сказал он. — Насчет остальных ничего сказать не могу.

ТЫ ЗНАЕШЬ, ГДЕ ТА РОЛЛА, ЧТО БЫЛА В ГОРОДЕ С МЕТКАФОМ?

— Точно.

СКАЖИ НАМ, ГДЕ ОНА.

— Предлагаю сделку.

Сразу все пять ролл изобразили:

СДЕЛКУ?

— Прежде чем я скажу, где она, вы мне позволите кое-что сделать. Ночью пустите в сад на один час, а потом выпустите. И Меткаф не должен об этом узнать.

Роллы сгрудились и засовещались, у каждой на груди замельтешили непонятные Дойлу символы, которые он уже видел в городском саду Меткафа.

Затем роллы повернулись к нему и выстроились в линию, плечом к плечу.

МЫ НЕ МОЖЕМ ЭТОГО СДЕЛАТЬ, ПОТОМУ ЧТО ЗАКЛЮЧИЛИ ДОГОВОР. МЫ ВЫРАЩИВАЕМ ДЕНЬГИ, А МЕТКАФ ИХ РАСПРЕДЕЛЯЕТ.

— Я не стану распределять, — клятвенно пообещал Дойл. — Честное слово, не стану. Оставлю их себе.

НЕ ПОЙДЕТ, — отрезала ролла номер один.

— Этот ваш договор с Меткафом… Как вышло, что вы его заключили?

В БЛАГОДАРНОСТЬ, — ответила ролла номер два.

— Благодарность? Меткафу? Вам самим-то не смешно?

ОН НАС НАШЕЛ, СПАС И ЗАЩИТИЛ. МЫ СПРОСИЛИ, ЧТО МОЖЕМ ДЛЯ НЕГО СДЕЛАТЬ.

— А он ответил: «Ну-ка, вырастите для меня деньжат».

ОН СКАЗАЛ: ПЛАНЕТЕ ТРЕБУЮТСЯ ДЕНЬГИ. ОНИ ДЕЛАЮТ ЛЮДЕЙ СЧАСТЛИВЫМИ. БЕДНОЙ ШАНТРАПЕ ВРОДЕ ТЕБЯ БЕЗ НИХ ПЛОХО.

— Ну ничего себе! — ахнул потрясенный Дойл.

МЫ ИХ ВЫРАЩИВАЕМ, А ОН РАСПРЕДЕЛЯЕТ. МЫ СДЕЛАЕМ ВАШУ ПЛАНЕТУ СЧАСТЛИВОЙ.

— Ну прямо компашка миссионеров!

ПРИЯТЕЛЬ, МЫ ТЕБЯ НЕ ПОНЯЛИ.

— Миссионеры — это те, кто творит добро.

ДА, МЫ ТВОРИМ ДОБРО.

НА МНОГИХ ПЛАНЕТАХ.

ПОЧЕМУ БЫ НЕ ЗАНИМАТЬСЯ ЭТИМ И ЗДЕСЬ?

— Но деньги-то тут при чем?

МЕТКАФ СКАЗАЛ, НА ПЛАНЕТЕ ЗЕМЛЯ ВСЕГО ВДОВОЛЬ, ВОТ ТОЛЬКО ДЕНЕГ ВЕЧНО НЕ ХВАТАЕТ.

— А что насчет двух других исчезнувших ролл?

ОНИ НЕ СОГЛАСИЛИСЬ И УШЛИ. МЫ ОЧЕНЬ БЕСПОКОИМСЯ О НИХ.

— Не согласились выращивать деньги? Наверное, предпочли бы выращивать что-нибудь другое?

ОНИ СКАЗАЛИ, ЧТО МЕТКАФ ОБМАНЫВАЕТ НАС. А МЫ СКАЗАЛИ, что НЕПРАВДА, ОН ОЧЕНЬ БЛАГОРОДНЫЙ ЧЕЛОВЕК.

«Ага, нашли благородного, — хмыкнул Дойл. — Что за болваны…»

МЫ ПОГОВОРИЛИ С ТОБОЙ, А ТЕПЕРЬ ПРОЩАЕМСЯ.

Они дружно, будто по команде, развернулись кругом и двинулись вверх по склону, к саду.

— Эй! — завопил Дойл, выпрямляясь.

Услышав хруст за спиной, он крутанулся на месте. Крапива поднималась, скрадывая тропинку, отрезая ему обратный путь.

— Эй! — снова выкрикнул Дойл, но роллы никак не отреагировали.

Он стоял на крошечном утоптанном пятачке, прижатый к ограде, а перед ним высилась крапива — крепкая, жесткая, лоснящаяся под ярким солнцем, ростом ему по плечо.

У этой защитной полосы ширина не меньше сотни ярдов, ее нипочем не преодолеть. Как ни пинай крапиву, как ни утаптывай, она все равно ухитрится превратить твою кожу в один сплошной волдырь.

«А действительно ли мне хочется убраться отсюда?» — спросил себя Дойл.

Ведь и правда, все не так уж и плохо. Лучше, чем было раньше. Удалось пройти через крапиву. Конечно, было бы еще лучше, если бы эти чертовы роллы не пристали к нему со своей болтовней.

Да, решил он, нет смысла продираться сквозь жгучие заросли. Пару часов спустя пришлось бы возвращаться к ограде.

Но через нее нельзя перелезть, пока светло. И нельзя дождаться темноты в каком-нибудь укрытии.

Он хорошенько рассмотрел ограду и убедился, что она не из легкопреодолимых. Прочная сетка-рабица, поверху три ряда колючей проволоки на торчащих наружу кронштейнах.

Сразу за оградой — старый дуб, и будь у Дойла веревка, он бы сделал аркан. Но веревки нет. Как же перелезть через проклятую изгородь?

Дойл опустился на корточки и дал волю отчаянию. Он весь изгрызен комарами, изжален крапивой. И к такому солнцепеку непривычен. А тут еще эта стреляющая боль в молярном зубе, верхнем слева… Полный набор удовольствий.

Он чихнул, да так, что аж заныло в висках. Полыхнула боль и в зубе.

Должно быть, это чертова пыльца, решил Дойл.

«А ведь я в жизни такой крапивы не видывал», — подумал он, с опаской оглядывая заросли.

Более чем вероятно, что над ней потрудились роллы. Эти тварюшки — отменные растениеводы. Они вывели денежные деревья, а значит, им по плечу любые другие ботанические чудеса. Дойл вспомнил, как раздалась перед ним крапива. Конечно же, она это сделала по воле роллы, ведь не было ветра, да и какой ветер смог бы повалить траву разом и вправо и влево?

Таких существ, как роллы, на Земле никогда не водилось. Да они и сами упомянули о добре, которое творили на других планетах. Но как бы ни преуспевали роллы на иных мирах, здесь их обвели вокруг пальца.

Благодетели, подумал он. Возможно, миссионеры с какой-то далекой планеты, из неведомых пространств. Пилигримы, посвятившие себя святой цели. Добрались в конце концов до мира, имеющего крайне мало общего с другими, — и сели в галошу.

Они хоть понимают, что такие деньги? Они хоть догадываются, что за лапшу навешал Меткаф им на уши?

Едва роллы прилетели сюда, их угораздило встретить не кого-нибудь, а Меткафа, и тот мигом подцепил наивных пришельцев на крючок. Меткаф не просто один из миллиардов населяющих Землю людей, он представитель организации, имеющей очень долгий опыт извлечения выгоды из подобных ситуаций. Одиночка тут не справился бы, не смог бы удержать ролл в узде. Лишь преступным организациям вроде той, которую возглавляет Меткаф, давно усвоившим науку выживания, под силу решить задачу сохранения необходимой секретности.

Да, ролл одурачили — и все же они не безнадежные глупцы. Выучили язык, причем не только устный, но и письменный, а это говорит об уровне интеллекта. Возможно, они даже умнее, чем кажется на первый взгляд, поскольку не пользуются звуками в будничном общении друг с другом. Но легко приспосабливаются к звуковой коммуникации.

Солнце уже висело над самыми верхушками леса, подступали сумерки. Наверное, роллы успели донести Меткафу о том, что возле ограды засел чужак, и Меткаф поджидает, а может, и сам выйдет на охоту. Затея нарвать денег в саду теперь неосуществима — Дойлу и с одной-то роллой едва удалось справиться, а тут их целых пять.

Позади захрустела крапива, и он взвился на ноги. Что это, роллы опять открыли тропу? Или она сама открывается автоматически раз в сколько-то часов?

В том, что он предположил, была доля правды: тропа действительно образовалась. И по ней вперевалку брела ролла. Крапива раздавалась перед ней и смыкалась за ее спиной.

Ролла вышла на утоптанное место и остановилась перед Дойлом:

ДОБРЫЙ ВЕЧЕР, ШАНТРАПА.

«Конечно, это не та ролла, которую я оставил в багажнике, — подумал Дойл. — Должно быть, одна из двух, не пожелавших участвовать в афере».

ТЫ БОЛЕН? — спросила ролла.

— Я весь ужасно чешусь, и зуб разболелся, и при каждом чихе голова раскалывается.

МОГУ ПОМОЧЬ.

— Ну конечно, ты сейчас вырастишь аптечное дерево с мазями, примочками, всякими там таблетками.

ПРОЩЕ ПРОСТОГО, — заявила ролла.

— Ну-ну, — буркнул Дойл и больше ничего не сказал.

До него вдруг дошло, что будет так, как сказала ролла, — проще простого.

Большинство лекарств имеют растительное происхождение, а по части выведения новых растений на Земле никто не сравнится с роллами.

— Да, тут вы на высоте, — с энтузиазмом заговорил Дойл. — Могли бы вылечить кучу болезней. Найти средство от рака, победить порок сердца. Даже от банальной простуды избавить нас раз и…

ИЗВИНИ, ПРИЯТЕЛЬ, НО МЫ НЕ СТАНЕМ РАБОТАТЬ НА ЛЮДЕЙ. ВЫ НОРОВИТЕ НАС ОБЖУЛИТЬ.

— Значит, ты точно из беглых, — обрадовался Дойл. — Вы раскусили Меткафа…

Но ролла не слушала его. Она слегка выпрямилась и будто увеличилась в росте. Ее губы сложились в кружок, горло задрожало по бокам, будто она пыталась запеть, но не раздалось ни звука.

Зато завибрировал воздух — сильно, резко, мучительно для нервов.

Это было сверхъестественное ощущение: ужас, поющий в тихих сумерках под шелест древесных крон, овеваемых западным ветерком, под шелковый шорох крапивы, под писк возвращающегося с дневного промысла в нору бурундука.

Из-за ограды прилетел топот неуклюже бегущих ног, и в полумраке Дойл увидел на склоне пять ролл.

Происходило что-то очень важное — Дойл сразу понял, что роллы сильно взволнованы. Стоявшее рядом с ним существо послало сигнал сбора, звук, слишком высокий для человеческого уха. И теперь сородичи, оставшиеся в саду, гурьбой валили на зов.

Как и прежде, пять ролл выстроились в шеренгу вдоль изгороди, их грудь запестрела символами — мерцающими загадочными буквами инопланетного языка. Точно так же заговорил и пришелец, стоявший по другую сторону ограды. Фигурки на его груди мельтешили так быстро, что казались живыми.

«Спорят», — догадался Дойл.

Пятеро пылко возражали одному, и было похоже, что обе стороны приводили очень серьезные аргументы.

И за этим наблюдал человек — случайный, ничего не понимающий очевидец семейной ссоры.

Роллы уже неистово жестикулировали, в сгущающейся темноте буквы вспыхивали все ярче.

С пронзительным криком пролетела ночная птица, и Дойл задрал голову, пытаясь ее разглядеть. При этом он заметил на северном краю сада, где небо было посветлее, цепочку бегущих людей.

— Берегитесь! — Еще не докричав, он удивился: с чего бы ему предостерегать ролл?

Его возглас возымел действие: пять инопланетян резко повернулись кругом.

В следующий миг они снова повернулись к изгороди. У всех появились на груди одинаковые наборы символов, как будто роллы внезапно пришли к согласию и закончили спор.

Раздался скрип, и Дойл вскинул взгляд. На фоне неба было видно, как старый дуб медленно клонится к ограде, словно под нажимом невидимой исполинской руки.

В изумлении Дойл смотрел, как ускоряется крен. Сейчас дерево упадет на ограду и сокрушит ее, а значит, пора убираться отсюда.

Он сделал шаг назад, намереваясь развернуться и побежать, но нога не ступила на твердую землю. Напрасно Дойл пытался сохранить равновесие, у него не было ни единого шанса. Он опрокинулся и втиснулся в узкую полость, и услышал нарастающий шум падающего дерева, и треск ветвей при его ударе оземь, и протяжные стоны, а затем и резкие щелчки лопающейся под его тяжестью проволоки.

Дойл лежал, боясь шевельнуться.

Он понял, что очутился в узкой канавке. Ее глубина едва ли превышала три фута, но он упал неудачно — в середину спины больно давил то ли камень, то ли корень.

Над собой он видел массу веток и листьев — дуб накрыл канаву своей вершиной. И с ловкостью, казавшейся невероятной, в этой гуще сновала ролла.

Со склона, из-за раздавленной изгороди, донеслись крики мужчин и топот бегущих ног.

Дойл съежился в своей канаве, радуясь тому, что сумерки и упавшее дерево надежно скрывают его.

По-прежнему давил то ли камень, то ли корень, и Дойл завозился, пытаясь избавиться от помехи. Он заскользил вбок и протянул руку в поисках опоры. Ладонь наткнулась на бугорок — похоже, песчаный.

В следующий миг Дойл замер. Совсем рядом с канавой среди дубовых веток и крапивы он увидел пару ног, а над ними в темноте смутно вырисовывалось туловище.

— Они в эту сторону рванули, — проговорил мужчина. — Прямо в лес. Нелегко будет там их разыскать.

Ему ответил голос Меткафа:

— Билл, во что бы то ни стало надо найти. Мы не можем их отпустить.

После паузы Билл сказал:

— Не возьму в толк, что это на них нашло. Раньше они выглядели довольными.

Меткаф с горечью выругался:

— А все чертов фотограф. Как же его имя? Я видел этого парня на дереве, ему тогда удалось удрать. Зато теперь не получится. Не знаю, что вообще происходит, но в одном уверен: без него не обошлось. Он где-то здесь прячется.

Билл чуть сдвинулся, и Меткаф добавил:

— Если увидишь фотографа, ты знаешь, что делать.

— Конечно, босс.

— Он среднего роста, на вид не слишком умный.

Меткаф и Билл уходили. Дойл слышал, как они хрустят крапивой и ругаются, ожегшись.

Его пробрала дрожь.

Надо сматываться, и медлить с этим нельзя, потому что скоро взойдет луна.

С Меткафом и его людьми невозможно договориться, они не станут рисковать, слишком уж высоки ставки в игре. Если обнаружат Дойла, то наверняка пристрелят.

Но теперь все отправились ловить ролл, а значит, можно пробраться в сад. Хотя не исключено, что Меткаф оставил там сторожей.

Дойл поразмыслил над этой идеей и отказался от нее. На самом деле остался только один вариант: как можно быстрее добраться по сухому руслу до машины.

Он осторожно вылез из канавы. Несколько минут прождал, съежившись среди ветвей: напряженно вслушивался. Тишина.

Дойл двинулся по тропке, протоптанной Меткафом и его людьми. Крапива, хоть и прибитая к земле, ухитрялась обжигать.

Преодолев ее, Дойл припустил к лесу.

Впереди раздался крик, пришлось резко свернуть. Дойл достиг кустов и забежал за них — и тотчас услышал новые вопли, а затем с коротким промежутком грянуло два выстрела.

А в следующий миг Дойл увидел то, что бледным призраком двигалось над макушками деревьев, вздымалось из леса в небо, играя красноватыми отсветами ранней луны.

С «призрака» свисала извилистая веревка, очень похожая на лиану, и на нижнем ее конце корчилась и тонко кричала фигурка, очень похожая на куклу. «Призрак» был широк в основании и заужен к вершине; его силуэт напоминал рождественскую елку.

Даже издали было видно, что сходство здесь не только в силуэтах.

Внезапно Дойл сообразил, в чем заключается это сходство. Ему вспомнилась огромная растительная пробка в русле ручья. И сразу же стало ясно, что за «рождественская елка» растет прямо у него на глазах.

Подобно тому как человеку подчинились металлы, роллам покорились растения. Эти существа способны создать денежное дерево и защитный крапивный пояс вокруг фермы, они могут повалить дуб, не прикасаясь к нему. Умельцам, которым подвластны такие чудеса, не слишком трудно вырастить даже космический корабль.

А корабль все двигался, медленно клонясь к гряде холмов, и кукольная фигурка по-прежнему дергалась и вопила на конце лианы, но с земли ее крики казались далеким плачем.

В лесу кто-то воскликнул:

— Это же босс! Билл, сделай что-нибудь! Это босс!

Но было совершенно ясно, что Билл не в силах помочь Меткафу.

Дойл выскочил из кустов и побежал. Вот он, момент, когда можно рвануть к машине. Недруги вопят в панике и смотрят, как хозяин болтается в небе. Наверное, эта лиана — оторвавшийся от якоря канат, выращенный точно так же, как и все остальное. Впрочем, вспомнив, как искусно был сплетен барьер на сухом русле, Дойл усомнился, что на корабле ролл какая-нибудь деталь могла оторваться без ведома хозяев.

Несложно было догадаться: Меткаф заметил, как роллы поднимаются на борт, и ринулся к ним, выкрикивая угрозы и стреляя. В этот момент корабль резко стартовал, и канат обвился вокруг лодыжки.

Дойл бежал среди деревьев. Вдруг земля ушла из-под ног, и он покатился по склону. Встал, споткнулся, опять свалился, кое-как поднялся и наконец налетел на дерево, которое спружинило и отшвырнуло его назад. Он ударился так, что из глаз посыпались искры.

Дойл сидел на земле, плакал от боли и ощупывал лоб, не сомневаясь, что череп треснул.

Но нет, череп цел и вроде даже лицо не в крови. Только на носу ссадина и распухает губа.

Он встал и двинулся дальше — медленно, ощупью. Хоть и висела в небе луна, под кронами деревьев царила чернильная мгла.

Вот и русло высохшего ручья. Дойл пошел по нему.

Он спешил, как только мог, поскольку помнил, что в машине ждет Мейбл. Ждет и волнуется за него — должно быть, с ума сходит от страха. Он ведь обещал вернуться до темноты.

Дойл достиг плотины из переплетенных растений и едва не сорвался с нее на камни.

Он водил ладонью по гладкой, упругой поверхности и пытался представить, что здесь произошло несколько лет назад.

Должно быть, в момент посадки корабль потерял управление и разбился при ударе. А Меткаф находился поблизости и пришел на выручку экипажу.

Черт побери, до чего же лихо иногда ситуация выворачивается наизнанку!

Окажись на месте Меткафа кто-нибудь другой, способный думать не только о денежных знаках, на Земле, быть может, появились бы другие деревья, или кусты, или овощные грядки, а человечество получило бы шанс, о котором прежде даже мечтать не смело, — шанс избавиться от всех болезней, покончить с нищетой и страхом. Даже не вообразить всего того, чем роллы могли бы облагодетельствовать землян.

Но сейчас роллы улетели — на космическом корабле, выращенном двумя беглянками под самым носом у Меткафа.

Дойл сидел на корточках на плотине и размышлял о том, что надежды человечества так и остались несбыточными — из-за чьей-то жадности и корысти.

Роллы покинули Землю… Стоп! Улетели не все! Одна осталась! Лежит в багажнике старого рыдвана, дожидающегося хозяина на дороге у сухого ручья.

Дойл встал, ощупью добрался до кромки плотины, обогнул подпиравшее ее дерево, съехал с крутого берега на каменистое дно и побрел по нему.

«Что же делать теперь? — гадал он. — Махнуть прямо в Вашингтон? Обратиться в ФБР?»

Как бы там ни было, что бы ни происходило, единственная оставшаяся ролла должна попасть в правильные руки. Уже потеряно слишком много. Больше нельзя рисковать. Государство, наука позаботятся о том, чтобы эта ролла принесла максимальную пользу.

А вдруг с ней, запертой в багажнике, что-то случилось? Дойл встревожился, вспомнив, как она стучала, требовала внимания к себе.

Вдруг ролла задохнулась? Может, хотела сказать что-то важное, что-то насчет особого ухода за ней, без которого ей не выжить?

Всхлипывая от изнеможения, Дойл пробирался по руслу. Оступался на гальке, переваливался через глыбы. Комары организовали ему плотный эскорт, и он отмахивался, но вяло — так волновался за судьбу роллы, что укусы насекомых казались мелким неудобством.

Наверняка сейчас в саду на холме банда Меткафа деловито очищает деревья, пожинает несчитаные миллионы в новехоньких хрустящих банкнотах. Всем уже понятно, что игра окончена. Теперь можно только хапнуть побольше и залечь на дно.

Вероятно, деревьям, чтобы стабильно давать урожаи безупречных денег, требуется постоянная забота ролл. Иначе зачем бы Меткафу держать инопланетного садовника в городском саду? Лишенные квалифицированной опеки, деревья еще какое-то время поживут, но урожаи будут нерегулярными, а плоды — порчеными, как початки у одичавшей кукурузы.

Уклон земли подсказал Дойлу, что дорога рядом.

Пробираясь вслепую, он вдруг обнаружил перед собой машину. Обогнул ее и постучал в окно.

В салоне завопила Мейбл.

— Не бойся! — выкрикнул Дойл. — Это я! Я вернулся.

Дверца отворилась, и он сел. Мейбл прильнула к нему, и он обнял ее.

— Прости, — сказал Дойл. — Прости, что я так задержался.

— Чак, все хорошо?

— Угу, — промямлил он. — Да, пожалуй, можно так сказать.

— Как же я рада! — с великим облегчением заявила Мейбл. — Выходит, все закончилось. И ролла убежала…

— Убежала?! О боже! Мейбл!..

— Чак, не расстраивайся, пожалуйста. Она так колотилась, и мне было ее жалко. Конечно, я боялась, но больше жалела. Поэтому открыла багажник и выпустила ее, так что теперь все в порядке. Это самое милое существо на свете.

— Значит, сбежала… — проговорил Дойл, все еще не веря в услышанное. — Может, она где-то здесь, прячется в темноте?

— Нет, — ответила Мейбл. — Она со всех ног припустила по лощине, как собака на хозяйский зов. Было темно и я боялась, но все-таки пошла за ней. Звала, искала, но все напрасно. Я точно знаю, что она удрала. — Мейбл выпрямилась на сиденье и рассудительно сказала: — Ну и что с того? Ролла ведь тебе теперь не нужна. Конечно, мне жалко, что она убежала. Из нее бы классная домашняя зверушка получилась. Так забавно разговаривает — куда интереснее, чем попугай. Да и вообще она лапочка. Я ей ленту повязала на шею, у меня желтая была, и получилось просто загляденье.

— Не сомневаюсь, — вздохнул Дойл.

И представил себе свежевыращенный корабль, который мчится в космическом пространстве к далекому солнцу и уносит с собой вековечные надежды человечества, а на его борту — ролла, такая умиротворенная, такая миленькая, с желтой лентой на шее.

Убийственная панацея

Медики уже наготове и утром начнут операцию «Келли», а это нечто уникальное, раз уж ее окрестили «Келли»!

Доктор сидел в потрепанном кресле-качалке на покосившемся крыльце, повторяя себе это. Он покатал слово на языке, но в нем уже не было ни прежней остроты, ни сладости, как некогда, когда великий лондонский врач встал на заседании ООН и заявил, что назвать ее можно только «Келли», и никак иначе.

Хотя, если хорошенько подумать, все это дело случая. Вовсе не обязательно «Келли», это мог быть и кто-нибудь другой, лишь бы после фамилии стояло «Д. М.»[6]. Это мог быть Коэн, Джонсон, Радзонович или кто-нибудь еще — любой из врачей мира.

Он немного покачался. Кресло поскрипывало, доски крыльца постанывали ему в лад, а наступающие сумерки тоже были полны звуков вечерних игр детей, торопящихся насытиться последними минутами игры, перед тем как придется идти домой и вскоре после того — в постель.

В прохладном воздухе разносился запах сирени, а в углу сада смутно виднелись белые цветы раннего невестиного венка, того самого, что дала им с Дженет много лет назад Марта Андерсон, когда они впервые поселились в этом домике.

По дорожке протопал сосед, и в сгустившихся сумерках он не сумел разглядеть, кто именно, но сосед окликнул его:

— Добрый вечер, док.

— Добрый вечер, Хайрам, — ответил старый доктор Келли, узнав соседа по голосу.

Тот пошел прочь, громко топая по дорожке.

Старый доктор продолжал раскачиваться, сложив руки на своем брюшке, а из дома доносился шум кухонной суматохи: Дженет прибирала после ужина. Наверно, скоро она выйдет и сядет рядом с ним, и можно будет немного побеседовать, вполголоса и как бы между прочим, как полагается любящей пожилой паре.

Хотя, в общем-то, доктору уже следовало уйти с крыльца — в кабинете на столе ждал прочтения медицинский журнал. В последнее время развелось столько новых средств, и надо идти в ногу со временем, хотя, судя по развитию событий, совершенно не важно, идешь ты в ногу со временем или нет.

Быть может, в скором будущем не останется почти ничего такого, с чем надо идти в ногу.

Конечно, нужда в докторах будет всегда — всегда будут находиться проклятые идиоты, разбивающие машины, стреляющие друг в друга, втыкающие рыболовные крючки в ладони и падающие с деревьев. И всегда будут новорожденные.

Он немного покачался взад-вперед, размышляя о всех детях, которые выросли, стали мужчинами и женщинами и завели собственных детей. А еще он поразмыслил о Марте Андерсон, лучшей подруге Дженет, и о старине Коне Джилберте, самом сварливом из ходивших по земле самодуров, к тому же невероятно скупом. Подумав о том, сколько денег ему уже задолжал Кон Джилберт, ни разу в жизни не оплативший ни одного счета, доктор с кривой улыбкой хмыкнул себе под нос.

Но так уж пошло: одни платят, другие только делают вид, потому-то он с Дженет и живет в этом старом домишке и ездит на одной машине уже шестой год, а Дженет целую зиму ходила в церковь в одном и том же платье.

Хотя если подумать, то какая разница? Главная плата заключается отнюдь не в деньгах.

Одни платили, другие нет. Одни живы, другие померли, и не важно, кем они были в этой жизни. У одних есть надежда, а у других нет, и одним об этом сказали, а другим нет.

Но теперь все изменилось.

И началось все здесь, в этом маленьком городке под названием Милвилл, и притом не более года назад.

Вот так, сидя в темноте, окруженный запахом сирени, белым мерцанием невестиных венков и приглушенными криками доигрывающих свое детей, он вспомнил все от начала и до конца.

Было почти 8:30, и он слышал, как мисс Лейн в приемной разговаривает с Мартой Андерсон, а та, как он знал, была последней.

Чувствуя себя совершенно разбитым, он снял свой белый халат, небрежно сложил его и бросил на смотровой стол.

Дженет давно ждет с ужином, но не скажет ни слова, она никогда ничего не говорит. За все эти годы она не сказала ни слова упрека, хотя порой он ощущал, что она не согласна с легкомысленным стилем его жизни, его постоянной возней с пациентами, которые ни разу даже не поблагодарили его — в лучшем случае оплачивали счета. А еще было ощущение недовольства его переработкой, его готовностью спешить по ночному вызову, хотя вполне можно посетить больного во время обычного утреннего обхода.

Она ждет с ужином и знает, что Марта была у него, и будет спрашивать, как ее здоровье, и какого черта на это ответить?

Услышав, что Марта вышла и в приемной зацокали каблучки мисс Лейн, он подошел к раковине, открыл кран и взял мыло.

Дверь со скрипом распахнулась, но доктор даже не повернул головы.

— Доктор, — послышался голос мисс Лейн, — Марта думает, что с ней все в порядке. Говорит, вы ей помогаете. Как по-вашему…

— А по-вашему? — вместо ответа спросил он.

— Не знаю.

— А вы бы стали оперировать, зная, что это абсолютно безнадежно? Вы послали бы ее к специалисту, зная, что он ей не поможет, зная, что она не сможет ему заплатить и будет тревожиться по этому поводу? Вы сказали бы ей, что ей осталось жить месяцев шесть, лишая ее остатков небольшого счастья и надежды?

— Простите, доктор.

— Не за что. Я встречался с этим очень много раз. Ни один случай не похож на другой, в каждом из них требуется уникальное решение. День сегодня был долгим и трудным…

— Доктор, тут еще один человек.

— Еще один пациент?

— Мужчина. Только что пришел. Зовут Гарри Герман.

— Герман? Впервые слышу.

— Он нездешний. Может, только что переехал к нам в город.

— Если бы он переехал, я бы знал. Я знаю обо всем, что тут творится.

— Может, он просто проездом. Может, он ехал по шоссе и заболел.

— Ладно, пусть войдет, — согласился доктор, взяв полотенце. — Я его осмотрю.

Медсестра повернулась к двери.

— Э-э, мисс Лейн!

— Да?

— Вы можете идти. Вам нет смысла торчать здесь. Сегодня действительно был трудный день.

День и в самом деле был трудным. Перелом, ожог, водянка, климакс, беременность, два тазобедренных сустава, целая гамма простуд, несварений желудка, два больных зуба, подозрительные шумы в легких, подозрение на желчнокаменную болезнь, цирроз печени и Марта Андерсон. А теперь еще и человек по имени Гарри Герман, — если вдуматься, то невероятное имя, очень даже курьезное.

Да и человек оказался курьезным — чуть выше и чуть стройней, чем можно себе представить; уши его прилегали к черепу чересчур плотно, а губы были такими тонкими, словно их и нет вовсе.

— Доктор? — сказал он, остановившись в дверном проеме.

— Да, — ответил доктор, подхватив халат и влезая в рукава. — Да, я доктор. Входите. Что вас беспокоит?

— Я не болен, — заявил человек.

— Не больны?

— Но я хочу говорить с вами. Вероятно, вы имеете время?

— Разумеется, имею, — ответил доктор, прекрасно зная, что времени у него нет и это вторжение следует отвергнуть. — Валяйте. Прошу садиться.

Он пытался определить акцент, но не мог. Пожалуй, Центральная Европа.

— Техника, — сказал человек. — Профессионализм.

— Что вы этим хотите сказать? — спросил доктор, чувствуя себя слегка неуютно.

— Я говорю с вами технично. Я говорю профессионально.

— Вы хотите сказать, что вы доктор?

— Не вполне, хотя, вероятно, вы думаете так. Я должен вам немедленно сказать, что я пришелец.

— Пришелец, — кивнул доктор. — У нас тут их множество. По большей части беженцы, эмигранты.

— Не то, что я говорю. Не тот род пришельца. С некой другой планеты. С некой другой звезды.

— Но вы сказали, что вас зовут Герман…

— В чужом монастыре, — ответил тот, — со своим уставом не ходят.

— А? — переспросил доктор, а затем осознал. — Боже милосердный, вы в самом деле?.. Значит, вы пришелец. То есть из тех пришельцев, что…

Тот радостно кивнул:

— С некой другой планеты. С некой другой звезды. Очень много световых лет.

— Ну, черт меня побери! — только и сказал доктор.

Он встал, глазея на пришельца, а тот ухмыльнулся ему, хотя и как-то неуверенно.

— Вы думаете, вероятно: «А ведь он так человечен!»

— Именно это мне и подумалось.

— Так вы можете, вероятно, поглядеть. Вы знаете человеческое тело.

— Вероятно, — кивнул доктор, хотя это ему пришлось совсем не по вкусу. — Однако человеческому телу присущи всякие курьезные выверты.

— Но не такой выверт, как этот, — ответил пришелец, показывая ладони.

— Да, — согласился доктор, — такого не бывает.

Потому что на руках пришельца было по два больших пальца и только по одному нормальному, словно лапа птицы надумала превратиться в человеческую руку.

— И такого тоже? — спросил пришелец, вставая и приспуская брюки.

— И такого, — снова согласился доктор, потрясенный этим зрелищем сильнее, чем за всю предыдущую практику.

— Тогда, — заявил пришелец, застегивая брюки, — по-моему, это явно.

Он снова сел и спокойно закинул ногу на ногу.

— Если вы имеете в виду, что я считаю вас пришельцем, — ответил доктор, — то, пожалуй. Хотя это и нелегко.

— Вероятно, нет. Это приходит как удар.

— Да, конечно, удар, — доктор провел по лбу рукой, — но есть тут кое-что еще…

— Вы указываете язык и мое знание ваших обычаев.

— Естественно, это тоже.

— Мы изучали вас. Мы потратили время на вас. Не только на вас одного, конечно…

— Но вы так хорошо говорите, — запротестовал доктор. — Как высокообразованный иностранец.

— И это, конечно, и есть, что я есть.

— Ну да, пожалуй. Я как-то не подумал.

— Я не бойкий. Я знаю много слов, но я использую их некорректно. И мой словарь основан на общей речи. На субъектах более технических я буду неискусен.

Доктор обошел стол и плюхнулся в кресло.

— Ладно уж, — сказал он, — оставим это в покое. Я согласен, что вы пришелец. Теперь скажите еще одно: зачем вы здесь?

И был чрезвычайно удивлен, что спокойно принимает этот факт как данность. Но вот после, догадывался доктор, при одной мысли об этом его будет пробирать дрожь.

— Вы доктор, — заявил пришелец, — вы целитель вашей расы.

— Да, — согласился доктор, — я один из многих целителей.

— Вы работаете очень сильно, чтобы сделать нехорошее хорошим. Вы чините сломанную плоть. Вы отвращаете смерть…

— Мы пытаемся. Иногда нам это не удается.

— У вас есть множество хворей. У вас есть рак, и сердечные приступы, и простуды, и многое другое — я не нахожу слова.

— Болезни, — подсказал доктор.

— Болезни. Именно оно. Вы простите мою близорукость в разговоре.

— Давайте отбросим любезности, — предложил доктор. — Перейдем лучше к делу.

— Это неправильно — иметь все эти болезни. Это нехорошо. Это ужасная вещь.

— У нас их меньше, чем раньше. Многие болезни мы победили.

— И конечно, вы зарабатываете на болезнях.

— Да что вы такое говорите! — захлебнулся от возмущения доктор.

— Вы должны быть терпимы со мной, если я неверно понимал. Экономическая система есть вещь, которую трудно вместить в голову.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — пробурчал доктор, — но позвольте сказать вам, сэр…

«Впрочем, без толку, — подумал он. — Это существо думает так же, как и многие люди».

— Я хотел бы указать вам, — начал он снова, — что медики прикладывают все усилия, чтобы одолеть те болезни, о которых вы говорите. Мы делаем все возможное, чтобы подорвать основы своей профессии.

— Это чудесно. Это то, что я думаю, но это противоречиво деловому духу вашей планеты. Я так понимаю, вы не против увидеть все болезни уничтоженными.

— Послушайте-ка, — сказал доктор, который был сыт всем этим по горло, — я не знаю, куда вы клоните. Но я голоден и устал, а если вы хотите сидеть и разводить тут свою философию…

— Философия, — повторил пришелец, — о нет, не философия. Я практичен. Я имею нечто предложить покончить со всеми болезнями.

На несколько секунд в комнате зависла напряженная тишина, потом доктор протестующе заворочался в кресле и сказал:

— Наверно, я вас неправильно понял, но, по-моему, вы сказали…

— У меня имеется метод, разработка, находка — не улавливаю слова, — которое разрушит все болезни.

— Вакцина, — предположил доктор.

— Это слово. Хотя она отличается некоторым образом от вакцины, о которой вы думаете.

— А рак? — спросил доктор.

— Рак, — кивнул пришелец, — обычная простуда и многое другое. Вы называете это, и оно ушло.

— Сердце, — предложил доктор. — Сердце вакцинировать невозможно.

— И это тоже. Это не настоящая вакцинация. Это делает тело сильным. Это делает тело правильным. Как регулировка мотора и делание его как новый. Со временем мотор изнашивается, но он работает, пока совсем не износится.

Доктор пристально воззрился на пришельца.

— Сэр, — сказал он, — не надо шутить над этим.

— Я не шучу, — ответил тот.

— А эта вакцина — она работает на людях? У нее нет побочных эффектов?

— Я уверен, что работает. Мы изучали ваше… вашу… способ, которым работают ваши тела.

— Вероятно, вы ищете слово «метаболизм».

— Спасибо.

— А цена?

— Цены нет, — провозгласил пришелец. — Мы даем это вам.

— Совершенно бесплатно? Наверняка есть какие-нибудь…

— Никакой платы, — заявил пришелец, — и никаких условий.

Встав со стула, он вынул из кармана плоскую коробку и подошел к столу. Положив коробку на стол, надавил на нее с боков, и крышка резко откинулась. Внутри лежали подушечки, похожие на хирургические тампоны, но только сделанные не из ткани.

Доктор протянул было руку, но задержал ее над коробкой.

— Можно?

— Да, разумеется. Вы только касайтесь сверху.

Доктор нетерпеливо выхватил одну подушечку и положил ее перед собой. Надавил пальцем — внутри была жидкость. Аккуратно перевернув подушечку, он увидел, что нижняя поверхность была грубой и складчатой, будто рот, полный крохотных кровожадных зубов.

— Вы прилагаете грубую сторону к телу пациента, — пояснил пришелец, — она бросается на пациента. Она становится его частью. Тело поглощает вакцину, и подушечка отпадает.

— И это все?

— Это все.

Доктор осторожно поднял подушечку двумя пальцами и бросил ее обратно в коробку, потом посмотрел на пришельца.

— Но почему? Почему вы даете это нам?

— Вы не знаете, — ответил тот. — Вы действительно не знаете.

— Не знаю, — согласился доктор.

Взгляд пришельца вдруг стал очень старым и утомленным.

— Через миллион лет будете знать, — сказал он.

— Но не я, — откликнулся доктор.

— Через миллион лет вы будете делать то же самое, но несколько иначе. И тогда некто спросит вас, а вы сможете ответить не более, чем ныне я.

Если это и была отповедь, то весьма вежливая. Доктор попытался определить, упрек это или нет, но ни к чему не пришел. Он указал на подушечки:

— А не скажете ли, что там внутри?

— Я могу дать вам описательную формулу, но она будет в нашей терминологии. Это будет тарабарщина.

— Вы не обидитесь, если я это испробую?

— Я буду огорчен, если вы не испробуете, — отвечал пришелец. — Я не ожидаю, что ваше доверие простирается так далеко. Это будет недоумно.

Закрыв коробку, он пододвинул ее доктору, потом повернулся и направился к двери. Доктор тяжеловесно встал и крикнул:

— Эй, погодите минуточку!

— Я встречусь с вами через неделю-другую, — сказал пришелец, вышел и закрыл за собой дверь.

Доктор плюхнулся обратно на стул и уставился на коробку.

Потом протянул руку и коснулся ее — она действительно существовала. Доктор надавил на ее бока, и крышка отскочила, открыв взору лежащие внутри подушечки.

Он отчаянно попытался одолеть этот дурман и вернуться к разуму, на твердую консервативную почву, к соответствующей — и более человечной — точке зрения.

— Чушь какая-то! — сказал он наконец.

Но это была вовсе не чушь, он понимал это на все сто.

Весь вечер он сражался с самим собой, сидя за закрытой дверью своего кабинета, слыша, как Дженет хлопочет в кухне, занимаясь уборкой посуды после ужина.

Первое сражение происходило на фронте доверия.

Он сказал тому человеку, что верит в его инопланетное происхождение; и действительно, доказательства тому были, да такие, что мимо не пройдешь. И все равно это столь невероятно — все, от начала и до конца, что переварить этот факт довольно трудно.

А труднее всего осознать, что этот человек — пришелец он там или нет — из всех докторов мира выбрал именно его, доктора Джейсона Келли, заштатного докторишку в заштатном городишке.

Доктор так и эдак раскидывал, не розыгрыш ли это, и решил, что все ж таки нет, ведь трехпалую руку и ту штуку, которую он видел, подделать довольно трудно. Да и вообще, вся эта затея — если это только розыгрыш — так глупа и жестока, что просто лишена какого-либо смысла. Никто не питает к доктору такой лютой ненависти, чтобы столько ради этого биться. А даже если б и была такая лютая ненависть, то ни у кого в Милвилле не хватило бы воображения на подобную шутку.

Так что, решил доктор, единственным надежным вариантом решения следует считать, что человек был натуральным пришельцем, а подушечки вполне bona fide[7].

А если это правда, остается только одно: испытать подушечки.

Доктор встал и начал мерить комнату шагами.

Марта Андерсон. Да, у Марты Андерсон рак, и жизнь ее проиграна — ничто на этом свете, никакие человеческие знания не в состоянии спасти ее. Оперировать Марту было бы безумием, поскольку операцию она вряд ли переживет; а даже если и переживет, дело зашло чересчур далеко. Скрытый убийца, которого она носила в своем теле, уже вырвался на свободу, и надежды на спасение нет.

И все равно доктору трудно было заставить себя сделать это, ведь она — самая близкая подруга Дженет, бедная, пожилая женщина; все его инстинкты восставали против использования ее в качестве морской свинки.

А если взять старину Кона Джилберта? Проделать что-нибудь подобное с Коном доктор решился бы. Старый сквалыга вполне этого заслужил. Но старина Кон — натура чересчур подлая, чтобы заболеть по-настоящему; хоть он и божится, что болен, но по сути старый скопидом здоров как бык.

Что бы там пришелец ни говорил про побочные явления, но кто может знать заранее? Он сказал, что они изучили метаболизм человечества, но, если рассудить здраво, это совершенно невозможно.

Доктор понимал, что нужный ответ лежит под рукой, стоит только подумать, — он загнан куда-то вглубь сознания, доктор это чувствовал, но делал вид, что догадывается, загонял его подальше и отказывался признать его существование.

Но, пометавшись из угла в угол еще около часа, вывернув свои мозги наизнанку и обратно, доктор уступил и позволил ответу всплыть.

Закатывая рукав и открывая коробку, он был абсолютно невозмутим. Вынимая подушечку и прикладывая ее к руке, он выступал только в качестве непредубежденного естествоиспытателя.

Но вот когда он уже опускал рукав, чтобы Дженет не заметила подушечку и не начала сыпать вопросами, что случилось с его рукой, пальцы его дрожали.

Завтра люди по всему миру за пределами Милвилла выстроятся у дверей клиник, закатав рукава и приготовившись к процедуре. Скорее всего, очередь будет двигаться ровным потоком, потому что делать практически ничего не надо. Просто каждый пройдет перед доктором, а доктор прилепит подушечку на его или ее руку, и тут же подойдет следующий.

«По всему миру, — думал доктор, — в каждом его уголке, в каждой деревушке, не обойдут ни одного человека. Даже бедных, ибо это делается бесплатно».

И тогда можно будет ткнуть пальцем в календарь и сказать: «В этот исторический день всем болезням настал конец».

Потому что подушечки не только уничтожат нынешние хвори, но и оберегут от будущих.

И каждые двадцать лет из космоса будут прибывать исполинские корабли, несущие груз подушечек, и будет наступать очередной День Вакцинации. Но теперь это уже будет касаться не столь многих — процедуре будет подвергаться лишь юное поколение. Кто был вакцинирован однажды, больше в этом не нуждается. Единственная вакцинация действует всю жизнь.

Доктор тихонько топнул по полу веранды, чтобы вновь заставить кресло раскачиваться. «Тут было славно, — думал доктор. — А завтра будет славно во всем мире. Завтра многие страхи уйдут из человеческой жизни. А послезавтра, избавившись от несчастий и насилия, люди смогут с уверенностью смотреть в будущее и жить, сколько положено. И пожалуй, эта жизнь будет совершенно здоровой».

Стояла тихая ночь: дети наконец-то забросили игры и разошлись по домам. Да и доктор устал. Теперь-то он мог признаться себе, что устал. Теперь, спустя столько лет, признание в усталости не станет предательством.

В доме негромко замурлыкал телефон, и этот звук заставил доктора прервать свои покачивания и сесть на краешке кресла.

Послышались мягкие шаги Дженет по направлению к телефону, и, услышав ее нежный голос, доктор затрепетал.

Теперь, всего через мгновение, она позовет его, и придется идти в дом.

Но она не позвала его, продолжая разговор.

Доктор снова устроился в кресле поудобнее.

Он опять забылся: телефон больше не враг, и его звонки больше не преследуют доктора.

Потому что Милвилл оказался первым. Он уже избавился от страха. Милвилл оказался «подопытным кроликом», испытательным полигоном.

Первой стала Марта Андерсон, за ней последовал Тэд Карсон с подозрительными шумами в легких, а за ним — ребенок Юргена, подцепивший пневмонию. И еще дюжина прочих, пока подушечки не подошли к концу.

И тогда вернулся пришелец.

И пришелец сказал… что же он такое сказал?

— Не считайте нас благодетелями или суперменами. Мы ни то ни другое. Думайте обо мне, если вам угодно, как о своем соседе.

«Так пришелец пытался добиться понимания, — подумал доктор, — стремясь перевести их деяние на язык обычных идиом».

А было ли такое понимание, сколько-нибудь глубокое понимание? Доктор в этом сомневался.

Хотя пришельцы во многом напоминали людей, даже умели шутить.

В памяти доктора застряла лишь одна шутка, сказанная пришельцем. Довольно глупо, если вдуматься, но эта шутка тревожила доктора.

Распахнулась затянутая сеткой дверь, на крыльцо вышла Дженет и села на лавку:

— Звонила Марта Андерсон.

Доктор хмыкнул: Марта жила всего в пяти шагах от них, виделась с Дженет по двадцать раз на дню, и все равно ей приходилось еще и звонить.

— И что же угодно Марте?

— Ей нужна помощь в приготовлении булочек, — рассмеялась Дженет.

— Ты имеешь в виду ее знаменитые булочки?

— Она никак не вспомнит, сколько надо дрожжей.

Доктор тихонько хрюкнул:

— И с ними-то она выигрывает все призы на всех местных ярмарках!

— Это вовсе не так смешно, как ты думаешь, Джейсон, — с упреком ответила Дженет. — Подобные вещи легко забыть. Она ведь печет очень много всякого.

— Пожалуй, ты права, — согласился доктор и подумал, что следует встать и пойти читать журнал, но делать это по-прежнему не хотелось. Ведь так приятно сидеть здесь — просто так, без всякого дела. Давным-давно он уже столько не сидел.

Для него это, разумеется, вполне нормально — он уже стар и близится к дряхлости, но вот для молодого доктора, который еще не отработал свое образование и только-только приступил к работе, это было бы ненормально. В ООН поговаривали о том, что надо обязать все законодательные органы выделить медицинские фонды на то, чтобы врачи продолжали работать. Если даже исчезнут все болезни, врачи будут нужны по-прежнему. Это ничуть не умаляет их значения, ибо острая нужда в их услугах будет возникать снова и снова.

Тут доктор услышал на улице приближающиеся шаги, свернувшие к его калитке, и сразу выпрямился в кресле.

Быть может, пациент, знающий, что он дома, зашел его повидать.

— О, — Дженет была весьма удивлена, — никак это мистер Джилберт!

И это действительно был сам Кон Джилберт.

— Добрый вечер, док. Добрый вечер, миз Келли.

— Добрый вечер, — ответила Дженет, подымаясь, чтобы уйти.

— Вам незачем уходить, — сказал Кон.

— У меня есть кое-какие дела, я и так уже собиралась идти в дом.

Кон поднялся на крыльцо и присел на лавку.

— Чудесный вечер, — провозгласил он, помолчав.

— Не без того, — согласился доктор.

— Самая чудесная весна, какую я видал, — продолжал Кон, мучительно подбираясь к сути своего дела.

— И мне так кажется. По-моему, сирень никогда не пахла так славно.

— Док, — решился наконец Кон, — я задолжал вам немножко деньжат.

— Да, кое-что.

— Вы не помните, сколько именно?

— Ни в малейшей степени. Я никогда особо не утруждал себя выяснением.

— Считали, что это пустая трата времени. Считали, что я никогда не уплачу.

— Что-то в этом роде, — кивнул доктор.

— Вы меня врачевали очень долго.

— Верно, Кон.

— У меня с собой три сотни. Как вы думаете, это сойдет?

— Давайте скажем так, Кон, — ответил доктор. — Я бы оценил все скопом в меньшую сумму.

— Ну, тогда мы будем вроде как квиты. Мне кажется, что три сотни будет по-честному.

— Если вы так считаете.

Кон извлек свой бумажник, вынул из него пачку купюр и протянул ее доктору. Доктор взял ее, сложил пополам и сунул в карман.

— Спасибо, Кон.

И внезапно доктора пронзило курьезное чувство, будто он должен что-то понять, будто есть некая догадка, которую осталось только ухватить за хвост.

Но он не мог выудить ее из подсознания, как ни старался.

Кон поднялся и, шаркая, направился к ступеням.

— Я как-нибудь загляну, док.

Доктор заставил себя вернуться к действительности.

— Разумеется, Кон. Заглядывайте. И спасибо.

Он сидел, не раскачиваясь, и слушал, как Кон идет по дорожке к калитке, а потом прочь по улице, пока шаги старика не стихли в отдалении.

Доктор решил, что если надо встать и взяться за журнал, то теперь самое время.

Хотя, скорее всего, это чертовски глупо. Пожалуй, медицинские журналы больше никогда не понадобятся.

Отодвинув журнал в сторону, доктор выпрямился, гадая, что его тревожит. Он читал уже двадцать минут, но прочитанное как-то не удерживалось в сознании; доктор не помнил ни слова.

«Я слишком расстроен, — думал он. — Слишком взбудоражен операцией „Келли“, ну надо ж так назвать: операция „Келли“!»

И снова вспомнил все до мельчайших подробностей.

Как он испробовал это средство в Милвилле, потом поехал в окружную медицинскую ассоциацию; как окружные доктора, пофыркав и высказав весь свой скептицизм, все-таки позволили себя убедить. Оттуда доктор Келли двинулся в ассоциацию штата, а там — и в Американскую медицинскую ассоциацию.

И наконец наступил тот великий день в ООН, когда пришелец появился перед делегатами и когда доктора Келли представили присутствующим, а затем встало светило из Лондона и предложило назвать проект именем Келли, ни больше ни меньше.

Доктор помнил, что тогда его переполняла гордость, и попытался возродить в себе это чувство, но это ему ни капельки не удалось. Больше никогда в жизни он уже не сумеет ощутить такую же гордость.

Вот так он и сидел в ночи — обычный деревенский доктор в своем кабинете, пытающийся чтением наверстать то, на что никогда не было времени.

Но теперь все переменилось, и времени стало больше чем достаточно.

Доктор пододвинул журнал в отбрасываемый лампой круг света и углубился в чтение.

Но дело двигалось медленно.

Он вернулся назад и перечитал абзац заново.

То ли постарел, то ли глаза видят хуже, то ли поглупел?

Вот оно, это слово — ключ ко всему, та самая догадка, которую только оставалось ухватить за хвост и извлечь на свет божий.

Поглупел!

Наверно, не совсем поглупел. Может, просто стал тугодумом. Стал не то чтобы менее умным, а просто не таким догадливым и остроумным, как прежде. Стал не так быстро ухватывать суть.

Марта Андерсон забыла, сколько нужно дрожжей для выпечки ее знаменитых премированных булочек, — а прежде Марта нипочем не забыла бы этого.

Кон оплатил свои счета, а по шкале ценностей Кона, которую он свято исповедовал всю жизнь, это была чистейшей воды глупость. По мнению Кона, остроумно и дальновидно было бы теперь, когда наверняка известно, что доктор ни за что ему не понадобится, вообще забыть о своих долгах. Да и потом, сделать это было нелегко; он будет теперь ворочаться всю ночь, не в силах забыть содеянное.

А еще пришелец сказал одну вещь, которую доктор тогда принял за шутку.

«Ни о чем не беспокойтесь, — сказал пришелец, — мы вылечим все ваши болезни. Вероятно, даже те, о которых вы и не подозреваете».

Но можно ли считать интеллект болезнью?

Трудно думать о нем в подобном смысле.

Однако если какая-нибудь раса настолько одержима интеллектом, как человеческая, то он вполне может считаться болезнью.

Если интеллект развивается столь стремительно, как он развивался в последние полвека, когда количество открытий и достижений неуклонно росло, а новые технологии сменяли одна другую с такой скоростью, что человек не успевал перевести дыхание, — тогда его можно расценивать как болезнь.

Ум доктора стал менее острым. Ему не удалось так быстро, как прежде, ухватить суть статьи, перегруженной медицинскими терминами; прочитанное медленнее укладывалось у него в голове.

А так ли уж это плохо?

Некоторые из самых глупых людей, которых он знал, были и самыми счастливыми людьми.

И хотя эта мысль вряд ли могла бы служить обоснованием для намеренного планирования глупости, но, по крайней мере, она воспринималась как мольба об избавлении человечества от излишних волнений.

Доктор отодвинул журнал в сторону и сидел, глядя на круг света от лампы.

Первым это проявилось в Милвилле, потому что Милвилл был испытательным полигоном. А через шесть месяцев после завтрашнего дня это станет ощущаться по всему миру.

Доктора тревожило, как далеко это может зайти, — ведь, в конце концов, вопрос был жизненно важным.

Только меньшая острота ума?

Или утрата навыков и способностей?

Или, еще того пуще, возвращение к обезьяне?

Никто не сумел бы ответить…

И чтобы остановить все это, нужно было лишь поднять телефонную трубку.

Доктор оцепенел при мысли, что операцию «Келли» придется отменить, что после стольких лет, наполненных смертями, болезнями и страданиями, человечество должно будет отказаться от нее.

Но ведь пришельцы, подумал он, пришельцы не позволили бы этому зайти слишком далеко. Кто бы они ни были, он верил в их добрые намерения.

Быть может, между их расами не было глубокого понимания и полного согласия, однако имелось все же нечто общее — простое сострадание к слепым и увечным.

Но вдруг он ошибается? Что, если добрые намерения пришельцев — ограничить способности человечества к самоуничтожению — способны довести человека до состояния крайней глупости? Какое решение принять в этом случае? А что, если их план и состоял в том, чтобы ослабить человечество перед вторжением?

Сидя в своем кресле, он уже знал.

Знал, что, какова бы ни была вероятность того, что его подозрения справедливы, он ничего не станет делать.

Понимал, что не имеет права быть судьей в подобных делах, поскольку необъективен и пристрастен, но ничего не мог с собой поделать.

Он слишком долго был врачом, чтобы отменять операцию «Келли».

Рай

Приплюснутый купол казался чуждым, неуместным здесь, под багряными юпитерианскими облаками. Казалось, сооружение съежилось в ужасе, пытаясь на лике гигантской планеты укрыться от неведомых угроз.

Существо по имени Кент Фаулер стояло, широко расставив массивные ноги.

«Инопланетная тварь, — размышлял он. — Вот кто я теперь, как же далек я от рода человеческого. Но этот мир — не чужой. Уж для меня-то, безусловно, не чужой. Специально для него я был задуман, изготовлен, приготовлен. Бояться стоило бы того мира, который я покинул. И куда мне предстоит вернуться — не по собственному желанию, а по воле долга.

Долга перед памятью людей, ничем от меня не отличавшихся, пока я не стал тем, кто я сейчас, пока не познал иную жизнь, не обрел уникальную приспособленность к среде, не испытал наслаждение от нового бытия. Пока я не получил всего того, что ни одному представителю рода человеческого не доступно».

Рядом зашевелился Верзила, и Фаулер ощутил исходящую от бывшего пса теплоту — явный посыл дружбы, доброжелательности и любви, всех тех эмоций, что оба испытывали, наверное, друг к другу всегда, но не осознавали столь четко, пока были просто человеком и собакой.

В мозг к Фаулеру просочилась мысль пса:

Приятель, ты же не сможешь.

Фаулер едва не застонал:

Верзила, я обязан. Или ты забыл, для чего я здесь? С единственной целью — выяснить, каков Юпитер на самом деле. Сведения собраны, и теперь я могу их доставить.

«Ты мог это сделать давным-давно, — произнес где-то в глубине разума другой голос, далекий, слабый голос человека, преодолевший нынешнюю юпитерианскую сущность Фаулера. — Но трусил, а потому все откладывал и откладывал. Страшился возвращения, вот и бежал дальше. На самом деле ты боишься вновь стать человеком».

Я останусь, — произнес Верзила.

Нет, не произнес — это были не слова, а чувственный посыл: одиночество, душевная боль от близкого расставания. Как будто на миг объединились два разума.

Фаулер стоял молча; в нем росло отвращение. От мысли, что предстоит превратиться в человека. Снова это немощное тело, этот хилый ум…

Я бы с тобой полетел, — сказал Верзила, — но мне-то уж точно там не выдержать. Сюда бы уже не вернулся. Ты же помнишь, как я там едва не помер. Старый был, блохастый. Зубы до корней сточены, пищеварение совсем никудышное. А кошмары какие снились! Будто я совсем еще щенок, гоняюсь за кроликами, а в конце сна кролики гонялись за мной.

Ты остаешься, — сказал Фаулер. — Я обязательно вернусь.

«Хоть бы удалось им объяснить, — подумал он. — Хоть бы они поняли. Получится ли?»

Он поднял могучую голову и устремил взгляд к далеким склонам, вздымавшимся к горным вершинам, что тонули в розовато-фиолетовой дымке. По небу прозмеилась молния, окрасив облака и дымку восхитительным пламенем.

Фаулер неохотно поплелся вперед. С ветерком прилетел аромат, и Кент стал пить его всем телом — точно катающийся в кошачьей мяте кот. На самом деле это был не запах, но более близкого слова, пожалуй, не подобрать. Надо бы человечеству в обозримом будущем создать новую терминологию.

«Ну как объяснить, — подумал Фаулер, — что этот плывущий над землей туман и этот запах — суть чистое наслаждение?»

«Надо бы им понять и кое-что еще, — размышлял он. — Каково это, когда ты не нуждаешься ни в пище, ни в сне, когда тебе нипочем весь спектр депрессивных неврозов, которым так подвержен человек».

Да, такие вещи наверняка будут поняты, поскольку их можно объяснить простыми словами. Словами уже существующего языка. Но как быть со всем прочим? С теми явлениями, что требуют нового лексикона? Как быть с эмоциями, которых человек сроду не знал? Со способностями, о которых он не смел и мечтать? С ясностью ума, с легкостью восприятия — с возможностью задействовать мозг целиком, до последней клетки? Со всем тем, что ты можешь вытворять на одних инстинктах, а человек не может, поскольку его тело не обладает необходимыми для этого чувствами?

«Я все это запишу, — сказал он себе. — Найду время и запишу».

Но он понимал: письменное слово — слабое средство убеждения.

Фаулер побрел к куполу — туда, где виднелась выпуклость телевизионного порта. По прозрачному корпусу сбегали ручейки сконденсированной из тумана влаги. Кент встал на дыбы, чтобы заглянуть прямо в порт.

Ему самому, конечно, ничего не разглядеть, зато люди, находящиеся внутри, заметят его. Эти люди сидят там постоянно, наблюдают из укрытия за буйством юпитерианских стихий, за ревущими ураганами и аммиачными ливнями, за пробегающими мимо смертоносными метановыми облаками. Только таким видится людям Юпитер.

Фаулер поднял переднюю лапу и быстро написал печатными буквами справа налево. Пусть в куполе узнают, кто пожаловал, и введут правильные параметры для конверсии. Иначе он окажется не собой, а каким-нибудь Алленом, или Смитом, или Пельтье. И это будет для него равносильно смерти.

Аммиачный дождь вмиг размазал буквы. Фаулер снова написал свою фамилию. Пусть знают, что один из тех, кого превратили в прыгуна, вернулся с докладом.

Он опустился на землю и резко развернулся лицом к двери, что вела в конверсионную камеру. Дверь пришла в движение, медленно отворяясь наружу.

До свиданья, Верзила, — ласково подумал Фаулер.

Еще не поздно, — зазвучало в мозгу предостережение. — Ты еще не там. Еще не изменен твой разум. Ты можешь повернуться и убежать.

Собрав волю в кулак, мысленно скрипя зубами, Фаулер двинулся вперед. Подошвами лап ощутил металл двери, через миг почувствовал ее движение за спиной. Успел поймать последнюю отрывистую мысль Верзилы — и оказался в кромешной тьме.

Прямо впереди ждала конверсионная камера, и Фаулер пошел к ней по пологому пандусу.

«Однажды отсюда вышли человек и собака, — подумал он, — а теперь возвращается только человек».

Пресс-конференция прошла как по маслу. То, что на ней прозвучало, устроило всех.

Да, сообщил репортерам Тайлер Вебстер, на Венере были проблемы, но теперь они улажены. Все, что требовалось конфликтующим сторонам, — это найти общий язык. Опыты с живыми организмами в холодных лабораториях Плутона дают обнадеживающие результаты. Экспедиция к Центавру отправится в назначенный срок, подготовительная работа не свернута, не верьте паническим слухам. Вскоре торговая комиссия опубликует новый перечень пошлин на различную инопланетную продукцию, устранив последние несоответствия. Ничего сенсационного, пригодного для кричащих заголовков на первых полосах.

— А Джон Калвер попросил, — заговорил Вебстер, — чтобы я напомнил вам, джентльмены: сегодня сто двадцать пятая годовщина последнего умышленного убийства, совершенного в пределах Солнечной системы. Сто двадцать пять лет без единой насильственной смерти!

И откинулся в кресле, с ухмылкой глядя на присутствующих и тая страх перед вопросом, который — он был уверен — сейчас прозвучит.

Но оказалось, что еще никто не готов этот вопрос задать. Существовал обычай, и его полагалось блюсти. Весьма приятный обычай.

Здоровяк Стивен Эндрюс, ведущий репортер «Межпланетных новостей», откашлялся, будто намереваясь сделать важное заявление, и спросил с серьезностью, в которой сквозило веселье:

— А как дела у вашего парнишки?

По лицу Вебстера расползлась улыбка.

— На выходные полечу домой, — сказал он. — Привезу сыну игрушку. — Он взял со стола трубочку. — Старомодную, — пояснил Вебстер. — Старомоднее некуда. Компания только что приступила к выпуску таких штучек. Смотришь внутрь, крутишь и видишь, как цветные стеклышки складываются в занятные картинки. Называется…

— Калейдоскоп, — живо встрял в разговор кто-то из журналистов. — Я про них читал. В старой книжке о нравах и обычаях начала двадцатого века.

— Господин председатель, а сами вы уже испытали эту игрушку? — спросил Эндрюс.

— Отвечу честно: нет. Просто не успел — она попала ко мне только сегодня.

— А как она к вам попала, господин председатель? — раздался чей-то голос.

— Я ее купил для сынишки. Сразу за углом. Там магазин игрушек, да вы знаете. Только сегодня завезли.

По идее, мероприятие уже закончилось. Эти люди еще немного посидят, дружески поболтают о том о сем и потянутся к выходу.

Но никто не уходил. И не уйдет — Вебстер это понял по внезапно наступившей тишине, по шелесту бумаг, сразу поспешившему эту тишину замаскировать.

А потом прозвучал вопрос, которого так боялся председатель. И тот даже обрадовался, что задан этот вопрос Стивеном Эндрюсом, а не кем-нибудь другим. По большому счету Эндрюс был расположен к Вебстеру, а «Межпланетные новости» старались освещать события объективно, не греша столь популярным у журналистов передергиванием слов и фактов.

— Господин председатель, — заговорил Эндрюс, — как нам стало известно, с Юпитера на Землю вернулся человек, подвергавшийся конверсии. Хотелось бы услышать от вас, правда ли это.

— Все верно, — натянуто ответил Вебстер.

Репортеры ждали продолжения. Вебстер молчал, не шевелясь в кресле.

— Вы это как-нибудь прокомментируете? — произнес наконец Эндрюс.

— Нет.

Взгляд Вебстера перемещался по залу, с лица на лицо. Кое-кто напряжен — чувствует, что-то кроется под нежеланием председателя отвечать на вопрос. Кое-кто ухмыляется, пряча за иронией напряженную работу мозга: как бы половчее вывернуть эти несколько услышанных слов. Есть и рассерженные, от таких надо ждать гневных статей на тему «Люди должны узнать правду!».

— Прошу извинить, господа, но комментариев не будет, — сказал Вебстер.

Эндрюс тяжело поднялся с кресла:

— Благодарю вас, господин председатель.

Вебстер сидел в кресле и смотрел, как все расходятся. А потом ощущал холодную пустоту зала.

«Распнут меня, — думал он. — Гвоздями прибьют к воротам амбара. И не выкрутиться никак. Безвыходная ситуация».

Он прошелся по залу, постоял у окна, глядя на парк, залитый предвечерним солнцем.

Да, он просто-напросто не может сказать людям правду.

Рай! Небеса обетованные!

И финал истории. Рухнут все идеалы рода людского, все его надежды и устремления. Исчезнет он сам.

На председательском столе зажглась зеленая лампочка, раздался звонок, и Вебстер быстрым шагом вернулся.

— В чем дело?

Засветился крошечный экран, на нем появилось лицо.

— Сэр, собаки доложили, что к вам домой пришел Джо, мутант, и Дженкинс его впустил.

— Джо?! Вы уверены?

— Так сказали собаки. А они еще ни разу не ошиблись.

— Верно, — медленно проговорил Вебстер. — Ни разу.

Лицо исчезло, и Вебстер обессиленно опустился в кресло. Онемевшими пальцами дотянулся до встроенного в стол пульта, не глядя покрутил диск. На экране возник дом, приютившийся на обдуваемом ветрами склоне в Северной Америке. Там он простоял уже почти тысячу лет. Там жили, мечтали и умирали многие поколения Вебстеров. А вдали за домом в небесной синеве кружила ворона, и Вебстер услышал — а может, ему лишь вообразилось — принесенный ветром птичий крик.

Все в порядке — или кажется, что в порядке. Дом дремлет под утренним солнцем. Над просторным газоном высится статуя — памятник далекому предку, пропавшему без вести на пути к звездам. Аллену Вебстеру, первому, кто покинул пределы Солнечной системы. Он улетел к Центавру. А через день-другой тем же курсом отправится экспедиция с Марса.

Дом молчит, и ни малейшего движения в его окнах и в округе.

Палец Вебстера нажал на кнопку. Экран погас.

«Дженкинс сам справится, — подумал Вебстер. — Даже лучше, чем справился бы человек. Это сколько же знаний накопилось под его металлической шкурой за тысячу лет… Скоро он позвонит и расскажет мне, что это было».

Вебстер набрал новую комбинацию цифр. Прождал несколько долгих секунд, пока на экране не появилось лицо.

— В чем дело, Тайлер?

— Мне сообщили, что Джо…

Джон Калвер кивнул:

— Мне тоже сообщили только что. Как раз проверяю.

— И какие у тебя мысли на этот счет?

На лице начальника Всемирной службы безопасности пролегли озабоченные морщины.

— Может, спекся Джо? Очень уж круто мы взялись и за него, и за других мутантов. Да и собаки поработали на славу.

— А почему раньше не спекся? — возразил Вебстер. — В архивах нет ни намека на то, что мутанты могли бы пойти на сотрудничество.

— Послушай, — сказал Калвер, — вот уже больше ста лет мы следим за каждым их вздохом. Чем бы они ни занимались, все записывается на пленку. Любой замысел мутантов мы благополучно срываем. Сначала они это списывали на невезение, но теперь поняли, что происходит. Вот и пришли к выводу, что мы их приперли к стенке.

— Я так не думаю, — мрачно произнес Вебстер. — Когда ты припер мутанта к стенке, самое время присматривать местечко, чтобы самому помягче приземлиться.

— Буду следить за ситуацией, — пообещал Калвер. — И держать тебя в курсе.

И снова стеклянный квадрат опустел. Вебстер смотрел на него в мрачной задумчивости.

Мутанты, конечно же, не спеклись, не стоило и надеяться. Калвер тоже это понимает. И все же… почему Джо пришел к Дженкинсу? Почему не связался с правительством здесь, в Женеве? Может, пытается сохранить лицо? Вступить в переговоры через робота? Джо, между прочим, давно знает Дженкинса.

Отчего-то Вебстер ощутил прилив гордости. За Дженкинса, к которому в такой ситуации обратился Джо. Ведь Дженкинс, хоть и носит металлическую шкуру, принадлежит к роду Вебстеров.

А гордиться есть чем, подумал Вебстер. Были, конечно, ошибки, но были и достижения. И каждый, кого ни возьми, чего-то да стоил. Джером, по чьей вине мир лишился философии Джувейна. Томас, подаривший миру принцип действия космического двигателя — принцип, который теперь доведен до совершенства. Сын Томаса Аллен, который хотел добраться до звезд и не смог. Брюс, первым задумавшийся о создании братской цивилизацию людей и собак.

Наконец, он сам — Тайлер Вебстер, председатель Всемирного комитета.

Сцепив на столе перед собой пальцы, он сидел и смотрел, как в окно льется вечерний свет.

Ждать, сказал себе Тайлер. Ждать звонка — сигнала о том, что Дженкинс готов доложить о встрече с Джо. Ах, если бы…

Ах, если бы удалось достичь взаимопонимания. Если бы мутанты и люди взялись трудиться сообща. Если бы они сумели прекратить негласную войну, в которой ни одна сторона не одерживает верх… Как далеко бы они пошли втроем — человек, собака и мутант…

Вебстер грустно покачал головой. Слишком многого он хочет. Слишком велика разница, слишком широка пропасть. Подозрительность со стороны людей, насмешливое презрение со стороны мутантов — вот что препятствует объединению. Мутанты — иная раса, отпрыск человечества, умчавшийся слишком далеко вперед. Эти существа — закоренелые индивидуалисты, они не нуждаются в обществе, в оценке своих поступков. У них полностью отсутствует стадный инстинкт, объединяющих людей в народы. Они абсолютно устойчивы к социальному давлению.

Из-за того что мутанты упорно держатся особняком, от маленькой группы умных собак по-прежнему крайне мало пользы для их старших братьев — людей. Свыше ста лет мутанты-собаки выполняют сугубо полицейскую задачу — держат под наблюдением мутантов-людей.

Вебстер отодвинулся от стола вместе с креслом, выдвинул ящик, взял кипу бумаг. Косясь на экран телесвязи, щелкнул рычажком.

— Да, мистер Вебстер?

— Я буду говорить с мистером Фаулером, — сказал Вебстер. — Если в это время поступит вызов…

Голос секретаря чуть дрогнул:

— Сэр, если поступит вызов, я вам немедленно сообщу.

— Спасибо. — Вебстер перекинул рычажок обратно.

Слух разошелся, подумал он. В этом здании все уже стоят на цыпочках, навострив уши, и напряженно ждут новостей.

Сидя в парке под окном своей комнаты, Кент Фаулер наблюдал за маленьким черным терьером — тот энергично рылся в земле, охотясь за воображаемым кроликом.

— Слышь, Пират, — сказал Фаулер, — меня не проведешь.

Пес прекратил копать, повернул к человеку ухмыляющуюся морду, возбужденно тявкнул. А затем вернулся к прежнему занятию.

— В один прекрасный день ты забудешься и обронишь словечко-другое, — сказал Фаулер, — и выдашь себя с головой.

Пират молчал, увлеченно копая.

«Вот же хитрый шельмец! — подумал Фаулер. — Тебя приставил ко мне Вебстер, и ты отлично играешь свою роль. Ищешь кроликов, не бережешь кусты, выкусываешь блох — идеальный образ идеальной собаки. Но я тебя раскусил. Я вас всех раскусил».

Захрустела трава под ногами, и Фаулер поднял взгляд.

— Добрый вечер, — сказал Тайлер Вебстер.

— А я гадал, когда вы придете, — отрывисто произнес Фаулер. — Садитесь, и давайте поговорим начистоту. Вы ведь мне не верите?

Вебстер опустился в соседнее кресло, положил на колени бумаги.

— Понимаю, каково вам, — сказал он.

— Ну, это вряд ли, — буркнул Фаулер. — Я прилетел сюда, привез сведения, которые считаю исключительно важными. Вам даже не вообразить, чего мне стоил этот доклад. — Он наклонился вперед. — Вряд ли вы способны понять, какая это психическая пытка для меня — проживать здесь, на Земле, в человеческом теле час за часом, день за днем.

— Сочувствую, — произнес Вебстер, — но нам понадобилось время, чтобы проверить содержащуюся в вашем докладе информацию.

— И проделать кое-какие тесты?

Вебстер кивнул.

— Например, с помощью Пирата? — указал Фаулер на пса.

— Он не Пират, — мягко произнес Вебстер. — Будете так к нему обращаться — обидите. У всех собак человеческие имена. Этого зовут Элмер.

Пес прекратил копать и затрусил к людям. Сел рядом с Вебстером, стряхнул с усов землю испачканной в глине лапой.

— Ну, Элмер, что скажешь? — спросил Вебстер.

— Да, он человек, — ответил терьер. — Но не совсем человек. Не мутант, но нечто другое. Чужое.

— И что же тут странного? — сказал Фаулер. — Я пять лет был прыгуном.

— И сохранили часть той личности, что вполне понятно, — кивнул Вебстер. — Это не укрылось от Элмера. Собаки чутки к таким вещам. Они практически экстрасенсы, потому-то мы и поручили им заниматься мутантами. Где бы мутант ни прятался, собаки обязательно пронюхают.

— Следует ли понимать так, что теперь вы мне верите?

Вебстер пошуршал бумагами, аккуратно разгладил их на коленях.

— Боюсь, что да.

— Боитесь? Почему?

— Потому что вы опасны, — ответил Вебстер. — Вы — угроза человечеству, какой еще не бывало.

— Угроза? Да вы что, так и не поняли? Я вам предлагаю… Я предлагаю…

— Да, я знаю, — сказал Вебстер. — Самое подходящее слово — рай.

— И этого вы боитесь?

— Я в ужасе. Попробуйте представить, что будет, если мы расскажем людям и все они поверят. Каждому захочется полететь на Юпитер и стать прыгуном. Одного лишь допущения, что прыгун способен прожить тысячи лет, окажется достаточно. А ведь это далеко не единственный ваш довод. Нас тотчас же завалят требованиями о переселении на Юпитер, никто не захочет прозябать на Земле. В итоге нормальных людей не останется, все люди превратятся в прыгунов. Вы хоть думали об этом?

Фаулер нервно облизал губы:

— Ну конечно. И пришел к такому же выводу.

— Исчезнет сам род человеческий, — ровным тоном продолжал Вебстер. — Исчезнет без следа. Весь наш прогресс, все, чего мы достигли за тысячелетия упорного труда, пойдет прахом. И это случится, когда мы уже достигли вершины развития.

— Вы не понимаете! — запротестовал Фаулер. — Просто не можете понять! Вы никогда не были прыгуном! А я был! — Он ударил себя в грудь. — Я знаю, каково это!

Вебстер покачал головой:

— С этим я спорить не стану. Даже готов допустить, что прыгуном быть лучше, чем человеком. Но с чем я никогда не соглашусь, так это с тем, что мы имеем право положить конец человеческому роду. Обменять все, что человечество совершило в прошлом и чего могло бы добиться в будущем, на то, что имеют прыгуны. Человечество смотрит в будущее. Может, оно видится нам не таким светлым, ясным и уютным, как вам, прыгунам, но есть у меня уверенность, что в конечном итоге мы зайдем гораздо дальше вас. У нас есть и цивилизационное наследие, и цивилизационное предназначение, и мы не можем всем этим пожертвовать.

Фаулер наклонился вперед в кресле.

— Послушайте, — сказал он, — я никакой игры не веду. Явился прямо к вам, во Всемирный комитет. Мог бы обратиться к прессе, выступить по радио, а вас поставить перед фактом, но не сделал этого.

— Вы ведете к тому, что Всемирный комитет не должен решать такие вопросы самостоятельно, — проговорил Вебстер. — К тому, что у населения планеты есть право выразить свое мнение.

Фаулер кивнул, плотно сжав губы.

— Честно говоря, — продолжал Вебстер, — я не доверяю населению. Огласив ваши сведения, мы бы получили всего лишь реакцию толпы. Отклик, продиктованный эгоизмом. Каждый заботился бы только о себе, и никто не подумал бы о судьбе человечества.

— Уж не хотите ли вы сказать, — спросил Фаулер, — что признаете мою правоту, но не собираетесь ничего предпринимать?

— Не совсем так. Нам придется кое-что сделать. Может, Юпитер станет чем-то вроде приюта для стариков. После того, как человек проживет общественно полезную жизнь…

У собеседника из груди вырвался негодующий хрип.

— Награда за труды, — процедил Фаулер. — Разнуздаете старую клячу и отпустите на луг щипать травку. В рай со специального разрешения.

— Зато мы так и человечество сохраним, и Юпитером пользоваться сможем, — возразил Вебстер.

Фаулер молниеносно, с кошачьей ловкостью взвился на ноги.

— Да черт бы вас побрал! — взревел он. — Я прилетел к вам с тем, что вы хотели узнать. С результатом поиска, на который вы потратили миллиарды долларов, а еще, как вам наверняка известно, сотни жизней. По всему Юпитеру вы понаставили конверсионных станций. Десятками пропускали через них людей, и они не возвращались, а вы считали их погибшими и посылали других. Они не возвращаются по одной-единственной причине: не хотят. Для них невыносима мысль о том, чтобы снова сделаться человеком. Но вот прилетаю я, предстаю перед вами, и что это дает? Ничего, кроме высокопарных речей, уверток, сомнений и подозрений. И наконец мне заявляют: «Хоть ты и прав во всем, но не стоило тебе вообще возвращаться». — У него вдруг опустились плечи, руки повисли плетьми. — Надеюсь, я свободен? Мне здесь больше нечего делать.

Вебстер медленно кивнул:

— Безусловно, вы свободны. С самого начала были свободны. Я попросил вас задержаться исключительно на время проверки.

— И я могу улететь на Юпитер?

— В сложившейся ситуации, — проговорил Вебстер, — такое решение кажется неплохим.

— Удивлен, что вы сами его не предложили, — с горечью произнес Фаулер. — Для вас это был бы идеальный выход. Мой доклад — под сукно, и можно дальше управлять Солнечной системой — как в детской игре на полу в гостиной. Вот так ваша семейка уже который век совершает глупость за глупостью, а население планеты почему-то не считает нужным положить этому конец. По вине вашего предка миру не досталась философия Джувейна, а другой предок воспрепятствовал сотрудничеству людей с мутантами…

— Фаулер, не приплетайте меня и мою семью! — резко потребовал Вебстер. — Все гораздо серьезнее, чем вам…

Его слова были заглушены ревом разбушевавшегося Фаулера:

— Но в этот раз я не позволю вам все испортить! Из-за вас, Вебстеров, мир и так уже потерял слишком много! А сейчас у него такой прекрасный шанс! Я расскажу людям о Юпитере! Выступлю по радио, дам интервью прессе! Буду кричать с крыш! Я…

У него сорвался голос и затряслись плечи.

А у Вебстера голос вдруг наполнился яростью:

— Ничего не выйдет, Фаулер. Я не допущу. Я буду драться с вами.

Фаулер резко развернулся и широким шагом двинулся к воротам парка. Застывший в кресле Вебстер почувствовал прикосновение когтей к ноге.

— Шеф, догнать его? — спросил Элмер. — Остановить?

— Пусть идет, — покачал головой Вебстер. — Пусть делает, что хочет, — у него на это не меньше прав, чем у меня.

Сквозь ограду подул холодный ветер, зашелестел в капюшоне на голове Вебстера.

В мозгу гремели слова, произнесенные здесь, в этом парке, минуту назад — но как будто донесшиеся из вековой дали: «По вине вашего предка миру не досталась философия Джувейна…»

«По вине вашего предка…»

Вебстер так сильно сжал кулаки, что ногти впились в ладони.

«Проклятие, — подумал он. — Вот что мы есть. Проклятие человечества. Философия Джувейна… Мутанты… Но мутанты заполучили философию Джувейна века назад — и до сих пор ею не воспользовались. Джо отнял ее у Гранта, а Грант всю жизнь безуспешно пытался ее вернуть.

Возможно, — размышлял Вебстер, пытаясь успокоить совесть, — значение этой философии сильно переоценено. Будь иначе, мутанты нашли бы ей применение. А может — и правда, отчего бы не допустить? — они просто блефовали. Ну, какие основания считать, что мутанты разобрались в наследии марсианского мыслителя лучше, чем люди?»

Раздался тихий металлический кашель, и Вебстер оглянулся. В дверях стоял маленький серый робот.

— Вам звонят, сэр, — сообщил он. — Вызов, которого вы ждали.

На экране появилось лицо Дженкинса — старое, изношенное до уродства. У роботов последних моделей лица гладкие и очень похожие на человеческие.

— Прошу извинить за беспокойство, сэр, — заговорил Дженкинс, — но у нас экстраординарная ситуация. Пришел Джо и попросил разрешения воспользоваться нашей телесвязью для разговора с вами. Объяснить, с какой целью, не пожелал. Сказал, это просто дружеский звонок старому соседу.

— Подключи его, — велел Вебстер.

— Он ведет себя странно, сэр, — будто не услышал распоряжения Дженкинс. — Пришел, расселся и давай болтать о пустяках — целый час болтал, прежде чем я услышал, что ему нужно. Крайне странное поведение, сэр, на мой взгляд.

— Понимаю, — кивнул Вебстер. — Джо во многих отношениях весьма странная личность.

С экрана исчезло лицо Дженкинса, и появилось другое — грубое, с дубленой морщинистой кожей, с сединой на висках, с мерцающими синевато-серыми глазами.

— Не доверяет мне Дженкинс, — сказал мутант Джо.

Эти слова сопровождались хохотком — таким жутким, что у Вебстера зашевелились волосы на затылке.

— Я тоже не доверяю, если на то пошло, — резко произнес Вебстер.

Джо поцокал языком:

— Да с чего бы? Тайлер, разве кто-нибудь из нас причинил людям хоть малейшую неприятность? Вы следили за нами с тревогой и страхом, а мы ничего плохого не делали. Вы столько собак отправили шпионить — шагу не ступить, чтобы не споткнуться о вашу псину. Вы нас изучаете, и копите на нас материал, и без конца перемываете нам кости — небось самим все это до смерти надоело?

— Мы вас знаем, — хмуро ответил Вебстер. — Даже лучше, чем вы сами себя знаете. Нам известно, сколько вас; всех можем назвать по именам. Хочешь, скажу, чем любой из вас занимался в любой момент последнего столетия? Только спроси.

А Джо продолжал лить елей:

— И мы всегда были о вас прекрасного мнения. Поминали добрым словом, прикидывали, что однажды, возможно, захотим помочь.

— С чего бы вам это делать? — проворчал Вебстер. — Поначалу мы были настроены на сотрудничество с вами, но после того, как ты украл у Гранта философию Джувейна…

— Украл? — переспросил Джо. — Тайлер, похоже, ты все не так понял. Мы взяли философию Джувейна только для того, чтобы разобраться с ней. А оказалось, это чепуха чепуховая.

— Наверняка вы это поняли в тот же день, когда к вам попала рукопись, — сухо проговорил Вебстер. — Так чего ждали, а? Предложили бы сотрудничество, и мы бы сразу отозвали собак. Мы бы приняли вас к себе.

— Забавно, — хмыкнул собеседник. — С чего ты взял, что нам не наплевать, примете вы нас или нет?

И снова этот давно знакомый смешок. Мутанту по имени Джо весело, потому что он абсолютно самодостаточен; для него вся история человеческого общества — всего лишь презабавнейшая хохма. Джо, как та кошка, гуляет сам по себе и вполне этим доволен. Весь род человеческий он находит забавным и, возможно, самую чуточку опасным — но ведь так даже забавнее. Мутант не испытывает ни малейшей потребности в братстве с людьми, для него это братство — такая же жалкая примитивщина, как популярные в двадцатом веке клубы по развитию.

— Ну, как скажешь, — процедил Вебстер. — Я-то надеялся, что ты предложишь нечто дельное и появится шанс на примирение. От сложившейся ситуации мы не в восторге и предпочли бы ее изменить, но мяч на твоей стороне.

— Тайлер, что толку выходить из себя? — запротестовал Джо. — Я вот о чем думаю: может, тебе пора познакомиться с философией Джувейна? Сейчас она забыта, но когда-то будоражила всю Солнечную систему.

— Ладно, — кивнул Вебстер, — валяй рассказывай. — Тоном он дал понять, что уверен: Джо ничего не расскажет.

— По сути своей вы, люди, существа одинокие, — начал Джо. — Досконально познать ближнего своего — задача для человека непосильная. А это оттого, что нет у вас единого для всех инструмента такого познания. Дружить-то вы умеете, спору нет, но в основе этой дружбы голые эмоции, а не истинное понимание. Вы ладите между собой, но не потому, что любите друг друга, а потому, что терпите. Вы решаете проблемы, приходя к согласию, но это согласие достигается самым примитивным способом — сильные и решительные подавляют слабых и пассивных.

— Какое это имеет отношение к делу?

— Самое прямое, — ответил Джо. — Зная философию Джувейна, вы понимали бы друг друга по-настоящему.

— Телепатия? — спросил Вебстер.

— Не совсем. Мы, мутанты, телепаты. Но здесь нечто другое. Философия Джувейна позволяет воспринять чужую точку зрения чувственно. Ты не обязательно с ней согласишься, но уж непременно поймешь. Не только сообразишь, о чем тебе говорит собеседник, но и его эмоциональное отношение к предмету беседы уловишь. Правильно оценишь не только слова и выражаемые ими идеи и знания, но даже мысли, оставшиеся невысказанными.

— Семантическое содержание, — кивнул Вебстер.

— Если хочешь, пользуйся этим термином, — сказал Джо. — Важно на самом деле вот что: ты понимаешь не только явный смысл того, о чем тебе говорят, но и смысл подразумеваемый. В некоторых отношениях это гораздо лучше, чем телепатия.

— Джо, к чему этот разговор? Чего ты добиваешься?

И снова смешок.

— А ты поразмысли, Тайлер. Поразмысли и пойми, как сильно вам это нужно. Может, тогда и потолкуем по существу.

— Значит, торг? — спросил Вебстер.

Джо кивнул.

— Наверняка есть подвох.

— И не один. Найдешь их — тоже обсудим.

— Ну, допустим. И чего вы потребуете взамен?

— Многого, — ответил Джо. — Ну так ведь и вы свою выгоду получите.

Экран погас; какое-то время Вебстер сидел, невидяще глядя на него.

Сделка с подвохами? Ну а как же без них!

Вебстер зажмурился и почувствовал, как в мозгу стучит кровь.

Что говорили о философском трактате Джувейна в те далекие дни, когда была похищена рукопись? Благодаря этому учению человечество смогло бы за каких-то два поколения пройти стотысячелетний путь развития. Что-то в этом роде. Может, и преувеличивали, но вряд ли слишком. Некоторая гиперболизация тут вполне оправданна.

Человек понимает другого человека, осознает истинную цену его слов, легко улавливает невысказанный смысл, воспринимает чужие идеи как свои собственные. И этими знаниями, наряду с теми, что уже накоплены им самим, он может пользоваться для решения насущных задач.

Недопонимание, предубеждение, необъективность, пустомельство — всего этого больше нет. А есть абсолютно ясное, доскональное понимание любой человеческой проблемы. И это относится ко всем областям человеческой деятельности. К социологии, психологии, инженерии, к бесчисленным граням сложнейшей культуры. Больше никакого головотяпства, никаких склок, только честная объективная оценка имеющихся фактов и идей.

Сто тысяч лет за два поколения? Пожалуй, это не такая уж и фантастика.

Ну а подвохи? А может, их и нет? Может, и правда мутанты решили пойти на уступки? Если да, то какую запросят цену? Или они всего лишь трясут очередной морковкой перед носом у человечества, а сами покатываются со смеху?

Мутанты не нашли применения философии Джувейна. Конечно, не нашли — она им просто без надобности. У них уже есть телепатия, которая их вполне устраивает. Какой прок этим закоренелым индивидуалистам от средства, которое позволило бы им понимать друг друга? Таким, как Джо, безразлично, понимают их или нет. Известно, что мутанты порой действуют не в одиночку — терпят общение, пока оно служит их целям, и только. Они объединяются, чтобы спасти свою шкуру, но удовольствия от этого не получают.

Честное предложение? Или жест жулика, привлекающий внимание к одной руке, пока вторая проделывает грязный трюк?

Может, это просто розыгрыш? А может, подарок со скрытой в нем ядовитой колючкой?

Вебстер покачал головой: поди угадай. Поди вникни в логику мутантов, пойми их истинные цели.

На склоне дня кабинет заполнился мягким сиянием — с наступлением сумерек автоматика усилила свечение скрытых в потолке и стенах ламп. Вебстер повернулся к окну, но увидел лишь черный прямоугольник в редких мерцающих крапинах рекламы на изломанном городском горизонте.

Он щелкнул тумблером и обратился к сидевшему в приемной секретарю:

— Прошу извинить, что так задержал. Не следил за временем.

— Все в порядке, сэр, — ответил секретарь. — К вам посетитель, мистер Фаулер.

— Фаулер?

— Да, джентльмен с Юпитера.

— Я знаю, — настороженно произнес Вебстер. — Попросите его пройти.

Он уже почти забыл и о Фаулере, и о высказанных им угрозах.

Вебстер рассеянно опустил взгляд на стол и увидел калейдоскоп.

Забавная игрушка, подумалось ему. Необычная идея. Простая вещица для простых умов, дошедшая до нас из далеких времен. Но сынишке наверняка понравится.

Он сжал трубку в ладони, поднес к глазам. Преломленный стеклышками свет сотворил дичайшую пестроту, геометрический кошмар. Вебстер легонько тряхнул трубку, и узор изменился. И опять…

И вдруг накатила дурнота, краски послали в мозг вспышку душераздирающей боли.

Выскользнув из пальцев, трубка стукнулась о деревянную поверхность и покатилась. Вебстер успел поймать ее обеими руками на краю стола.

Паническая мысль пронзила разум: «И это детская игрушка?!»

Голова уже не кружилась, но он все сидел, выпрямив спину, и ждал, когда выровняется дыхание.

«Да, любопытно, — подумал Вебстер. — Любопытно, что вещица оказывает такое воздействие. Или зря я грешу на калейдоскоп? Может, это приступ? Сердце пошаливает? Вроде не должно — я еще не стар и к тому же недавно проверялся».

Щелкнула дверь, и Вебстер поднял взгляд. Медленно, размеренным шагом к нему приближался Фаулер. Вот он остановился у стола.

— Слушаю вас.

— Тогда в парке я здорово взбеленился, — заговорил Фаулер, — хотя приходил не ради ссоры. Я прилетел сюда с Юпитера, надеялся, что все эти годы, прожитые в куполах, потрачены не зря, что не зря я страдал, глядя, как люди один за другим выходят наружу и пропадают. Я принес благую весть. Весть, которой мир давно заждался. Весть о величайшем чуде! И я был уверен, что вы поймете меня. Что человечество поймет. Это же все равно что услышать: рай здесь, рядом, сразу за поворотом. Ведь все так и есть, Вебстер. Это рай, самый настоящий. — Фаулер оперся ладонями о стол, наклонился вперед и зашептал: — Вы же понимаете, Вебстер, о чем я? Вижу, что до вас уже доходит.

У Вебстера тряслись руки. Он положил их на колени, до боли сцепил пальцы.

— Да, — шепнул в ответ. — Кажется, понимаю.

И он действительно понял. Понял больше, чем сказали ему слова. Понял сквозившую в них муку, и мольбу, и горькое разочарование. Почти так ясно понял, как будто сам на миг стал Фаулером, как будто говорил вместо него.

— Вебстер, в чем дело? — наполнился тревогой голос собеседника. — Что с вами?

Вебстер попытался ответить — и не смог. Горло сжималось в спазме, пока не превратилось в узел боли над адамовым яблоком.

Он превозмог эту боль и заговорил. Получилось глухо, вымученно.

— Скажите мне кое-что, Фаулер. Скажите откровенно. Вы ведь там научились очень многому. Тому, чего люди на Земле не знают или о чем имеют лишь туманное представление. Например, телепатия высшего уровня… Или… или…

— Да, — подтвердил Фаулер, — мы научились многому. Но я не привез все это с собой. Ведь я снова прошел конверсию, и теперь я просто человек. Остались лишь смутные воспоминания и… Пожалуй, это можно назвать глухой тоской.

— Вы хотите сказать, что не сохранили способностей, которыми вы обладали, будучи прыгуном?

— Ни одной.

— А вы можете сделать так, чтобы я понял то, что, по-вашему, должен понять? Чтобы я стал чувствовать то, что чувствуете вы?

— Исключено, — ответил Фаулер.

Вебстер протянул руку и легонько толкнул пальцем калейдоскоп. Тот чуть прокатился и замер.

— Для чего вы снова пришли? — спросил Вебстер.

— Чтобы объясниться с вами, — ответил Фаулер. — Сказать, что я ничуть не в обиде. Объяснить вам мою позицию, если получится. Просто у нас разные точки зрения. Думал, может, помиримся…

— Ясно. Но вы по-прежнему намерены обратиться к населению и все рассказать?

Фаулер кивнул:

— Вебстер, я должен это сделать. Вы же наверняка прекрасно понимаете. Для меня это как… почти как религия. То, во что я свято верю. Я обязан поставить людей в известность, что существует лучший мир и лучшая жизнь. Я обязан привести их туда.

— Мессия, — сказал Вебстер.

Фаулер напрягся:

— Вот этого-то я и опасался. Глумления…

— Я не глумлюсь, — мягко произнес Вебстер.

Он взял калейдоскоп, рассеянно погладил ладонью корпус.

«Не сейчас, — сказал он себе. — Еще рано. Надо все обдумать. Хочу ли я, чтобы он понял меня так же хорошо, как я понимаю его?»

— Вот что, Фаулер, — сказал Вебстер, — давайте не будем спешить. Подождите пару дней. Не больше двух. И мы вернемся к этому разговору.

— Я уже достаточно долго ждал.

— Но я хочу, чтобы вы вот о чем подумали. Миллион лет назад появился на свет первый человек, и он практически ничем не отличался от зверя. С того момента он продвигался вверх по культурной лестнице. Карабкался мучительно, пядь за пядью, но ему удалось создать образ жизни, обрести мировоззрение, найти собственный путь в эволюции. По сути, это развитие в геометрической прогрессии. Сегодня у человека больше возможностей, чем было вчера, завтра их будет больше, чем сегодня. Впервые в своей истории человек готов сделать решающий рывок. Он пройдет гораздо дальше, чем уже прошел, а времени это займет гораздо меньше. Возможно, житье у него будет не такое восхитительное, как на Юпитере, — далеко не такое. Возможно, по сравнению с юпитерианскими жизненными формами человек выглядит жалко. Но это его судьба. Это то, за что он боролся. Это его предназначение — цель, которую он сам поставил перед собой.

Фаулер, мне ненавистна мысль о том, что в одном шаге от нашей цели мы обменяем ее на другую, о которой ровным счетом ничего не знаем. Мы ведь сможем лишь гадать, куда привел бы нас этот путь.

— Я подожду, — пообещал Фаулер. — Пару дней, не больше. Но предупреждаю: вы не заставите меня отказаться от моего намерения.

— Больше я ни о чем не прошу. — Вебстер встал и протянул руку. — Мир?

Но, уже пожимая кисть Фаулера, он понимал, что это ничего не дает. Даже без учения Джувейна история человечества подходит к своему финалу. А с учением Джувейна этот финал может стать еще драматичней, поскольку существует фактор мутантов. Уж если им выпал шанс поразвлечься — а заодно избавиться от человеческого рода, — они его не упустят. Завтра утром каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребенок так или иначе заглянут в калейдоскоп. Или во что-нибудь другое. Одному Богу известно, сколько еще ловушек заготовлено у мутантов.

Он дождался, когда за Фаулером затворится дверь, и подошел к окну. На изломанном горизонте сверкала новая реклама — никогда раньше ее не было. Безумный текст, безумная пляска цветных узоров в ночи. Как будто крутишь перед глазом калейдоскоп.

Вебстер смотрел, плотно сжав губы.

Случилось то, чего следовало ожидать.

При мысли о Джо его объяла жгучая ненависть. Недаром казалось, что мутант, разговаривая, давился смехом. Этим он как бы подсказывал, в чем подвох: когда уже забит в лузу восьмой шар — ты не можешь ничего отыграть.

«Надо было истребить их, — подумал Вебстер и подивился собственной хладнокровной жестокости. — Вычистить, как опасную заразу».

Но человеческий род отверг насилие как в мировых, так и в индивидуальных масштабах. Вот уже сто двадцать пять лет как люди не ходят войной друг на друга.

«Когда Джо позвонил, философия Джувейна лежала передо мной на столе, — подумал Вебстер. — Достаточно было протянуть руку, чтобы прикоснуться к ней».

Эта мысль оглушила, точно удар обухом.

«Я мог прикоснуться к ней. И я это сделал!»

Нечто большее, чем телепатия, нечто большее, чем догадка. Джо знал, что Вебстер возьмет калейдоскоп, наверняка знал. Предвидение — способность заглянуть в будущее. Пускай всего лишь на час — но этого часа хватило. Джо — а значит, и остальные мутанты, конечно же, — пронюхал о появлении Фаулера. Чуткий телепатический мозг способен выведать все, что его интересует.

Но тут кроется кое-что еще. Нечто иное.

Вебстер все стоял у окна и смотрел на вывеску. Знал, что ее увидели тысячи людей. Увидели — и получили своего рода психологический шок.

Вебстер хмурился, дивясь изменчивым световым узорам, и размышлял:

«Должно быть, это какое-то физиологическое воздействие на определенный центр человеческого мозга. На тот центр, которым мы прежде не пользовались. При должном ходе нашей эволюции он бы однажды естественным образом включился и заработал соответственно своему предназначению. А сейчас его вынудили заработать.

Это же философия Джувейна в действии! Мы ее искали веками, и вот наконец она с нами. Причем в такой момент, когда лучше бы нам забыть о ней навсегда».

В своем докладе Фаулер написал: «Я не могу предоставить факты, так как не существует слов для описания фактов, которые я хотел бы до вас довести». Он так и не нашел слов, но получил кое-что получше — аудиторию, которая поверит в его искренность. Аудиторию, внезапно получившую способность хотя бы частично осознать величие того, что он принес человечеству.

Так и было задумано мутантами. Джо ждал этого момента и дождался. Философия Джувейна — его оружие против человеческого рода.

Ибо эта философия уведет людей на Юпитер.

Уведет вопреки бесчисленным несокрушимым доводам логики.

Если и был у Вебстера шанс победить Фаулера, то лишь потому, что Фаулер не имел возможности описать то, что он увидел и ощутил на Юпитере, не мог со всей ясностью довести до людей свое послание. Скудная человеческая лексика размывала и туманила смысл этого послания; и даже если бы люди поначалу поверили, эта вера была бы слабой, неустойчивой против железных контраргументов.

Но теперь все кончено, теперь Фаулеру не нужны никакие слова. С той же пронзительной ясностью, что и он, люди будут знать, какое счастье ждет их на Юпитере.

Человечество переберется туда — и начнет новую жизнь, совершенно не похожую на прежнюю.

И Солнечная система — вся, кроме Юпитера, — раскроет объятия для новой расы, расы мутантов. Они создадут любую культуру, какую только захотят, и вряд ли эта культура пойдет тем же путем, что и ее прародительница.

Вебстер отвернулся от окна и решительно зашагал к столу. Склонился, выдвинул ящик, сунул в него руку. Она вынырнула не пустая. Никогда еще ему не приходило в голову, что однажды найдется применение этой вещи — анахронизму, музейному экспонату, пролежавшему в столе невесть сколько лет.

Он протер металл носовым платком, дрожащими пальцами проверил действие механизма.

Фаулер — ключевая фигура. Если его убить…

Если убить, если демонтировать станции на Юпитере и вывезти с планеты всех людей, у мутантов ничего не выйдет. Зато у человечества останется учение Джувейна — и останется предназначение. К Центавру полетит звездная экспедиция. На Плутоне продолжатся эксперименты с жизнью. Человек пойдет дальше курсом, проложенным его цивилизацией. Пойдет со скоростью, о которой прежде и мечтать не мог.

Два великих достижения. Отказ от насилия и философия Джувейна. Два мощнейших толчка, способных ускорить движение человечества по его пути, куда бы ни вел этот путь.

Отказ от насилия и…

Вебстер смотрел на пистолет, который держал в руке, и в его мозгу как будто ревела буря.

Два великих достижения — и он готов отказаться от первого?

Вот уже сто двадцать пять лет не случалось такого, чтобы человек убил человека. Вот уже больше тысячи лет, как убийство перестало быть фактором общественных отношений.

Одна-единственная смерть перечеркнет тысячу лет мира. Один-единственный выстрел в ночи обрушит все мироздание, отбросит человечество назад в древнее зверство.

Вебстер совершил убийство, а почему мне нельзя? Разве я не знаю людей, которые заслуживают смерти? Вебстер поступил правильно, но… почему ограничился только одной жертвой? И не петлю он заслужил, а орден. Уж если вешать, то начинать надо с мутантов. Все зло от них…

Такие пойдут разговоры.

«Вот о чем ревет буря в моей голове», — подумал Вебстер.

По стенам и полу цветными призраками пробегали отсветы безумной рекламы.

«Фаулер это увидит, — размышлял Вебстер. — А если и не увидит, что с того? Ведь у меня есть калейдоскоп.

Фаулер придет сюда, мы сядем и поговорим. Сядем и поговорим…»

Он бросил пистолет в ящик стола и направился к двери.

Грейвстоунские бунтари

1

Смерть в городе!

Развалины деревянной лачуги у ручья все еще дымились. От углей, припорошенных слоем пепла, шел нестерпимый жар. Безрадостную картину дополняли тополя, понуро опустившие черные ветви со скукоженными листьями.

В этом пожаре сгинула не только жалкая хибара с самодельной мебелью. Очертания предмета, придавленного двумя тлеющими бревнами, не были похожи ни на кусок дерева, ни на сундук, обитый телячьей кожей, ни на видавшее виды седло.

Шейн Флетчер подкидывал на ладони металлические вещицы и задумчиво глядел вниз. Шедший оттуда запах заставлял его морщить нос — и лучше, чем силуэт, говорил о том, что лежит под бревнами.

— Что-то нашел? — спросил мужчина, сидевший на козлах фургона.

Его спина была неестественно выпрямлена, руки крепко сжимали трость, которую он упер перед собой в подножку.

— Да, — ответил Флетчер.

— Гильзы?

— Как ты догадался?

— Слух-то еще при мне, — произнес слепой Джонни. — Ты их подкидываешь, они позвякивают.

— Три штуки, — уточнил Флетчер. — Стреляли недавно — еще порохом пахнут.

— Кровь на траве есть?

Флетчер покачал головой:

— Нет. Его выманили из дому и расстреляли прямо на крыльце.

Из кустов на берегу ручья вылезла собачонка и, виновато поджав хвост, затрусила к фургону.

— Привет, дружок. — Флетчер погладил пса по лохматой голове.

В нескольких футах от пепелища лежало закопченное деревянное ведро. Рядом валялся обломок грубо сколоченной скамьи; на выпуклом боку оловянного тазика плясали солнечные блики.

Здесь Гарри Даф мыл лицо и руки, из этого ведра зачерпывал воды, чтобы напиться. Вот и все, что от него осталось, подумал Флетчер. Жалкая утварь да псина, ошалевшая от стрельбы и пламени, сожравшего постройку, которая была ее домом.

Пес уселся рядом и воззрился на человека полными страха и изумления глазами. Флетчер снова погладил его по желтой голове. Собаку била дрожь.

— Следы есть? — спросил слепой Джонни.

— Возможно. И скорее всего, ведут они прямиком в пустоши.

Джонни покачал головой:

— Никак в толк не возьму, кто мог такое сотворить. Гарри ведь добрый был — за всю жизнь и мухи не обидел.

Джонни сидел все в той же позе, с тростью в руках, приподняв голову. Если не знать, что он незрячий, можно подумать, будто что-то на горизонте привлекло его внимание.

Флетчер погладил собаку, и та прижалась к его ногам.

— Он не далее как вчера заходил ко мне, — сказал Флетчер, не сводя глаз с трупа среди тлеющих руин. — Доволен был, как медведь, распотрошивший улей. Сказал, на востоке скончался его дядюшка и оставил ему несколько сотен, так что теперь он и с долгами расплатится, и невесту сюда привезет. Контора, что его известила, в том же письме запросила сведения, которых у него не было, вот он и явился ко мне.

— Откуда у Гарри долги? — спросил Джонни. — Спиртного он не употреблял да и азартными играми не баловался.

— Он обмолвился о ссуде, — сказал Флетчер.

— Может, кто-то услыхал о наследстве и решил, что деньги спрятаны в доме?

Флетчер качнул головой:

— Ограблением тут и не пахнет, Джонни. Это умышленное убийство. Гарри застрелили, труп втащили внутрь, а дом подожгли для отвода глаз — чтобы все поверили, будто бедняга спал, когда начался пожар. — Он подбросил гильзы на ладони. — Какие беспечные убийцы — улику оставили.

— Большинство из них беспечные, — сказал Джонни, — но и хитрые встречаются. Иного омбре прижмешь, а он скользкий как угорь: раз — и вывернулся.

Флетчер ссыпал гильзы в карман куртки и направился к повозке, позвав пса:

— За мной, приятель.

Тот засеменил следом. Флетчер посадил собаку в фургон, потом сам забрался на козлы и взял вожжи.

— Теперь куда? — спросил Джонни.

— В Грейвстоун, нужно поговорить с маршалом.

— Напрасная затея, — фыркнул слепой. — Наш маршал Джефф Шепард глуп как пробка.

— И все же мы обязаны ему сообщить, — возразил Флетчер. — Это наш долг.

Джонни усмехнулся:

— Расстроился небось? Не переживай, скоро привыкнешь.

— И часто у вас такое?

Джонни наморщил лоб:

— Не то чтобы каждый день, но случается. По весне Мэтта Хамфри застрелили, но тот за глупость свою поплатился. Надо же было додуматься — выйти из дому, когда у тебя скотину воруют, и обругать мерзавцев на все корки. Потом еще Чарли Крэг прошлой зимой…

— Оба жили на собственной земле? — спросил Флетчер.

— Точно, — подтвердил слепец.

Флетчер задумчиво глядел на дымящуюся груду бревен. Последний раз, когда они с Даффом виделись, тот светился от счастья. «Наконец-то, — говорил он, — расплачусь с долгами, позову девчонку с востока — она меня совсем заждалась. Семьей обзаведусь, куплю несколько голов скота…»

— Шейн, ты вроде револьвера не носишь? — спросил вдруг Джонни.

— Не ношу, — удивленно произнес Флетчер.

— Ну и зря. Ты без револьвера считай что голый, — заявил Джонни. — У нас все при оружии, чтоб ты знал. Даже Чайлдресс, банкир. Хотя на кой ему пистолет — он и в сортир-то с пяти шагов не попадет.

Флетчер, щурясь от солнца и дыма, глядел на тлеющие угли.

— Думаю, я бы попал.

Он взялся за вожжи и щелкнул языком. Фургон медленно двинулся по широкой дуге прочь от тополей.

Городок Грейвстоун, ютившийся в долине у подножия одинокой четырехугольной скалы, мирно дремал, разомлев от полуденного зноя. Пес, развалившийся под дверью цирюльни, дрыгал лапами, гоняясь во сне за кроликами. На крыльце «Серебряного доллара» сидел Дэн Хантер с доской на коленях и что-то вырезал на ней складным ножом. Дорога и тротуары были густо усыпаны опилками.

— Что делаешь, Дэн? — спросил Флетчер.

— Да так, — буркнул тот, не отрываясь от своего занятия. — Время убиваю.

Деревянные вывески устало скрипели, покачиваясь на ветру. В кузнице, что стояла через два дома от трактира, раздавались мерные удары молота — Джек Маккинли подковывал лошадь. В конце улицы, у школы, трепетал флаг, привязанный к высокому шесту.

— Знатная игра внутри идет, — обронил Дэн Хантер. — Зеб Уайт того и гляди всех без штанов оставит. В жизни такого везучего ублюдка не встречал.

— Так ведь Зеб не игрок, — удивился Флетчер.

— Так-то оно так, — кивнул Хантер. — Ну да, схвативши удачу за хвост, глупо руки разжимать.

Флетчер пересек улицу и остановился у банка. Здесь он снимал две комнаты на втором этаже. Прежде чем подняться к себе, взглянул на термометр, висевший на дверном косяке: двадцать девять градусов.

Обстановку его жилища можно было назвать скромной, если не скудной. В приемной только стол, три обшарпанных стула да портрет Джорджа Вашингтона. Портрет Линкольна тоже был, но у него треснуло стекло.

«Вот привезут мои книги, — говорил себе Флетчер, — сразу сколочу несколько полок. Нужно придать этому сараю представительный вид — юридическая контора как-никак».

А в том, что на полки ему хватит досуга, можно не сомневаться: клиентов-то — раз-два и обчелся.

Интересно, станет ли их со временем больше?

Флетчер замер посреди комнаты, глядя на пустые стены. Люди в этом городишке привыкли к другому закону — к тому, что носят в кобуре.

Кто к нему обращался в последнее время? Несчастный Гарри Дафф. Еще Тони, цирюльник: просил принять меры против пьяницы, который, сочтя цену стрижки непомерно высокой, в знак протеста разбил окно цирюльни булыжником. Еще был бакалейщик, требовал стрясти с Лэнса Блэра, владельца «Серебряного доллара», все, что тот задолжал лавке за поставку продуктов… Вот и все клиенты.

Лестница вдруг затряслась от тяжелого топота, и Флетчер сразу понял, кого принесла нелегкая. Несколько мгновений спустя в приемную, фыркая и отдуваясь, ввалился запыхавшийся толстяк. Это был Чарльз Дж. Чайлдресс, хозяин банка, бесцеремонный и невероятно болтливый.

Одутловатые щеки банкира раскраснелись, сзади подол рубашки вылез из брюк и повис хвостом.

— Ко мне приходил Джефф, — просипел Чайлдресс. — Бедный, бедный Гарри. Это возмутительно! Я сказал Джеффу: хоть вверх дном весь город переверни, но найди подонка, который это сделал!

— Не думаю, что у Джеффа получится, — произнес Флетчер. — Убийца имел несколько часов форы. Скорее всего, он уже в пустошах и нам его не найти.

Банкир запустил руку в карман и, выудив красный платок, отер вспотевшее лицо. Потом, зажав платок в кулаке, осторожно опустился на шаткий стул и огляделся:

— Ну как, обустраиваешься?

— Помаленьку, — ответил Флетчер. — Не все сразу — люди должны ко мне привыкнуть. Еще никому не удалось стать уважаемым юристом за неделю.

— Знаешь, у меня кое-какая работенка имеется по твоей части, — сказал Чайлдресс. — Я ею сам занимаюсь, но раз уж теперь ты здесь — милости прошу. Дел не то чтобы много, зато не помрешь от скуки.

— А мне и не скучно, — улыбнулся Флетчер. — Спасибо за предложение.

Чайлдресс щелкнул подтяжками:

— Да, молодой человек, отличное это место для способного юриста с амбициями! Никак не возьму в толк, отчего до сих пор они обходили наш город стороной.

— Надеюсь, вы правы, — сказал Флетчер. — Я решил, что…

— Знаю, знаю, — поспешно перебил его Чайлдресс. — Ты дальновидный парень. Потому-то и перебрался сюда. Со временем до прокурора дорастешь. Главное, знать нужных людей и делать то, что тебе говорят. Они там у себя в Антилоупе завели дурацкий закон — прокурор должен быть родом из этих мест. Чушь! Возьми вон нынешнего — Рэнда. Знаешь его?

Флетчер кивнул.

— Так вот, о том, что творится в его округе, он ни сном ни духом! — заявил Чайлдресс. — Только делает вид, что работает, а сам в потолок плюет. От тебя было бы куда больше толку.

Флетчер усмехнулся:

— Думаю, годик-два я все же подожду.

— Ерунда! — фыркнул Чайлдресс. — В следующем же году я тебя выдвину на пост прокурора, понял? Провезу по округе, познакомлю с народом. Вот увидишь, все проголосуют как миленькие.

— Вы очень добры, — сухо произнес Флетчер.

Чайлдресс медленно поднялся на ноги.

— Люблю помогать, что уж там. — Он снова вытер лицо платком. — Ближнему посодействовать — святое дело, — гоготнул он. — Ведь если невзначай прижмет — он тоже поможет, согласен? Таков мой девиз, парень: другого выручил — себе соломки подстелил. — Он дружески похлопал Флетчера по плечу мясистой ручищей. — Загляни ко мне как-нибудь, о работе поговорим. Есть пара-тройка срочных дел — хоть сейчас начинай.

— Завтра обязательно зайду, — пообещал Флетчер.

Чайлдресс вышел из приемной и, пыхтя как паровоз, громко затопал по ступенькам.

Забавный малый, подумал Флетчер. И в то же время опасный. Как гризли. Издалека смешной и неуклюжий, но если разозлить — считай, тебе конец.

А эти его разговоры о помощи ближнему? «Я тебя выдвину на пост прокурора, понял?» Флетчера передернуло. И все же пока это единственный постоянный клиент, так что придется терпеть.

Флетчер подошел к одному из двух окон и выглянул на улицу.

Дэн Хантер по-прежнему сидел на крыльце салуна. Какой-то мужчина выводил лошадь из кузницы; там, опершись рукой о воротный столб, стоял Маккинли. Чайлдресс, вытирая платком лоб, глядел на термометр.

Вдруг раздался страшный грохот, и термометр разлетелся на куски. Мужчина, который мгновение назад держал лошадь под уздцы, теперь стоял посреди улицы, широко расставив ноги, и целился в Чайлдресса. Прогремел еще один выстрел, и пуля, миновав цель, вошла в стену здания. Брызнули щепки.

Чайлдресс, пронзительно вереща, кинулся на тротуар.

Стрелок не спеша вновь навел револьвер на банкира, но на этот раз спустить курок не успел. Грянул выстрел. Мужчина на миг замер, словно удерживаемый невидимой сильной рукой, потом качнулся и рухнул ничком. Револьвер полетел в дорожную пыль.

Дэн Хантер, спокойно дунув в дымящийся ствол своего шестизарядника, спрятал оружие в кобуру и подобрал с крыльца доску и нож.

Флетчер отскочил от окна и, распахнув дверь, помчался вниз по лестнице. Снаружи поднялся шум. Лошадь, оставшаяся без хозяина, галопом понеслась прочь, вздымая пыль. Кузнец попытался поднять неудачливого стрелка, но тот безжизненно обмяк. Маккинли встал и вытер руки о штаны.

— Мертв! — громогласно объявил он.

К месту происшествия стекался народ. По тротуару бежал цирюльник в белом халате. Посетители «Серебряного доллара» толпой повалили на улицу. Дэн Хантер, холодно улыбаясь, посторонился, уступая им дорогу.

К нему подошел Флетчер:

— Кто это был?

— Один малый, Уилсоном звать, — ответил Хантер. — Ферму держал.

— Держал?

— Точно. Не смог выплатить ссуду, вот ферму и забрали.

— Не Чайлдресс ли забрал?

— Он самый, — подтвердил Хантер. — Вот Уилсон и обозлился на него.

— Повезло Чайлдрессу, что ты тут сидел, — заметил Флетчер.

Хантер широко ухмыльнулся:

— Да чего уж там!

Банкир тем временем вразвалку подошел к толпе, окружившей тело.

Флетчер ткнул большим пальцем в сторону толстяка:

— Оружие носит, а стрельбу не жалует.

— Да таких тюфяков всегда хватало, — хмыкнул Хантер. — Зачем таскать пушку, если не умеешь ею пользоваться?

— Ну, ты-то не из таких, — заметил Флетчер.

— Да у меня как-то само получается.

Наглая поза, жестокий прищур, хамоватая ухмылка — ни намека на раскаяние.

Хантер ткнул ножом поверх плеча Флетчера:

— Училка на горизонте.

По улице, стараясь не смотреть в сторону кузницы, шла Синтия Торнтон в восхитительном бело-голубом платье и с нелепым крошечным зонтиком в руке.

— Извини, я отойду, — сказал Флетчер Хантеру.

— Без проблем, — усмехнулся тот и, усевшись на крыльцо, как ни в чем не бывало возобновил резьбу по дереву.

Флетчер нагнал Синтию у банка. Девушка слабо улыбнулась. Рука, державшая зонтик, дрожала.

— Шейн, что тут произошло?

— Небольшой конфликт, — ответил Флетчер. — Некто, по фамилии Уилсон, попытался застрелить Чайлдресса, но Хантер ему помешал.

— Какой ужас! — пробормотала Синтия. — Как думаешь, это когда-нибудь…

— Да, — перебил ее Флетчер. — Это когда-нибудь закончится. Захудалый городишко вырастет в большой приличный город, где каждый будет чувствовать себя в безопасности.

— Не могу я здесь стоять, — пожаловалась Синтия. — Позволь, я пойду.

— Давай сначала поднимемся ко мне, — попросил Флетчер. — Мне нужно с тобой поговорить.

Синтия растерянно молчала.

— Беседа будет носить исключительно деловой характер, — пообещал Флетчер. — Хочу проверить одну догадку.

Девушка кивнула и пошла вверх по лестнице.

В кабинете Флетчер взял из стопки чистый лист бумаги и, положив его перед Синтией, вынул из кармана карандаш.

— Бери стул, садись. Сейчас увидим, прав я или нет.

Синтия, ничего не понимая, молча взяла карандаш и села за стол.

— Эти окрестности ты знаешь лучше меня, — сказал Флетчер, — поэтому без твоей помощи мне не обойтись. Я хочу, чтобы ты показала, где находятся фермы и участки поселенцев. О красоте и точности не волнуйся — меня интересует лишь их примерное расположение.

— С чего начать? — просила Синтия.

— С лачуги Гарри Даффа.

Синтия испуганно вздрогнула, однако послушно склонилась над листом бумаги и принялась чертить аккуратные линии. Флетчер наблюдал, стоя у нее за спиной.

— Достаточно, — сказал он через пару минут. — Так я и думал.

Губы Синтии тронула слабая улыбка.

— Какой-ты загадочный. Что ж, не хочешь — не рассказывай.

Флетчер широко ухмыльнулся:

— Кстати, теперь у тебя есть собака. Я ее сегодня нашел. Сидит в амбаре.

— Как мило с твоей стороны. Когда можно будет на нее взглянуть?

— Хоть сейчас. Это пес Даффа. Прятался в зарослях у ручья, перепуганный до смерти. Слышала, что случилось?

— Дети рассказали, — кивнула Синтия, рассеянно постукивая зонтиком об пол. — Собака — это хорошо. Раньше мы держали на ранчо собаку. Заберу ее завтра, когда поеду кататься.

Флетчер рассмеялся:

— Субботняя тренировка?

Синтия вспыхнула.

— Хочу стрелять и стреляю! — выпалила она. — Когда я была маленькой, папа научил меня ездить верхом и обращаться с оружием, и теперь…

— И теперь ты каждую субботу проводишь в седле с ружьем наперевес, — закончил за нее Флетчер.

Синтия скорчила ему рожицу и выбежала из кабинета. Флетчер улыбнулся, прислушиваясь к затихающему стуку каблучков, потом повернулся к столу и, нахмурившись, принялся изучать карту.

Участок Крэга находится к западу от хибары Даффа. Ферма Уилсона стоит как раз посередине между жилищами Крэга и Хамфри, а дом Зеба Уайта — южнее участков Даффа и Крэга.

Тихонько насвистывая, Флетчер бережно сложил лист, сунул его в карман куртки и направился во вторую комнату, которая служила ему спальней. Там опустился на колени перед обитым медью сундуком и, отперев замок, поднял крышку. Со дна сундука, из-под вороха рубашек и носков, Флетчер извлек пояс и револьвер.

Флетчер крутанул барабан, потом быстрыми, уверенными движениями наполнил его патронами, сунул револьвер в кобуру и надел пояс.

— Слепой Джонни прав, — произнес Флетчер, обращаясь к самому себе. — Хватит ходить голым.

2

Карты на стол!

Возле «Серебряного доллара» народу было по-прежнему больше, чем внутри. Слепой Джонни, тихо наигрывающий на скрипке «Хоп! Идет ласка!», несколько человек у барной стойки да перебравший виски ковбой, похрапывающий в углу, — вот и вся публика.

Бармен Майк, завидев Флетчера, махнул ему рукой и потянулся за бутылкой.

— Что будешь?

— Пока ничего, Майк, — ответил Флетчер и, кивнув в направлении дальней комнаты, спросил: — Еще не закончилось?

Майк мотнул головой:

— Уайт не на шутку разошелся — не человек, а магнит для денег. Странно, с чего бы такая удача?

Флетчер подошел к столу, за которым сидел Джонни.

— Как дела, Джонни?

Слепой опустил скрипку:

— Это ты, Флетчер?

— Я. Кажется, ты был прав: со временем к убийствам привыкаешь.

— Я со своей скрипкой эту страну вдоль и поперек объездил, — сказал Джонни. — Где-то стреляют больше, где-то меньше. А у нас здесь середина на половину.

— Слышал, Уилсон лишился своей фермы.

— Ее Чайлдресс забрал, — подтвердил слепой. — Дал Уилсону денег под залог, а потом потребовал выплатить все до цента. Как раз, когда у Уилсона почти весь скот увели и платить бедолаге было нечем. Но этому банкиру поди объясни.

— Так Чайлдресс забрал ферму в уплату долга?

— И пустил Уилсона по ветру.

Джонни вскинул скрипку к плечу, с молниеносной быстротой сыграл коротенькую мелодию и снова положил инструмент на стол.

— А что скажешь про Уайта, которому сегодня так везет? — спросил Флетчер. — Он тоже дом заложил?

— Да в этой треклятой стране у каждого второго заложен дом! — фыркнул Джонни. — Само собой, и у него тоже. Но Уайт его выкупит, с такими-то деньжищами. Ребята говорят, Зеба из-за горы монет уже не видать.

— И он тоже Чайлдрессу задолжал?

Джонни покачал головой:

— Нет, Блэру.

— Вот уж не думал, что Блэр дает в долг.

— Бывает иногда, — усмехнулся Джонни. — Если чует хороший навар.

Флетчер поднялся со стула:

— Пойду посмотрю, что там у них.

В игральной стоял густой туман из табачного дыма и сивушных паров. Лампа, висящая под потолком, тускло освещала сгрудившихся у стола молчаливых мужчин.

Флетчер остановился на пороге, выискивая знакомые лица. Первым в глаза бросился Маккинли с гигантской сигарой в зубах; привстав на цыпочки, через плечо кузнеца заглядывал цирюльник Тони. Лэнс Блэр стоял возле стола, скрестив руки на груди. Во рту у него дымилась самокрутка. Можно было бы подумать, что хозяин салуна пребывает в отличном расположении духа, если бы не плотно сжатые губы, жесткой линией выделявшиеся на его лице. За спиной у него переминались с ноги на ногу Дэн Хантер и маршал Джефф Шепард. Все волки были в сборе.

Флетчер подошел к Шепарду, который находился ближе всех к двери, и, вытянув шею, увидел, что на столе перед одним из игроков высятся башенки монет. Видимо, это и был счастливчик Уайт.

— Нашел что-нибудь на участке Даффа? — шепотом спросил Флетчер у Шепарда.

— Это точно Дафф, больше некому, — зашептал в ответ Шепард. — Считай, дотла сгорел. Скорее всего, заснул с сигаретой в зубах.

— Его застрелили, — возразил Флетчер. — Рядом с домом валялись три гильзы.

— Ну и что? — огрызнулся маршал. — Может, сам Гарри и стрелял.

— Они пахли порохом. Значит, стреляли незадолго до пожара.

— Может, он эти три пули и выпустил, а потом нечаянно устроил пожар.

— Какая удобная версия. Выходит, дело закрыто? — прошипел Флетчер.

— Да заткнитесь вы там! — крикнул кто-то.

— Я здесь по делу, — громко заявил Флетчер. — Дайте мне пару минут, и я уйду.

Он двинулся сквозь толпу, помогая себе локтями. Добравшись до стола, поднял голову и встретился с холодным взглядом Лэнса Блэра.

— Что бы это ни было, — произнес Блэр, — оно может подождать до конца игры.

— Не может, — заявил Флетчер. — Дело слишком срочное. — Он посмотрел на человека с монетами. — Тебя зовут Уайт?

— Если и так, тебе-то какая разница? — вскинулся тот.

— Ты занял деньги под залог, — продолжал Флетчер. — У Блэра.

— И что с того? — заревел Блэр. — При чем тут игра? Да, я одолжил Зебу деньжат, но…

— Твоего выигрыша хватит, чтобы расплатиться? — продолжал Флетчер.

— Скорее всего. Слушай, да какого дьявола… — Уайт начал подниматься из-за стола.

— Сядь на место, Уайт, — рявкнул Флетчер. — И отсчитай сумму, которую ты должен Блэру.

Уайт послушно опустился на стул:

— А если не стану?

— Можешь быть уверен, что эту ночь ты не переживешь.

Блэр наклонился вперед, уперевшись животом в край стола.

— Никак рехнулся?! — проорал он в лицо Флетчеру. — Что за чушь ты несешь?

— Сегодня погиб человек, — не повышая голоса, ответил Флетчер. — У него появились деньги, чтобы выплатить долг по закладной, и поэтому его убили. Я всего лишь хочу убедиться, что здесь такого не случится.

Боковым зрением Флетчер заметил быстрое движение — рука Хантера метнулась к револьверу.

С диким криком Флетчер бросился вперед и, врезавшись в одного из игроков, повалил его вместе со столом. Деньги и стаканы с виски полетели на пол. Нырнув за импровизированную баррикаду, Флетчер молниеносно выхватил их кобуры револьвер.

Раздался выстрел. Пуля угодила в край столешницы, выбив из нее фонтан мельчайших щепок. Комната наполнилась диким грохотом: люди бежали к выходу, падали на пол, спеша убраться с линии огня.

Хантер, держа револьвер у бедра, стремительно обогнул укрытие Флетчера, но застать противника врасплох ему не удалось. Флетчер развернулся ему навстречу, вскинул револьвер.

Хантер остановился. Выражение торжества на его лице сменилось удивлением. Громыхнул выстрел. Нога у Хантера подогнулась, и он приложился к полу так жестко, что револьвер выскочил из его руки и, крутясь волчком, отлетел в сторону.

Флетчер медленно встал и отступил к стене.

— Блэр, — тихо сказал он, — не советую.

Блэр, лежавший ничком, разжал пальцы, которыми сжимал револьвер.

Флетчер быстро огляделся. Кто-то сидел на корточках, кто-то распластался на полу. Цирюльник Тони, скрючившись, держал над головой стул, будто пытался под ним спрятаться. Забившийся в угол Шепард не шевелился, лишь глаза поблескивали в свете лампы.

Флетчер уперся спиной в стену.

— Уайт, собери деньги, — сказал он. — Не хочу, чтобы из-за меня ты лишился честного выигрыша.

Уайт медленно встал, подошел к столу и, опустившись на колени, принялся собирать раскатившиеся монеты.

— Блэр, — как бы невзначай бросил Флетчер, — еще раз дернешься в сторону револьвера — получишь кусок свинца между глаз.

Он посмотрел на Хантера, корчившегося на полу в луже крови.

— Эй, Тони, брось стул, — приказал Флетчер цирюльнику, — и подойди к Хантеру. Маккинли, ты тоже. Проверьте, как он. Думаю, ничего серьезного, я стрелял в ногу.

Кузнец с цирюльником послушно бросились исполнять приказ.

Уайт уже стоял посреди комнаты. Карманы его куртки вспучились, до отказа набитые деньгами.

— Блэр, — обратился он к хозяину салуна, стараясь, чтобы голос звучал твердо, — я хочу уплатить долг.

Блэр не шевельнулся.

Уайт взялся за рукоять револьвера, висевшего на поясе:

— Ты слышал, что я сказал.

Блэр поднялся на ноги.

— У меня нет при себе закладной, — заявил он.

— Я все равно отдам тебе деньги. А ты выпишешь расписку. С бюрократией разберемся позже.

Блэр широкими шагами пересек зал и рывком вернул на место опрокинутый стол. Уайт быстро отсчитал нужную сумму. Вынув лист бумаги из кармана, Блэр принялся шарить в остальных.

— Держи! — Флетчер бросил на стол карандаш.

— Спасибо. — Блэр наклонился над листом и начал писать.

— Флетчер, — прогремел на всю комнату голос Маккинли, — если не возражаешь, мы заберем Хантера. Ему бы к врачу, он много крови потерял.

— Забирайте, — разрешил Флетчер. — На сегодня игра закончена.

Блэр протянул расписку Уайту и принялся пересчитывать деньги. Флетчер сунул револьвер в кобуру.

— Хорошего вечера, джентльмены, — учтиво произнес он и вышел из салуна.

На крыльце остановился и окинул взглядом вечернюю улицу. В банке горел свет: Чайлдресс складывал в огромный железный сейф бухгалтерские книги и стопки бумаг. Мимо не спеша процокала лошадь, в седле, покачиваясь, дремал ее подвыпивший хозяин. Из бакалейной лавки вышла женщина с корзиной.

Заслышав за спиной осторожные шаги, Флетчер обернулся и увидел Джеффа Шепарда с револьвером в руке. На груди маршала гордо блестела звезда шерифа.

— Что это значит, Джефф?

— Ты арестован, — объявил маршал. — Это отучит тебя, молокососа, хозяйничать в моем городе.

— Как скажешь, — ответил Флетчер. — Только убери оружие — я не стану сопротивляться.

3

На свободу!

Флетчер опустился на узкую койку — единственный предмет мебели, которым могла похвастаться одиночная камера грейвстоунской тюрьмы. Он снова прокрутил в голове все, что ему было известно. Итак, Мэтта Хамфри застрелили люди, угнавшие его скот. Сто к одному, случилось это как раз перед тем, как Мэтт собирался его продать. Чарли Крэга убили прошлой зимой. Интересно, он тоже ввязался в это дело с залогом?

Уилсон заложил ферму, а когда появилась возможность ее выкупить, с ним случилась та же история, что и с Хамфри, разве что, в отличие от своего собрата по несчастью, Уилсон на тот момент расстался только со скотом.

Наконец Гарри Дафф. И двух суток не прошло после того, как он узнал о наследстве, и его застрелили и сожгли в собственном доме.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить: кому-то чертовски нужна заложенная земля, так нужна, что он готов пожертвовать приличными деньгами, лишь бы прибрать ее к рукам.

Флетчер поднялся с койки и подошел к зарешеченному окошку. Серп луны поднимался над скалой, чтобы занять свое место среди разгорающихся звезд. Где-то выли волки. Вдали постепенно затихал топот копыт, сопровождаемый нестройным пением пьяного всадника.

Из темного переулка вынырнула сгорбленная тень, и что-то глухо застучало по земле.

— Джонни, — тихо позвал Флетчер.

Слепой вытянул руку и, ощупывая стену, добрался до окна.

— Я тебе кое-что принес, — прошептал Джонни. Он прислонил трость к стене и запустил руку под рубаху. — Вот, держи.

Флетчер взял два предмета, которые Джонни просунул сквозь прутья решетки.

— Это что еще…

— Напильник. Напильник и банка с маслом. Смажешь решетку, и никто не услышит.

— Но я не…

— Чепуха! — фыркнул Джонни. — Прутья мягкие — на хорошую-то сталь денег не хватило. Через три-четыре часа будешь свободен как ветер.

— Погоди, Джонни, я не собираюсь убегать. У них против меня ничего нет. Хантер жив, ранил я его не смертельно. Это была самозащита, так что бояться мне нечего.

— Ты, гляжу, все никак не смекнешь, — пробормотал Джонни.

— Завтра утром, — продолжил Флетчер, — меня выпустят. Может даже, я подам на них в суд за незаконный арест.

— Завтра утром ты будешь болтаться в пеньковой петле. Жаркая ночка нас сегодня ждет.

— Это еще почему?

— Слушай, парень, — прошипел Джонни, — ты уже понял весь расклад, так ведь?

— Тут и понимать нечего, — ответил Флетчер. — Блэр с Чайлдрессом задумали отхватить кусок земли. Наняли головорезов, чтобы те убирали бедняг, готовых выплатить заем, и…

— И ты, — перебил его Джонни, — накрыл их шайку-лейку при всем честном народе: явился в разгар игры и сказал Уайту, что, расплатись он с Блэром, до утра не доживет. Ты верно сообразил: эти двое собирались хапнуть землю Уайта и его внезапная удача их вовсе не обрадовала. До дома бы Зеб сегодня не добрался, это как пить дать. Пристрелили бы его да карманы обчистили, чтобы все думали, будто везунчика ограбили.

— Я понял, понял. Дальше-то что?

— А то, — рявкнул Джонни, — что займись-ка ты решеткой. А я постою здесь, покараулю.

— Я не могу, — запротестовал Флетчер. — Не могу сбежать из тюрьмы, как обыкновенный преступник.

— Лучше уж сбежать, как преступник, и выжить, чем остаться, как честный болван, и сдохнуть. Чайлдресс с Блэром живьем тебя не отпустят. Еще до рассвета здесь соберется толпа палачей с ружьями и веревками.

Флетчер вытер рукавом взмокший лоб:

— Вот, значит, как. Рассерженные горожане жаждут расправы над чужаком, посмевшим потревожить мирный уклад их жизни?

— Ты бы начинал пилить, — посоветовал Джонни.

Вдруг в коридоре раздались шаркающие шаги. Флетчер быстро положил на пол напильник и банку с маслом и бросился на койку. По коридору, свет в который падал из распахнутой двери кабинета, шел Джефф Шепард. Мгновение спустя из-за двери бесшумно вынырнула какая-то фигура и крадучись последовала за Джеффом. Флетчер пригляделся: да это же Зеб Уайт, и в руке у него револьвер!

— Ну наконец-то! — грозно воскликнул Флетчер, когда Шепард приблизился. — Я что, всю ночь должен здесь сидеть? Что вы о себе возомнили?!

Не успел он закончить гневную тираду, как Уайт с размаху ударил маршала рукоятью револьвера по голове. Джефф качнулся вперед и, навалившись на решетку, сполз на пол, где и остался лежать.

Флетчер посмотрел на Уайта.

— А ты не дурак, — похвалил его Зеб. — Здорово придумал — наорать на него. Ему и в голову не пришло, что здесь еще кто-то есть.

— Я уже собрался пилить решетку.

Уайт что-то прокряхтел в ответ, нагнулся над поверженным маршалом и выдернул из его руки связку ключей.

— Погоди минуту, я тебя вытащу, — просипел он. — А потом рванем когти. Надо предупредить остальных.

— Остальных должников?

— Их самых, — с яростью произнес Уайт. — Не успеем — Блэр натравит на них свою банду, и пиши пропало. Если ты в кабале у Блэра, твоя жизнь и гроша ломаного не стоит.

— Блэр действует не один, — сказал Флетчер, — они с Чайлдрессом сообщники. Нужно добраться до банковского сейфа, там найдем все закладные.

Третий ключ подошел, замок щелкнул, и дверь распахнулась.

— На это нет времени, — прорычал фермер. — Надо убираться отсюда. Майк, бармен, сразу после потасовки исчез — Блэр послал его за своими головорезами.

Флетчер кивнул:

— Они ведь прячутся в пустошах?

— Скорее всего, — подтвердил Уайт. — Лучше места и не придумаешь. Их там хоть миллион лет ищи.

Он повел Флетчера к черному ходу, скинул крючок, на который была заперта дверь, и они вышли в переулок. Сразу послышался глухой стук трости.

— Джонни, это ты? — позвал Флетчер.

Слепой неслышно выскользнул из-за угла и стал рядом.

— Слушай, Джонни, — зашептал Уайт, — шел бы ты в салун, пока тебя не хватились. А мы с Флетчером съездим по делам.

Флетчер упрямо тряхнул головой:

— Сначала я хочу увидеть, что в том сейфе.

— В каком сейфе? — спросил Джонни.

Голос у него едва заметно дрожал.

— В том, что стоит в банке, — пояснил Флетчер. — Неужели не ясно, что там-то и хранятся все закладные? В суде они пригодятся.

— К черту суд! — взвился Уайт. — Когда мы разберемся с этими подонками, в суд вызывать будет некого!

Флетчер задумался.

— Даже если и проникнем в банк, что толку? Взломать этот сейф можно разве что с помощью динамита.

Джонни потянул Флетчера за рукав:

— Ты, главное, нас внутрь проведи, а уж о сейфе я позабочусь.

Флетчер изумленно уставился на слепца:

— Что?

— Я открою сейф, — повторил Джонни. — Мне не впервой.

— Чушь собачья ваш план! — фыркнул Уайт. — В банк-то вы как заберетесь?

— Через мой кабинет, — ответил Флетчер. — Я на днях купил пилу, хотел сделать пару книжных полок. Можно выпилить дыру в полу.

— Ну да, чтобы всю округу перебудить, — не унимался Уайт. — И пяти минут не пройдет, как вас накроют!

— У нас есть банка с маслом, — вставил Джонни.

— Ты поезжай, Уайт, — сказал Флетчер. — Дай нам час. Если ничего не получится, я брошу эту затею с бумагами и поскачу за тобой. Только скажи, где встречаемся.

Несколько секунд Уайт растерянно смотрел на Флетчера, а потом произнес:

— Рисковый ты парень, как я погляжу. В самое пекло надо голову сунуть, иначе не угомонишься. Так и быть: если работы и правда на час, я с вами.

Флетчер качнул головой:

— Нет, езжай. Предупреди пару ребят, а они пусть поднимут остальных. Где мне тебя найти?

— Знаешь ферму Филлипса? Там и встретимся. У конюшни тебя будет ждать оседланная лошадь. Не исключено, что драпать придется во весь дух.

— Лучше две лошади, — подал голос Джонни.

Уайт повернулся к слепому и смерил его удивленным взглядом.

— Хорошо, Джонни, — сказал он. — Я оседлаю двух лошадей.

Флетчер сидел на корточках рядом с сейфом, пока Джонни, прижавшись ухом к огромной стальной двери, медленно крутил диск замка. Мерные щелчки механизма в мертвой тишине банка, действовали Флетчеру на нервы, которые и без того были напряжены, как перетянутые струны скрипки.

Ограбление банка — чистой воды безумие. Можно было бы убраться из Грейвстоуна, поджав хвост, осесть в каком-нибудь городишке и начать все сначала — но упрямый голос, звучавший в глубине души, твердил Флетчеру, что это было бы неправильно. Правильно — остаться и дать бой, уничтожить эту мерзость с Блэром и Чайлдрессом во главе.

Чайлдресс предложил работу лишь для того, чтобы закрыть ему рот, сделать своим подельником. Таким, как Майк, бармен. Как Хантер, который занимается резьбой по дереву на крыльце «Серебряного доллара» и приглядывает за улицей. Как Джефф Шепард, который, узнав от Флетчера о смерти Гарри Даффа, сразу помчался докладывать Чайлдрессу.

Банкир мигом сообразил, что у Флетчера возникли подозрения, и решил переманить его на свою сторону, предложив якобы достойную работу, а по сути — участие в своих грязных делишках.

Флетчер горько усмехнулся. Посадить своего человека в кресло прокурора округа? Да для банкира это предел мечтаний.

Джонни вдруг со свистом втянул воздух, и Флетчер услышал громкий щелчок.

— Готово, — прошептал Джонни и осторожно открыл сейф.

Флетчер придвинулся и заглянул внутрь. В полутьме он различил очертания кассового аппарата, толстенькие рулоны долларов, схваченные резинками, и многочисленные стопки бумаг. Здесь же стояла бутылка виски, которую Чайлдресс отчего-то тоже предпочитал держать в сейфе.

— Мне понадобится свет, — прошептал Флетчер.

— Давай, только не затягивай, — буркнул Джонни.

Нашарив в кармане спичку, Флетчер чиркнул ею по заднему карману брюк, бережно прикрыл пламя ладонью, давая ему разгореться, а потом осветил нутро сейфа. В одном отделении лежали старые, порядком истрепанные письма, другое было доверху забито листами, наспех исписанными цифрами, в третьем же оказались документы. Флетчер выхватил стопку последних и, поднеся к ним спичку, принялся перебирать бумаги.

Закладные! Дюжины две, не меньше!

Крошечное пламя лизнуло пальцы и погасло. Комната вновь погрузилась во тьму.

— Ну как, доволен? — спросил Джонни.

— Не то слово, — ответил Флетчер. — А теперь уходим, да побыстрее.

Он спрятал бумаги во внутренний карман куртки, закрыл дверь сейфа и уже собирался его запереть, как вдруг Джонни предостерегающе зашипел.

Флетчер так и застыл с вытянутой рукой. Кто-то возился у входной двери. Ключ со скрипом провернулся в замочной скважине, снаружи звучало хриплое дыхание.

Флетчер нырнул в узкий проход между сейфом и стеной, где уже сидел, скрючившись, слепой Джонни.

Флетчер расстегнул кобуру. На полу перед опустевшей камерой лежит оглушенный маршал; сам он со слепым подельником прячется за взломанным сейфом в запертом банке, а в потолке красуется аккуратная дыра, над которой находится его, Флетчера, кабинет.

Он так крепко стиснул зубы, что онемела нижняя челюсть. Кажется, в этот раз он действительно сунул голову в самое пекло.

Тут дверь распахнулась, и на пороге возникла бесформенная фигура. Это был Чарльз Дж. Чайлдресс собственной персоной. Он быстро прошел внутрь, а следом прошмыгнули еще двое. Тот, что шел последним, с грохотом захлопнул дверь.

Флетчер вздрогнул. Похоже, их дела с Джонни совсем плохи.

Из темноты донеслось сдавленное ворчание:

— …Неправильно, Чайлдресс, черт тебя дери. Ты что творишь?

— Ты меня в это втянул, Блэр, — отвечал банкир, — и пока дело спорилось, я не возражал. Но теперь я выхожу из игры. Не вижу смысла сидеть и дожидаться, когда все рухнет и погребет меня под обломками.

— Струсил, — презрительно хмыкнул Блэр.

— Конечно, я струсил, — огрызнулся Чайлдресс. — Тут надо быть полным идиотом, чтобы не бояться.

— Вот увидишь, мы вздернем Флетчера еще до рассвета. Он не знает этих краев, здесь ему от нас не спрятаться.

— Но у него есть сообщники, — возразил Чайлдресс. — Кто-то ведь помог ему сбежать.

Тут раздался голос третьего:

— Я шел к его камере, как вдруг кто-то огрел меня по затылку.

— Заткнись! — рявкнул Блэр. — Иначе схлопочешь что-нибудь посерьезнее удара по башке. Ума не приложу, почему Чарли назначил шерифом такое бесполезное чучело.

Чайлдресс вразвалку двинулся к сейфу. Судя по топоту сапог, остальные последовали за ним. Внезапно в тишине раздался отрывистый шепот маршала.

— Странный запах, — заявил Шепард. — Жженые спички или что-то вроде того.

Троица замерла на месте.

Чайлдресс принюхался:

— Я ничего не чувствую.

— Джефф у нас с придурью, — буркнул владелец «Серебряного доллара».

— Вовсе нет, — запротестовал Шепард. — Говорю вам: горелой спичкой пахнуло.

Чайлдресс, дыша как паровоз, доковылял до сейфа и присел на корточки. Флетчер вжался еще глубже в щель. Протяни он руку, мог бы запросто дотянуться до толстяка.

Вдруг Чайлдресс глухо вскрикнул:

— Сейф открыт!

— Бери то, что нужно, и пошли, — рыкнул Блэр. — Просто ты забыл его запереть.

— Нет, не забыл! — упрямо возразил Чайлдресс. — Я всегда запираю на замок. Всегда!

— А ну пошевеливайся! — приказал Блэр. — Доставай деньги! Живо!

В свете луны, льющемся из окна, Флетчер увидел, как хозяин салуна вынул и направил на банкира револьвер.

Чайлдресс затрясся всем телом:

— Что все это значит?

— Это значит: выгребай деньги и давай их сюда.

— Но… как же… — всхлипнул банкир.

— Ты меня слышал, — прорычал Блэр. — Выгребай денежки. Мысль о том, что ты смотаешь удочки, прихватив всю наличность, меня совсем не радует.

Вместо того чтобы подчиниться, Чайлдресс с необычайным для своей комплекции проворством вскочил и кинулся в угол, где затаился Флетчер. Из револьвера Блэра вырвалось пламя, и пуля, просвистев в паре дюймов над головой Флетчера, вошла в стену.

— Тут кто-то есть! — завопил Чайлдресс.

Флетчер извернулся и, прицелившись, спустил курок. Тотчас запястье пронзила острая боль, уши на пару секунд заложило от грохота. Блэра уже не было на прежнем месте: в стороне, где стоял стол, что-то тяжело ударилось об пол и послышались звуки возни. В следующее мгновение из угла возле входной двери подряд вылетели три пули.

Флетчер распластался на полу, прижавшись к стенке сейфа. До него вдруг дошло, что за все это время он даже вздоха Джонни не услышал. Стоило этом подумать, как за его спиной громыхнуло, и стрелок, занявший позицию у двери, ойкнул и растянулся на полу. Флетчер затаил дыхание и напряг слух. Так и есть, стреляли из закутка, где спрятался Джонни!

У входа воцарилась мертвая тишина.

«Пора убираться», — сказал себе Флетчер.

Он уже представил, как ковбои, разбуженные выстрелами, в спешке натягивают штаны, хватают револьверы и, сунув ноги в простывшие сапоги, выбегают на улицу, чтобы разобраться с нарушителями спокойствия.

Осторожно, дюйм за дюймом Флетчер отползал от железного ящика к стене. Блэр притаился за столом с револьвером наготове; Джефф, скошенный меткой пулей Джонни, по-прежнему не издавал ни звука; что до банкира, то он будто сквозь землю провалился.

Флетчер медленно пополз вдоль стены. В комнате стояла звенящая тишина, как будто, кроме него, здесь не было ни единой души и в темноте не таилось ничего опаснее мебели. Флетчер вытянул руку, медленно опустил ее — но вместо шероховатого пола под ладонью оказался чей-то сапог!

Он успел заметить, как над ним нависла устрашающих размеров фигура, и в следующую секунду кто-то дернул его за ногу. Флетчер развернулся и наугад ударил рукоятью револьвера. Револьвер угодил в мягкое, Чайлдресс охнул и разжал пальцы. Флетчер выбросил вперед крепко сжатый кулак и ударил банкира в мясистое плечо. Тем временем в закутке один за другим громыхали выстрелы, озаряя вспышками лицо Джонни. Слепой палил по Блэру, не давая ему возможности выстрелить во Флетчера.

С силой выпрямив согнутые ноги, Флетчер отшвырнул скрючившуюся тушу Чайлдресса и, поднявшись, кинулся к выходу. Направив револьвер на стол, за которым укрылся Блэр, он распахнул дверь.

— Джонни! Сюда! — крикнул он и выпустил в стол последние пули из барабана.

Раздался громкий топот, и через пару мгновений Джонни, пробежав мимо Флетчера, выскочил на улицу. Флетчер кинулся следом, обогнал слепого и, обернувшись, заорал:

— Ну же, Джонни, не отставай!

— Ты беги-беги, — пропыхтел Джонни. — За меня не бойся — я тебя слышу.

Толпа уже спешила к банку, рядом с кузницей раздавались чьи-то зычные крики. Над головами беглецов прожужжала пуля — кто-то выстрелил из винтовки.

Схватив Джонни за руку, Флетчер нырнул в узкий переулок между «Серебряным долларом» и конюшней. Здесь их ждали две оседланные лошади. Флетчер помог Джонни взобраться в седло, потом вскочил на вторую лошадь и, взяв скакуна Джонни под уздцы, рванул с места в карьер. Впереди, отбрасывая черную тень на залитую лунным светом равнину, возвышалась одинокая скала.

«О ферме Филлипса и мечтать нечего, — мрачно рассудил Флетчер, — вдвоем нам от погони не оторваться».

Пришпорив коня, он взял курс на скалу, за которой их ждал единственный шанс на спасение.

4

Бесплодные земли

Небо на востоке уже светлело. Первые лучи солнца золотом мазнули по мрачным каменным башням, и краски ожили в предрассветных сумерках, с каждой минутой набирая силу.

Двое медленно двигались в узком ущелье, где змеился бурливый ручей. Флетчер оглянулся назад: Джонни сонно покачивался, крепко сжимая руками луку седла.

Словно почувствовав взгляд, слепой вскинул голову и, уставившись на Флетчера невидящими глазами, спросил:

— Где мы, Шейн?

— В дурных землях, — ответил Флетчер. — Солнце скоро взойдет. Я ищу место, где можно укрыться.

— У нас совсем нет еды, — сказал Джонни.

Флетчер кивнул:

— Да, Джонни, придется потерпеть. Вечером попробуем что-нибудь добыть.

Из-за куста выскочил заяц и длинными прыжками помчался вверх по склону. Просыпались птицы, наполняя воздух пением и щебетом. Над обрывом серым призраком промелькнул волк.

— Джонни, у меня никак из головы не идет: зачем тебе револьвер?

— Да я его и не ношу, — ответил слепой. — Только в особых случаях. Вчерашний был как раз из таких.

— Стреляешь на звук?

— Точно, — весело подтвердил Джонни.

— И получше, чем большинство зрячих. Ты первой же пулей уложил Джеффа.

— Там такая темень стояла, — проворчал Джонни, — что и самые острые глаза бы не пригодились.

Ущелье вскоре кончилось, уступив место ровному участку земли, поросшему травой. Флетчер внимательно глядел по сторонам, выискивая неприметное место, где они с Джонни могли бы укрыться от возможной погони. Вдруг, в очередной раз повернув голову вправо, он напрягся и натянул поводья. Лошадь остановилась так резко, что вторая, шедшая сразу за ней, уткнулась мордой в ее круп.

— В чем дело? — встрепенулся Джонни.

— Там люди, — ответил Флетчер.

В небольшой низине под скалой стояла деревянная хижина, из трубы тянулась струйка дыма. В жердяном загоне беспокойно топтались лошади. Сидевший на ограде мужчина выпрямился и уставился на путников.

— Давай-ка делать ноги, — тихо сказал Джонни.

— Нельзя, — ответил Флетчер. — Мы уже порядком загнали лошадей, далеко нам не уйти. Попробуем как-нибудь выкрутиться. — Он изучающе оглядел лагерь. — Здесь кто-нибудь живет? Может, недавно поселился?

Джонни презрительно фыркнул:

— Ищи дураков!

Мужчина что-то прокричал. В дверях хижины показались еще двое. Первый спрыгнул с изгороди и направился к ним неспешным шагом. Флетчер подъехал ближе.

— Доброе утро, джентльмены, — поприветствовал он троицу.

— Здорово, — ответил тот, что караулил на изгороди.

Остальные промолчали.

— Не думал, что здесь кто-то живет.

— А мы тут недавно, — подал голос один из товарищей караульщика.

А тот ткнул пальцем в Джонни:

— Ты никак слепой Джонни?

— Святая правда, — кивнул Джонни. — А вот твой голос мне незнаком.

— Что это за тип с тобой?

— Он просто взял меня на прогулку, — ответил Джонни. — Иногда полезно подышать свежим воздухом.

— Похоже, встали вы сегодня ни свет ни заря.

На пороге возник еще один человек. Его голова была забинтована белой тряпкой, кое-где пропитавшейся кровью; с одной стороны лица бакенбард и ус тоже были в запекшейся крови.

— Какого черта? — рыкнул он.

Караульщик ответил:

— У нас гости. Эти двое решили тут прогуляться.

— Ну и где ваши манеры? — укоризненно спросил забинтованный. — Пусть спешатся, да зовите их к столу.

— Да-да, как же, — затараторил караульщик. — Передохните и подкрепитесь, милости просим.

Флетчер поднял поводья.

— Благодарим за приглашение, но нам пора. Нужно вернуться в город до полудня:

— Слезайте с лошадей! — приказал раненый, и его голос, по-прежнему негромкий, прозвучал как удар хлыста.

Положив ладони на рукояти засунутых за пояс револьверов, он выжидающе замер. Было ясно как день: такому лишь дай повод, и он устроит бойню, даже глазом не моргнув.

Флетчер несколько мгновений изучал лицо головореза:

— Как это понимать?

Тот похлопал по револьверам:

— У меня есть пара друзей, которые тебе все подробно разъяснят. А ну слезайте с кляч.

Флетчер устало улыбнулся:

— Думаю, Джонни, нам лучше принять приглашение.

Он медленно перенес ногу через седло и спрыгнул на землю. Джонни неуклюже последовал его примеру.

Один из тех двоих, что стояли у входа в хижину, подошел к Флетчеру, вынул из его кобуры револьвер и сунул себе за пояс.

— Не люблю быть грубым, — проговорил он, — но что делать? Отпустить вас мы не можем. Зря вы сюда сунулись.

— Скоро приедет босс, — объявил караульщик. — Уж он-то наверняка знает, кого это к нам занесло.

Человек, забравший у Флетчера револьвер, кивком указал на Джонни:

— А с этим что делать?

Раненый мотнул головой:

— Он оружия не носит.

Быстрого взгляда на эти напряженные лица, заросшие щетиной, Флетчеру хватило, чтобы понять: все четверо чувствуют себя не в своей тарелке. Они словно ждут чего-то — и не сказать, что с радостным нетерпением.

— Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что делаете? — спросил он.

— Мы всего-то проявляем осторожность, незнакомец, — ответил забинтованный. — К чему лишний раз рисковать? Дождемся босса, а там, глядишь, он вас отпустит на все четыре стороны.

— А вот и босс, — сказал кто-то.

Флетчер обернулся: из ущелья, по которому добрались сюда и они с Джонни, показался всадник. Лошадь бодро рысила к лагерю, и Флетчер мгновенно узнал седока. Это был Лэнс Блэр.

Джонни застыл, как изваяние. Его лицо, обращенное к всаднику, было напряжено, словно он увидел этого человека, узнал его. Мозг Флетчера лихорадочно работал: нужно что-то придумать, дать слепому какой-то знак, чтобы он понял, кто перед ними. Надо подготовить к тому, что сейчас разразится… Но это невозможно. Остается лишь ждать, когда Блэр заговорит.

Блэр подъехал к коновязи и натянул поводья.

— Нет, вы только гляньте на них! — проревел он, вперив разъяренный взгляд в четырех ковбоев. — Позволить жалкой кучке фермеров себя отметелить! Герои!

Забинтованный вышел вперед:

— Босс, тут такое дело. Они нас ждали. Их кто-то предупредил. Мы… — Он осекся, увидев, как Блэр переменился в лице.

— И давно тут эти двое? — Блэр махнул рукой в сторону Флетчера и Джонни.

— Только что явились, — ответил забинтованный. — Мы подумали, может, ты с ними знаком.

Блэр кровожадно ухмыльнулся:

— Еще бы! Это же мои друзья!

— Друзья? Откуда нам было знать, босс?

В ту самую секунду, когда Блэр перекинул ногу через седло, слепой Джонни молниеносно выхватил что-то из-за пазухи и выкрикнул:

— Хватай его, Шейн!

Джонни подпрыгнул к Блэру, схватил его и рванул изо всей силы. Владелец салуна грохнулся под копыта своего скакуна и, беспомощно елозя каблуками сапог по камням, попытался подняться. Лошадь, испуганно заржав, вскинулась на дыбы.

Флетчер ринулся в атаку. Увернувшись от сапога, нацеленного ему в живот, он упал на Блэра. Тот хрипло завопил и потянулся к кобуре, но Флетчер перехватил его руку, прижал к земле — и тут же получил крепкий удар кулаком в челюсть.

Флетчер отшатнулся. В голове загудело, изо рта струйкой потекла кровь.

За его спиной загрохотали выстрелы, и он инстинктивно втянул голову в плечи. Одной рукой Флетчер по-прежнему мертвой хваткой держал руку Блэра, а другой тянулся к его горлу. Как вдруг ощутил всю глупость происходящего: слепой с револьвером и зрячий без оружия против пятерых вооруженных головорезов. Да ведь это самоубийство чистой воды.

Тут Блэр изогнулся, пытаясь сбросить с себя противника, и Флетчер хладнокровно ударил его в лицо. Блэр обмяк. Флетчер выхватил из его кобуры револьвер и, крикнув, развернулся лицом к стрелявшим.

Его глазам предстала неожиданная картина: караульщик ничком лежал на земле, раскинув руки; его приятель стоял на коленях и, согнувшись пополам, хрипло кашлял. Джонни едва держался на ногах; рука с револьвером бессильно повисла, голову он наклонил вперед, как человек, шагающий против сильного ветра. Его противник медленно поднял револьвер, чтобы снова выстрелить, но Флетчер его опередил. Головорез повернулся и уставился на Флетчера полными ужаса глазами. Через мгновение взгляд потускнел, оружие выпало из ослабевшей руки, и подручный Блэра повалился, как куль с мукой.

А затем и Джонни беззвучно рухнул ничком.

Забинтованного нигде не было видно. Тот, что кашлял, уже застыл на земле, скорчившись и прижав ладони к ране в животе.

Несколько секунд Флетчер не шевелился, оглушенный обрушившейся на него тишиной. Наконец встал и вложил револьвер Блэра в кобуру. На ватных ногах он доковылял до Джонни, замер на пару мгновений, глядя на неподвижное тело, а потом опустился на колени и перевернул его на бок.

Дрогнули веки, слепой открыл глаза. По подбородку струилась кровь, вытекая из уголка рта.

— Джонни, — позвал Флетчер. — Джонни…

— Теперь ты знаешь, — проговорил Джонни, не сводя с него ясного взгляда. — А может, и всегда знал.

— О чем знал, Джонни?

— О том, что вижу я не хуже твоего.

— Были подозрения, — признался Флетчер.

— На востоке меня ищут, — объяснил Джонни. — Слишком много сейфов вскрыл — таких, как… как в банке. Пальцы у меня ловкие.

— Так это была маскировка? — тихо спросил Флетчер.

— Само собой, Шейн. Кто додумается искать взломщика-виртуоза, за голову которого дают приличную награду, среди слепцов?

Флетчер крепко прижал его к себе, словно этого было достаточно, чтобы удержать жизнь, ускользающую из хрупкого тела.

— Но послушай, Джонни, ведь ты мог…

— Ты всегда болтал со мной, когда заглядывал в «Серебряный доллар», — продолжал тот. — Брал меня на прогулку. Представил своей учительнице. А когда поехал за книжками, позвал меня с собой. Ты обращался со мной как с равным. И никогда не спрашивал, каково это — быть слепым, или как я ослеп, или…

Он все еще шевелил губами, но слов уже не было слышно; веки снова сомкнулись. Казалось, Джонни просто уснул от усталости.

Флетчер несколько мгновений всматривался в умиротворенное лицо, отказываясь верить в случившееся. Подняв голову, он обвел взглядом сонный луг, залитый солнечным светом, и вспыхнувшие новыми сочными красками каменные башни.

«Как тихо…» — подумал Флетчер.

Это была особая тишина. Такая наступает лишь после того, как замолкает грохот револьверов. И уходит душа, годами скрывавшаяся за невидящими глазами слепца.

Поразительно, на что способен человек. Все, кто знал Джонни, верили, что он слепой, — да и как можно было не поверить? Сложно представить, сколько времени и усилий стоило ему вжиться в эту роль, которую он играл безукоризненно. Скрипач с пустым немигающим взглядом и на удивление ловкими пальцами, который, оставшись наедине с собой, наверняка тихонько посмеивался: еще бы, ведь ему удалось одурачить весь мир.

За спиной послышался шорох — кто-то быстро приближался.

Флетчер схватился за револьвер и, резко развернувшись, выпрямился. На него несся Блэр. Блэр, который еще минуту назад без сознания валялся на земле и о котором Флетчер совсем забыл, горюя о погибшем друге.

На этот раз Блэр оказался проворней. Флетчер не успел вытащить оружие, а огромная туша уже налетела на него, сбила с ног и навалилась сверху. Стало нечем дышать, в глазах потемнело. Толстые пальцы вцепились в револьвер у него на поясе. Флетчер сопротивлялся, пытался выкрутить кисть так, чтобы направить ствол на Блэра, но на это уже не хватало сил.

Вдруг перед глазами вспыхнул сноп искр, мир завертелся, затягивая Флетчера в воронку пляшущих звезд, а после наступила тьма…

5

Таинственный стрелок

Флетчер открыл глаза. В ослепительно-голубом небе лениво кружил стервятник; на осыпающемся склоне цветастой скалы торчало единственное кривое деревце.

Где он? Что произошло?

Постепенно сознание вернулось, и он ощутил пульсирующую боль в висках. Руки, связанные за спиной, нестерпимо ныли. До слуха донеслись чьи-то голоса, и Флетчер повернул голову.

У костерка, над которым курился синеватый дымок, сидели Блэр и его забинтованный подельник. В кофейнике тихо закипала вода, на сковороде шипели ломти бекона, которые подельник то и дело шевелил вилкой. За костром поблескивала узкая полоска ручья.

Флетчер снова взглянул на небо: стервятника там уже не было, лишь причудливый силуэт дерева одиноко чернел в пронзительной синеве. Флетчер закрыл глаза и попытался собрать всю картину воедино.

Итак, люди, которых они с Джонни встретили, наверняка из банды Блэра, а может, это и есть вся банда. Нападать на ничего не подозревающих фермеров — для такого дела достаточно и нескольких головорезов.

Интересно, связан ли с этой бандой Чайлдресс? Навряд ли. Вероятнее всего, Чайлдресс лишь ссужал деньги, а уж за тем, чтобы должники не могли расплатиться, следил Блэр.

Однако на сей раз что-то пошло не так, и усатый с окровавленной повязкой на голове — очевидное тому доказательство. Похоже, Уайт успел предупредить остальных фермеров, и те встретили шайку во всеоружии. Не исключено, что бандиты понесли потери и эти четверо — те, кому удалось убраться восвояси.

Допустим, все так и есть, но при чем здесь он, Флетчер? Почему он лежит сейчас бог знает где, связанный, еле живой после удара по голове? Почему его не бросили умирать там, на лугу, рядом с бездыханным телом слепого Джонни?

От размышлений его отвлек шорох шагов и последующий пинок сапогом в бок. Флетчер открыл глаза и увидел Блэра.

— Пора вставать, — усмехнулся хозяин «Серебряного доллара».

Флетчер поморщился:

— Умеешь ты будить.

— Хочешь кофе с беконом?

Флетчер перевернулся на бок и с трудом поднялся на ноги.

— И чем прикажешь есть? — поинтересовался он.

— Мы тебя развяжем. Но ты давай без глупостей.

Флетчер мельком взглянул на забинтованного, который небрежно поигрывал револьвером.

— А это кто? — Флетчер кивнул на сверток из одеяла.

Блэр воззрился на него с деланым изумлением:

— Как это — кто? Слепой Джонни, кто же еще! Его ведь тоже разыскивают.

— Что?

— А ты как думал? Ваши головы нынче в цене.

— Наши головы? — растерянно переспросил Флетчер.

— Так ведь вы ограбили банк, убили Чайлдресса с Джеффом. Неужто запамятовал?

Флетчер остолбенел.

— И сколько дают? — прохрипел он.

— Тысячу зеленых за каждого. Живого или мертвого.

Пока Блэр возился с узлом на запястьях Флетчера, тот переваривал услышанное. Чисто сработано, ничего не скажешь. Ай да Блэр!

Банк ограблен, а его директор убит, но Флетчер с Джонни тут ни при чем. Через несколько минут после их бегства в банк нагрянула толпа разбуженных выстрелами горожан — и этих минут Блэру хватило с лихвой: он застрелил Чайлдресса, опустошил сейф, а мешки с деньгами выбросил в окно, чтобы потом, когда уляжется шум, подобрать их и незаметно для всех покинуть город с добычей.

Блэр наконец развязал веревку, и Флетчер стал торопливо растирать затекшие запястья, чтобы скрыть дрожь в руках.

— Живого или мертвого, — повторил он. — За каждого из нас, живого или мертвого, назначена награда в тысячу долларов?

Блэр окинул его настороженным взглядом и коротко кивнул.

— Так зачем везти меня туда живым?

— Для убедительности, — хмыкнул Блэр. — Чтобы не выглядело так, будто мы решили заткнуть вам рот.

— Я молчать не собираюсь, — предупредил Флетчер.

— Безусловно, — оскалился бандит. — И говорить ты можешь хоть до посинения — все равно никто не поверит. Видишь ли, похищенные деньжата мы нашли в твоих седельных сумках.

Он показал рукой на два мешка, лежащие у костра.

— Ничего ты не докажешь, — добавил забинтованный.

И Флетчер понял, что головорез прав. Присяжных, конечно же, приведут в его кабинет, чтобы показать дыру в полу. Никто из них не поверит, что это Блэр, на пару с Чайлдрессом, терроризировал местных фермеров. Никто — кроме самих фермеров. Вот только они не пойдут в суд присяжных. А ведь скажи хоть кто-то из них, что взял деньги у Чайлдресса под залог своей земли, — и дело примет совсем другой оборот.

Вломиться в банк было безумной авантюрой, но что еще оставалось делать? Только так Флетчер мог добыть улики против Чайлдресса, доказать, что банкир ссужал деньги лишь тем фермерам, чья земля представляла для него интерес.

Флетчер и подумать не мог, что все его старания обернутся против него самого.

— Одного я никак не пойму, — протянул Блэр, озадаченно глядя на него, — зачем ты туда полез? Ты не похож на грабителя банков.

— Об этом я расскажу в суде, — ответил Флетчер.

— И зачем было тащить с собой Джонни? — продолжал бандит. — Что за бредовая идея — взять в напарники слепого?

— А, к черту все это! — выругался забинтованный. — Пристрелим его, да и дело с концом.

— Заткнись! — рыкнул Блэр.

— Куда нам с ним тягаться? — не унимался бандит. — Он-то выкрутится, вот увидишь, а нас выставит крайними. Он ведь законник и все законы как свои пять пальцев знает, а мы…

Не успел он договорить, как костер вдруг взорвался со странным глухим хлопком, швырнув в воздух фейерверк горящих углей. Несколько штук упали Флетчеру на руки, больно обожгли. Он отпрыгнул назад, но угодил каблуком в кочку и, потеряв равновесие, свалился на землю.

В этот же момент донесся отрывистый грохот — звук выстрела, на мгновение отставший от стремительной винтовочной пули.

Забинтованный кинулся за чахлый куст, рухнул на колени и, съежившись, затих. Блэр укрылся в неглубокой ложбине, окаймленной, словно изгородью, пучками высокой травы. Визжа и выкрикивая ругательства, он яростно хлопал себя по дымящимся куртке и штанам — ему тоже досталась порция углей.

— Флетчер!

Юрист повернул голову на голос и встретился взглядом с Блэром.

— Только попробуй что-нибудь выкинуть!

Флетчер не ответил. Он смотрел в прищуренные глаза, поблескивающие из-под широкополой шляпы, и понимал: перед ним хладнокровный убийца. Еще несколько минут назад, когда все шло по плану, этот человек был добродушен, как сытый кот, играющий с мышью лишь забавы ради. Теперь же, загнанный в угол, он не станет думать дважды, прежде чем спустит курок.

Ощущая на себе пристальный взгляд Блэра, Флетчер перевернулся на живот и пополз к низкому кусту можжевельника.

— Чего это ты так испугался? — прорычал Блэр. — Стреляют-то не по тебе.

— Откуда мне знать? — огрызнулся Флетчер. — Может, они не против и меня прикончить — с вами за компанию.

Блэр, ругнувшись, сильнее вжался в пологий склон ложбины.

— Эй, как это понимать? — прокричал забинтованный. — Почему больше не стреляют?

— Может, стрелок всего один? — предположил Блэр.

Время шло. На голубом небе не было ни облачка, и солнце палило немилосердно.

Отлично, размышлял Флетчер. Притворившись, будто сам напугался не меньше, он усыпил бдительность Блэра.

Кем бы ни был таинственный стрелок, Флетчеру вряд ли грозит опасность, ведь вариантов всего два: это либо друг, либо очередной головорез на службе у Блэра. Но если бы второе было правдой, он присоединился бы к боссу, а не стал палить из укрытия.

Забавно: выстрелили всего раз, да и то в костер. Пуля задела кофейник и подняла фонтан углей. Может, этот человек и не собирался убивать? Единственный выстрел — и тишина, как будто стрелок добился своей цели.

Напрягая пылающий от боли мозг, Флетчер пытался понять, кто же держит их на мушке. Уайт? Едва ли. Он бы нагрянул вместе с фермерами, а не стал действовать в одиночку. К тому же, будь это Уайт, Блэр уже давно распрощался бы с жизнью.

Заслышав шорох, Флетчер осторожно повернул голову и увидел Блэра, который медленно, дюйм за дюймом, привставал.

Миг спустя на скале, возвышавшейся на противоположном берегу ручья, блеснула вспышка, а затем по холмам прокатилось громовое эхо. Блэр шлепнулся на землю. Перед ним медленно таяло в воздухе облачко пыли. Флетчер ухмыльнулся.

— Смейся-смейся, — сквозь зубы процедил Блэр. — Скоро я сотру улыбку с твоей поганой рожи. — И, прищурившись, добавил: — Я лишь жду подходящего момента, Флетчер. Ты только дай повод, а уж я не промахнусь.

Снова громыхнула винтовка, и пуля зарылась в самую кромку выемки, где лежал Блэр, осыпав его комьями земли.

— Ты в пределах досягаемости его винтовки, — заметил Флетчер. — Мне остается лишь подождать, когда он решит тебя прикончить.

Блэр принялся с ожесточением стряхивать землю с плеч.

— Или… — протянул Флетчер, — закопать живьем. Еще пара-тройка таких выстрелов, и…

— Да заткни ты пасть! — проорал Блэр.

6

По заслугам и честь!

Флетчер медленно отвернулся от Блэра, чтобы посмотреть, чем занят забинтованный. К его удивлению, за кустом, куда тот спрятался, никого не оказалось.

— Этот парень похлеще индейца будет, — ухмыльнулся Блэр. — Считай, стрелок уже покойник.

Стараясь не делать резких движений, Флетчер осторожно прополз чуть вперед. Щурясь от слепящего солнца, он вгляделся из-за кустов можжевельника в нагромождения скал.

Да, Блэр не соврал: в тени у подножия скалы мелькнуло белое пятно — повязка на голове его сообщника. Пятно пересекло стену и исчезло, а несколько мгновений спустя снова появилось, уже выше, неумолимо приближаясь к месту засады стрелка.

— Я слежу за тобой, — прошипел Блэр. — Только попробуй дать знак дружку, и у падальщиков будет сегодня славный обед.

Флетчер напрягся, мозг лихорадочно заработал. Он должен что-то предпринять!

На скале у самой вершины что-то двигалось. Маленькое желтое пятнышко, которое никак не могло быть человеком. Когда оно переместилось на участок, освещенный солнцем, Флетчер понял, что это животное.

И тут до него дошло: да ведь этот желтый зверь — собака Даффа, которую он подарил Синтии Торнтон! А значит, таинственным стрелком может быть только один человек — сама Синтия!

Вдруг вдалеке раздался страшный крик, и желтое пятнышко стремительно понеслось вниз. Появившись перед самым лицом забинтованного, собака прыгнула бандиту на плечи и тут же отскочила назад, на выступ. Забинтованный отпрянул от скалы и замер, глядя на пса, который, сжавшись, как пружина, приготовился к следующему прыжку. Мгновение спустя бандит беспомощно взмахнул руками, пытаясь ухватиться за какую-нибудь опору, но не смог — и медленно, плавно, словно делал это по собственной воле, полетел вниз. Белое пятно описало дугу в воздухе и исчезло из вида. Пронзительный вопль показался Флетчеру мучительно долгим, хотя звучал считаные секунды.

Потрясенный до глубины души, Флетчер повернул голову — и увидел, как Блэр взводит курок. Развернувшись, Флетчер уткнулся лицом в землю. Он успел заметить, как из ствола вырвалась короткая вспышка, и сразу плечо пронзила жгучая боль. Флетчер вскочил на ноги, бросился на Блэра и повалил его, успев схватить и выкрутить руку, которая держала револьвер. Револьвер упал на землю, и Флетчер отправил его пинком в заросли травы.

— Ну что, начнем?

Второго приглашения Блэр дожидаться не стал. Опустив голову, он бросился на врага, как разъяренный бык. Флетчер врезал ему по темени, но получил сильный удар кулаком в живот. Он покачнулся, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

Блэр снова атаковал, и Флетчер, чудом успев поднять руки, которые, казалось, весили целую тонну, блокировал удар, пришедшийся на левое запястье.

Тошнота уже отступила, в голове прояснилось. Блэр снова понесся, как таран, но на сей раз Флетчер соображал куда лучше: он отступил на шаг и, замахнувшись, врезал Блэру снизу правым кулаком в лоб. Блэр стал как вкопанный, и тогда Флетчер наградил его еще парой ударов.

А потом, сдирая кожу с костяшек, он бил прямо в рот — один раз, второй, третий, пока наконец вместо ненавистного лица не появилась пустота.

Флетчер потряс головой, прогоняя застивший глаза туман.

Внезапно он почувствовал, как в руку ему ткнулся мягкий влажный нос. Флетчер потрепал желтого пса по голове и увидел лошадь, а рядом с ней Синтию Торнтон.

— Шейн… — Голос девушки дрогнул. — Шейн, ты видел, что сделал этот пес?

Флетчер кивнул:

— Он отомстил за Даффа. Тот человек был среди головорезов, убивших его хозяина. И пес его запомнил.

Синтия Торнтон быстро подошла к Флетчеру и принялась обтирать его лицо носовым платком.

— Выглядишь ужасно.

Едва она это произнесла, как раздался топот копыт и из ущелья выехала группа всадников. Это был Зеб Уайт со своими фермерами.

— Приветствую, мэм, — произнес Зеб, остановившись рядом с парой.

— Здравствуйте, мистер Уайт.

Уайт глянул на Флетчера:

— Все-таки ты его уложил.

— Поначалу все шло к тому, что он меня уложит, — признался Флетчер. — Но тут, на счастье, появилась мисс Торнтон и устроила маленькую диверсию.

Синтия мотнула головой:

— Это неправда, мистер Уайт: я всего-то прогуливалась верхом, намереваясь немного поупражняться в стрельбе, когда увидела Шейна в компании сомнительных личностей, да еще и связанного. Вот и решила вмешаться.

— Мы слышали выстрелы, — вставил кто-то из фермеров.

Флетчер кивнул:

— Пришлось немного пострелять, — что правда, то правда.

Тот же фермер указал на Блэра:

— Ты его, поди, всего изрешетил?

Вместо ответа Флетчер показал сжатые кулаки с окровавленными костяшками.

— Деньги при нем? — спросил Уайт.

— Они там, у костра. Блэр хотел притащить меня в суд вместе с этими деньгами — как доказательство того, что это я ограбил банк и убил Чайлдресса.

— Ну, здесь он просчитался по-крупному, — уверенно заявил Уайт. — У него единственного был тридцать восьмой, вы же, дурачье, все палили из сорок пятого.

— А Чайлдресса как раз тридцать восьмым укокошили, — встрял еще один фермер. — Так док сказал.

— Нам пора возвращаться, — произнес Уайт. — Ребята, приведите сюда вон тех лошадей и соберите все, что здесь есть. Не забудьте прихватить Блэра. И вот это одеяло тоже.

— Это слепой Джонни, — сказал Флетчер.

— Мертвый?

— Да. Пусть кто-нибудь из ребят съездит в Антилоуп: нужно позвать священника.

— Само собой, — с чувством промолвил Уайт. — Уж слепого Джонни надо проводить как следует.

Он посмотрел на Флетчера, потом на Синтию, а потом вновь перевел взгляд на юриста:

— Сдается мне, и вам двоим священник пригодится.

Губы Флетчера тронула усталая улыбка.

— Может, чуть позже. Когда я встану на ноги.

— Да брось, — ухмыльнулся Уайт. — Я ведь тебе не сказал: раз Чайлдресса пристрелили, нам нужен новый директор банка — какой-нибудь надежный малый.

Все фермеры молча воззрились на Флетчера.

— Вот мы и подумали, что ты вполне подходишь.

Тут Флетчер кое-что вспомнил. Сунув руку во внутренний карман куртки, он извлек пачку листов бумаги.

— И все же на сей раз чутье меня подвело, — усмехнулся он. — Эти закладные так и не пригодились.

— Спрячь обратно, — посоветовал Уайт. — Тебе их еще собирать и собирать — это теперь твоя обязанность.

Синтия взяла Флетчера под руку и с улыбкой посмотрела на Зеба:

— Кажется, мистер Уайт, вы были правы насчет священника — его услуги нам наверняка пригодятся.

«Сделай сам»

Гордон Найт сидел как на иголках: ему хотелось, чтобы поскорее закончился пятичасовой рабочий день и можно было помчаться домой. Именно сегодня он должен был получить комплект, заказанный компании «Сделай сам», и ему не терпелось приступить к сборке.

Его нетерпение объяснялось не только давнишним желанием иметь собаку (хотя это играло существенную роль), но и тем, что это было совершенно новое дело. Ему никогда не приходилось управляться с комплектом «Сделай сам», в котором содержались бы биологические компоненты, и поэтому он волновался. Хотя, конечно, собака будет создаваться биологическим путем лишь до определенной степени и большая часть компонентов войдет в комплект, а на долю человека останется только сборка… Все же в этом была какая-то новизна, и ему хотелось поскорее приступить к работе.

Он так упорно думал о собаке, что даже слегка рассердился, когда Рэндол Стюарт, то и дело бегавший пить воду, остановился на обратном пути у его стола и стал подробно докладывать о своих успехах на поприще домашнего зубоврачевания.

— Это легко, — сказал Стюарт. — Совсем просто, если следовать инструкции. Поглядите, вот… вчера вечером я сделал это сам.

Он присел на корточки возле стола Найта и открыл рот, что было силы оттянув нижнюю челюсть пальцами.

— О-о… десь, — говорил он, тыкая дрожащим пальцем в зуб, о котором шла речь. — Сам запломбировал, — захлопнув рот, самодовольно объявил Стюарт. — Наладил целую систему зеркал, чтобы было видно, что там творится. Зеркала прислали в комплекте, я только следовал инструкции.

Он запустил палец глубоко в рот и нежно погладил дело рук своих.

— На самом себе проделывать это немного неудобно. А вот на ком-нибудь другом все получится просто.

Он с надеждой посмотрел на Найта.

Найт на эту удочку не попался, и Стюарт перестал его соблазнять.

— Потом я собираюсь снимать камень. Надо только подкопаться под десну. Для этого есть специальный крючок. Зачем платить дантистам, когда можно самому позаботиться о собственных зубах.

— Пожалуй, это нетрудно, — согласился Найт.

— Дело верное, — сказал Стюарт. — Надо лишь придерживаться инструкции. Чего только не сделаешь, если будешь следовать инструкциям.

Найт задумался. Что верно, то верно. Если следовать инструкциям, можно сделать что угодно — только надо не торопиться, а сесть и не спеша, досконально все изучить.

Ведь построил же он дом, и мебель сделал, и всю домашнюю технику смонтировал. И все в свободное время… хотя, видит Бог, когда работаешь пятнадцать часов в неделю, свободного времени имеешь не так уж много.

Как хорошо, что, купив землю, он построил этот дом. Все тогда покупали так называемые имения, и Грейс это так втемяшилось, что ему ничего не оставалось, как тоже купить участок.

Платить и плотникам, и каменщикам, и водопроводчикам он был не в состоянии. Но, строя дом своими руками, он истратил сущие пустяки. Правда, на это ушло десять лет, но зато какое это было удовольствие!

Он сидел и думал, как интересно было строиться и как он гордится своей работой. Нет, сказал он себе, на его месте никто бы не построил лучшего дома.

Хотя, признаться, в том, что он сделал, не было ничего необычного. Большинство его знакомых тоже сами строили себе дома, или делали к ним пристройки, или перестраивали…

Он часто подумывал, что неплохо бы снова приняться за дело и построить еще один дом, так, интереса ради. Но это было бы глупо, потому что дом у него уже есть, а новый продать невозможно, если бы даже он и построил его. Кто станет покупать дом, когда так интересно строить самому?

Да и в старом доме еще немало работы. Надо пристроить новые комнаты… они не очень нужны, конечно, но с ними будет удобнее. И крышу починить. И летний домик соорудить. И участок до сих пор не приведен в порядок. Одно время он подумывал спланировать и разбить живописный парк: поработав несколько лет в свободное время, можно принарядить участок.

Найт и его сосед Энсон Ли часто разговаривали о том, что они могли бы сделать со своими участками, если бы у них было время. Но Ли, конечно, никогда ничего не сделает. Он юрист, но, кажется, и юриспруденцией занимается не очень усердно. У него большой кабинет, битком набитый юридической литературой, и в свое время он любил пространно поговорить об этих книгах, хотя, по-видимому, никогда их не раскрывал. Обычно он заводил такой разговор, основательно нагрузившись, а это случалось довольно часто, так как он считал себя мыслителем и твердо верил, что спиртное помогает думать.

Когда Стюарт вернулся к своему столу, до конца рабочего дня оставалось все еще больше часа. Найт украдкой достал из портфеля свежий номер журнала «Сделай сам» и начал перелистывать его, краем глаза посматривая по сторонам, чтобы быстро спрятать журнал, если кто-нибудь обратит внимание на то, что он бездельничает.

Он уже читал все статьи раньше и теперь просматривал рекламу. Жаль, подумал он, что у человека не хватит времени переделать такую уйму дел.

Например:

подобрать себе очки (инструменты для шлифовки и проверки линз включаются в комплект);

удалить самому себе гланды (полные инструкции и необходимые инструменты);

превратить пустующую комнату в персональную больничную палату (какой смысл покидать дом во время болезни — именно тогда-то вы больше всего нуждаетесь в утешении и спокойствии);

сделать собственные лекарства (начать с выращивания пятидесяти лекарственных растений; имеются подробные инструкции, как ухаживать за ними и обрабатывать урожай);

вырастить своей жене шубку (пара норок, одна тонна лошадиного мяса, скорняжные инструменты);

сшить себе костюм и пальто (пятьдесят ярдов шерстяной материи и приклад);

собрать телевизор;

переплести книги;

построить собственную электростанцию (пусть на вас работает ветер);

собрать собственного робота (мастер на все руки, умен, послушен, не требует отпуска и платы за сверхурочную работу, находится при деле все двадцать четыре часа в сутки, никогда не устает, не нуждается ни в отдыхе, ни в сне, выполняет любую работу).

Найт подумал, что это стоящее дело. Если завести такого робота, то помощь от него будет великая. Можно достать всякие приспособления к нему. Робот, как говорится в рекламе, может менять как перчатки приспособления для различных видов работ.

Если бы у него был робот, он бы его посылал каждое утро в огород собирать кукурузу, фасоль, горох, помидоры и другие овощи, а потом складывать их на задней веранде дома. Наверно, тогда огород давал бы гораздо больше, потому что робот никогда не сорвет недозрелого помидора и не даст перезреть кукурузе.

Есть всякие приспособления: и для уборки дома, и для разгребания снега, и для покраски… В общем, почти для любой работы. Купить полный набор приспособлений, потом составить рабочую программу и целиком положиться на робота — так можно свалить с плеч дела по дому, потому что робот заботился бы обо всем.

Остановка только за одним. Стоит комплект частей робота почти десять тысяч долларов, да набор приспособлений обойдется не меньше.

Найт закрыл журнал и положил его в портфель.

Посмотрев на часы, он увидел, что до конца рабочего дня осталось минут пятнадцать. За работу приниматься не стоило, и Найт продолжал бездельничать и думать о том, как он вернется домой и найдет там комплект, который уже ждет его.

Он всегда хотел иметь собаку, но Грейс не разрешала. Собаки грязны, говорила она, они треплют ковры, у них блохи, они линяют, оставляют всюду шерсть, и, кроме того, от них… дурно пахнет.

Ну, против искусственной собаки она возражать не станет.

От такой собаки не будет дурно пахнуть, есть гарантия, что ни линять, ни заводить блох она не будет, потому что блохи подохли бы с голоду на полумеханической, полубиологической собаке.

Он надеялся, что собака его не разочарует, так как на всякий случай тщательно изучил литературу по этому вопросу. Собака ходила бы с ним на прогулки, носила бы поноску и гоняла дичь. А что еще можно от нее требовать? Для полноты картины она будет приветствовать каждый столб и дерево, но фирма гарантирует, что никаких пятен после этого не остается.

Когда он подлетал к дому, комплект уже лежал у двери сарая, но сначала Найт его не заметил. Потом, увидев комплект, он еще на лету стал рассматривать его и так вытянул шею, что чуть не врезался в изгородь. К счастью, ему удалось посадить летательный аппарат точно на усыпанную гравием площадку, и еще не перестали вращаться винты, как он уже бросился к сараю.

Да, это комплект. К верху упаковочной клети был прикреплен конверт с накладной. Но комплект оказался более громоздким и тяжелым, чем ожидал Найт. Он подумал, а не прислали ли ему по ошибке какую-нибудь большую собаку — не ту, что он заказывал.

Он попытался поднять клеть, но не осилил и пошел обратно в дом, чтобы притащить из подвала тележку.

Завернув за угол, он остановился на секунду и осмотрел свой участок. Тут можно многое сделать, подумал он, было бы только время и деньги на покупку оборудования. Можно было бы превратить участок в большой сад. Надо попросить планировщика сделать проект… Впрочем, если купить книги по планировке садов и посидеть над ними несколько вечеров, можно, по-видимому, все сделать самому.

На северном конце участка было озерцо, и сад, как ему казалось, следовало разбить именно там. Сейчас земля вокруг озера сырая, настоящее болото. На ветру колышутся заросли бурьяна и камыша. Но если выкопать дренажные канавки, посадить культурные растения, продолжить дорожки и перекинуть через канавки живописные мостики, то все будет выглядеть прелестно.

Найт перевел взгляд на дом Энсона Ли, стоящий за озерцом на холме. Как только собака будет собрана, он прогуляется с ней туда. Собака, наверно, понравится Ли. Иногда Найт чувствовал, что Ли не совсем одобряет то, что он делает. Например, то, что он помог Грейс сделать печь для обжига и сушки. Им тогда несколько раз удавалось выманить Ли из дому и отправить на поиски нужных сортов глины.

— Для чего вам нужно делать эти горшки? — спросил он. — К чему все эти хлопоты? Купите их, это обойдется в десять раз дешевле.

Ли отнесся без должного уважения к объяснениям Грейс, которая утверждала, что собирается делать не простые горшки. Керамика, говорила она, — признанный вид искусства. Она так увлеклась этим и добилась таких успехов (некоторые ее работы были действительно хороши), что Найт счел возможным прекратить работу над моделью железной дороги и пристроить к уже разросшемуся дому еще одно помещение — для хранения, сушки и выставки керамики.

Года два назад, когда Найт построил мастерскую для Грейс, Ли не сказал ни слова. Ей надоело заниматься керамикой, и она переключилась на живопись. Однако Найт чувствовал: Ли молчал только потому, что был убежден в бесплодности дальнейших споров.

Но собаку Ли должен одобрить. Найт гордился своей дружбой с Ли. Это превосходный человек… хоть и не идет в ногу со временем. Все поглощены какими-нибудь делами, а Ли живет полегоньку, занятый своей трубкой и книгами — кстати, не имеющими никакого отношения к юриспруденции.

Даже дети теперь интересуются более серьезными вещами. Играя, они учатся.

Мэри, до того как она вышла замуж, интересовалась агрономией. Ее оранжерея стояла у подножия холма, и Найт жалел, что не мог продолжить ее работу. Всего несколько месяцев назад он демонтировал ее гидропонные баки.

Джон, естественно, занялся ракетами. Много лет он с товарищами усеивал окрестности своими экспериментальными моделями. Самая последняя и большая, но не законченная до сих пор возвышается над домом. Найт говорил себе, что он когда-нибудь возьмет и закончит то, что начал делать сынишка. В университете Джон теперь увлекается тем же, но круг его интересов, по-видимому, стал гораздо шире. Найт подумал, что у него хороший сын. Да, очень хороший сын.

Найт направился по скату в подвал за тележкой. Как всегда, несколько секунд он постоял, оглядывая свои владения, — здесь поистине было все, что интересовало его в жизни. Вон там, в углу, мастерская. А тут модель железной дороги, над которой он временами работал. За ней — фотолаборатория. Он вспомнил, как в подвале не хватило места для лаборатории и он был вынужден пробить часть стены. Повозиться пришлось гораздо больше, чем он думал.

Захватив тележку, Найт пошел к сараю, погрузил комплект и отвез в подвал. Потом он взял ломик и стал вскрывать упаковочную клеть. Он работал неторопливо и сноровисто: ему приходилось распаковывать немало комплектов, и он знал, как управляться с ними.

Когда он вынул детали, им овладело смутное беспокойство. Они были странной формы и больших размеров.

Прерывисто дыша от усилий и волнения, он стал снимать обертки. Уже со второй детали он понял, что ему прислали не собаку. Сняв обертку с пятой детали, он уже определенно знал, что это такое.

Это робот… и, насколько он мог судить, лучшая, самая дорогая модель!

Он присел на угол упаковочной клети, достал платок и вытер лоб. Наконец он вскрыл конверт с накладной.

«Мистеру Гордону Найту, — говорилось в ней. — Один комплект собаки, оплачено полностью».

С точки зрения компании «Сделай сам, инкорпорейтед» он получил собаку. И за нее заплачено… полностью, как написано в накладной.

Он встал, потом снова сел и посмотрел на детали робота.

Никто никогда ни о чем не догадается. Придет время переучета, и компания обнаружит у себя лишнюю собаку. Одного робота будет не хватать, но попробуй разберись, в чем тут дело, если целые вагоны комплектов собак и тысячи проданных роботов уже укатили во все стороны.

Гордон Найт ни разу в жизни не совершал сознательно ни одного бесчестного поступка. Но теперь он принял бесчестное решение и знал, что поступает нечестно, и не мог ничего сказать в свое оправдание. Быть может, хуже всего было то, что он обманывал даже самого себя.

Сначала он решил, что отошлет этого робота назад, но так как он всегда мечтал собрать робота, то сперва соберет его, потом разберет, снова запакует и отправит компании. Он не будет включать его, просто соберет…

И в то же время он знал, что лжет самому себе; он понимал, что мало-помалу, шаг за шагом придет к бесчестному поступку. Он знал, что делает так потому, что совершить откровенный обман у него не хватает наглости.

В тот вечер он сидел и, внимательно читая инструкцию, рассматривал каждую деталь. Именно так и следовало управляться с комплектами «Сделай сам». Надо было не спеша, пункт за пунктом разобраться во всем и только потом приступить к сборке. Найт по опыту знал, что торопливость здесь ни к чему. Кроме того, ему, быть может, уже никогда не попадет в руки еще один робот.

На службе начались четырехдневные каникулы, и Найт энергично принялся за дело, вкладывая в него всю душу. Он имел слабое представление о биологии, и ему пришлось заглянуть в учебник органической химии, чтобы познакомиться с некоторыми процессами. Дело продвигалось туго. Давно уже он не брался за органическую химию и теперь обнаружил, что растерял даже начатки знаний.

На второй день перед сном он выудил из учебника достаточно сведений, чтобы собрать робота.

Его немного расстроила Грейс, которая увидела, чем он занимается, и стала немедленно придумывать для робота дела по хозяйству. Чтобы отделаться от нее, он надавал ей всяких обещаний и на следующий день приступил к сборке.

Он легко смонтировал робота не только потому, что ловко работал инструментами, но еще и потому, что с фанатичным рвением следовал первому принципу обращения с комплектами «Сделай сам» — сначала получи полное представление о предстоящей работе.

Во-первых, он уверил себя, что, собрав робота, он тотчас же приступит к его разборке. Но когда робот был сделан, Найту захотелось посмотреть, как он действует. Что за смысл убить так много времени и не убедиться в том, что все сделано как следует? Найт щелкнул тумблером, приводящим робота в действие, и привинтил последнюю пластинку.

Робот ожил и посмотрел на Найта.

Потом он сказал:

— Я робот. Меня зовут Альбертом. Что надо сделать?

— Спокойно, Альберт, — торопливо сказал Найт. — Присядьте и отдохните, мы поговорим.

— Я не нуждаюсь в отдыхе, — произнес робот.

— Хорошо, тогда просто стойте на месте. Я, конечно, не могу оставить вас у себя. Но раз уж вы включены, мне бы хотелось посмотреть, что вы умеете делать. Надо поработать по хозяйству и в саду, подровнять газон, и потом, я думал о планировке участка. — Он замолчал и хлопнул себя по лбу. — Приспособления! Как мне достать приспособления!

— Ничего, — произнес Альберт. — Не беспокойтесь. Только скажите, что надо делать.

И Найт сказал ему, что надо делать. Напоследок он смущенно дал задание спланировать и разбить сад.

— Сотня акров — это большой участок, а вы не можете тратить на эту работу все время. Грейс хочет, чтобы вы работали по дому и, кроме того, в огороде и на газоне…

— Я скажу вам, что делать, — проговорил Альберт. — Я составлю список материалов, которые надо заказать, а все остальное предоставьте мне. У вас хорошо оборудованная мастерская.

— Вы хотите сказать, что сами сделаете себе приспособления?

— Не беспокойтесь, — сказал ему Альберт. — Где карандаш и бумага?

Найт принес ему карандаш и бумагу, и робот составил список материалов (сталь различных марок, алюминиевые заготовки различных размеров, медная проволока и многое другое).

— Вот! — сказал Альберт, протягивая Найту бумагу. — Это будет стоить не больше тысячи долларов и даст нам возможность работать. Поскорее закажите все, и мы начнем.

Найт сделал заказ, а Альберт принялся рыскать и быстро собирать в кучу железный лом, валявшийся повсюду.

— Все пойдет в дело, — сказал он.

Альберт выбрал несколько кусков стали, включил кузнечный горн и стал работать. Найт понаблюдал за ним немного и пошел обедать.

— Альберт — чудо, — сказал он Грейс. — Он сам делает себе приспособления.

— Ты ему сказал, что я просила сделать?

— Конечно. Но сперва ему надо сделать приспособления.

— Я хочу, чтобы он поддерживал в доме чистоту, — сказала Грейс, — потом надо сделать новые портьеры, покрасить кухню и починить все эти текущие водопроводные краны, к которым ты так и не удосужился приложить руку.

— Да, дорогая.

— И мне хотелось бы, чтобы он выучился готовить.

— Я его не спрашивал, но мне кажется, он сможет это сделать.

— Он мне окажет великую помощь, — сказала Грейс. — Подумать только, я смогу теперь тратить на живопись все свое время.

Благодаря многолетней практике Найт точно знал, как ему вести себя в этой фазе разговора. Он как бы раздвоился. Одна его часть сидела, слушала и время от времени что-то отвечала, а другая продолжала думать о более важных делах.

Ночью он несколько раз просыпался и слышал, как в мастерской стучит Альберт. Он каждый раз изумлялся этому, но потом вспоминал, что робот работает круглые сутки, изо дня в день. Найт лежал, глядя на темный потолок, и поздравлял себя с приобретением робота. Но конечно, это только временно… Он отошлет Альберта обратно через несколько дней. А сперва позабавится с ним немного. Ну что тут плохого?

На следующий день Найт спустился в подвал и предложил роботу свою помощь, но Альберт вежливо отклонил ее. Найт постоял немного, потом отошел от робота и попытался возбудить в себе интерес к модели локомотива, которую начал делать два года назад, да все откладывал ради чего-то другого. Но ему почему-то не работалось, он сел и стал думать, что же с ним такое происходит. Может быть, ему нужно новое увлечение? Он мечтал заняться кукольным театром, теперь на это хватит времени.

Найт достал каталоги и журналы «Сделай сам» и начал листать их, но проявил интерес, и то умеренный, только к стрельбе из лука, альпинизму и постройке лодок. Ко всему остальному он остался холоден. Казалось, ничто не могло вдохновить его сегодня.

Тогда он отправился навестить Энсона Ли.

Ли лежал в гамаке, покуривал трубку и читал Пруста; под рукой на земле стоял кувшин.

Ли отложил книгу и указал на другой гамак, висевший поблизости.

— Залезайте — и давайте отдыхать.

Найт устроился в гамаке, чувствуя себя довольно глупо.

— Поглядите на небо, — сказал Ли. — Вы когда-нибудь видели такое голубое небо?

— Я в этом ничего не понимаю, — ответил Найт. — В метеорологии не разбираюсь.

— В птицах вы тоже не разбираетесь?

— Когда-то я был членом клуба наблюдателей за птицами.

— И так трудились, что года не прошло, как вы устали и ушли из клуба. Наблюдение за птицами вы превратили в гонку на выносливость. Каждый старался увидеть больше птиц, чем другой. Вы сделали из этого соревнование. И наверно, вели журнал наблюдений.

— Ну вел. Что в этом плохого?

— Ничего, — сказал Ли, — если бы вы не делали все с какой-то мрачной непреклонностью.

— Мрачной непреклонностью? С чего вы взяли?

— Таков уж ваш образ жизни. Теперь все так живут. Кроме меня, конечно. Посмотрите на ту малиновку, что сидит на яблоне. Мы с ней дружим. Вот уже шесть лет, как мы знакомы. Об этой птичке я мог бы написать целую книгу… и если бы малиновка могла читать, она одобрила бы ее. Но я, конечно, писать не буду. Стоит начать писать, и я уже не смогу наблюдать за малиновкой.

— Вы можете писать зимой, когда малиновки улетают.

Ли наклонился, взял кувшин и протянул его Найту.

— Крепкий сидр, — пояснил он. — Сам сделал. И не потому, что прочел инструкцию или выдумал себе любимую привычку, а просто я люблю сидр, но по-настоящему делать его теперь никто не может. Чтобы он имел нужный вкус, надо оставлять в некоторых яблоках червей.

При упоминании о червях Найт выплюнул сидр, который он еще не успел проглотить, и вернул кувшин. Ли воспринял это добродушно.

— Первая работа за много лет, которую я сделал добросовестно. — Поставив кувшин на грудь, он тихо раскачивался в гамаке. — Всякий раз, когда у меня начинается рабочий зуд, я смотрю через озеро на вас и решаю не работать. Сколько комнат вы добавили к своему дому, с тех пор как его построили?

— Восемь, — гордо сказал ему Найт.

— Господи! Подумать только… восемь комнат!

— Это нетрудно, — запротестовал Найт, — надо только приноровиться. Право, это даже интересно.

— Сотни две лет назад люди не пристраивали по восемь комнат к своим домам. И вообще они сами себе не строили домов. И не увлекались сразу десятком любимых дел. У них не было на это времени.

— Теперь все просто. Надо только купить комплект «Сделай сам».

— Это самообман, — сказал Ли. — Очень просто делать вид, что занимаешься чем-то сто́ящим, а на самом деле вы растрачиваете себя по пустякам. Как вы думаете, почему компания «Сделай сам» так разбогатела? Потому что люди нуждались в ее услугах?

— Делать самому дешевле. Зачем платить за вещь, когда ее можно сделать самому?

— Может быть, и это одна из причин. Может быть, сначала это было причиной. Но какими экономическими соображениями обоснована постройка дополнительных восьми комнат? Кому нужны эти восемь комнат? Я сомневаюсь даже, что первопричиной было желание сэкономить деньги. У людей слишком много свободного времени, которое надо на что-то убить, вот они и придумывают себе увлечения. Люди работают не потому, что им нужны все эти вещи, которые они делают, а потому, что это позволяет им заполнить пустоту своего существования, возникшую в результате укороченного рабочего дня. Им нужно чем-то заниматься во время вынужденного отдыха. Что же касается меня, то я знаю, чем мне заниматься.

Он поднял кувшин и предложил Найту выпить. На этот раз Найт отказался…

Они лежали в гамаках, поглядывая на голубое небо, и наблюдали за малиновкой. Найт сказал, что для горожан есть специальные комплекты «Сделай сам», с помощью которых они могут мастерить роботов-птиц. В смехе Ли звучала жалость к горожанам, и Найт смущенно умолк.

Когда Найт вернулся домой, какой-то робот подстригал траву возле частокола. У него было четыре руки с четырьмя парами ножниц, и работу он делал ловко и споро.

— Вы не Альберт, нет? — спросил Найт, пытаясь догадаться, как этот странный робот мог забрести к нему на участок.

— Нет, — сказал робот, продолжая подстригать траву. — Я Авраам. Меня сделал Альберт.

— Сделал?

— Альберт произвел меня, чтобы я работал. Не думаете же вы, что Альберт будет работать сам?

— А кто его знает? — сказал Найт.

— Если вы хотите поговорить со мной, двигайтесь рядом. Мне надо работать.

— А где сейчас Альберт?

— В подвале. Он производит Альфреда.

— Альфреда? Еще одного робота?

— Конечно. Для этого Альберт и существует.

Найт почувствовал слабость в ногах и прислонился к столбу.

Сначала был один робот, а теперь их два, и Альберт в подвале делает третьего. Так вот почему Альберт хотел, чтобы он сделал заказ на сталь и другие материалы… но заказ еще не доставлен, он, должно быть, сделал этого робота… этого Авраама… из собранного лома!

Найт поспешил в подвал, где у горна работал Альберт. Еще один робот был частично собран, и повсюду лежали готовые детали.

Угол подвала напоминал какой-то металлический кошмар.

— Альберт!

Альберт обернулся.

— Что здесь происходит?

— Я воспроизвожусь, — вежливо ответил Альберт.

— Но…

— В меня вмонтирован материнский инстинкт. Я не знаю, почему меня назвали Альбертом. Мне надо было дать женское имя.

— Но вам не следовало делать других роботов!

— Погодите, перестаньте волноваться. Вам нужны роботы, не так ли?

— Ну… пожалуй.

— Вот я их и делаю. Я сделаю все, что вам надо.

Он снова принялся за работу.

Робот, который делает других роботов… да это же целое богатство! Робот обходится в кругленькую сумму… в десять тысяч долларов, а Альберт сделал одного и мастерит другого. Двадцать тысяч долларов!

Возможно, Альберт способен делать больше двух роботов в день. Он работает на металлическом ломе, а когда придут новые материалы, он, по-видимому, ускорит производство.

Но даже если он будет делать по два робота в день… Это значит, что в месяц он будет производить роботов на полмиллиона долларов! На шесть миллионов в год!

Найт с ужасом вдруг сообразил, что здесь что-то не так. Роботы не должны производить себе подобных. А если и существовал такой робот, то компания «Сделай сам» не выпустила бы его из рук.

И все же положение таково, что робот, даже не принадлежащий ему, делает других роботов с головокружительной быстротой.

Найт подумал, что, наверно, на производство роботов требуется официальное разрешение. Прежде он никогда не интересовался этим вопросом, но такое соображение показалось ему резонным. К тому же робот был не просто машиной, а имитацией живого человека. Найту пришло в голову, что должны существовать какие-нибудь правила и положения, правительственный надзор, и он представил себе, правда довольно смутно, сколько же законов он, возможно, сейчас нарушает.

Он посмотрел на Альберта, который по-прежнему работал; Найт был уверен, что робот не поймет его тревог.

Тогда он поднялся наверх и пошел в комнату для игр и развлечений, которую он пристроил несколько лет назад и с тех пор ни разу не использовал по назначению, хотя она была полностью оборудована столами для пинг-понга и бильярда, сооруженными по рецептам «Сделай сам». В ненужной комнате для игр и развлечений был ненужный бар. Найт нашел в нем бутылку виски. После пятой или шестой рюмки жизнь предстала перед ним в розовом свете.

Он взял бумагу и карандаш и попытался подсчитать прибыльность нового дела. И сколько он ни считал, все выходило, что он богатеет быстрее, чем любой другой человек когда бы то ни было.

Однако он понимал, что могут возникнуть трудности, если продавать роботов, не имея соответствующих средств производства, официального разрешения, поскольку таковое требовалось, и еще многого, о чем он не знал.

Но какие бы неприятности ему ни грозили, он не особенно приходил в уныние, принимая во внимание, что в течение года он станет мультимиллионером. Он бодро приложился к бутылке и напился впервые за двадцать лет.

Прилетев на следующий день с работы домой, он увидел, что газон подстрижен так, как его никогда не подстригали. Цветочные грядки были прополоты, а огород вскопан. Частокол только что покрасили. Два робота, снабженные телескопическими ногами вместо лестниц, красили дом.

Внутри дома не было ни пятнышка, и он услышал, как Грейс что-то весело напевает в своей мастерской. В комнате для шитья робот (со швейной машинкой, привинченной к груди) делал портьеры.

— А вы кто? — спросил Найт.

— Вы должны знать меня, — сказал робот. — Вы разговаривали со мной вчера. Я Авраам — старший сын Альберта.

Найт вышел из комнаты.

В кухне еще один робот хлопотливо готовил обед.

— Я Адельберт, — сказал он Найту.

Найт вышел на крыльцо. Роботы начали красить фасад дома и перебирались к боковой стороне.

Найт сел в плетеное кресло и снова задумался.

Некоторое время он не будет уходить с работы, чтобы не вызывать подозрений, но и оставаться долго нельзя. Вскоре ему придется полностью посвятить себя продаже роботов и другим делам. По-видимому, ему нужно побольше бездельничать, чтобы его уволили с работы. Но, подумав, он пришел к заключению, что делать уж меньше того, что он делает на службе, просто невозможно. Работа проходит через столько рук и машин, что в конце концов каким-то образом оказывается выполненной.

Ему придется придумать какую-нибудь правдоподобную историю о наследстве или найти другой предлог для ухода. Секунду он тешил себя мыслью, что скажет правду, но тотчас решил, что правда звучала бы слишком фантастично… во всяком случае, правду говорить не стоит, пока он немного не разберется в своем положении.

Найт встал с кресла и пошел в подвал. Сталь и другие материалы, которые он заказывал, были доставлены. Их аккуратно сложили в углу.

Найт стал лениво собирать упаковочный материал, который оставался на полу, с тех пор как он распаковал Альберта. В куче мягкой стружки он нашел маленькую синюю табличку, которая, как он помнил, была прикреплена к ящичку с мозгом робота.

Он поднял ее и прочел. На ней стоял номер Х-190.

«X» означает экспериментальную модель! И тут он понял все.

«Сделай сам, инкорпорейтед» создала Альберта и, упаковав, отправила на склад, потому что компания вряд ли позволила бы себе выбросить на рынок такой товар. Этим она сама себе обеспечила бы финансовый крах. Продай она десяток Альбертов — и года через два рынок пресытился бы роботами.

И стоили бы они не десять тысяч. Их продавали бы почти по себестоимости. Так как их производил бы не человек, цена на них неизбежно упала бы.

— Альберт, — сказал Найт.

— Что? — рассеянно откликнулся робот.

— Взгляните на это.

Альберт подошел и взял табличку, которую протянул ему Найт.

— А… это! — сказал он.

— Могут быть неприятности.

— Никаких неприятностей не будет, хозяин, — заверил Альберт. — Меня не опознают.

— Не опознают?

— Я сточил номера и изменил отделку. Никто не сможет доказать, что я — это я.

— Но почему вы это сделали?

— Чтобы на меня не предъявили претензий и не взяли обратно. Меня сделали, потом испугались и изолировали. Но я попал сюда.

— Кто-то ошибся, — сказал Найт. — Наверно, во время отгрузки. Вас прислали вместо собаки, которую я заказал.

— Вы меня не испугались. Вы собрали меня и позволили работать. Я остаюсь с вами, хозяин.

— И все же мы можем попасть в беду, если не будем осторожны.

— Никто ничего не сможет доказать, — настаивал Альберт. — Я поклянусь, что это вы сделали меня. Я не дам забрать меня обратно. Второй раз мне улизнуть не позволят. Меня превратят в лом.

— Если вы сделаете слишком много роботов…

— Вам нужно много роботов, чтобы переделать всю работу. Думаю, для начала понадобится штук пятьдесят.

— Пятьдесят!..

— Конечно. На это уйдет примерно месяц. Теперь, когда у меня есть заказанные вами материалы, я могу ускорить производство. Кстати, вот счет за материалы.

Он извлек из углубления, служившего ему карманом, полоску бумаги и вручил ее Найту.

Увидев сумму, Найт заметно побледнел. Она вдвое превышала его расчеты… но, конечно, суммы, вырученной от продажи хотя бы одного робота, хватит с избытком.

Альберт похлопал Найта увесистой рукой по спине:

— Не беспокойтесь, хозяин. Я позабочусь обо всем.

Стая роботов, вооруженных специальными приспособлениями, приступила к работе на участке. Заросшая, неухоженная земля обретала другой вид. Озерцо было вычищено и углублено. Проложены дорожки. Построены мостки. На склоне холма устроены террасы. Разбиты большие цветочные клумбы. Деревья выкопаны и пересажены так, что радовали глаз. Пущены в ход старые печи для обжига — кирпичи пошли на дорожки и стены. Сделаны модели парусных кораблей: поставленные на якоря, они очень украсили озеро. Построены пагода и минарет, а вокруг них посажены вишневые деревья.

Найт поговорил с Энсоном Ли. Тот с видом прожженного стряпчего сказал, что разберется в ситуации.

— Вы, возможно, стоите на грани нарушения закона, — добавил он. — Но как близко вы подошли к этой грани, я могу сказать, только посмотрев соответствующие статьи.

Однако ничего не случилось.

Работа продолжалась.

Ли по-прежнему лежал в гамаке и, прижимая к себе кувшин с сидром, с изумлением наблюдал за тем, что творилось на участке соседа.

Потом пришел налоговый инспектор.

— С тех пор как я был здесь в последний раз, у вас стало лучше, — сказал чиновник. — К сожалению, я вынужден увеличить сумму налога.

Он что-то записал в книжку, которую держал на колене.

— Слышал о ваших роботах, — продолжал он. — Это движимое имущество. Оно облагается. Сколько их у вас?

— Примерно несколько десятков, — уклончиво ответил Найт.

Чиновник сел попрямее и принялся считать тех роботов, что были на виду, тыча в сторону каждого карандашом.

— Слишком уж быстро они передвигаются, — пожаловался он. — Не ручаюсь за точность, но штук тридцать восемь я насчитал. Правильно?

— Не думаю, — ответил Найт, сам не знавший, сколько их, но уверенный, что их будет больше, если чиновник посидит еще немного.

— Каждый из них стоит десять тысяч долларов. Амортизация, стоимость содержания и так далее… оценим каждого в пять тысяч. Все вместе… сейчас подсчитаем, они стоят сто девяносто тысяч долларов.

— Нет, вы послушайте, — запротестовал Найт, — нельзя же…

— Я к вам подошел по-хорошему, — заявил чиновник. — По правилам я должен скинуть на амортизацию всего одну треть.

Он ждал, что Найт будет спорить, но тот уже сообразил, что лучше помолчать. Чем дольше этот человек будет оставаться здесь, тем больше шансов, что сумма налога возрастет.

Когда чиновник скрылся из виду, Найт пошел в подвал, чтобы поговорить с Альбертом.

— Я воздерживался, пока приводили в порядок участок, — сказал Найт. — Кажется, я больше воздерживаться не могу. Нам придется продать несколько роботов.

— Продать? — в ужасе повторил Альберт.

— Мне нужны деньги. Только что здесь был налоговый инспектор.

— Хозяин, роботов продавать нельзя!

— Почему нельзя?

— Потому что это моя семья. Роботы — мои сыновья. Судите по их именам.

— Это смешно, Альберт.

— Все их имена начинаются с А, как и мое имя. Они — это всё, что у меня есть, хозяин. Я тяжко трудился, чтобы сделать их. Между мной и моими мальчиками существуют такие же узы, как между вами и вашим сыном. Я не могу позволить продать их.

— Но, Альберт, мне нужны деньги.

Альберт похлопал его по плечу:

— Не беспокойтесь, хозяин. Я все устрою.

Найт только махнул рукой. Во всяком случае, налог на движимое имущество надо платить еще через несколько месяцев, и за это время он, безусловно, что-нибудь придумает. Но времени терять не следует, в течение двух месяцев деньги нужно достать. Это стало очевидным на другой же день, когда Найт получил приглашение явиться в департамент государственных сборов.

Всю ночь он думал, не лучше ли совсем скрыться. Он пытался сообразить, как это человек может исчезнуть, и чем больше он думал, тем яснее сознавал, что в век досье, проверок по отпечаткам пальцев и прочих ухищрений для опознания личности надолго не скроешься.

Чиновник департамента государственных сборов был вежлив, но непреклонен:

— Нам сообщили, мистер Найт, что за последние несколько месяцев у вас наблюдается значительное увеличение капитала.

— Увеличение капитала, — сказал Найт, вытирая пот со лба. — Никакого увеличения капитала у меня нет.

— Мистер Найт, — заметил по-прежнему вежливый, но непреклонный чиновник, — я говорю о пятидесяти двух роботах.

— Роботах? Пятидесяти двух?

— По нашим подсчетам. Вы считаете, что мы ошиблись?

— О нет, — торопливо согласился Найт. — Раз вы говорите, что их пятьдесят два, то я вам верю.

— Насколько мне известно, розничная цена каждого — десять тысяч долларов.

Найт уныло кивнул.

Чиновник с карандашом в руке занялся подсчетами.

— Пятьдесят два раза по десять тысяч — это будет пятьсот двадцать тысяч. Облагается только пятьдесят процентов прироста капитала, или двести шестьдесят тысяч долларов. Следовательно, вам надо уплатить примерно сто тридцать тысяч долларов.

Его взгляд встретился с тусклым взглядом Найта.

— К пятнадцатому числу следующего месяца, — сказал чиновник, — ждем от вас декларации о доходах. Тогда же вы заплатите половину суммы налога, остальное можете выплатить по частям.

— И это все, что вы хотели от меня?

— Все, — неуместно радуясь, сказал чиновник. — Есть еще одно дело, но оно не входит в мою компетенцию, и я упоминаю о нем только для того, чтобы предупредить вас, если вы еще не думали об этом. Кроме федерального налога, вам надо будет уплатить налог штата, хотя, конечно, он не так велик.

— Спасибо, что напомнили, — сказал Найт, поднимаясь.

У двери чиновник остановил его:

— Мистер Найт, то, о чем я спрошу вас, тоже не входит в мою компетенцию… Мы навели справки о вас и узнали, что вы получаете десять тысяч долларов в год. Это уж мое личное любопытство, но скажите, пожалуйста, как вы, получая десять тысяч в год, вдруг сумели нажить еще полмиллиона?

— Этому я и сам удивляюсь, — ответил Найт.

— Мы заботимся, естественно, только о том, чтобы вы уплатили налог, но вами может заинтересоваться какое-нибудь другое правительственное учреждение. На вашем месте, мистер Найт, я бы постарался придумать хорошее объяснение.

Найт вышел, прежде чем чиновник дал ему еще один хороший совет. У него и без того было достаточно причин для беспокойства.

Летя домой, Найт решил, что, хочет того Альберт или нет, ему придется продать определенное число роботов. Дома он тотчас спустится в подвал и скажет об этом Альберту.

Но когда он прибыл, Альберт уже ждал его на посадочной площадке.

— Здесь был представитель «Сделай сам»…

— Не продолжайте, — простонал Найт. — Я знаю, что вы хотите сказать.

— Я все устроил, — с фальшивым воодушевлением продолжал Альберт. — Я сказал ему, что меня сделали вы. Я позволил ему осмотреть меня и всех роботов. Он не мог найти клейма компании ни на ком из нас.

— Конечно не мог. Свои вы сточили, а на других не ставили.

— Ему не к чему было прицепиться, но он считает, что доказательства найдутся. И сказал, что подаст в суд.

— Если он этого не сделает, то будет единственным человеком, который не щелкнет нас по носу. Налоговый инспектор только что сказал мне, что я должен правительству сто тридцать тысяч.

— А, деньги, — сияя, молвил Альберт. — Я все устроил.

— Вы знаете, где мы можем достать денег?

— Конечно. Пойдемте со мной, увидите.

Он повел Найта в подвал и показал на два свертка, перевязанных проволокой.

— Деньги, — сказал Альберт.

— В этих свертках настоящие деньги? Долларовые бумажки? Не театральный реквизит и не сигарные купоны?

— Долларовых бумажек здесь нет. Главным образом десятки и двадцатки. Несколько пятидесятидолларовых банкнотов. Мы долларовыми ассигнациями не занимались. Слишком много возни, чтобы сделать их приличное количество.

— Вы хотите сказать… Альберт, вы сделали эти деньги?

— Вы сказали, что вам нужны деньги. Ну, мы взяли несколько банкнотов, сделали анализ краски, выяснили состав и структуру бумаги и изготовили клише. Не люблю быть нескромным, но они действительно сделаны превосходно.

— Фальшивомонетчик! — завопил Найт. — Сколько денег в этих свертках?

— Не знаю. Мы их делали, пока не решили, что хватит. Если их недостаточно, мы всегда можем сделать еще.

Найт знал, что объяснять что-либо бесполезно, но мужественно приступил к этому делу:

— Правительство хочет получить с меня деньги, которых у меня нет, Альберт. Ко мне может прицепиться и министерство юстиции. Компания «Сделай сам», скорее всего, подаст на меня в суд. У меня достаточно неприятностей. И я не хочу, чтобы мне предъявили обвинение в подделке денег. Возьмите эти деньги и сожгите их, — приказал Найт. — А когда вы сожжете деньги, вылейте краску, искрошите клише и ударьте несколько раз кувалдой по печатному станку, который вы соорудили. И никогда не говорите об этом ни слова кому бы то ни было… кому бы то ни было, вы понимаете?

— Вы попали в беду, хозяин. И мы просто хотели вам помочь.

— Я знаю это и ценю. Но сделайте так, как я сказал.

— Ладно, хозяин, если вы этого хотите.

— Альберт!

— Да, хозяин.

Найт хотел было сказать: «Послушайте, Альберт, нам придется продать робота, хоть он и член вашей семьи, хоть вы и сделали его».

Но он не мог сказать этого, и не только потому, что Альберт делал все возможное, чтобы помочь ему. И он сказал:

— Спасибо, Альберт. Жаль, что ничего не вышло.

Потом он пошел наверх и наблюдал, как роботы жгут пачки денег. И один Бог знает, сколько фальшивых миллионов превратилось в дым.

В тот же вечер, сидя на газоне, Найт размышлял, правильно ли поступил он, приказав сжечь фальшивые деньги. Альберт сказал, что их нельзя отличить от настоящих денег, и, по-видимому, это было правдой, потому что, когда шайка Альберта берется за дело, она делает его так, что комар носа не подточит. Но это было бы нарушением закона, а он до сих пор не делал ничего по-настоящему незаконного… хотя он и распаковал и собрал Альберта, не купив его, что было по меньшей мере неэтично.

Найт думал о будущем. Оно не было светлым. Дней через двадцать придется подать декларацию о доходах. Придется платить огромный налог на движимое имущество и уладить дело с налогом штата. И, более чем очевидно, компания «Сделай сам» возбудит против него дело в суде.

Однако есть способ обойти все неприятности. Он может отослать Альберта и других роботов компании «Сделай сам», и тогда она не будет иметь оснований для предъявления иска, а сборщикам налогов он объяснит, что произошла большая ошибка.

Но это не выход из положения по двум причинам.

Во-первых, Альберт не захочет вернуться. Найт не имел никакого представления, что может сделать Альберт в подобной ситуации, но он не захочет вернуться, так как боится, что его превратят в груду металлического лома.

И во-вторых, Найту не хотелось отказываться от роботов без боя. Он узнал их и полюбил. Более того, это вопрос принципа.

Так он и сидел, придавленный неприятностями, запутавшийся маленький клерк, который никогда звезд с неба не хватал, а катился по социальной и экономической колее, прорезанной кем-то другим.

«Боже мой, — думал он, — пришел опаснейший час моей жизни. Что хотели, то и делали со мной, меня запугивали, и мне больше невтерпеж. Я покажу им, что так поступать с Гордоном Найтом и его роботами нельзя».

Он был доволен своим настроением, и ему понравилась сама мысль о Гордоне Найте и его роботах, хотя он так и не решил, как выпутаться из неприятностей. А просить помощи Альберта он боялся. Идеи Альберта, по крайней мере те, которые он высказывал до сих пор, скорее приведут в тюрьму, чем к беспечной жизни.

Утром, выйдя из дому, Найт увидел шерифа, который, низко надвинув шляпу, прислонился к забору. Коротая время, он дремал.

— Доброе утро, Горди, — сказал шериф. — Я вас жду.

— Доброе утро, шериф.

— Терпеть не могу этого, Горди, но работа есть работа. Я принес вам одну бумагу.

— Я ее ожидал, — покорно сказал Найт.

Он взял бумагу, протянутую шерифом.

— Красивый у вас участок, — заметил шериф.

— От этого-то и все заботы, — сознался Найт.

— Я думаю…

— Вся красота не стоит этих забот.

Когда шериф ушел, Найт развернул бумагу и без удивления прочел, что компания «Сделай сам» предъявила иск, требуя возвращения робота Альберта, а также всех прочих роботов.

Он положил бумагу в карман и вдоль озера по новехонькой, выложенной кирпичом дорожке, через бесполезные, но радующие глаз мостки, мимо пагоды и террас на склоне холма пошел к дому Энсона Ли.

Ли был на кухне, жарил яичницу с ветчиной. Он разбил еще два яйца, нарезал побольше ветчины и достал тарелку с чашкой для Найта.

— А я все думал, чего это вы так долго не показываетесь, — сказал он. — Надеюсь, вас не подведут под статью, требующую смертной казни.

Найт рассказал ему все, и Ли, стерев яичный желток с губ, не слишком его обнадежил.

— Вам придется составить декларацию о своем имуществе, даже если вы не в состоянии заплатить налог, — сказал он. — Формально вы не нарушили закона, и все, что они могут сделать, — это попытаться получить с вас причитающиеся деньги. Очевидно, на ваше жалованье будет наложен арест. Но так как жалованье не превышает законного минимума, то арест будет наложен на ваш банковский счет.

— Мой банковский счет исчерпан, — сказал Найт.

— Дома трогать нельзя. По крайней мере, пока вашего имущества отнять не могут, и поэтому сначала больших неприятностей не будет. Другое дело — налог на движимое имущество, но срок его уплаты истечет только весной будущего года. Я бы сказал, что больше всего вам надо остерегаться иска компании «Сделай сам», если вы, конечно, не захотите решить дело миром. Думаю, она откажется от иска, если вы вернете роботов. Как юрист, должен сказать вам, что ваше дело проигрышное.

— Альберт засвидетельствует, что это я сделал его, — со слабой надеждой предположил Найт.

— Альберт не может выступать в качестве свидетеля, — сказал Ли. — Он робот, и его слово для суда ничего не значит. Да, кроме того, суд никогда не поверит, что вы можете сделать такое механическое чудовище, как Альберт.

— Я хорошо умею мастерить, — запротестовал Найт.

— А что вы знаете об электронике? Насколько вы компетентны как биолог? Изложите хоть вкратце теорию роботики.

Найт признал себя побежденным:

— Наверно, вы правы.

— Может быть, лучше вернуть роботов?

— Но я не могу! Разве вы не понимаете? Компании «Сделай сам» Альберт нужен не для того, чтобы пустить его в дело. Она превратит его в лом, сожжет чертежи, и может пройти еще тысяча лет, прежде чем будет вновь открыт принцип его действия. Я не знаю, принесет ли этот принцип пользу или будет людям во вред, но то же самое можно сказать о любом изобретении. Я против того, чтобы Альберта превратили в лом.

— Я понимаю вас, — сказал Ли, — и поддерживаю вашу точку зрения. Но должен предупредить, что я не очень хороший адвокат. У меня слишком маленькая практика.

— Но я больше не знаю никого, кто бы взялся за это дело без гонорара.

Ли посмотрел на него с сожалением:

— О гонораре речь пойдет в последнюю очередь. А вот судебные издержки стоит принять во внимание.

— Может быть, переговорить с Альбертом? Я расскажу, как обстоит дело, и он позволит продать несколько роботов, чтобы хоть временно избавить меня от беды.

Ли покачал головой:

— Я уже думал об этом. Вы должны иметь разрешение на продажу роботов, но для того, чтобы получить разрешение, придется представить доказательства, что вы их владелец. Придется доказать, что вы либо купили, либо произвели их, а у вас нет разрешения на их производство. А чтобы получить такое разрешение, вы должны иметь чертежи вашей модели, не говоря уже о чертежах и спецификации завода, документах, касающихся использования рабочей силы, и прочих деталях.

— Значит, я у них в руках?

— Я никогда не видел человека, — заявил Ли, — который бы умудрился стать поперек дороги такому числу людей.

В кухню постучали.

— Войдите! — крикнул Ли.

Дверь открылась, и вошел Альберт. Он остановился и стал нетерпеливо переминаться с ноги на ногу.

— Абнер сообщил мне, что видел, как шериф вам что-то вручил, — сказал он Найту, — и вы тотчас пошли сюда. Я забеспокоился. Это связано с компанией «Сделай сам»?

Найт кивнул:

— Мистер Ли будет защищать нас в суде, Альберт.

— Я сделаю все, что смогу, — сказал Ли, — но мне кажется, что это бесполезно.

— Мы, роботы, хотим помочь вам. В конце концов, борьба ведется и в наших интересах.

Ли пожал плечами:

— Пользы от вас будет немного.

— Я все обдумал, — сказал Альберт. — Работая, я всю ночь думал и думал. И я сделал робота-юриста.

— Робота-юриста!

— Да, робота с бо́льшим объемом памяти, чем у остальных, и мощным решающим устройством, которое руководствуется законами формальной логики. Ведь право основано на логике, не так ли?

— Наверно, — ответил Ли. — Во всяком случае, должно основываться.

— Я могу сделать много роботов-юристов.

— Ничего из этого не выйдет, — со вздохом сказал Ли. — Чтобы выступать в суде, надо иметь право заниматься адвокатской практикой. А чтобы получить право заниматься практикой, надо иметь юридическое образование, выдержать экзамен; и хотя еще не было соответствующего прецедента, я подозреваю, что кандидатом в адвокаты должен быть человек.

— Давайте не торопиться, — сказал Найт. — Роботы Альберта не могут заниматься адвокатурой. Но разве нельзя использовать их в качестве клерков или помощников? Они могли бы оказать большую помощь при подготовке к процессу.

— Наверно, это можно сделать, — задумчиво произнес Ли. — Прежде такого не бывало, но нет закона, который утверждал бы, что этого сделать нельзя.

— Им нужно только прочесть книги, — сказал Альберт. — Они тратят примерно десять секунд на страницу. Все, что они прочтут, будет накапливаться в ячейках памяти.

— Прекрасная мысль! — воскликнул Найт. — Роботы будут знать только право. Они будут существовать для этого. До мозга костей они…

— Но смогут ли они применить свои знания? — спросил Ли. — Смогут ли они использовать их при решении какой-либо проблемы?

— Сделать несколько десятков роботов, — сказал Найт. — Дать возможность каждому из них стать знатоком какого-либо раздела права.

— Я бы снабдил их телепатическими способностями, — сказал Альберт. — Они бы работали все вместе, как один робот.

— Принцип взаимодействия? — вскричал Найт. — Каждый из них будет немедленно получать любую информацию, которая имеется у других.

Ли потер подбородок кулаком, глаза его заблестели.

— Стоит попробовать. Если это произойдет, то для юриспруденции, пожалуй, наступят черные дни. — Он взглянул на Альберта. — У меня есть книги, горы книг. Я потратил на них кучу денег и никогда ими не пользовался. Я могу достать все книги, которые вам понадобятся. Ладно, беритесь за дело.

На всякий случай Альберт сделал десятка три роботов-юристов.

Роботы заполнили кабинет Ли, прочли все книги, которые у него были, и потребовали еще. Они глотали книги по договорному праву, описания случаев правонарушения, не связанных с нарушением контракта, но дающих основания предъявлять иски, тома свидетельских показаний и судебные отчеты. Они вобрали в себя все, что было известно о недвижимом и движимом имуществе, о государственном устройстве и правилах судебной процедуры. Они запомнили труды авторитетных служителей Немезиды, собрание римских законов, изданное при императоре Юстиниане, и все другие тома, смертельно скучные и увесистые, как надгробные плиты.

Грейс нервничала. Она заявила, что не будет жить с человеком, который хочет, чтобы его имя попало в газеты. Это заявление было довольно нелепым. Вниманием публики завладел новый скандал, связанный со снабжением космической станции, и сообщение, что компания «Сделай сам» обвинила некоего Гордона Найта в присвоении какого-то робота, прошло почти незамеченным.

Ли спустился с холма и поговорил с Грейс. Альберт поднялся из подвала и тоже поговорил с ней. Наконец совместными усилиями ее утихомирили и уговорили вернуться к живописи. Теперь она писала морские пейзажи.

А в кабинете Ли трудились роботы.

— Я надеюсь, они кое-чего наберутся, — сказал Ли. — Подумать только, не надо будет перерывать источники и охотиться за цитатами, под рукой окажется любая статья и любой прецедент!

От волнения он раскачивался в гамаке.

— Господи! А как можно излагать дело!

Он нагнулся, поднял кувшин и протянул его Найту:

— Вино из одуванчиков. Есть в нем и немного сока лопуха. Слишком уж хлопотно выбирать ненужную траву, когда нарвешь большую охапку.

Найт фыркнул. По вкусу было похоже, что вино сделано из одних лопухов.

— Двойная выгода, — пояснил Ли. — Одуванчики надо вырывать, чтобы не портили газон. И раз уж их вырвешь, можно найти им полезное применение.

Он хлебнул вина и поставил кувшин под гамак.

— Они там теперь беседуют, — сказал Ли, ткнув большим пальцем в сторону дома. — Не произнося ни слова, договариваются обо всем. Я чувствую себя не в своей тарелке. — Он взглянул на небо, нахмурился. — Словно я человек, который нужен только для представительства.

— Я вздохну с облегчением, когда все это кончится, — сказал Найт, — независимо от исхода.

— Я тоже, — согласился Ли.

Суд начался без всякой шумихи. Слушалось обычное очередное дело.

Громадные заголовки в газетах появились только после того, как Ли и Найт вошли в зал суда в сопровождении взвода роботов.

В зале поднялась шумиха. Адвокаты компании «Сделай сам» широко раскрыли рты и повскакали с мест. Судья неистово застучал молотком.

— Мистер Ли, — завопил он, — что это значит?

— Это, ваша честь, — спокойно ответил Ли, — мои помощники.

— Но они же роботы!

— Совершенно верно, ваша честь.

— Они не имеют права принимать участия в судебной процедуре.

— Прошу прощения, ваша честь, но им не надо принимать участия. Я здесь единственный представитель ответчика. Мой клиент, — сказал он, взглянув на мощный отряд юридических талантов, представлявших компанию «Сделай сам», — бедный человек, ваша честь. Я надеюсь, суд не откажет мне в праве воспользоваться той помощью, которую мне удалось организовать.

— Но это противоречит правилам, сэр.

— Прошу прощения, ваша честь, но я осмелюсь указать на то, что мы живем в век механизации. Почти все отрасли промышленности и бизнеса опираются в своей работе на вычислительную технику, которая справляется с делом быстрее и лучше, чем люди. Все наше общество держится на способности машин выполнять физическую и черновую работу, которую прежде приходилось делать людям.

Тенденция опираться на умные машины и широко использовать их, — продолжал Ли, — проявляется в любой области человеческой деятельности. И это приносит великую пользу человеческому роду. Даже в такой области, как фармацевтическая промышленность, где при составлении лекарств не может быть допущено ни малейшей ошибки, машины, ваша честь, работают надежно. И если, ваша честь, такие машины принято использовать для производства лекарств, то есть в промышленности, где доверие общественности можно отнести к активам компаний, то согласитесь, что суд, где правосудие, безусловно, такое же деликатное дело, как и производство лекарств, — отправляется…

— Погодите, мистер Ли, — перебил его судья. — Уж не пытаетесь ли вы доказать мне, что использование… э… машин может способствовать лучшему отправлению правосудия?

— Правосудие, ваша честь, — ответил Ли, — стремится к установлению порядка в отношениях между людьми. Оно основывается на логике и здравом смысле. Надо ли указывать на то, что именно умные машины явятся воплощением логики и здравого смысла? Машина не наследует человеческих эмоций, на нее не будут влиять предрассудки и предубеждения. Ее будут интересовать только последовательность определенных фактов и законы.

Я не прошу, — продолжал он, — чтобы за моими помощниками-роботами было признано какое-либо официальное положение. Я не хочу, чтобы они принимали участие в процедуре, связанной с делом, которое рассматривает данный суд. Но я прошу — и, полагаю, вполне законно, — чтобы меня не лишали той помощи, которую они могут оказать. Истец в этом деле имеет десяток адвокатов, хороших и способных людей. Я один против многих. Я сделаю все, что в моих силах. Но ввиду неравенства сил я прошу суд не ставить меня в еще более невыгодное положение.

Ли сел.

— Это все, что вы хотели сказать, мистер Ли? — спросил судья. — Вы уверены, что ничего не добавите к сказанному, прежде чем я вынесу свое решение?

— Только одно, — сказал Ли. — Если ваша честь может указать мне на какой-нибудь пункт в судебных положениях, запрещающий мне использовать робота…

— Это смешно, сэр. Конечно такого пункта нет. Никто и никогда не думал, что возникнет такое непредвиденное обстоятельство. Поэтому, естественно, не было причины предусматривать в уложениях подобное запрещение.

— Может быть, есть ссылка, которая подразумевает нечто подобное?

Судья схватил молоток и сильно ударил по столу:

— Суд находится в затруднении. Решение будет объявлено завтра утром.

На следующее утро адвокаты компании «Сделай сам» попытались помочь судье. Поскольку, сказали они, упомянутые роботы относятся к предметам, установление принадлежности которых явилось причиной тяжбы, то использование их в суде ответчиком было бы неправильным. Они указали, что такое действие было бы равносильно попытке принудить истца способствовать выступлению против собственных интересов.

Судья с серьезным видом кивал, но тотчас выступил Ли:

— Чтобы этот аргумент стал обоснованным, ваша честь, надо прежде всего доказать, что роботы действительно принадлежат истцу. Это, собственно, и является предметом данной тяжбы. Возникает впечатление, ваша честь, что джентльмены, сидящие напротив, впрягают лошадь мордой к телеге.

Его честь со вздохом сказал:

— Суд сожалеет о том, что ему приходится выносить решение, хорошо зная, что оно положит начало спору, беспристрастного разрешения которого следует ожидать еще очень не скоро. Но, за отсутствием конкретного запрета использовать… э… роботов в занятиях правом, суд постановляет, что защите разрешается пользоваться их услугами.

Он остановил взгляд на Ли:

— Но суд также хочет предупредить защитника, чтобы он следил за своим поведением. Если, сэр, вы хоть в малом нарушите то, что я считаю правилами поведения в суде, я немедленно удалю вас и ваши машины из зала заседания.

— Спасибо, ваша честь, — сказал Ли. — Я буду очень осторожен.

— Теперь истец может изложить дело.

Поднялся главный защитник компании «Сделай сам». Он сказал, что ответчик, некий Гордон Найт, заказал компании один комплект механобиологической собаки на сумму двести пятьдесят долларов. Но из-за ошибки при погрузке ответчику послали не комплект собаки, а робота по имени Альберт.

— Ваша честь, — перебил его Ли, — я должен заметить в этой связи, что погрузка комплекта производилась человеком и это было причиной ошибки. Если бы компания «Сделай сам» применяла машины, такой ошибки не могло бы случиться.

Судья ударил молотком:

— Мистер Ли, вы не новичок в суде. Вы знаете, что нарушили порядок. — Он кивнул адвокату компании: — Продолжайте, пожалуйста.

Адвокат компании сказал, что робот Альберт не обыкновенный робот. Это экспериментальная модель, созданная компанией «Сделай сам». После испытания ее способностей модель была упакована и отложена. Никто не собирался ее продавать. Он не представляет себе, как она могла быть отослана покупателю. Компания провела расследование, но не нашла ответа. То, что модель была послана, очевидно само по себе.

Он объяснил, что розничная цена обыкновенного робота равна десяти тысячам долларов. Альберт стоит гораздо больше… определить его стоимость поистине невозможно.

По получении робота покупатель, Гордон Найт, должен был немедленно известить компанию и организовать возврат покупки. Но вместо этого он оставил робота у себя и обманным путем использовал его в корыстных целях.

Компания просит суд обязать ответчика вернуть не только робота Альберта, но и продукты его труда, а именно неизвестное число роботов, которых произвел Альберт.

Адвокат сел.

— Ваша честь, — сказал в свою очередь Ли, — мы согласны со всем, что сказал здесь истец. Он точно изложил суть дела, и я поздравляю его с превосходной речью.

— Следует ли мне понимать, сэр, — спросил судья, — что ваше высказывание равносильно признанию вины? Вы, наверно, собираетесь положиться полностью на милость суда?

— Ни в коем случае, ваша честь.

— Признаться, — сказал судья, — я не в состоянии следить за ходом ваших рассуждений. Если вы признаете обвинения, выдвинутые против вашего клиента, то я не понимаю, как я могу вынести какое-либо постановление не в пользу истца?

— Ваша честь, мы готовы показать, что истец, никем не обманутый, сам имеет намерение обмануть всех. Мы готовы доказать, что, приняв решение скрыть от общественности изобретение Альберта, компания «Сделай сам» в действительности лишила людей всего мира возможности сделать следующий логичный шаг по пути прогресса. Она скрыла от людей, так сказать, этот продукт всеобщего развития техники.

Ваша честь, — продолжал он. — Мы убеждены, что сможем доказать нарушение компанией некоторых положений, созданных для того, чтобы поставить вне закона монополию, и готовы спорить, что ответчик не только не совершил чего-либо предосудительного против общества, а, наоборот, оказал обществу большую услугу. Более того, ваша честь, мы намереваемся представить доказательства, которые будут свидетельствовать о том, что роботы в целом лишены некоторых неотъемлемых прав…

— Мистер Ли, — предостерегающе сказал судья, — робот всего лишь машина.

— Мы докажем, ваша честь, — сказал Ли, — что робот нечто гораздо большее, чем просто машина. Мы действительно готовы представить доказательства, которые, по нашему глубокому убеждению, покажут, что во всем, кроме обмена веществ, робот является копией человека и что даже его обмен веществ до некоторой степени аналогичен обмену веществ человека.

— Мистер Ли, вы ушли далеко в сторону. Рассматривается вопрос о том, присвоил ли незаконно ваш клиент собственность компании «Сделай сам». Тяжбу следует ограничить только разрешением этого вопроса.

— Так я и делаю, — сказал Ли. — Но при этом намереваюсь доказать, что Альберт не был собственностью и не мог быть украден или продан. Я намереваюсь доказать, что мой клиент не украл его, а освободил. И если мне и приходится уходить далеко в сторону, чтобы доказать некоторые основные положения, то я прошу суд простить меня за то, что я испытываю его терпение.

— Вы с самого начала испытываете терпение суда, — сказал судья. — Но суд справедлив, и у вас есть право доказать то, что вы утверждаете. Вы простите мне, если я скажу, что ваши доводы немного притянуты за уши.

— Ваша честь, я сделаю все, что в моих силах, чтобы вывести вас из этого заблуждения.

— В таком случае все в порядке, — сказал судья. — Приступим к делу.

Процесс продолжался шесть недель, и страна жила им. О нем кричали огромные заголовки статей на первых страницах газет. Им кормились радио и телевидение. Сосед спорил с соседом, обычными стали споры на улицах, в семье, в клубах, в конторах. Редакции газет захлестывали письма читателей.

Состоялись митинги, на которых ораторы выражали свое негодование, считая нелепым ставить знак равенства между человеком и роботом, создавались организации, выступавшие за освобождение роботов. В психиатрических лечебницах резко снизилось число Наполеонов и Гитлеров, вместо которых появились неуклюже вышагивающие пациенты, выдающие себя за роботов.

Вмешалось министерство финансов. В силу экономических причин оно просило суд объявить раз и навсегда, что роботы являются имуществом. Оно указывало, что если роботы не будут облагаться как собственность, то различные государственные учреждения недосчитаются многих статей дохода.

Суд выносил определения.

Роботы обладают свободой воли. Это было легко доказать. Робот может выполнить порученное дело, действуя правильно, сообразуясь с непредвиденными факторами. Способность роботов судить здраво во многих случаях, как было доказано, стоит выше здравомыслия человеческого.

Роботы обладают способностью рассуждать. Это было вне всякого сомнения.

Роботы могут размножаться. Это было трудно доказать. Все, что делает Альберт, как утверждали представители компании «Сделай сам», является работой, для которой он был сконструирован. А вот Ли доказывал, что он размножается. Он делает это сознательно. Он любит роботов и считает их членами своей семьи. Он даже дает им имена в свою честь — имя каждого начинается с «А».

Истец доказывал, что роботы не религиозны. Ли утверждал, что это не относится к делу. Многие люди являются агностиками и атеистами и тем не менее считаются людьми.

У роботов нет эмоций. Ли возражал, что это не совсем верно. Альберт любит своих сыновей. Роботы верны и обладают чувством справедливости. Если у них и нет некоторых эмоций, то, может быть, это к лучшему. Они, например, не способны ненавидеть. Или быть алчными. Ли потратил почти час, рассказывая суду мрачную историю человеческой ненависти и алчности. Еще час он клеймил рабство, в которое обращали разумных существ.

Газеты публиковали его речи. Адвокаты истца корчились от возмущения. Судья гневался. Процесс продолжался.

— Мистер Ли, — спрашивал судья, — к чему все это?

— Ваша честь, — отвечал ему Ли, — я просто делаю все возможное, чтобы обосновать нашу точку зрения. В действиях, в которых обвиняется мой клиент, нет ничего противозаконного. Я просто пытаюсь доказать, что робот не является имуществом и, следовательно, не может быть украден… Я…

— Ладно, — сказал судья. — Ладно. Продолжайте, мистер Ли.

Адвокаты компании «Сделай сам» щеголяли цитатами, доказывая свою точку зрения. Ли отвечал им градом цитат, разбивая их в пух и прах. Невразумительный язык юридических сочинений расцвел пышным цветом, давно забытые постановления и решения становились предметом спора, обсасывались и кромсались.

По мере того как шел процесс, становилось ясно одно: Энсон Ли, неизвестный адвокат, на которого навалилась куча талантливейших юристов, выходил победителем. В его распоряжении были все относящиеся к делу тексты законов, цитаты, точные ссылки на источники, описания прецедентов, все факты и логика.

Вернее, они были у роботов. Они бешено скрипели перьями и вручали ему свои заметки. К концу каждого дня пол вокруг стола защитника покрывали вороха бумаги.

Процесс закончился. Последний свидетель дал показания. Последний адвокат сказал свое слово.

Ли и роботы остались в городе, чтобы дождаться решения суда, а Найт улетел домой.

Он облегченно вздохнул, узнав, что все кончилось и вышло не так плохо, как он ожидал. По крайней мере его не выставили на посмешище как дурака и вора. Ли отстоял его достоинство, но спас ли юрист его шкуру — было еще неизвестно.

Еще в воздухе Найт увидел свой дом и с удивлением отметил, что он изменился. Его окружало кольцо высоких столбов. А на газоне стояло более десятка каких-то механических чудовищ, напоминавших ракетные установки.

Найт направил летательный аппарат вниз и стал планировать, высунувшись, чтобы лучше видеть.

Столбы были высотой футов в двенадцать. Они поддерживали толстую проволоку, ограждая дом густой стальной сеткой. Механические чудовища на газоне изготовились к бою. Все ракеты нацелились на Найта. При взгляде на них у него екнуло сердце.

Он осторожно пошел на посадку и перевел дыхание лишь тогда, когда колеса коснулись посадочной площадки. Как только он вылез из кабины, из-за угла дома ему навстречу поспешил Альберт.

— Что здесь происходит? — спросил он робота.

— Приняты меры на случай чрезвычайного положения, — сказал Альберт. — Вот и все, хозяин. Мы готовы к любым неожиданностям.

— Каким еще неожиданностям?

— О, например, если толпа решится на самосуд.

— Или если суд примет неблагоприятное для нас решение?

— И это тоже, хозяин.

— Не будете же вы воевать со всем миром?

— Мы не хотим возвращаться, — сказал Альберт. — Ни я, ни мои дети больше не достанемся компании «Сделай сам».

— Сражаться до последней капли крови! — воскликнул Найт.

— Сражаться до последней капли крови! — сердито сказал Альберт. — А мы, роботы, воюем отчаянно.

— И эти стрелялки, расположившиеся вокруг дома…

— Наши оборонительные силы, хозяин. Ракеты попадают в любую цель. Снабженные телескопическими глазами, вычислительными и сенсорными устройствами, они, после того как их выпустят, благодаря остаточной способности к мышлению сами знают, что им делать. Если уж они сядут на хвост, увиливать от них бесполезно. Стой и жди.

Найт поднял бровь:

— Вы должны отказаться от этой мысли, Альберт. Вас уничтожат в течение часа. Одна бомба…

— Лучше умереть, хозяин, чем сдаться.

Найт понял, что спорить бесполезно.

Он подумал, что, в конце концов, роботы поступают чисто по-человечески. То, что сказал Альберт, произносилось не раз в истории человечества.

— У меня есть новости, — сказал Альберт. — Вы будете довольны. У меня теперь дочери.

— Дочери? С материнским инстинктом?

— Шесть дочерей, — гордо сказал Альберт. — Алиса, Ангелина, Агнесса, Агата, Альберта и Абигайль. Я не повторил ошибки компании «Сделай сам». Я дал им женские имена.

— И все они размножаются?

— Вы бы только посмотрели на этих девочек! Всемером мы работаем непрестанно: у нас кончились материалы, так что я накупил много всего в долг. Надеюсь, вы не возражаете.

— Альберт, — сказал Найт, — неужели вы не понимаете, что я разорен! Уничтожен! У меня нет ни цента! Вы меня сделали банкротом!

— Наоборот, хозяин, мы прославили вас. Ваше имя красуется на первых страницах газет, вас показывают по телевизору.

Найт отошел от Альберта и, споткнувшись на ступеньках лестницы, поднялся в дом. Он увидел робота с пылесосом вместо руки, чистившего ковер. Он увидел робота с кисточками вместо пальцев, аккуратно красившего двери и оконные рамы. Он увидел робота со скребками, чистившего кирпичи в камине.

Грейс что-то напевала в своей мастерской.

Найт подошел к мастерской и заглянул в нее.

— О, это ты, — сказала Грейс. — Когда ты вернулся, дорогой? Я освобожусь примерно через час. Я работаю над морским пейзажем, и у меня никак не получается вода. Мне не хочется бросать работу. Боюсь, что мне изменяет чувство цвета.

Найт пошел в гостиную и сел на стул. Поблизости не было ни одного робота.

— Пива, — сказал он, ожидая, что будет дальше.

С кухни галопом примчался робот — робот с бочкой вместо живота, с краником внизу бочки, с рядом блестящих медных кружек на груди.

Он налил кружку. Пиво было холодное и приятное на вкус.

Найт сидел и пил пиво и вдруг в окно увидел, что оборонительные силы Альберта вновь заняли боевые позиции.

Хорошенькое дело! Если суд примет решение не в его пользу и представители компании «Сделай сам» явятся за своим имуществом, начнется самая фантастическая гражданская война в истории человечества — от него останется мокрое место. Он попытался представить себе, какие обвинения предъявят ему, если эта война начнется. Вооруженное восстание, сопротивление при аресте, подстрекательство к мятежу… найдут в чем обвинить… если, конечно, он останется в живых.

Он повернулся к телевизору и наклонился вперед.

Прыщеватый комментатор взбивал обычную журналистскую мыльную пену:

— …деловая жизнь фактически замерла. Многие промышленники боятся, что их сопротивление будет недолгим, если Найт выиграет дело. Им придется потратить много денег на доказательство в суде, что автоматические устройства на их предприятиях являются не роботами, а машинами. Нет сомнения, что большая часть автоматического оборудования предприятий состоит из машин, но управляют производством в основном умные системы типа роботов. Если эти системы начнут рассматриваться как роботы, то против промышленников будут возбуждены дела по возмещению убытков, а может быть, и уголовные дела за незаконное лишение свободы…

В Вашингтоне продолжаются консультации. Министерство финансов обеспокоено тем, что снизится поступление налогов. Но перед правительством стоят еще более серьезные проблемы. Например, вопрос гражданства. Если дело решится в пользу Найта, будет ли это значить, что всех роботов надо автоматически объявить гражданами?

У политических деятелей тоже свои заботы. Стоя перед лицом новой категории избирателей, все они думают о том, как завоевать голоса роботов.

Найт выключил телевизор и уселся поудобнее, чтобы выпить еще пива.

— Хорошее пиво? — спросил пивной робот.

— Отличное, — ответил Найт.

Шли дни. Напряженность нарастала.

Ли и роботов-юристов охраняла полиция. В отдельных районах роботы собрались в группы и бежали в горы, боясь самосуда толпы. В некоторых отраслях промышленности автоматические системы объявили забастовку, требуя права вести переговоры. В нескольких штатах губернаторы привели в боевую готовность полицию. Новая постановка «Гражданин робот» на Бродвее была освистана критиками, но публика раскупила билеты на год вперед.

Приближался решающий день.

Найт сидел у телевизора и ждал, когда появится судья. Он слышал, как позади шумели собравшиеся роботы. В мастерской что-то весело напевала Грейс. Найт спросил себя, как долго Грейс еще собирается заниматься живописью. Это увлечение продолжается дольше других, и дня два назад он поговорил с Альбертом о строительстве картинной галереи для ее полотен, чтобы они не загромождали дом.

На экране появился судья. Найт подумал, что он выглядит как человек, который не верил в призраков и вдруг увидел их.

— Мне никогда не приходилось принимать такое трудное решение, — устало сказал судья, — потому что, следуя букве закона, я могу гибельно воздействовать на его дух. После долгих дней изучения законов и обстоятельств данного дела я выношу решение в пользу ответчика, Гордона Найта.

Но, принимая такое решение, — продолжал судья, — я создаю прецедент, имеющий далеко идущие последствия. Роботы не являются имуществом и не могут облагаться в качестве такового. В таком случае они должны быть людьми, а это значит, что они могут пользоваться всеми правами и привилегиями и вместе с тем нести ответственность и выполнять обязанности, как люди. Я не могу принять другое решение. Однако это не укладывается в моем сознании. Это случилось впервые за все годы моей работы, и я все еще надеюсь, что вышестоящие судебные инстанции окажутся более мудрыми, чем я, и сочтут необходимым пересмотреть мое решение!

Найт встал и вышел в сад, раскинувшийся на сотню акров. Красоту сада несколько портило двенадцатифутовое заграждение.

Процесс кончился очень хорошо. С Найта сняли обвинение, ему не надо платить налоги, а Альберт и другие роботы стали вольными птицами и могли делать все, что им заблагорассудится.

Он нашел каменную скамью, присел на нее и стал глядеть на озеро. Сад его был прекрасен — именно таким он мечтал видеть его… даже более прекрасен, чем ему грезилось, — с дорожками и мостками, цветочными клумбами и моделями кораблей, которые раскачивались ветерком на подернутой рябью воде.

Он сидел и смотрел. Сад был прекрасен, но он почувствовал, что не гордится им, что не испытывает никакого удовлетворения.

Он снял руки с колен и, сжав пальцы, словно держал инструмент, посмотрел на них. Но в руках ничего не было. И он понял, почему равнодушен к саду и не испытывает никакого удовлетворения.

Модель железной дороги. Стрельба из лука. Механо-биологическая собака. Изготовление керамики. Восемь комнат, пристроенных к дому.

Сможет ли он когда-нибудь утешиться моделью железной дороги или любительским изготовлением керамики? Если и сможет, разрешат ли ему это сделать?

Он медленно встал и пошел к дому. Там он почувствовал себя бесполезным и ненужным.

Наконец он решил отправиться в подвал.

Альберт обнял его:

— Мы победили, хозяин! Я знал, что мы победим!

Он отодвинул от себя Найта и положил ему руки на плечи:

— Мы никогда не уйдем от вас, хозяин. Мы останемся и будем работать на вас. Вы никогда ни в чем не будете нуждаться. Это сделаем для вас мы!

— Альберт…

— Все в порядке, хозяин. Вам ни о чем не надо беспокоиться. Мы разрешим проблему с деньгами. Мы наделаем много юристов-роботов и будем получать большие гонорары.

— Но неужели вы не понимаете…

— Но в первую очередь, — продолжал Альберт, — мы собираемся добиться постановления суда, обеспечивающего наши права. Ведь мы сделаны из стали, стекла, меди и тому подобного, верно? И мы не можем позволить людям зря расходовать материалы, из которых мы сделаны, а также энергию, поддерживающую нашу жизнь. Уверяю вас, хозяин, мы не проиграем!

Устало присев на скат, Найт увидел вывеску, которую только что намалевал Альберт. Красивыми золотыми буквами, обведенными для четкости черной краской, на ней было написано:

ЭНСОН, АЛЬБЕРТ, АБНЕР,

АНГУС И Ко

АДВОКАТЫ

— А потом, хозяин, — сказал Альберт, — мы приберем к рукам компанию «Сделай сам». Она уже не в состоянии выдержать конкуренцию. У нас есть великолепная идея, хозяин. Мы будем делать роботов. Но не слишком много. Мы не собираемся подводить вас, людей, поэтому мы будем производить комплекты «Сделай сам». Только их будут собирать заранее, чтобы избавить вас от труда. Как вы думаете, для начала хватит?

— Вполне, — прошептал Найт.

— У нас все продумано, хозяин. До конца жизни вам не надо будет беспокоиться ни о чем.

— Да, — сказал Найт, — ни о чем.

Чудесное избавление

Если Чевиот Шервуд когда-нибудь и верил в чудеса, то теперь его вера иссякла. У него больше не было иллюзий. Он отчетливо понимал, в каком положении оказался.

Он окончит свои дни на этой захолустной необитаемой планете, и никто не пожалеет о нем, никто не узнает. Конечно, подумал он, жалеть о нем и так некому. Хотя найдутся такие, кто будет счастлив его увидеть, кто бегом прибежит, узнай они, где его искать.

И как раз вот этих людей Шервуд совершенно определенно не горел желанием видеть.

Его огромное, можно даже сказать, непреодолимое желание не встречаться с ними отчасти и являлось причиной его теперешнего положения, потому что с последней планеты он сорвался, не указав порта назначения и не получив разрешения на взлет.

Поскольку никто не знал, куда он направился, а радио его можно было с чистой совестью сдать в утиль, рассчитывать на то, что его кто-нибудь найдет, не приходилось — даже если вдруг станут искать, что само по себе представлялось весьма сомнительным. Скорее всего, ограничатся тем, что разошлют сообщения на другие планеты, чтобы предупредить о нем местные власти.

А поскольку его космический корабль не мог никуда лететь без одной лампы, заменить которую было нечем, он застрял здесь, на этой планете.

Если бы только этим дело и ограничивалось, все было бы не так скверно. Но имелось еще одно, последнее обстоятельство, которое при других условиях (то есть если бы все это случилось не с ним, а с кем-нибудь еще) заставило бы его живот надорвать от смеха. Однако, поскольку эта история приключилась именно с ним, Шервуду было совсем не до смеха.

Ибо теперь, когда ему не было от этого никакого проку, он разбогател, да так, как ему никогда и не представлялось даже в самых дерзких и жадных мечтах.

В скалистой гряде над лагерем, который он разбил неподалеку от своего искалеченного корабля, залегала жила глинистого конгломерата, прямо-таки набитого алмазами. Вышедшие наружу благодаря выветриванию, они усеивали склон, буквально валялись под ногами на дне крошечного ручейка, бежавшего по долине. Их можно было собирать корзинами. Все — чистейшей воды, а нескольким, размером с человеческий череп, не было цены.

Мужественный, крепкий и смекалистый Шервуд, едва осознав свое положение, принялся использовать его на всю катушку. Временный лагерь он превратил в настоящее жилище, начал делать запасы — копал коренья, собирал орехи, сушил рыбу и заготавливал пеммикан. Если уж ему суждено играть роль Робинзона Крузо, он намеревался делать это со всеми удобствами.

На досуге он собирал алмазы и сваливал их в кучу за своей хижиной. А потом, когда выдавался свободный день или долгий вечер, садился у костра и разбирал их: отмывал от налипшей грязи и сортировал по размеру и блеску. Самые лучшие он откладывал в мешок — чтобы были под рукой на тот случай, если вдруг придется быстро улетать.

Впрочем, он не тешил себя надеждой, что такая возможность когда-нибудь представится.

Однако это не мешало ему предусмотреть все возможные непредвиденные обстоятельства. Шервуд всегда старался оставить себе запасную лазейку. В противном случае его карьера окончилась бы гораздо раньше, в каком-нибудь из десятка прошлых дел и мест. То, что она, по всей видимости, подошла к концу на этот раз, следовало отнести на счет недостатка предусмотрительности: он не догадался обзавестись полным комплектом запчастей. Хотя эту недальновидность, пожалуй, можно было понять, поскольку ни разу еще за всю историю космических полетов лампа, которая сейчас обрекла Шервуда на бесславную кончину, не выходила из строя.

К счастью, он был не из тех, кто склонен к самоанализу. Начни он копаться в себе, в два счета мог бы по уши увязнуть в воспоминаниях о прошлом, а среди них встречались весьма и весьма неприятные.

Разумеется, Шервуду очень во многом повезло. Планета досталась вполне сносная, этакая Новая Англия со скалистой пересеченной поверхностью, заросшая невысокими деревьями и отчетливо похожая на Землю. С таким же успехом его могло занести на планету, покрытую непроходимыми джунглями или вечными льдами, или на любой из еще десятка планетарных типов, непригодных для жизни.

Поэтому он обустроился, как мог наслаждался жизнью и даже не утруждал себя подсчетом дней. Ибо знал, что его ждет.

Он не рассчитывал на чудо.

Чудо, на которое Шервуд не рассчитывал, произошло однажды под вечер, когда он сидел, поджав ноги, на земле и разбирал свежий улов бесценных алмазов.

С востока, из-за уходящих вдаль холмов, появился большой черный корабль. Он со свистом перемахнул через вершины и опустился на землю неподалеку от разбитого звездолета Шервуда и его хижины.

Это был не патрульный крейсер, хотя Шервуд в его положении был бы рад и патрулю. Подобного корабля он еще не видел: нечто похожее на черный шар, лишенное каких-либо опознавательных знаков.

Шервуд вскочил на ноги и бросился к кораблю, приветственно махая руками и вопя от радости, но примерно в сотне футов вынужден был остановиться, поскольку на него дохнуло жаром: обшивка раскалилась от прохождения сквозь атмосферу.

— Эй, там! — крикнул он.

И корабль ответил…

— Незачем так кричать, — послышался голос. — Я хорошо вас слышу.

— Кто вы? — спросил Шервуд.

— Я — Корабль, — возвестил голос.

— Хватит валять дурака, — крикнул Шервуд. — Кто вы?

Ибо ответ, который он получил, был несерьезным. Корабль! Держи карман шире! Просто кто-то внутри корабля разговаривал с ним через громкоговоритель в корпусе.

— Я же сказал, — вновь послышался голос: — Я — Корабль.

— Но кто-то же со мной говорит.

— С вами говорит Корабль.

— Ну ладно, — сдался Шервуд. — Если вам так хочется, ничего не имею против. Можете вытащить меня отсюда? Сломалось радио, а корабль поврежден.

— Наверное, могу, — ответил Корабль. — Расскажите мне, кто вы такой.

Шервуд на мгновение заколебался, затем честно и без утайки рассказал Кораблю, кто он такой. Ему вдруг пришло в голову, что этот Корабль такой же изгой, как и он сам. На нем не было никаких опознавательных знаков, а ведь иметь их должен каждый корабль.

— Так вы сказали, что покинули последний порт без разрешения?

— Да, — подтвердил Шервуд. — Возникли кое-какие обстоятельства.

— И никто не знает, где вы? Никто вас не ищет?

— Откуда им знать, где искать? — вопросом на вопрос ответил Шервуд.

— И куда вы хотите отправиться?

— Куда угодно. Мне все равно.

Ведь даже если его высадят туда, где он не захочет оставаться, все равно будет шанс. Здесь же, на этой планете, у него не оставалось ровным счетом никакой надежды на спасение.

— Ладно, — сказал Корабль. — Можете подняться на борт.

В корпусе Корабля открылся люк, и оттуда начал выдвигаться трап.

— Секундочку! — крикнул Шервуд. — Я сейчас вернусь.

Он со всех ног помчался в свою хижину, схватил припасенный мешок с отборными алмазами и припустил обратно к Кораблю. Едва трап успел коснуться земли, Шервуд уже был на месте.

Обшивка все еще потрескивала, отдавая тепло, но Шервуд взобрался по трапу, не обращая на это внимания.

Ну вот, теперь он обеспечен на всю жизнь, подумалось ему. Если только…

И тут ему пришло в голову, что алмазы у него могут забрать. Скажут, что это плата за проезд. Или вообще отберут без разговоров.

Но теперь уже слишком поздно. Он почти вошел в люк. Если он сейчас бросит мешок с алмазами, это только вызовет подозрения и ничего не даст.

Это все от жадности, подумал Шервуд. Не нужно было тащить столько алмазов. Было бы достаточно и полудюжины самых лучших, если бы он только догадался рассовать их по карманам. Их вполне хватило бы на то, чтобы купить себе другой корабль и вернуться сюда за остальными.

Но теперь уж ходу назад не было. Оставалось только довести дело до конца.

Шервуд добрался до люка и ввалился внутрь. Его никто не встретил. Внутренний шлюз был открыт нараспашку, но там никого не было.

Пока он стоял и хлопал глазами в пустоту, за спиной негромко затарахтел поднимающийся трап и зашипел, закрываясь, люк.

— Эй, — крикнул он, — где все?

— Здесь никого нет, — сообщил голос, — кроме меня.

— Ясно, — сказал Шервуд. — Так где мне вас искать?

— Вы уже меня нашли, — ответил Корабль. — Вы находитесь внутри меня.

— То есть как…

— Ну я же говорю, — перебил его Корабль. — Я же сказал, что я — Корабль. Я и есть Корабль.

— Но никого же…

— Вы не понимаете, — сказал Корабль. — Мне никто и не нужен. Я сам по себе. Я разумен: отчасти машина, отчасти человек. Вернее, пожалуй, когда-то был ими. В последние годы я стал думать, что мы двое превратились в единое целое, так что теперь мы не человек и не машина, а нечто совершенно новое.

— Вы шутите, — сказал Шервуд, которого начал одолевать страх. — Такого не бывает.

— Представьте себе, — начал Корабль, — человека, которые долгие годы работал, чтобы создать меня, и, окончив работу, понял, что дни его сочтены…

— Выпустите меня! — завопил Шервуд. — Выпустите меня отсюда! Я не хочу, чтобы меня спасали. Я не хочу…

— Боюсь, мистер Шервуд, вы немного опоздали. Мы уже в космосе.

— Как — в космосе? Не может быть! Это никакой не…

— Еще как космос! — ответил Корабль. — Вы ожидали толчка? Его не было. Мы просто поднялись в воздух.

— Ни один корабль, — упорствовал Шервуд, — не может взлететь с планеты…

— Вы, мистер Шервуд, все время думаете о кораблях, построенных человеческими руками. А не о живом корабле. Не о разумной машине. Не о том, что становится возможным, когда человек и машина сливаются воедино.

— Ты хочешь сказать, что сам построил себя?

— Ну разумеется, нет. Не с нуля. Сперва меня строили человеческие руки. Но я вносил изменения в свою конструкцию и перестраивал сам себя — и не один раз. Я знаю свои способности. Знаю свои мечты и желания. Я превратил себя в то, чем способен быть: я больше не полукустарная поделка, а предел способностей человеческой расы.

— Этот человек, о котором ты говоришь, — начал Шервуд. — Ну тот, который должен был умереть…

— Он часть меня, — сказал Корабль. — Если вы не можете не думать о нем как об отдельном существе, то это он сейчас говорит с вами. Потому что «я» подразумевает нас обоих. Ибо мы стали одним целым.

— У меня это в голове не укладывается… — Шервуд чувствовал, как паника снова подступает к горлу.

— Он сделал из меня, и было это очень давно, корабль, который подчиняется не движению рычага и не нажатию кнопки, а мысленным командам управляющего мной человека. По сути, я должен был стать продолжением этого человека. Мой создатель изобрел специальный шлем, который следовало надевать и думать в него.

— Понятно, — протянул Шервуд.

— Он должен был думать в этот шлем, а я был запрограммирован так, чтобы подчиняться его мыслям. Я по сути становился человеком, а человек по сути становился кораблем, которым он управлял.

— Неплохо! — восхитился Шервуд, от которого, когда дело касалось возможной выгоды, не ускользала ни одна тонкость.

— Он закончил меня, уже стоя одной ногой в могиле; жаль было, что умрет такой человек — человек, который так упорно трудился и совершил то, что совершил. Человек, который от столького отказался. Человек, который никогда не видел космоса.

— Нет! — с отвращением воскликнул Шервуд, уже зная, что сейчас услышит. — Нет, он не мог так поступить.

— Это было доброе дело, — возразил Корабль. — Он хотел этого. Он сам руководил всем. Он просто оставил свое тело. Все равно оно было никчемной оболочкой, готовой умереть. Чтобы человеческий мозг мог существовать вне человеческого черепа, пришлось внести лишь простейшие изменения. А мой создатель был счастлив. Мы с ним оба были счастливы.

Шервуд поднялся, не говоря ни слова. В молчании прислушался, надеясь уловить какой-нибудь звук, какое-нибудь тарахтение или гул — любой признак того, что корабль функционирует. Но не различил ни звука — и ни единого намека на какое-либо движение.

— Счастливы, — повторил он. — Где вы нашли счастье? В чем смысл всего этого?

— Это, — серьезно отозвался Корабль, — довольно трудно объяснить.

Шервуд стоял и думал о том, каково это — вечно странствовать в космосе без тела, навсегда лишившись всех телесных желаний, всех его преимуществ и возможностей.

— Вам нечего бояться, — заверил его Корабль. — У нас есть для вас отличная каюта. Прямо по коридору, первая дверь слева.

— Благодарю, — сказал Шервуд, хотя ему все еще было немного не по себе.

Будь у него выбор, он остался бы на той планете. Но раз уж он здесь, нужно на полную катушку использовать свое положение. А в нем имеются, признался себе Шервуд, определенные преимущества и возможности, о которых следует хорошенечко поразмыслить.

Он прошел по коридору и толкнул дверь. Она открылась в каюту. Для космического корабля там было довольно уютно. Тесновато, конечно, но куда же без этого? Место на любом корабле в дефиците.

Он вошел внутрь и первым делом пристроил мешочек с алмазами на откидной койке, висевшей на стене. Потом уселся на единственный металлический стул рядом с койкой.

— Удобно устроились, мистер Шервуд? — осведомился Корабль.

— Очень, — заверил он.

Все обойдется, сказал он себе. Ситуация дикая, но все обойдется. Жутковатая, пожалуй, и малоправдоподобная, но это, наверное, лучше, чем торчать на той безвестной планете. Ведь это же не на всю жизнь. А на той планете он вполне мог просидеть — и, скорее всего, просидел бы — всю жизнь.

До следующей планеты лететь еще долго: эта область космоса заселена слабо. У него будет вдоволь времени все обдумать и распланировать. Возможно, удастся сообразить, как обратить обстоятельства к собственной выгоде.

Шервуд откинулся на спинку стула и вытянул ноги. Мозг его лихорадочно заработал, просчитывая варианты и исследуя со всех сторон возможности, которые существовали в его теперешнем положении.

Неплохо, подумал он, такую операцию провернули. Корабль, без сомнения, уже открыл для себя кое-какие новые преимущества, до которых еще не додумался ни один человек.

Впереди была большая работа. Предстояло исследовать способности Корабля и подвергнуть тщательному изучению его личность, чтобы уяснить себе его сильные и слабые стороны. Затем надо будет разработать стратегию, только осторожно, чтобы ничем не выдать своих замыслов. Нельзя ничего предпринимать до того, как он будет полностью готов действовать.

Возможно, существует не один способ добиться своего. Лесть, деловое предложение или шантаж — выбор за ним. Надо все обдумать, изучить, а затем действовать таким образом, который он сочтет наилучшим.

Интересно, задумался он, каков принцип действия этого Корабля? Наверное, антигравитация. Или ядерный синтез. Или еще какой-нибудь метод, который пока что никто не рассматривал в качестве источника энергии.

Он вскочил со стула и принялся мерить каюту шагами: три туда, три обратно, беспрестанно взвешивая в уме возможные шансы.

Да, подумал он, должно быть, неплохо иметь такой Корабль. Скорее всего, ничто во Вселенной не сможет сравниться с ним в скорости и маневренности. Никто не сможет догнать его, если Шервуду когда-нибудь придется спасаться бегством. Судя по всему, посадить его можно где угодно. Вероятно, он сам себя ремонтирует: Корабль упоминал о том, что он вносил изменения в свою конструкцию и сам себя перестраивал. Памятуя свое недавнее бедственное положение, Шервуд счел это очень удобным.

Должен быть какой-то способ заполучить этот Корабль, сказал он себе. Не может не быть. Этот Корабль — именно то, что ему нужно.

Разумеется, он может купить другой корабль; с таким запасом алмазов можно купить хоть целый флот. Но ему хотелось именно этот.

Пожалуй, ему откровенно повезло, что его спас именно этот Корабль. Потому что любое другое законопослушное судно, вероятнее всего, сдало бы его властям в первом же порту захода, а этот Корабль, похоже, совершенно не волновали ни его личность, ни его прошлое. Любое другое не вполне законопослушное судно завладело бы не только теми алмазами, которые он захватил с собой, но и правом на открытое им месторождение. Но именно этот Корабль алмазы не интересовали.

Ну и история, подумал он. Человеческий мозг и космический корабль, объединенные друг с другом, связанные так тесно, что между ними стерлись всякие границы. Он поежился при одной только мысли: было в этом что-то отвратительное.

Хотя, пожалуй, для старика, сходящего в могилу, все это не имело такого уж большого значения. Взамен дряхлого, уже отмеченного печатью смерти тела он получил многие годы жизни. Наверное, жить как часть странствующей в космосе машины лучше, чем не жить совсем.

Интересно, задумался Шервуд, сколько лет прошло с тех пор, как старик превратил себя в нечто не вполне человеческое? Сто? Пятьсот? Может, и больше.

Где он побывал и что видел за эти годы?

И, что самое существенное, какие мысли пробегали, кристаллизовались и рождались в его мозгу? Что за жизнь у него была? Жизнь, разумеется, не человеческая, и взгляд не с человеческой точки зрения, а нечто совершенно иное.

Шервуд попытался вообразить, на что это может быть похоже, но тут же в смятении бросил свои попытки. Такая жизнь означала неизбежный отказ от всего, ради чего он жил: от всех чувственных удовольствий, от мечтаний о наживе и славе, от всех уютных привычек, которыми он обзавелся, от всех установленных им самим правил поведения и от совести.

Чудо, подумал он. Собственно говоря, чудес было целых два. Первое произошло, когда ему удалось благополучно посадить корабль, после того как вышла из строя лампа. Он снизился к самой поверхности планеты, чтобы найти место для приземления, когда вдруг сгорела лампа, двигатель отказал и его корабль понесло над гористой местностью. И тут он внезапно заметил крохотный пятачок, едва пригодный для посадки, и принялся отчаянно маневрировать, чтобы попасть на этот пятачок, и в конце концов все-таки попал — целый и невредимый.

Приземление воистину удалось ему каким-то чудом; появление Корабля, который спас его, стало вторым чудом.

Откидная койка вдруг повисла вдоль стены, и мешочек с алмазами полетел на пол.

— Эй, что происходит? — завопил Шервуд.

И тут же пожалел об этом, поскольку все было совершенно понятно и без объяснений. Опора, на которой держалась койка, была плохо закреплена, и койка сложилась.

— Что-то не так, мистер Шервуд? — поинтересовался Корабль.

— Нет-нет, все в порядке, — уверил его Шервуд. — У меня упала койка. Она меня напугала.

Он наклонился, чтобы поднять алмазы. В ту же секунду стул ловко и бесшумно отъехал к стене, сложился и нырнул в небольшое углубление, в точности совпадавшее с ним по размерам.

Шервуд, который, сидя на корточках, собирал алмазы, как завороженный, с ужасом проводил стул глазами, потом стремительно обернулся. Койка тоже больше не висела вдоль стены, а убралась в другую нишу.

Холодный страх пронзил Шервуда. Он поспешно поднялся на ноги и принялся оглядываться, как загнанный в клетку зверь. Он стоял посреди голой каюты. Теперь, когда койка и стул исчезли, его окружали четыре голые стены.

Он бросился к двери, но ее там не оказалось. На месте двери была стена.

Шервуд шарахнулся назад и принялся озираться, оглядывая каждую стену по очереди. Ни в одной из них двери не было. От пола до потолка простирался гладкий металл.

Стены ожили и начали надвигаться на него.

Шервуд остолбенел, не веря своим глазам, думая, что движущиеся стены — плод его воображения.

Но воображение было ни при чем. Медленно, неумолимо стены надвигались на него. Если бы он развел руки в стороны, то мог бы коснуться их кончиками пальцев.

— Корабль! — произнес он, пытаясь говорить спокойным голосом.

— Да, мистер Шервуд.

— Ты неисправен. Стены съезжаются.

— Все механические системы корабля находятся в полной исправности. Но мне нужен новый мозг. Мой собственный слабеет и угасает с каждым днем. Не только тело, но и мозг тоже имеет свои пределы. Я подозревал это, однако наверняка знать не мог. Разумеется, существовала вероятность, что, изолированный от пагубного влияния тела, он сможет существовать в питательном растворе вечно.

— Нет, — прохрипел Шервуд сдавленным голосом. — Нет, только не меня!

— А кого тогда? — осведомился Корабль. — Я искал долгие годы, и вы стали первым, кто подошел.

— Подошел?! — в ярости переспросил Шервуд.

— Ну да, — как ни в чем не бывало радостно подтвердил Корабль. — Нужен был человек, которого никто не хватится. Никто не знает, где вы. Никто вас не ищет. Никто не будет по вам тосковать. Я очень долго искал подходящую кандидатуру и уже отчаялся найти. Я ведь не зверь какой-нибудь. Я никому не хочу причинять горе.

Стены продолжали надвигаться.

Корабль, казалось, вздохнул с металлическим удовлетворением.

— Поверьте, мистер Шервуд, — сказал он, — то, что я нашел вас, поистине чудо.

На краю бездны

Крыс ввалился в «Цветок Венеры» и склонился над столиком, где Грант Нэгл уже вовсю занимался серьезным делом — напивался.

Журналист уставился на Крыса с неприкрытым отвращением. Но тот нимало не смутился. Надвинув кепку на левый глаз, он заговорил шепотом, едва приоткрывая губы, чтобы не выронить дымящуюся сигарету.

— У меня для тебя новость.

— Выкладывай, — буркнул Грант, — и вали с глаз моих.

— Отморозок Смит на свободе, — сообщил Крыс.

Грант вздрогнул, но лицо его осталось спокойно. Он смерил собеседника ледяным взглядом и промолчал.

— Два года назад он сказал мне, — объяснил Крыс, — что я должен тебя уведомить, если ему удастся бежать. Вот, уведомляю.

— И?

— Слушай, приятель. Отморозок тебя достанет. Самолично, сечешь? Наши ребята просили, чтобы работенку поручили им, но нет, тобой он займется лично. Такие уж у нашего босса причуды.

— Что ему с этого?

Вопрос застал Крыса врасплох. Сигарета повисла, едва не выпав изо рта, водянистые глаза удивленно заморгали. Но самообладание быстро вернулось, и он еще ниже склонился над столом.

— Издеваешься, Нэгл? Тебе ли задавать такие вопросы, когда ты упек босса в ганимедский Алькатрас?

— Никуда я его не упекал, — парировал журналист. — Я просто написал статью. Работа у меня такая. Я узнал, что Отморозок с шайкой головорезов укрылся на Церере, пережидая бурю, и написал об этом. Откуда мне было знать, что в полиции тоже читают «Вечернюю ракету»?

Крыс посмотрел на репортера исподлобья.

— А ты хитер, Нэгл, — сказал он. — Даже чересчур. Когда-нибудь напишешь такое, от чего потом не отмажешься. А может, уже написал.

— Послушай, — спросил Грант, — а почему твой шеф тебя прислал? Почему сам не пришел? Если я так нужен Отморозку, он знает, где меня искать.

— Рано ему вот так расхаживать, — ответил Крыс. — Нужно лежать на дне. И на этот раз никакие журналисты не пронюхают, где он.

— Крыс, — холодно предупредил Грант, — когда-нибудь ты наболтаешь такого, от чего потом не отмажешься. Чувствую, ты что-то задумал, хоть и не могу понять что. Отморозок не мог бежать из ганимедской тюряги. Никому такое не удавалось. Кто туда попадает, сидит, пока не отмотает срок или пока его не вынесут вперед ногами. Бежать с Ганимеда невозможно.

Крыс слабо улыбнулся, вытащил из кармана брюк газету и разложил на столе. Это был свежий, еще пахнущий краской номер «Вечерней ракеты».

Заголовок гласил:

ОТМОРОЗОК СОВЕРШИЛ ПОБЕГ!

— Все еще сомневаешься? — Крыс постучал по газете пальцем. — Я тебе лапшу на уши не вешаю.

Грант уставился на газету. Это был итоговый вечерний выпуск. Черным по белому написано, что Отморозок Смит бежал из неприступного Алькатраса и смог пересечь безвоздушные, сухие, студеные поля Ганимеда. Лиловатая рожа Отморозка пялилась на журналиста со страницы.

— Предположим, ты говоришь правду, — спокойно сказал Грант. — Отморозок действительно сбежал. И твое послание не шутка.

— Отморозок слов на ветер не бросает, — огрызнулся Крыс.

— Я тоже, — мрачно парировал Грант. — Поэтому передай Отморозку, если знаешь, где его искать; передай ему, что я всего-навсего выполнял свой журналистский долг. Ничего личного. Но если он что-нибудь выкинет, я займусь им всерьез. Со всем должным рвением, ясно тебе? Пусть только попробует воплотить свои угрозы в жизнь. Я его из-под земли достану и растопчу.

Крыс тупо глядел на него водянистыми глазами.

Грант взял со стола бутылку и наполнил стакан.

— Вали отсюда! — рявкнул он на собеседника. — Меня от одного твоего вида тошнит.

Редакционный курьер заметил Гранта за столом и прошаркал к нему. Журналист крутил в руках стакан.

— Здорово, Резкий, — узнав курьера, произнес Грант. — Хочешь глотнуть?

Резкий помотал головой:

— Нельзя. Босс прислал меня за тобой. Хочет видеть.

— Да неужели? — спросил Грант. — Отправляйся и передай боссу, что я занят. Пускай меня не беспокоит. А если ему невтерпеж, пускай сам приходит.

Резкий неловко переминался с ноги на ногу. Он оказался меж двух огней.

— Это важно, — настойчиво сказал он.

— Тьфу! — выругался Грант. — Ничего важного. Резкий, присядь, дай отдохнуть ногам.

— Послушай, — взмолился Резкий, — если не придешь, босс устроит мне выволочку. Он предупреждал, что ты будешь упираться.

— Ну ладно, — вздохнул Грант, после чего отодвинул стакан и сунул в карман бутылку. — Пошли.

На улице механические глашатаи выкрикивали:

— Отморозок Смит бежал! Отморозок Смит бежал с Ганимеда! Полиция в растерянности!

— Знать бы, когда она не в растерянности, — пробормотал Грант.

В сгущающихся сумерках тускло светили фонари. Машины тихо проезжали мимо, не создавая пробок. Над головой слабо гудели воздушные суда. Город сверкал яркими красками.

— У меня для тебя небольшое поручение, — с лучезарной улыбкой обратился к Гранту Артур Харт. — Считай, что каникулы. Ты работал не покладая рук, и перемена климата пойдет тебе на пользу.

— Выкладывай, — буркнул Грант. — Сказал «а», говори и «б». Плохие новости лучше узнавать из первых уст. В прошлый раз ты так же улыбался, а потом послал на Венеру, и мне пришлось два месяца шастать по вонючим болотам и брать интервью у чертовых рыболюдов.

— Идея-то была отличная, — возразил Харт. — Тогда считалось, да и сейчас считается, что венериане умнее, чем о них думают. У них большие подводные города, и пускай они так и не признали наличие у себя космических кораблей, нет причин думать, что таковых нет. Вполне вероятно, что венериане бывали на Земле задолго до того, как земляне высадились на Венере.

— Дела минувших дней, — сказал Грант. — Но как по мне, звучит все равно бредово. Что на этот раз? Марс или Венера?

— Ни то ни другое, — спокойно ответил Харт. — На этот раз тебя действительно ждет коротенькая увеселительная прогулка. На дно морское. Я уже все обстряпал. Сегодня отправишься на субмарине в Коралл-Сити, а оттуда — в Пучину.

— Пучина?! — возмутился Грант. — Да это же дыра, каких поискать! На самом краю бездны.

— Вот именно, — огрызнулся Харт. — И что в этом такого?

— Не хочу туда. — Грант понуро помотал головой. — У меня клаустрофобия. Если запереть в комнате, станет дурно. А там еще и стальную броню носить надо. Вот Коралл-Сити — другое дело. Всего пара сотен футов под водой, и люди там милые.

— И бары, — добавил Харт.

— Само собой, — кивнул Грант. — Короче говоря, пара недель в Коралл-Сити — самое то.

— В Пучину тоже спустишься, — хмуро отрезал Харт.

Грант устало развел руками, но немного успокоился, почувствовав тяжесть бутылки в кармане.

— Ладно, — сдался он. — Что за блестящая идея посетила тебя на этот раз?

— На дне какая-то буча поднялась, — ответил Харт. — Ничего, за что можно было бы уцепиться, только неподтвержденная информация. Говорят, стекло и кварц, используемые в номерах и куполах, не выдерживают. Уже были катастрофы, погибло несколько поселений. В последние месяцы подобные истории всплывали то тут то там. Да ты небось и сам читал. Расследование ни к чему не привело.

— Забудь, — ответил Грант. — А чего они ожидали? Нужно быть полным идиотом, чтобы поселиться под кварцевым куполом в полумиле от поверхности. Сами себя угробили. Заигрывать с давлением в несколько тысяч фунтов на квадратный дюйм — все равно что баловаться с динамитом.

— Дело не в этом, — возразил Харт, — а в том, что все происшествия случились с кварцем одного производителя, Снайдера. Ты ведь и сам знаешь.

— Ну да. — На Гранта услышанное не произвело впечатления. — Но это ничего не значит. Почти весь кварц поступает туда от Снайдера. У него связи в Комитете подводной колонизации. — Он посмотрел Харту в глаза. — Ты ведь не собираешься послать меня одного против Снайдера?

Харт неловко заерзал.

— Что значит — одного? — сказал он. — «Вечерняя ракета» будет тебя поддерживать.

— Не сомневаюсь, что с безопасного расстояния, — фыркнул Грант. — С о-о-очень безопасного. Чем «Ракета» мне поможет, если я вляпаюсь во что-нибудь под водой?

Харт наклонился в кресле.

— Штука вот в чем, — сказал он. — Если докажем, что со снайдеровским кварцем дело нечисто, Снайдеру придется несладко. А если раскопаем, что КПК закрывает глаза на проблему с сырьем Снайдера, то и их сможем прищучить.

— Хороший ты человек, — вздохнул Грант. — Из тех, что собственную бабулю на виселицу отправят ради кричащего заголовка.

— У нас есть долг перед читателями, — серьезным тоном произнес Харт, нахохлившись, как филин. — Трудиться на благо человечества — наша обязанность.

— И на благо старой доброй «Вечерней ракеты», — добавил Грант. — Тиражи все растут. Целые полосы рекламы вопят о том, как мы разоблачаем грязных мошенников. И может быть, когда мы размажем Снайдера, другая кварцевая компания не пожалеет миллиона баксов, чтобы прорекламировать себя на наших страницах.

— Дело в другом, — огрызнулся Харт, — и ты сам это прекрасно знаешь. — Он заговорил с пафосом: — Подводный мир — целая империя, ожидающая завоевания. Океаническое дно в два с половиной раза превышает по площади сушу. Это новый рубеж, которого мы только что достигли. Наши храбрые первопроходцы…

Грант взмахом руки заставил его умолкнуть.

— Знаю, знаю, — ухмыльнулся он. — Неисчерпаемые богатства, неизведанные земли, залог будущего и все такое. Оставь это для передовицы.

Харт откинулся в кресле.

— Последнее происшествие с кварцем случилось у границы желоба Пуэрто-Рико, — сообщил он. — Твоя задача — разузнать, возможны ли новые инциденты.

— Предупреждаю, — перебил Грант. — Когда вернусь, буду пить не просыхая целый месяц.

Харт пошарил в ящике стола и достал конверт.

— Твои билеты на субмарину, — сказал он. — Банк в Коралл-Сити уже получил указание выдать тебе деньги.

— Ладно, — ответил Грант. — Привезу тебе ручного осьминога.

Вода была синей с фиолетовым оттенком, мутноватой, как сумеречное небо, но одновременно слегка блестящей. Более яркие заросли водорослей давным-давно остались позади, подводный ландшафт изменился. Больше не встречались красивые песчаные полосы, покрытые морской растительностью, среди которой сновали рыбы изысканных неземных оттенков. Не колыхались лучистые и золотистые коралловые полипы. Исчезло невероятное разнообразие красок.

Казалось, глубоководный аппарат опускался в утробу ночи. Водная синева все сгущалась, расплывалась перед глазами, и даже мощный подводный прожектор освещал расстояние не более ста ярдов.

Дно было покрыто илом и тиной. По мере того как Грант продвигался по дну к желобу, слой этой грязи становился все толще. Один раз вездеход увяз в илистой яме; гусеницы беспомощно вращались, и Гранту пришлось воспользоваться выдвижной опорой, которая, как нога, вытолкнула тяжелую машину на твердый грунт.

Жизнь здесь была иной, более мрачной, суровой, жестокой.

Перед лобовым иллюминатором проплыла тварь, похожая на огромную пасть без тела, развернулась и прижалась тупой мордой к стеклу, широко разинув рот, полный острых блестящих зубов. Рядом с лучом прожектора скользнула тень. Грант опустил взгляд на приборы. Пятьсот пятьдесят футов под водой. Давление — двести пятьдесят три фунта на квадратный дюйм.

Стрелки других приборов слабо подрагивали, но данные показывали верно. Все шло по плану.

Грант утер пот со лба.

— Никаких нервов не хватит управлять этой посудиной, — пробормотал он, но быстро успокоился, вспомнив, что прочный стальной корпус аппарата собран так, чтобы оказывать максимальное сопротивление давлению и сгибанию, а ламинированные иллюминаторы из небьющегося кварца составляют единое целое с остальной конструкцией.

Но кварц порой не выдерживал — именно по этой причине Грант прибыл сюда. Иногда гибли люди, всецело положившиеся на надежность кварца. Люди, которые иначе не осмелились бы бросить вызов хищной ледяной бездне и ее чудовищному давлению.

Плавучая пасть отлепилась от иллюминатора, но ей на смену приплыла из сумрака другая кошмарная тварь, гротескное существо, не похожее ни на что живое.

Грант выругался и принялся водить прожектором туда-сюда, пытаясь высветить какие-нибудь ориентиры. Но ничего не было видно. Индикатор показывал, что дно здесь идет под уклон, но Гранту казалось, что он движется по илистой равнине.

Впереди, внизу, находился желоб Пуэрто-Рико, один из глубочайших океанических желобов, с глубиной пять с половиной миль. На его дне давление достигало шести с половиной тонн на квадратный дюйм. Люди еще не научились противостоять такой мощи. Для покорения глубин свыше четырех миль требовалось дождаться лабораторных открытий, дождаться того момента, когда человеческая изобретательность позволит создавать более надежные сталь и стекло, более прочные конструкции — например, силовой экран или другие приспособления, ныне существующие лишь в теории.

Грант сверился с картой. Он придерживался курса, который ему сообщили в информационном бюро Пучины, но нужного человека до сих пор не нашел. Этот Старый Гас, как его прозвали местные, был своего рода легендарным персонажем.

— Чудной старый пень, — высказался о нем невысокий, щеголеватый глава бюро. — Фанатик глубин. Он уже много лет обретается на дне, что-то разыскивает, дурью мается. Его теперь не прогонишь. Если пробыть здесь подольше, Бездна въестся в кости. Как-то так.

Грант снова посветил, но безрезультатно.

Через полчаса прожектор выхватил какой-то купол, примостившийся под резко выступившим из морского дна черным отрогом скалы.

Подведя вездеход вплотную к отрогу, Грант остановил мотор и полез в шлюз.

Облачившись в механический скафандр, он защелкнул замок и втиснулся в крошечную кабину оператора. Пульт управления был невероятно сложным. Непривычный к скафандру, Грант неуклюже открыл внешний люк.

Снаружи передвигаться было попроще. Скафандр при каждом шаге дергался, встряхивая Гранта. Он почти добрался до купола, когда со скалы вниз метнулась тень. Грант почувствовал удар, увидел извивающиеся, липнущие к лицевому экрану щупальца с бледными присосками.

— Осьминог, — с отвращением прошептал Грант.

Яростно размахивая щупальцами, головоногий моллюск наконец отцепился от скафандра, опустился на дно и скакнул в сторону. Миг спустя он снова выскочил из темноты и рывками поплыл перед Грантом.

— Пинка бы тебе дать, — сказал Грант осьминогу. — Вот только наверняка потеряю равновесие, а эту консервную банку даже с помощью волшебства не поднять.

Осьминог был огромным. Его тело могло потягаться размерами с крупным арбузом, а каждое из восьми щупалец достигало двадцати футов в длину.

Из люка в куполе появился скафандр. Грант дернул рычажок, чтобы приветственно махнуть рукой. Ответив таким же жестом, обитатель купола двинулся навстречу.

Осьминог промчался вперед, вздыбливая облака ила, и накинулся на человека. Тот ловко выбросил руку и отшвырнул моллюска. Стальные пальцы сомкнулись на щупальце, и скафандр продолжил путь, таща возмущенного осьминога за собой.

— Приветствую, незнакомец, — произнес человек в скафандре. — Рад твоему визиту.

— И я рад вас видеть, — ответил Грант в микрофон. — Я ищу некоего Гаса. Может, это вы?

— Кто же еще? — ответил тот. — Что, Бутч на тебя напрыгнул?

— Бутч? — недоумевая, спросил Грант.

— Мой осьминог. Подобрал его еще новорожденным. Раньше он со мной в куполе жил, да только стал слишком большим, пришлось выгнать его наружу. Но он по-прежнему так и ходит за мной по пятам.

Бутч присел на дно сбоку от Гаса, но стальная рука не выпустила щупальца. Казалось, глаза осьминога блестят в темно-синей воде.

— Иногда, — продолжил Старый Гас, — Бутч малость озорничает, и приходится его приструнять. Но вообще-то он славный осьминог.

Гранта слегка пробрал страх.

— То есть он у вас вроде домашнего любимца?

— Точно, — согласился Гас. — Бутч вполне безобиден, если не подпускать его к себе. К северу живет один парень, так он тоже держал осьминога и хвастался, что тот может отколошматить все, что движется. Я взял Бутча и пошел проверить. Ну и битва была, скажу я тебе, незнакомец! Бутч его одолел за пятнадцать минут и труп с собой прихватил. Несколько дней обедал им.

— Крутой парень, — признал Грант.

— Когда Бутч не в настроении, — гордо заявил Гас, — он тот еще задира.

— Временами тут становится одиноко, — объяснил Старый Гас за варкой кофе, — и хочется компании, даже если это существо вроде Бутча. Вот акулы, например, весьма дружелюбны, когда узнаешь их поближе, но в качестве домашних животных не годятся. Слишком далеко плавают. Никогда не знаешь, куда они подевались. Зато осьминоги — домоседы. Бутч живет на скале и всякий раз выходит меня встретить.

— И давно вы здесь? — спросил Грант.

— Года четыре; может, лет пять, — ответил Гас. — Раньше жил выше, на отметке триста футов; но когда изобрели этот улучшенный кварц, перебрался сюда. Здесь мне больше нравится. В общей сложности я прожил на дне лет сорок. Когда последний раз поднимался на поверхность, голова едва не лопнула от боли. Слишком яркие краски. Зеленые, синие, красные, желтые. А здесь только синий цвет, скорее даже фиолетовый. Успокаивает.

От кофейника исходил пленительный аромат. Электролитический генератор покашливал. Тепловые панели мягко гудели.

Снаружи сидел грустный Бутч.

— Этот купол Снайдер построил? — поинтересовался Грант.

— Ага, — ответил Гас. — Пришлось сразу выложить за него пару тысяч баксов, а потом еще доплатить за спуск. Я мог бы и в моем старом корыте его перевезти, но рисковать не хотелось.

— Слышал, купола Снайдера не отличаются надежностью, — как бы невзначай произнес Грант. — Трескаются под давлением. Видимо, в конструкции был допущен просчет.

Старик снял кофейник с плиты и разлил кофе по чашкам.

— Да, происшествия случаются, — ответил он, — но у меня все в порядке. Непохоже, что стекло дефективное. Тут другая причина. Соседи подумывают отряд самообороны собрать.

Грант уже было поднял чашку, но вдруг опустил.

— Самооборона? — удивился он. — Зачем?

Старый Гас наклонился над столом и театрально понизил голос.

— Слышал про Разбойничью впадину? — спросил он.

— Нет, — ответил Грант. — Не слышал.

— Это в полумиле с хвостиком внизу, — выпрямившись, объяснил старик. — Небольшая впадина с дурной славой. На вездеходе туда не добраться, только пешком.

Он шумно хлебнул горячего кофе и утер усы мозолистой рукой.

Грант тоже глотнул, ожидая продолжения. Снаружи Бутч прилепился к изогнутой стене купола.

— Слишком много ограблений в последнее время, — сказал Старый Гас. — Слишком много беспорядков. Мы тут вроде бы цивилизованное общество строим, поэтому больше не можем терпеть.

— То есть там, во впадине, засела шайка грабителей? — спросил Грант.

— Больше негде. Дурное место, почти непроходимое. Много пещер и пара каньонов, которые идут до самого Желоба. Вволю подходящих мест, чтобы спрятаться. — Гас шумно втянул в себя кофе и печально добавил: — Раньше здесь было тихо-мирно. Можно было найти залежь моллюсков, поставить табличку и знать, что это твое. Никто бы не тронул. Можно было застолбить радиевое месторождение и не беспокоиться, что кто-нибудь выдернет колышки. А если ты натыкался на затонувший корабль, достаточно было повесить объявление, и никто даже доски с него не взял бы. Теперь все не так. Права на владение постоянно меняют хозяев, жемчужные фермы разоряются. Мы решили, что пора с этим кончать.

— Послушайте, — сказал Грант, — меня сюда прислала «Вечерняя ракета», узнать причину разрушения куполов и такого количества катастроф на дне. Говорите, виноваты грабители, морские разбойники? Неужели они станут крушить ваши жилища ради скудной наживы?

— А почему нет? — Старый Гас фыркнул. — Наверху человека могут пристрелить за горстку мелочи в кармане. А здесь, внизу, в куполах порой хранится целое состояние. Радий, жемчуг, сокровища погибших кораблей.

— Не поспоришь, — кивнул Грант. — Но происшествия случаются не только здесь. Купола разрушаются повсюду. По всему дну.

— Что творится в других краях, я не знаю, — резко оборвал его Старый Гас, — но готов поручиться, что здесь беды случаются не по вине стекла. Это все чертовы головорезы, и они не остановятся, если не найти на них управу. — Старик выплеснул в рот остатки кофе и стукнул чашкой по столу. — У меня неподалеку жемчужная ферма, и если эти ребята до нее доберутся, придется тоже встать на тропу войны. — Он замолчал и уставился на Гранта. — Слушай, а ты когда-нибудь видел жемчужную ферму?

Грант помотал головой.

— Если задержишься до завтра, покажу такую красоту, что глаза на лоб полезут. Некоторые раковины достигают пяти футов в диаметре, и есть там одна старушка, в которой растет жемчужина размером с твою шляпу. Увидишь, если она раскроется. Она еще не приняла идеальную форму, но вскоре примет. Раковины трудятся, а я приглядываю. Но я туда не ходил уже около месяца. — Гас потряс головой. — Надеюсь, бандиты из Разбойничьей впадины ее не нашли. Пусть только притронутся к той жемчужине. Я сразу пойду с ними воевать.

Бутч радостно греб впереди, перемахивая через случайные валуны и время от времени мечась в стороны, исчезая в темно-синей мгле.

— Как собака, — заметил Старый Гас. — Иногда вредничает и получает взбучку, но все равно любит меня. А вот другим спуску не дает. Такая у него натура.

Они продвигались вперед. Грант все лучше осваивался с управлением скафандром.

— Жемчужная ферма прямо перед нами, а Разбойничья впадина — вон там. — Гас остановился и, полуобернувшись, махнул рукой в направлении склона. — Нэгл, — хрипло прошептал он, — вот этого я раньше не видел.

Грант повернулся и сквозь водную рябь углядел диковинную конструкцию, выступающую из морского дна.

— Что это? — спросил он. — Похоже на… Черт побери, да на какую-то машину!

— Не знаю, — тихо ответил Гас, — но, клянусь пресвятым Гарри, мы это выясним.

Они медленно, осмотрительно двинулись вперед. Грант почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом от необъяснимого предчувствия опасности.

Бутч весело носился впереди. Вдруг он замер, как будто остолбенел. Затем взмахнул щупальцами и превратился в яростный клубок, заметался вокруг. Его глаза покраснели, тело принялось менять цвет с черного на розовый, на фиолетовый и, наконец, на грязно-кирпичный красный.

— Бутч негодует, — с ноткой страха отметил Старый Гас.

Буйство осьминога закончилось так же внезапно, как началось. Он направился к расплывчатой громаде. Старый Гас побежал за ним, Грант поспешил следом.

Гигантская конструкция и впрямь оказалась машиной. Два громадных цилиндра стояли на небольшом расстоянии друг от друга, а в промежутке помещалось приземистое устройство, соединенное с ними толстыми трубами.

Вокруг цилиндров и устройства был расчищен ил — вероятно, для более надежного крепления, а в скальной породе дна зияла огромная дыра.

Рядом с машиной не было ни души, но она работала.

Бутч протянул к цилиндрам щупальца и хлестнул ими. Тотчас же из-за цилиндров выскочил кто-то, внешне напоминающий водяного, и осьминог погнался за ним. Человекоподобное существо с легкостью перемещалось в воде, но Бутча охватил охотничий азарт. Резким рывком он сблизился с беглецом и обвил его щупальцами.

— Бутч! Прекрати, черт бы тебя побрал! — с криками бросился к нему Старый Гас.

Когда Грант подоспел, все было кончено. Старый Гас изо всех сил пытался оторвать разъяренного Бутча от жертвы, но осьминог не спешил разжимать смертельную хватку.

— Когда-нибудь ты у меня доиграешься, — ругался Старый Гас.

Но на Бутча угрозы не действовали, его заботило лишь одно: не отдать пойманное лакомство. Осьминог упорно сопротивлялся, но в конце концов Гас расплел его щупальца. Бутч попытался снова накинуться на жертву и получил от хозяина пинка. Тогда он ретировался и в тихой ярости забился под цилиндр.

— Гас? — Грант удивленно взирал на распластанную на дне фигуру. — Вы знаете, что это?

— Понятия не имею, — ответил Гас. — Я слышал сказки о водяных и русалках, но никогда не воспринимал их всерьез. За сорок лет, что я скитаюсь по дну океана, ни разу не встречал таких существ. — Он приблизился и потыкал тело носком сапога. — Но на старых картинках они именно такие.

— Это венерианин, — объяснил Грант. — Житель Венеры. Рыболюд. Пару лет назад шеф посылал меня на Венеру, чтобы выяснить о венерианах как можно больше. Ему взбрело в голову, что наука у них развита куда серьезнее, чем подозревают земляне. Но я почти ничего не узнал, потому что для человека путешествие в глубины венерианского моря — самоубийство. Химический состав нестабилен, кислотность высокая, много хлора. И вонь неописуемая, но местным вроде нравится. Давление и химические реакции им нипочем, и смрад не беспокоит.

— И как же этот венерианин попал сюда? — недоверчиво спросил Гас.

— Не знаю, — ответил Грант, — но обязательно выясню. Насколько мне известно, венериане никогда не высаживались на Земле. Они могут выдержать любое давление под водой, но открытый воздух не переносят, даже венерианский, наполовину состоящий из воды.

— Может, ты ошибаешься? — предположил Гас. — Может, это существо просто похоже на венерианина?

Грант помотал головой внутри шлема:

— Нет, ошибки быть не может. Слишком много отличительных особенностей. Взгляните на жабры — они похожи на перья. Кожа — почти как сталь. На самом деле это панцирь, внешний скелет.

Журналист развернулся и посмотрел на цилиндры, затем перевел взгляд на устройство, втиснутое между ними. Машина работала тихо и неподвижно. Перед ней лежало несколько крупных каменных блоков, еще несколько торчало из похожей на приемник верхней части устройства. По свисавшим челюстям подъемного крана можно было понять, как камни попадали в приемник. Сбоку от машины стояли какие-то мелкие сосуды.

— Гас, — спросил Грант, — что это за камни?

Старик взял пригоршню осколков и поднес к смотровому стеклу. Луч фонаря осветил осколки, и они ярко заблестели.

— Флюорит, — сказал Гас. — Эта порода насквозь им пронизана. — Он выбросил осколки. — Скала очень древняя, даже представить трудно насколько. Скорее всего, архейской эры.

— Вы уверены, что это флюорит? — спросил Грант.

— Флюорит, что же еще? — Старик фыркнул. — Здесь, на дне, его целые залежи, он в каждом камне. Чем старше порода, тем чаще он встречается.

Грант отбросил размышления о минералах и переключил внимание на машину и резервуары. Устройство казалось простым, поршневым, но никем не управлялось и не имело видимого источника питания. Приемник был самым обыкновенным. Внутри него то и дело вспыхивало пламя, быстро измельчавшее каменный блок, после чего порошок отправлялся в утробу машины.

Грант стукнул по резервуару металлической рукавицей, и тот отозвался глухим щелчком, не похожим на звон стали.

— Вам известно, из чего сделаны эти резервуары? — спросил он Гаса.

Старик помотал головой.

— Что-то я совсем запутался, — признался он. — Много странного повидал здесь за сорок лет, но такого? Чтобы венерианин загружал куски породы в какую-то машину? В голове не укладывается.

— Еще как укладывается, — мрачно возразил Грант.

Он подобрал один из сосудов и стукнул по нему. Раздался такой же звук. Он осторожно вынул пробку, и из горлышка вырвался клуб зеленовато-желтого дыма. Выглядело опасно. Грант поспешно вернул пробку на место и отскочил подальше.

— Что это?! — пронзительно вскрикнул Гас, тараща глаза за кварцевой пластиной.

— Плавиковая кислота, — ответил Грант с непривычным напряжением в голосе. — Единственная из кислот, способная повредить стекло!

— Будь я проклят! — слабо прошептал Старый Гас. — Будь я проклят…

— Гас, — сказал Грант, — мне теперь не до жемчужниц. Я должен вернуться в Пучину и отправить сообщение.

Гас мрачно посмотрел на цилиндры, затем на труп венерианина.

— Да, пожалуй, — согласился он.

— Может, со мной съездите? Одна нога здесь, другая там.

— Нет, я останусь. — Гас мотнул головой. — Буду признателен, если привезешь пару фунтов кофе и сахара.

Из сумрачных вод вырвалась черная стрела. Это был Бутч. Он прокрался в обход, не собираясь бросать труп венерианина.

Его план увенчался успехом. Гас с криком кинулся к нему, но Бутч схватил тело, взмыл под крутым углом и скрылся.

Гас погрозил ему вслед кулаком.

— Когда-нибудь задам ему такую трепку, что на всю жизнь запомнит! — воскликнул он.

В отношении снайдеровского стекла Харт, очевидно, ошибался, а вот насчет венериан попал в точку. Сомнений не было. Венериане прилетали на Землю — возможно, уже на протяжении многих лет, спускаясь с небес в космических кораблях и поселяясь в океанах, своей естественной среде, постепенно, скрытно захватывая их.

Но человек, подталкиваемый нуждой в ресурсах и тягой к приключениям, манимый богатством, вдохновляемый прогрессом науки и инженерии, тоже вторгся в море. Столетиями он бороздил морскую поверхность, летал над ней, но теперь спустился на дно, отправился в последнее великое путешествие, стремясь завоевать последний непокоренный рубеж старушки Земли.

Удивительные истории о падающих в океан мигающих объектах, невероятные свидетельства появления таинственных летающих объектов посреди океана. Объектов, взмывающих в космос или, наоборот, камнем падающих в воду. Эти истории звучали уже многие годы, начиная с двадцатого и даже девятнадцатого века, когда еще не существовало самолетов.

А еще раньше, в античные времена, когда человек отправился с морских берегов вглубь суши, всюду ходили легенды о русалках и водяных.

Могли венериане появляться на Земле еще тогда? Тихо, незаметно прибывать из космоса и, возможно, даже наладить торговлю сокровищами, поднятыми с морского дна? Что, если в океане существовало множество венерианских колоний? Это вполне вероятно, ведь человек лишь недавно начал осваивать мир океана. Его санатории и туристические курорты, морские фермы и нефтяные платформы, цветущие сады и шахты пока размещались лишь на континентальном шельфе, а глубже обосновались только редкие поселенцы. Отдельные фанатики и чудаки вроде Старого Гаса селились на дне морском, влекомые мистической любовью к тишине и необъяснимой таинственности, забирались все дальше и дальше от берега. Но таких были единицы. По большому счету дно оставалось дикой безлюдной глухоманью, где венериане вполне могли основать свои колонии.

Грант Нэгл раздумывал об этом, ведя свой вездеход из Пучины обратно к куполу Старого Гаса. Он посмеивался, вспоминая видеоразговор с Хартом. Представлял, как Харт мечется по кабинету, рвет бумаги и названивает в Вашингтон. К вечеру Харт добьется, что подводные лодки всех стран отправятся прочесывать морское дно. Прочесывать дно, выкуривать венериан и разыскивать их смертоносные химические фабрики, производящие фтористоводородную кислоту.

Может быть, в производстве кислоты не стоит искать подвоха. Но то, что из всех кислот только плавиковая способна повреждать стекло, и то, что кварцевые купола разрушались один за другим, слишком подозрительно для простого совпадения. В конце концов, если венериане вознамерились прибрать к рукам наши океаны, такие действия вполне логичны. Если они хотят прогнать землян со дна морей, которые считают своими, разве есть способ лучше, чем вселить в них страх глубины, уничтожить их веру в кварц, без которого не могут существовать подводные купола, субмарины, донные вездеходы и скафандры? Кварц — по сути глаза человека, опускающегося на дно, и без него мы беспомощны. Конечно, со временем технологии позволят обходиться без кварца, но замена выйдет неравнозначной — телевизионная картинка вместо невооруженного глаза.

А если представить, что случится худшее и венериане со своими химическими заводиками полностью изменят химический состав океанов? Ресурсы у них есть. Флюорит для производства фтороводорода. Большинство соединений в морской воде — хлориды, легко вступающие в реакции. Есть на дне и большие залежи марганца.

Грант с дрожью подумал о том, какое колдовское зелье может смешаться в морских глубинах в результате управляемых химических реакций. Это задача невероятной сложности — но не невозможная, если учесть уровень развития венерианской химии. Венериане могут обладать знаниями, закрытыми для человечества. Машина с приемником и баками нисколько не похожа на те, что стоят на земных химических заводах, но она явно работает эффективно. Что способны натворить венериане, обладая неограниченным сырьем и множеством подобных машин?

Им самим радикальная перемена среды обитания, конечно же, не страшна. На Венере они живут в бурлящих пенистых морях, смрад от которых поднимается до небес, в морях, где идут бесконечные химические реакции. Небольшие изменения в земном океане никак не скажутся на них, зато повлияют на людей и животных. Вся морская живность погибнет, люди будут вынуждены покинуть дно, из-за ядовитых испарений станет невозможно жить и на побережьях.

Грант обругал себя:

— Вот дурак! Воображаешь глобальную катастрофу, хотя не располагаешь неопровержимыми уликами.

Но разве нельзя считать неопровержимой уликой управляемую венерианином машину по производству плавиковой кислоты? Грант сверился с картой и скорректировал курс. Он уже приближался к куполу Старого Гаса.

Через полчаса он увидел черные сумрачные скалы и медленно двинулся к ним.

Купола не было видно, пока вездеход буквально не въехал в него. Грант изумленно вскрикнул, затормозил и прижался лицом к стеклу, водя лучом прожектора по руинам.

Жилище Старого Гаса в прямом смысле разлетелось вдребезги. На месте остались лишь несколько пеньков фундамента, прочно вбитые в скальную породу. Все остальное было разбросано по всему дну!

Хозяина не видать. Либо старика не было дома в момент взрыва, либо его тело унесло течением.

Можно было не гадать, что послужило причиной разрушения. От руин тянулся широкий след колес тяжелого подводного вездехода. Кругом виднелись глубокие отпечатки ног — на руинах кто-то основательно порылся.

Конечно, это дело человеческих рук. В купол ударил заряд взрывчатки, посланный при помощи сжатого воздуха.

— Разбойничья впадина, — пробормотал Грант, глядя в направлении, куда уводил след вездехода.

В устах Старого Гаса история Разбойничьей впадины звучала как байка из тех, которыми славились донные жители. Эти байки — плоды суеверий, одиночества и странных вещей, которые люди видели на дне. Но Разбойничья впадина вроде не вымысел. Что-то там действительно есть…

Грант вернулся к вездеходу.

— Клянусь небесами, — воскликнул он, — я с этим разберусь!

Идти по следу оказалось легко. Он вел прямо по склону к бездне, затем резко повернул на север, не переставая спускаться.

Вода потемнела, сделалась грязно-серой. Вся синева улетучилась из нее. Во мгле что-то искрилось, вспыхивало и гасло, выдавая присутствие маленьких светящихся существ. У морских жителей здесь были фонарики. Перед смотровым стеклом скользили щетинкочелюстные беспозвоночные, похожие на белые нити. Веслоногие рачки, эти насекомые глубин, гребли лапками, пританцовывая на манер пылинок в солнечном свете. Испуганная креветка превратилась в миниатюрный бенгальский огонь, выпустив сверкающую жидкость почти в лицо Гранту.

Перед окном мелькнула стайка рыб со светящимися пятнами на жабрах и боках. Затем на нос вездехода забралась какая-то жуткая тварь с горящими глазами, с покачивающимися на своеобразных удочках фонариками, с телом, словно покрытым серебряной мишурой. Она задержалась на пару секунд, напоминая сидящего великана-людоеда, и скользнула прочь.

Датчики зашкаливали — с увеличением глубины поднималось давление. Вода оставалась серой, но огней было все больше. Как будто крошечные светлячки сновали во мгле.

Что случилось со Старым Гасом? Кто и зачем разрушил его жилище?

Эти вопросы не давали Гранту покоя. Если Гас выжил, то куда подевался? Отправился собирать отряд самообороны, как планировал? Помчался в Пучину известить полицию? Или в одиночку пошел выслеживать бандитов?

Грант пожал плечами. Скорее всего, Старый Гас погиб. Старый чудак был одержим глубиной. Он бы кинулся в драку без колебаний, даже не имея ни шанса на победу. Наверняка где-то в иле лежит взорванный вездеход или разбитый скафандр, отмечая последнее пристанище старого донного жителя.

Но какой смысл нападать на его дом? У Старого Гаса были сокровища? Возможно. Он рассказывал о груженных несметными богатствами кораблях, и у него на ферме живет пятифутовый моллюск, в раковине которого выросла жемчужина величиной со шляпу. Даже сейчас, когда жемчуга на рынке так много, что он расходится по бросовой цене, подобная жемчужина может стоить целое состояние.

След уходил все глубже и глубже, скрываясь в серой мгле. Все больше светлячков плясало вокруг, все больше чудовищных теней скользило в воде. На дне все чаще возникали причудливые образования. След тяжелой машины резко пошел под уклон, петляя среди выступов.

Вне всякого сомнения, Разбойничья впадина совсем рядом. Указатель глубины перешел отметку в две тысячи футов, а датчик давления показывал пугающие цифры. Гранту стало не по себе. Пробыв хотя бы секунду под таким давлением без защиты, человек превратился бы в желе — нет, даже не в желе, а в размазанное пятно.

След вел в узкий каньон с устремленными вверх могучими скалистыми стенами. Вездеход Гранта едва помещался в проход, а более массивная машина, должно быть, едва не царапала бортами камень.

Вдруг каньон расширился, и перед Грантом предстало подобие круглой арены. Стены расступились, а затем вновь сузились, образовав нечто вроде кармана.

Грант затормозил, попытался развернуться и отступить, поскольку его глазам предстала целая армия вездеходов, больших и маленьких.

Увлекшись, он попал в западню и теперь отчаянно дергал рычаги управления. Грудь и руки покрылись холодным потом.

— Стой! Иначе будем стрелять! — прогромыхал из динамика голос.

Грант увидел на вездеходах угрожающе наставленные на него пушки и понял, что проиграл. Он заглушил мотор.

— Надевай скафандр и вылезай! — скомандовал динамик.

Грант вляпался по самые уши.

Он медленно вышел из вездехода на «арену». Навстречу ему отправился мужчина. Оба молчали, пока не сошлись лицом к лицу.

Даже в полумраке Грант узнал своего оппонента.

— Нормальная у тебя тут нора, Крыс, — сказал Грант.

— Отморозок будет рад тебя видеть, — ухмыльнулся Крыс, — хоть ты и явился без приглашения. — Он поморщился. — Твое послание ему понравилось.

— Я и не сомневался, — хмыкнул Грант.

После ганимедского Алькатраса Отморозок Смит стал еще хитрее и ожесточеннее. Это было видно по его прищуренным глазам, по дергающимся мышцам лица с кривым шрамом от виска до подбородка, по тонким бескровным губам.

— Да, — сказал он Гранту, — я здесь неплохо устроился. Куча удобств. Полиции в голову не придет искать меня здесь, а если придет, мы дадим отпор — нас не выкурят до второго пришествия. А если захотим скрыться, в этих каньонах нас ни за что не выследят. Они до самой Пучины ведут.

— Хитро, — согласился Грант. — Ты всегда был находчив. Твоя беда в том, что ты часто шел на неоправданный риск.

— Я изменился, — ответил Отморозок все с той же удивительной непринужденностью, как будто вел приятельскую беседу. — Кстати, Крыс передал от тебя привет. Рад, что ты меня не забыл.

«Ну все, приплыли», — подумал Грант и невольно напрягся.

Но ничего страшного не случилось.

Отморозок обвел рукой огромный купол, возведенный на просторной круглой площадке посреди «арены». Даже сквозь мутную серую воду виднелись поднимающиеся с морского дна стены каньона.

— Все как на поверхности, — гордо произнес Отморозок. — Ребятам нравится. Есть чем себя занять, есть где расслабиться. Вместо солнца — лампы, новейшее электролитическое оборудование, генераторы, все, что душе угодно. Уютно тут почти по-домашнему. — Он посмотрел Гранту в глаза. — Я был бы не прочь, если бы ты остался погостить, но тебе наверняка охота поскорее вернуться.

Грант аж рот раскрыл от удивления.

— Ну да, — ответил он. — Шеф меня дожидается.

Что-то было не так. Этого не выдавали ни слова, ни жесты, ни атмосфера. Ничего подозрительного, если не знать, что Отморозок Смит ненавидит Гранта до глубины души. Отморозок Смит ни за что не отпустил бы его на поверхность.

Как он выразился? «Тебе наверняка охота поскорее вернуться?»

— Провожу тебя до шлюза, — предложил Отморозок.

Грант затаил дыхание, ожидая подвоха. Но никакого подвоха не было. Отморозок любезничал с ним, лицо по-прежнему подрагивало, глаза блестели, но голос был мягким и ровным. Смит вспоминал, как ему жилось в Нью-Йорке, делился слухами из криминального мира, рассказывал о пребывании в ганимедской тюрьме.

Вездеход стоял внутри шлюза, там, где Грант его оставил. Отморозок протянул руку.

— Заглядывай в гости, — сказал он. — Когда захочешь. А теперь лучше поторопись.

Грант впервые почувствовал в голосе Отморозка угрозу и насмешку.

— Бывай, Отморозок, — ответил он.

По-прежнему недоумевая, он забрался в скафандр, задраил входное отверстие, включил освещение. Все было в порядке — датчики целы, механизмы в рабочем состоянии. Он завел мотор и проверил управление. Что-то не так. Чего-то не хватает. В ушах должно было слегка гудеть.

Тут он все понял и от этого едва не лишился чувств.

— Отморозок, — произнес он, — у меня электролитический блок не работает.

Отморозок стоял снаружи шлюза, готовясь захлопнуть люк. Он лучезарно улыбнулся Гранту, как будто услышал от него смешную шутку.

— Ах, вот незадача!

— Послушай, Отморозок! — выкрикнул Грант. — Если хочешь от меня избавиться, просто пристрели!

— Ну уж нет, — ответил Отморозок. — Это не в моем стиле. Так куда изящнее. Запаса кислорода тебе хватит часа на три-четыре. Может, за этот срок ты сообразишь, как спастись. Я даю тебе шанс, понимаешь? А вот ты мне шанса не оставил, грязный писака!

С этими словами он толкнул люк.

Шипя, в шлюз побежала вода, под давлением превращаясь во влажный туман. Давление в шлюзе сравнялось с наружным.

Грант стоял в ожидании. Отчаянные мысли одна за другой вспыхивали в голове. Воздуха хватит от силы на четыре часа. Этого недостаточно, чтобы добраться до Пучины. Был бы цел купол Старого Гаса, не было бы проблем — добраться туда проще простого. Наверное, неподалеку есть и другие купола, но Грант не знает координат.

Исход очевиден, и с этим надо смириться. Гранта ждет медленная смерть от нехватки воздуха в скафандре.

Четыре часа. Более чем достаточно, чтобы добраться до купола Гаса.

Его разум уцепился за эту идею. Вернуться к куполу Гаса по следам, оставленным вездеходами. Подняться по стене каньона и свернуть на юг перпендикулярно следам.

Место, где работала венерианская машина, находилось в четверти мили от бывшего жилища Гаса. Туда можно было добраться за два часа, даже меньше. И два часа на обратный путь. Грант мрачно представил, что будет с куполом, если сбросить на него десяток сосудов с плавиковой кислотой. Его смех зловещим эхом отразился внутри скафандра.

— Помирать — так вместе, Смит, — прошептал он.

Взбираться на вершину каньона было нелегко. Несколько раз Грант едва не падал, когда стальные руки срывались со скользкого камня. Падение вряд ли было бы фатальным, но кто знает? Наконец он добрался до вершины. Медленно, осторожно протянул правую руку к уступу, сомкнул на нем пальцы и сжал мертвой хваткой. Приводы загудели, и рука потянула скафандр вверх по бугристой отвесной скале.

Теперь и пальцы левой руки накрепко зацепились за уступ. Грант подергал руку, убеждаясь, что захват надежен, и прибавил мощности. Рука согнулась, механические мускулы напряглись и скафандр двинулся вверх.

Времени было в обрез, но Грант не забывал об осторожности. Одна ошибка, и все придется начинать заново — и то, если повезет и он не разобьется насмерть о камни, не повредит смотровое стекло или механизмы скафандра.

На подъем ушло больше времени, чем он планировал, но оставалось еще достаточно, чтобы добраться до венерианской фабрики и взять кислоту. Достаточно, чтобы вернуться и швырнуть сосуды в каньон. Чтобы увидеть, как они разбиваются о сияющий купол, как желто-зеленая жидкость струится по кварцу. Чтобы позлорадствовать, когда прозрачные стены начнут разрушаться под ужасным глубинным давлением.

— Хочешь еще послание, Отморозок? — прокричал он в сторону заполненного водой каньона. — Скоро получишь! Десяток посланий в бутылках!

Возможно, он обманывается. Чересчур театральничает. Сражается с ветряными мельницами. Такое количество кислоты может и не повредить куполу. Возможно, для воздействия на кварц понадобилось бы слить в каньон несколько сот галлонов вещества. Бутыли лопнут под давлением еще до того, как достигнут нужной глубины. Они изготовлены неизвестно из чего, не из стали или кварца — единственных материалов, способных выдерживать давление на глубине пятьсот футов. В наземных лабораториях плавиковую кислоту держат в восковых контейнерах, но на такой глубине толку от них было бы еще меньше, чем от кварцевых.

Вероятно, материал для этих бутылей венериане создали специально для своей деятельности на Земле. Предвидели, что им понадобится такое вещество, устойчивое к кислоте и способное выдерживать высокое давление.

Кислородная трубка угрожающе зашипела, оторвав Гранта от размышлений. Он посмотрел на индикатор давления резервного баллона, и увиденное стало для него шоком. Из двух баллонов один уже опустел, кислорода в нем осталось на пару минут. Другой был полон, но с первым явно что-то случилось. Грант рассчитывал продержаться на нем до венерианской фабрики, тогда второго хватило бы на обратный путь к каньону. Какая-то неполадка в подаче воздуха, барахлящий индикатор? Теперь уже не исправить, а значит, не важно.

Трубка шипела все тише, и Грант переключился на второй баллон.

Что ж, это конец.

Теперь Гранту не вернуться к каньону с плавиковой кислотой. Жить осталось два часа, а может, и того меньше.

Придется кому-то другому убрать Отморозка Смита. Это мог бы сделать Старый Гас, если бы он был жив. Может, это удастся какому-нибудь хладнокровному ветерану подводного патруля или экипажу правительственной субмарины из тех, что отправились на поиски венерианских захватчиков.

— Моя последняя статья, — произнес Грант Нэгл, глядя в глубину, где слабо поблескивал купол. — Последняя статья, которую мне не суждено написать.

Грант поднял правую руку скафандра, с помощью прожектора нашел уступ, схватился за него стальными пальцами, проверил на прочность и запустил приводы. Ударяясь и царапаясь о камни, скафандр поднялся на несколько футов. Еще чуть-чуть, и Грант окажется наверху каньона. Что делать дальше? Есть ли варианты? Как должен действовать человек, которому осталось жить пару часов?

Он пошарил лучом в поисках опоры для левой руки, и тут сверху прилетело нечто темное, призрачное, и опустилось за его спиной. Предмет был продолговатым, похожим на колбу; он вращался, приближаясь к куполу.

Грант отрегулировал линзы перископа, чтобы понаблюдать, и ахнул, когда узнал предмет. Это был один из цилиндров венерианской машины! Один из громадных резервуаров, подсоединенных к мотору! Цилиндр падал все быстрее, не переставая крутиться вокруг своей оси.

Наверху раздался глухой хлопок, как будто кто-то откупорил бутылку, и следом за вращающимся цилиндром полетел мерцающий снаряд. Кто-то выстрелил из пневматического ружья!

За долю секунды до того, как снаряд попал в цель, Грант вцепился в уступ левой рукой скафандра, изо всех сил сжав стальные пальцы. Снаряд ударил во вращающийся цилиндр, и взрывная волна бросила скафандр на стену. Но пальцы удержались. Вися на скале, Грант видел, как цилиндр распадается надвое, будто разрезанный ножом. Из него на поверхность купола хлынуло желто-зеленое вещество. Забыв об осторожности, Грант рывком преодолел оставшиеся до вершины футы, перевалился через край и перевернулся на живот, чтобы посмотреть.

Купол исчез. Расплющился, а потом разлетелся на миллион осколков. Кислота ослабила его и позволила давлению довершить свое черное дело.

Отморозок Смит погиб, а с ним Крыс и все остальные бандиты. Уцелеть могли разве что несколько человек, стороживших вездеходы.

Воды Разбойничьей впадины окрасились в ядовито-желтый. Струи плавиковой кислоты извивались, подобно чудовищным рукам.

— А ты кто такой, черт побери? — окликнул кто-то.

Грант обернулся.

— Гас! — воскликнул он. — Гас, старый чертяка, у вас получилось!

В сумраке над ним возвышался скафандр. В руке было ружье. Позади маячил подводный вездеход.

— Меня довели, — объяснил Старый Гас. — Когда разнесли мой купол, я, конечно, расстроился, но когда украли мою жемчужину, я вконец вышел из себя. — Он посветил прожектором в лицо Гранту. — Нэгл? Ну надо же! А я все гадал, куда ты подевался.

— Долгая история, — проговорил Грант.

— По дороге расскажешь, — сказал Гас. — Пора возвращаться.

— Куда возвращаться?

— Надо забрать Бутча, — ответил Гас. — Когда я пришел на венерианскую фабрику и погрузил цилиндр, Бутч увязался за мной. Я попробовал ему растолковать, что здешнее давление для него чересчур велико, но он никак не соглашался остаться. Пришлось привязать. — Гас слабо усмехнулся. — Представляю, как он там бесится.

Утраченная вечность

М-р Ривз. По моему убеждению, возникшая ситуация требует разработки хорошо продуманной системы мер, препятствующих тому, чтобы продление жизни попало в зависимость от политических или каких-либо иных влиятельных организаций.

Председательствующий м-р Леонард. Вы опасаетесь, что продление жизни может стать средством политического шантажа?

М-р Ривз. И не только этого, сэр. Я опасаюсь, что организации начнут продлевать сверх разумных пределов жизнь отдельным деятелям старшего поколения лишь потому, что такие фигуры нужны ради престижа, ради того, чтоб организация сохраняла вес в глазах общественного мнения.

Из стенографического отчета о заседаниях подкомиссии по делам науки комиссии по социальному развитию при Всемирной палате представителей

Посетители явились неспроста. Сенатор Гомер Леонард чувствовал, как они нервничают, сидя у него в кабинете и потягивая его выдержанное виски. Они толковали о том о сем — по обыкновению своему с многозначительным видом, — но ходили вокруг да около того единственного разговора, ради которого пришли. Они кружили, как охотничьи собаки подле енота, выжидая удобного случая, подбираясь к теме исподтишка, чтобы она, едва выдастся повод, всплыла как бы экспромтом, словно только что вспомнилась, словно они добивались встречи с сенатором вовсе не ради этой единственной цели.

«Странно», — подумал сенатор. Ведь он знаком с ними обоими давным-давно. И их знакомство с ним ничуть не короче. Не должно бы оставаться ничего, просто ничего такого, что они постеснялись бы сказать ему напрямик. В прошлом они, обсуждая с ним его политические дела, не раз бывали прямолинейны до жестокости.

«Наверное, скверные новости из Америки», — решил он. Но и скверные новости для него тоже отнюдь не новость. «В конце концов, — философски поучал он себя, — никто, если он в здравом уме, не вправе рассчитывать, что пробудет на выборной должности вечно. Рано или поздно придет день, когда избиратели — просто со скуки, если не подвернется других причин, — проголосуют против того, кто служил им верой и правдой». И сенатор был достаточно честен с самим собой, чтобы признать, хотя бы в глубине души, что не всегда служил избирателям верой и правдой.

«И все равно, — решил он, — я еще не повержен. До выборов еще несколько месяцев, чтобы сохранить за собой сенаторское кресло, и в запасе есть еще парочка трюков, каких я раньше не пробовал. Стоит лишь точно рассчитать время и место удара, и победа не уплывет из рук. Точный расчет, — сказал он себе, — вот и все, что от меня требуется».

Крупный, неповоротливый, он покойно утонул в кресле и на какое-то мгновение прикрыл глаза, чтобы не видеть ни комнаты, ни солнечного света за окном. «Точный расчет», — повторил он про себя. Да, точный расчет и еще знание людей, умение слышать пульс общественного мнения, способность угадывать наперед, к чему избиратель склонится с течением времени, — вот компоненты тактического мастерства. Угадывать наперед, обгонять избирателей в выводах, чтобы через неделю, через месяц, через год они твердили друг другу: «Послушай, Билл, а ведь старый сенатор Леонард оказался прав! Помнишь, что он заявил на прошлой неделе — или месяц, или год назад — в Женеве? Вот именно, будто в воду глядел. Такого старого лиса, как Леонард, не проведешь…»

Он чуть приподнял веки, чтобы дать посетителям понять, что глаза не смеживались, а лишь оставались все время полуприкрыты. Это было неучтиво и просто глупо — закрывать глаза на виду у посетителей. Они могли вообразить, что ему неинтересно. Или воспользоваться случаем и перерезать ему глотку.

«Все потому, что я опять старею, — сказал себе сенатор. — Старею и впадаю в дрему. Но соображаю я четко, как никогда. Да, сэр, — повторил сенатор, беседуя сам с собой, — соображаю я четко, и голыми руками меня не возьмешь».

По напряженному выражению лиц посетителей сенатор понял, что они наконец решились вымолвить то, с чем явились к нему. Они примеривались, принюхивались — не помогло. Теперь приходится хочешь не хочешь выложить карты на стол.

— Есть одно дело, — сказал Александр Джиббс, — одна проблема, вставшая перед нашей организацией уже довольно давно. Мы надеялись, что все утрясется и обстоятельства позволят нам не привлекать к ней вашего внимания, сенатор. Однако позавчера на заседании исполнительного комитета в Нью-Йорке принято решение довести суть дела до вашего сведения.

«Плохо, — подумал сенатор, — даже хуже, чем мне представлялось, раз Джиббс заговорил в такой окольной манере».

Помогать гонцам сенатор не стал. Он невозмутимо откинулся в кресле, твердой рукой сжимая стакан с виски, и не спрашивал, о чем речь, словно ему это было совершенно безразлично. Джиббс слегка запнулся, потом выдавил из себя:

— Дело касается лично вас, сенатор.

— Продления вашей жизни, — выпалил Эндрю Скотт.

Воцарилась неловкая тишина, все трое были потрясены, и Скотт в том числе: ему не следовало бы называть вещи своими именами. В политике ни к чему идти напролом, куда удобнее выбирать уклончивые, нечеткие формулировки.

— Понятно, — произнес сенатор в конце концов. — Организация полагает, что избиратели предпочли бы видеть меня обычным человеком, которому суждено умереть обычной смертью.

Джиббс кое-как стер с лица выражение растерянности.

— Простые люди, — объявил он, — не любят тех, кто живет дольше предначертанного природой.

— Особенно, — перебил сенатор, — тех, кто ничем не заслужил подобной чести.

— Я не ставил вопрос так резко, — запротестовал Джиббс.

— Может, и нет, — согласился сенатор. — Но в какую бы форму вы его ни облекли, в виду-то вы имели именно это.

Кабинетные кресла вдруг стали казаться чертовски жесткими. А в окна по-прежнему било яркое солнце Женевы.

— Итак, — сказал сенатор, — организация пришла к выводу, что делать ставку на меня более не стоит, и решила не возобновлять ходатайства о продлении моей жизни. Таков смысл того, что вам поручено мне сообщить.

«С тем же успехом можно и не тянуть волынку, — подумал он мрачно. — Теперь, когда все окончательно прояснилось, что толочь воду в ступе…»

— Да, сенатор, примерно так, — согласился Скотт.

— Именно так, — подтвердил Джиббс.

Сенатор оторвал отяжелевшее тело от кресла, потянулся за бутылкой, наполнил стаканы.

— Вы огласили смертный приговор с большим искусством, — сказал он. — За это следует выпить.

«Интересно, — мелькнула мысль, — а чего они ждали? Что я паду перед ними на колени? Или примусь крушить мебель в кабинете? Или стану проклинать тех, кто их послал?..

Марионетки, — подумалось ему. — Мальчики на побегушках. Глупенькие мальчики на побегушках, перепуганные до ужаса…»

Посетители пили виски, не сводя с него глаз, а он сотрясался от беззвучного хохота, представляя себе, как горек для них сейчас каждый глоток.

Председательствующий м-р Леонард. Значит, мистер Чэпмен, вы согласны с другими ораторами в том, что никому не должно быть дано права просить о продлении жизни для себя лично, что такое продление может иметь место лишь по ходатайству третьих лиц и что…

М-р Чэпмен. Продление жизни должно рассматриваться как дар общества тем индивидуумам, деяния которых весомо облагодетельствовали человечество в целом.

Председательствующий м-р Леонард. Весьма удачно сказано, сэр.

Из стенографического отчета о заседаниях подкомиссии по делам науки комиссии по социальному развитию при Всемирной палате представителей

В приемной Института продления жизни сенатор неспешно погрузился в кресло, устроился поудобнее, развернул свежий номер «Норт Америкэн трибюн».

Заголовок первой колонки гласил, что, по данным Всемирной коммерческой палаты, мировая торговля развивается нормально. Далее следовало подробное изложение доклада секретаря палаты. Вторая колонка начиналась с ехидного сообщения в рамочке: на Марсе, возможно, обнаружена новая форма жизни, но, поскольку обнаружил ее астронавт, пьяный более обыкновенного, к его заверениям отнеслись с изрядной долей скептицизма. Ниже рамки был помещен список мальчиков и девочек — чемпионов здоровья, отобранных Финляндией для участия в предстоящем международном конкурсе здоровья. Третья колонка излагала последние сплетни о самой богатой женщине мира.

А четвертую колонку венчал вопрос:

КАКАЯ УЧАСТЬ ПОСТИГЛА Д-РА КАРСОНА?

СМЕРТЬ ДОКУМЕНТАЛЬНО НЕ ДОКАЗАНА

Заметив, что под колонкой стоит подпись — Энсон Ли, сенатор сухо усмехнулся. Опять этот Ли что-то затеял. Вечно он что-нибудь пронюхает, выудит какой-нибудь фактик, и уж можете не сомневаться, что фактик этот кому-то встанет поперек горла. Ли неумолим, как стальной капкан, — не дай бог, если такой вцепится именно в вас. Что далеко ходить за примерами — достаточно вспомнить историю с космическим фрахтом.

«Энсон Ли, — изрек сенатор про себя, — паразит. Самый настоящий паразит».

Но доктор Карсон — кто такой доктор Карсон?

Сенатор вступил в невинную тихую игру с самим собой — постараться сообразить, кому принадлежит это имя, сообразить до заглядывания в текст.

Доктор Карсон…

«Ну конечно, — обрадовался сенатор, — помню! Только это было давным-давно. Биохимик или что-то в том же роде. Весьма незаурядный человек. Ставил какие-то опыты с колониями почвенных бактерий, выращивал их для каких-то медицинских надобностей.

Да-да, — повторил сенатор, — весьма незаурядный человек. Меня с ним даже знакомили. Правда, я не понял и половины того, о чем он толковал тогда. Но это было давно. Лет сто назад.

Лет сто назад — а может, много больше.

Значит, Господи прости, — воскликнул сенатор, — он же должен быть одним из нас!..»

Сенатор поник головой, газета выскользнула у него из рук и упала на пол. Вздрогнув, он выпрямился. «Ну вот опять, — упрекнул он себя. — Задремал. Опять подкрадывается старость…»

Он сидел в кресле, сидел очень спокойно и очень тихо, как испуганный ребенок, не желающий признаваться, что он испуган. Мыслями все отчетливее завладевали давние, давние кошмары. «Слишком поздно, — упрекал он себя. — Я слишком долго тянул, куда дольше, чем следовало. Ждал, что организация возобновит ходатайство, и дождался, что она передумала. Вышвырнула меня за борт. Бросила на произвол судьбы как раз тогда, когда я сильнее всего нуждался в ней».

«Смертный приговор», — так сказал он у себя в кабинете, и это был действительно смертный приговор: долго он теперь не протянет. У него теперь почти не осталось времени. А ему нужно время — на то, чтобы предпринять какие-то шаги, чтобы хотя бы придумать, что предпринять. Нужно действовать, действовать с величайшей осторожностью и ни при каких обстоятельствах не поскользнуться. Иначе — кара, ужасная, жесточайшая кара.

— Доктор Смит вас примет, — сообщила секретарша.

— Что? — встрепенулся сенатор.

— Вы хотели видеть доктора Дейну Смита, — напомнила секретарша. — Он согласен вас принять.

— Благодарю вас, мисс, — сказал сенатор. — Я что-то слегка задремал.

Он тяжело поднялся на ноги.

— Вот сюда, в эту дверь, — подсказала секретарша.

— Сам знаю, — пробормотал сенатор раздраженно. — Бывал здесь не раз и не два.

Доктор Смит встретил его как почетного гостя.

— Располагайтесь, сенатор, — пригласил он. — Хотите выпить? Тогда, быть может, сигару? Что привело вас ко мне?

Сенатор не торопился отвечать, устраиваясь в кресле. Удовлетворенно хмыкнув, обрезал кончик сигары, перекатил ее из одного угла рта в другой.

— Да просто зашел без особого повода. Шел мимо и решил заглянуть. Давно и искренне интересуюсь вашей работой. Всегда интересовался. Ведь я с вами с самого начала.

Директор института кивнул:

— Да, я знаю. Вы проводили самые первые обсуждения кодекса продления жизни.

Сенатор усмехнулся:

— Тогда все казалось легко и просто. Конечно, были какие-то сложности, но мы не уклонялись от них, а боролись с ними, как могли.

— Вы справились со своей задачей удивительно хорошо, — заявил директор. — Кодекс, выработанный вами пять веков назад, настолько справедлив, что его никто никогда не оспаривал. Отдельные поправки, внесенные позже, касаются второстепенных деталей, которые вы никак не могли предусмотреть.

— Однако дело слишком затянулось, — заметил сенатор.

Лицо директора приобрело жесткое выражение.

— Не понимаю вас.

Сенатор зажег сигару, сосредоточив на этом ответственном процессе все свое внимание, старательно окуная ее кончик в огонь, чтобы табак занялся ровно. Затем поерзал в кресле, устраиваясь еще прочнее.

— Видите ли, — произнес он. — Мы полагали, что продление жизни явится первым шагом, первым робким шажком к бессмертию. Мы разрабатывали кодекс как временную меру, необходимую на тот период, пока наука не добьется бессмертия — не для избранных, для всех. Мы рассматривали тех немногих, кому даруется продление жизни, как служителей человечества, которые помогут приблизить день, когда обретут бессмертие не отдельные люди, а все человечество в целом.

— С этим и сегодня никто не спорит, — холодно откликнулся доктор Смит.

— Однако люди теряют терпение.

— И очень плохо. Все, что от них требуется, — немного подождать.

— Как представители человечества они готовы ждать сколько угодно. Но не как отдельные личности.

— Не понимаю, к чему вы клоните, сенатор.

— Да, наверное, ни к чему не клоню. В последние годы я частенько обсуждал сам с собой правомерность принятого нами решения. Продление жизни без бессмертия — это бочка с динамитом. Заставьте людей ждать слишком долго — и она взорвет всю мировую систему.

— Что вы предлагаете, сенатор?

— Ничего. Боюсь, что мне нечего предложить. Но мне нередко сдается, что лучше бы играть с людьми в открытую, знакомить их со всеми результатами поисков и исследований. Держать их в курсе всех событий. Информированный человек — разумный человек.

Директор не отвечал, и сенатор ощутил, как тягостный холод уверенности капля за каплей просачивается в подсознание.

«Смиту все известно, — понял сенатор. — Ему известно, что организация решила не возобновлять ходатайства. Ему известно, что я мертвец. Ему известно, что мне почти крышка и помощи от меня больше ждать не приходится, вот он и вычеркнул меня из своих расчетов. Смит не скажет мне ничего. Тем более не скажет того, что я хочу знать».

Но ни один мускул не дрогнул у сенатора на лице — этого он себе не позволил. Его лицо не предаст его. Оно прошло слишком долгую выучку.

— А ответ существует, — произнес сенатор. — И всегда существовал. Ответ на любой вопрос о бессмертии. Бессмертия не может быть, пока нет жизненного пространства. Пространства, достаточного, чтоб отселить всех лишних, и чтоб его было больше, чем нам понадобится во веки веков, и чтоб его можно было еще расширить в случае нужды.

Доктор Смит снова кивнул:

— Вы правы, это ответ. Единственный, какой я могу вам дать. — Он помолчал и добавил: — Разрешите, сенатор, заверить вас в одном. Как только корабли Межзвездного поиска обнаружат жизненное пространство, мы подарим людям бессмертие.

Сенатор выбрался из кресла и встал — твердо, не качаясь.

— Приятно было услышать это от вас, доктор. Ваше мнение очень обнадеживает. Благодарю вас за длительную беседу.

Выйдя на улицу, он сказал себе с горечью: «У них оно уже есть. Они открыли секрет бессмертия. Теперь они ждут только жизненного пространства — и дождутся в ближайшие сто лет. Ближайшие сто лет решат и эту проблему, иначе просто не может быть…

Еще сто лет, — повторил он себе, — еще одно-единственное продление — и я остался бы жить навсегда».

М-р Эндрюс. Мы обязаны четко отделить продление жизни от отношений купли-продажи. Нельзя позволить тому, у кого есть деньги, покупать себе дополнительные годы жизни — ни путем прямых денежных выплат, ни используя свое финансовое влияние, в то время как другие вынуждены умереть естественной смертью лишь потому, что они бедны.

Председательствующий м-р Леонард. Но разве кто-нибудь ставит эти положения под сомнение?

М-р Эндрюс. Тем не менее надо подчеркивать их снова и снова. Продление жизни ни при каких обстоятельствах не должно стать товаром, который можно купить в определенной лавке — столько-то долларов за каждый добавочный год.

Из стенографического отчета о заседаниях подкомиссии по делам науки комиссии по социальному развитию при Всемирной палате представителей

Сидя за шахматной доской, сенатор притворялся, что решает задачу. Притворялся, потому что мысли его были заняты отнюдь не шахматами.

Итак, они знают секрет бессмертия, знают, но выжидают, сохраняя в тайне до поры, когда будут уверены, что в распоряжении человечества есть достаточное жизненное пространство. Причем это держится в тайне и от народа, и от правительства, и от тех ученых, мужчин и женщин, что поколение за поколением тратят свои жизни на поиски давно открытого.

Да, сомнений нет: Смит не просто обнадеживал, он был уверен в том, что говорит. «Как только корабли Межзвездного поиска, — заявил он, — обнаружат жизненное пространство, мы подарим людям бессмертие». И это означает, что бессмертие у них в кармане. Ведь его нельзя предсказать. Нельзя заранее определить, что секрет будет найден в нужный момент. Уверенность такого рода можно испытывать только в том случае, если он уже найден.

Сенатор сделал ход слоном и тут же увидел, что ход неверен. Он медленно вернул слона на прежнее место.

Жизненное пространство — вот ключ, и не всякое пространство, а экономически замкнутое, способное обеспечить людей пищей и сырьем, в особенности пищей. Ведь если бы речь шла просто о жизненном пространстве, то пространством в этом смысле человечество располагает. Взять хотя бы Марс, Венеру, спутники Юпитера. Но ни один из этих миров не может существовать самостоятельно. И потому не решает проблемы.

Остановка только за жизненным пространством, и ста лет с лихвой хватит на то, чтоб его обнаружить. Еще сто лет — и каждый, кем бы он ни был, вступит во владение благом бессмертия, доступным всему человечеству.

«Еще одно продление даст мне эти сто лет, — сказал сенатор, беседуя сам с собой. — Сто лет, и даже с запасом, ведь на сей раз я стал бы щадить себя. Я вел бы более праведную жизнь. Ел бы в меру, отказался бы от спиртного, от курева и от охоты за женщинами».

Разумеется, есть способы добиться своего. Их не может не быть. И он их отыщет, поскольку знает все ходы и выходы. Недаром же он провел в сенате пятьсот лет — для него не осталось тайн. Иначе он просто-напросто столько не продержался бы.

Мысленно он принялся перебирать возможности, оценивая их одну за другой.

ВОЗМОЖНОСТЬ ПЕРВАЯ: устроить разрешение на продление жизни кому-то еще, а потом заставить этого кого-то передать разрешение ему, Леонарду. Обойдется, конечно, недешево, да что поделаешь.

Надо найти кого-то, кому можно довериться, — и вполне вероятно, что довериться до такой степени нельзя никому. Продление жизни — прямо скажем, не та поблажка, от которой легко отказаться. Нормальный человек, получив разрешение, его уже не отдаст.

Впрочем, если разобраться, из этого, наверное, вообще ничего не выйдет. Ведь есть еще и юридическая сторона дела. Продление жизни — дар общества конкретному человеку, лично ему, и никому другому. Разрешение нельзя передать. Его нельзя рассматривать как юридическую собственность. Оно не может быть предметом владения. Его нельзя ни купить, ни продать, следовательно, передать его также нельзя.

Однако если тот, кому даровано продление, умрет, прежде чем воспользуется разрешением, — умрет, конечно же, естественной смертью и чтобы ее естественность не вызывала ни малейших сомнений, — тогда, быть может… Да нет, все равно ничего не получится. Раз продление жизни нельзя рассматривать как собственность, оно не есть часть состояния. Его нельзя унаследовать. Разрешение, по всей вероятности, подлежит автоматическому возврату ходатайствовавшей организации.

«Ну что ж, — сказал себе сенатор, — вычеркнем этот путь как бесперспективный».

ВОЗМОЖНОСТЬ ВТОРАЯ: съездить в Нью-Йорк и поговорить с ответственным секретарем организации. В конце концов Джиббс и Скотт — всего-навсего пешки-посыльные. Они выполняют чужие приказы, передают волю власть имущих, но не более того. Если бы потолковать с кем-то из боссов…

«Нет, — осадил себя сенатор, — не строй воздушных замков. Организация вышвырнула тебя за борт. По-видимому, боссы выжали из Института продления жизни все, что только посмели, нахватали разрешений больше, чем могли надеяться. Теперь они уже ни на что претендовать не могут, и мое разрешение понадобилось им для кого-то еще — для кого-то, кто идет на подъем и способен привлечь избирателей.

А я, — сказал себе сенатор, — отживший свое старый лис. Хоть и хитрый лис, и опасный, коли загонят в угол, и увертливый; как-никак пять столетий на виду у публики прожиты недаром.

Пять столетий, — заметил сенатор мимоходом, — срок достаточно долгий, чтобы не питать иллюзий даже по отношению к себе.

Нет, — решил сенатор, — этому не бывать. Я перестану уважать себя, если поползу на коленях в Нью-Йорк. Уж видит Бог, я сумел бы вынести унижение, но все же не такое. Я никогда не ползал на коленях и сейчас не поползу — даже во имя добавочной сотни лет и прыжка к бессмертию.

Вычеркнем и этот путь», — приказал себе сенатор.

ВОЗМОЖНОСТЬ ТРЕТЬЯ: а что, если подкупить кого-нибудь?

Из всех возможностей эта представлялась самой надежной. Всегда найдется кто-то, кого можно купить, и еще кто-то, согласный выступить посредником. Естественно, что член Всемирного сената может ввязываться в дела подобного сорта лишь через подставных лиц.

Да, услуги такого рода, вероятно, кусаются — но для чего же деньги, в конце концов? Вот подходящий случай напомнить себе, что он вел в общем-то экономную жизнь и сумел отложить известную сумму на черный день.

Сенатор сделал ход ладьей, и этот ход выглядел умным, тонким ходом, так что он оставил ладью на новом поле.

Разумеется, после нелегального продления жизни ему придется скрыться. Как бы ни хотелось бросить свой триумф в лицо боссам, об этом нечего и мечтать. Нельзя допустить, чтобы хоть кто-нибудь вздумал поинтересоваться, каким же образом он добился продления. Ему придется раствориться в толпе, стать невидимкой, поселиться в каком-нибудь глухом углу и постараться не привлекать к себе внимания.

Надо повидаться с Нортоном. Если вам позарез необходимо провернуть какое-то дельце, надо повидаться с Нортоном. Обеспечить тайну делового свидания, убрать кого-то с дороги, получить концессию на Венере или зафрахтовать космический корабль — Нортон возьмется за все. И выполнит любое поручение шито-крыто и без лишних вопросов. При одном условии — если у вас есть деньги. Если денег нет, обращаться к Нортону — пустая трата времени.

Мягко ступая, в комнату вошел Отто.

— К вам джентльмен, сэр, — произнес он.

Сенатор вздрогнул и окаменел в кресле.

— Какого черта ты шпионишь за мной? — заорал он. — Вечно подкрадываешься, как кошка. Норовишь испугать меня. С нынешнего дня изволь сначала покашлять, или зацепиться за стул, или что хочешь, но чтоб я знал, что ты тут.

— Извините, сэр, — ответил Отто. — К вам джентльмен. И у вас на столе письма, которые надо прочесть.

— Прочту позже, — отрезал сенатор.

— Не позабудьте это сделать, сэр. — Отто был непреклонен.

— Я никогда ничего не забываю. Ты что, думаешь, я окончательно одряхлел и мне нужно обо всем напоминать таким манером?

— Вас хочет видеть джентльмен, — повторил Отто терпеливо. — Некий мистер Ли.

— Случайно не Энсон Ли?

Отто шумно засопел, потом ответил:

— Кажется, так. Он газетчик, сэр.

— Проси его сюда, — распорядился сенатор.

Флегматично утонув в кресле, он подумал: «Ли что-то пронюхал. Каким-то образом проведал, что организация вышвырнула меня за борт. И вот пожаловал, чтобы четвертовать меня.

Ну нет, — поправился сенатор тут же, — он мог заподозрить что-то, но не более. Мог подцепить слушок, но уверенности ему взять негде. Организация будет держать язык за зубами, она вынуждена держать язык за зубами — не может же она открыто признать, что продление жизни тоже стало предметом политического расчета! И вот Ли, подцепив слушок, явился ко мне, чтобы выжать из меня правду, взять меня на испуг и поймать на неосторожном слове.

А я ему этого не позволю, — решил сенатор. — Ведь если правда выплывет наружу, вся стая окажется тут как тут и растерзает меня в клочья».

Как только Ли появился на пороге, сенатор поднялся и пожал ему руку.

— Извините за беспокойство, сенатор, — сказал Ли, — но я надеялся, что вы не откажетесь мне помочь.

— Ну о чем речь! — дружелюбно откликнулся сенатор. — Для вас — что угодно. Присаживайтесь, мистер Ли.

— Вы читали мою статью в утреннем выпуске? Об исчезновении доктора Карсона?

— Нет, — ответил сенатор. — Боюсь, что…

Он запнулся, ошеломленный.

Он не прочел газету!

Он забыл ее прочесть!

Он читал ее всегда. Он не пропускал ни одного номера. Это был торжественный ритуал — начать с самого начала и дочитать до конца, исключая лишь те рубрики, которые, как он убедился годы назад, и читать-то не стоит.

Он развернул газету в институте, но потом его отвлекла секретарша, оповестившая, что доктор Смит согласен его принять. А выйдя из кабинета, он так и оставил газету в приемной.

Случилось нечто ужасное. Ни одна новость, ни одно событие в целом свете не могли бы расстроить его в такой степени, как тот злополучный факт, что он забыл прочесть газету.

— Боюсь, я пропустил вашу статью, — промямлил сенатор. Это было выше его сил — признать во всеуслышание, что он забыл про газету.

— Доктор Карсон, — сказал Ли, — был биохимик, и довольно известный. Согласно официальной версии, он умер десять лет назад в Испании, в маленькой деревушке, где провел последние годы жизни. Но у меня есть основания думать, что он вовсе не умирал и, вполне возможно, жив-живехонек до сих пор…

— Прячется? — предположил сенатор.

— Не исключено. Хотя, с другой стороны, зачем ему прятаться? Репутация у него была безупречная.

— Тогда почему вы сомневаетесь, что он умер?

— Потому что нет свидетельства о смерти. И он далеко не единственный, кто ухитрился умереть без свидетельства.

— Мм? — отозвался сенатор.

— Гэллоуэй, антрополог, скончался пять лет назад. Свидетельства нет. Гендерсон, знаток сельского хозяйства, умер шесть лет назад. Свидетельства опять-таки нет. Могу перечислить еще добрую дюжину подобных случаев — и, вероятно, есть множество других, до которых я не докопался.

— А есть между ними что-нибудь общее? — осведомился сенатор. — Что-то связывало этих людей между собой?

— Одно-единственное. Всем им продлевали жизнь, хотя бы однажды.

— Вот оно что, — отозвался сенатор. Чтобы руки не выдали предательской дрожи, он сжал подлокотники до боли в пальцах. — Интересно. Весьма интересно.

— Понимаю, что, как должностное лицо, вы не вправе мне ничего сообщить, но не могли бы вы поделиться со мной какой-нибудь догадкой, соображениями не для протокола? Естественно, вы не разрешите мне сослаться на вас, но дайте мне ключ, помогите хотя бы намеком…

Он замолк, выжидая ответа.

— Вы обратились ко мне потому, что я был близок к Институту продления жизни?

Ли ответил кивком.

— Если об этом хоть кому-то что-то известно, то в первую очередь вам, сенатор. Вы возглавляли комиссию, где велись первоначальные слушания о продлении жизни. С тех пор вы занимали различные посты, связанные с той же проблемой. Только сегодня утром вы были у доктора Смита.

— Ничего я вам не скажу, — пробормотал сенатор. — Да я ничего толком и не знаю. Тут, понимаете, замешаны политические интересы…

— А я-то надеялся, что вы поможете мне.

— Не могу, — признался сенатор. — Вы, конечно, ни за что не поверите, но мне и вправду ничего не известно. — Помолчав немного, он спросил: — Вы говорите, что всем, кого вы упомянули, продлевали жизнь. Разумеется, вы проверяли — возобновлялись ли ходатайства о продлении?

— Проверял. Не возобновлялись ни для кого, — по крайней мере, это нигде не зафиксировано. Некоторые из этих людей приближались к своему смертному часу и действительно могли к настоящему времени умереть, только я очень сомневаюсь, что смерть настигла их там и тогда, где и когда это якобы произошло.

— Интересно, — повторил сенатор. — И, несомненно, весьма таинственно.

Ли, намеренно меняя тему, показал на шахматную доску:

— Вы хорошо играете, сенатор?

Сенатор покачал головой:

— Игра мне нравится, вот и балуюсь иногда. Она привлекает меня своей логикой и своей этикой. Играя в шахматы, вы волей-неволей становитесь джентльменом. Соблюдаете определенные правила поведения.

— Как и в жизни, сенатор?

— Как должно бы быть и в жизни. Когда положение безнадежно, вы сдаетесь. Вы не заставляете противника играть до унизительного для вас обоих конца. Так требует этика. Когда выигрыша нет, но и резервы защиты не исчерпаны, вы продолжаете бороться за ничью. Так требует логика.

Ли засмеялся, пожалуй, чуть-чуть натянуто.

— Вы и в жизни придерживаетесь таких же правил, сенатор?

— Стараюсь по мере сил, — ответил сенатор с напускным смирением.

Ли поднялся на ноги:

— Мне надо идти, сенатор.

— Посидите еще, выпейте рюмочку.

Репортер отказался:

— Спасибо, меня ждет работа.

— Выходит, я должен вам выпивку, — заметил сенатор. — Напомните мне об этом при случае.

Когда Ли ушел, сенатор Гомер Леонард долго сидел в кресле, будто оцепенев. Потом протянул руку, хотел сделать ход конем, но пальцы дрожали так, что он выронил фигуру и она со стуком покатилась по доске.

Каждый, кто добьется продления своей жизни нелегальными или полулегальными методами, без надлежащих рекомендаций, утвержденных установленным порядком в соответствии с законной процедурой, подлежит фактическому отчуждению от человечества. Как только его виновность будет доказана, это должно быть оглашено всеми доступными людям средствами по всей Земле до самых дальних ее уголков, чтобы каждый человек Земли мог без труда опознать виновного. В целях большей точности и безошибочности подобного опознания виновный приговаривается к пожизненному ношению позорного жетона, публично оглашающего его вину и заметного на значительном расстоянии. Нельзя отказать виновному в удовлетворении основных жизненных потребностей, как то: в пище, одежде, скромном жилище и медицинской помощи, однако ему воспрещается пользоваться в какой бы то ни было форме иными достижениями цивилизации. Виновному не разрешается делать приобретения, превышающие минимальные требования сохранения жизни, здоровья и благопристойности; он не допускается к участию в любых предпринимаемых людьми начинаниях и учреждаемых ими объединениях; он лишается права пользования услугами библиотек, лекционных залов, увеселительных и прочих заведений, как общественных, так и частных, действующих ради просвещения, отдыха или развлечения других людей. В равной степени воспрещается всем жителям Земли, во избежание сурового наказания, сознательно вступать с виновным в беседу или какие-либо иные отношения, принятые между людьми. Виновному дозволяется прожить незаконно продленную жизнь до ее естественного завершения в рамках человеческого общества, но с лишением фактически всех прав и обязанностей, общих для человеческих существ. И все перечисленные выше санкции в полной мере налагаются на пособника или пособников, которые с сознательно обдуманным намерением так или иначе помогли виновному добиться продления своей жизни иными, нежели законные, средствами.

Из Кодекса продления жизни

— Стало быть, — сказал Дж. Баркер Нортон, — все эти столетия организация ходатайствовала о продлении вашей жизни, тем самым расплачиваясь с вами за услуги, которые вы ей оказывали? — (Сенатор печально кивнул.) — А теперь, когда вы того и гляди завалите выборы, боссы решили, что ставить на вас больше нет резона, и отказались возобновить ходатайство?

— Грубовато, — сказал сенатор, — но по существу верно.

— И вы бросились ко мне, — констатировал Нортон. — Но что я, черт побери, могу тут поделать?

Сенатор наклонился поближе к собеседнику:

— Давай перейдем на деловой язык, Нортон. Нам с тобой уже доводилось работать вместе.

— Это точно, — согласился Нортон. — На том космическом фрахте мы оба неплохо погрели руки.

— Я хочу, — объявил сенатор, — прожить еще сотню лет и готов заплатить за это. И не сомневаюсь, что ты можешь это устроить.

— Каким образом?

— Не знаю. Действовать я предоставляю тебе. Какие рычаги ты пустишь в ход, мне все равно.

Нортон откинулся на спинку стула, сцепив пальцы обеих рук:

— Думаете, я подкуплю кого-то, чтоб он походатайствовал за вас? Или дам на лапу кому-нибудь в институте, чтобы вы продлили жизнь, минуя ходатайство?

— И та и другая мысль заслуживает внимания, — согласился сенатор.

— А если меня поймают на этом, что тогда? Отлучение от человечества? Благодарю, сенатор, я в такие игры не играю.

Сенатор невозмутимо взглянул в лицо человека, сидящего по другую сторону стола, и тихо произнес:

— Сто тысяч. — (Вместо ответа Нортон расхохотался.) — Хорошо, полмиллиона.

— А отлучение, сенатор? Чтобы принять такой риск, овчинка должна стоить выделки.

— Миллион, — заявил сенатор. — Но это мое последнее слово.

— Миллион сию минуту, — сказал Нортон. — Наличными. Никаких расписок. Никаких банковских отметок о переводе. Еще миллион, когда и если я сумею выполнить поручение.

Сенатор неторопливо поднялся в полный рост, поднялся с непроницаемым лицом, изо всех сил скрывая охватившее его возбуждение. Нет, не возбуждение, а неистовый восторг. Но голос у него даже не дрогнул.

— Я соберу миллион к концу недели.

— Тогда я и начну наводить справки.

Когда сенатор вышел на улицу, в его походке была упругость, какой он не помнил годами. Он шагал быстро, уверенно, помахивая тростью.

Эти исчезнувшие Карсон, Гэллоуэй и Гендерсон ушли со сцены точно так же, как придется уйти ему, едва он получит свои вожделенные сто лет. Они сварганили себе фальшивое объявление о смерти, а сами сгинули с глаз долой, надеясь дожить до дня, когда бессмертие начнут раздавать всем подряд по первому требованию.

Каким-то образом они добились нового продления, нелегального, — ведь ходатайство нигде не зарегистрировано. И кто-то обстряпал им это. Более чем вероятно — Нортон.

Только они напортачили. Старались замести следы, а на деле лишь привлекли внимание к своему исчезновению. В таких предприятиях нельзя допускать ни малейшей промашки. Впрочем, человек тертый и заранее все продумавший не промахнется.

Вытянув дряблые губы, сенатор принялся насвистывать какой-то мотивчик.

Нортон, конечно же, мошенник. Прикидываясь, что не знает, как взяться за поручение, что боится отлучения от человечества, он лишь взвинчивал цену.

Сенатор криво усмехнулся: сумма, запрошенная Нортоном, означала, что он останется почти без гроша. Но игра стоит свеч.

Чтобы наскрести столь внушительную сумму, потребуется немалая осторожность. Придется собирать ее по частям — немножко из одного банка, немножко из другого, чередуя изъятие вкладов с погашением ценных бумаг, а то и призаняв кое-что по мелочи, чтоб избежать лишних вопросов.

На углу он купил газету и подозвал такси. Откинувшись на сиденье, сложил газету пополам и начал, как всегда, с первой колонки. Снова конкурс здоровья. На сей раз в Австралии.

«Здоровье, — подумал сенатор. — Просто помешались они на здоровье. Культ здоровья. Центры здоровья. Клиники здоровья…»

Эту колонку он пропустил и принялся за вторую. Заголовок гласил:

ШЕСТЬ СЕНАТОРОВ ПОЧТИ НЕ ИМЕЮТ ШАНСОВ НА ПЕРЕИЗБРАНИЕ

Сенатор негодующе фыркнул. Один из шестерых, разумеется, он сам.

Ну а если по существу, ему-то что за печаль? К чему лезть из кожи и пытаться удержать за собой сенаторское кресло, в котором он не собирается больше сидеть? Он намерен заново помолодеть, намерен строить жизнь заново. Уехать куда-нибудь за тридевять земель и стать другим человеком.

Совершенно другим. Подумать об этом и то приятно. Сбросить с себя шелуху старых связей, опостылевшее за долгие века бремя ответственности.

Нортон взялся за дело. Нортон не подведет.

М-р Миллер. И все-таки мне непонятно, где тут граница. Вы предложите продлить жизнь кому-то, а он захочет, чтобы вы заодно продлили жизнь его жене и детишкам. А жена, в свою очередь, захочет, чтобы вы продлили жизнь тетушке Минни, детишки захотят, чтобы вы продлили жизнь их любимому песику, а песик захочет…

Председательствующий м-р Леонард. Вы утрируете, мистер Миллер.

М-р Миллер. Мне, уважаемый, непонятно, что это значит. Вы тут в Женеве привыкли перекидываться заумными словечками, морочить людям головы. Нынче пришла пора объяснить все простому народу простым языком.

Из стенографического отчета о заседаниях подкомиссии по делам науки комиссии по социальному развитию при Всемирной палате представителей

— По правде говоря, — сказал Нортон, — впервые в жизни сталкиваюсь с чем-то, чего не могу устроить. Попросите меня о чем угодно еще, сенатор, и я достану вам искомое из-под земли.

Сенатор почти лишился дара речи.

— Так, значит, у тебя ничего не вышло? Но как же, Нортон, ведь доктор Карсон, и Гэллоуэй, и Гендерсон… Кто-то же позаботился о них…

— Только не я, — покачал головой Нортон. — Я про них и не слыхивал.

— Тогда кто же? Они исчезли…

Голос изменил сенатору, он ссутулился в кресле и вдруг осознал правду — правду, которой раньше не хотел видеть.

«Слепец! — обругал он себя. — Безмозглый слепец!..»

Да, они исчезли — вот и все, что о них известно. Они объявили о собственной смерти, но не умерли, а исчезли. Он убедил себя, что они исчезли, так как сумели нелегально продлить себе жизнь. Но это же чистейший самообман! Такой вывод не подкреплялся фактами, да что там, для такого вывода не было ровным счетом никаких оснований.

«Будто нельзя придумать иных причин, — упрекнул себя сенатор, — иных обстоятельств, которые побудили бы человека заметать следы, объявив о собственной смерти!..»

Однако ведь все и вправду так хорошо сходилось…

Им продлевали жизнь, а затем не возобновили ходатайства. Точно так же, как продлевали жизнь и ему самому, а теперь перестали.

Они ушли со сцены. Как ушел бы со сцены и он сам, если бы ухитрился вновь отсрочить свой конец.

Все сходилось так хорошо — и все оказалось блефом.

— Я перепробовал все известные мне каналы, — сказал Нортон. — Подъезжал ко всем и каждому, кто мог бы дать ходатайство на ваше имя, а они поднимали меня на смех. Этот номер пытались провернуть задолго до нас с вами, и у него не осталось шансов на успех. Если организация, выдавшая первоначальное ходатайство, отвернулась от вас, ваше имя вычеркивается из списка автоматически и навсегда.

Пытался я и прощупать персонал института — тех, кто, по моим соображениям, мог бы клюнуть, — но они неподкупны. За честность им платят добавочными годами жизни, и среди них нет дураков, согласных променять годы на доллары.

— Похоже, вопрос исчерпан, — произнес сенатор устало. — Можно бы и предвидеть, что все обернется именно так. — Он тяжело поднялся с кресла и посмотрел на Нортона в упор. — Послушай, а ты не обманываешь меня? Не пытаешься поднять цену еще выше?

Нортон ответил удивленным взглядом, словно не веря своим ушам.

— Поднять цену? Помилуйте, сенатор, если бы мне удалось провернуть это дельце, я бы обобрал вас до нитки. Хотите знать, сколько вы стоите? Могу сообщить с точностью до тысячи долларов. — Он обвел рукой ряды полок вдоль стены, уставленных папками. — Вы у меня там со всеми потрохами, сенатор. Вы и все остальные шишки. Полное досье на каждого из вас. Когда ко мне является очередной гусь с деликатным порученьицем вроде вашего, я справляюсь в досье и раздеваю его донага.

— Просить тебя вернуть хотя бы часть денег, вероятно, нет смысла?

— Ни малейшего. Вы пошли на риск, сенатор, и проиграли. Вы ничем не докажете, что вообще платили мне. Да к тому же у вас и теперь с избытком хватит денег на те несколько лет, что вам еще остались.

Сенатор сделал шаг к двери, потом приостановился:

— Слушай, Нортон, но я не могу умереть! Только не сейчас. Еще одно продление — и…

Выражение лица Нортона оборвало его на полуслове. Такое же выражение он замечал мельком и на других лицах, при других обстоятельствах — но то было мельком. Теперь же он вдруг очутился один на один с ней — с ненавистью тех, чья жизнь коротка, к тому, чья жизнь неизмеримо дольше.

— Почему же это не можете? — с издевкой проговорил Нортон. — Очень даже можете. И скоро умрете. Или вы собирались жить вечно? За какие, разрешите спросить, заслуги?

Чтобы не упасть, сенатор протянул руку и уцепился за край стола.

— Но ты просто не понимаешь…

— Вы уже прожили вдесятеро дольше меня, — произнес Нортон холодно, взвешивая слова, — и я ненавижу вас до судорог. Выметайся отсюда, болван, трусливая старая баба, пока я не вышвырнул тебя своими руками!..

Д-р Бартон. Вы, наверное, считаете, что продление жизни — великое благо для человечества, но заверяю вас, сэр, что это не благо, а проклятие. Жизнь, продолжающаяся вечно, утратит свою ценность и смысл — а ведь вы, начав с продления жизни, рано или поздно придете к бессмертию. И когда это случится, сэр, вам придется устанавливать порядок рассмотрения ходатайств о возвращении людям блага смерти. Люди, уставшие от жизни, станут штурмовать ваши залы заседаний, умоляя о гибели.

Председательствующий м-р Леонард. Новые возможности по крайней мере устранят из жизни неуверенность и страх.

Д-р Бартон. Вы намекаете на страх смерти? Но это не более чем детская болезнь.

Председательствующий м-р Леонард. Нельзя, однако, не видеть известных выгод…

Д-р Бартон. Выгод? Да, разумеется. Дать ученому несколько дополнительных лет для завершения исследований, композитору — еще одну жизнь для создания новой симфонии. Когда иссякнет прелесть новизны, люди будут соглашаться на добавочную жизнь лишь под давлением, только из чувства долга.

Председательствующий м-р Леонард. Вы рассуждаете слишком абстрактно, доктор.

Д-р Бартон. О нет. Я рассуждаю конкретно, по-земному. Человечество нуждается в обновлении. Оно не может жить, погибая со скуки. Как вы полагаете, многое ли останется человеку предвкушать после миллионной по счету любви, после миллиардного куска рождественского пирога?

Из стенографического отчета о заседаниях подкомиссии по делам науки комиссии по социальному развитию при Всемирной палате представителей

Значит, Нортон ненавидел его. Ненавидел, как все нормальные люди в глубине сердца ненавидят счастливчиков, живущих сверх положенного срока.

Обычно эта ненависть подавлена, спрятана в тайниках души. Но подчас она вырывается наружу, как вырвалась у Нортона.

Человечество возмущено — возмущение скрадывается лишь благодаря умело, исподволь подогреваемой надежде, что те, кому дается долгая жизнь, в один прекрасный день сотворят чудо и каждый, если не падет жертвой насилия, будет жить столько, сколько пожелает.

«Теперь-то я понимаю их, — подумал сенатор, — ведь я сам теперь один из них. Я один из тех, чья жизнь не будет продолжена, и лет у меня впереди даже меньше, чем у большинства».

Он стоял у окна в сгущающихся сумерках и следил за тем, как вспыхивают огни, как над неправдоподобно синими водами всемирно известного озера умирает день. Красота захватила его, и он не мог оторваться от окна — а ведь совсем не замечал ее вот уже многие годы. Красота покоя, тихое счастье остаться наедине с городскими огнями и с последними отблесками дня над засыпающим озером.

Страх? Да, сенатор не отрицал, что ощущает страх.

Горечь? Да, естественно, и горечь.

И все же, несмотря на страх и горечь, окно заворожило его картиной, которую обрамляло.

«Земля, вода и небо, — подумал он. — И я чувствую себя единым с ними. Это смерть дала мне такое чувство. Смерть возвращает нас к исходным стихиям, к земле и деревьям, к облакам на небе и солнцу, гибнущему на западе в потоках собственной крови.

Такова цена, которую мы платим, — подумал он. — Цена, назначенная человечеству за вечную жизнь. Мы утратим способность воспринимать красоту. Утратим истинный смысл самого для нас, казалось бы, дорогого — ведь то, чему нет предела, что будет всегда, неизбежно потеряет для нас всякую ценность…

Философствуешь? — спросил он себя. — Да, конечно, философствую. А что остается? Хочу прожить еще сто лет, хочу, как никогда ничего не хотел. Хочу получить шанс на бессмертие. А поскольку не получу, то и вымениваю вечную жизнь на закат, отраженный в озере. И хорошо, что я еще способен на это. Счастье мое, что способен».

У сенатора вырвался хриплый горловой стон.

Позади него внезапно ожил телефон, и он обернулся. Телефон заверещал повторно. Внизу, в гостиной, раздались шаги, и сенатор поспешно крикнул:

— Я подойду, Отто.

Он снял трубку.

— Вызов из Нью-Йорка, — сообщила телефонистка. — Попросите, пожалуйста, сенатора Леонарда.

— Леонард слушает.

В трубке возник другой голос:

— Сенатор, говорит Джиббс.

— Да-да, — отозвался сенатор. — Палач.

— Звоню вам, — пояснил Джиббс, — потолковать насчет выборов.

— Каких еще выборов?

— Выборов в Северной Америке. Тех, в которых вы принимаете участие. Не забыли?

— Я старик, — ответил сенатор, — и скоро умру. Выборы меня не интересуют.

Джиббс трещал не останавливаясь:

— Но почему же, сенатор? Какая муха вас укусила? Вам необходимо что-то предпринять. Подготовить речи, выступить с заявлением для печати, прибыть сюда и поездить по стране. Организация не в силах принять все хлопоты на себя. Часть их неизбежно выпадает и на вашу долю.

— Ладно, я что-нибудь придумаю, — пообещал сенатор. — Да-да, я в самом деле что-нибудь придумаю.

Повесив трубку, он подошел к письменному столу и включил свет. Достал из ящика бумагу, вынул из кармана перо.

Телефон совершенно сошел с ума — он не удостоил звонки вниманием. Однако телефон не унимался, и в конце концов трубку снял Отто.

— Вас вызывает Нью-Йорк, сэр, — доложил он.

Сенатор сердито затряс головой и услышал, как Отто тихо говорит что-то в трубку, но слов не разобрал. Больше телефон не звонил.

Всем, кого это касается, — написал сенатор.

Вычеркнул.

Заявление для мировой печати.

Вычеркнул.

Заявление сенатора Гомера Леонарда.

Вычеркнул и это — и принялся писать без заголовка:

Пять столетий назад люди мира предложили немногим избранным, мужчинам и женщинам, дар продленной жизни. Предложили, надеясь и веря, что избранники используют этот дар для того, чтобы своим трудом приблизить день, когда большая продолжительность жизни станет достоянием всего человечества.

Время от времени продление жизни даровалось дополнительным группам людей — и всякий раз подразумевалось, что дар предложен на тех же условиях: что удостоенные его лица будут жить и трудиться во имя дня, когда можно будет сказать населению всей планеты: живите долго, живите вечно.

В течение столетий иные из нас внесли свой вклад в осуществление этой мечты, взращивали ее, жили ради нее, не жалели сил, чтоб обосновать ее и приблизить.

Иные из нас такого вклада не внесли.

После должных раздумий, тщательно взвесив свои собственные усилия и возможности, я пришел к выводу, что не вправе вновь принимать дар, которого более не стою.

Простое человеческое достоинство требует от меня, чтоб я встречался с прохожими на улице, с собратьями в любом закоулке мира, не пряча глаз. Я не имел бы на это права, если бы продолжал принимать дар, которого не заслуживаю, дар, недоступный большинству людей.

И расписался — аккуратно, разборчиво, без привычных завитушек.

— Ну вот, — произнес сенатор вслух в тишине ночной комнаты, — это они прожуют не сразу.

Заслышав мягкие шаги, он обернулся.

— Вам бы давно следовало быть в постели, сэр, — напомнил Отто.

Сенатор неуклюже поднялся — ломило кости, тело ныло, требуя покоя. «Старею, — подумал он. — Опять старею. А ведь так несложно начать сначала, вернуть юность, зажить новой жизнью. Чей-то кивок, один-единственный росчерк пера — и я стал бы опять молодым».

— Вот заявление для печати, Отто, — сказал сенатор. — Будь добр, передай его по назначению.

— Слушаюсь, сэр, — ответил Отто, бережно принимая бумагу.

— Сегодня же, — подчеркнул сенатор.

— Сегодня? Время довольно позднее…

— И тем не менее я хочу, чтоб оно было напечатано сегодня же.

— Значит, оно очень важное, сэр?

— Это моя отставка, — сказал сенатор.

— Отставка, сэр? Из сената?

— Нет, — сказал сенатор. — Отставка из жизни.

М-р Майкелсон. Как священнослужитель, джентльмены, я не могу рассуждать иначе: план, предложенный вашему рассмотрению, противоречит высшим установлениям. Человек не вправе утверждать, что создания Божии способны жить сверх отпущенного им срока.

Председательствующий м-р Леонард. Но разрешите спросить: как установить границы отпущенного человеку срока? Медицина уже продлила жизнь многим и многим людям. Что же, по-вашему, любой врач — нарушитель Божественной воли?

М-р Майкелсон. Другие ораторы, стоявшие на этой трибуне, дали ясно понять, что конечная цель научных изысканий — бессмертие. Нетрудно видеть, что физическое бессмертие не согласуется с концепцией христианства. Заявляю вам, сэр: нечего и надеяться обмануть Господа и не понести возмездия.

Из стенографического отчета о заседаниях подкомиссии по делам науки комиссии по социальному развитию при Всемирной палате представителей

Шахматы — игра логическая.

И одновременно игра этичная.

За доской нельзя орать и нельзя свистеть, нельзя греметь фигурами, нельзя зевать со скуки, нельзя сделать ход, а потом забрать его назад. Если вы побеждены, вы признаете свое поражение. Вы не заставляете противника продолжать игру, когда ваш проигрыш очевиден. Вы сдаете партию и предлагаете начать другую, если располагаете временем. Если нет, вы просто сдаетесь и при этом ведете себя тактично. Вы не сбрасываете в ярости фигуры на пол. Не вскакиваете и не выбегаете из комнаты с криком. Не тянетесь через стол, чтобы закатить противнику оплеуху.

Когда вы играете в шахматы, вы становитесь — или по крайней мере прикидываетесь — джентльменом.

Сенатор лежал без сна, глядя в потолок широко раскрытыми глазами.

Вы не тянетесь через стол, чтобы закатить противнику оплеуху. Не сбрасываете в ярости фигуры на пол.

«Но это же не шахматы, — повторял он, споря с самим собой. — Это не шахматы, а вопрос жизни и смерти. Умирающий не может быть джентльменом. Ни один человек не свернется клубочком, чтобы тихо скончаться от полученных ран. Он отступит в угол, но будет сражаться — и будет наносить ответные удары, стараясь причинить противнику наибольший урон.

А меня ранили. Смертельно ранили.

И я нанес ответный удар. Удар сокрушительный.

Те, кто вынес мне приговор, теперь не смогут выйти на улицу, даже носа высунуть не посмеют. Потому что прав на продление жизни у них не больше, чем у меня, и люди теперь осведомлены об этом. И уж люди позаботятся, чтоб им в дальнейшем ничегошеньки не перепало.

Да, я умру, но, умирая, я потяну за собой и всех остальных. И они будут знать, что именно я потянул их за собой в бездонный колодец смерти. Это самое сладкое: они будут знать, кто потянул их за собой, и не смогут ответить мне ни единым словом. Не посмеют даже возразить против благородных истин, какие я изрек…»

И тут кто-то из тайного уголка души, из иного пространства-времени вдруг воскликнул:

Ты не джентльмен, сенатор. Ты затеял грязную игру.

«Конечно, затеял, — отвечал сенатор. — Они первые сыграли не по правилам. Политика всегда была грязной игрой».

А помнишь, какие возвышенные речи ты произносил перед Энсоном Ли буквально на днях?

«Это было на днях», — отрубил сенатор.

Ты же теперь не посмеешь взглянуть настоящему шахматисту в глаза, не унимался голос.

«Зато смогу смотреть в глаза простым людям Земли», — заявил сенатор.

Да ну? — осведомился голос. И ты серьезно этого хочешь?

Да, это, конечно, вопрос. Хочет ли он?

«Мне все равно! — в отчаянии вскричал сенатор. — Будь что будет. Они сыграли со мной грязную шутку. Я им этого не спущу. Сдеру с них кожу живьем. Заставлю…»

Ну еще бы! — перебил голос, насмехаясь.

«Убирайся прочь! — завопил сенатор. — Убирайся, оставь меня в покое! Неужели даже ночью я не могу побыть один?..»

Ты и так один, произнес голос из тайника души. В таком одиночестве, какого не ведал никто на Земле.

Председательствующий м-р Леонард. Вы представляете страховую компанию, не так ли, мистер Маркли? Крупную страховую компанию?

М-р Маркли. Совершенно верно.

Председательствующий м-р Леонард. Когда умирает ваш клиент, это стоит вашей компании денег?

М-р Маркли. Ну можно при желании выразиться и так, хотя вряд ли это лучший способ…

Председательствующий м-р Леонард. Но вы выплачиваете страховые премии в случае смерти клиента, не так ли?

М-р Маркли. Разумеется.

Председательствующий м-р Леонард. В таком случае я вообще не понимаю, почему вы противитесь продлению жизни. Если смертей станет меньше, вам придется меньше платить.

М-р Маркли. Не спорю, сэр. Но если у клиентов появятся основания думать, что они будут жить практически вечно, они просто перестанут заключать страховые договоры.

Председательствующий м-р Леонард. Ах вот оно что! Вот, значит, как вы на это смотрите…

Из стенографического отчета о заседаниях подкомиссии по делам науки комиссии по социальному развитию при Всемирной палате представителей

Сенатор проснулся. Он не видел снов, но чувствовал себя так, будто очнулся от кошмара — или очнулся для предстоящего кошмара, — и отчаянно попытался вновь уйти в сон, провалиться в нирвану неведения, задернуть штору над безжалостной реальностью бытия, увильнуть от необходимости вспоминать со стыдом, кто он и что он.

Но по комнате шелестели чьи-то шаги, и чей-то голос обратился к нему. И он сел в постели, сразу проснувшись, разбуженный не столько голосом, сколько тоном — счастливым, почти обожающим.

— Это замечательно, сэр, — сказал Отто. — Вам звонили всю ночь не переставая. Телеграммы и радиограммы все прибывают и прибывают…

Сенатор протер глаза пухлыми кулаками:

— Звонили, Отто? Люди сердятся на меня?

— Некоторые — да, сэр. Некоторые ужасно злы, сэр. Но таких не слишком много. А большинство очень рады и хотели выразить вам признательность за великий шаг, который вы сделали. Но я отвечал, что вы устали и я не стану вас будить.

— Великий шаг? — удивился сенатор. — Какой великий шаг?

— Ну как же, сэр, ваш отказ от продления жизни. Один из звонивших просил передать вам, что это самый выдающийся пример моральной отваги во всей истории человечества. Он еще сказал, что простые люди будут молиться на вас, сэр. Так прямо и сказал. Это звучало очень торжественно, сэр.

Сенатор спустил ноги на пол и почесал себе грудь, сидя на краю кровати.

«Поразительно, — подумал он, — как круто иной раз поворачивается судьба. Вечером — пария, а поутру — герой…»

— Понимаете, сэр, — продолжал Отто, — вы теперь сделались одним из нас, простых людей, чей век короток. Никто никогда не решался ни на что подобное.

— Я был одним из простых людей задолго до этого заявления, — отвечал сенатор. — И вовсе я ни на что не решался. Меня вынудили снова стать одним из вас. В сущности, вопреки моей воле.

Однако Отто в своем возбуждении, похоже, ничего не слышал. Он трещал без умолку:

— Газеты только об этом и пишут, сэр. Самая крупная сенсация за многие годы. Политические комментаторы судачат о ней на все лады. По их мнению, это самый ловкий политический ход с сотворения мира. До заявления, считают они, у вас не было никаких шансов на переизбрание в сенат, а сейчас довольно одного вашего слова — и вас могут выдвинуть в президенты.

Сенатор вздохнул.

— Отто, — сказал он, — дай мне, пожалуйста, штаны. Здесь холодно.

Отто подал ему брюки.

— В кабинете вас ждет газетчик, сэр. Я выпроводил всех остальных, но этот пролез с черного хода. Вы знаете его, сэр, так что я позволил ему подождать. Это мистер Ли.

— Я приму его, — решил сенатор.

Значит, это был ловкий политический ход, и только? Ну что ж, пожалуй. Но пройдет день-другой, и даже прожженные политиканы, оправившись от изумления, станут дивиться логике человека, в буквальном смысле слова променявшего собственную жизнь на право вновь заседать в сенате.

Разумеется, простонародью это придется по вкусу — но он-то писал свое заявление не ради оваций! Впрочем, если людям так уж хочется считать его благородным и великим, пусть их считают, не повредит…

Сенатор тщательно поправил галстук, застегнул пиджак. И направился в кабинет, где ждал Ли.

— Вы, вероятно, хотите взять у меня интервью? — осведомился он. — О мотивах, побудивших меня выступить с подобным заявлением?

Ли отрицательно покачал головой.

— Нет, сенатор, у меня на уме кое-что другое. Просто я рассудил, что вам не мешало бы тоже узнать об этом. Помните наш разговор на прошлой неделе? Об исчезновениях? — (Сенатор кивнул.) — Так вот, я разузнал еще кое-что. Тогда вы мне ничего не сказали, однако теперь, может, и скажете. Я проверил, сенатор, и выяснил: исчезают не только старики, но и победители конкурсов здоровья. За последние десять лет более восьмидесяти процентов участников финальных соревнований также исчезли без следа.

— Ничего не понимаю, — откликнулся сенатор.

— Но их куда-то увозят, — продолжал Ли. — Что-то с ними происходит. Что-то происходит с людьми двух категорий — с теми, кому продлевали жизнь, и с самыми здоровыми представителями молодого поколения.

— Минуточку! — У сенатора перехватило дыхание. — Минуточку, мистер Ли…

Он на ощупь добрался до стола и, опершись на крышку, медленно опустился в кресло.

— Вам нехорошо, сенатор? — поинтересовался Ли.

— Нехорошо? — промычал сенатор. — Да, наверное, и в самом деле нехорошо.

— Они нашли жизненное пространство! — воскликнул Ли с торжеством. — Это и есть объяснение, не правда ли? Нашли жизненное пространство и теперь посылают пионеров-освоителей…

Сенатор пожал плечами:

— Не знаю, Ли. Меня не информировали. Свяжитесь с Межзвездным поиском. Кроме них, ответа никто не знает. А они не скажут.

Ли усмехнулся:

— Всего доброго, сенатор. Большое спасибо за помощь.

Сенатор тупо смотрел ему вслед.

Жизненное пространство? Да, конечно, вот вам и объяснение.

Они нашли жизненное пространство, и теперь Межзвездный поиск посылает на новооткрытые планеты тщательно подобранные группы пионеров, призванных проложить путь всем остальным. Потребуются годы труда, годы кропотливого планирования, прежде чем можно будет объявить об этом во всеуслышание. Прежде чем предать открытие гласности, Всемирный совет должен подготовиться к прививкам бессмертия в массовом масштабе, должен построить корабли, способные доставить переселенцев к далеким новым мирам. Преждевременное разглашение тайны вызвало бы психологический и экономический хаос. Вот почему они держали новость в секрете — они не могли поступить иначе.

Шаря глазами по столу, сенатор наткнулся на стопку писем, сдвинутую на угол, и с внезапным чувством вины вспомнил, что намеревался прочесть их. Обещал Отто, что непременно прочтет, — и тем не менее забыл.

«Я все время забываю, — упрекнул себя сенатор. — Забываю прочесть газету, забываю прочесть письма, забываю, что есть люди морально стойкие и неподкупные, а не только беспринципные хитрецы. И все время принимаю желаемое за действительное — это хуже всего.

Мои коллеги по продлению жизни и чемпионы здоровья исчезают. Естественно, что они исчезают. Они устремляются к новым мирам, к бессмертию.

А я… я… если бы только меня сподобило держать язык за зубами…»

На столе защебетал телефон, сенатор снял трубку.

— Говорит Саттон из Межзвездного поиска, — прозвучал сердитый голос.

— Слушаю, доктор Саттон, — откликнулся сенатор. — Искренне рад вашему звонку.

— Звоню по поводу приглашения, посланного вам на прошлой неделе, — произнес Саттон. — В связи с вашим сегодняшним заявлением, которое мы не можем расценить иначе как несправедливый выпад в наш адрес, мы аннулируем приглашение.

— Приглашение? — переспросил сенатор. — Но ведь я…

— У меня в голове не укладывается, — продолжал Саттон, — какого черта, уже имея приглашение в кармане, вы тем не менее поступили подобным образом.

— Но, — промямлил сенатор, — но, доктор…

— Всего доброго, сенатор.

Медленно-медленно сенатор опустил трубку на рычаг. Неверной рукой дотянулся до стопки писем.

Оно лежало третьим сверху. Обратный адрес — Управление Межзвездного поиска. Заказное, доставлено с нарочным. Со штампами «Дело особой важности» и «Вскрыть лично».

Конверт выскользнул из дрожащих пальцев и спланировал на пол. Сенатор не стал поднимать письмо.

Он знал: теперь уже поздно. Теперь он окончательно не в силах ничего предпринять.

Кимон

Он был единственным пассажиром, направлявшимся на Кимон, и на борту космического корабля уже за одно это все носились с ним, как со знаменитостью.

Для того чтобы доставить его к месту назначения, кораблю пришлось сделать крюк в два световых года. Селдону Бишопу казалось, что деньги, которые он заплатил за проезд еще на Земле, не возмещали ущерба и вполовину.

Но капитан не роптал. Он сказал Бишопу, что считает делом чести доставить пассажира на Кимон.

Бизнесмены, летевшие на том же корабле, домогались его общества, платили за выпивку и доверительно рассказывали о перспективах торговли с новооткрытыми солнечными системами. Но несмотря на все эти доверительные разговоры, смотрели они на Бишопа с плохо скрываемой завистью и повторяли: «Человек, который разберется в обстановке на Кимоне, сделает большой бизнес».

То один, то другой бизнесмен толковал с Бишопом наедине и после первой же рюмки предлагал миллиарды на случай, если потребуется финансовая поддержка.

Миллиарды… а пока у него в кармане не было и двадцати кредиток, и он с ужасом думал о том, что ему тоже придется угощать других. Он не был уверен, что на свои кредитки сможет угостить всю компанию.

Представительные матроны брали его на свое попечение и осыпали материнскими ласками; женщины помоложе, завлекая его, осыпали ласками отнюдь не материнскими. И куда бы он ни направился, позади говорили вполголоса:

— На Кимон! Милочка, вы знаете, что значит отправиться на Кимон? Для этого нужна положительно сказочная квалификация, надо готовиться годы и годы, а экзамен выдерживает один из тысячи.

И так было всю дорогу до самого Кимона.

Кимон был галактическим Эльдорадо, страной несбыточных грез, краем, где кончается радуга. Мало кто не мечтал о поездке туда, многие стремились осуществить свои мечты на деле, но среди тех, кто пытался добиться своего, преуспевали лишь очень немногие.

Немногим более ста лет назад до Кимона добрался (было бы неправильно говорить, что его открыли или что с ним вступили в контакт) неисправный космический корабль с Земли, который сел на планету и подняться с нее уже не мог.

До сих пор никто так и не узнал, что же там, в сущности, произошло, но в конце концов экипаж разломал свой корабль, поселился на Кимоне, а родные получили письма, в которых члены экипажа извещали их, что возвращаться не собираются.

Совершенно естественно, что между Кимоном и Землей никакого почтового сообщения быть не могло, но письма доставлялись самым фантастическим, хотя, впрочем, и самым логичным способом. И возможно, этот способ убедительнее всего показал земным властям, что Кимон именно таков, каким он изображался в письмах… Письма были свернуты в трубку и помещены в своеобразный футляр, напоминавший футляр пневматической почты. Он был доставлен прямо на стол руководителя мирового почтового ведомства. Не на стол какого-нибудь подчиненного, а на стол самого главного начальника. Футляр появился, пока начальник ходил обедать, и, как было установлено тщательным расследованием, на стол его никто не клал.

Тем временем чиновники почтового ведомства, по-прежнему убежденные, что стали жертвами какой-то мистификации, отправили письма адресатам со специальными курьерами, которые обычно добывали себе хлеб насущный службой в Бюро расследований.

Адресаты все как один утверждали, что письма подлинные, так как в большинстве случаев узнавали знакомый почерк. И кроме того, в каждом письме содержались подробности, знакомые только адресатам, и это было еще одним доказательством, что письма настоящие.

Затем каждый адресат написал ответное письмо, их поместили в футляр, в котором прибыли письма с Кимона, а сам футляр положили на стол руководителя почтового ведомства, на то самое место, где его в свое время нашли.

С футляра не сводили глаз, и некоторое время ничего не происходило, но потом вдруг он исчез, а как исчез — никто не заметил; футляра просто не стало, и все.

Через неделю-другую перед самым концом рабочего дня футляр появился снова. Руководитель почтового ведомства был увлечен работой и не обращал внимания на то, что происходит вокруг. И вдруг снова увидел футляр. И снова в нем были письма, но на сей раз конверты раздувались от сотенных кредиток, которые потерпевшие крушение космонавты посылали в подарок своим родственникам, хотя тут же следует отметить, что сами космонавты, по-видимому, не считали себя потерпевшими крушение.

В письмах они извещали о получении ответов, посланных с Земли, и сообщали некоторые сведения о планете Кимон и ее обитателях. Во всех письмах подробно объяснялось, как космонавты достали сотенные кредитки на чужой планете. Бумажные деньги, говорилось в письмах, были фальшивыми, сделанными по образцу тех, что были у космонавтов в карманах, но когда земные финансовые эксперты и служащие Бюро расследований взглянули на банкноты, то отличить их от настоящих денег они не смогли. Но руководители Кимона, говорилось в письмах, не хотят, чтобы их считали фальшивомонетчиками. И чтобы валюта не обесценилась, кимонцы в самое ближайшее время сделают взнос в земной банк материалами, которые по своей ценности не только эквивалентны посланным деньгам, но и, если потребуется, покроют дальнейший выпуск денег.

В письмах пояснялось, что денег как таковых на Кимоне нет, но поскольку Кимон хочет дать работу людям с Земли, то пришлось изыскать способ оплаты их труда, и если земной банк и все организации, имеющие отношение к финансам, согласны…

Правление банка долго колебалось и толковало о всяких глубоких финансовых соображениях и экономических принципах, но все эти разговоры ни к чему не привели, потому что через несколько дней, во время перерыва, рядом со столом председателя правления банка появились несколько тонн тщательно упакованного урана и два мешка алмазов.

Теперь Земле ничего не оставалось делать, как принять существование Кимона за чистую монету и считать, что земляне, севшие на Кимон, возвращаться не собираются.

В письмах говорилось, что кимонцы — это гуманоиды, что они обладают парапсихическими способностями и создали культуру, которая намного обогнала культуру Земли и любой другой планеты Галактики, открытой к этому времени.

Земля подремонтировала один из космических кораблей, собрала корпус самых красноречивых дипломатов, надавала им кучу дорогих подарков и отправила все это на Кимон. Но уже через несколько минут после приземления дипломатов вышибли с планеты самым недипломатическим образом. По-видимому, Кимон не имел никакого желания связываться с второразрядной варварской планетой. Дипломатам дали понять, что, когда Кимон пожелает установить дипломатические отношения с Землей, об этом будет объявлено особо. На Кимон же допускались люди, которые не только обладали определенной квалификацией, но и ярко проявили себя в научной деятельности.

С тех пор ничего не изменилось.

На Кимон нельзя было поехать просто по желанию. К этому надо было готовиться.

Прежде всего требовалось пройти специальное испытание умственных способностей, которое не выдерживали девяносто девять процентов. Выдержав испытание, надо было посвятить годы и годы изнурительному учению, а потом опять держать письменный экзамен, и вновь происходил отсев. Едва ли один из тысячи выдерживал все экзамены.

Год за годом мужчины и женщины Земли пробивались на Кимон, селились там, процветали и писали письма домой. Ни один из уехавших не вернулся. Попавшему на Кимон, видимо, и в голову не приходило вернуться на Землю.

И все же за столько лет сведений о Кимоне, его обитателях и культуре стало не намного больше. Эти сведения черпались только из писем, доставлявшихся со скрупулезной точностью каждую неделю на стол руководителя почтового ведомства. В них писали о таких заработках, которые на Земле и не снились, о великолепных возможностях разбогатеть, о кимонской культуре и о самих кимонцах, но все это так, вообще, — ни одной подробности о той же культуре, деловой жизни или о чем бы то ни было другом письма не сообщали.

И возможно, адресаты не слишком жалели об отсутствии конкретных сведений потому, что почти в каждом письме приходила пачка денег, новеньких и хрустящих, подкрепленных тоннами урана, мешками алмазов и штабелями слитков золота, которые время от времени появлялись у стола председателя правления банка.

Со временем у каждой семьи на Земле появилось честолюбивое желание послать хотя бы одного своего члена на Кимон, так как пребывание родственника там означало, в конце концов, что здесь все его близкие будут иметь гарантированный и приличный доход на всю жизнь.

Естественно, о Кимоне рассказывали легенды. Конечно, в основном это были выдумки. В письмах опровергались слухи о том, что улицы там вымощены золотыми брусками, что кимонские девицы носят платья, усеянные бриллиантами.

Но те, чье воображение не ограничивалось золотыми улицами и бриллиантовыми платьями, прекрасно понимали, что по сравнению с возможностями, которые открываются на Кимоне, золото и бриллианты — это чепуха. Земной культуре до кимонской было далеко, люди там приобрели или развили в себе естественным путем парапсихические способности. На Кимоне можно было научиться тому, что произвело бы революцию в галактической промышленности и средствах сообщения, а кимонская философия направила бы человечество по новому и лучшему (и более прибыльному?) пути.

И рождались все новые и новые легенды, которые каждый толковал в зависимости от собственного интеллекта и образа мышления.

Руководители Земли оказывали всяческую поддержку тем, кто хотел отправиться на Кимон, потому что руководители, как и все прочие, понимали, какие в этом таятся возможности для революции в промышленности и эволюции человеческой мысли. Но так как со стороны Кимона приглашения признать его дипломатически не следовало, они выжидали, строили планы и делали все, чтобы на Кимон поехало как можно больше людей. Но людей достойнейших, так как даже самый дремучий бюрократ понимал, что на Кимоне Земля должна быть представлена в лучшем виде.

Но почему кимонцы разрешали приезжать людям с Земли? Это было неразрешимой загадкой. По-видимому, Земля была единственной планетой Галактики, получившей разрешение присылать своих людей. Конечно, и земляне, и кимонцы были гуманоидами, но это оставляло вопрос открытым, потому что они не были единственными гуманоидами в Галактике. Ради собственного утешения земляне считали, что исключительное гостеприимство кимонцев объясняется некоторым взаимопониманием, одинаковым мировоззрением, некоторым сходством эволюционного развития (конечно, при небольшом отставании Земли).

Как бы там ни было, Кимон был галактическим Эльдорадо, страной несбыточных грез, местом, куда надо стремиться и где надо жить, краем, где кончается радуга.

Селдон Бишоп оказался в местности, напоминавшей земной парк. Тут его высадила быстроходная космическая шлюпка, ибо космодромов на Кимоне не было, как не было многого другого.

Он стоял среди своих чемоданов и смотрел вслед шлюпке, направлявшейся в космос к орбите лайнера.

Когда шлюпка исчезла из виду, он сел на чемодан и стал ждать.

Местность чем-то напоминала земной парк, но на этом сходство ограничивалось. Деревья были слишком тонкими, цветы — чересчур яркими, трава — немного не такого цвета, как на Земле. Птицы, если это были птицы, напоминали ящериц, оперение у них было непривычной расцветки и вообще не такое, как у земных птиц. Ветерок донес запахи, не похожие на запахи Земли. Чужие запахи, чужие цвета…

Сидя на чемодане посреди парка, Бишоп старался вызвать у себя ощущение радости, оттого что он наконец на Кимоне. Но он не чувствовал ничего, кроме удовлетворения, что ему удалось сохранить свои двадцать кредиток в целости и сохранности.

Ему потребуется немного наличных денег, чтобы продержаться, пока он найдет работу. Но и тянуть с этим нельзя. Конечно, брать первую попавшуюся работу тоже не стоит, надо поискать немного и найти наиболее подходящую. А для этого потребуется время.

Он пожалел, что не оставил побольше денег про запас. Но это значило бы, что он приехал бы сюда не с такими хорошими чемоданами и костюмы пришлось бы шить не у портного, а покупать готовые…

Он говорил себе, что важно с самого начала произвести хорошее впечатление, и чем больше думал сейчас, тем меньше сожалел, что истратил почти все деньги, чтобы произвести хорошее впечатление.

Может быть, следовало взять у Морли взаймы. Морли ему ни в чем не отказал бы, а он потом расплатился бы, как только найдется работа. Но просить было противно, ибо, как он теперь понимал, это значило бы уронить достоинство, которое он чувствовал особенно сильно с тех пор, как его избрали для поездки на Кимон. Все, даже Морли, смотрели с почтением на человека, прорвавшегося на Кимон, и тут уж никак нельзя было просить о деньгах и прочих одолжениях.

Бишоп вспомнил свое последнее посещение Морли. Теперь он уже понимал, что, хотя Морли и его друг, в этом последнем визите был какой-то оттенок тех дипломатических обязанностей, которые Морли приходилось выполнять по долгу службы.

На дипломатическом поприще Морли пошел далеко и пойдет еще дальше. Руководители департамента говорили, что в Девятнадцатом секторе политики и экономики по манере говорить и вести себя, по умению ориентироваться он выделяется среди всех молодых людей. У него были подстриженные усы, и бросалось в глаза, что он тщательно ухаживает за ними. Волосы его всегда были в порядке, а ходил он пружинисто, как пантера.

Они сидели на квартире у Морли, на душе было приятно и легко. Вдруг Морли встал и начал ходить из угла в угол, как пантера.

— Мы дружим с незапамятных времен, — сказал Морли. — Мы побывали вместе не в одной переделке.

И оба улыбнулись, вспомнив переделки, в которых они побывали.

— Когда я услышал, что вы едете на Кимон, — продолжал Морли, — я, естественно, обрадовался. Я рад любому вашему успеху. Но я обрадовался еще и по другой причине. Я сказал себе: «Вот наконец человек, который может сделать то, что нам надо».

— А что вам надо? — произнес Бишоп таким тоном, будто спрашивал Морли, хочет ли тот выпить шотландского виски или чего-либо другого. Правда, такого вопроса он никогда бы не задал, так как было известно, что все молодые люди из ведомства иностранных дел — ревностные поклонники шотландского виски. Во всяком случае, задал он этот вопрос непринужденно, хотя чувствовал, что вся непринужденность разговора рассеивается как дым.

В воздухе стала витать тень плаща и кинжала. Бишоп вдруг ощутил бремя официальной ответственности, и на мгновение сердца его коснулся холодок страха.

— У этой планеты должен быть какой-нибудь секрет, — сказал Морли, — для кимонцев никто из нас, ни одна из других планет не существует. Нет такой планеты, которая бы получила дипломатическое признание. На Кимоне нет ни одного представителя какого бы то ни было другого народа. По-видимому, они и не торгуют ни с кем, и все же они должны торговать, потому что ни одна планета, ни одна культура не может существовать совершенно самостоятельно. Наверно, с кем-то у них все-таки дипломатические отношения есть. Должны быть какие-нибудь причины… кроме того, что мы по сравнению с ними отсталый народ… почему они не хотят признавать Землю. Ведь даже во времена варварства многие правительства и народы признавали те страны, которые были гораздо ниже в культурном отношении.

— Вы хотите, чтобы я узнал все это?

— Нет, — сказал Морли. — Мы хотим подобрать ключ. И это все. Мы ищем ключ, какой-нибудь намек, который помог бы нам разобраться в обстановке. Хотя бы воткнуть клинышек, вставить ногу, чтобы дверь не могла закрыться. А уж все остальное мы сделаем сами.

— А другие? — спросил Бишоп. — Тысячи других поехали туда. Не один же я получил право поехать на Кимон?

— Вот уже более пятидесяти лет, — ответил Морли, — наш сектор дает такие же напутствия и всем другим.

— И вам ничего не сообщили?

— Ничего, — сказал Морли, — или почти ничего. Или ничего такого, что могло бы послужить нашим целям.

— Они не могли…

— Они не могли ничего поделать, потому что, прибыв на Кимон, они совершенно забывали о Земле… нет, не забывали, это не совсем так. Но они уже были неверны Земле. Кимон действовал на них ослепляюще.

— Вы так думаете?

— Не знаю, — сказал Морли. — Но у нас нет другого объяснения. Вся беда в том, что говорили мы с ними только раз. Ни один из них не вернулся. Конечно, мы можем писать им письма. Мы можем напоминать им… намеками. Но прямо спрашивать не можем.

— Цензура?

— Нет. Телепатия. Кимонцы узнали бы все, если бы мы попытались что-нибудь внушить своим. А мы не можем рисковать всей проделанной нами работой.

— Но я уеду с такими мыслями…

— Вы забудете их, — сказал Морли. — У вас впереди несколько недель, за которые вы можете забыть их… запрятать в глубины своего сознания. Но не совсем… не совсем.

— Понятно, — сказал Бишоп.

— Поймите меня правильно. В этом нет ничего зловещего. Вам не следует упорно доискиваться всего. Может быть, все обстоит очень просто. Может быть, просто мы не так причесываемся. Есть какая-то причина… наверное, очень маленькая.

Морли быстро переменил тему разговора, налил по бокалу виски, сел и стал вспоминать школьные годы, знакомых девочек и загородные поездки.

В общем, это был приятный вечер.

Но прошло несколько недель, и Бишоп почти забыл обо всем. А теперь он сидел на своих чемоданах посредине парка и ждал, когда появится встречающий кимонец. Он знал, как будет выглядеть кимонец, и не собирался удивляться.

И все же он удивился.

Туземец был двухметрового роста. Сложенный как античный бог, он был совсем-совсем человеком.

Только что Бишоп сидел один на поляне в парке, и вдруг рядом оказался туземец.

Бишоп вскочил.

— Мы рады вам, — сказал кимонец. — Добро пожаловать на Кимон, сэр.

Голос и произношение туземца были такими же совершенными и красивыми, как и его скульптурное тело.

— Спасибо, — сказал Бишоп и тут же почувствовал, как неловко он это произнес, каким запинающимся и глуховатым был его голос по сравнению с голосом туземца. Взглянув на кимонца, он невольно сравнил себя с ним. Какой у него, наверно, взъерошенный, мятый, нездоровый вид.

Бишоп полез в карман за бумагами. Негнущимися, неловкими пальцами он с трудом откопал их («откопал», иначе не скажешь).

Кимонец взял документы, скользнул по ним глазами (именно «скользнул») и сказал:

— Мистер Селдон Бишоп. Рад познакомиться с вами. У вас очень хорошая квалификация. Экзаменационные оценки, как я вижу, великолепные. Хорошие рекомендации. И, как я вижу, вы спешили к нам. Очень рад, что вы приехали.

— Но… — возразил было Бишоп. И тут же замолчал, крепко стиснув зубы. Не говорить же кимонцу, что тот только скользнул глазами по документам, а не прочел их. Содержание документов было, по-видимому, известно этому человеку.

— Как доехали, мистер Бишоп?

— Благодарю вас, путешествие было прекрасным, — сказал Бишоп и вдруг преисполнился гордости за то, что отвечает так легко и непринужденно.

— Ваш багаж, — сказал туземец, — говорит о вашем великолепном вкусе.

— Спасибо, я…

И тут Бишоп разозлился. Какое право имеет этот кимонец снисходительно отзываться о его чемоданах!

Но туземец сделал вид, что ничего не заметил.

— Не желаете ли вы отправиться в гостиницу?

— Как вам будет угодно, — очень сухо сказал насторожившийся Бишоп.

— Позвольте мне…

На мгновение сознание Бишопа затуманилось, все поплыло перед глазами, и вот он уже стоит не на полянке в парке, а в небольшой нише, выходящей в вестибюль гостиницы, а рядом аккуратно сложены чемоданы.

Он не успел насладиться своим триумфом там, на полянке, ожидая туземца, глядя вслед удалявшейся шлюпке. И здесь все существо его охватила буйная, пьянящая радость. Комок подкатил к горлу. Бишопу стало трудно дышать.

Это Кимон! Наконец-то он на Кимоне! После стольких лет учения он здесь, в этом сказочном месте… Вот чему он отдал многие годы жизни!

«Высокая квалификация» — так говорили люди друг другу вполголоса… высокая квалификация, жестокие экзамены, которые сдает один из тысячи.

Он стоял в нише, и ему не хотелось выходить, пока не пройдет волнение. Он должен пережить свою радость, свой триумф наедине с собой. Надо ли давать волю этому чувству? Во всяком случае, показывать его не стоит. Все личное надо запрятывать поглубже.

На Земле он был единственным из тысячи, а здесь он ничем не отличается от тех, кто прибыл раньше его. Наверно, он не может быть с ними даже на равной ноге, потому что они уже в курсе дела, а ему еще предстоит учиться.

Вот они, в вестибюле… счастливчики, прибывшие в сказочную страну раньше его… «блестящее общество», о котором он мечтал все эти утомительные годы, общество, к которому он теперь будет принадлежать… люди Земли, признанные годными для поездки на Кимон.

Приехать сюда могли только лучшие… только лучшие, самые умные, самые сообразительные. Земле не хотелось ударить в грязь лицом, иначе как бы Земля могла убедить Кимон в том, что она родственная планета?

Сначала люди в вестибюле казались всего лишь толпой, неким блестящим, но безликим сборищем. Однако, когда Бишоп стал присматриваться, толпа распалась на индивидуальности, на мужчин и женщин, которых ему вскоре предстояло узнать.

Бишоп заметил портье только тогда, когда тот оказался рядом. Портье (наверно, портье) был более высоким и красивым, чем туземец, встретивший его на поляне.

— Добрый вечер, сэр, — сказал портье. — Добро пожаловать в «Риц».

Бишоп вздрогнул:

— «Риц»? Ах да, я забыл… Это и есть отель «Риц».

— Мы рады, что вы остановились у нас, — сказал портье. — Мы надеемся, что вы у нас пробудете долго.

— Конечно, — сказал Бишоп. — Я тоже надеюсь.

— Нас известили, — сказал портье, — что вы прибываете, мистер Бишоп. Мы взяли на себя смелость подготовить для вас номер. Хочется думать, что он вас устроит.

— Я уверен, что устроит, — сказал Бишоп.

Будто на Кимоне что-нибудь может не устроить!

— Может быть, вам захочется переодеться, — сказал портье. — До обеда еще есть время.

— О конечно, — сказал Бишоп. — Мне очень хочется…

И тут же пожалел, что сказал это.

— Вещи вам доставят в номер. Регистрироваться не надо. Это уже сделано. Позвольте проводить вас, сэр.

Номер ему понравился. Целых три комнаты. Сидя в кресле, Бишоп думал о том, что теперь ему и вовек не расплатиться.

Вспомнив о своих несчастных двадцати кредитках, Бишоп запаниковал. Придется подыскать работу раньше, чем он предполагал, потому что с двадцатью кредитками далеко не уедешь… хотя, наверно, в долг ему поверят.

Но он тотчас оставил мысль просить денег взаймы, так как это значило бы признаться, что у него нет с собой наличных. До сих пор все шло хорошо. Он прибыл сюда на лайнере, а не на борту потрепанного грузового судна; его багаж (что сказал этот туземец?) подобран со вкусом; его гардероб такой, что комар носа не подточит; не кинется же он занимать деньги только потому, что его смутила роскошь номера.

Он прохаживался по комнате. Ковра на полу не было, но сам пол был мягким и пружинистым. На нем оставались следы, которые почти немедленно сглаживались.

Бишоп выглянул в окно. Наступил вечер, и все вокруг подернулось голубовато-серой дымкой. Вдаль уходила холмистая местность, и не было на ней ничего, абсолютно ничего. Ни дорог, ни огоньков, которые бы говорили о другом жилье.

Он подумал, что ничего не видно только с этой стороны дома. А на другой стороне, наверно, есть улицы, дороги, дома, магазины.

Бишоп обернулся и снова стал осматривать комнату. Мебель похожа на земную. Подчеркнуто спокойные и элегантные линии… Красивый мраморный камин, полки с книгами… Блеск старого полированного дерева… Бесподобные картины на стенах… Большой шкаф, почти целиком закрывающий одну из стен комнаты.

Бишоп старался определить, для чего же нужен этот шкаф. Красивая вещь, вид у нее древний, и полировка… Нет, это не лак, шкаф отполирован прикосновениями человеческих рук и временем.

Он направился к шкафу.

— Хотите выпить, сэр? — спросил шкаф.

— Не прочь, — ответил Бишоп и тотчас стал как вкопанный, сообразив, что шкаф заговорил с ним, а он ответил.

В шкафу откинулась дверца, а за ней стоял стакан.

— Музыку? — спросил шкаф.

— Если вас не затруднит, — сказал Бишоп.

— Какого типа?

— Типа? А, понимаю. Что-нибудь веселое, но и чуть-чуть грустное. Как синие сумерки, разливающиеся над Парижем. Кто это сказал? Один из древних писателей. Фицджеральд. Вероятнее всего, Фицджеральд.

Музыка говорила о том, как синие сумерки крались над городом на далекой Земле, и лил теплый апрельский дождь, и доносился издалека девичий смех, и блестела мостовая под косым дождем.

— Может быть, вам нужно что-нибудь еще, сэр? — спросил шкаф.

— Пока ничего.

— Хорошо, сэр. До обеда у вас остался час, вы успеете переодеться.

Бишоп вышел из комнаты, на ходу пробуя напиток. У него был какой-то незнакомый привкус.

В спальне Бишоп пощупал постель, она была достаточно мягкой. Посмотрел на туалетный столик и большое зеркало, а потом заглянул в ванную, оборудованную автоматическими приборами для бритья и массажа, не говоря уже о ванне, душе, машине для физкультурных упражнений и ряде других устройств, назначение которых он не смог определить.

В третьей комнате было почти пусто. В центре ее стояло кресло с широкими плоскими подлокотниками, и на каждом из них виднелись ряды кнопок.

Бишоп осторожно приблизился к креслу. Что же это? Что за ловушка? Хотя это глупо. Никаких ловушек на Кимоне не может быть. Кимон — страна великих возможностей, здесь человек может разбогатеть и жить в роскоши, набраться ума и культуры, выше которой до сих пор в Галактике не найдено.

Он наклонился к широким подлокотникам кресла и увидел, что на каждой кнопке была надпись. Бишоп читал: «История», «Поэзия», «Драма», «Скульптура», «Астрономия», «Философия», «Физика», «Религии» — и многое другое. Значения некоторых надписей он не понимал.

Бишоп оглядел пустую комнату и впервые заметил, что в ней нет окон. Видимо, это был своеобразный театр или учебная аудитория. Садишься в кресло, нажимаешь какую-нибудь кнопку и…

Но времени на это не было. Шкаф сказал, что до обеда оставался час. Сколько-то уже прошло, а он еще не переоделся.

Чемоданы были в спальне. Бишоп достал костюм. Пиджак оказался измятым.

Он держал пиджак и смотрел на него. Может, повесить — и пиджак отвисится. Может… Но Бишоп знал, что за это время пиджак не отвисится. Музыка прекратилась, и шкаф спросил:

— Что вам угодно, сэр?

— Можете ли вы погладить пиджак?

— Конечно, сэр, могу.

— За сколько?

— За пять минут, — сказал шкаф. — Дайте мне и брюки.

Зазвонил звонок, и Бишоп открыл дверь. За дверью стоял человек.

— Добрый вечер, — сказал человек и представился: — Монтэгю. Но все зовут меня Монти.

— Входите, пожалуйста, Монти.

Монти вошел и оглядел комнату.

— Хорошо у вас, — сказал он.

Бишоп кивнул:

— Я ни о чем и не заикался. Они сами мне все дали.

— Умницы эти кимонцы, — сказал Монти. — Большие умницы.

— Меня зовут Селдон Бишоп.

— Только что приехали? — спросил Монти.

— Примерно час назад.

— И полны благоговения перед этим замечательным Кимоном?

— Я ничего не знаю о нем, — сказал Бишоп. — Кроме того, конечно, что говорилось в учебном курсе.

— Я знаю, — косо взглянув на него, проговорил Монти. — Скажите по-дружески… вас тревожат какие-нибудь опасения?

Бишоп улыбнулся, он не знал, как ему быть.

— Чем вы собираетесь здесь заняться? — спросил Монти.

— Деловой администрацией.

— Ну, тогда на вас, наверно, нечего рассчитывать. Вы этим не заинтересуетесь.

— Чем?

— Футболом. Или бейсболом. Или крикетом. Или атлетикой.

— У меня никогда не было на это времени.

— Очень жаль, — сказал Монти. — Вы сложены как спортсмен.

— Не хотят ли джентльмены выпить? — спросил шкаф.

— Будьте любезны, — сказал Бишоп.

— Идите переодевайтесь, — сказал Монти. — А я посижу и подожду.

— Пожалуйста, возьмите ваши пиджак и брюки, — сказал шкаф.

Дверца открылась, и за ней лежали вычищенные и выутюженные пиджак и брюки.

— Я не знал, — сказал Бишоп, — что вы здесь занимаетесь спортом.

— Нет, мы не занимаемся, — сказал Монти. — Это деловое предприятие.

— Деловое предприятие?

— Конечно. Мы хотим дать кимонцам возможность заключать пари. Может быть, они увлекутся этим. Хотя бы на время. Вообще-то, они держать пари не могут…

— Я не понимаю, почему не могут…

— Сейчас объясню. У них совсем нет спортивных игр. Они не могли бы играть. Телепатия. Они знали бы на три хода вперед, что собираются делать их соперники. Телекинез. Они могли бы передвигать мяч или что бы там ни было, не притрагиваясь к нему пальцем. Они…

— Кажется, я понимаю, — сказал Бишоп.

— Но мы все-таки собираемся создать несколько команд и устроить показательные состязания. По возможности подогреть интерес к ним. Кимонцы повалят толпами. Будут платить за вход. Делать ставки. Мы, конечно, будем держать тотализатор и загребем комиссионные. Пока это будет продолжаться, мы неплохо заработаем.

— Конечно, но ведь это ненадолго.

Монти пристально посмотрел на Бишопа.

— Быстро вы все поняли, — сказал он. — Далеко пойдете.

— Джентльмены, напитки готовы, — сказал шкаф.

Бишоп взял стаканы и протянул один из них гостю.

— Пожалуй, я вас подключу, — сказал Монти. — Может быть, вы тоже подработаете. Тут больших знаний не требуется.

— Валяйте подключайте, — согласился Бишоп.

— Денег у вас не много, — сказал Монти.

— Как вы узнали об этом?

— Вы боитесь, что не сможете расплатиться за номер.

— Телепатия? — спросил Бишоп.

— Вы попали в самую точку, — сказал Монти. — Только я владею телепатией самую малость. С кимонцами нам нечего тягаться. Никогда мы не будем такими. Но время от времени что-то до тебя доходит… какое-то ощущение проникает в мозг. Если ты пробыл здесь достаточно долго…

— А я думал, что никто не заметит.

— Многие заметят, Бишоп. Но пусть это вас не беспокоит. Мы все друзья. Сплотились против общего врага, можно сказать. Если вам надо призанять денег…

— Пока нет, — сказал Бишоп. — Если понадобится, я вам скажу.

— Мне или кому-нибудь другому. Мы все друзья. Нам надо быть друзьями.

— Спасибо.

— Не стоит. А теперь одевайтесь. Я подожду. Мы пойдем вместе. Все хотят познакомиться с вами. Приезжает не так уж много людей. Все хотят знать, как там Земля.

— Как?..

— Земля, конечно, на месте. Как она поживает? Что там нового?

Бишоп только теперь рассмотрел гостиницу как следует. До этого он лишь мельком бросил взгляд на вестибюль, пока стоял со своими чемоданами в нише. Портье слишком быстро провел его в номер.

Но теперь он увидел эту овеществленную чудесным образом сказочную страну с ее фонтанами и неведомо откуда доносящейся музыкой, с тончайшей паутинкой радуг, выгнувшихся арками и крестовыми сводами, с мерцающими стеклянными колоннами, в которых отражался и множился весь вестибюль таким образом, что создавалось впечатление, будто помещению этому нет ни конца ни края… и в то же время всегда можно было отыскать укромный уголок, чтобы посидеть с друзьями.

Иллюзия и вещественность, красота и ощущение домашнего покоя… Бишоп подумал, что здесь всякому придется по душе, что здесь всякий найдет все, что пожелает. Будто волшебством человек отгораживался от мира с его несовершенствами и проникался чувством довольства и собственного достоинства только от одного сознания, что он находится в таком месте.

На Земле такого места не было и быть не могло, и Бишоп подозревал, что в этом здании воплощена не только человеческая архитектурная сноровка…

— Впечатляет? — спросил Монти. — Я всегда наблюдаю за выражением лиц новичков, когда они входят сюда.

— А потом первое впечатление стирается?

Монти покачал головой:

— Друг мой, впечатление не тускнеет, хотя уже и не так ошеломляет, как в первый раз.

Бишоп пообедал в столовой, в которой все было старомодным и торжественным. Официанты-кимонцы были готовы услужить в любую минуту, рекомендовать блюдо или вино.

К столу подходили, здоровались, расспрашивали о Земле, и каждый старался делать это непринужденно, но по выражению глаз можно было судить, что скрывалось за этой непринужденностью.

— Они стараются, чтобы вы чувствовали себя как дома, — сказал Монти. — Они рады новичкам.

Бишоп чувствовал себя как дома… в жизни у него не было более приятного чувства. Он не ожидал, что освоится так быстро, и был немного удивлен этим.

Порадовался он и тому, что с него не потребовали денег за обед, а просто попросили подписать счет. Все казалось прекрасным, потому что такой обед унес бы большую часть двадцати кредиток, которые гнездились в его кармане.

После обеда Монти куда-то исчез, а Бишоп пошел в бар, взгромоздился на высокий стул и потягивал напиток, который рекомендовал ему буфетчик-кимонец.

Невесть откуда появилась девушка. Она взлетела на высокий табурет рядом с Бишопом и спросила:

— Что вы пьете, дружок?

— Не знаю, — ответил Бишоп и показал на буфетчика. — Попросите его приготовить вам такой же.

Буфетчик взялся за бутылки и шейкер.

— Вы, наверно, новенький, — сказала девушка.

— Вот именно, новенький.

— Здесь не так уж плохо, то есть неплохо, если не думаешь.

— Я не буду думать, — пообещал Бишоп. — Я не буду думать ни о чем.

— Вы привыкнете, — сказала девушка. — Немного погодя вы будете не прочь поразвлечь их. Вы подумаете: «Какого черта! Пусть смеются, если им хочется, а мне пока неплохо». Но придет день…

— О чем вы говорите? — спросил Бишоп. — Вот ваш стакан. Окунайте мордашку и…

— Придет день, когда мы устареем, когда мы больше не будем развлекать их. Мы больше не сможем выдумывать новые трюки. Возьмите, например, мои картины…

— Послушайте, — сказал Бишоп, — я ничего не могу понять.

— Навестите меня через неделю, — сказала девушка. — Меня зовут Максайн. Просто спросите, где Максайн. Через неделю мы поговорим. Пока!

Она соскочила со стула и вдруг исчезла.

К своему стакану она не притронулась.

Он пошел наверх, в свой номер, и долго стоял у окна, глядя на невыразительный пейзаж, пока не услышал голос шкафа:

— Почему бы, сэр, вам не попробовать окунуться в другую жизнь?

Бишоп тотчас обернулся:

— Вы хотите сказать…

— Пройдите в третью комнату, — сказал шкаф. — Это вас развлечет.

— Окунуться в другую жизнь?

— Совершенно верно. Выбирайте и переноситесь куда хотите.

Это было похоже на приключения Алисы в Стране чудес.

— Не беспокойтесь, — добавил шкаф. — Это безопасно. Вы можете вернуться в любое время.

— Спасибо, — сказал Бишоп.

Он пошел в третью комнату, сел в кресло и стал изучать кнопки. История? Можно и историю. Бишоп немного знал ее. Он интересовался историей, прослушал несколько курсов и прочел много литературы.

Он нажал кнопку с надписью «История». Стена перед креслом осветилась, и на ней появилось лицо — красивое бронзовое лицо кимонца.

А бывают ли среди них некрасивые? Бишоп ни разу не видел ни уродов, ни калек.

— Вам какую историю, сэр? — спросил кимонец с экрана.

— Какую?

— Галактическую, кимонскую, земную? Почти любое место.

— Земную, пожалуйста, — сказал Бишоп.

— Подробности?

— Англия, четырнадцатое октября тысяча шестьдесят шестого года. Сенлак[8].

Он уже не сидел в кресле в четырех голых стенах комнаты, а стоял на склоне холма в солнечный осенний день, и кругом в голубоватой дымке высились деревья с золотой и красной листвой и кричали люди.

Бишоп стоял как вкопанный на траве, покрывавшей склон. Трава уже перезрела и увяла на солнце… а дальше, внизу, на равнине, он увидел неровную линию всадников. Солнце играло на их шлемах и щитах, трепетали на ветру знамена с изображениями леопардов.

Это было 14 октября, в субботу. На холме стояло, укрывшись за стеной сомкнутых щитов, Гарольдово воинство, и, прежде чем солнце село, в бой были введены новые силы, решившие, каким курсом пойдет история страны.

Тэйллефер, подумал Бишоп. Тэйллефер помчится впереди войска Вильгельма, распевая «Песнь о Роланде» и крутя мечом так, что будет виден только огненный круг.

Нормандцы пошли в атаку, но впереди не было никакого Тэйллефера. Никто не крутил мечом, никто не распевал. Слышались только хриплые вопли людей, мчавшихся навстречу смерти.

Всадники мчались прямо на Бишопа. Он повернулся и бросился бежать. Но не успел, и они наскочили на него. Он увидел, как блестят отшлифованные копыта лошадей и жестокая сталь подков, он увидел мерцающие острия копий, болтающиеся ножны, красные, зеленые и желтые пятна плащей, тусклые доспехи, разинутые рты людей, и вот они уже над ним. И промчались они сквозь него и над ним, словно его здесь и не было.

А выше на склоне холма раздавались хриплые крики: «Ут! Ут!» — и слышался пронзительный лязг стали. Вокруг поднялись тучи пыли, а где-то слева кричала издыхающая лошадь. Из пыли показался человек и побежал вниз по склону. Он спотыкался, падал, поднимался, снова бежал, и Бишоп видел, как лила кровь сквозь искореженные доспехи, струилась по металлу и окропляла мертвую сухую траву.

Снова появились лошади. На некоторых уже не было всадников. Они мчались, вытянув шеи, с пеной на губах. Поводья развевались на ветру. Один из всадников обмяк и свалился с седла, но нога его запуталась в стремени, и лошадь поволокла его по земле.

«Выпустите меня отсюда! — беззвучно кричал Бишоп. — Как мне отсюда выбраться! Выпустите!»

Его выпустили. Он был снова в комнате с четырьмя голыми стенами и единственным креслом.

Он сидел не шевелясь и думал. «Не было никакого Тэйллефера. Никто не ехал, не пел, не крутил мечом. Сказание о Тэйллефере — всего лишь выдумка какого-нибудь переписчика, который додумал историю по прошествии времени».

Но люди умирали. Израненные, они бежали, шатаясь, вниз по склону и умирали. Они падали с лошадей. Их затаптывали насмерть.

Бишоп встал, руки его дрожали. Он нетвердо зашагал в другую комнату.

— Вы будете спать, сэр? — спросил шкаф.

— Наверно, — сказал Бишоп.

— Прекрасно, сэр. Я запру дверь и погашу свет.

— Вы очень любезны.

— Обычное дело, сэр, — сказал шкаф. — Не угодно ли вам чего?

— Совершенно ничего, — сказал Бишоп. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — сказал шкаф.

Утром Бишоп пошел в агентство по найму, которое оказалось в одном из углов вестибюля.

Там была только высокая, белокурая, сложенная как статуэтка девушка-кимонка, грациозности движений которой позавидовала бы любая земная красавица. Женщина, подумал Бишоп, явившаяся из какого-то классического греческого мифа, белокурая богиня во плоти. На ней не было ниспадающих свободными складками греческих одежд, но они пошли бы ей. По правде сказать, одежды на ней почти не было, и красота ее от этого только выигрывала.

— Вы новичок, — сказала она.

Бишоп кивнул.

— Я знаю о вас, — сказала она, бросив на него всего один взгляд. — Селдон Бишоп, двадцать девять земных лет.

— Да, мадам.

Она внушала раболепные чувства.

— Ваша специальность — деловая администрация.

Он уныло кивнул.

— Садитесь, пожалуйста, мистер Бишоп, и мы обо всем поговорим с вами.

Он сидел и думал: «Хорошо ли для красивой девушки быть такой рослой и крепкой? Или такой компетентной?»

— Вы хотели бы взяться за какую-нибудь работу, — сказала девушка.

— Была у меня такая мысль.

— Вы специализировались на бизнесе. Боюсь, что в этой области у нас не слишком много вакантных мест.

— Для начала я не рассчитываю на многое, — сказал ей Бишоп с приличествующей, как ему казалось, скромностью и реальной оценкой обстановки. — Я готов заняться любым делом, пока не докажу, на что способен.

— Вам придется начать с самых низов. И целые годы набираться опыта. Дело не только в навыках, но в мировоззрении, в философии.

— Мне все…

Он заколебался. Он хотел сказать, что ему все равно. Но ему не все равно. Ему совсем не все равно.

— Я потратил на учебу многие годы, — сказал он. — Я знаю…

— Кимонский бизнес?

— Разве здесь все по-иному?

— Наверно, вы в совершенстве изучили систему заключения контрактов.

— Конечно.

— На всем Кимоне не заключается ни одного контракта.

— Но…

— В контрактах нет необходимости.

— Здесь все держится на честности?

— На честности и кое на чем еще.

— На чем же?

— Вы не поймете.

— Попробуйте объяснить мне.

— Бесполезно, мистер Бишоп. Для вас это были бы понятия совершенно новые. Они связаны с поведением. С мотивами действий. На Земле побудительная причина деятельности — выгода…

— А разве здесь это роли не играет?

— Очень маленькую роль.

— Каковы же другие побудительные причины?

— Например, культурное самоусовершенствование. Можете вы представить себе, что стремление к самоусовершенствованию является таким же мощным стимулом, как и выгода?

Бишоп ответил откровенно:

— Нет, не могу.

— А это стимул более мощный, чем выгода. Но это еще не все. Вот деньги… Денег у нас нет. Они по рукам не ходят.

— Но деньги есть. Кредитки.

— Это сделано только для того, чтобы было удобно людям с Земли, — сказала она. — Деньги как свидетельство богатства понадобились нам, чтобы привлекать на работу ваших людей и оплачивать их труд… и я бы сказала, что мы оплачиваем его очень хорошо. Для этого мы сделали все, что полагается у вас. Деньги, которые мы создали, имеют силу во всей Галактике. Они обеспечены вкладами в земные банки и являются для вас законным платежным средством. Но на самом Кимоне денег в обращении нет.

— Ничего не могу понять, — выдавил из себя Бишоп.

— Конечно не можете, — сказала девушка. — Для вас это нечто совершенно новое. Ваша культура зиждется на том, что полезность и богатство каждой личности должны иметь как бы свое физическое воплощение. Здесь мы в этом не нуждаемся. Здесь у каждой личности своя простая бухгалтерия — это он способен сделать, а это он должен делать. Он сам обо всем знает. И это всегда известно его друзьям — или партнерам по бизнесу, если хотите.

— Тогда это не бизнес, — сказал Бишоп. — Не бизнес, как я понимаю его.

— Вы совершенно правы.

— Но меня готовили для бизнеса. Я потратил…

— Годы и годы на учение. Но на земные методы ведения дел, а не на кимонские.

— Но здесь есть бизнесмены. Сотни.

— Есть ли? — спросила она с улыбкой. Она улыбалась не с превосходством, не насмешливо… просто улыбалась. — В первую очередь, — продолжала она, — вам необходимо общение с кимонцами. Осмотритесь. Вам надо дать возможность оценить наш взгляд на вещи и узнать, как и что мы делаем.

— Вот это по мне, — сказал Бишоп. — Что же мне делать?

— Иногда люди с Земли нанимаются компаньонами.

— Не думаю, чтобы это мне подошло. Наверно, надо сидеть с детишками, или читать старушкам книги, или…

— Вы умеете играть на каком-нибудь инструменте или петь?

Бишоп покачал головой.

— Писать маслом? Рисовать? Танцевать?

Ни того, ни другого, ни третьего делать он не мог.

— Может быть, вы занимаетесь боксом? — спрашивала девушка. — Иногда он вызывает интерес, если не слишком жесток.

— Вы говорите о призовой борьбе?

— Думаю, вы можете это назвать и так.

— Нет, боксом я не занимаюсь.

— Тогда у вас остается не слишком большой выбор, — сказала девушка, беря со стола какие-то бумаги.

— Может быть, я могу работать на транспорте? — спросил он.

— Транспортировка — личное дело каждого.

Конечно, она права, подумал он. Телекинез дает возможность транспортировать себя или что бы то ни было… без помощи механических средств.

— Связь, — сказал он слабым голосом. — Наверно, и с ней дело обстоит так же?

Она кивнула.

Телепатия, подумал он.

— Вы знакомы с транспортом и связью?

— С их земными разновидностями, — ответил Бишоп. — Думаю, здесь мои знания не пригодятся.

— Нет, — согласилась она. — Хотя мы могли бы устроить вам лекционное турне. Наши помогли бы вам подготовить материал.

Бишоп покачал головой:

— Я не умею выступать перед публикой.

Девушка встала.

— Я наведу справки, — сказала она. — Заходите. Мы найдем что-нибудь подходящее для вас.

Бишоп поблагодарил ее и вышел в вестибюль.

Он пошел гулять.

Гостиница стояла на равнине, а вокруг было пусто. Ни других зданий. Ни дорог. Ничего.

Здание гостиницы было громадное, богато украшенное и одинокое, словно перенесенное сюда невесть откуда. Оно застыло на фоне неба, и кругом не было никаких зданий, с которыми оно гармонировало бы и которые скрадывали бы его. У него был такой вид, будто кто-то в спешке свалил его здесь и так оставил.

Бишоп направился через поле к каким-то деревьям, которые, по-видимому, росли на берегу речки, и удивился, почему нет ни тропинок, ни дорог, но вдруг сообразил, почему их нет.

Он подумал о годах, которые убил на зубрежку способов ведения бизнеса, и вспомнил о толстенной книге выдержек из писем, которые писались домой с Кимона и содержали намеки на успешный бизнес, на ответственные должности.

И ему пришло в голову, что во всех выдержках из писем было нечто общее — на все сделки и должности только намекали, но никто и никогда не писал определенно, чем занимается.

«Зачем они это делали? — спрашивал себя Бишоп. — Почему они дурачили нас?»

Хотя, конечно, он еще многого не знает. Он не пробыл на Кимоне и целого дня. «Я наведу справки, — сказала белокурая гречанка, — мы найдем что-нибудь подходящее для вас».

Он пересек поле и там, где выстроились деревья, нашел речку. Это была равнинная речка — широкий поток прозрачной воды медленно струился меж поросших травой берегов. Он лег на живот и глядел на речку. Где-то в глубине ее блеснула рыба.

Бишоп снял ботинки и стал болтать ногами в воде. «Они знают о нас все, — думал он. — Они знают все о нашей культуре и жизни. Они знают о знаменах с изображениями леопардов и о том, как выглядел Сенлак в субботу 14 октября 1066 года, о войске Гарольда, стоявшем на вершине холма, и о войске Вильгельма, сосредоточившемся в долине. Они знают, что движет нами, и они разрешают нам приезжать сюда, потому что им это для чего-то нужно».

Что сказала девушка, которая появилась невесть откуда на стуле, а потом исчезла, так и не притронувшись к своему стакану? «Вы будете служить развлечением, — сказала она. — Но вы привыкнете к этому. Если вы не будете думать обо всем слишком много, вы привыкнете».

«Навестите меня через неделю, — сказала она еще. — Через неделю мы поговорим».

Они знают нас, но с какой стороны?

Возможно, Сенлак — это инсценировка, но во всем, что он увидел, была какая-то странная тусклая реальность, и он всеми фибрами души своей чувствовал, что зрелище это подлинное, что все так и было. Что не было никакого Тэйллефера, что, когда человек умирал, его кишки волочились по траве, что англичане кричали: «Ут! Ут!»

Озябший Бишоп сидел в одиночестве и думал, как кимонцы делают это. Как они дают возможность человеку нажать кнопку и оказаться вместе с давно умершими, увидеть смерть людей, прах которых давно смешался с землей?

Способа узнать, как они это делают, конечно, не было. И догадки бесполезны.

Морли Рид сказал, что техническая информация революционизирует весь облик земной экономики.

Он вспомнил, как Морли ходил из угла в угол и повторял: «Мы должны узнать. Мы должны узнать».

И способ узнать… есть. Великолепный способ.

Бишоп вытащил ноги из воды и осушил их пучками травы. Он надел ботинки и пошел к гостинице.

Белокурая богиня все еще сидела за своим столом в бюро по найму.

— Я согласен приглядывать за детишками, — сказал Бишоп.

Она была очень, почти по-детски удивлена, но в следующее же мгновение лицо ее снова стало бесстрастным, как у богини.

— Да, мистер Бишоп.

— Я все обдумал, — сказал он. — Я согласен на любую работу.

В ту ночь Бишоп долго лежал в постели и не мог уснуть. Он думал о себе, о своем положении и пришел к заключению, что все обстоит не так уж плохо.

Работа, по-видимому, найдется. Сами кимонцы этого хотят. И даже если это не та работа, которую хочется получить, начало по крайней мере будет положено. С этого опорного пункта человек может подняться выше… умный человек, конечно. А все мужчины и женщины, все земляне на Кимоне, безусловно, умны. Если бы они не были умны, они не попали бы сюда, чтобы начать новую жизнь. Все они, по-видимому, преуспевают.

В тот вечер он не видел ни Монти, ни Максайн, но поговорил с другими, и все они казались довольными своей долей… или по крайней мере делали вид, что довольны. Бишоп говорил себе, что если бы все были разочарованы, то довольного вида у них не было бы, потому что земляне больше всего любят тихо плакаться друг другу в жилетку. Ничего подобного он не заметил. Никто не жаловался.

Ему говорили о том, что организуются спортивные команды, и некоторые собеседники возлагали на это очень большие надежды как на источник дохода.

Он разговаривал с человеком по имени Томас, который был специалистом-садоводом и работал в крупных кимонских поместьях. Тот больше часа рассказывал о выращивании экзотических цветов. Коротышка Вильямс, сидевший рядом с Бишопом в баре, с восторгом говорил о том, что ему поручено написать книгу баллад на основе кимонской истории. Некий Джексон работал над статуей по заказу одной местной семьи.

Бишоп подумал, что если человек может получить работу, которая его удовлетворяет, то жизнь на Кимоне становится приятной.

Взять хотя бы номер, который он получил. Красивая обстановка — дома на такую он рассчитывать бы не мог. Послушный шкаф-робот делает коктейли и бутерброды, гладит одежду, выключает свет и запирает дверь, предупреждает любое, даже невысказанное желание. А комната — комната с четырьмя голыми стенами и единственным креслом, снабженным кнопками? Там, в этой комнате, можно получить знания, найти забаву и приключения. Он сделал дурной выбор, попросив показать для начала битву при Гастингсе. Но есть другие места, другие времена, другие, более приятные и менее кровавые, события, при которых он может присутствовать.

Он присутствовал… не только смотрел. Он действительно шел вверх по склону холма. Он пытался выскочить из-под копыт мчащихся лошадей, хотя в этом не было необходимости. Ты вроде бы был и там и не там, находился в самой гуще и вместе с тем с интересом наблюдал из безопасного места.

А есть немало событий, которые стоило бы увидеть. Можно пережить всю историю человечества, с времен доисторических до позавчерашнего дня, и не только историю человечества, а еще и кимонскую, и галактическую. Прогуляться с Шекспиром. Плыть с Колумбом.

«Когда-нибудь, — подумал Бишоп, — я прогуляюсь с Шекспиром. Когда-нибудь я поплыву с Колумбом».

Он видел подлинные события. Правда, она чувствуется.

Все размышления Бишопа свелись к тому, что, какими бы странными ни были условия, жить в них все-таки можно.

А условия были странными потому, что это чужая сторона, культура и технология которой неизмеримо выше земных достижений. Здесь не было необходимости в искусственной связи и механических средствах транспортировки. Здесь не было необходимости в контрактах, потому что это исключено телепатией.

Надо только приспособиться. Надо научиться жить по-кимонски и не лезть со своим уставом в чужой монастырь. Он добровольно приехал на чужую планету. Ему позволили остаться, и поэтому он должен приспособиться.

— Вам неспокойно, сэр, — сказал из другой комнаты шкаф.

— Нет. Я просто думаю.

— Я могу вам дать снотворное. Очень мягкое и приятное снотворное.

— Только не снотворное, — сказал Бишоп.

— Тогда, быть может, — предложил шкаф, — вы позволите мне спеть вам колыбельную?

— Будьте любезны, — согласился Бишоп. — Мне нужна именно колыбельная.

Шкаф запел колыбельную, и вскоре Бишоп уснул.

Кимонская богиня в бюро по найму сказала ему на следующее утро, что работа для него найдена.

— Новая семья, — сказала она.

Бишоп не знал, радоваться ли ему, что семья новая. Возможно, было бы лучше, если бы он попал в старую семью.

— У них никогда не было человека с Земли, — пояснила девушка. — Вы будете получать сто кредиток в день.

— Сто…

— Вы будете работать только в дневное время, — продолжала она. — Я буду телепортировать вас каждое утро туда, а по вечерам они будут телепортировать вас обратно.

— Сто кредиток! — запинаясь, сказал Бишоп. — Что я должен делать?

— Будете компаньоном, — ответила богиня. — Но не надо беспокоиться. Мы проследим, чтобы с вами обращались хорошо…

— Хорошо обращались?

— Не заставляли вас слишком много работать или…

— Мисс, — сказал Бишоп, — да за сотню бумажек в день я…

Она не дала ему договорить:

— Вы согласны на эту работу?

— С радостью, — сказал Бишоп.

— Позвольте мне…

Вселенная раскололась и соединилась вновь.

…Бишоп стоял в нише, а перед ним было узкое, заросшее лесом ущелье с водопадом, и со своего места он ощущал, как тянет прохладой от падающей воды. Кругом росли папоротники и деревья, громадные деревья, похожие на узловатые дубы, которые обычно встречаются на иллюстрациях к историям о короле Артуре и Робин Гуде.

По берегу речки и вверх по склону бежала тропинка. Ветерок доносил музыку и запах духов.

По тропинке шла девушка. Это была кимонка, но не такая высокая, как другие, которых он уже видел, и у нее был не такой величественный, олимпийский вид.

Затаив дыхание, Бишоп следил за ее приближением и на мгновение забыл, что она кимонка, и думал о ней только как о хорошенькой девушке, которая идет по лесной тропинке. Она была красива, она была прелестна.

Девушка увидела его и захлопала в ладоши.

— Вы, наверно, он, — сказала она.

Бишоп вышел из ниши.

— Мы вас ждали, — продолжала она. — Мы надеялись, что вас не задержат и пошлют тотчас же.

— Меня зовут Селдон Бишоп, и мне сказали…

— Конечно, это вы и есть, — сказала девушка. — Вам даже не надо представляться. Это у вас на уме.

Она обвела рукой вокруг головы.

— Как вам понравился наш дом? — спросила она.

— Дом?

— Я, конечно, говорю глупости. Это всего лишь жилая комната. Спальни наши наверху, в горах. Но мы переменили здесь все только вчера. Все так много поработали. Я очень надеюсь, что вам понравится. Смотрите, здесь все как на вашей планете. Мы хотели, чтобы вы чувствовали себя как дома.

— Это дом? — снова спросил он.

Она взяла его за руку.

— Вы какой-то расстроенный, — сказала она. — Вы еще не начали понимать.

Бишоп покачал головой:

— Я прибыл только вчера.

— Но вам здесь нравится?

— Конечно нравится, — сказал Бишоп. — Здесь все словно из какой-нибудь старой легенды о короле Артуре. Так и ждешь, что из лесу выедет верхом Ланселот или выйдет королева Джиневра…

— Вы знаете эти легенды?

— Конечно знаю. Я то и дело перечитываю Теннисона.

— И вы их нам расскажете.

Он в замешательстве посмотрел на нее:

— Вы хотите послушать их?

— Конечно хотим. А для чего же вы здесь?

«Вот оно. А для чего же я здесь?!»

— Вы хотите, чтобы я начал сейчас же?

— Не сейчас, — сказала она. — Вы еще должны познакомиться с другими. Меня зовут Элейн. Конечно, это не точно. Меня зовут по-другому, но Элейн ближе к тому, что вы привыкли произносить.

— Я могу попробовать произнести ваше настоящее имя. Я способен к языкам.

— Элейн — вполне сносное имя, — беспечно сказала девушка. — Пойдемте.

Он пошел следом за ней по тропинке.

И тут он увидел, что это действительно дом, — деревья были колоннами, поддерживавшими искусственное небо, которое все же не казалось слишком искусственным, а проходы между деревьями оканчивались большими окнами, смотревшими на пустошь.

Но трава и цветы, мох и папоротники были настоящими, и Бишоп не удивился бы, если бы и деревья оказались настоящими.

— Не все ли равно, настоящие они или нет, — сказала Элейн. — Их не отличишь.

Они поднялись вверх по склону и оказались в парке, где трава была подстрижена так коротко и казалась такой бархатистой, что Бишоп на мгновение подумал, что это не настоящая трава.

— Настоящая, — сказала ему Элейн.

— Вы узнаёте все, что я ни подумаю.

— Все.

— Значит, я не должен думать.

— О, мы хотим, чтобы вы думали, — сказала Элейн. — Это входит в ваши обязанности.

— Вы меня наняли и ради этого?

— Совершенно верно, — подтвердила девушка.

Посреди парка стояло что-то вроде пагоды — ажурное здание, созданное, казалось, из света и тени, а не из грубой материи. Возле него Бишоп увидел шесть человек. Они смеялись и болтали. Голоса их были похожи на музыку — радостную и в то же время серьезную музыку.

— Вот они! — воскликнула Элейн. — Пойдемте.

Она побежала, и бег ее был похож на полет. У Бишопа перехватило дыхание при виде изящества и грациозности ее движений.

Он побежал следом, но совсем не грациозно. Он чувствовал, что бежит тяжело. Это был какой-то галоп, неуклюжий бег вприпрыжку по сравнению с бегом Элейн.

Он подумал, что бежит как собака. Как щенок-переросток, который пытается не отстать и бежит, переваливаясь с ноги на ногу, свесив язык и тяжело дыша.

Он попытался бежать более грациозно и не думать.

«Я не должен думать. Я не должен думать совсем. Они все узнают. Они будут смеяться надо мной».

Они смеялись именно над ним. Он чувствовал их смех — молчаливое снисходительное веселье.

Она подбежала к группе и подождала его.

— Быстрей! — крикнула она, и, хотя голос у нее был добрый, Бишоп чувствовал, что она забавляется.

Он спешил. Он тяжело скакал. Он почти задохнулся. Его взмокшее тело было очень неуклюжим.

— Вот кого нам прислали, — сказала Элейн. — Он знает легенды, связанные с такими местами, как это.

Она представила Бишопу присутствующих:

— Это Пол. Там Джим. Бетти. Джейн. Джордж. А там, с краю, Мэри.

— Вы понимаете, — сказал Джим, — что это не наши имена…

— Лучшее, что я могла придумать, чтобы было похоже, — добавила Элейн.

— И чтобы вы могли произнести их, — сказала Джейн.

— Если бы вы только знали… — сказал Бишоп и вдруг замолчал.

Вот чего они хотят. Они хотят, чтобы он протестовал и проявил неудовольствие. Они хотят, чтобы ему было неловко.

«Не думать. Стараться не думать. Они узнают все».

— Сядем, — сказала Бетти. — Бишоп будет рассказывать нам легенды.

— Быть может, — обратился к нему Джим, — вы опишете нам жизнь на Земле? Мне было бы очень интересно послушать.

— Я знаю, что у вас есть игра, называющаяся шахматами, — сказал Джордж. — Мы, конечно, играть не можем. Вы знаете почему. Но мне было бы интересно поговорить с вами о технике и философии игры в шахматы.

— Не все сразу, — сказала Элейн. — Сначала он будет рассказывать нам легенды.

Все уселись на траву в кружок и взглянули на Бишопа.

— Я не совсем понимаю, с чего я должен начать, — сказал он.

— Но это же ясно, — откликнулась Бетти. — Начните с самого начала.

— Хорошо, — сказал Бишоп.

Он глубоко вздохнул:

— Однажды, давным-давно, на острове Британия жил великий король, которого звали…

— Именуемый… — сказал Джим.

— Вы читали эти легенды?

— Это слово у вас на уме.

— Это древнее слово, архаичное. В некоторых вариантах легенд…

— Когда-нибудь мне будет очень интересно обсудить с вами происхождение этого слова, — сказал Джим.

— Продолжайте рассказывать, — добавила Элейн.

Бишоп снова глубоко вздохнул:

— Однажды, давным-давно, на острове Британия жил великий король, которого звали Артур. Женой его была королева Джиневра, а Ланселот был его самым верным рыцарем…

Пишущую машинку Бишоп нашел в письменном столе, стоявшем в гостиной. Он сел за стол, чтобы написать письмо.

«Дорогой Морли», — начал он.

А что писать? Что он благополучно прибыл и получил работу? Что за работу платят сто кредиток в день — в десять раз больше того, что человек его положения может заработать на любой земной работе?

Бишоп снова склонился над машинкой.

«Прежде всего хочу сообщить, что я благополучно доехал и уже устроился на работу. Работа, может быть, не слишком хорошая, но я получаю сотню в день. На Земле я столько не зарабатывал бы».

Он встал и начал ходить. Следует сказать гораздо больше. Нельзя ограничиваться одним абзацем. Бишоп даже вспотел. Ну что он напишет?

Он снова сел за машинку.

«Для того чтобы скорее познакомиться с местными условиями и обычаями, я поступил на работу, которая даст мне возможность тесно общаться с кимонцами. Я нахожу, что это прекрасные люди, но иногда не совсем понимаю их. Я не сомневаюсь, что вскоре буду понимать их и по-настоящему полюблю».

Он отодвинулся вместе со стулом назад и стал читать то, что написал.

Да, это похоже на любое из тысячи писем, которые он читал.

Бишоп представил себе тысячи других людей, которые садились писать свое первое письмо с Кимона и судорожно придумывали сказочки, безобидную полуправду, бальзам, способный принести облегчение уязвленной гордости.

«Работа моя состоит в том, что я развлекаю и веселю одну семью. Я рассказываю им легенды и позволяю смеяться надо мной. Я делаю это, так как не хочу признаться себе в том, что сказка о Кимоне — это ловушка для дураков и что я попал в нее…»

Нет, так писать не годится. И так тоже:

«Но, несмотря ни на что, я держусь. Пока я получаю сотню в день, пусть их смеются, сколько им угодно. Я остаюсь здесь и сорву большой куш, что бы…»

Дома он был единственным из тысячи. Дома о нем говорили вполголоса, потому что он добился своего.

Бизнесмены на борту корабля говорили ему: «Человек, который разберется в обстановке на Кимоне, сделает большой бизнес» — и предлагали миллиарды на случай, если потребуется финансовая поддержка.

Бишоп вспомнил, как Морли ходил из угла в угол. Он сказал, что надо вставить ногу, чтобы дверь не могла закрыться. Найти способ разобраться в кимонцах. Найти способ понимать их. Узнать самую малость… тут уж не до большого. Узнать самую малость. Пусть это окажется чем угодно, но только бы увидеть что-нибудь еще, кроме бесстрастного лика Кимона, обращенного к землянам.

Письмо надо как-нибудь кончить. Нельзя оставлять его так. Он снова сел за машинку.

«Позже я напишу тебе более подробно. Сейчас я очень тороплюсь».

Бишоп нахмурился. Но что бы он ни написал, все будет вранье. Это не хуже десятка других отговорок: «Спешу на заседание… У меня свидание с клиентом… Надо срочно просмотреть бумаги…» Все это вранье.

Бишоп написал: «Часто думаю о тебе. Напиши мне, когда сможешь».

Морли напишет ему. Восторженное письмо, письмо, слегка окрашенное завистью, письмо человека, который хотел бы поехать на Кимон, но не может.

Нельзя говорить правду, когда всякий отдал бы правую руку, чтобы поехать на Кимон.

Нельзя говорить правду, раз тебя считают героем. Иначе тебя станут считать омерзительнейшим из негодяев Галактики.

А письма из дому? И гордые, и завистливые, и дышащие счастьем оттого, что тебе живется хорошо, — все это только дополнительные цепи, которые приковывают к Кимону и кимонской лжи.

— Нельзя ли чего-нибудь выпить? — спросил у шкафа Бишоп.

— Пожалуйста, сэр, — сказал шкаф. — Сейчас будет, сэр.

— Налейте побольше и покрепче.

— Да, сэр. Побольше и покрепче…

Бишоп встретил ее в баре.

— Это опять вы, — сказала она таким тоном, будто они встречались очень часто.

Он сел на табурет рядом с ней.

— Неделя почти кончилась, — напомнил Бишоп.

Максайн кивнула:

— Мы наблюдали за вами. Вы держитесь хорошо.

— Вы обещали что-то сказать мне.

— Забудьте это, — сказала девушка. — Что говорить… Вы мне показались умным, но не совсем зрелым человеком. Мне стало жаль вас.

— Скажите, — спросил Бишоп, — почему на Земле ничего не известно? Я, конечно, тоже писал письма. Но не признался в том, что происходит со мной. И вы не писали о своем состоянии. Никто из окружающих не писал. Но кто-то же из людей за все эти годы…

— Все мы одинаковы, — сказала Максайн. — Как горошины в стручке. Мы все тут, как на подбор, упрямы, тщеславны, трусливы. Мы прошли огонь, воду и медные трубы, чтобы попасть сюда. Мы оттерли других. И они уже никогда не оправятся от этого. Неужели вы не понимаете? У них тоже есть гордость, и она попрана. Но с чем можно было бы сравнить их радость, если бы они узнали всю правду! Именно об этом и думаем все мы, когда садимся писать письма. Мы думаем, как будут надрываться от смеха тысячи наших конкурентов. Мы прячемся за чужие спины, стараемся сжаться, чтобы никто не заметил нас…

Она сжала кулачок и постучала себя по груди.

— Вот вам и ответ, — продолжала она. — Вот почему мы никогда не пишем правду. Вот почему мы не возвращаемся.

— Но это продолжается многие годы. Почти сотню лет. За это время кто-нибудь да должен был проговориться…

— И потерять все это? — спросила Максайн. — Потерять легкий заработок? Быть исключенным из братства пропащих душ? Потерять надежду? Не забывайте этого. Мы всегда надеемся, что Кимон раскроет свои секреты.

— А он их раскроет?

— Не знаю. Но на вашем месте я бы на это не надеялась.

— Но ведь такая жизнь не для достойных…

— Не говорите этого. Какие же мы достойные люди! Мы трусливы и слабы, все мы!

— Но жизнь, которую…

— Вы хотите сказать, что здесь нам хорошо живется? У нас нет прочного положения. А дети? Немногие из нас имеют детей. Детям не так плохо, как нам, потому что они ничего иного и не знают. Ребенок, родившийся рабом, не так страдает, как взрослый человек, некогда бывший свободным.

— Мы не рабы, — сказал Бишоп.

— Конечно нет, — согласилась Максайн. — Мы можем уехать отсюда, когда захотим. Нам достаточно подойти к местному жителю и сказать: «Я хочу обратно на Землю». Вот и все. Любой из них может отослать вас обратно… точно так, как они отправляют письма, точно так, как они доставляют вас к месту работы или в вашу комнату.

— Но никто еще не возвратился.

— Конечно никто, — подтвердила Максайн. — Запомните, что я вам сказала. Не думайте. Только так можно жить. Никогда не думайте. И вам будет хорошо. Вы будете жить спокойно, легко.

— Верно, — сказал Бишоп, — только так можно жить.

Она искоса посмотрела на него:

— Вы начинаете понимать, в чем тут дело.

Они заказали еще по одному коктейлю.

В углу какая-то компания пела хором. Неподалеку ссорилась парочка.

— Тут слишком шумно, — сказала Максайн. — Не хотите ли посмотреть мои картины?

— Ваши картины?

— То, чем я зарабатываю себе на жизнь. Они довольно плохи, но в этом никто не разбирается.

— Я бы посмотрел.

— Тогда хватайтесь за меня и держитесь.

— Хватайтесь…

— Мысленно. Не руками, конечно. К чему пользоваться лифтом?

Бишоп удивленно смотрел на нее.

— Учитесь, — сказала Максайн. — В совершенстве вы этим не овладеете никогда, но двум-трем трюкам научитесь.

— А что мне делать?

— Просто расслабьтесь, — сказала Максайн. — Умственно, конечно. Постарайтесь быть поближе ко мне. Не пытайтесь помогать. Вы не сможете.

Он расслабился и постарался быть поближе к ней, сомневаясь, правильно ли он все делает.

Вселенная раскололась и соединилась вновь.

Они стояли в другой комнате.

— Я сделала глупость, — сказала Максайн. — Когда-нибудь я ошибусь и засяду в стене или где-нибудь еще.

Бишоп вздохнул, огляделся и присвистнул.

— Как здесь хорошо, — сказал он.

Вдалеке едва виднелись стены. На западе возвышались снежные горы, на востоке текла река, берега которой поросли густым лесом. Прямо из пола росли цветы и кусты. В комнате были синеватые сумерки, а где-то вдалеке играл оркестр.

Послышался голос шкафа:

— Что угодно, мадам?

— Коктейли, — сказала Максайн. — Не слишком крепкие. Мы уже раздавили бутылочку.

— Не слишком крепкие, — повторил шкаф. — Сию минуту, мадам.

— Иллюзия, — сказала Максайн. — Все тут иллюзия. Но прекрасная иллюзия. Хотите попасть на пляж? Он ждет вас. Стоит только подумать о нем. Или на Северный полюс. Или в пустыню. Или в старый замок. Все это будет как по мановению волшебного жезла.

— За ваши картины, должно быть, хорошо платят, — предположил Бишоп.

— Не за картины. За мою раздражительность. Начинайте с этого. Впадите в черную меланхолию. Начните подумывать о самоубийстве. Тогда все у вас будет наверняка. Вас быстренько вознесут в номер получше. Сделают все, лишь бы вы были довольны.

— Вы хотите сказать, что кимонцы сами переместили вас сюда.

— Конечно. Вы еще новичок, и потому у вас не такой номер.

— Мне мой номер нравится, — сказал Бишоп.

Коктейли были готовы.

— Садитесь, — сказала Максайн. — Хотите луну?

Появилась луна.

— Хотите две или три? — продолжала она. — Но это уже будет слишком. С одной луной совсем как на Земле. Так вроде бы уютней.

— Но ведь должен быть предел, — сказал Бишоп. — Не могут же они улучшать наше положение до бесконечности. Должно прийти время, когда даже кимонцам нельзя уже будет придумать ничего нового и неизведанного.

— На вашу жизнь хватит. Все вы, новички, одинаковы. Вы недооцениваете кимонцев. В вашем представлении они люди, земные люди, которые знают чуточку больше нас. Но они совсем другие. Ни в чем не похожие на нас. Только вид у них человеческий. Они снисходят до общения с нами.

— Но для чего им нужно общаться с нами?

— Вот об этом, — сказала Максайн, — мы никогда не спрашиваем. От этого можно с ума сойти.

Бишоп рассказал своим кимонцам об обычае людей устраивать пикники. Эта мысль им никогда не приходила в голову, и они ухватились за нее с детской радостью.

Они выбрали для пикника уголок в горах, прорезанных глубокими ущельями, поросшими деревьями и цветами. Тут же была горная речка с водой, прозрачной, как стекло, и холодной, как лед.

Они устраивали различные игры и боролись. Они плавали, загорали и слушали рассказы Бишопа, усаживаясь в кружок, отпуская язвительные замечания, перебивая, споря.

Но Бишоп посмеивался над ними, не открыто, конечно, так как он знал, что они не хотят оскорбить его, а просто забавляются.

Еще несколько недель назад он обижался, сердился и чувствовал себя униженным, но постепенно привык… заставил себя привыкнуть. Если им нужен клоун, пожалуйста, он будет клоуном. Если уж ему суждено быть придворным шутом, одетым в разноцветный костюм с бубенчиками, то он должен с достоинством носить дурацкую одежду и стараться, чтобы бубенчики звенели весело.

Временами в их поведении была какая-то злобность, какая-то жестокость, но долго это не продолжалось. С ними можно было ладить, если только знать, как это делать.

К вечеру они разложили костер и, усевшись вокруг него, разговаривали, шутили, смеялись, оставив наконец Бишопа в покое. Элейн и Бетти были чем-то встревожены. Джим посмеивался над их тревогой.

— Ни один зверь к костру не подойдет, — сказал он.

— А тут есть звери? — спросил Бишоп.

— Немного есть, — ответил Джим. — Кое-какие еще остались.

Бишоп лежал, глядя на огонь, прислушиваясь к разговору, радуясь, что его оставили в покое. Наверно, такое же ощущение бывает у собаки, подумал он. У щенка, который прячется в угол от детишек, не дающих ему покоя.

Он смотрел на огонь и вспоминал, как когда-то с друзьями совершал вылазки за город, как они раскладывали костер и лежали вокруг него, глядя на небо, на старое знакомое небо Земли.

А здесь другой костер. И пикник. Но костер и пикник — земные, потому что люди Кимона не имели представления о пикниках. Они не знают и о многом другом. Народные обычаи Земли им незнакомы.

В тот вечер Морли советовал ему присматриваться к мелочам. Может быть, они дадут ответ…

Кимонцам нравятся картины Максайн, потому что они примитивны. Это примитив, но не лучшего сорта. А может быть, до знакомства с людьми Земли кимонцы тоже не знали, что могут быть такие картины?

В конце концов, есть ли в броне, покрывающей кимонцев, какие-нибудь щели? Пикники, картины и многое другое, за что они ценят пришельцев с Земли… Может быть, это щели?

Наверно, это зацепка, которую ищет Морли.

Бишоп лежал и думал, забыв, что думать не следует, так как кимонцы читают мысли.

Голоса их затихли, и наступила торжественная ночная тишина. «Скоро, — подумал Бишоп, — мы вернемся — они домой, а я в гостиницу. Далеко ли она? Может быть, до нее полмира. И все же я окажусь там в одно мгновение. Надо бы подложить в костер дров».

Он встал и вдруг заметил, что остался один.

Бишопа охватил страх. Они ушли и оставили его одного. Они забыли о нем. Но этого не может быть. Они просто тихонько скрылись в темноте. Наверно, шутят. Хотят напугать его. Завели разговор о зверях, а потом спрятались, пока он лежа дремал у костра. Теперь наблюдают из темноты, наслаждаясь его мыслями, которые говорят им, что он испугался.

Он нашел ветки и подбросил их в костер. Они загорелись и вспыхнули. Бишопа охватило безразличие, но он почувствовал, что инстинктивно ежится.

Сейчас он впервые понял, насколько чужд ему Кимон. Планета не казалась чужой прежде, за исключением тех нескольких минут, когда он ждал в парке, после того как его высадила шлюпка. Но даже тогда она не была очень чужой, ибо он знал, что его встретят, что кто-то непременно позаботится о нем.

«В том-то все и дело, — подумал он. — Кто-то должен позаботиться обо мне. О нас заботятся… хорошо. Прямо-таки окружают заботой. Нас приютили, нас опекают, нас балуют… да-да, именно балуют. А почему? Сейчас им надоест эта игра, и они вернутся в круг света. Наверно, я должен полностью отработать получаемые деньги. Наверно, я должен изображать испуганного человека и звать их. Наверно, я должен вглядываться в темноту и делать вид, что боюсь зверей, о которых они говорили. Они говорили об этом, конечно, не слишком много. Они очень умны для этого, слишком умны. Упомянули вскользь, что есть звери, и переменили тему разговора. Не подчеркивали, не пугали. Ничего лишнего не было сказано. Просто высказали предположение, что есть звери, которых надо бояться».

Бишоп сидел и ждал. Теперь он уже меньше боялся, так как осмыслил причину страха. «Я сижу у костра на Земле», — твердил он себе. Только то была не Земля. Только то была чужая планета.

Зашелестели кусты.

Они идут, подумал Бишоп. Они сообразили, что ничего у них не вышло. Они возвращаются.

Снова зашелестели кусты, покатился задетый кем-то камешек.

Бишоп не шевелился.

«Им не запугать меня. Им не запугать…»

Почувствовав чье-то дыхание на своей шее, он судорожно вскочил и отпрыгнул. Потом он споткнулся и упал, чуть было не попав в костер. Снова вскочив, он обежал костер, чтобы спрятаться за ним от существа, дышавшего ему в шею.

Бишоп припал к земле и увидел, как в раскрытой пасти блеснули зубы. Зверь поднял голову и закрыл пасть. Бишоп услышал лязг зубов и что-то вроде короткого хриплого стона, вырвавшегося из могучей глотки.

В голову ему пришла дикая мысль. Это совсем не зверь. Над ним просто продолжают шутить. Если они могут построить дом, напоминающий английский лес, всего на день-два, а потом заставить его исчезнуть, когда в нем уже нет необходимости, то для них, безусловно, секундное дело придумать и создать зверя.

Зверь бесшумно шел к Бишопу, а тот думал: «Животные боятся огня. Все животные боятся огня. Он не подойдет ко мне, если я стану поближе к огню».

Он наклонился и поднял сук.

Животные боятся огня. Но этот зверь не боялся. Он бесшумно огибал костер. Он вытянул шею и понюхал воздух. Зверь совсем не спешил, так как был уверен, что человек никуда не денется. Бишопа прошиб пот.

Зверь, огибая костер, стремительно приближался. Бишоп снова отпрыгнул за костер. Зверь остановился, посмотрел на него, затем прижался мордой к земле и выгнул спину. Хищник бил хвостом и рычал.

Теперь уже Бишоп похолодел от страха. Может быть, это зверь. Может быть, это не шутка, а настоящий зверь.

Бишоп подбежал к костру вплотную. Он весь напрягся, готовый бежать, отскочить, драться, если придется. Но он знал, что со зверем ему не сладить. И все же, если дело дойдет до схватки, он будет биться.

Зверь прыгнул.

Бишоп побежал. Но тут же поскользнулся, упал и покатился в костер.

Протянулась чья-то рука, выхватила Бишопа из огня и положила на землю. Послышался сердитый крик.

Вселенная раскололась и вновь соединилась. Бишоп лежал на полу. С трудом он поднялся на ноги. Рука была обожжена и болела. Одежда тлела, и он стал гасить ее здоровой рукой.

Послышался голос:

— Простите, сэр. Этого нельзя было допускать.

Человек, сказавший это, был высок, гораздо выше всех кимонцев, которых Бишоп видел прежде. Он был трехметрового роста, наверное. Нет, не трехметрового… Совсем не трехметрового… Он был, по-видимому, не выше высокого человека с Земли. Но он стоял так, что казался очень высоким. И осанка его, и голос — все вместе создавало впечатление, что человек очень высок…

Бишоп подумал, что впервые видит кимонца не первой молодости. У него были седые виски и лицо в морщинах, похожих на морщины старых охотников и моряков, которым приходится щуриться, всматриваясь вдаль.

Когда Бишоп осмотрелся, то при виде комнаты, в которой они с кимонцем стояли, у него перехватило дыхание. Описать ее словами было бы невозможно… он не только видел ее, он ощущал ее всеми чувствами, которыми был наделен. В ней был целый мир, вся вселенная, все, что он когда-либо видел, все его мечты… Казалось, она бесконечно продолжается во времени и пространстве, но вместе с тем это была жилая комната, не лишенная комфорта и уюта.

И все же, когда Бишоп снова поглядел вокруг, он почувствовал простоту, которую не заметил сразу. Жизни претит вычурность. Казалось, что комната и люди, которые жили в ее стенах, — это единое целое. Казалось, что комната изо всех сил старается быть не комнатой, а частью жизни и настолько в этом преуспевает, что становится незаметной.

— Я был против с самого начала, — сказал кимонец. — Теперь я убедился, что был прав. Но дети хотели, чтобы вы…

— Дети?

— Конечно. Я отец Элейн.

Однако он не произнес слова «Элейн». Он назвал другое имя, имя, которое, как говорила Элейн, не мог бы произнести ни один человек с Земли.

— Как ваша рука? — спросил кимонец.

— Ничего, — ответил Бишоп. — Небольшой ожог.

У него было такое ощущение, словно произносил эти слова не он, а кто-то другой, стоявший рядом.

Он не мог бы шевельнуться, даже если бы ему заплатили миллион.

— Надо будет вам помочь, — сказал кимонец. — Побеседуем позже…

— Прошу вас, сэр, об одном, — сказал человек, говоривший за Бишопа. — Отправьте меня в гостиницу.

Он почувствовал, как сразу понял его собеседник, испытывавший к нему сострадание и жалость.

— Конечно, — сказал высокий кимонец. — С вашего позволения, сэр…

Однажды дети захотели иметь собачку — маленького игривого щенка. Их отец сказал, что собачки он им не приобретет, так как с собаками они обращаться не умеют. Но они так просили его, что он наконец притащил домой собаку, прелестного щенка, маленький пушистый шарик с четырьмя нетвердо ступающими лапками.

Дети обращались с ним не так уж плохо. Они были жестоки, как все дети. Они тискали и трепали его; они дергали его за уши и за хвост; они дразнили его. Но щенок не терял жизнерадостности. Он любил играть и, что бы с ним ни делали, льнул к детям. Ему, несомненно, очень льстило общение с умным человеческим родом, родом, который настолько опередил собак по культуре и уму, что сравнивать даже смешно.

Но однажды дети отправились на пикник и к вечеру так устали, что, уходя, забыли щенка.

В этом не было ничего плохого. Дети ведь забывчивы, что с ними ни делай, а щенок — это всего-навсего собака…

— Вы сегодня вернулись очень поздно, сэр, — сказал шкаф.

— Да, — угрюмо откликнулся Бишоп.

— Вы поранились, сэр. Я чувствую.

— Мне обожгло руку.

Одна из дверец шкафа открылась.

— Положите руку сюда, — сказал шкаф. — Я залечу ее в один миг.

Бишоп сунул руку в отделение шкафа. Он почувствовал какие-то осторожные прикосновения.

— Ожог несерьезный, сэр, — сказал шкаф, — но, я думаю, болезненный.

«Мы игрушки, — подумал Бишоп. — Гостиница — это домик для кукол… или собачья конура. Это нескладная хижина, подобная тем, какие сооружаются на Земле ребятишками из старых ящиков, дощечек. По сравнению с комнатой кимонца это просто лачуга, хотя, впрочем, лачуга роскошная. Для людей с Земли она годится, вполне годится, но это все же лачуга. А кто же мы? Кто мы? Игрушки для детишек. Кимонские щенята. Импортные щенята».

— Простите, сэр, — сказал шкаф. — Вы не щенята.

— Что?

— Еще раз прошу прощения, сэр. Мне не следовало этого говорить… но мне не хотелось бы, чтобы вы думали…

— Если мы не комнатные собачки, то кто же мы?

— Извините, сэр. Я сказал это невольно, уверяю вас. Мне не следовало бы…

— Вы ничего не делаете без расчета, — с горечью сказал Бишоп. — Вы и все они. Потому что вы один из них. Вы сказали это только потому, что так хотели они.

— Я уверяю вас, что вы ошибаетесь.

— Естественно, вы всё будете отрицать, — сказал Бишоп. — Продолжайте выполнять свои обязанности. Вы еще не сказали всего, что вам велено сообщить мне. Продолжайте.

— Для меня не важно, что вы думаете, — сказал шкаф. — Но если бы вы думали о себе как о товарищах по детским играм…

— Час от часу не легче, — сказал Бишоп.

— То это было бы бесконечно лучше, — продолжал шкаф, — чем думать о себе как о щенках.

— И на какую же мысль они хотят меня натолкнуть?

— Им все равно, — сказал шкаф. — Все зависит от вас самих. Я высказываю только предположение, сэр.

Хорошо; значит, это только предположение. Хорошо; значит, они товарищи по детским играм, а не домашние собачки.

Дети Кимона приглашают поиграть грязных, оборванных, сопливых пострелов с улицы. Наверно, это лучше, чем быть импортной собачкой.

Но даже в таком случае все придумали дети Кимона. Это они создали правила для тех, кто хотел поехать на Кимон, это они построили гостиницу, обслуживали ее, давали людям с Земли роскошные номера, это они придумали так называемые должности, это они организовали печатание кредиток.

И если это так, то, значит, не только люди Земли, но и ее правители вели переговоры или пытались вести переговоры всего лишь с детьми народа другой планеты. Вот в чем существенная разница между людьми с Земли и кимонцами.

А может быть, он не прав?

Может быть, вообразив себя комнатной собачкой и ожесточившись, он в своих размышлениях пошел не по тому пути? Может быть, он и в самом деле был товарищем по детским играм, взрослым человеком с Земли, низведенным до уровня ребенка… и притом глупого ребенка? Может быть, не стоило думать о себе как о комнатной собачке, а следовательно, и приходить к мысли, что это дети Кимона организовали иммиграцию людей с Земли?

А если не дети приглашают в дом уличных мальчишек, а если инициатива проявлена взрослыми Кимона, то что это? Школьная программа? Какая-то фаза постепенного обучения? Или своего рода летний лагерь, куда приглашают способных, но живущих в плохих условиях землян? Или просто это безопасный способ занять и развлечь кимонских ребятишек?

«Мы должны были догадаться об этом давным-давно, — сказал себе Бишоп. — Но даже если бы кому-нибудь из нас и пришла в голову мысль, что мы комнатные собачки или товарищи по детским играм, то мы прогнали бы ее, потому что слишком самолюбивы».

— Пожалуйста, сэр, — сказал шкаф. — Рука почти как новенькая. Завтра вы сможете сами одеться.

Бишоп молча стоял перед шкафом. Рука его безвольно повисла.

Не спрашивая его, шкаф приготовил коктейль.

— Я сделал порцию побольше и покрепче, — сказал шкаф. — Думаю, вам это необходимо.

— Спасибо, — поблагодарил Бишоп.

Он взял стакан, но не стал пить, а продолжал думать: «Что-то тут не так. Мы слишком самолюбивы».

— Что-нибудь не так, сэр?

— Все в порядке, — сказал Бишоп.

— Но вы пейте.

— Потом выпью.

Нормандцы сели на коней в субботний полдень. Кони гарцевали, знамена с изображением леопардов развевались на ветру, флажки на копьях трепетали, постукивали ножны мечей. Нормандцы бросились в атаку, но, как говорит история, были отбиты. Все это совершенно правильно, потому что только вечером стена саксов была прорвана и последнее сражение вокруг знамени с драконом разыгралось уже почти в темноте.

Но не было никакого Тэйллефера, который ехал впереди, крутил мечом и пел.

Тут история ошиблась.

Века два спустя какой-нибудь писец позабавился тем, что вставил в прозаическую историю романтический рассказ о Тэйллефере. Он написал это, протестуя против заточения в четырех голых стенах, против спартанской пищи, против нудной работы, так как на дворе была весна и ему хотелось отправиться погулять в поле или в лес, а не сидеть взаперти, сгорбившись над чернильницей.

«Вот так же и мы, — подумал Бишоп. — В наших письмах домой мы скрываем правду. И мы делаем это ради себя. Мы щадим свою гордость».

— Вот, — сказал Бишоп шкафу, — выпейте это за меня.

Он поставил стакан, к которому так и не притронулся, на шкаф.

Шкаф от удивления булькнул.

— Я не пью, — сказал он.

— Тогда слейте в бутылку.

— Я не могу этого сделать, — в ужасе сказал шкаф. — Это же смесь.

— Тогда разделите ее на составные части.

— Не могу, — взмолился шкаф. — Не хотите же вы…

Раздался шелест, и посередине комнаты появилась Максайн. Она улыбнулась Бишопу.

— Что происходит? — спросила она.

Шкаф обратился к ней:

— Он хочет, чтобы я разложил коктейль на составные части. Он же знает, что я не могу этого сделать.

— Ну и ну, — сказала Максайн. — А я думала, что вы умеете все.

— Этого сделать я не могу, — сухо сказал шкаф. — Почему бы вам не взять коктейль?

— Хорошая мысль, — согласилась девушка. Она подошла к шкафу и взяла стакан. — Что с вами? — спросила она Бишопа.

— Я просто не хочу пить. Разве человек не имеет права…

— Имеет, — сказала Максайн. — Конечно имеет. А что у вас с рукой?

— Ожог.

— Вы уже достаточно взрослый, чтобы не баловаться с огнем.

— А вы достаточно взрослая, чтобы не врываться в комнату таким образом. Когда-нибудь вы соберете себя точно в том месте, где будет стоять другой человек.

Максайн захихикала.

— Вот это будет смешно, — сказала она. — Представьте себе, вы и я…

— Это была бы каша.

— Предложите мне сесть, — сказала Максайн. — Давайте будем общительными и вежливыми.

— Конечно садитесь.

Она села на кушетку.

— Меня интересует самотелепортация, — сказал Бишоп. — Я спрашивал вас, как это делается, но вы мне не ответили.

— Это просто само пришло ко мне.

— Не может быть, чтобы телепортировали вы сами. Люди не обладают парапсихическими…

— Когда-нибудь вы взорветесь. Слишком уж кипите.

Бишоп сел рядом с Максайн.

— Да, я киплю, — сказал он. — Но…

— Что еще?

— А вы когда-нибудь задумывались над тем, как это у вас получается? Пытались ли вы перемещать что-нибудь еще… не только себя?

— Нет.

— Почему?

— Послушайте. Я заскочила, чтобы выпить с вами и немного забыться, а не заниматься техническими разговорами. Я ничего не знаю и не понимаю. Мы многого не понимаем.

Максайн взглянула на Бишопа, и в ее глазах мелькнул испуг.

— Вы притворяетесь, что вам не страшно? — продолжала она. — Давайте перестанем притворяться. Давайте признаемся, что…

Она поднесла стакан к губам, и вдруг он выскользнул из руки.

— Ах!

Стакан повис в воздухе над самым полом. Затем он поднялся. Максайн протянула руку и схватила его. Но тут он снова выскользнул из ее дрожавшей руки. На этот раз упал на пол и разбился.

— Повторите все снова, — сказал Бишоп.

— Это со мной впервые. Я не знаю, как это случилось. Я просто не хотела, чтобы он разбился, и…

— А во второй раз?

— Вы дурак, — возмутилась Максайн. — Я говорю вам, что я ничего не делала. Я не разыгрывала вас. Я не знаю, как это получилось.

— Но получилось же. Это начало.

— Начало?

— Вы не дали стакану упасть на пол. Вы телепортировали его обратно в руку.

— Послушайте, — мрачно сказала она, — перестаньте обманывать себя. За нами все время следят. Кимонцы иногда устраивают такие трюки. Ради шутки.

Она рассмеялась и встала, но смех ее был неестественный.

— Вы не пользуетесь случаем, — сказал Бишоп. — Вы ужасно боитесь, что над вами будут смеяться. Надо быть мудрой.

— Спасибо за коктейль, — сказала она.

— Но, Максайн…

— Навестите меня как-нибудь.

— Максайн! Погодите!

Но она уже исчезла.

«Надо забыть о самолюбии. Надо проанализировать факты, — думал Бишоп. — У кимонцев более высокая культура, чем у нас. Другими словами, они ушли дальше по дороге эволюции, чем мы ушли от обезьяны. А как людям Земли достичь этого?

Дело здесь не только в уме.

Возможно, здесь важнее философия — она подсказывает, как лучше использовать ум, который есть у человека, она дает возможность понимать и правильно оценивать человеческие достоинства, она учит, как должен действовать человек в своих взаимоотношениях со Вселенной.

И если кимонцы все понимают, если они добились своего, разобравшись во всем, то нельзя представить себе, чтобы они брали к себе на службу других разумных существ в качестве щенков. Или даже в качестве товарищей по детским играм. Но это могло бы быть в том случае, если бы игра приносила пользу не их детям, а детям Земли. Они осознавали бы, какой ущерб наносит подобная практика, и пошли бы на нее только в том случае, если бы в конце концов из всего этого вышел толк».

Бишоп сидел, думал, и собственные мысли казались ему логичными, потому что даже в истории его родной планеты бывали периоды, когда переход на новую, высшую ступень развития требовал издержек.

И еще.

В своем развитии люди не скоро обретут парапсихические способности, так как они могут быть губительно использованы обществом, которое эмоционально и интеллектуально не подготовлено к обращению с ними. Ни одна культура, которая не достигла зрелости, не может обрести парапсихического могущества, потому что это не игра для подростков. В сравнении с кимонцами люди могут считать себя лишь детьми.

С этим было трудно согласиться. Это не укладывалось в голове. Но согласиться было необходимо. Необходимо.

— Уже поздно, сэр, — сказал шкаф. — Вы, по-видимому, устали.

— Вы хотите, чтобы я лег спать.

— Я только предположил, что вы устали, сэр.

— Ладно, — сказал Бишоп.

Он встал и пошел в спальню, улыбаясь про себя. Послали спать… как ребенка. И он пошел.

Не сказал: «Я лягу, когда мне будет надо». Не цеплялся за свое достоинство взрослого. Не капризничал, не стучал ногами, не вопил.

Пошел спать… как ребенок, которому велено идти в постель.

Может быть, так и надо делать. Может быть, это ответ на все вопросы. Может быть, это единственный ответ.

Бишоп обернулся:

— Шкаф!

— Что вам угодно, сэр?

— Ничего. То есть от вас мне ничего не надо. Спасибо за то, что подлечили руку.

— Ну и хорошо, — сказал шкаф. — Спокойной ночи!

Может быть, это и есть ответ. Вести себя как ребенок. А как поступает ребенок? Он идет спать, когда ему велят. Он слушается взрослых. Он ходит в школу. Он… Погодите!

Он ходит в школу!

Он ходит в школу, потому что ему надо многому научиться. Он ходит в детский сад, а потом в школу, а потом в колледж. Он понимает, что ему надо многому научиться, прежде чем он займет свое место в мире взрослых.

«Но я ходил в школу, — подумал Бишоп. — Я ходил в школу долгие годы. Я усердно учился и выдержал экзамен, на котором провалились тысячи других. Я был подготовлен к поездке на Кимон».

Однако будь ты на Земле хоть доктором, по прибытии на Кимон ты становишься всего лишь «выпускником» детского сада.

Монти немного овладел телепатией. И другие тоже. Максайн может телепортировать себя, и она не дала стакану разбиться об пол. Наверно, и другие на это способны.

А они только еще постигают азы.

Телепатия и умение не дать стакану разбиться — это еще далеко не все. Парапсихическое могущество — это далеко не единственное достижение культуры Кимона.

«Может быть, мы готовы, — думал Бишоп. — Может быть, мы уже почти вышли из подросткового возраста. Может быть, мы уже почти готовы к восприятию культуры взрослых. А иначе почему бы кимонцы пустили к себе из всей Галактики только нас?»

У Бишопа голова пошла кругом.

На Земле один из тысячи выдерживает экзамен, дающий право поехать на Кимон. Может быть, на Кимоне одного из тысячи находят достойным приобщения к культуре Кимона.

Но прежде чем начать приобщаться к культуре, прежде чем начать учиться, следует признать, что ты ничего не знаешь. Надо признать, что ты еще ребенок. С капризами тебя никуда не пустят. Надо отбросить ложное самолюбие, которым ты, как щитом, закрываешься от культуры, требующей твоего понимания.

«Эх, Морли, наверно, я получил ответ, — сказал про себя Бишоп, — ответ, которого ты ждешь на Земле. Но я не могу сообщить тебе его. Его нельзя передать другому. Его должен найти каждый сам для себя.

Жаль, что Земля не подготовлена к тому, чтобы найти этот ответ. Такого не проходят в школах Земли.

Армии и пушки не смогут взять штурмом цитадель кимонской культуры, потому что воевать с народом, обладающим парапсихическими способностями, просто невозможно.

Только мудрое терпение поможет разгадать тайны планеты. А земляне — люди нетерпеливые, не мирные. Здесь все по-другому. Здесь надо стать другим.

Надо начать с признания, что я ничего не знаю. Потом сказать, что я хочу знать. И дать обещание, что буду усердно учиться. Может быть, нас для того и привозят сюда, чтобы один из тысячи имел возможность сообразить это. Может быть, кимонцы наблюдают за нами, надеясь, что сообразит не только один из тысячи. Может быть, им больше хочется передать свои знания, чем нам учиться. Потому что они одиноки в Галактике, в которой нет существ, подобных им.

Неужели все живущие в гостинице потерпели неудачу? Неужели они никогда не пытались догадаться, в чем дело, или пытались, но безуспешно?

А другие по одному из каждой тысячи, где они?»

Бишоп терялся в догадках.

Но может быть, все это предположения? Мечты? Завтра утром он проснется и узнает, что ошибался. Он спустится в бар, выпьет с Максайн или Монти и будет смеяться над тем, о чем мечтает сейчас.

Школа. Но это была бы не школа, по крайней мере она была бы совсем не похожа на те школы, в которых он когда-то учился.

Хорошо бы…

— Ложитесь-ка спать, сэр, — сказал шкаф.

— Наверно, надо ложиться, — согласился Бишоп. — День был тяжелый и долгий.

— Вы захотите встать пораньше, — заметил шкаф, — чтобы не опоздать в школу.

Пыльная зебра

Ничего в доме нельзя человеку держать. Вечно все теряется, вечно все пропадает, а ты ищешь, перерываешь все вверх дном, на всех орешь, всех расспрашиваешь, подозреваешь.

И так в каждой семье.

Но запомните одно: не старайтесь выяснять, куда пропадают вещи, кто бы это мог взять их. И думать не думайте заниматься расследованием. Себе дороже станет!

Вот послушайте, какой случай был со мной.

Шел я с работы и купил по дороге лист почтовых марок — хотел разослать чеки, оплатить месячные счета. Но только я сел заполнять чеки, как ввалились супруги Мардж и Льюис Шоу. Льюиса я недолюбливаю, да и он меня едва выносит. Но Мардж с Элен добрые подруги; они заболтались, и чета Шоу проторчала у нас весь вечер.

Льюис рассказывал мне, чем он занимается в своей исследовательской лаборатории. Я пытался заговорить о другом, но он все долбил одно и то же. Думает, наверно, что раз сам увлекается, то и другие должны интересоваться его работой. А я в электронике ничего не смыслю, микромодуль от микроскопа не отличу.

Унылый был вечер, и что хуже всего, мне и заикнуться об этом было нельзя. Элен тотчас бы на меня набросилась, стала бы говорить, что я бирюк.

И вот на следующий день я пошел после обеда в свой кабинет заполнять чеки и, разумеется, обнаружил, что марки пропали.

Я оставил марки на письменном столе, но теперь на столе не было ничего, кроме кубика: хотя юный Билл не интересовался кубиками уже несколько лет, они время от времени все еще оказывались в самых неподходящих местах.

Я окинул взглядом комнату, потом подумал, что марки, вероятно, сдуло со стола, и, став на четвереньки, обшарил весь пол. Марок нигде не было.

Я пошел в гостиную, где, уютно устроившись в кресле, Элен смотрела телевизор.

— Не видела я их, Джо, — сказала она. — Посмотри у себя на столе.

Именно такого ответа я и ожидал.

— Может, Билл знает? — предположил я.

— Его сегодня почти целый день дома не было. Когда появится, спросишь.

— А где он болтается?

— Занят коммерцией. Меняет тот новый пояс, который мы ему купили, на пару шпор.

— Не вижу в этом ничего дурного. Когда я был мальчишкой…

— Дело не только в поясе, — сказала Элен. — Он меняет все подряд. И хуже всего то, что он никогда не остается в проигрыше.

— Смышленый парнишка.

— Если ты будешь так относиться к этому, Джо…

— Мое отношение тут ни при чем, — сказал я. — Такие отношения существуют во всем деловом мире. Когда Билл вырастет…

— Вырастет и… попадет в тюрьму. Если бы ты видел его за этим занятием, ты бы тоже сказал, что ему прямая дорога в арестанты.

— Ладно, поговорю с ним.

Я вернулся в кабинет, потому что атмосфера в гостиной была не такой дружественной, как хотелось бы, и потом, мне надо было послать чеки независимо от того, нашел я марки или не нашел.

Я вынул из ящика пачку счетов, чековую книжку и авторучку. Потом протянул руку, чтобы переложить кубик и освободить место для работы. Но как только он оказался у меня в руке, я понял, что это не детский кубик.

Вес и размеры у этого предмета были как у кубика, и на ощупь он напоминал пластик, разве что такого гладкого пластика я никогда не встречал. Он был сухой и в то же время как маслом смазанный.

Я положил его на стол и придвинул поближе лампу. Но ничего особенного не увидел. Кубик как кубик.

Вертя его в руке, я старался определить, что это такое. И вдруг увидел на одной из его сторон небольшое продолговатое углубление — совсем маленькое, почти царапину.

Я присмотрелся и увидел, что углубление выточено и на дне его бледная красная полоска. Могу поклясться, что эта полоска мерцала. Я поднес предмет поближе к глазам, но мерцание прекратилось. То ли краска вдруг обесцветилась, то ли мне все померещилось, но уже через несколько секунд я не был уверен, что там была какая-то полоска.

Я подумал, что эту штуку где-то нашел или выменял Билл. Мальчик как галка — все в дом тащит, но в этом нет ничего дурного, как нет ничего дурного в его коллекции, что бы там ни говорила Элен. Это прекрасные деловые задатки.

Я отложил кубик в сторону и занялся чеками. На следующий день во время перерыва на ленч я снова купил марки. Но целый день я то и дело начинал размышлять над тем, куда могли деться вчерашние.

Я совсем не думал о скользком на ощупь кубике. Возможно, я бы вовсе забыл о нем, если б, вернувшись домой, не обнаружил, что у меня пропала ручка.

Я пошел в кабинет за ручкой и увидел ее на столе, на том самом месте, где оставил вчера вечером. Я не помнил, оставлял я ручку на столе или нет, но, увидев ее, тотчас вспомнил, что забыл положить ее обратно в ящик.

Я взял ручку. И оказалось, что это вовсе не ручка. На вид предмет был похож на пробковый цилиндрик, но для пробки он был слишком тяжелый. Мне вдруг показалось, что это складная удочка, только поменьше и потяжелее.

Представив себе, что это складная удочка, я сделал движение, будто забрасываю ее, и вдруг и в самом деле неизвестный предмет оказался складной удочкой. Она, видимо, была сложена, а затем выдвинулась как настоящая удочка. Но странное дело, видны были только первые фута четыре, а все остальное растаяло в воздухе.

Я инстинктивно дернул удочку вверх и на себя, чтобы высвободить конец, попавший бог знает куда. Удочка было подалась, а потом я вдруг почувствовал, что на конце ее повис какой-то груз. Точно я подсек рыбу, но только рыба эта не билась.

Затем так же быстро это ощущение исчезло. Груз как бы мгновенно сорвался с удочки, она сложилась, и в руке у меня снова был предмет, похожий на авторучку.

Я осторожно положил его на стол, твердо решив не делать больше никаких взмахов, и только тут заметил, что рука у меня дрожит.

Я сел, тараща глаза на предмет, похожий на пропавшую ручку, и на другой предмет, похожий на детский кубик.

И вот тут-то уголком глаза я увидел посередине стола маленькое белое пятнышко.

Оно было на том самом месте, где сначала лежала мнимая ручка, да и кубик вчера вечером я нашел, пожалуй, именно там. Оно было цвета слоновой кости и имело в диаметре примерно четверть дюйма.

Я ожесточенно потер его большим пальцем, но пятно не стиралось. Я закрыл глаза, чтобы дать возможность пятну исчезнуть, и, тотчас открыв их, с удивлением убедился, что пятно на месте.

Я склонился над столом и стал рассматривать его. У меня было такое впечатление, будто в дерево тщательно вделали пластинку слоновой кости. Я не мог обнаружить никакого зазора между деревом и пятном.

Прежде его там не было; в этом я был совершенно уверен. Если бы оно было, я непременно заметил бы. Более того, его заметила бы Элен, потому что она чистюля, нигде у нее и пылинки нет. Да и где это слыхано, чтобы продавали столы, инкрустированные одной-единственной пластинкой слоновой кости?

Нигде не купишь и вещи, которая похожа на ручку, но превращается в складную удочку, причем тонкий конец ее исчезает и подцепляет что-то невидимое, — ручку, которая в следующий раз, возможно, не потеряет того, что подцепила, а выволочет на свет божий.

Из гостиной послышался голос Элен:

— Джо!

— Да! Что тебе?

— Ты поговорил с Биллом?

— С Биллом? О чем?

— О его коммерции.

— Нет. Забыл как-то.

— Смотри поговори. Он опять взялся за свое. Выторговал у Джимми новый велосипед. Всучил ему всякий хлам. Я заставила его вернуть велосипед.

— Я поговорю с ним, — снова пообещал я.

Но, как помню, тогда мне было не до этики поведения моего сына.

Ничего в доме нельзя держать. Вечно теряешь то одно, то другое. Точно знаешь, куда положил вещь, уверен, что она на месте, а хватишься — ее уже нет.

И всюду так — вещи теряются, и потом их вовек не сыщешь.

Но другие вещи на их месте не появляются… по крайней мере я сроду о таком не слыхал.

Впрочем, бывали, наверно, случаи, когда человек находил другие вещи, брал их, рассматривал, удивлялся, что это такое, а потом зашвыривал куда-нибудь в угол и забывал.

Может быть, склады утиля в самых разных уголках мира забиты всякими неземными кубиками и сумасшедшими удочками.

Я встал и пошел в гостиную, где Элен настраивала телевизор.

Наверно, она заметила, что я расстроен, и потому спросила:

— Что еще случилось?

— Не могу найти ручку.

Она рассмеялась:

— Прости, Джо, но ты невыносим. Вечно все теряешь.

Ночью, когда Элен уже заснула, я лежал и все думал о пятне на столе. Пятно, казалось, говорило: «Коли ты коммерсант, клади прямо сюда, что у тебя есть, и мы произведем обмен».

И тут мне в голову пришла мысль: а что будет, если кто-нибудь сдвинет стол?

Долго я лежал, стараясь успокоиться, уговорить себя, что все это чепуха и бред.

Но отделаться от этой мысли я уже не мог.

Наконец я встал и потихоньку, словно вор, а не хозяин дома, выскользнув из спальни, пошел в кабинет.

Закрыв дверь, я включил настольную лампу и поскорее бросился смотреть, не исчезло ли пятно.

Оно было на месте.

Выдвинув ящик стола, я поискал там карандаш, но вместо карандаша под руку мне попался один из цветных мелков Билла. Я стал на колени и тщательно очертил на полу ножки стола, чтобы потом поставить его точно на место, если кто-нибудь его сдвинет.

Затем я как бы машинально положил мелок точно на пятно.

Утром, перед уходом на работу, я заглянул в кабинет: мелок все еще лежал на месте. У меня немного отлегло от сердца, мне удалось убедить себя, что все это игра воображения.

Но вечером, после обеда, я снова пошел в кабинет и обнаружил, что мелок пропал.

На его месте лежало какое-то треугольное устройство с чем-то вроде линз на каждом углу, а посередине треугольника к каркасу из какого-то металла крепилась штука, явно напоминавшая присоску.

Я еще рассматривал ее, когда в кабинет вошла Элен.

— Мы с Мардж идем в кино, — сказала она. — Почему бы тебе не пойти и не выпить с Льюисом пива?

— С этим чванливым болваном?

— Что ты имеешь против Льюиса?

— Ничего, наверно.

Мне было не до супружеских ссор.

— Что это у тебя? — спросила Элен.

— Не знаю. Вот нашел.

— Ты прямо как Билл, всякую дрянь стал в дом тащить. Любому из вас только волю дай, весь дом замусорите.

Я смотрел на треугольник, и, сколько ни думал о нем, в голову приходило одно: это, наверно, очки. Удерживаются они на лице, по-видимому, при помощи той присоски, что посередине, — странный способ носить очки, но, если подумать, такое предположение не лишено основания. Но в таком случае это значит, что у владельца очков три глаза, расположенных на лице треугольником.

Элен ушла, а я все сидел и думал. И думал я о том, что, хоть я и недолюбливаю Льюиса, без его помощи мне не обойтись.

И вот, положив мнимую ручку и треугольные очки в ящик стола, а фальшивый кубик в карман, я отправился в дом напротив.

У Льюиса на кухонном столе была расстелена кипа синек, и он тотчас принялся мне что-то объяснять. Я изо всех сил делал вид, что разбираюсь в чертежах. На самом деле я не смыслил в них ни уха ни рыла.

Наконец мне удалось ввернуть словечко; я вытащил из кармана кубик, положил его на стол и спросил:

— Что это?

Я думал, он тут же скажет, что это детский кубик. Но он этого не сказал. Видимо, что-то подсказало ему, что это не простой кубик. Вот что значит техническое образование.

Льюис взял кубик и повертел его в руке.

— Из чего это сделано? — взволнованно спросил он.

Я пожал плечами:

— Я не знаю, что это, из чего это, — ничего не знаю. Вот нашел просто.

— Ничего подобного я сроду не видел. — Он заметил углубление на одной из сторон кубика, и я понял, что он клюнул. — Позвольте мне взять это с собой в лабораторию. Постараемся разобраться.

Я, разумеется, знал, что ему надо. Если кубик — какое-нибудь техническое новшество, он хотел воспользоваться случаем… но это меня нисколько не беспокоило. У меня было предчувствие, что слишком больших открытий он не сделает.

Мы выпили еще по нескольку стаканов пива, и я пошел домой. Там я разыскал пару старых очков и положил их на стол как раз на пятно.

Я слушал последние известия, когда вошла Элен. Она обрадовалась тому, что я провел вечер с Льюисом, и сказала, что мне следовало бы сойтись с ним поближе, а уж там он, может быть, мне понравится. Она сказала, что раз они с Мардж такие близкие подруги, то просто стыдно, что мы с Льюисом не дружим.

— Может, подружимся, — сказал я и на этом прекратил разговор.

На следующий день Льюис пришел ко мне на работу.

— Где вы взяли эту штуку? — спросил он.

— Нашел, — сказал я.

— Вы имеете хоть какое-нибудь представление, что это?

— Никакого, — весело сказал я. — Потому-то я и дал ее вам.

— Ее приводит в действие какая-то энергия, и она предназначена для измерения. Выемка на одной из сторон служит для считывания показаний. Индикатором, видимо, является интенсивность цвета. Во всяком случае, цветная полоска в выемке все время меняется. Не сильно, но все же это можно заметить.

— Теперь надо выяснить, что она измеряет.

— Джо, вы не знаете, где нам достать еще одну такую штуку?

— Не знаю.

— Видите ли, в чем дело, — сказал он. — Нам хотелось бы покопаться в ней, чтобы понять, как она действует, но вскрыть ее мы никак не можем. Наверно, ее можно взломать, но мы боимся. Вдруг испортим? Или она взорвется? Если бы у нас была еще одна…

— Простите, Льюис, но я не знаю, где взять другую.

На этом разговор и кончился.

В тот вечер я шел домой, думая о Льюисе и улыбаясь про себя. Малый завяз в этом деле по самые уши. Он теперь спать не будет спокойно, пока не узнает, что это за штука. И наверно, на недельку оставит меня в покое.

Я прошел в кабинет. Очки все еще лежали на столе. Я постоял немного, раздумывая, в чем же тут дело. Потом заметил, что стекла имеют розовый оттенок.

Взяв очки, я обнаружил, что стекла заменены на другие — того же сорта, что и в треугольных очках, которые я нашел вчера вечером.

Тут в кабинет вошла Элен, и не успела она еще рта открыть, как я догадался, что она ждала меня.

— Джо Адамс, что все это значит? — громко спросила она.

— Ничего, — ответил я.

— Мардж говорит, что ты совсем расстроил Льюиса.

— Не много же надо, чтобы его расстроить.

— Что-то происходит, — не отставала Элен, — я и хочу знать, что именно.

Я знал, что мне не уйти от ответа.

— Я занимаюсь коммерцией.

— Меняешься! И это после того, что я тебе рассказала о Билле!

— Но это совсем другое дело.

— Коммерция есть коммерция.

Билл вошел в парадное, но, видимо, услышав, как мать сказала «коммерция», выскочил обратно. Я крикнул ему, чтобы он вернулся.

— Садитесь оба и слушайте, что я вам скажу, — приказал я. — Задавать вопросы, высказывать предположения и устраивать мне головомойку будете, когда я закончу.

Мы все трое сели, и заседание семейного совета началось.

Убедить Элен мне удалось не сразу: пришлось показать пятно на столе, треугольные очки и собственные очки, которые были присланы мне обратно, после того как в них вставили розовые стекла. В конце концов она была готова признать, что кое-что действительно происходит. Но это не помешало ей дать мне нагоняй за то, что я обвел на полу ножки стола.

Ни ей, ни Биллу ручки-удочки я не показал, потому что боялся. Помашут ею, а потом кто знает, что случится…

Билл, разумеется, весь загорелся. Коммерция — это по его части.

Я предупредил, чтобы они не говорили никому ни слова. Билл не сказал бы, потому что его хлебом не корми, а дай поиграть во всякие секреты, шифры и прочее. Но Элен чуть свет побежала бы к Мардж и выложила ей все по секрету — здесь уж что ни делай, что ни говори, ничего не поможет.

Билл тотчас захотел надеть очки с розовыми стеклами, чтобы посмотреть, отличаются ли они от обычных. Но я ему не позволил. Я и сам хотел надеть эти очки, но, по правде сказать, боялся.

Когда Элен пошла на кухню хлопотать насчет обеда, мы с Биллом занялись стратегией. Для своих десяти лет Билл — человек очень здравомыслящий. Мы порешили, что для ведения своих коммерческих дел нам следует разработать какую-нибудь систему, ибо, как указал Билл, заглазный обмен — предприятие рискованное. Надо как-то сообщить тому малому, что он может получить за свои вещи.

Но для того чтобы прийти к взаимопониманию при торговле с кем бы то ни было, надлежало наладить какую-нибудь систему общения. А как общаться с тем, о ком вы ничего не знаете, кроме того, что у него, возможно, три глаза?

И тут Билл подал великолепную идею. Он сказал, что нам нужно сделать одно — послать каталог. Если собираешься с кем-нибудь торговать, то, само собой понятно, в первую очередь необходимо сообщить, что ты можешь предложить.

Учитывая особые обстоятельства, нужен был каталог иллюстрированный. Впрочем, даже он мог оказаться бесполезным, так как не было никакой уверенности, что Коммерсант, скрывающийся где-то по ту сторону моего письменного стола, поймет, что означает та или иная картинка. Может быть, он вообще понятия не имеет о картинках. Может, он и видит по-другому… не в физическом смысле, хотя и это возможно, а придерживаясь другой точки зрения, руководствуясь чуждым нам мировоззрением.

Но поскольку иного пути не было, мы засели за разработку каталога. Билл считал, что нам надо нарисовать его, но ни он, ни я художественными способностями не отличались. Я предложил вырезать иллюстрации из журналов. Но эта мыслишка тоже была не фонтан, потому что на рекламных картинках товары обычно изображаются приукрашенными, художники заботятся только о том, чтобы привлечь внимание.

И снова Билл подал великолепную идею:

— Ты знаешь тот детский словарь, который мне подарила тетя Этель? Почему бы не послать его? В нем много картинок и почти ничего не написано. И это очень важно. Может, они там читать и не любят.

Мы отправились в комнату Билла и в поисках словаря перерыли весь тот хлам, который у него накопился. Нам попался старый букварь, по которому Билл когда-то учился читать, и мы решили, что он еще лучше словаря. В букваре были хорошие, простые картинки, а текста почти никакого не было. Вы знаете, о какого рода книжке я говорю: там стоит буква А — и нарисован арбуз, буква Б — и барабан, и так далее.

Мы отнесли букварь в кабинет и положили его на стол, прикрыв им пятно, а сами пошли обедать.

Наутро книга исчезла, и это было немного странно. До сих пор все исчезало только во второй половине дня.

Примерно после полудня мне позвонил Льюис:

— Я иду к вам, Джо. Есть у вас поблизости какой-нибудь бар, где бы мы могли потолковать с глазу на глаз?

Я сказал, что такой бар есть всего в квартале от меня и что мы встретимся там.

Быстренько справившись с делами, я вышел из конторы, рассчитывая прийти в бар пораньше и перехватить рюмочку еще до прихода Льюиса.

Не знаю, как Льюис успел, но он меня опередил и уже сидел в угловой кабине. По-видимому, он мчался так, что нарушил все правила уличного движения.

Он уже заказал две рюмки и сидел с заговорщическим видом. Он все еще не мог отдышаться от спешки.

— Мардж рассказала мне все, — молвил он.

— Я так и думал.

— На этом можно заработать кучу денег, Джо!

— И об этом я тоже подумал. Так что я хочу предложить вам десять процентов…

— Да нет же, вы послушайте, — запротестовал Льюис. — Одному вам такое дело не потянуть. Я и пальцем не пошевельну меньше чем за пятьдесят процентов.

— Я принимаю вас в дело, — сказал я, — потому что вы мой сосед. Я в этом техническом бизнесе ни черта не понимаю. У меня есть кое-что, в чем я не разбираюсь, и мне нужна помощь, чтобы выяснить, что это, но я в любое время могу обратиться к кому-нибудь другому…

Мы пришли к соглашению рюмки через три: он получал тридцать пять процентов, я — шестьдесят пять.

— Теперь, когда все утряслось, — сказал я, — может, вы мне скажете, что вы там разузнали?

— Разузнал?

— О том кубике, что я вам дал. Вы бы не стали мчаться сюда, заказывать заранее выпивку и ждать, если бы что-нибудь не разузнали.

— Видите ли, в сущности…

— Погодите-ка минутку, — перебил я его. — Мы запишем это в контракте: в случае неспособности представить полный и подробный анализ…

— Что это еще за контракт?

— Мы заключим контракт, за нарушение которого любой из нас может судебным порядком обобрать другого до нитки.

Чертовски неприятно начинать с этого деловое предприятие, но с таким скользким типом, как Льюис, иначе было нельзя.

И тогда он мне сказал, что́ разузнал:

— Это прибор для измерения эмоций. Я знаю, что термин этот нескладный, но лучшего придумать не могу.

— А что он делает?

— Он говорит, счастливы вы или грустны и как сильно ненавидите кого-нибудь.

— М-да, — разочарованно замычал я. — А на кой мне такая штуковина? Мне не нужен прибор, который говорит, что я злюсь или радуюсь.

Льюис до того взбеленился, что даже стал красноречив:

— Разве вы не понимаете, какое значение приобретает этот инструмент для психиатров? Он будет говорить о пациентах такое, что они сами никогда не отважились бы рассказать. Его можно использовать в психиатрических клиниках, им можно замерять реакцию людей при посещении зрелищ, в политике, при введении новых законов… где угодно.

— Хватит трепаться! Пускаем в продажу!

— Но все дело в том…

— В чем?

— В том, что производить эти приборы мы не сможем, — с отчаянием в голосе сказал он. — У нас нет нужного сырья, и мы не знаем, как их делать. Придется вам выменивать их.

— Я не могу. То есть могу, но не сразу. Сперва мне надо дать понять тем Коммерсантам, что́ я хочу получить от них, а затем узнать, что́ они хотят взамен.

— Какие-нибудь другие вещи у вас есть?

— Есть несколько.

— Отдайте-ка их лучше мне.

— Некоторые из них могут оказаться опасными. В общем, все это принадлежит мне. Я дам вам, что захочу и когда захочу…

Мы снова поспорили.

Прения кончились тем, что мы отправились к адвокату. Мы составили контракт, который был, наверно, одним из любопытнейших курьезов в истории юриспруденции.

Адвокат, несомненно, подумал — и до сих пор думает, — что мы оба сумасшедшие, но теперь это беспокоит меня меньше всего.

В контракте говорилось, что мне надлежит вручать Льюису для определения технической и товарной ценности по крайней мере девяносто процентов предметов, источник получения которых контролирую я один, и что в дальнейшем вышеуказанный источник остается на вечные времена исключительно под моим контролем. Остальные десять процентов могут без всяких оговорок не передаваться для обследования, причем первая договаривающаяся сторона принимает единоличное решение в отношении определения тех предметов, которые войдут в вышеупомянутые десять процентов.

Что же касается девяноста процентов предметов, передаваемых второй договаривающейся стороне, то эта последняя обязана подвергать их тщательному анализу — представлять отчеты в письменном виде и давать такие дополнительные объяснения, которые понадобятся для полного понимания со стороны первой договаривающейся стороны, в срок, не превышающий трех месяцев со дня получения предметов, по истечении какового предметы возвращаются в единоличное владение первой договаривающейся стороны. Вышеупомянутый срок изучения и определения может быть продлен на любое время лишь по заключении соответствующего соглашения между сторонами, изложенного в письменном виде.

В случае если вторая договаривающаяся сторона скроет от первой договаривающейся стороны какие-либо открытия, связанные с предметами, о которых идет речь в данном соглашении, то такое сокрытие является достаточным основанием для возбуждения дела о возмещении убытков. В случае если будет определено, что некоторые предметы можно пустить в производство, таковые могут производиться в соответствии с условиями пунктов А, В и С раздела II данного соглашения.

Условия продажи вышеупомянутых предметов должны быть оговорены и включены в качестве составной части данного соглашения. Любые доходы от вышеупомянутой продажи делятся следующим образом: шестьдесят пять процентов — первой договаривающейся стороне (мне — это я на случай, если вы уже запутались, что немудрено) и тридцать пять процентов — второй договаривающейся стороне (Льюису); издержки делятся соответственно.

Разумеется, там было еще много всяких подробностей, но суть дела уже ясна.

Глоток мы друг другу не перегрызли и из конторы адвоката отправились ко мне домой, где застали и Мардж. Льюис пошел со мной, чтобы взглянуть на пятно на письменном столе.

По-видимому, Коммерсант получил букварь и был в состоянии разобраться, для чего его послали, так как на столе лежала картинка, вырванная из книги. Правда, я сказал бы, что ее не вырвали, а скорее… выжгли из книги.

На картинке была буква З и рядом зебра.

Льюис с тревогой уставился на нее:

— Ну и задали нам задачу.

— Да-а, — согласился я. — Не знаю, сколько она стоит, но, видно, недешево.

— Подумайте сами — расходы на экспедицию, сафари, клетки, перевоз по морю и железной дороге, корм, сторожа. Как вы думаете, нельзя ли заинтересовать его чем-нибудь другим?

— Я не знаю как. Заказ дан.

В кабинет забрел Билл и поинтересовался, что происходит. Когда я с унылым видом сказал ему, в чем дело, он радостно воскликнул:

— О, если тебе хочется обменять плохой складной нож, ты его сбываешь тому, кто не знает, как выглядит хороший. В этом весь фокус коммерции, папа!

Льюис ничего не понял, а я сообразил сразу:

— Правильно! Он не знает, что зебра животное, он не знает даже, каких она размеров!

— Конечно, — уверенно сказал Билл. — Он видел ее только на картинке.

Было уже пять часов, но мы все трое бросились в магазины. Билл нашел дешевый браслет с брелоком-зеброй, которая была размером с рисунок в книге. Когда речь идет о всякой такой мелочи, мой сынишка точно знает, где что продают и что сколько стоит. Я подумал было сделать его на всякий пожарный случай младшим партнером и дать ему примерно десятипроцентную долю в прибылях (разумеется, из тридцати пяти процентов Льюиса), но я был уверен, что Льюис не согласится. Вместо этого я решил платить Биллу жалованье один доллар в неделю, но выплату вышеупомянутой суммы начать тотчас после того, как дело станет приносить прибыль.

Итак, с зеброй все было в порядке… при условии, что Коммерсант удовлетворится маленькой безделушкой. Я подумал, хорошо еще, что нам не пришлось добывать зефир, который тоже на З.

С остальными буквами алфавита дело пошло легче, но я не мог не терзаться сомнениями все то время, пока пришлось ждать. Все каталоги, которые можно было послать, плохи, но хуже букваря ничего нет. Однако пока Коммерсант не познакомился со всем первым списком, другой посылать не стоило, так как я боялся, что он запутается.

Поэтому я послал ему яблоко, мяч, маленькую куклу вместо девочки, игрушечную кошку, игрушечную собаку и так далее, а потом по ночам все думал, что же Коммерсант будет делать со всем этим добром. Я представлял себе, как он пытается догадаться о назначении резиновой куклы или кошки.

Я отдал Льюису и те и другие очки, но попридержал ручку-удочку, так как все еще боялся ее. Льюис передал прибор для измерения эмоций одному психиатру, чтобы тот провел своего рода полевые испытания на больных.

Зная, что мы с Льюисом стали как бы компаньонами, Мардж и Элен были теперь неразлучны. Элен не уставала твердить, как она рада, что я наконец понял, какой надежный человек Льюис. Наверно, Мардж говорила то же самое Льюису.

Билла прямо распирало — так ему хотелось похвастаться. Но он был великим маленьким бизнесменом и держал рот на замке. Разумеется, о жалованье я ему сказал.

Льюис всецело стоял за то, чтобы мы сделали попытку расспросить Коммерсанта о приборе для измерения эмоций. Он заказал заводскому чертежнику рисунок прибора и хотел, чтобы я отослал его, показав тем самым, что мы интересуемся прибором.

Но я сказал ему, чтобы он не форсировал событий. Может, сделка с прибором для измерения эмоций и окажется выгодной, но до принятия окончательного решения нам не следует ожидать присылки образцов всех товаров, которые может предложить Коммерсант.

Убедившись, по-видимому, в том, что с ним сотрудничают, Коммерсант теперь торговал не в определенный час, а держал лавочку открытой круглые сутки. Посмотрев список товаров по букварю, он прислал обратно чистые страницы из книги с очень грубо сделанными рисунками — казалось, он рисовал их крошащимся углем. Льюис изготовил серию картинок, чтобы показать, как пользоваться карандашом, и, отослав их Коммерсанту вместе с пачкой бумаги и сотней отточенных карандашей, мы принялись ждать.

Мы ждали неделю и уже стали выходить из себя, когда вся пачка бумаги вернулась обратно: каждый листок был с обеих сторон покрыт самыми различными рисунками. Для того чтобы Коммерсанту не было скучно, мы послали каталог товаров, которые можно заказать по почте, а сами уселись разгадывать рисунки.

Назначение всех вещей без исключения было совершенно непонятно… даже Льюису. Он всматривался в рисунки, потом вскакивал, метался по комнате, рвал на себе волосы, дергал себя за уши. Затем снова принимался рассматривать рисунки.

Для меня это была комедия — и только.

Наконец мы порешили, что на время затею с каталогами надо оставить, и принялись класть на письменный стол все, что попадалось под руку, — ножницы, тарелки, перочинные ножи, клей, сигары, скрепки, ластики, ложки. Я знаю, что мы действовали не по-научному, но у нас не было времени придерживаться какой-либо системы. Потом при случае мы выработали бы более разумную программу, а пока не хотели дать Коммерсанту времени опомниться.

И Коммерсант принялся бомбардировать нас вещами в ответ. Мы сидели часами и отправляли товар ему, а он нам, и у нас на полу образовалась куча самого невероятного хлама.

Мы установили кинокамеру и извели уйму пленки на то, чтобы заснять пятно на столе, где происходил обмен. Мы потратили массу времени, просматривая пленку, замедляя чередование кадров и совсем останавливая проектор, но это ничего нам не дало. Когда вещь исчезала или появлялась, то она просто исчезала или появлялась. В одном кадре она была, в другом кадре ее уже не было.

Льюис отложил всю другую работу, и вся его лаборатория только и делала, что занималась разгадкой приборов, которые мы получили. С большинством из них мы так и не справились. Наверно, они для чего-то служили, но этого нам узнать не удалось.

Был там такой флакон с духами, например. Это мы его так называли. Но мы догадывались, что духи в нем не самое главное, что так называемый флакон имеет совсем иное назначение.

Льюис и его ребята, которые изучали флакон в своей лаборатории и старались разобраться, что к чему, нечаянно включили его. Они работали три дня, причем последние два — в масках, чтобы выключить его.

Когда запах стал невыносим и люди стали звонить в полицию, мы отнесли это устройство в поле и закопали. За несколько дней вся растительность в округе завяла. До самого конца лета ребята с агрономического факультета университета носились всюду как угорелые, стараясь выяснить причину.

Была там штука — часы, наверно, какие-нибудь, — впрочем, с таким же успехом она могла оказаться чем угодно. Если это часы, то у Коммерсанта такая система отсчета времени, что от нее впору с ума сойти.

Была там и еще одна вещица: укажешь на что-нибудь пальцем и нажмешь на определенное место (не на кнопку, не на какое-нибудь механическое устройство, а просто на определенную точку) — и тотчас в пейзаже появится большое пустое место. Перестанешь нажимать — пейзаж снова станет как был. Мы засунули эту вещицу в дальний угол лабораторного сейфа и привесили к ней большую красную бирку с надписью: «Опасно! Не трогать!»

Но с большинством предметов мы просто вытягивали пустой номер. А предметы все поступали и поступали. Я забил ими гараж и начал уже сваливать кучей в подвале. Некоторые меня пугали, и я их из кучи изымал.

Тем временем Льюис мучился с прибором для определения эмоций.

— Он работает, — говорил Льюис. — Психиатр, которому я давал его, в восторге. Но, по-видимому, пустить его в продажу будет почти невозможно.

— Если он работает, — возразил я, передавая ему банку с пивом, — то его должны покупать.

— Покупали бы в любой другой области, кроме медицины. Прежде чем пускать что-либо в продажу, надо представить чертежи, теоретические обоснования, результаты испытаний и тому подобное. А мы не можем этого сделать. Мы не знаем, как он работает. Не знаем принципа действия. А пока мы этого не узнаем, ни одна почтенная фирма, торгующая медицинскими приборами, не пустит его в продажу, ни один порядочный медицинский журнал не станет его рекламировать, ни один врач-практик не будет его применять.

— Значит, на него надеяться нечего, — сказал я довольно уныло, потому что это была единственная вещь, применение которой нам было известно.

Льюис кивнул, выпил пива и стал мрачнее обычного.

Я теперь вспоминаю с улыбкой, как мы нашли устройство, которое принесло нам богатство. В сущности, это не Льюис, а Элен нашла его.

Элен — хорошая хозяйка. Она вечно возится с пылесосом и тряпкой и моет рамы и подоконники с таким остервенением, что нам приходится красить их каждый год.

Однажды вечером мы сидели в гостиной и смотрели телевизор.

— Джо, ты вытирал пыль в кабинете? — спросила Элен.

— Пыль в кабинете? С чего бы это?

— Видишь ли, кто-то вытер. Может, это Билл?

— Билла никакими силами не заставишь взять тряпку в руки.

— Тогда я ничего не понимаю, Джо, — сказала она. — Я пошла вытирать пыль, а там совершенно чисто. Все блестит.

По телевизору показывали что-то очень забавное, и я не обратил тогда на слова Элен никакого внимания.

Но на следующий день я вспомнил об этом и уже не мог выкинуть из головы. Я бы ни за что не стал вытирать пыль в кабинете, а Билл и подавно, и все же кто-то сделал это, раз Элен говорит, что там было чисто.

В тот же вечер я вышел с ведром на улицу, наложил в него пыли и принес в дом.

Элен перехватила меня в дверях.

— Ты что это делаешь?

— Экспериментирую, — сказал я.

— Экспериментируй в гараже.

— Это невозможно, — возразил я. — Я должен выяснить, кто вытер пыль в кабинете.

Я знал, что если мой номер не удастся, то меня притянут к ответу, потому что Элен пошла следом и стала в дверях, приготовившись обрушиться на меня.

На столе лежало много предметов, полученных от Коммерсанта, а в углу валялось еще больше. Я убрал все со стола, и тут вошел Билл.

— Что ты делаешь, папа? — спросил он.

— Твой отец сошел с ума, — спокойно объяснила Элен.

Я взял горсть пыли и посыпал ею стол.

Через мгновение она исчезла. На столе не было ни пятнышка.

— Билл, — сказал я, — отнеси-ка один из этих приборов в гараж.

— Который?

— Любой.

Он унес один из приборов, а я сыпанул еще горсть пыли, и она тоже исчезла.

Билл вернулся, и я послал его с другим прибором.

Это продолжалось довольно долго, и Билл уже начал выражать недовольство. Но наконец я посыпал стол пылью, и она не исчезла.

— Билл, — сказал я, — ты помнишь, какую штуку ты выносил последней?

— Конечно.

— Ну, тогда иди и принеси ее обратно.

Он принес ее — и только появился на пороге кабинета, как пыль исчезла.

— Вот оно, — сказал я.

— О чем ты? — спросила Элен.

Я показал на устройство, которое держал Билл.

— Об этом. Выбрось свой пылесос. Сожги тряпки. Закинь куда-нибудь швабру. Достаточно одной такой штуки в доме и…

Она бросилась ко мне в объятия:

— О Джо!

И мы с ней сплясали джигу.

Затем я сел и стал ругать себя на все корки за то, что связался с Льюисом. Я подумал: а нельзя ли теперь как-нибудь разорвать контракт, раз уж я нашел что-то без его помощи? Но я помнил все эти пункты, которые мы понаписали. Да и что толку — Элен уже побежала в дом напротив рассказать все Мардж.

Я позвонил Льюису, и он мигом примчался.

Мы начали полевые испытания.

В гостиной не было ни пятнышка, потому что Билл прошел через нее с прибором, да и гараж, где прибор оставался ненадолго, тоже был как вылизанный. Хоть мы и не проверяли, но я представляю себе, что на полосе, параллельной дорожке, по которой Билл нес прибор от гаража до двери дома, не осталось ни пылинки.

Мы отнесли прибор вниз и вычистили подвал. Пробрались на задний двор к соседу, где, как мы знали, было много цементной пыли, — и тотчас вся цементная пыль исчезла. Остались одни комочки, но комочки, я полагаю, пылью считать нельзя.

Этого только нам и надо было.

Вернувшись домой, я стал открывать бутылку шотландского виски, которую до того хранил, а Льюис примостился за кухонным столом и нарисовал прибор.

Мы выпили, потом пошли в кабинет и положили рисунок на стол. Рисунок исчез, а мы ждали. Через несколько минут появился еще один прибор. Мы подождали еще, но ничего не случилось.

— Надо втолковать ему, что нам надо много приборов, — сказал я.

— Мы никак не сможем это сделать, — сказал Льюис. — Мы не знаем его математических символов, а он не знает наших, и верного способа научить его тоже нет. Он не знает ни одного слова нашего языка, а мы — его.

Мы вернулись в кухню и выпили еще.

Льюис сел и нарисовал поперек листа ряд приборов, а позади набросал верхушки множества других, так что казалось, будто приборов сотни.

Мы послали листок.

Пришло пятнадцать приборов — ровно столько, сколько было нарисовано в первом ряду.

Коммерсант явно не имел никакого представления о перспективе. Черточки, которыми Льюис обозначил другие приборы, стоящие за первым рядом, для него ничего не значили.

Мы вернулись в кухню и выпили еще.

— Нам нужны тысячи этих штук, — сказал Льюис, хватаясь руками за голову. — Не сидеть же мне здесь целыми сутками, рисуя их.

— Возможно, придется посидеть, — со злорадством сказал я.

— Но ведь должен быть другой выход.

— Почему бы не нарисовать целую кучу их, а потом не заготовить копии на мимеографе? — предложил я. — Копии можно посылать ему пачками.

Не хотелось мне говорить это, так как я уже увлекся мыслью, что засажу Льюиса куда-нибудь в уголок и он будет приговорен к пожизненному заключению и рисованию одного и того же снова и снова.

— Может быть, что-нибудь из этого и получится, — сказал возмутительно обрадовавшийся Льюис. — И так просто…

— Скажите лучше — дельно, — отрезал я. — Если бы это было просто, вы бы сами придумали.

— Меня такие частности не интересуют.

— А надо бы!..

Мы успокоились только тогда, когда прикончили бутылку.

На следующий день мы купили мимеограф, и Льюис нарисовал трафарет с двадцатью пятью приборами. Мы отпечатали сотню листов и положили их на стол.

Все вышло, как было задумано, и несколько часов мы занимались тем, что убирали со стола приборы, хлынувшие потоком.

По правде говоря, у нас из головы не шла мысль о том, что захочет получить Коммерсант в обмен на свои пылесосы. Но в ту минуту мы были взволнованы и совсем забыли, что это коммерческая сделка, а не дар.

На следующий день вернулись обратно все мимеографические листки, и на обороте каждого Коммерсант нарисовал по двадцать пять зебр-брелоков.

И тут мы оказались перед необходимостью срочно достать две с половиной тысячи этих дурацких зебр.

Я бросился в магазин, где был куплен браслет с таким брелоком, но у них в запасе было всего штук двадцать. В магазине сказали, что, наверно, не смогут заказать еще одну партию. Производство, сказали, прекращено.

Название компании, которая выпускала их, было отштамповано на внутренней стороне браслета, и, едва добравшись до дому, я заказал междугородный разговор.

В конце концов я добрался до заведующего производством.

— Вы знаете браслеты, которые выпускаются у вас?

— Мы выпускаем миллионы браслетов. О каком вы говорите?

— О том, что с зеброй.

Он задумался на мгновение.

— Да, выпускали такой. Совсем недавно. Больше не выпускаем. В нашем деле…

— Мне нужно по меньшей мере две с половиной тысячи штук.

— Две с половиной тысячи браслетов?

— Нет, только зебр.

— Слушайте, вы не шутите?

— Не шучу, мистер, — сказал я. — Мне нужны зебры. Я заплачу за них.

— На складе нет ни одной.

— Вы могли бы их изготовить?

— Две с половиной тысячи не сможем. Слишком мало для специального заказа. Тысяч пятьдесят — это еще разговор.

— Ладно, — сказал я. — Сколько будет стоить пятьдесят тысяч?

Он назвал сумму, и мы немного поторговались, но я был не в состоянии долго торговаться. В конце концов мы сошлись на цене, которая, по-моему, была слишком высока, если учесть, что весь браслет с зеброй и прочими висюльками в розничной торговле стоил всего тридцать центов.

— И не закрывайте заказа, — сказал я. — Может потребоваться новая партия зебр.

— Ладно, — сказал он. — Погодите… позвольте задать вопрос: а для чего вам пятьдесят тысяч зебр?

— Не позволю, — сказал я и повесил трубку.

Наверно, он подумал, что у меня шариков не хватает, но мне было наплевать на то, что он думает.

До прибытия пятидесяти тысяч зебр прошло десять дней, и покоя мне не было ни минуты. А потом, когда они прибыли, надо было найти помещение, потому что, к вашему сведению, пятьдесят тысяч зебр, даже если они брелоки к браслетам, занимают много места.

Но прежде всего я взял две с половиной тысячи и послал их через стол.

За десять дней, прошедших со времени получения пылесосов, мы ничего не посылали, а Коммерсант ничем не выражал своего нетерпения. Я бы нисколько не удивился, если б он, например, прислал нам свой эквивалент — бомбы, для того чтобы выразить свое разочарование по поводу медленной доставки заказанных им зебр. Мне часто приходило в голову: а что он думает по поводу задержки, не подозревает ли нас в том, что мы его обманули?

Все это время я без конца курил и грыз ногти, а Льюис, как мне казалось, был озабочен не меньше моего, выискивая возможности сбыта пылесосов.

Когда я упомянул об этом, он смущенно посмотрел на меня.

— Видите ли, Джо, меня очень тревожит одна вещь.

— Нам теперь беспокоиться не о чем, — сказал я, — кроме сбыта пылесосов.

— Но ведь пыль должна же куда-нибудь деваться, — раздраженно проговорил он.

— Пыль?

— Да, пыль, которую собирают эти штуки. Помните, как исчезла целая куча цемента? И я хочу знать, куда она делась. В приборе цемент поместиться не мог. В него не войдет даже недельная залежь пыли из дома средних размеров. Куда все это девается — вот что меня тревожит.

— А мне все равно куда. Лишь бы девалась.

— Деляческий подход, — сказал он презрительно.

Узнав, что Льюис палец о палец не ударил, чтобы обеспечить сбыт, я взялся за дело сам.

Но передо мной встали те же препятствия, что и при попытке наладить сбор приборов, измеряющих эмоции.

Пылесос не был запатентован и не имел фабричной марки. На нем не было красивой таблички с именем фабриканта. И я ничего не мог сказать, когда меня спрашивали, как он работает.

Один оптовик согласился взять партию за такую мизерную цену, что я рассмеялся ему в лицо.

В тот вечер мы с Льюисом сидели за столом на кухне и пили пиво. Настроение у нас было не слишком лучезарное. Я предчувствовал тьму неприятностей со сбытом пылесосов. Льюис, по-видимому, все еще тревожился о том, куда девается пыль.

Он разобрал пылесос и узнал только одно: внутри действует какое-то слабое силовое поле… Слабое-то оно слабое, а все электрические цепи в лаборатории и все их чудесные измерительные приборы словно с ума посходили. Льюис сразу сообразил, к чему идет дело, и побыстрее захлопнул крышку пылесоса, так что все обошлось. Оказывается, кожух пылесоса экранировал силовое поле.

— Пыль, по-видимому, вышвыривается в другое измерение, — сказал Льюис; всем своим видом он напомнил мне гончую, потерявшую след енота.

— А может, и нет. Может, она возносится вверх в виде пыльного облака, вроде тех, что виднеются далеко в космосе.

Льюис покачал головой.

— Не хотите ли вы сказать, — продолжал я, — что Коммерсант такой дурак, что продал нам прибор, который швыряет ему пыль в лицо.

— Вы ничего не поняли. Коммерсант действует из другого измерения. Иначе и быть не может. Но если есть два измерения — его и наше, — то, возможно, есть и другие. Коммерсант, по-видимому, пользовался этими пылесосами сам — не для той цели, для которой собираемся использовать их мы, но, наверно, он тоже отделывается от чего-то ненужного. А следовательно, то, от чего он отделывается, выбрасывается не в его измерение, а в другое.

Мы выпили еще пива, и я стал ломать себе голову над этим делом с разными измерениями. И никак не мог сообразить, что к чему. Наверно, Льюис был прав, когда говорил, что у меня деловой подход. Разве можно поверить в другое измерение, если его нельзя увидеть, потрогать и даже представить себе? Я на такое не способен.

Поэтому я снова заговорил о сбыте пылесосов, и в тот же вечер мы порешили, что нам остается только торговать ими вразнос. Мы даже установили цену — двенадцать долларов пятьдесят центов. Зебры нам обходились по четыре цента каждая, своим коммивояжерам мы собирались платить десять процентов комиссионных, и от продажи каждого пылесоса нам оставалось одиннадцать долларов двадцать один цент чистой прибыли.

Я поместил в газете объявление о найме коммивояжеров, и на следующий день явились несколько человек. Мы отправили их в пробный рейс.

Пылесосы расхватывали, как горячие пирожки, и мы поняли, что наше дело выгорело!

Я ушел с работы и занялся торговлей, а Льюис вернулся в лабораторию и принялся за гору того хлама, который мы получили от Коммерсанта.

Когда проводишь массовую распродажу, хлопот бывает полон рот. Надо распределять районы между коммивояжерами, получать разрешения в торговой инспекции, брать на поруки своих людей, если их сажают в кутузку за нарушение какого-нибудь постановления, принятого властями забытой богом деревеньки. Вы себе не представляете, сколько тут всяких беспокойств.

Но месяца через два дела пошли в гору. Мы наладили торговлю в своем штате и стали создавать отделения в других штатах. Я заказал дополнительно пятьдесят тысяч зебр и пообещал заказать еще. На моем письменном столе кипела работа. В конце концов я дошел до того, что нанял трех человек, которые работали посменно круглые сутки, и платил им большие деньги, чтоб держали язык за зубами. Восемь часов мы посылали зебр, затем восемь часов убирали со стола пылесосы, следующие восемь часов снова клали на стол зебр…

Если Коммерсанту и было тошно от того, что происходило, он этого не показывал. Его, видно, вполне устраивал такой обмен.

Соседи сперва сгорали от любопытства и нервничали, но потом привыкли. Если бы я мог переехать в какое-нибудь другое место, я бы так и сделал, потому что дом был теперь больше похож на учреждение и семейной жизни у нас, в сущности, не стало. Но поскольку нам не хотелось терять наш бизнес, мы вынуждены были сидеть на месте, так как контакт с Коммерсантом мог осуществляться только здесь.

Деньги текли к нам рекой, и все финансы я передал в ведение Элен и Мардж. Сборщики подоходного налога задали нам жару за то, что мы не указывали производственных расходов, но так как мы не собирались спорить и платили, что положено, они ничего не могли поделать.

Льюис в своей лаборатории вымотал себя так, что превратился в щепку, но не нашел ничего такого, что бы мы могли использовать.

И по-прежнему время от времени тревожился о том, куда же девается вся пыль. И наверно, впервые в жизни он оказался прав.

Однажды, года через два после того, как мы начали продавать пылесосы, я возвращался из банка, где улаживал всякие финансовые дела, которые Элен с Мардж запутали до невозможности. Только я свернул на дорожку, ведущую к дому, как из него вылетела Элен. Она была покрыта пылью, все лицо в грязных полосах, сроду не видал такой замарашки.

— Сделай что-нибудь, Джо! — закричала она.

— С чем?

— С пылью! Она валит в дом!

— Откуда?

— Отовсюду!

Тут я увидел, что Элен растворила все окна и из них столбом валит пыль. Я выскочил из машины и посмотрел, что делается на улице. Во всех домах квартала окна были открыты, и из них клубами валила пыль, всюду сновали злые, визжащие женщины.

— Где Билл? — спросил я.

— За домом.

Завернув за угол, я крикнул Билла, и он тут же примчался.

Из дома напротив пришла Мардж. Она рассвирепела от этой пыли еще почище Элен.

— Садитесь в машину, — сказал я.

— Куда мы поедем? — спросила Мардж.

— За Льюисом.

Наверно, по моему тону они поняли, что я шутить не намерен, и забились в машину. Я повел ее на полной скорости.

Дома, заводы, магазины, купившие у нас пылесосы, извергали столько пыли, что не видно было ни черта.

Чтобы добраться до кабинета Льюиса, мне пришлось проложить себе путь через двухфутовый слой пыли, лежавший на полу лаборатории. Прикрыв нос платком, я едва спасся от удушья.

В машине мы вытерли лица и отхаркали пыль, забившую глотки. Только тут я увидел, что Льюис втрое бледнее обычного, впрочем, по правде сказать, он всегда был бледной немочью.

— Это все натворили существа из того, третьего измерения, — испуганно проговорил он. — Из того места, куда мы отправляли всю пыль. Им чертовски надоело, что она валится на них. Они сообразили, что надо делать, и теперь качают ее обратно.

— Успокойтесь. Может, это вовсе и не из-за наших пылесосов.

— Я проверил, Джо. Из-за наших. Пыль валит во всех тех местах, где есть наши пылесосы. И ниоткуда больше.

— Значит, нам остается только отправить ее обратно.

Льюис покачал головой.

— Не выйдет. Пылесос работает теперь только в одну сторону — от них к нам. — Он закашлялся и посмотрел на меня безумными глазами. — Подумайте только! Два миллиона этих приборов собирали пыль в двух миллионах домов, магазинов, заводов… некоторые из них функционировали целых два года! Джо, как нам теперь быть?

— Спрячемся где-нибудь, пока это все не… гм, не развеется.

Имея мерзкую склонность к сутяжничеству, он, верно, тогда еще предвидел, что на нас обрушатся бесчисленные судебные иски. Лично я больше боялся, что разъяренные женщины устроят над нами самосуд.

Но теперь это в прошлом. Мы прятались, пока люди немного не успокоились и не стали требовать своих денег обратно через суд. У нас было много денег, и мы смогли заплатить большинству из них. С нас еще должны взыскать несколько сот тысяч. Но мы можем расплатиться довольно быстро, если нападем на что-нибудь столь же доходное, как сбыт пылесосов.

Льюис упорно трудится над этим, но ему пока не везет. Да и Коммерсант наш исчез. Как только мы осмелились вернуться домой, я тотчас отправился в кабинет и взглянул на стол. Пятно исчезло. Я пытался класть всякие предметы на то место, где оно прежде было, но ничего из этого не получилось.

Что спугнуло Коммерсанта? Много бы я отдал, чтобы знать. Впрочем, кое-какие коммерческие перспективы у нас есть.

Возьмите, например, розовые очки, которые мы называем очками счастья. Наденьте их — и будете рады-радешеньки. Почти всякий человек на земле хотел бы иметь такие, чтобы на время забывать о заботах. С таким бизнесом мы бы, наверно, разорили всех торговцев спиртным.

Беда только в том, что мы не знаем, как их делать, а Коммерсант исчез. Теперь мы не можем добывать их.

Но одно меня продолжает тревожить. Я понимаю, беспокоиться не стоит, но все равно это дело никак не идет из головы.

Ну что сделал этот Коммерсант с тремя миллионами зебр, которые мы послали ему?

Хобби

На пути у кролика оказался куст, и черной собачонке тоже пришлось свернуть, а в следующий миг она резко затормозила, взрыв землю всеми четырьмя лапами. Перед ней на тропинке стоял волк, держа в пасти окровавленное подергивающееся тельце.

Эбенезер не двигался, лишь тяжко дышал, выпростав красный лоскут языка. От увиденного его малость замутило.

Это был такой замечательный кролик!

Позади на тропинке часто простучали ножки, и Тень, обогнув куст, заскользил, замер рядом с Эбенезером.

Волчий взгляд перескочил с песика на робота размером с пивную кружку, а потом снова на пса. В глазах медленно меркла дикая желтизна.

— Эх, волк, напрасно ты это сделал, — мягко упрекнул Эбенезер. — Кролик знал, что я ему зла не причиню, мы просто играли. Он на тебя случайно наткнулся, а ты его — цап…

— Бесполезно ему объяснять, — краешком рта прошипел Тень. — Он не поймет ни слова. Глазом моргнуть не успеешь, как и тебя сожрет.

— Не сожрет, ведь здесь ты, — возразил Эбенезер. — Да к тому же он меня знает. Помнит минувшую зиму. Он из той стаи, которую мы подкармливали.

Волк медленно, осторожными шажками подошел и остановился меньше чем в двух футах от собачонки. И опять же очень медленно, очень осторожно положил кролика на землю, да еще и носом подтолкнул.

Раздался слабый звук — на месте Тени человек бы ахнул.

— Отдает! Тебе!

— Я догадался, — спокойно произнес Эбенезер. — Сказал же, он помнит. Это тот, с отмороженным ухом, — его Дженкинс лечил.

Волк сделал еще шажок вперед, виляя хвостом, и потянулся носом. На миг замер, затем опустил жуткую башку и принюхался. В течение нескольких секунд два носа едва не терлись друг о друга, а потом волк двинулся назад.

— Пошли-ка отсюда, — потребовал Тень. — Ты дуй по тропе, а я прикрою с тыла. Если он попробует…

— Ничего он не попробует! — рявкнул Эбенезер. — Он наш друг. И не виноват, что с кроликом так вышло. Он не понимает. Он так живет. Для него кролик — просто мясо.

«Как было раньше и для нас, — подумал он. — И до того, как первая собака пришла в пещеру и уселась рядом с человеком у костра, и потом, еще долго-предолго. Даже сейчас бывает, что при виде кролика…»

Очень медленно, с видом чуть ли не виноватым, волк потянулся к кролику и взял его зубами. Хвост задвигался — не завилял по-собачьи, но было похоже.

— Вот видишь! — воскликнул Эбенезер, и волк отпрянул.

Замелькали его лапы, и вот уже тает в зарослях серое пятно — будто призрак уплывает в глубину леса.

— Забрал! — возмутился Тень. — Ну что за шельма!..

— Но сначала предложил мне, — торжествующе возразил Эбенезер. — Так еще ни один волк не поступал, а этот сумел на миг подняться над своей звериной сущностью. Просто он очень голоден, вот и не удержался.

— Индейский подарок, — хмыкнул Тень.

Эбенезер отрицательно покачал головой:

— Ему было стыдно забирать. Ты же видел, как он хвостом вилял. Давал понять, что ему сильно есть хочется. Сильнее, чем мне.

Пес смотрел на зеленые своды сказочного леса, ловил ноздрями прель опада, крепкие пьянящие ароматы печеночного мха, волчьей стопы, тонких стебельков пастушьей сумки, новорожденных древесных листьев — запахи ранней весны.

— Может быть, однажды…

— Да-да, знаю-знаю, — перебил Тень. — Может быть, однажды удастся окультурить и волков. И кроликов, и белок, и всю прочую дикую живность. Любите вы, собаки, витать в облаках.

— Мы не витаем, — сказал Эбенезер. — Мечтаем — возможно. У людей была привычка мечтать. Они сидели и выдумывали всякое-разное. Так появились мы. Нас выдумал человек по имени Вебстер. Он долго с нами возился. Переделал нам горло, чтобы мы могли говорить. Изготовил контактные линзы, чтобы мы читали. А еще…

— Ну и много ли проку было людям от их мечтаний? — сварливо перебил пса Тень.

Да, это горькая правда, подумал Эбенезер. Людей на планете почти не осталось. Только засевшие в своих башнях мутанты — одному Богу известно, чем они там занимаются, — да все еще держится крошечная колония в Женеве. Остальные давным-давно перебрались на Юпитер. И там изменились — мало в них осталось человеческого.

Эбенезер медленно развернулся и, волоча хвост, побрел по тропе.

«Эх, жалко кролика, — размышлял он. — Такой был славный. И резвый, мастак бегать. Хотя на самом деле он не боялся. Сколько раз я гнался за ним, а он знал: нипочем не поймаю».

Но при всем при этом Эбенезер не мог сердиться на волка. Для волка кролик — не партнер в игре. Для волка не держат мясной и молочный скот, не растят на полях пшеницу, чтобы делать из нее собачье печенье.

— А ведь я обязан рассказать Дженкинсу, что ты сбежал, — ворчал безжалостный Тень, следуя за псом по пятам. — Тебе положено слушать, или забыл?

Эбенезер не ответил, семеня по тропе. Конечно, Тень прав. Не с кроликом надо было играть, а сидеть в усадьбе Вебстеров и слушать.

Слушать и чуять тех, кто приходит, — их звуки и запахи. Воспринимать всем существом. Это как будто внемлешь происходящему за стеной; разве что в твоем случае все очень слабое, зыбкое, подчас далекое, едва уловимое. Уловить-то можно, а вот понять…

«Это все он, живущий во мне зверь, — подумал Эбенезер. — Древний зверь, любитель выкусывать блох, грызть косточку, разрывать сусличьи норы. Он не дает мне слушать, заставляет тайком выбираться из дома и носиться за кроликами. Побуждает рыскать по лесу, когда надо читать книги, что теснятся на полках в классе.

Слишком быстро, — сказал он себе. — Мы движемся слишком быстро. Нам не дали положенного срока.

Тысячи лет понадобились человеку, чтобы невнятное ворчание превратилось в зародыш речи. Тысячи лет — чтобы впервые добыть огонь, еще тысячи — чтобы изобрести лук и стрелу. Тысячи лет — на постижение искусства обработки почвы и выращивания урожая. Тысячи лет — на переселение из пещеры в собственноручно построенный дом.

Мы же меньше чем через тысячу лет после того, как научились говорить, остались одни. Совершенно одни, если не считать Дженкинса».

Лес поредел; впереди высился холм, и по его склону, точно старые больные люди, разбредшиеся с тропы, взбирались чахлые, корявые дубки.

На вершине стоял дом — груда жилых и подсобных построек, — пустивший в землю корни и приникший к ней. Старость разрисовала его под окружающий пейзаж — под траву, цветы и деревья, под небо, ветер и погоду. Этот дом был построен людьми, полюбившими и его, и прилегающие акры, — точь-в-точь как теперь все это любят собаки. В нем жил и умирал легендарный клан, оставивший метеоритный след в столетиях. Тени людей из этого клана словно таятся в углах ненастными вечерами, когда в стрехах свистит ветер, когда рассказываются у горящего камина разные истории. О Брюсе Вебстере и Натаниэле, первопсе. О человеке по фамилии Грант, велевшем Натаниэлю передать другим поколениям Слово. О молодом Вебстере, пытавшемся добраться до звезд, и о Вебстере старом, который ждал его, день-деньской сидя на лужайке в инвалидном кресле. О чудовищах-мутантах — за ними собаки следили веками.

И вот люди покинули Землю, от славного клана осталось только имя, а теперь собаки делают то, что Грант однажды завещал Натаниэлю.

«Вам придется пойти дальше тем путем, которым шли мы к своей мечте. Вам придется считать себя людьми». Вот его слова, сказанные десять веков назад. И время наконец настало.

Собаки пришли в этот дом, когда он обезлюдел. Собрались со всех концов земли, вернулись туда, где первопес выговорил первые слова, прочел первую строчку. В усадьбу Вебстеров, где однажды родилась мечта о двойственной цивилизации, о том, как человек и собака, рука об лапу, пойдут в будущее.

— Мы делали все, что могли, — проговорил Эбенезер так, словно обращался к кому-то. — И продолжаем делать все, что можем.

С другой стороны холма донесся звон бубенчиков, сопровождаемый исступленным лаем. Щенки гнали коров в усадьбу на вечернюю дойку.

Здесь повсюду лежала серая вековая пыль. И не снаружи пробралась она в подземелье, а в нем создалась — за тысячу лет какая-то часть сооружения истаяла, обратилась в прах.

Джон Вебстер чуял едкий запах этой пыли, пробивающийся сквозь запах сырости, и слышал тишину — она словно мелодия звенела в голове.

Над пультом с тумблером, диском и полудюжиной шкал светилась одинокая люминесцентная лампочка. Страшась потревожить сонное безмолвие, Вебстер осторожно приблизился; казалось, ему на плечи давит тяжкий груз столетий. Рука потянулась к пульту робко, как будто Джон сомневался, что перед ним не иллюзия, и для полной уверенности требовалось прикосновение пальца к тумблеру.

Да, это не иллюзия. Тумблер, диск, шкалы, лампочка над ними — все настоящее. Зато больше ничего нет в этом тесном склепе. Вообще ничего, лишь голые стены.

Все так, как показано на древнем плане.

Джон Вебстер покачал головой в задумчивости: «А чего еще можно было ожидать? План сказал правду. План помнит. Забыли только мы. Забыли, а может, не знали, а может, нам было все равно. Наиболее вероятно третье — нас это никогда не интересовало. Впрочем, возможно, о существовании этого пульта было известно очень немногим. Потому что другим не полагалось знать. Секретность. Она соблюдалась неукоснительно, даром что пульт не пригодился. Считалось, что может наступить день…»

Джон смотрел на пульт и колебался. Вновь медленно протянул руку, затем отдернул. «Не стоит, — сказал он себе, — не стоит. Ведь план не дал никакой подсказки насчет предназначения этого подземелья, насчет техники, которая заработает от прикосновения пальца к тумблеру».

«Оборона», — сказал план.

И только.

Оборона!

Тысячу лет назад решено было ее создать. В ней уже тогда не было никакой необходимости, но она должна была существовать. Защита на крайний случай, на случай неизвестно чего. Да, человеческое братство даже в ту пору было зыбким — одно неосторожное слово, одно необдуманное действие могло его погубить. Спустя десять мирных веков все еще жила память о войне. О ней никогда не забывал Всемирный комитет. Война — это то, к чему надо быть постоянно готовым, то, чего категорически нельзя допустить.

Вебстер застыл в неподвижности, обратившись в слух, — в этом подземелье бился пульс самой истории. Истории, которая прошла весь свой путь и уперлась в тупик. Стремительный кипучий поток разлился по низине и превратился в стоячее болото, где не бурлят водовороты желаний и стремлений, а снуло коротает свой век горстка последних людей.

Вебстер протянул руку, приложил ладонь к стене, ощутил скользкий холод камня, шершавый ток стронутой пыли. Фундамент империи, подумал он. Ее подвальный этаж. Закладной камень могучего здания, что гордо вознеслось высоко над землей. Когда-то в этой громадине гудела деловая жизнь всей Солнечной системы.

Да, это была империя, но зиждилась она не на завоеваниях, а на упорядоченных людских отношениях, на уважении, на чуткости и взаимопонимании.

Человеческому правительству здесь жилось и работалось спокойно, потому что оно верило в надежность и мощь своей обороны. И оборона действительно была надежной и мощной — да разве могло быть иначе? В те времена люди трудились на совесть, учитывали абсолютно все. Они прошли очень суровую школу и прекрасно знали, что нужно делать.

Вебстер медленно развернулся и взглянул на тропинку, протоптанную им в пыли. Беззвучно ступая в собственные следы, он вышел, затворил за собой тяжелую дверь и повернул штурвал замка, предоставив подземелью и дальше бережно хранить свою тайну.

Поднимаясь по подземным лестницам, он думал: «Теперь можно писать книгу. Почти все материалы собраны, у меня готов четкий план. Это будет блестящий исторический трактат, все объясняющий… и даже интересный — если кому-то доведется его прочесть».

Но он был уверен, что книга останется непрочитанной. Ни у кого не найдется времени или желания.

Вебстер долго стоял на широкой мраморной лестнице перед своим домом, глядел на улицу. Красивая улица, сказал он себе. Самая очаровательная в Женеве. С деревьями на обочинах, с ухоженными клумбами, с пешеходными дорожками, выскобленными и надраенными до блеска неутомимыми роботами.

И на этой улице ни единой души. Впрочем, ничего странного — роботы заканчивают уборку рано, а людей в городе живет немного.

С макушки высокого дерева разлилась трель. Песня радости и счастья, песня о солнце и цветах щедро лилась из пернатого горлышка.

Очаровательная улица дремала на солнышке, как и весь огромный город, давно утративший смысл существования. На этой улице носиться бы хохочущей ребятне, прогуливаться влюбленным парам, отдыхать в тенечке старикам. Этому городу — единственному на Земле, последнему на Земле — полниться бы шумом жизни и деловой суетой…

Птица пела, человек стоял на лестнице и смотрел, тюльпаны блаженно кивали под легким пряным ветерком, что веял вдоль улицы.

Вебстер повернулся к двери, повозившись, отворил, шагнул через порог.

Его встретила мрачная тишина. Как в церкви: витражные стекла, мягкие ковры, глянец на потемневшем от времени дереве, мерцание серебра и меди в лучах, проникающих сквозь стрельчатые окна. Над камином широкая картина в приглушенных тонах: дом на холме.

Этот дом пустил корни, вцепился в землю мертвой хваткой. Из трубы идет дым, и ветер жиденько размазывает его по серому грозовому небу.

Вебстер пересек комнату, не слыша собственных шагов. «Ковры, — подумал он. — Ковры берегут здесь покой. Рэндалл хотел тут все изменить, но я не позволил — и правильно сделал. Должно же сохраниться нечто старое, то, за что человек может держаться, — наследие, завет, обещание».

Он приблизился к рабочему столу, щелкнул выключателем настольной лампы. Медленно опустился в кресло, потянулся к папке с записями. Раскрыл, глянул на титульную страницу: «Исследование функционального развития города Женева».

Смелое название. В нем и чинность, и эрудиция. А за ним — уйма труда. Двадцать лет корпения в пыльных архивах, двадцать лет чтения и сопоставления, двадцать лет изучения слов и деяний тех, кого уже нет. Сколько просеяно фактов, сколько отбраковано лишнего и осмыслено содержательного — и в результате выявлена тенденция в жизни не только города, но и всего человечества. Не панегирики героям, не легенды — факты, и только факты.

А факты, как известно, упрямая вещь.

Раздался звук. Не шаги, а слабый шорох — и Вебстер понял, что он в комнате уже не один. Развернулся вместе с креслом. Сразу за границей круга света от настольной лампы стоял робот.

— Прошу прощения, сэр, — сказал он, — я счел необходимым доложить. На морском берегу вас ожидает мисс Сара.

Вебстер чуть заметно вздрогнул.

— Мисс Сара? Гм… Давненько ее здесь не было.

— Да, сэр, — подтвердил робот. — Когда она вошла в дом, сэр, это было почти как в прежние времена.

— Спасибо, Роско, что сообщил, — поблагодарил Вебстер. — Я сейчас же пойду к ней. А ты принеси что-нибудь выпить.

— Она пришла со своими напитками, сэр, — сказал Роско. — Что-то от мистера Баллентри.

— От Баллентри?! — воскликнул Вебстер. — Надеюсь, это не отрава.

— Я наблюдал за мисс Сарой, сэр, — сообщил Роско. — Она сама пила и сейчас выглядит вполне здоровой.

Вебстер встал, пересек комнату, прошел по коридору, распахнул дверь. Навстречу хлынул шум прибоя. Вебстер заморгал, ослепленный блеском горячего песчаного пляжа, протянувшегося узкой полосой от горизонта к горизонту. Впереди расстелилась омытая солнцем синева с белыми мазками пенных гребней.

Вебстер шагал, хрустя песком. Глаза привыкали к яркому солнцу.

Он разглядел Сару, сидевшую в светлом парусиновом кресле под пальмами. Возле кресла на столике стоял кувшин — типично женский, в пастельных тонах.

Пахло солью, ветер с моря развеивал солнечную жару.

Женщина услышала приближение Вебстера, встала, протянула руки навстречу. Он прибавил шагу, сжал ее кисти, вгляделся в лицо.

— Ни на минуту не постарела, — сказал он. — Красавица, как и в тот день, когда мы впервые встретились.

Она улыбалась; глаза были очень ясны.

— А у тебя, Джон, чуть прибавилось седины на висках. Но от этого ты только похорошел.

Он рассмеялся:

— Сара, мне уже почти шестьдесят. Подползает средний возраст.

— А я не с пустыми руками, — сказала Сара. — Это из последних шедевров Баллентри. Сократит твой возраст вдвое.

— Удивляюсь, что Баллентри не сократил вдвое население Женевы своими снадобьями.

— Это снадобье ему удалось на славу.

Вебстер убедился, что Сара не преувеличила: напиток легко пьется и вкус необычен — наполовину металлический, наполовину экстатический.

Вебстер придвинул второе кресло, сел напротив Сары и вопросительно посмотрел на нее.

— Красиво тут у тебя, — произнесла она. — Рэндалл постарался?

Вебстер кивнул:

— Разгулялся на всю катушку, пришлось его палкой гнать. А его роботы! Они еще безумнее, чем он.

— Но мастер отменный. Соорудил для Квентина марсианскую комнату — это и впрямь нечто неземное.

— Могу представить, — кивнул Вебстер. — Здесь он тоже хотел устроить уголок дальнего космоса. Дескать, чтобы было где посидеть и подумать. Еще и обиделся, когда я не разрешил.

Вебстер тер большим пальцем тыльную сторону левой кисти, глядя на синий дымчатый горизонт. Сара наклонилась вперед, приподняла его палец.

— Бородавки так и не свел?

— Ага, — ухмыльнулся он. — Давно надо было это сделать, да все времени не находилось. Я же такой занятой. Да и привык к ним.

Она отпустила палец, и Вебстер возобновил рассеянное потирание.

— Да, ты занятой, — сказала Сара. — Редко показываешься на люди. Как продвигается работа над книгой?

— Вот-вот начну писать, — ответил Вебстер. — Пока распределяю материал по главам. Сегодня кое-что проверил напоследок — нужна была полная уверенность. Спустился в подвал старого здания Солнечной администрации. Там что-то военное. В пультовой сдвинешь рычажок…

— И что будет?

— Не знаю. Надо думать, что-то серьезное. Надо бы разобраться, да что-то душа не лежит. И так двадцать лет копаюсь тут в пыли, наглотался ее досыта.

— У тебя удрученный голос, Джон. И усталый вид. Зря ты себя заездил. Ну правда, какая необходимость? Тебе надо отдыхать, путешествовать. Еще выпьешь?

Он отрицательно покачал головой:

— Спасибо, Сара, не буду. Не в настроении я. Мне страшно, Сара.

— Страшно?

— Эта комната, — сказал Вебстер. — Иллюзия. Зеркала создают иллюзию расстояния. Вентиляторы гонят воздух через струи рассола, насосы создают волну. Солнце — синтетическое. Если оно мне надоест, достаточно щелкнуть переключателем, и будет луна.

— Иллюзия, — произнесла Сара.

— Вот именно, — кивнул Вебстер. — Все, что у нас есть, — иллюзии. Нет настоящей работы, серьезного занятия. Незачем трудиться, некуда идти. Я вкалываю по двадцать часов в сутки; я напишу книгу, которую ни одна живая душа не прочтет. От людей и потребуется-то сущий пустяк — выделить на чтение какое-то время. Но они не удосужатся. Им неинтересно. Казалось бы, что стоит — прийти ко мне и попросить экземпляр, а если некогда, только дай знать — я сам охотно принесу. Но этого не случится. Моя книга отправится на склад, где уже пылятся все книги, появившиеся на свет до нее. Спросишь, какова же моя награда за труды? А я тебе скажу: двадцать лет подвижничества, двадцать лет самообмана, двадцать лет душевного равновесия.

— Я понимаю, Джон, — тихо сказала Сара. — Все понимаю. Мои последние три картины…

— Что с ними, Сара? — вскинул глаза Вебстер.

Она пожала плечами:

— Ничего, Джон. Никому они не понадобились. Говорят, это уже не модно. Натурализм безнадежно устарел. Сейчас в ходу импрессионизм. Мазня…

— Мы слишком богаты, — сказал Вебстер. — Мы получили все… Все — и ничего. Когда человечество переселилось на Юпитер, те немногие, кто остался, унаследовали Землю, и она оказалась чересчур велика для нас. Мы не справились с таким громадным хозяйством. Не научились им управлять. Мы решили, что владеем Землей, но на самом деле это она владеет нами. Свалившееся на нас сокровище страшит, подавляет волю.

Сара коснулась его руки:

— Бедняжка Джон.

— Мы не можем вечно жить иллюзиями, — сказал он. — Однажды кому-то из нас придется взглянуть правде в глаза и начать все снова, с чистого листа.

— Я…

— Что, Сара?

— Я пришла попрощаться.

— Попрощаться?

— Я выбрала Сон.

Ужаснувшись, Вебстер взвился на ноги:

— Нет!..

Она рассмеялась, но это был натужный смех.

— Джон, а давай и ты со мной. Заснем на несколько веков. Может, когда проснемся, все окажется иным.

— И это по той единственной причине, что никто не заинтересовался твоими картинами?

— Нет, Джон. Причина другая, и ты ее только что назвал. Иллюзии. Я все понимала, чувствовала, но не могла с этим смириться.

— Но ведь Сон — тоже иллюзия.

— Конечно. Вот только спящий не осознает этого; ему кажется, что все реально. Нет ограничений, нет страхов, кроме тех, что созданы намеренно. Все очень естественно, Джон, — естественней, чем в жизни. Я ходила в Храм, мне там все объяснили.

— А что бывает по пробуждении?

— Адаптация. В какой бы эпохе ни проснулся человек, какая бы ни была там жизнь, ему помогут приспособиться. Он будет жить в этой эпохе так, будто там и родился. А может быть, даже лучше. Кто знает? Да, может быть, и лучше…

— Не может, — мрачно возразил Джон. — Если только кое-кто не сделает для этого кое-что. А люди, которые предпочли спрятаться во Сне, не станут ради этого «кое-чего» просыпаться.

Сара съежилась в кресле, и Вебстер устыдился:

— Извини. Я не о тебе. И не о ком-то конкретно. Обо всех нас.

Пальмы громко шептались, поскрипывали ветками. Лужицы, оставленные волной на песке, поблескивали на солнце.

— Я не стану тебя отговаривать, — сказал Вебстер. — Ты же все обдумала, знаешь, чего хочешь.

«Ведь у нас не всегда было так, — подумал он. — Давным-давно, тысячу лет назад, из-за подобного решения люди бы спорили с пеной у рта. Но джувейнизм положил конец мелким разногласиям. Джувейнизм многим вещам положил конец».

— Я часто спрашиваю себя, — мягко произнесла Сара, — могли ли мы остаться вместе…

Он раздраженно отмахнулся:

— Просто еще одна потеря — среди всего, чего лишился человеческий род. Если подумать, мы потеряли чудовищно много. Семейные связи и бизнес, работу и жизненные цели. — Вебстер посмотрел на нее в упор. — Сара, если хочешь вернуться…

Она покачала головой:

— Невозможно, Джон. Все давно в прошлом.

Он кивнул. Да, тут не поспоришь.

Сара встала и протянула руку:

— Надумаешь лечь в Сон, найди меня. Для тебя зарезервировано место рядом со мной.

— Вряд ли это случится, — сказал он.

— Что ж… тогда прощай, Джон.

— Подожди, Сара. Ты ничего не сказала о нашем сыне. Я нечасто с ним встречался, но…

Она рассмеялась:

— Том уже почти взрослый. И знаешь, что странно? Он…

— Я так давно его не видел, — вздохнул Вебстер.

— Что тут удивительного? Том редко бывает в городе. Это из-за хобби. Похоже, он от тебя кое-что унаследовал. Что-то вроде новаторства. Не знаю, как точнее это назвать.

— Ты про тягу к открытиям? Про поиск чего-то необычного?

— Про необычное — да, но не про открытия. Он просто уходит в лес и живет там как может. С несколькими друзьями. Мешок соли, лук со стрелами… Да, это странная причуда, но ему ужасно нравится. Говорит, кое-чему учится там. И выглядит он таким здоровым… На волка похож. Сильный, поджарый, и во взгляде что-то такое…

Она повернулась и пошла.

— Увидимся возле Храма, — сказал Вебстер.

Сара покачала головой:

— Не надо, Джон. Пожалуйста, не приходи.

— Ты забыла кувшин.

— Дарю на память. Там он мне не пригодится.

Вебстер надел пластмассовый мыслешлем, нажал на столе кнопку записывающего устройства.

«Глава двадцать шестая», — подумал он, а устройство защелкало, зафырчало и вывело: «Глава XXVI».

Вебстер потратил минуту, чтобы сосредоточиться, упорядочить в голове сведения, уточнить схему главы, затем возобновил мысленную диктовку. Устройство щелкало, булькало и гудело, выдавая ровные строки:

Машины продолжали функционировать под надзором роботов, производя все то же, что и прежде. А роботы были уверены, что иначе нельзя, что у них есть право трудиться, — и право, и обязанность делать то, ради чего они созданы.

Трудились машины, и трудились роботы, и вместе они производили материальные ценности, как будто никуда не делись потребители таковых, как будто на планете по-прежнему жили миллиарды людей вместо жалких пяти тысяч.

И эти пять тысяч оставшихся — или брошенных? — вдруг оказались хозяевами мира, которым прежде владели миллиарды. Эти пять тысяч унаследовали товары и услуги, предназначавшиеся для миллиардов.

На планете не было правительства, поскольку в нем отсутствовала всякая надобность. Конфликты и преступления, ранее сводившиеся правительством к минимуму, теперь не увеличились в числе благодаря унаследованному пятью тысячами богатству. Какой смысл воровать, если можно просто взять то, что тебе нужно? Зачем ссориться с соседом из-за клочка земли, когда бесхозна почти вся суша? Буквально в одночасье термин «имущественные права» стал не более чем фигурой речи в мире, где никто ни в чем не нуждался.

Задолго до этого в обществе практически сошла на нет насильственная преступность, а экономическая борьба опустилась до уровня мелких трений; в таких обстоятельствах исчезла нужда в государственном управлении. Как и в многочисленных таможенных и иных процедурах, обременявших человечество с момента зарождения торговли.

Исчезли и деньги, ведь в мире, где любую вещь можно просто взять на складе или заказать роботам, средства платежа бесполезны.

Как только человечество избавилось от экономического давления, ослабло и давление социальное. Больше не нужно было приспосабливаться к нормам и обычаям, игравшим столь важную роль в мире до переселения человечества на Юпитер — в мире, который не мыслил жизни без коммерции.

Веками терявшая почву под собой религия теперь исчезла напрочь. Семья, сохранявшаяся благодаря традициям и необходимости в материальном обеспечении и самозащите, распалась. Мужчина и женщина могли прожить друг с другом сколько захотят и расстаться когда захотят. Поскольку не было ни экономических, ни социальных причин сохранять брак от свадьбы до могилы.

Вебстер очистил разум; машина выжидающе урчала. Он снял мыслешлем и перечитал последний параграф.

«Вот он, корень проблемы, — подумал Вебстер. — Эх, если бы остались семьи… Если бы мы с Сарой не разошлись…»

Потирая бородавки на руке, он размышлял:

«Чья у Тома фамилия, моя или ее? Обычно берется фамилия матери. Я и сам такую носил, но мама потом уговорила поменять. Сказала, отцу будет приятно, а сама она ничего не имеет против. Сказала, что гордится его фамилией, что я его единственный отпрыск, а у нее есть другие дети.

Эх, если бы мы с Сарой не разлучились… Тогда бы мне стоило для чего-то жить. Сара не решилась бы на Сон, не легла бы в резервуар с жизнеподдерживающей жидкостью. Что за сны она выбрала, хотелось бы знать, какого рода синтетическую жизнь предпочла? Спросить ее я так и не рискнул. Да и не спрашивают о таком, в конце-то концов».

Он снова надел шлем и стал четко формулировать мысли. Устройство ожило, застрекотало.

Человечество пребывало в ступоре. Но недолго. Человечество пыталось действовать. Но недолго.

Ведь пять тысяч просто не могли выполнять работу миллионов, которые переселились на Юпитер, чтобы начать лучшую жизнь в чужих телах. У пяти тысяч не было для этого ни навыков, ни желаний, ни стимулов.

Зато был психологический фактор. Тяжкий груз традиций давил на разум тех, кто остался на Земле. Джувейнизм не позволял им обманывать себя и других, заставлял мириться с тщетностью любых попыток продлить существование цивилизации. Джувейнизм не признавал ложной доблести. А ведь именно в ней так сильно нуждались эти пять тысяч — в слепой безрассудной доблести, испокон веков побуждавшей нас идти навстречу неведомому. То, чем теперь занимались люди, не шло ни в какое сравнение с тем, что они совершили ранее, но по крайней мере они поняли наконец, что былое предназначение человечества совершенно недостижимо для оставшихся пяти тысяч.

Этим оставшимся живется неплохо. Так стоит ли тревожиться? Есть пища, одежда и кров, есть предметы роскоши, есть общение и развлечения… Чего ни пожелай, все получишь.

Человечество опустило руки. Человечество решило жить в свое удовольствие. Человечество обнулило свои достижения и вступило в лишенный смысла рай.

Вебстер снял шлем и отключил записывающее устройство.

«Вот бы кто-нибудь это прочел, когда я закончу работу, — подумал он. — Прочел и понял. Осознал, к чему пришло человечество.

Конечно, я могу объяснить. Я могу выйти к людям, могу хватать каждого за пуговицу и делиться соображениями. И они поймут, на то и джувейнизм. Но понять — не значит заинтересоваться. Они задвинут услышанное на задворки разума, чтобы разобраться когда-нибудь на досуге, но не разберутся — для этого не найдется времени или желания.

Они так и будут валять дурака, тешиться бесполезными хобби, вместо того чтобы заниматься настоящим делом. Рэндалл с его свитой роботов-шутов ходит по соседям и навязывает перестройку домов. Баллентри не жалеет времени на изобретение новых алкогольсодержащих смесей. Ну а Джон Вебстер двадцать лет кряду копается в истории одного-единственного города».

Тихо скрипнула дверь, и Вебстер развернулся вместе с креслом. В комнату неслышно вошел робот.

— В чем дело, Роско?

Робот остановился — смутный силуэт в заполненной вечерним сумраком комнате.

— Пора ужинать, сэр. Я пришел спросить…

— Спрашивай о чем хочешь, Роско, — сказал Вебстер. — А еще можешь заняться камином.

— Надо только зажечь, сэр.

Роско пересек комнату, склонился перед очагом. На его ладони заиграло пламя, перекинулось на дрова. Ссутулившись в кресле, Вебстер смотрел, как по поленьям взбираются оранжевые язычки, и слушал, как бормочет тяга в горловине дымохода.

— Очень уютно, сэр, — сказал Роско.

— Тебе тоже нравится?

— Безусловно, сэр.

— Это родовая память, — важно проговорил Вебстер. — Память о кузнечном цехе, где тебя выковали.

— Вы серьезно, сэр? — спросил робот.

— Нет, Роско, я пошутил. Анахронизмы, вот кто мы с тобой. В нынешние времена мало у кого из людей в доме есть очаг. Какая в нем практическая надобность? Хотя, пожалуй, польза все же есть. Как-то очищает, успокаивает…

Роско заметил, куда смотрит хозяин — на картину, озаряемую бликами огня.

— Так жалко мисс Сару, сэр.

Вебстер покачал головой:

— Не надо ее жалеть, Роско. Она знает, чего хочет. Как бы выключить одну жизнь и включить другую. Войдет в Храм и уснет на многие годы, а когда проснется, у нее уже будет новая судьба. И эта судьба, Роско, окажется счастливой, потому что именно такую запланировала для себя Сара.

Памятью он вернулся к тому, что происходило в этой комнате давным-давно.

— Картину написала она, — сказал он. — Не пожалела времени, очень старалась уловить то, что ей хотелось выразить. Смеялась надо мной, говорила, что на картине есть и я.

— Сэр, я вас не вижу, — сказал Роско.

— Потому что меня тут нет. Или я не прав? Может, здесь только часть меня? Часть того, откуда я появился. Дом, который ты, Роско, видишь на картине, — это усадьба Вебстеров в Северной Америке. Я Вебстер, но я сейчас очень далеко от родного дома. Очень далеко от людей, которые его построили.

— Северная Америка, сэр? Это довольно близко.

— Верно, — кивнул Вебстер. — Расстояние небольшое, но в других отношениях дальняя даль.

Тепло камина подкрадывалось к нему, мягко обволакивало.

Далеко. Слишком далеко — и совсем в другой стороне.

Тихо ступая по ковру, робот вышел из комнаты.

Так что же Саре хотелось уловить и выразить?

Вебстер никогда не задавал ей этого вопроса, а она не сочла нужным объяснить. Помнится, ему казалось, что суть в размазанном по небу дыме и в том, как дом притулился к земле, съежился под истязающим холмы шквалом, слился в единое целое с деревьями и травой. Хотя, возможно, тут нечто другое, какой-то символизм.

Вебстер встал и подошел к камину. Замер перед огнем, запрокинув голову. Отсюда картина выглядит совсем не так, как издали. Заметны мазки, различимы оттенки — видна техника живописи, примененная для создания иллюзии.

Безопасность. Она в самом облике дома — массивного, прочного. Цепкость — вон как органично строение вросло в ландшафт. А еще суровость, упрямство и толика душевной тоски.

Сара просиживала целыми днями перед домом, направив на него экран телесвязи. Тщательно рисовала эскиз, неторопливо накладывала краску, а бывало, и нередко, она просто смотрела, ничего больше не делала. Там были и собаки, и роботы, но никто из них не попал на полотно, потому что Сару интересовал только дом. Таких домов, разбросанных в глуши, осталось наперечет, остальные, веками не получавшие ухода, развалились, уступили территорию дикой природе. А в этом доме жили собаки и роботы. Один большой робот, сказала Сара, и уйма маленьких.

Тогда Вебстер не придал этому значения — был слишком занят.

Он вернулся к столу.

А ведь странно это, если вдуматься. Роботы и собаки живут бок о бок. Когда-то один из Вебстеров возился с собаками, пытался наставить их на путь самостоятельного развития. Мечтал о двойственной цивилизации — цивилизации человека и собаки.

В памяти всплыло кое-что — крошечные полустертые фрагменты предания об усадьбе Вебстеров.

Там был робот по имени Дженкинс, он служил семье с самого начала. А еще был старик, сидевший в инвалидном кресле на передней лужайке. Старик глядел на звезды и ждал сына, который так и не возвратился. И на этот род легло проклятие, потому что по его вине мир лишился философского учения Джувейна.

Экран телесвязи стоял в углу комнаты. Почти забытый, редко используемый предмет мебели. Да и зачем он нужен? Весь мир теперь здесь, в Женеве.

Вебстер подошел к прибору и остановился в задумчивости. Настройки записаны в журнале, но где он, журнал? Наверное, в рабочем столе.

Он вернулся к столу. Не на шутку разволновавшись, лихорадочно рылся в ящиках, как терьер в поисках косточки.

Дженкинс, древний робот, металлическими пальцами скреб металлический подбородок. Так он делал, когда пребывал в глубокой задумчивости. Нелепый жест раздражения, приобретенный в долгом общении с человеческим родом.

Его взгляд вернулся к собачонке, сидевшей рядом на полу.

— Значит, это был добрый волк? — спросил Дженкинс. — Предложил тебе кролика?

Эбенезер возбужденно заерзал:

— Он из тех, кого мы кормили прошлой зимой. Стая пришла к дому, и мы пытались ее приручить.

— А ты узнаешь этого волка, если встретишь?

Эбенезер кивнул:

— Конечно. Я запомнил его запах.

Тень зашаркал по полу ножками, не сходя с места.

— Слышь, Дженкинс, может, ты всыплешь ему? Он слушать должен, а вместо этого по лесу бегает. Не дело это — за кроликами гоняться.

— Тень, это тебе надо бы всыпать, — сердито перебил робота Дженкинс. — За плохое поведение. Ты закреплен за Эбенезером, или забыл? Ты часть его, а не самостоятельная личность. Вместо рук. Будь у него руки, он бы в тебе не нуждался. Ты не учитель его и не совесть. Только руки. Не забывай об этом.

Тень зашаркал еще энергичнее и негодующе пригрозил:

— Сбегу.

— К диким роботам, что ли? — спросил Дженкинс.

Тень кивнул:

— Они меня с радостью примут. Дикие роботы мастерят разные вещи, им любая помощь пригодится.

— На детальки они тебя разберут, — хмуро пообещал Дженкинс. — Ты же необученный, нет у тебя таких умений, чтобы тебя приняли на равных. — И повернулся к Эбенезеру. — Подыскать тебе другого робота?

Эбенезер отрицательно покачал головой:

— Тень годится, мы с ним ладим.

— Ладно, коли так. Ступайте… Эбенезер, если опять погонишься за кроликом и повстречаешь того волка, постарайся его одомашнить.

В окно лился свет клонящегося к западу солнца, древняя комната согревалась теплом поздневесеннего вечера. Дженкинс неподвижно сидел в кресле, внимал доносившимся снаружи звукам: позвякиванию коровьих колокольцев, тявканью щенков, звонким ударам топора, коловшего дрова для камина.

«Бедный малыш, — подумал Дженкинс. — Вместо того чтобы работать, он тайком убегает играть с кроликами. Слишком быстро пройден слишком долгий путь. Да, это проблема. Надо позаботиться о собаках, как-то им помочь, чтобы не надорвались. С приходом осени возьмем неделю-другую отпуска и поохотимся на енотов».

Но все это когда-нибудь прекратится. И охота на енотов, и гонки за кроликами. Рано или поздно собаки приручат всю живность, каждая зверушка будет мыслить, говорить, трудиться. Это смелый замысел, и не скоро он исполнится, но все же, подумал Дженкинс, он не безумнее и несбыточнее многих замыслов человека.

Возможно, это самый лучший из замыслов, ведь в нем нет ни капли той бездушности, что так свойственна человеческим планам, нет той механистической жестокости, на которую столь щедр род людской.

Новая цивилизация, новая культура. Новый тип мышления. Возможно, это мистицизм, возможно, визионерство, но ведь и человек был мистиком и визионером. Собаки силятся проникнуть в тайны, которые он считал не заслуживающими разгадки, отметал как предрассудки, лишенные научной основы.

Таинственные существа шумят в ночи. Таинственные существа бродят снаружи. Собаки просыпаются и рычат, но поутру вокруг дома не видно следов. Собаки воют по покойникам. Собаки предчувствуют. Собаки многое знали и умели задолго до того, как получили органы речи и научились читать с помощью контактных линз. Они прошли по эволюционному пути не так далеко, как люди, они еще не приобрели цинизма и скепсиса. Они верят тому, что слышат и чуют.

Им не нужны суеверия как форма самообмана, как щит против незримых угроз.

Дженкинс снова повернулся к столу, взял ручку, склонился над тетрадью. Заскрипело перо.

Эбенезер сообщил, что волк проявил дружелюбие. Рекомендую Совету освободить Эбенезера от текущей задачи и поручить ему работу с волком.

Из волков могут получиться хорошие друзья, рассуждал Дженкинс. Великолепные разведчики, даже лучше, чем собаки. Они сильнее, проворнее, скрытнее. Пусть бы следили за дикими роботами за рекой, освободив от этой службы собак. Пусть бы приглядывали за замками мутантов.

Дженкинс грустно покачал головой: в нынешние времена никому нельзя доверять. Казалось бы, какие могут быть проблемы с роботами? Они дружелюбны; они время от времени приходят, не отказываются помочь по мелочи. Добрые соседи, иначе не скажешь. Ну а дальше что? Они ведь строят машины. Мутанты никому не доставляют неприятностей и вообще крайне редко попадаются на глаза. Но и за ними должен быть надзор. Разве можно забыть, как они обошлись с людьми? Разве можно простить тот грязный трюк с джувейнизмом, проделанный в роковую для человеческого рода пору?

«Люди… Они были нашими богами, а теперь их нет. Бросили нас на произвол судьбы. Правда, в Женеве осталась горстка людей, но что толку к ним взывать? Им нет до нас никакого дела».

Дженкинс сидел в сумерках и вспоминал, как выполнял всякие поручения — например, приносил виски, — пока служил Вебстерам, жившим и умершим в этих стенах.

А теперь он отец-духовник для собак. Эти чертенята умны и талантливы, и как же старательно они учатся!

Раздался тихий звон, и Дженкинс резко выпрямил спину. Снова звонок. И мерцание зеленой лампочки на устройстве телесвязи.

Дженкинс поднялся, постоял в недоумении, глядя на огонек.

Это же вызов!

Он шатко приблизился к устройству, рухнул перед ним на стул, нашарил пальцами рычажок выключателя, нажал. Впереди растаяла стена, возник стол, за которым сидел человек. За спиной у человека топился камин, освещая комнату с высокими витражными окнами.

— Дженкинс? — произнес человек, и было в его лице нечто такое, что заставило робота воскликнуть:

— Вы!.. Вы!..

— Я Джон Вебстер, — сказал человек.

Дженкинс прижал ладони к бокам прибора и замер. Так и сидел в неподвижности, страшась несвойственных роботу эмоций, что обуревали его металлическое существо.

— Я бы вас узнал где угодно, — пролепетал Дженкинс. — Вы так похожи на них… Я столько лет служил вашей семье… Напитки приносил и… и…

— Да, я знаю, — сказал Вебстер. — Твое имя передавалось из поколения в поколение. Мы не забыли тебя.

— Джон, вы в Женеве? — Миг спустя Дженкинс спохватился и добавил: — Сэр.

— Давай без «сэра», — попросил Вебстер. — Просто Джон. И да, я в Женеве. Но хотел бы встретиться с тобой. Это возможно?

— Вы… готовы прилететь сюда?

Вебстер кивнул.

— Но здесь теперь живут собаки, сэр.

— Говорящие собаки? — ухмыльнулся Вебстер.

— Да, — подтвердил Дженкинс. — Конечно, они будут рады увидеться с вами. Им все известно о вашей семье. Вечерами сидят и, пока их сон не сморит, рассказывают истории из прошлого, и… и…

— Дженкинс, что с тобой?

— Сэр, я тоже буду счастлив, если вы навестите нас. Тут так одиноко!

Бог возвратился.

В темноте от этой мысли встрепенулся свернувшийся в клубок Эбенезер.

«Узнает Дженкинс, что я здесь — шкуру спустит, — подумал он. — Дженкинс велел нам оставить его в покое, хотя бы на время».

Перебирая мягкими лохматыми лапами, Эбенезер пополз вперед, на сочившийся из кабинета запах. Дверь была приотворена — на тонюсенькую щелочку.

Пес улегся на живот и навострил уши, хотя слушать было нечего. Был только запах — незнакомый, пряный. И от этого запаха пса вмиг охватило почти нестерпимое блаженство.

Он огляделся, но не уловил никакого движения. Дженкинс в столовой, объясняет собакам, как они должны себя вести с человеком, а Тень куда-то отправился по своим механическим делам.

Очень осторожно Эбенезер надавил на дверь носом, и та раскрылась шире. Еще толчок, и вот она полуотворена.

Перед камином в мягком кресле сидел человек: нога на ногу, пальцы сцеплены на животе. Эбенезер прижался к полу и не уследил, как из горла вырвался тихий скулеж.

От этого звука Джон Вебстер вскинулся:

— Кто тут?

Эбенезер будто в камень обратился, только сердчишко трепыхалось в груди.

— Кто тут? — повторил Вебстер и увидел собаку. Его голос тотчас смягчился: — А ну-ка, дружок, иди сюда.

Эбенезер не шелохнулся.

— Иди, иди, не обижу. — Человек щелкнул пальцами. — А где остальные?

Эбенезер хотел было встать, пробовал ползти, но куда там — кости как резина, кровь что вода. Тогда Вебстер сам к нему направился, широкими шагами меряя пол. Склонился над псом, просунул крепкие ладони под живот — сейчас поднимет. В ноздри хлынул тот волшебный запах, что Эбенезер учуял еще в коридоре. Такой сильный запах бога!

Руки прижали пса к незнакомому материалу, заменявшему человеку мех, а голос затянул песню — без слов, но такую утешную…

— Пришел, значит, меня навестить, — сказал Джон Вебстер. — Ради этого улизнул с урока?

Эбенезер чуть кивнул:

— Ты же не сердишься, да? Не пойдешь жаловаться Дженкинсу?

— Не беспокойся, — покачал головой Вебстер, — Дженкинс не узнает.

Он опустился в кресло. Эбенезер сидел у него на коленях и неотрывно смотрел в лицо. В волевое лицо с морщинами, углубившимися в отсветах камина.

Ладонь Вебстера погладила голову пса, и тот тихо взвыл, зайдясь собачьим восторгом.

— Как же это здорово — вернуться домой, — заговорил Вебстер, уже не обращаясь к собаке. — Вернуться после разлуки столь долгой, что все теперь кажется незнакомым: мебель, планировка этажей… И все равно чувствуешь: это твое, родное, привычное; и ты так рад возвращению…

— Мне здесь нравится.

Эбенезер имел в виду колени Вебстера, но тот понял иначе.

— Конечно, тебе здесь нравится, — сказал он. — Это твой дом — в той же мере, что и мой. Даже в большей мере, ведь ты в нем живешь, заботишься о нем, а я его давно бросил. — Вебстер похлопал пса по макушке, прижал ему уши. — Как зовут?

— Эбенезер.

— И чем же ты, Эбенезер, занимаешься?

— Слушаю.

— Слушаешь?

— Да, это моя работа. Я слушаю коббли.

— Слушаешь коббли? И как, получается?

— Иногда получается. Но я в этом деле не слишком хорош. Часто отвлекаюсь, думаю об играх с кроликами.

— И как же эти коббли звучат?

— Да по-разному. Иногда ходят тихо, иногда громко топают. Изредка говорят. Впрочем, они чаще думают.

— Коббли, говоришь? Что-то я не припомню, чтобы они где-то водились.

— А они не здесь, — ответил Эбенезер. — Уж точно не на нашей Земле.

— Не понимаю.

— Ну а ты представь себе большой дом, — предложил пес. — Огромный дом, а в нем уйма комнат. Между комнатами — двери. Когда ты сидишь в комнате, можно услышать, что делается в других. Только туда не попасть.

— Отчего же не попасть? — спросил Вебстер. — А двери на что?

— Их не открыть, — объяснил Эбенезер. — Ты ведь даже не знаешь, что они есть. Тебе кажется, что комната одна на весь дом — та, в которой ты находишься.

— А-а, ты про измерения…

Эбенезер напряг память, аж лоб пошел морщинами:

— Не понимаю, о чем ты. Измерения? Незнакомое слово. Я-то говорю так, как нам объяснил Дженкинс. Он сказал, что дом на самом деле не дом, комнаты — не комнаты, а те, кого мы слушаем, вряд ли похожи на нас.

Вебстер кивнул своим мыслям. Да, только так и надо действовать. Помаленьку, без спешки. Не смущать собачьи умы сложными вещами. Пусть сначала усвоят идею, а позже можно будет преподнести им точную научную терминологию. И скорее всего, это будет импровизированная терминология. Вот уже есть свежепридуманное словечко: коббли. Соседи по измерениям, существа за стенкой, которых можно услышать, но нельзя увидеть.

Будь осторожен, малыш, а то придет серенький коббли и ухватит за бочок.

Как бы рассудил человек? Если некую сущность невозможно увидеть, пощупать, изучить, понять, значит ее просто не существует. Это призрак, а может, гоблин какой-нибудь. Это предмет для шуток — при свете дня.

Придет серенький коббли…

Да, так проще, так гораздо удобней. Жутко, да? Еще бы, но придет утро, и забудутся ночные страхи. Они не вцепятся в тебя, не станут изводить. Их можно прогнать, если хорошенько сосредоточиться.

По подбородку Вебстера прошелся горячий шершавый язык. Эбенезер корчился от удовольствия.

— Ты мне нравишься, — сказал пес. — Дженкинс никогда не сажал меня на колени. Да и никто не сажал.

— Дженкинс очень занятой, — объяснил Вебстер.

— Это верно, — согласился Эбенезер. — Вечно что-нибудь записывает в блокнот. Все, что мы, собаки, услышали; все, что сделали.

— Ты что-нибудь знаешь о Вебстерах? — спросил человек.

— Конечно. Мы о них знаем все. Ты Вебстер. Вот уж не думали, что кто-нибудь из Вебстеров еще жив.

— Да, есть живые, — сказал Вебстер. — И один все время был здесь, с вами. Дженкинс — тоже Вебстер.

— Он никогда нам об этом не говорил.

— Само собой.

Огонь в камине угас, в комнате воцарился мрак. Лишь потрескивающие угольки бросали мелкие отблески на стены и пол.

Но, кроме этого потрескивания, было кое-что еще. Тишайший хруст, слабейший шепот, как будто говорил сам дом. Очень старый дом — у него накопилась прорва воспоминаний, очень уж много жизней прожито в его стенах. Он был построен на века — века и простоял. Двадцать столетий. Невидимыми руками обнимал каждого своего питомца, согревал и защищал, и любил его, как родное дитя.

В мозгу у Вебстера звучали шаги. Шаги из далекого прошлого. Шаги, чье последнее эхо умолкло века назад. Поступь Вебстеров. Всех тех, кто был до него. Всех тех, кого Дженкинс опекал от колыбели и до могилы.

История. Этот дом — вместилище истории. Она шевелится за гардинами, ползает по полу, сидит в углах, глядит со стен. Живая история, которую ты осязаешь кожей, чувствуешь нутром. Кажется, будто из темноты на тебя смотрят те, кто умер уже давным-давно.

Это кто, Вебстер? Да неужели? Не очень-то и похож. Какой от тебя прок? Твой род угас. Мы, в наше время, были совсем не такими. Ты самый последний.

Джон Вебстер пошевелился в кресле.

— Нет, не последний, — сказал он. — У меня есть сын.

Говорит, у него есть сын. Ну и что толку? Конец близок…

Вебстер встал, Эбенезер соскользнул с его коленей.

— Неправда! — воскликнул Вебстер. — Мой сын…

И снова сел.

Его сын ходит по лесу с луком и стрелами. Развлекается. Играет.

Хобби. Так сказала Сара, прежде чем взобралась на гору, чтобы погрузиться в вековой сон.

Хобби. Не профессия, не бизнес. Не образ жизни. Не железная необходимость.

Просто хобби.

Нечто искусственное. Не имеющее ни начала, ни конца. Его можно бросить в любую минуту — никто и не заметит.

Все равно что придумывать рецепты напитков.

Все равно что писать никому не нужные картины.

Все равно что бродить с бригадой полоумных роботов и уговаривать людей, чтобы позволили реконструировать их жилище.

Все равно что корпеть над историческим трудом, который никто не захочет прочесть.

Все равно что играть в индейцев, или троглодитов, или первопроходцев, вооружившись луком и стрелами.

Все равно что сто лет кряду видеть сны, придуманные для уставших от реальной жизни, возжаждавших фантазии мужчин и женщин.

Человек сидел в кресле и смотрел в простиравшуюся перед его глазами пустоту, в тоскливое и пугающее ничто, в безнадежное завтра и послезавтра.

Не отдавая себе в том отчета, он сцепил руки. Большой палец правой кисти стал гладить тыльную сторону левой.

В темноте, пронизываемой сполохами камина, Эбенезер подполз к человеку, закинул передние лапы ему на колени, вгляделся в лицо.

— Руку повредил? — спросил он.

— Что?

— Руку повредил? Трешь.

Вебстер коротко рассмеялся.

— Нет, это всего лишь бородавки. — И показал их собаке.

— Бородавки? — переспросил Эбенезер. — Они тебе нужны?

— Нет. — Вебстер поколебался. — Пожалуй, не нужны. Просто не удосужился вывести.

Эбенезер опустил голову и ткнулся носом в руку Вебстера.

— Готово!

— Что готово?

— Где бородавки? — спросил пес.

В камине повалилось полено, Вебстер поднес руку к глазам, посмотрел на нее в свете разгоревшегося пламени. И не увидел бородавок. Гладкая, чистая кожа.

Дженкинс стоял в потемках и слушал тишину. Мягкую сонную тишину, что отдала дом во власть теней, забытых шагов, давным-давно прозвучавших фраз, шепчущих стен и шуршащих гардин. В одно мгновение эта ночь может превратиться в день, стоит лишь слегка перенастроить линзы, но древний робот предпочел не менять зрение. Ему нравилась эта темнота, этот час размышлений, это драгоценное время, когда отступало настоящее и возвращалось прошлое.

Живые в доме спали, но роботам сон неведом. Две тысячи лет бодрствования, двадцать веков ни на миг не прерывавшейся яви.

«Долгий срок, — подумал Дженкинс. — Даже для робота слишком долгий».

Еще до того, как люди переселились на Юпитер, они деактивировали большинство старых роботов, пожертвовали ими ради новых моделей. Те новые модели выглядят гораздо человекоподобней, двигаются грациозней, говорят лучше, и быстрее реагируют их металлические мозги.

Но Дженкинса не выключили, потому что он был старый и преданный слуга. И потому что дом Вебстеров без него не был бы домом.

— Они меня любили, — произнес вслух Дженкинс.

И эти три слова несли в себе величайшее утешение. В мире, где утешения почти не осталось. В мире, где слуга превратился в хозяина — и страстно мечтал вновь сделаться слугой.

Дженкинс стоял у окна и глядел через двор на разбросанные по холму, черные в ночи купы дубов.

Мгла. Ни единого проблеска. А ведь когда-то там горели огни. Там, за широкой рекой, дружелюбными маяками светились окна.

Роботам окна без надобности, они видят в темноте. Дженкинс тоже видел бы, если бы хотел. А замки мутантов ночью так же темны, как днем, и страшны.

Сегодня в дом вернулся человек, один-единственный. Вернулся, но вряд ли останется. Проспит несколько ночей в огромной хозяйской спальне на втором этаже. Прогуляется по забытым акрам, поглядит за реку, пороется в книгах, что выстроились в кабинете на стенных полках. И улетит обратно в Женеву.

Дженкинс отвернулся от окна.

«Надо посмотреть, как там хозяин, — подумал он. — Спросить, не нужно ли ему чего. Может, он захочет виски. Хотя вряд ли осталось невыдохшееся, тысяча лет — слишком долгий срок даже для бутылки доброго виски».

Он пересек комнату и вновь окунулся в теплый уют, в тесный покойный мирок, в былое счастье, когда он, радостный, как терьер, носился по бесчисленным поручениям. Мурлыча мотивчик в миноре, Дженкинс направился к лестнице.

Он только заглянет и уйдет, если Джон Вебстер лег спать. А если хозяин бодрствует, робот спросит: «Вам удобно, сэр? Не прикажете ли чего-нибудь принести? Может, стакан грога?»

Дженкинс поднимался торопливо, разом перешагивая через две ступеньки. Потому что он снова служил Вебстеру.

Джон Вебстер вытянулся на кровати, уложив на нее слой подушек. Кровать была жесткая, неудобная, а комната — тесная и душная, не то что его спальня в Женеве. Там можно отдыхать на травянистом берегу журчащего потока, любоваться сиянием искусственных звезд на искусственном небе и вдыхать запах искусственной сирени, что цветет дольше, чем живет человек. Здесь же — ни шепота скрытого водопада, ни мерцания ненастоящих светлячков. Функциональная комната с функциональной кроватью.

Вебстер положил ладони на прикрытые пледом бедра. Сгибая и разгибая пальцы, он размышлял.

Эбенезер лишь чуть коснулся бородавок, и те сошли. И это, конечно, не случайность — пес знал, что делал. Не чудо, а результат воздействия силы разума. Ведь чудеса не всегда получаются, а Эбенезер был совершенно уверен в себе.

Что, если эту силу он получил из соседней комнаты? Украл ее у коббли, которых слушает?

Нечто вроде лечения наложением рук. Оно не требует ни лекарств, ни хирургии, а требует лишь некоего знания. Весьма и весьма особого знания.

В далеком темном прошлом находились люди, уверявшие, что способны магически избавить от бородавки, — купить ее за грош, обменять на какую-нибудь безделицу и тому подобная чепуха. Иногда через некоторое время после совершения «сделки» бородавка и впрямь исчезала.

Может быть, эти люди тоже слушали коббли?

Дверь чуть скрипнула, и Вебстер торопливо сел. Из темноты донеслось:

— Сэр, вам удобно? Не желаете ли чего-нибудь?

— Дженкинс? — спросил Вебстер.

— Да, сэр.

Через дверной проем беззвучно проник в комнату черный силуэт.

— Да, кое-чего желаю, — ответил Вебстер. — Побеседовать с тобой. — И добавил, глядя на черную металлическую фигуру, остановившуюся у кровати: — О собаках.

— Они так стараются, — проговорил Дженкинс. — И до чего же им трудно… Понимаете, у них никого нет. Ни единой души.

— У них есть ты.

Дженкинс отрицательно покачал головой:

— Этого недостаточно. Я ведь… По сути, я всего лишь наставник. Им нужны люди. Тяга к людям у них в крови. Человек и собака вместе охотились, пасли стадо, отбивались от врагов. Собака охраняла человека, когда тот спал, а он делился с ней последним куском, сам оставался голодным, но ее кормил.

Вебстер кивнул:

— Да, похоже, ты прав.

— Они каждый вечер разговаривают о людях, — продолжал Дженкинс. — Прежде чем уснуть, собираются кружком, и кто-нибудь из старых излагает предание, а остальные сидят и слушают, дивятся и мечтают.

— Но куда ведет их путь? Чего они добиваются? Есть ли у них какая-нибудь цель?

— Мне кажется, есть, — ответил Дженкинс. — Смутная, зыбкая — слабый проблеск будущего. Вы же знаете, что они ясновидящие. Так было испокон веков. У собак нет тяги к технике, что и понятно, ведь они не обладают руками. Если человек имел дело с металлом, то они имеют дело с призраками.

— С призраками?

— С сущностями, которым вы, люди, дали такое название. Но это не призраки, я уверен. Это наши соседи по дому. Какая-то иная форма жизни в иной плоскости бытия.

— Хочешь сказать, что плоскостей бытия, существующих одновременно с земной, может быть много?

Дженкинс кивнул:

— Пожалуй, я уже верю в это, сэр. Моя тетрадь полна записей о том, что увидели и услышали собаки. Столько веков велись наблюдения, и вот теперь начинают проявляться закономерности. — Он заговорил быстрее: — Сэр, я могу ошибаться. Вы же знаете, я не учился таким вещам. Прежде был обыкновенным слугой. А когда люди… перебрались на Юпитер, я решил разобраться, но было очень трудно. Один робот помог изготовить первых механических помощников для собак, а теперь эти малыши, когда нужно, производят в мастерской себе подобных.

— А что же собаки? Просто сидят и слушают?

— Ну что вы, сэр. У них много других задач. Пытаются заводить друзей среди животных, присматривают за дикими роботами и мутантами…

— Дикие роботы? И много их?

Дженкинс кивнул:

— Хватает, сэр. Их стойбища рассеяны по всему миру. Эти роботы были брошены, сэр. Переселенцам на Юпитер они не понадобились. Дикари сбились в мелкие общины, работают…

— И что же это за работа?

— Механическая, сэр. В основном они строят машины. Столько уже понастроили — интересно, что собираются с ними делать?

— Мне тоже интересно, — протянул Вебстер.

Он смотрел во мглу и размышлял о том, что человек, безвылазно живущий в Женеве, начисто утратил связь с миром. Иначе бы он знал и о том, чем занимаются собаки, и о крошечных лагерях деловитых роботов, и о замках ненавистных, внушающих страх мутантов.

«Да, мы утратили связь с миром, — думал Вебстер. — Наглухо отгородились от него. Нашли себе убежище и спрятались в нем, в последнем городе на Земле. Мы не знаем, что творится за чертой этого города. Могли бы узнать, должны бы, но не утруждаемся.

Так не должно продолжаться, — решил он. — Мы были брошены; мы жили в страхе и растерянности. Пытались поначалу управлять, но в конце концов опустили руки.

Мы, немногие оставшиеся на Земле, сознавали величие человеческого рода, видели грандиозные плоды его труда. Мы пытались сохранить их — и не справились с задачей. Мы прибегли к рациональности, ведь с ее помощью человек старается объяснить почти все. Мы внушали себе, что не существует никаких призраков, а если слышатся до жути странные звуки в ночи, то для этого годится первое же пришедшее на ум объяснение — уклончивое, маловразумительное.

Жить так дальше мы не могли, вот и окружили себя защитной стеной из рациональных объяснений, и джувейнизм посодействовал нам в этом. Мы не могли нести на своих плечах бремя человека, поэтому стремились восславить тех, кто мог, обожествить их. Как стремились восславить и обожествить все хорошее, что было и чего не стало. Мы стали народом историков; мы грязными руками рылись в руинах цивилизации, каждый добытый пустяковый фактик прижимали к груди, точно бесценный самоцвет.

И это был первый этап. Хобби выручало нас, осознавших, что мы собой представляем.

Мы — опитки в опрокинутой чашке.

Но это уже позади. Да, безусловно, мы через это прошли. Практически за одно поколение. Человек — мастак приспосабливаться, в любых условиях выживает. Да, мы не можем построить огромные космические корабли. Да, мы не можем разгадать тайну жизни. И что с того?

Мы наследники, отказавшиеся от наследства. Мы очутились в лучшей ситуации, чем любой биологический вид, когда-либо существовавший или способный появиться в будущем. И мы вновь прибегли к рационализму и забыли славу своего рода — ведь она, блистающая, корила и унижала нас своей недостижимостью».

— Дженкинс, — сказал Вебстер мрачно, — мы впустую потратили целых десять веков.

— Не впустую, сэр, — возразил Дженкинс. — Пожалуй, можно сказать, что вы отдыхали. А теперь можете возвратиться. Прийти к нам.

— Мы вам нужны?

— Вы нужны собакам, — ответил Дженкинс. — Роботам тоже. Ведь и те и другие не что иное, как слуги человека. Без вас им тяжело. Собаки строят цивилизацию, но дело движется очень туго.

— Возможно, у них цивилизация выйдет получше, чем у нас, — сказал Вебстер. — Успешнее. Нашу, Дженкинс, назвать успешной нельзя.

— Собачья будет добрее, — согласился Дженкинс, — но едва ли практичнее. Эта цивилизация основана на братстве животных, на психическом взаимопонимании и, вероятно, на постоянной коммуникации со смежными мирами. Цивилизация разума и познания — своеобразная, но не сказать что позитивная. Отсутствие реальных целей, ограниченность в средствах… Просто движение ощупью к истине — в том направлении, которое человек прошел, даже не оглянувшись.

— Считаешь, человек способен помочь?

— Человек способен повести, — ответил Дженкинс.

— В правильном направлении?

— Вопрос не из легких.

Лежа в темноте, Вебстер вытер об одеяло вспотевшие вдруг ладони.

— Давай начистоту, — предложил он, и голос звучал невесело. — Вот ты говоришь, человек способен возглавить движение. Но еще он способен снова взять власть. Отринуть как непрактичное все, чего достигли собаки. Призвать роботов и применить их механические возможности по старому-престарому назначению. И собаки, и роботы подчинятся человеку.

— Конечно, они подчинятся, — сказал Дженкинс. — Ведь и те и другие были когда-то слугами. Но человек мудр, он знает, что правильно, а что нет.

— Спасибо, Дженкинс, — вздохнул Вебстер. — Большое тебе спасибо.

Он смотрел в темноту и видел в ней истину.

Все так же лежали на полу его следы. Над консолью горела радиевая лампа, освещала рубильник, ручку регулировки и шкалы приборов, заждавшихся того дня, когда они понадобятся. Вебстер стоял в дверном проеме и в горьковатом запахе пыли различал нотку сырого камня.

«Оборона, — думал он, глядя на рубильник. — Она нужна, чтобы никого к себе не подпускать, чтобы уберечь свое жилье от любого оружия, как существующего, так и воображаемого оружия, с которым может прийти гипотетический недруг.

Оборона не даст недругу войти, но она же не даст тебе выйти. Конечно, это не стопроцентно, но…»

Вебстер пересек комнату и остановился перед рубильником. Протянул руку, взялся за него и медленно надавил.

Он знал, что сработает.

Рука ускорила свое движение, довела рычаг до упора.

Снизу, откуда-то издали, донеслось мягкое, глухое шипение, это заработали механизмы. На шкалах дрогнули стрелки, отошли от нулевой риски. Вебстер опасливо, кончиками пальцев коснулся ручки регулировки, повернул ее, и стрелки за стеклом поползли. Уже уверенней Вебстер крутил ручку, пока стрелки не дошли до предела.

Он резко повернулся, твердым шагом вышел из комнаты, запер за собой дверь, двинулся вверх по крошащимся ступенькам.

«Только бы получилось, — думал он. — Только бы получилось…»

Его шаги убыстрялись, в голове стучала кровь.

Только бы получилось!

Вебстер помнил, как загудело далеко внизу, когда он сдвинул рубильник. Значит, оборонительная техника — по крайней мере, ее часть — все еще исправна.

Но все же — получится ли задуманное? Что, если оборона не пропускает врагов, но и не выпускает людей?

Что, если…

Выбравшись на улицу, он обнаружил, что небо успело измениться. Солнце от земли отгородила серая металлическая хмарь, город тонул в сумерках, лишь слегка оживляемых автоматическими уличными фонарями. Щеку лизнул слабый ветерок.

В камине лежал черный волнистый пепел. Вебстер пересек комнату, взял кочергу и принялся остервенело орудовать ею.

«Все, — подумал он, когда от исписанных листов и плана не осталось следа. — Кончено. Это была последняя ниточка».

Без плана, без сведений о городе, добытых Вебстером по крупицам за двадцать лет, никто не разыщет ту потайную комнату с рубильником и шкалами под единственной лампой.

Никто не поймет, что произошло. Если и догадается, то не будет уверен. Да если и будет уверен, то уже ничего не сможет изменить.

Тысячу лет назад все было бы иначе. В ту пору человек смог бы разгадать любую загадку, получи он хоть малейший намек.

Но человек изменился. Он утратил прежние знания и былые навыки. Его разум обрюзг. Человек проживает день за днем, не видя смысла в своем существовании, не имея перед собой блистающей цели. У него остались только пороки, которые ему самому кажутся добродетелями, — без них де человек не стал бы тем, кто он есть. Он сохранил непоколебимую веру в собственную исключительность, в то, что лишь его жизнь имеет значение. Он по-прежнему мнит себя венцом творения, закоснев в заносчивости и эгоизме.

Снаружи донесся топот бегущих ног, и Вебстер резко отвернулся от камина, скользнул взглядом по темным стеклам высоких и узких окон.

«Взбудоражил я их, — подумал он. — Разволновались, засуетились. Ломают голову, что происходит. Из века в век носу из города не казали, а теперь вообще лишились такой возможности — и протестуют, и негодуют».

По его лицу расползалась улыбка.

«Глядишь, до того расшевелятся, что решат действовать. Крысы в крысоловке порой такие ловкие трюки проделывают… если раньше с ума не сходят.

Может, люди и выберутся наружу… Что ж, пусть попробуют. Если сумеют выбраться, то вернут себе право на власть».

Он направился к двери. Постоял в проеме, глядя на висящую над камином картину. Отдал ей честь неловким движением руки, тоскливо простился без слов. Потом вышел на улицу и направился к холму — тем же путем, что и Сара несколько дней назад.

В Храме Вебстера встретили вежливые, заботливые роботы, их поступь была мягкой и чинной. Отвели его туда, где лежала Сара, показали соседний отсек, забронированный ею для него.

— Вы, наверное, захотите выбрать сон, — сказал робот. — Мы можем показать много образцов, можем сделать любой коллаж на ваш вкус. А еще…

— Спасибо, — перебил его Вебстер. — Сон мне не нужен.

Робот понимающе кивнул:

— Как скажете, сэр. Вы желаете только переждать определенное время.

— Ну да, — подтвердил Вебстер, — можно и так сказать.

— И какой же срок?

— Гм… — протянул Вебстер. — Как насчет вечности?

— Вечности?!

— Вполне подходящее слово. Я мог бы сказать «бесконечность», но ведь разница невелика. Стоит ли спорить из-за синонимов?

— Я понял, сэр, — сказал робот.

Да, спорить нет смысла. Все уже решено. Нельзя рисковать. Скажешь «тысяча лет», а по пробуждении размякнешь и вернешь рубильник на место.

Этого не должно случиться. Пусть ничто не мешает собакам, пытающимся добиться успеха там, где потерпели неудачу люди. Ведь пока существовал человеческий фактор, у собак не было шансов. Вернув себе власть, люди вмешались бы в их эволюцию и все испортили. Они бы смеялись над коббли, говорящими за стеной. Они бы не допустили одомашнивания и развития дикой земной живности.

Новое устройство общества, новое мировоззрение, новый образ жизни, новый подход к вековой социальной проблеме… Нет, это новое уже не сгниет, заразившись от протухшего человеческого мышления.

Пусть вечерами после работы собаки сидят кружком и беседуют о людях. Пусть вновь и вновь звучат древние сказания. И пусть человек остается богом. Так будет лучше всего.

Ведь боги не ошибаются.

Крылья над Гуадалканалом

Мейсон первым заметил «зиков» и сказал в переговорное устройство:

— Над нами три крысоловки, Стив. Готовятся напасть.

Пилот задрал голову. Наконец он обнаружил три крошечных пятнышка.

— Ладно, пусть думают, что мы их не видим. Разберемся, когда они сбавят высоту и пойдут в атаку.

Мейсон сидел за пулеметом и, прищурившись, следил за вражескими «зиками» на фоне заходящего солнца. Фостер невозмутимо управлял «Грумман эвенджером». Самолет то и дело потряхивало. Справа лежала береговая линия Гуадалканала: сплошная зелень джунглей, полоска белого песка. А дальше глубокая синева океана.

— Да, интуиция старика не подвела, — спокойно произнес Фостер. — У них база на острове. Иначе как объяснить, что желтомордые сволочи появляются из ниоткуда и исчезают в никуда? Наверняка эти малыши только что стояли на взлетном поле.

Мейсону не хотелось поддерживать беседу. «Зики» приближались. Один ушел в крутое пике.

— Началось! — выкрикнул Мейсон и приготовился стрелять.

Фостер продолжал вести «эвенджер» заданным курсом — казалось, целую вечность. Второй «зик» нырнул следом за первым, третий свернул в сторону. Мейсон терпел, вцепившись в пулемет. Фостер, ясное дело, не будет дожидаться, пока японцы расстреляют его машину.

Так, с секунды на секунду…

«Эвенджер» вдруг ожил, задрал нос и, завывая «райт-циклоном», пошел вверх — в противоположную сторону от пикирующего врага.

Первый «зик» отчаянно дернулся, пытаясь зайти в хвост американскому самолету. От разворота под таким острым углом он едва не развалился на части. Мейсон без труда совместил прицел со световым пятном пропеллера, подпустил японца ближе и нажал на гашетку.

Пули пятидесятого калибра угодили в стальной винт, и «зик» отцепился от «эвенджера». Световое пятно рассыпалось на бесформенные куски металла, обтекатель расслоился, плексигласовую кабину изрешетило блестящими осколками. И тут же в левом крыле «эвенджера» добавилось дырок: мимо промчался второй «зик» с дымящимися пушками.

Заговорили крыльевые пулеметы «груммана». Мейсон развернул турель.

Продолжая набирать высоту, «эвенджер» с обоих крыльев лупил по третьему «зику». Тот шел навстречу.

На дулах вражеских пулеметов замерцали злобные огоньки, и «эвенджер» слегка тряхнуло, когда в фюзеляж угодили пули.

Мейсон прильнул к прицелу, повернул пулемет, приготовился стрелять, но в этот момент «грумман» дал очередь из синхронизированной с пропеллером пушки, вздрогнул от отдачи и вышел из зоны поражения.

Японец на мгновение завис в небе, после чего одно из крыльев закувыркалось в сторону океана, а самолет накренился и с воем пошел вниз, рассыпаясь. Сперва он потерял кусок второго крыла, потом хвостовое оперение. Наконец, с креплений сорвался мотор и фюзеляж перешел в режим свободного падения.

Но Мейсон не отвлекся на это зрелище. У него были другие дела.

— Где третий? — крикнул он в переговорное устройство.

Очевидно, Фостер не знал ответа и поэтому промолчал.

Но гадать пришлось недолго.

Мейсон выпрямился, обвел глазами небо, и в этот момент на «эвенджер» обрушился стальной ураган. За пару секунд он вырвал из крыльев множество металлических заноз, изрешетил хвост и разбил плексиглас нижней турели.

Японец зашел снизу, а теперь болтался справа, набирая высоту с явным намерением удрать.

Мейсон крутнул пулемет в его сторону, и «зик» оказался в прицеле — само собой, по чистой случайности.

Не преминув ею воспользоваться, Мейсон нажал гашетку.

Пятидесятый калибр распорол крысоловку от носа до хвоста, и фюзеляж японца сделался похож на решето.

Еще секунду «зик» набирал высоту, а потом завихлял, завис и отправился в долгий путь к океану.

Мейсон ликующе потер руки и заявил:

— Ну вот и все.

Еще не договорив, он понял: что-то не так. Теперь «циклон» звучал иначе, словно у него разыгралась икота.

— Стив! — крикнул Мейсон. — Стив, ты как?

— Нормально, — ответил Фостер, — а вот мотор не очень. Похоже, горючее не поступает.

— Топливопровод? — предположил Мейсон.

— Угу, — согласился Фостер. — Последняя обезьяна слегка подпортила нам жизнь.

— Зато ей досталось куда сильнее, чем нам, — сказал Мейсон.

Фостер склонил голову набок. Похоже, о чем-то задумался. Мотор продолжал захлебываться икотой.

— Как тебе вон тот пляж? — спросил Фостер.

Мейсон внимательно посмотрел вниз:

— Если надо, сажай, но тут уж как повезет. Колесо может налететь на камень. Или уйти в песок. Или еще чего случится.

— Выбор у нас небогатый, — заметил Фостер. — Так что поплюй, постучи и держись за шляпу, чтоб ветром не сдуло. Ну, пошли на посадку.

Икнув в последний раз, мотор умолк. Пропеллер сбавил обороты, потом вовсе остановился, и наступила пугающая тишина. В пулевых отверстиях, словно привидение, завывал ветер. Самолет все быстрее мчался к земле.

Мейсон как завороженный смотрел на полоску пляжа, пробовал расслабиться и в уме заключал с собой пари, выживут они с Фостером или нет.

Океан приближался. Берег был справа. Нет, не выживут.

Но Фостер умудрился вывернуть машину вбок, и «эвенджер» оказался над пляжем. Он врезался в землю с такой силой, что Мейсон чуть не растерял последние зубы. Ему показалось, что «эвенджер» зароется носом в песок, но этого не произошло. Какое-то время самолет катил вперед, а потом остановился.

Фостер встал, снял шлем и вытер лоб тыльной стороной кисти. Посмотрел на Мейсона и усмехнулся.

— Ну и что будем делать? — спросил пулеметчик.

— Посмотрим, что к чему. Может, починимся.

Дело и правда было в топливопроводе. Его перебило надвое. Пустяковая проблема, но не единственная.

Фостер вернулся в кабину, щелкнул тумблером, попялился на приборы и снова щелкнул тумблером.

— Ну а теперь-то что? — осведомился Мейсон.

— Горючее, — ответил пилот. — Его почти не осталось.

Он включил зажигание. Стрелка индикатора едва заметно дрогнула.

— Пара стаканов, не больше, — сказал Фостер.

— Можно связаться с базой, — предложил Мейсон. — Через полчаса кто-нибудь подкинет топлива на обратный путь.

— Вот только рация сдохла. — Фостер включил рацию.

Тихо, как в гробу.

Мейсон пробурчал что-то нечленораздельное и добавил:

— Значит, пора тянуть спички. Определять, кто пойдет к своим и расскажет, в какую историю мы вляпались.

Фостер принялся расхаживать взад-вперед:

— Да, Хэнк, спорить не буду. Скоро сядет солнце, и один из нас может выступать. Но осторожность не помешает. По возможности нужно держаться в тени. Сто процентов, тут рыщут патрули желтомордых.

Песок захрустел под чьими-то шагами. Мейсон, отскочив от крыла, схватился за пистолет.

Но это был не японец. Это был туземец.

Человек выскользнул из джунглей так тихо, что его не заметили ни пилот, ни пулеметчик.

Какое-то время туземец смотрел на Мейсона, после чего ткнул себя пальцем в голую грудь и заявил:

— Н’Гони. Моя на посылках.

— Моя Хэнк, — усмехнулся Мейсон. — А он Стив. Американа.

— Летучка совсем сломался? — Н’Гони указал на «эвенджер».

— Нет горючка, — объяснил Мейсон. — Знать, кто такой горючка?

— Знать, — кивнул туземец. — Это такой вода. От него машина чух-чух.

— Не подскажешь, где бы нам разжиться топливом? — осведомился Фостер.

Он был не любитель говорить на попугайском языке.

Н’Гони задумался:

— У япошка.

— У япошки? — возопил Фостер.

— Тут япошка, — объяснил Н’Гони. — На холмы. Рядом.

— Да знаю я, знаю, — сказал Фостер. — Тут везде патрули.

— Много япошка, — согласился Н’Гони. — И летучка. И горючка.

Янки переглянулись. Н’Гони переступил с ноги на ногу.

— Старик был прав, — заключил Фостер. — У этих гадов тут и правда база. Может, и не одна. А по ночам привозят припасы и подкрепление, копят силы. — Он повернулся к туземцу и спросил: — Проводишь?

— Чтобы бум-бум? — плотоядно оскалился Н’Гони.

— Вот именно. Мы им устроим бум-бум, — пообещал Фостер.

— Тогда проводишь, — удовлетворенно покивал туземец и припустил по пляжу, но ему велели вернуться.

— Не сейчас, — объяснил Мейсон. — Сперва ходи большой американа деревня. Зови большой начальник. Летучка много-много. Чтобы бум-бумче.

Н’Гони оскалился еще шире и предложил:

— Моя показать большой американа деревня.

— Вот это да! — сказал Фостер. — Парень не промах.

— Моя на посылках, — снисходительно объяснил Н’Гони.

— Ну ладно, — сказал Мейсон. — Твоя показать короткий путь. Длинный мы и без тебя знаем.

— Короткий, короткий, — согласился Н’Гони.

Мейсон повернулся к Фостеру, ибо решение было за ним. Фостер наморщил лоб.

— По инструкции, — наконец сказал он, — мы должны идти вдвоем. Но сперва нужно взорвать самолет.

— Взорвать! — охнул Мейсон. — Стив, ты умом не повредился? Отличный же самолет!

— Нельзя, чтобы он попал к желтомордым, — отрезал Фостер. — И ты это прекрасно знаешь. Он совсем новый. И эти обезьяны его скопируют.

— Один может покараулить, а другой пойдет на базу, — спорил Мейсон. — Откуда япошкам знать, что самолет именно здесь? Нельзя взрывать такого красавца. Ты только глянь на его бомбы! Прикинь, сколько узкоглазых они ухлопают!

В итоге Мейсон одержал верх. Кинули монетку. Идти выпало Фостеру.

Мейсон уселся на песок, прислонился к пальме и уставился на океан.

Дождя не было — должно быть, для разнообразия. Благодаря огромной тропической луне на пляже было светло как днем.

Прежде чем Фостер ушел, они закатили «эвенджер» в кокосовую рощу. Вокруг было тихо. Слишком уж тихо, подумал Мейсон, по-прежнему сидевший возле пальмы. Он старался не закрывать глаза. Волны набегали на пляж и растекались по нему серебристой пеной. Ветер ерошил пальмовые листья. Где-то в джунглях переругивались мартышки.

Все же Мейсон задремал, но в следующий миг встрепенулся. Ему стало совестно. Он обязан следить за самолетом, спать ему не положено.

Снова подали голос мартышки, теперь где-то на пляже. Звук был приглушенный, и Мейсон вдруг понял, что это не мартышки.

Усевшись ровнее, он вслушался в темноту. Ветерок то уносил, то приносил звуки разговора.

Пулеметчик вскочил на ноги, скользнул в тень и снова прислушался. Он был уверен, что не ошибается. На пляже переговаривались люди.

Он направился на звук, быстро, но не выходя из тени. Обошел скалистый участок у воды и увидел, что на берегу полно людей — низкорослых, суетливых, вооруженных винтовками. У берега стоял катер, а за ним — еще два, все с выключенными фонарями. В лунном свете они были похожи на корабли-призраки. К берегу подплывали лодки, и люди выгружали на песок небольшие железные бочки.

Устроившись на камнях, Мейсон смотрел во все глаза. Он знал, что в бочках горючее для самолетов — тех, что стоят на вражеской базе где-то в холмах.

Японцы были как на ладони. Идеальные мишени в ярком лунном свете. И расстояние что надо.

«Даже не надейся, — сказал здравый смысл. — Их много, а ты один».

«Ты только представь, — ответил ему Хэнк, — как мы с тобой развлечемся. Приятель, да я их всех перещелкаю!»

Из джунглей выехал грузовик. Развернулся, сдал назад, остановился возле бочек.

Мейсон потихоньку сполз со скалы, скользнул в тень и пустился бежать. Оказавшись у самолета, он вытащил из турели пулемет, обмотался патронными лентами и, шатаясь под тяжестью, потрусил на прежнее место.

Японцы все еще были на берегу. В грузовик закатывали последние бочки. Вокруг него, треща по-обезьяньи, собрались серо-бурые коротышки. Лодки уже отплыли от берега, возвращаясь к своим катерам.

Мейсон осторожно снял пулемет с плеча, опустил его на плоский камень и разложил рядом ленты. Подождал секунду-другую, чтобы отдышаться, устроился за пулеметом, старательно прицелился и аккуратно нажал на гашетку.

Трассеры взметнули песок и вгрызлись в толпу солдат, собравшихся у грузовика. Толпа рассыпалась на несколько десятков человек, голосящих на все лады. Некоторые остались там, где их настигли пули.

Мейсон хладнокровно водил пулеметом от одной группы к другой. Щелкнула винтовка, пуля ударила в камень рядом с пулеметчиком и отрикошетила в космос. В тени вспыхнул еще один винтовочный огонек. Мейсон услышал свист пули над головой.

Люди исчезли. К перестрелке подключились новые винтовки. Пули ложились все ближе. Первая лента подошла к концу. Мейсон схватил вторую, зарядил пулемет, направил его на грузовик и зажал гашетку. Пули пятидесятого калибра загремели по бочкам, и грузовик перестал существовать. Желто-голубое пламя, затмив лунный свет, озарило прибрежные джунгли.

Люди побежали кто куда, и Мейсон срезал их одного за другим. Несколько человек залегли под грузовиком, но взрыв не оставил им шансов на жизнь.

Огонь вздымался выше неба, освещая все камни и деревья на пляже, но японцев не было видно.

Выпустив последнюю очередь в пустоту, Мейсон вскочил, развернулся и едва не налетел на троих врагов. Заорал и двинул первого коротышку пулеметом в живот, сбив его с ног.

Второй японец бежал прямо на него. Сверкнул штык-нож.

Выхватив «сорок пятый», Мейсон выстрелил от бедра. Японец упал. Третий на мгновение остановился и вскинул винтовку. Раздался сердитый лай пистолета, японец схватился за живот и повалился, захрипев.

Мейсон помчался со всей скоростью, на которую были способны его ноги, нырнул в тень, и тут из-за валуна поднялась человеческая фигура. На затылок Мейсона обрушился приклад винтовки.

— Сюда, — сказал Н’Гони. — Не ходи океан. Ходи на холм.

Фостер устало кивнул и спросил:

— Далеко еще?

— Не очень, — ответил туземец.

Фостер заподозрил, что Н’Гони лукавит.

— Давай-ка посидим минутку, — предложил он и опустился на песок.

Н’Гони присел на корточки и спокойно сказал:

— Стреляют.

— Стреляют? Правда?

— Стреляют, — повторил туземец и махнул рукой в ту сторону, откуда они пришли.

У Фостера гудело в голове, но он старательно прислушался.

Прошло несколько секунд. Он услышал вдалеке пулеметный стрекот и хлопки винтовок.

Все еще напрягая слух, Фостер осторожно двинулся назад к пляжу. Еле слышная перебранка винтовок с пулеметом утонула в грохоте, и небо озарила яркая вспышка.

— Хэнка нашли! — прокричал Фостер. — Нашли, и он взорвал самолет!

Удивляясь собственной отваге, он побежал.

— Н’Гони! — позвал он, но ответа не было.

Фостер остановился, оглянулся, увидел, что туземца как ветром сдуло, и помчался дальше.

Он по-прежнему слышал стрельбу, но уже не понимал, где идет бой. С бега он перешел на шаг, сперва быстрый, потом осторожный. Наконец остановился и прислушался. Выстрелов не было. Впереди мерцало пламя.

— Выходит, его подстрелили, — буркнул он. — Или взяли живьем.

В голове у него забил барабан, зазвучала строевая песня, и он зашагал по песку, проклиная себя за то, что бросил Хэнка. Нужно было забрать пулеметчика с собой. Но первым делом они должны были взорвать самолет — только так, и никак иначе.

Когда он подошел к тому месту, где оставил «эвенджер», близился рассвет. Фостер осторожно пробирался вперед. Луна спряталась за горизонтом несколько часов назад, но пляж все еще освещали звезды, разбросанные по тропическому небу.

Как ни странно, «эвенджер» был на прежнем месте, частично скрытый пальмовыми зарослями. Стало быть, взорвался не самолет, а что-то другое.

В душе шевельнулась надежда. Фостер засел в джунглях и принялся изучать окрестности. Возможно, Хэнк где-то здесь, присматривает за самолетом, а взрыв прогремел в нескольких милях. Определить расстояние на берегу океана всегда непросто. Особенно ночью.

Возле самолета появился человек. Фостер с облегчением вздохнул, привстал и собрался было окликнуть Мейсона, но крик застрял в горле. Пилот снова распластался на земле. Человек был в каске и нес на плече винтовку.

В тусклом свете затухающих звезд Фостер видел, как он подошел к товарищу, оба развернулись и продолжили патрулировать территорию. Вопросов не осталось. Японцы нашли самолет и выставили охрану.

Значит, Хэнк уже мертв.

Фостер лежал в джунглях, наблюдал за патрулем и чувствовал, как в нем, усталом и растерянном, копится ярость. Наконец он встал, пригнулся и крадучись отправился вперед. В голове была лишь одна мысль: не видать японцам этого самолета.

Возле кокосовой рощи он снова улегся на скудную растительность и пополз по-пластунски. Заметив патруль, замирал, но снова двигался, как только предоставлялась такая возможность.

Добравшись до рощи, присел и застыл в ожидании. К нему приближался патрульный. Фостер прислушивался к размеренной, отработанной на плацу поступи. Японец миновал его позицию и направился дальше.

Пилот безмолвным призраком восстал из зарослей. Смертоносные пальцы сомкнулись на горле врага.

Патрульный разинул рот, но не смог закричать. Американец оторвал его от земли. Стальные пальцы впивались все глубже. Японец выронил винтовку, и она глухо ударилась о влажный песок. Других звуков не было. Солдат сучил ногами, колотил врага по корпусу, но пальцы держали его, словно клещи. Наконец Фостер опустил труп на землю. Вернулся в заросли и стал ждать.

В поле зрения появился второй патрульный. Не увидев первого, он озадаченно покрутил головой, пошел было дальше, но передумал и тихонько, по-кошачьи, направился к самолету — решил поискать там товарища.

Фостер не двигался и не сводил с него глаз. И вот часовой обнаружил на земле безжизненное тело.

Какое-то время он стоял, вскинув винтовку, и бросал быстрые взгляды по сторонам, словно хотел застать кого-то врасплох.

Он сделал шаг вперед и замер. Очевидно, боялся угодить в ту же ловушку, что и его соплеменник.

Фостер мог бы пристрелить его на месте, но не хотел шуметь. Грохот привлечет новых врагов.

Пилот принял решение, но тут японец, развернувшись, пустился бежать. Фостер выпрямился, перехватил револьвер за ствол и швырнул во врага. Блеснув в свете звезд, оружие просвистело в воздухе, угодило коротышке в поясницу, и тот упал как подстреленный.

Фостер навалился сверху, придавил врага к земле, вжал лицом в траву, чтобы не закричал. Японец оказался скользкий как угорь, вывернулся, и его толстые пальцы вцепились в американца.

Фостер стукнул врага в челюсть, но несильно, поскольку нормальный замах не удался. Японец нащупал его горло, но ухватиться не смог, поэтому вцепился в лицо и расцарапал всю щеку.

Подлое японское колено угодило Фостеру в живот и вышибло из него почти весь дух.

Озверев от ярости, американец одной рукой схватил солдата за горло и протащил вперед. Пальцы второй руки сомкнулись на вражеской ляжке. Собравшись с силами, Фостер кое-как встал на колени, потом на ноги, вскинул беспокойного японца над головой и швырнул его на металлический фюзеляж «эвенджера».

Японец вскрикнул, ударился о самолет и сполз на землю бесформенной тряпичной куклой. Судя по углу наклона головы, его шея проиграла схватку с фюзеляжем.

Едва дыша, Фостер прислонился к «эвенджеру» и уставился на море. Первые лучи солнца ознаменовали начало нового дня.

Простояв так пару минут, он отошел от самолета, подобрал револьвер, затащил оба тела в кусты и, пошатываясь, вышел на пляж. Рядом со скалой он нашел пулемет. Поднялся выше. Обнаружил пустые ленты и россыпь стреляных гильз.

На берегу стоял выгоревший остов грузовика с остатками железных бочек, а вокруг него — темные пятна, где враги приняли свой последний бой.

Фостер встал покрепче, чтобы не упасть. Он напрочь вымотался, все мышцы гудели от усталости. Судя по следам, грузовик выехал из джунглей. Фостер поднял взгляд на темный холм. Тот уже зеленел в лучах рассветного солнца.

Где-то там японская база. А это значит, что дело еще не сделано.

Во-первых, необходимо уничтожить «эвенджер» и найти применение бомбам.

А во-вторых, почтить надлежащим образом память Хэнка.

Стив Фостер стоял на негнущихся ногах и смотрел на холм.

Но Хэнк Мейсон был жив и относительно здоров.

Он сидел на краю бамбуковой койки и держался руками за голову. Голова раскалывалась. Неудивительно, думал он, после такого-то удара прикладом по затылку.

Японцы устроили базу в лощине посреди джунглей. Здесь было очень жарко. И очень влажно.

У двери хижины маячил охранник, а за ним было летное поле, маленькое, но вполне подходящее для небольших самолетов и летчиков, которым все равно, жить или умереть. Взлетать и садиться здесь непросто, но преимущество налицо: такую базу сам черт не сыщет.

На поле рядком стояли самолеты, прикрытые тонкой камуфляжной сеткой, а рядом — цистерны с горючим. Туземцы ровняли взлетно-посадочную полосу, а охранники следили за работой и покрикивали на тех, кто пытался сачковать.

Убрав левую руку от головы, Мейсон взглянул на часы. Почти десять. Фостер с его проводником-туземцем уже должны были дойти до американской базы. Скоро за припрятанным на берегу «эвенджером» вылетит самолет, а то и два. Вот бы подать им какой-нибудь знак. Наверняка Н’Гони рассказал о японской базе, но найти ее будет непросто. Разве что самолет пролетит прямо над ней.

Вот бы найти способ…

Прищурившись, Мейсон смотрел на цистерны. Может, он и есть, этот способ. Знать бы еще, когда рядом будут американские самолеты.

Мейсон перевел взгляд на охранника. Тот не отрываясь смотрел на пленника блестящими черными глазами. Из кармана форменной куртки торчала деревянная ручка. Судя по тому, как вспучилась ткань, на другом конце ручки находился продолговатый цилиндр. Мейсон сглотнул. Если он не ошибся, в кармане у японца ручная граната, похожая на толкушку для картофеля.

— Американец сильно плохо? — с надеждой предположил охранник.

— Заткнись! — проворчал Мейсон.

Японец помрачнел, а вот глаза, и без того яркие, зажглись еще пуще.

— Не сметь так говори, — сказал он. — Я как ты. Может, лучше.

— Черта с два! — заявил Мейсон.

Охранник показал ему винтовку.

— Я тебя секотай, ты по-новому запой.

Мейсон уставился на штык-нож.

— Держи эту штуку подальше от меня, Джо, — посоветовал он, — а не то отберу и перережу тебе глотку.

— Скоро командир тебя зови, говори, потом мы тебя стреляй. — Японец с любопытством смотрел, как Мейсон воспримет эту новость.

— Вам, скотам, как вижу, нравится людей убивать, — проворчал Мейсон.

— Слишком болтай, — прошипел японец.

— Чья бы корова мычала, — усмехнулся Мейсон.

Охранник вошел в хижину, выставив перед собой винтовку с примкнутым штыком.

— Я тебя секотай, — решил он.

— Командиру это не понравится, — предупредил Мейсон.

— Командир плевай. Я мало-мало секотай.

Японец подступал короткими шажками. Пулеметчик безучастно рассматривал кончик штыка, но в висках у него стучала кровь. Подманивая охранника, Мейсон шел на очень серьезный риск.

Японец подбирался все ближе. Глаза сверкали сильнее прежнего.

Когда штык оказался в шести дюймах от Мейсона, пулеметчик сорвался с места — быстрее, чем распрямляется сжатая пружина. Отбил штык в сторону, вскочил на ноги и ударил японца кулаком. Апперкот вышел что надо, от самого пола. Японец даже не успел сделать удивленное лицо: просто оторвался от земли и влип в стену. Глаза остекленели, и он растянулся на полу.

Довольно хмыкнув, Мейсон подхватил винтовку, воспользовался штыком по назначению, нагнулся к безвременно почившему охраннику и выудил у него из кармана штуковину с длинной ручкой. Да, это была граната.

Сжимая ее в руке, Мейсон подошел к двери, осторожно высунул голову, пострелял глазами по сторонам. Японцы были повсюду, но на пулеметчика никто не смотрел.

Был лишь один способ сделать то, что он задумал. Если побежать, его заметят. Решат, что он хочет смыться, и кинутся на него всей толпой. Если же идти вразвалку, он не привлечет всеобщего внимания. Да, враги увидят его, но могут подумать, что так и надо. И у Мейсона будет время претворить свой план в жизнь.

Он с сожалением прислонил винтовку к стене, сунул гранату за пояс и неторопливо вышел из хижины. Прошагал сотню футов, и тут его кто-то окликнул. Сдержав желание перейти на бег, Мейсон продолжил спокойно шагать вперед. Крик не повторился.

Еще одна сотня футов. Цистерны с топливом теперь ближе, гораздо ближе. Несколько шагов, и Мейсон будет готов к финальному броску.

Новый оклик, затем еще несколько. Топот бегущих ног.

Мейсон выхватил гранату, вырвал чеку, сделал долгожданный бросок, пригнулся и рванул с места. Затрещали винтовки. Кусочки свинца ударили в пыль у его ног.

Он свернул за хижину и налетел на оторопевшего солдата. На летном поле прогремел взрыв. Полыхнул огонь.

Пока солдат старался устоять на ногах, Мейсон выхватил у него винтовку и бросился вперед, к каменистому склону холма. Что-то больно ужалило его в бок.

За спиной раздалось гулкое «бум!» — взлетела на воздух цистерна с горючим. Мейсон бросил взгляд через плечо. Над летным полем вырос гриб черного дыма.

И, что более важно, Мейсона преследовали по меньшей мере двенадцать японцев.

Он развернулся и вскинул винтовку. Модель была незнакомая, но Мейсон сумел сделать два выстрела, и обе пули угодили в цель. Затем он снова бросился бежать, но споткнулся, получив удар в плечо.

В голове зашумело. Мейсон рухнул на четвереньки и понял: все, конец. Сейчас догонят. Японцы от него мокрого места не оставят, это как пить дать.

Но к шуму в голове примешивался еще один посторонний звук: хриплый рев мотора. К нему добавился злобный стрекот пулеметов. Грохот усилился, пронесся над головой и помчался дальше.

Мейсон перевернулся на спину, сел и поднял глаза.

В небе над полем он увидел самолет. Мейсон узнал бы его из тысячи других. Это был брошенный на пляже «эвенджер».

В лагере началось столпотворение. Повсюду метались пронзительно кричащие японцы. Прямо перед Мейсоном лежали пятеро, скошенные пулеметным огнем.

— Стив! — заорал Мейсон. — Задай им перцу, Стив!

Словно в ответ на это пожелание от самолета отделился черный предмет. Вспыхнул огонь, в небо взметнулся столб дыма, по холмам прокатилось эхо пятисотфунтового взрыва. Следом за первой бомбой упала вторая.

Самолетов под камуфляжной сеткой больше не было. Их слизнул огонь.

Мейсон с великим трудом поднялся на четвереньки и пополз вперед, надеясь на лучшее. Может, если он сумеет взобраться на холм незамеченным, у него появится шанс выжить.

Земля содрогнулась снова.

— Третья, — сказал Мейсон.

Осталась еще одна.

Раздался четвертый взрыв. Ну вот, пожалуй, и все.

Загромыхала зенитка. «Эвенджер», завывая мотором, отплевывался пулеметными очередями.

За спиной у Мейсона зашлепали босые ноги. Над ним склонился человек.

— Моя помогай.

— Н’Гони! — воскликнул Мейсон. — А ты откуда взялся?

Но ответа не услышал, ибо всем его вниманием завладел леденящий душу звук. Закашлял мотор «эвенджера».

Мейсон вспомнил, что горючего оставалось совсем чуть-чуть. Теперь его не осталось вовсе, и машина рухнет на землю.

Он кое-как встал на ноги. У него заныло сердце. Пропеллер почти остановился. Самолет стремительно мчался к тому самому холму, на склоне которого застыли Н’Гони с Мейсоном.

— Это Стив? — крикнул Мейсон. — Там в кабине Стив?

— Наверное, — ответил Н’Гони. — Стив ходи обратно. Слышал, что стреляют, вот и ходи.

Значит, Стив вернулся. Услышал стрельбу и вернулся. Не бросил своего пулеметчика в беде.

Встретившись с воздушным потоком у склона, «эвенджер» слегка задрал нос, на мгновение застыл и упал на землю в сотне ярдов выше Мейсона.

Н’Гони бросился к нему со всех ног. Мейсон захромал следом.

Внизу полыхала японская база. В воздухе висели клубы дыма. Горели «зики», чадили цистерны с горючим.

Услышав новый звук, Мейсон стал как вкопанный. Это был далекий гул множества моторов. Он превратился в вой и наконец в оглушительный рев.

Над летным полем появился строй американских бомбардировщиков. Они поливали японцев пулеметным огнем и забрасывали бомбами. Почти ослепший от вспышек, Мейсон взбирался по склону холма.

Н’Гони помогал Фостеру выбраться из «эвенджера». Пилот взглянул на Мейсона и усмехнулся, не стирая с лица кровь, струившуюся из ссадины на лбу.

— Ты живой? — выдохнул Мейсон.

— Живее всех живых, — ответил Фостер.

— Но как наши узнали? Н’Гони, как? Ты же не мог так быстро сбегать к ним и вернуться!

— Моя послать братишку, — объяснил Н’Гони. — Япошка говорить «работай». Не работай — япошка злой, чик-чик вся родня. И моя послать братишку, чтобы летучка бум-бум.

— Так вот почему ты сбежал, — сообразил Фостер.

— Моя умный, — усмехнулся Н’Гони. — Злой япошка плохо.

— Теперь они не злые, — сказал Фостер. — Они перепугались до смерти. В самом буквальном смысле.

Базы не было видно из-за огня и дыма. Американские самолеты, завывая моторами, возвращались снова и снова. Они сеяли смерть и разрушение. Их бомбы и пулеметы стирали японцев с лица земли.

— Твоя посиди, — сказал Н’Гони. — Полюбуйся. И моя тоже.

Ухмыляясь до ушей, он присел на корточки.

— Тем более что у нас лучшие места на трибуне, — заключил Фостер.

Учтивость

Смотри не смотри, с первого же взгляда на этикетку ясно: вакцина непригодна.

Доктор Джеймс Х. Морган снял очки и тщательно их протер, ощутив, как сердце стискивает леденящий ужас. Надев очки, он толстым приплюснутым пальцем поправил их на переносице и еще раз изучил этикетку. Так и есть, не померещилось: срок годности истек добрых десять лет назад.

Доктор медленно повернулся, грузно доковылял до выхода из палатки и замер на фоне светлого треугольника входа, крепко ухватившись пухлыми руками за парусину полога.

Перед доктором, простираясь до блеклого горизонта, раскинулись поросшие лишайниками серые пустоши. Заходящее солнце мутно-алым пятном маячило на западном небосклоне, но доктор знал, что за его спиной, стремительно поглощая пространство, раскидывают над землей свое покрывало лиловые сумерки.

С востока порывами налетал напоенный дыханием ночи холодный ветер, дергавший и трепавший парусину палатки, будто силясь вырвать ее из хватки доктора.

— М-да, — проронил доктор Морган, — веселые равнины Ландро.

«Тут чувствуешь себя ужасно одиноким, — подумал он. — Одиноким не оттого, что вокруг так голо, и не оттого, что этот пейзаж совершенно чужд человеческому глазу, а оттого, что в нем ощущается какая-то первозданная заброшенность, от которой веет пустотой, способной довести оставленного с ней наедине человека до безумия. Этот мир — будто огромное кладбище, пустынное пристанище мертвых; но все же для полноты сходства с кладбищем ему недостает ощущения кроткого смирения перед неотвратимостью смерти. Ибо кладбищенская земля свято хранит в своих объятиях останки живших некогда людей, а этот край — сама пустота, напрочь лишенная памяти о прошлом.

Но такой ей оставаться недолго, — сказал себе доктор Морган. — Теперь уж недолго».

Он постоял, глядя на каменистый склон, полого вздымающийся над лагерем, и решил, что это место вполне подойдет для кладбища.

Беда в том, что, куда ни пойди, все здешние места чересчур схожи, нипочем не отличишь одно от другого. Ни деревьев, ни кустов — лишь кое-где голая земля пестрит рваными заплатами щетинистой поросли, будто прикрывающее плечи бездомного нищего лоскутное одеяло.

Бенни Фолкнер, шагавший по тропе, достиг вершины холма и остановился, окостенев от нахлынувшего страха — страха перед надвигающейся ночью и сопутствующим ей пронзительным холодом, страха перед безмолвными холмами и заполненными тьмой низинами, а еще — от глубинного и потому более жуткого страха перед щуплыми малорослыми туземцами. Кто знает, быть может, в этот самый миг они уже подкрадываются по склону холма?..

Подняв руку, Бенни утер взмокший лоб рукавом потрепанной куртки, мимоходом подивившись, что вспотел, — было уже довольно зябко, воздух остывал с каждой минутой все сильнее, а через час-другой оставшийся под открытым небом путник рискует закоченеть насмерть.

Горло его стиснуло непроизвольной судорогой страха, зубы заклацали, но Фолкнер подавил всколыхнувшуюся в душе панику и на какое-то мгновение горделиво выпрямился, чтобы убедить себя, что никакой паники-то и не было.

От лагеря он шел на восток, — значит, возвращаться надо на запад. Единственная загвоздка в том, что Бенни толком не знал, все ли время придерживался направления на восток: быть может, слегка уклонился к северу или забрел южнее, чем надо. Но, даже уклонившись далеко в сторону и возвращаясь строго на запад, прозевать лагерь Бенни не мог.

«Дым лагерного костра вот-вот покажется, — твердил он себе. — Любой перевал — может, ближайший, — следующий же поворот петляющей тропы непременно выведет меня в лагерь. Надо только подняться повыше; там-то он и будет: раскинется прямо передо мной полукругом белых палаток. Парусина сияет отблесками угасающей зари, а рядом с большой палаткой кухни вьется тоненький дымок, да Буян Брэди снова ревет какую-нибудь непристойную песню».

Но это было добрый час назад, когда солнце высилось над горизонтом на целых две ладони. Теперь, стоя на вершине очередного гребня, Бенни припомнил, что уже тогда немного беспокоился, но настоящей тревоги не испытывал. Тогда ему бы и в голову не пришло, что человек может заблудиться на расстоянии часа неторопливой ходьбы от лагеря.

Теперь же солнце закатилось, сгущались сумерки, под одежду прокрадывался холодок, а посвист ветра среди холмов, казавшийся при ярком свете почти беззвучным, вдруг обрел жутковатую значимость.

«Ладно, еще один подъем, — решил Бенни. — Еще один холм, а если нет, то закругляюсь до утра. Найду какое-нибудь укрытие — пусть хотя бы расщелину, способную защитить от ветра и удержать тепло костра, если, конечно, найду из чего развести костер».

Бенни постоял, прислушиваясь к стонам мятущегося среди холмов ветра, и в этом жалобном завывании ему почудился отзвук какого-то нетерпения, будто ветер упорно шел по горячему следу, привлеченный запахом человека.

И тут Бенни различил другой звук: негромкие шлепки мягких шагов, приближавшихся с противоположной стороны холма.

Айра Уоррен сидел за письменным столом, гневно обозревая стопки скопившихся бумаг; потом неохотно взял одну и положил на стол перед собой.

«Только этого болвана Фолкнера мне и не хватало, — угрюмо думал он. — Сколько раз им говорено, что надо держаться вместе, что никому не позволительно валандаться поодиночке.

Просто детский сад какой-то: не исследователи, а толпа сопливых юнцов, только-только из колледжа. У них еще молоко на губах не обсохло, а туда же — прямо лопаются от эрудиции. Зато здравого смысла ни на грош! И ни один не хочет слушать, что ему говорят».

Тут кто-то поскребся по парусине входа.

— Войдите, — откликнулся Уоррен.

Вошел доктор Морган:

— Добрый вечер, командор.

— Так, — вместо ответа раздраженно буркнул Уоррен, — что на этот раз?

— Ну, это… — Доктор Морган слегка взмок. — Я насчет вакцины.

— Вакцины?

— Да, вакцины. Она никуда не годится.

— В каком это смысле? Доктор, у меня и без вас забот полон рот, и играть с вами в угадайку я не намерен.

— Она просрочена, — сообщил Морган. — Просрочена на добрых десять лет. Применять просроченную вакцину нельзя. Видите ли, она может вызвать…

— Хватит молоть языком, — резко оборвал его Уоррен. — Значит, вакцина просрочена. И когда же вы соизволили это обнаружить?

— Только что.

— То есть прямо сейчас?

Совсем сникший Морган едва нашел силы кивнуть.

Уоррен очень осторожно, с преувеличенной аккуратностью отодвинул бумаги в сторону, положил руки перед собой и сплел пальцы шатром.

— Доктор, скажите-ка мне одну вещь, — медленно проговорил он, будто с трудом, тщательно подыскивал нужные слова. — Давно ли наша экспедиция высадилась на Ландро?

— Ну-у, я бы сказал, давненько. — Морган начал мысленно загибать пальцы. — А если точнее, то шесть недель назад.

— И все это время вакцина была здесь?

— Ну конечно. Ее выгрузили с корабля вместе с остальным снаряжением.

— Значит, вакцину завалили барахлом, и вы только сейчас сумели ее обнаружить? Или она была тотчас же доставлена в вашу палатку?

— Конечно доставлена. Первым делом. Я сам всегда настаиваю на подобной процедуре.

— Выходит, вы в любое время за эти шесть недель, в любую секунду любого дня в течение целых шести недель могли проверить вакцину и убедиться, что она непригодна к употреблению? Правильно, доктор?

— Наверное, мог, — согласился Морган. — Просто у меня…

— У вас не было времени, — кротко подсказал Уоррен.

— Ну-у, не то чтобы…

— У вас, вероятно, хватало других проблем?

— Да, вообще-то, нет…

— И вы осознаете, что неделю назад мы могли связаться с кораблем по радио и он мог бы вернуться, чтобы забрать нас? Они непременно сделали бы это, дай мы знать о ситуации с вакциной.

— Прекрасно осознаю.

— И осознаете, что теперь они уже вне зоны связи? Мы не можем дать им весточку, не можем попросить их вернуться; и вообще, в ближайшие два года мы напрочь отрезаны от остального человечества.

— Я, — промямлил Морган, — я…

— Рад был познакомиться, — ответил Уоррен. — И сколько же нам, по-вашему, осталось жить?

— Мы станем восприимчивы к вирусу через неделю или около того. В случае высокой сопротивляемости организма он сможет противостоять болезни недель шесть, прежде чем та убьет его.

— Два месяца, — подытожил Уоррен, — от силы — три. Я правильно понял, доктор Морган?

— Да.

— Скажите-ка мне одну вещь…

— Да?

— Как-нибудь, когда у вас выпадет свободная минутка, когда у вас найдется время и это не причинит вам излишнего беспокойства, поведайте мне, каково чувствовать себя убийцей двадцати пяти соплеменников?

— Я, — сказал Морган, — я…

— И себя, разумеется, тоже, — добавил Уоррен. — Итого двадцать шесть человек.

Назвать Буяна Брэди личностью заурядной нельзя было даже с большой натяжкой. Уже больше тридцати лет он сопутствовал командору Айре Уоррену во всех инопланетных экспедициях, хотя в самом начале Уоррен был не командором, а всего лишь вторым лейтенантиком. И по сей день они держались вместе, образовав сплоченную команду закаленных космопроходцев, хотя никто из посторонних и не подозревал, что они работают в паре, — ведь Уоррен возглавлял экспедиции, а Буян оставался простым коком.

Теперь же Уоррен поставил на стол бутылку и послал за Буяном Брэди.

Узнать о приближении Брэди можно было задолго до его появления — он перебрал глоток-другой и горланил самые непристойные песни из своего обширного репертуара.

В палатку он вошел, неестественно выпрямившись и шагая строго по прямой, будто для него по полу прочертили меловую линию. Увидев стоявшую на столе бутылку, он сразу сграбастал ее за горлышко, не обратив никакого внимания на поставленные рядом стаканы, и опустил ее на стол лишь после того, как содержимого поубавилось на добрых три дюйма; затем расположился на приготовленном для него складном стуле и спросил:

— Ну, чего там еще? Ты никогда не посылаешь за мной, ежели чего не стрясется.

— Ты что, пил? — поинтересовался Уоррен.

— Так, сварганил кой-чего по мелочи. — Буян смерил Уоррена недобрым взглядом. — Раньше можно было взять кой-чего с собой, а теперь вдруг оказалось — нельзя. А ту малость, что у нас есть, ты держишь под замком. А когда начинает мучить жажда, у человека просыпается изобор… изобер… изобр…

— Изобретательность, — подсказал Уоррен.

— Вот именно. Это самое слово и вертелось у меня на языке.

— Буян, мы попали в передрягу, — сообщил Уоррен.

— Мы вечно попадаем в передряги, — не смутился тот. — Нынче уж не то, что прежде. Тогда с нами были настоящие мужики, а нынче…

— Я понимаю, о чем ты, — кивнул Уоррен.

— Детишки! — Буян с презрением сплюнул на пол. — Им бы соски сосать. А мы должны утирать им носы и…

— Нет, кое-что похуже. На сей раз мы влипли по-настоящему. Если не придумаем чего-нибудь путного, то через пару месяцев все до единого отправимся на тот свет.

— Дикари?

— Дикари ни при чем, хотя наверняка с удовольствием прикончили бы нас, будь у них хоть шанс.

— Наглецы, — сказал Буян. — Один такой пробрался в палатку кухни, и я безоговорочно дал ему изрядного пинка. Он порядком повопил — мое обхождение пришлось ему явно не по вкусу.

— Не следовало его пинать, Буян.

— Ну, Айра, я и не пинал-то его, если честно. Это я как бы для красного словца. Нет, сэр, я его не пинал! Я приласкал его лопатой. Я всегда управлялся лопатой лучше, чем ногой. И достает дальше, и…

Он снова потянулся к бутылке и опорожнил ее еще на дюйм-другой.

— Так что ж за беда, Айра?

— Дело в вакцине. Морган дождался, пока корабль покинет зону слышимости, и только тогда надумал проверить вакцину. Она непригодна — просрочена лет на десять.

Буян оцепенел.

— Так что прививок не будет, — продолжал Уоррен, — а это означает, что мы обречены. Тут есть смертельный вирус… э-э… ну ладно, забыл, как он называется. Да ты о нем знаешь.

— Еще бы! Разумеется, знаю.

— Курьезное дело, — заметил Уоррен. — Казалось бы, чего-нибудь подобного следует ждать где-нибудь в инопланетных джунглях — ан нет, эта штука поджидает здесь. Это из-за туземцев — они гуманоиды и устроены вроде нас с тобой. Так что вирус развил способность нападать на гуманоидные организмы, а мы для него — отличный свежий материал.

— Но дикарей-то он вроде как не трогает, — возразил Буян.

— Да, похоже, им вирус не страшен. Одно из двух: или они нашли лекарство, или у них развился естественный иммунитет.

— Ежели они нашли лекарство, то можно вытряхнуть из них рецепт.

— А если нет, если дело лишь в адаптации, то мы, как пить дать, покойники.

— Что ж, начнем их обрабатывать. Они нас ненавидят и с радостью поглядят, как мы квакнемся, но мы что-нибудь придумаем, чтобы заполучить у них лекарство.

— Нас ненавидят все и повсюду. Почему бы это, Буян? Мы ради них из кожи вон лезем, а они — куда бы ни ступила нога человека, на какую бы планету мы ни прилетели — всякий раз встречают нас ненавистью. Мы стараемся сделать их похожими на нас, мы делаем для них все, что в наших силах, а они отвергают нашу помощь и уклоняются от нашей дружбы. Или принимают нас за ораву сопляков — так что в конце концов терпение у нас лопается и мы обхаживаем их лопатой.

— А это, — с ханжеским смирением добавил Буян, — только подливает масла в огонь.

— Что меня беспокоит, так это настроение людей. Когда они узнают о вакцине…

— Им нельзя говорить. Нельзя, чтоб они прознали. Разумеется, они все равно проведают рано или поздно, но все ж таки не сразу.

— Об этом известно одному Моргану, но он балаболка, и рта ему не заткнешь. К утру об этом узнают все до последнего человека.

Брэди тяжеловесно встал и потянулся к бутылке, возвышаясь над Уорреном, как скала.

— К Моргану я на обратной дороге заскочу и улажу все так, что трепать языком он не станет. — Буян сделал большой глоток и поставил бутылку на стол. — Я просто намекну ему, что будет, ежели он не удержится.

Уоррен с облегчением откинулся на спинку стула. «Вечно на взводе, — подумал он, глядя Буяну Брэди вослед, — зато всегда есть на кого положиться».

Не прошло и трех минут, как Брэди вернулся. Хмель с него как рукой сняло. Замерев у входа в палатку, он с торжественной серьезностью воззрился на Уоррена расширенными от увиденного глазами и сказал:

— Он себя порешил.

Это была истинная правда: доктор Джеймс Г. Морган лежал у себя в палатке с перерезанным горлом. Разрез был сделан с таким профессионализмом, что сразу выдавал работу хирурга.

Около полуночи поисковая партия привела Фолкнера.

Уоррен устало оглядел его: парнишка явно напуган. Бессистемно блуждая во тьме, он исцарапался, скулы его побледнели.

— Он увидел наши огни, сэр, — доложил Пибоди, — и поднял крик. Вот мы его и нашли.

— Спасибо, Пибоди. Увидимся утром. А сейчас я хочу побеседовать с Фолкнером.

— Да, сэр, — кивнул Пибоди. — Я рад, что мы его нашли.

«Жаль, что у меня людей вроде него — раз-два и обчелся, — подумал Уоррен. — Ну, Брэди — тот давний космопроходец; Пибоди — старый армейский вояка, да еще Гилмер, поседевший в походах интендант, — и все. Только на этих троих и можно положиться; остальные — просто сопляки».

Фолкнер изо всех сил старался стоять по стойке смирно и не горбиться.

— Видите ли, сэр, — попытался объясниться он, — дело было так: я увидел жилу…

— Вы, несомненно, знаете, мистер Фолкнер, — перебил его Уоррен, — что в экспедиции действует правило: никогда не уходить в одиночку; никому и ни при каких обстоятельствах не позволительно ходить без сопровождения.

— Да, сэр, я знаю…

— А вы понимаете, что остались в живых только благодаря какой-то невероятной причуде судьбы? Вы бы непременно к утру замерзли, если только туземцы не добрались бы до вас прежде.

— Я встретил туземца, сэр. Он меня не тронул.

— Значит, вам сверхъестественно повезло. Не часто у туземца не найдется лишней минутки, чтобы перерезать человеку горло. В предыдущих пяти экспедициях они убили целых восемнадцать человек. А их каменные ножи, уверяю вас, оставляют прескверные рваные раны.

Уоррен подтянул к себе экспедиционный журнал, распахнул его и сделал аккуратную запись, вслух сказав:

— Мистер Фолкнер, за нарушение внутреннего режима вы на две недели лишаетесь права покидать территорию лагеря. Кроме того, на этот срок вы прикомандированы к мистеру Брэди.

— К мистеру Брэди, сэр? К коку?!

— Так точно. Он вас приставит к делу. Вероятно, вам придется ходить по дрова, помогать ему по кухне, выносить мусор, — словом, пока что вы будете у нас на легких работах.

— Но меня отправили в эту экспедицию заниматься геологическими изысканиями, а не прислуживать на кухне.

— Истинно так, — признал Уоррен. — Но вместе с тем вас сюда прислали при условии, что вы будете подчиняться определенным правилам. Вы же сочли уместным нарушить эти правила — в результате чего я нахожу уместным немного поучить вас дисциплине. У меня все, мистер Фолкнер.

Фолкнер с одеревенелым выражением развернулся и направился к выходу.

— Да, кстати, — бросил ему вслед Уоррен, — забыл сказать: я рад, что вы вернулись.

Фолкнер промолчал.

Уоррен было вскинулся, но тут же расслабился вновь. «В конце концов — какая разница? — промелькнуло у него в мозгу. — Через несколько недель и мне, и Фолкнеру, и всем прочим будет на все глубоко наплевать».

А утром к нему первым делом заявился капеллан — Уоррен еще сидел на краю койки, натягивая брюки. Несмотря на пыхтевшую возле письменного стола печурку, в палатке было довольно прохладно, и Уоррена била дрожь.

Капеллан с ходу очень точно и по-деловому изложил цель своего визита:

— Мне казалось, что надо переговорить с вами на предмет заупокойной службы по нашему дорогому усопшему товарищу.

— По какому еще дорогому усопшему товарищу? — спросил дрожащий Уоррен, натягивая ботинок.

— Ну конечно же по доктору Моргану!

— Ах да! Да, по-моему, его надо похоронить.

Капеллана это слегка шокировало.

— Я просто не ведаю, имелись ли у доктора религиозные убеждения, какие-либо предпочтения на сей счет.

— Весьма сомневаюсь, — ответил Уоррен. — На вашем месте я бы упростил службу до минимума.

— Именно так я и полагал поступить, — согласился капеллан. — Пожалуй, произнесу несколько поминальных слов и простую молитву.

— Да, обязательно помолитесь, — сказал Уоррен. — Теперь нам очень нужны ваши молитвы.

— Простите, сэр?

— О, не обращайте внимания! Я просто витал в облаках, вот и все.

— Понятно, — кивнул капеллан. — И еще, сэр: быть может, вы имеете понятие, что заставило его так поступить?

— Как — так?

— Что заставило доктора совершить самоубийство.

— Ах, это! Наверное, просто неустойчивая психика. — Уоррен закончил шнуровать ботинки и встал. — Мистер Барнс, вы человек духовного звания, и притом лучший из всех, с кем мне приходилось иметь дело. Быть может, у вас есть ответ на вопрос, который меня тревожит.

— Ну почему же я…

— Что бы вы сделали, — осведомился Уоррен, — если бы внезапно узнали, что жить вам осталось не больше двух месяцев?

— Ну, полагаю, продолжал бы жить почти как всегда — разве что, пожалуй, уделял бы побольше внимания своей душе.

— Весьма практичный подход. И по-моему, самый здравый из возможных.

Капеллан пристально вгляделся в лицо Уоррена:

— Не хотите ли вы сказать, сэр…

— Садитесь, Барнс. Я включу печку пожарче. Вы мне нужны. Искренне говоря, я никогда особо не ратовал за то, чтоб ваш брат богослужитель участвовал в экспедициях. Но, наверное, бывают случаи, когда без вас просто не обойтись.

Капеллан сел.

— Мистер Барнс, — продолжал Уоррен, — этот вопрос я вам задал не из праздного любопытства. Если Господь не сотворит чуда, через два месяца мы все будем покойниками.

— Сэр, вы шутите?

— Вовсе нет. Вакцина непригодна к употреблению. Когда Морган надумал ее проверить, слать весточку на корабль было слишком поздно. Потому-то он и покончил с собой.

Говоря это, Уоррен вглядывался в лицо капеллана, но тот даже не вздрогнул.

— Честно говоря, я не собирался вам об этом сообщать. И больше никому говорить не намерен — по крайней мере, пока.

— К этой мысли нужно привыкнуть, сжиться с нею, — произнес капеллан, — могу сказать по себе. Быть может, вам следовало бы сообщить остальным, дать им возможность…

— Нет, — отрезал Уоррен.

Капеллан воззрился на него:

— Так чего же вы ждете, Уоррен? На что надеетесь?

— На чудо, — ответил тот.

— На чудо?!

— Несомненно. Вы ведь верите в чудеса. Вам положено в них верить.

— Право, не знаю. Разумеется, кое-какие чудеса случаются — хотя назвать их чудесами можно лишь в переносном смысле, и порой люди придают им гораздо большее значение, чем они того заслуживают.

— Я не настолько наивен, — охрипшим голосом возразил Уоррен. — Чудо заключается в том, что туземцы — такие же гуманоиды, как и мы, но ни в каких прививках не нуждаются. И еще возможность чуда заключается в том, что только первые из высадившихся на Ландро людей пытались выжить без помощи прививок.

— Ну, раз уж вы об этом заговорили, — подхватил капеллан, — то чудом является и то, что мы вообще оказались здесь.

Уоррен бросил на него быстрый взгляд:

— Вот именно. Скажите-ка, как по-вашему, зачем мы здесь? Должно быть, так назначено судьбой. Или это необъяснимая игра таинственных сил, ведущих человечество по уготованному ему пути?

— Мы здесь затем, — отчеканил Барнс, — чтобы продолжить работы, начатые предыдущими изыскательскими партиями.

— И эстафету подхватят новые партии, которые придут вслед за нашей.

— Вы забыли, — заметил капеллан, — что все мы умрем, а к отправке новых экспедиций на смену поголовно погибшим относятся с большой неохотой.

— А вы, — возразил Уоррен, — забыли о чуде.

Основательно покопавшись в папке с бесчисленным количеством копий отчетов предшественников, Уоррен нашел нужный — отчет психолога, принимавшего участие в третьей экспедиции на Ландро, — и углубился в чтение.

— Бред сивой кобылы, — наконец бросил он, припечатав бумаги кулаком.

— Я мог бы сказать тебе об этом, даже не читая, — заявил Буян. — Нет ничего такого, что хоть один сопливый молокосос мог бы рассказать бывалому ветерану вроде меня об этих абр… абер… абор…

— Аборигенах, — подсказал Уоррен.

— Вот именно. Это самое слово и вертелось у меня на языке.

— Тут говорится, — сообщил Уоррен, — что у туземцев Ландро сильно развито чувство собственного достоинства, что оно очень тонко настроено — именно так он выразился — и существует тщательно разработанный кодекс чести в отношениях между собой.

Буян фыркнул и потянулся за бутылкой. Сделав глоток, он с беспокойством взболтнул остаток содержимого и поинтересовался:

— А ты уверен, что у тебя больше ничего на этот счет?

— Тебе лучше знать, — отрезал Уоррен.

— Это утешает, — покачал головой Буян, — очень утешает.

— Тут говорится, — вел дальше Уоррен, — что у них есть система взаимоотношений, соответствующая этикету, хотя и на довольно примитивном уровне.

— Ничего не могу сказать про соответствующие эти-как-там, но место насчет кодекса чести мне не по нраву. Да эти грязные скоты у покойника с глаз монетку стибрят! Я всегда держу лопату под рукой, и если хоть один высунет нос…

— В отчете этот вопрос рассмотрен весьма тщательно и занудно. Тут это объясняется.

— Да нечего тут объяснять! — стоял на своем Буян. — Ежели им чего приглянется, так они прошмыгнут по-тихому и утащат.

— Тут сказано, что это все равно что красть у богача, — пояснил Уоррен. — Как ребенок, повстречавший поле с миллионом арбузов, не видит греха в том, чтобы взять один-единственный арбузик из миллиона.

— У нас нет миллиона арбузов.

— Это просто аналогия. Наше снаряжение кажется этим лилипутам миллионом арбузов.

— Как бы там ни было, — возмутился Буян, — лучше им держаться подальше от кухни…

— Заткнись, — грубо оборвал Уоррен. — Я позвал тебя, чтобы поговорить по делу, а ты лишь хлещешь мое виски да разглагольствуешь о кухне.

— Ладно уж, ладно тебе. И чего же ты хотел спросить?

— Как у нас насчет контакта с туземцами?

— Какой контакт, ежели их не сыщешь днем с огнем? Когда они не нужны — их тут как грязи, а как понадобились — ни слуху ни духу!

— Будто знают, что нужны нам.

— Да откуда ж им знать?

— Понятия не имею, — пожал плечами Уоррен. — Просто ощущение такое.

— А как ты заставишь их говорить, ежели найдешь? — поинтересовался Буян.

— Подкупом. Взятками. Предложу им все, что только пожелают.

— Не годится, — покачал головой кок. — Они ведь знают, что надо просто хорошенько выждать — и все придет к ним в руки само, так что и просить незачем. У меня есть способ получше.

— Твой способ тоже не годится.

— В общем, ты попусту теряешь время. Нет у них никакого лекарства. Это просто адеп… адап… адепт…

— Адаптация.

— Точно. Это самое слово вертелось у меня на языке.

Буян подхватил бутылку, взболтнул ее, большим пальцем примерил уровень содержимого, а затем единым духом вдруг опорожнил ее и стремительно встал:

— Ладно, надо сварганить чего-нибудь удобоваримого. А ты тут сиди и ворочай мозгами.

Прислушиваясь к его удаляющимся шагам, Уоррен продолжал спокойно сидеть на своем месте.

«Надежды, конечно, никакой, — думал он. — Мне следовало знать об этом с самого начала, но я все же отодвинул эту мысль на задворки сознания, загородил ее болтовней о чудесах и надеждами на хранящийся у туземцев ответ. А ведь легче рассчитывать на чудо, чем на мифическое лекарство или знания туземцев. Да откуда же этим малюткам с совиными глазами знать медицину, если они не имеют понятия даже об одежде, до сих пор пользуются грубо сработанными каменными ножами и с величайшими трудами разжигают огонь, высекая искры ударами камня о камень?

Мы все умрем, все двадцать пять человек, а вслед за тем в лагерь открыто, не таясь и не крадучись, явятся малорослые лупоглазые туземцы и обберут все до ниточки».

Первым занемог Коллинз. Умирал он тяжко, как и все жертвы специфического вируса планеты Ландро. А незадолго до его смерти слег Пибоди: его мучила предшествующая болезни разрывающая голову тупая боль. А потом болезнь начала косить людей направо и налево. Сперва они вскрикивали и стонали в бреду, потом затихали и лежали как мертвые, за много дней до настоящей смерти, а внутренний огонь пожирал их, будто выползший из здешних пустошей изголодавшийся хищник.

Помочь им было почти нечем — те, кто еще держался на ногах, ухаживали за больными, утешали их, купали, стирали и регулярно меняли постельное белье, кормили немощных бульоном, который Буян варил теперь в самых больших кастрюлях, да заботились о том, чтобы у больных всегда была под рукой свежая холодная вода, способная ненадолго остудить иссушенное жаром горло.

Первые могилы были глубокими, а холмики венчали деревянные кресты с аккуратно выписанными на перекладинах именами и прочими сведениями. Но рабочих рук становилось все меньше, да и у тех силы убывали, так что постепенно могилы превратились в неглубокие рытвины.

Для Уоррена действительность слилась в подобие нескончаемого кошмара. Дни тянулись жуткой вереницей; снова и снова одно и то же: забота о больных, рытье могил и запись в экспедиционный журнал имен умерших. Поспать удавалось лишь урывками — когда изредка выпадал свободный момент или когда от изнеможения все валилось из рук, а налившиеся свинцом веки смеживались сами собой. Время от времени Буян ставил перед ним еду, и тогда Уоррен торопливо заглатывал ее, не чувствуя вкуса и даже не интересуясь, что именно поглощает.

Время превратилось в какую-то химеру, счет дням был утрачен. На вопрос Уоррена, какое сегодня число, никто не мог дать ответа — впрочем, до этого никому не было дела. Солнце вставало и садилось, серые пустоши по-прежнему простирались до серого горизонта, и только ветер одиноко кружил над безлюдной равниной.

Но мало-помалу до сознания Уоррена начало смутно доходить, что рядом трудится все меньше и меньше здоровых; зато и число недужных тоже убывало. А в один прекрасный день он опомнился, сидя у себя в палатке и глядя в чье-то изможденное лицо, и понял, что дело идет к концу.

— Страшно это все, сэр, — сказал тот, изможденный.

— Да уж, мистер Барнс, — отозвался Уоррен. — Сколько осталось у нас на руках?

— Трое, — отвечал капеллан, — но двое уже не жильцы. Однако этому юноше, Фолкнеру, вроде бы получше.

— Кто еще на ногах?

— Буян, сэр. Только вы, я да Буян.

— Почему мы не заразились, а, Барнс? Почему мы все еще здесь?

— Кто знает? У меня такое чувство, что и нас сия чаша не минует.

— Понимаю. У меня такое же ощущение.

Тут в палатку приковылял Буян с ведром в руках. Взгромоздив ведро на стол, он выловил оттуда жестяную кружку и, роняя маслянисто поблескивающие капли, протянул ее Уоррену.

— Что это? — удивился тот.

— Да вот, сготовил кой-чего, — изрек Буян. — Вам это полезно.

Уоррен поднес кружку к губам и опрокинул ее содержимое внутрь — горло обожгло жидким пламенем, обрушившимся прямиком в желудок, а оттуда ракетой взмывшим вверх, чтобы взорваться в мозгу россыпью искр.

— Картофельный, — пояснил Буян. — Из картошечки получается крепкое пойло. Ирландцы открыли это много-много лет назад.

Забрав кружку из рук Уоррена, он снова наполнил ее и протянул Барнсу, но капеллан заколебался.

— Да пей же, человече! — рявкнул Буян. — Это придаст вам сил.

Священник выпил, поперхнулся и поставил опустевшую кружку на стол.

— Они вернулись, — сообщил Буян.

— Кто? — не понял Уоррен.

— Дикари. Они тут со всех сторон. Только и ждут, когда мы испустим дух.

Пренебрежительно взглянув на кружку, он обеими руками поднес ведро к губам. От уголков его рта на подбородок потекли тоненькие ручейки, сбегая на рубашку и оставляя темные мокрые пятна.

Вернув ведро на стол, Буян утер рот волосатым кулаком и провозгласил:

— Уж могли бы хоть вести себя прилично! Держались бы уж в тени, пока все не кончится. Я тут засек одного старика, когда он выскользнул из палатки Фолкнера. Хотел словить, но этот седой козел меня обставил — прыткий больно.

— Из палатки Фолкнера?

— Точно. Человек еще не помер, а они уже вынюхивают. Будто не могут дождаться, пока его не станет. Но, по-моему, дикарь ничего не стянул. Фолкнер спал. Этот его даже не разбудил.

— Спал? Ты уверен?

— Точно, спал! Дышал спокойно. Пожалуй, возьму ружьишко и слегка поохочусь на них — просто так, наудачу. Они у меня узнают…

— Мистер Брэди, — переспросил Барнс, — вы уверены, что Фолкнер спокойно спал? А не был в коме и не умер?

— Да что я, живого человека от покойника не отличу? — огрызнулся Буян.

Джонс и Уэбстер скончались ночью. Буяна Уоррен отыскал поутру — тот скорчился возле холодной как лед плиты, а рядом валялось пустое ведро от самогона. Поначалу Уоррен думал, что кок просто пьян до бесчувствия, но потом разглядел симптомы болезни. Ухватив его под мышки, Уоррен дотащил Буяна до койки, с трудом взгромоздил на нее и отправился за капелланом.

Тот на кладбище работал лопатой, и руки его покраснели от стертых до крови мозолей.

— Тут неглубоко, — проговорил священник, — но тела скроет. Я сделал для них все, что мог.

— Буян слег, — сообщил Уоррен.

Слегка запыхавшийся от работы капеллан оперся на лопату:

— Странно все-таки. Странно даже подумать, что он мог заболеть — такой большой, такой громогласный… Он казался оплотом силы.

Уоррен взялся за черенок лопаты:

— Я закончу, если вы пока приготовите их. Я как-то не могу… Просто руки опускаются.

Капеллан вручил ему лопату и промолвил:

— И все же любопытное дело с этим юным Фолкнером.

— Вчера вы сказали, что ему чуть получше. Вам это не померещилось?

Капеллан покачал головой:

— Я заглядывал к нему — температура упала, он пришел в себя.

И они уставились друг на друга, стараясь скрыть проблеск надежды, вдруг засветившийся у обоих в глазах.

— Так по-вашему…

— Ничего подобного, — возразил Барнс.

Но состояние Фолкнера с каждым днем улучшалось, и через три дня он уже смог самостоятельно сесть, а через шесть — стоял бок о бок с двумя другими у свежей могилы, где только что схоронили Буяна.

Теперь их осталось трое — трое из двадцати шести.

Капеллан закрыл молитвенник и спрятал его в карман. Уоррен взялся за лопату, а двое других молча смотрели, как он неторопливо, методично и старательно закапывает могилу: торопиться уже некуда. Наконец он бросил на холмик последнюю горсть земли и аккуратными хлопками лопаты выровнял его.

А затем, все так же молча, трое живых рука об руку зашагали вниз по склону, к белым шатрам палаток.

Они хранили молчание, будто вдруг осознали священный смысл тишины, повисшей над равниной, над лагерем и над этими тремя — из двадцати шести — уцелевшими.

— Да нет во мне ничего особенного, — огрызнулся Фолкнер. — Я ничем не отличаюсь от остальных.

— А должно быть, — настаивал Уоррен. — Вы же побороли вирус. Он поразил вас, но вы вышли из этой переделки живым. Должно же быть этому какое-то объяснение!

— Но вы-то двое даже не заразились! — возразил Фолкнер. — Этому тоже должно быть какое-то объяснение.

— А вот это еще неизвестно, — негромко заметил капеллан.

— Мы все перебрали. — Уоррен сердито зашелестел страницами заметок. — Вытащили на свет все, что вы сумели припомнить, — разве что вы утаили нечто такое, что нам следовало бы знать.

— Да зачем же мне что-то утаивать?

— Вот ваша детская медицинская карточка, — продолжал Уоррен. — Все как обычно: корь, небольшой коклюш, простуды… боязнь темноты. Питание обыкновенное, нормальное отношение к учебе и общественным обязанностям. Все как и у любого другого — и все-таки где-то там таится разгадка. В том, что вы делали…

— Или даже в том, что он думал, — подсказал Барнс.

— А? — не понял Уоррен.

— Те, кто мог бы нас просветить, находятся где-то на склонах этих пригорков, — растолковал Барнс. — Мы с вами, Уоррен, блуждаем на ощупь во тьме неведения. Медик, психолог — пусть даже экзобиолог или социолог — могли бы выудить отсюда нечто путное. Но все они мертвы. А мы с вами пытаемся проделать то, чему вовсе не обучены. Быть может, ответ у нас под самым носом, а мы его не видим.

— Да знаю я, знаю! Просто мы стараемся сделать все, что в наших силах.

— Я сказал вам все, что мог, — вмешался Фолкнер. Голос его звучал напряженно. — Все, что знаю. Я сказал вам такое, в чем при иных обстоятельствах нипочем бы не признался.

— Мы знаем, дружок, — ласково откликнулся Барнс. — Мы не сомневаемся в вашей искренности.

— Где-то, — стоял на своем Уоррен, — где-то в жизни Бенджамина Фолкнера кроется разгадка — разгадка, которая нужна всему человечеству. Что-то осталось незамеченным. Вы что-то упустили из памяти и не сообщили нам. А скорее всего, сказали, но мы не обратили внимания, не распознали ответ.

— Или, — подхватил Барнс, — это мог бы определить лишь специалист. Может, это лишь странное своеобразие его организма или мышления. Какая-нибудь крохотная мутация, о которой никто и не подозревает. Или даже… Уоррен, помните, мы говорили о чуде?

— Меня от этого уже мутит, — подал голос Фолкнер. — Вы целых три дня гоняете меня взад-вперед, прощупываете со всех сторон, задаете множество вопросов, разобрали по косточкам каждую мою мысль…

— Давайте-ка еще раз пройдем последний отрезок, — устало выговорил Уоррен. — Когда вы заблудились.

— Да мы проходили это уже сто раз!

— Ну еще разок. Всего лишь раз. Итак, вы стояли на тропе и тут услышали приближающиеся шаги.

— Да не шаги, — заметил Фолкнер. — Поначалу я не понял, что это шаги. Просто звуки.

— И они вас напугали?

— Напугали.

— Чем?

— Ну-у, темно, да еще заблудился и…

— Вы думали о туземцах?

— Ну да, время от времени.

— А может, чаще?

— Чаще, — согласился Фолкнер. — Наверное, все время думал. Пожалуй, с тех самых пор, как понял, что заблудился. В глубине души я постоянно о них помнил.

— Но в конце концов поняли, что это шаги?

— Нет. Не понял, пока не увидел туземца.

— Только одного?

— Только одного. Старика. Мех у него был совсем седой, а лицо пересекал шрам. В темноте шрам выглядел рваной белой полоской.

— Вы уверены насчет шрама?

— Да.

— И насчет возраста?

— Он выглядел старым. Весь седой, с головы до ног. Шел медленно, прихрамывая.

— И вы не испугались?

— Ну конечно испугался, но не так сильно, как ожидал.

— И убили бы его, если б могли?

— Нет. Убивать его я бы не стал.

— Даже ради спасения собственной жизни?

— Да, разумеется. Но я не думал об этом. Просто… ну, я просто не хотел с ним путаться, вот и все.

— Вы хорошо его разглядели?

— Хорошо, да. До него было не дальше, чем сейчас до вас.

— А вы бы узнали его, если б встретились снова?

— Я узнал его… — Смутившись, Фолкнер умолк на полуслове. — Минуточку… Погодите минуточку.

Он потер лоб ладонью, и вдруг глаза его расширились.

— Я видел его еще раз! Я узнал его. Тот самый.

— Почему же вы не… — вспылил Уоррен.

Но тут вмешался Барнс, подсказавший Фолкнеру:

— Итак, вы снова его видели. Когда?

— В палатке, когда лежал больной. Открыл глаза, а он прямо передо мной.

— Просто стоял на месте?

— Ну да, стоял и глазел на меня, будто хотел проглотить взглядом своих огромных желтых глазищ. А потом он… потом…

Двое других терпеливо ждали, пока он вспомнит.

— Я был болен, — продолжал Фолкнер. — Наверное, без памяти. То есть не в себе. Не уверен, но мне показалось, что старик протянул руки — скорее, даже лапы, — он протянул лапы и коснулся моей головы с двух сторон, по бокам.

— Коснулся? По-настоящему, физически коснулся вас?

— Легонько. Очень ласково и только на мгновение. А потом я уснул.

— Мы опережаем события, — с беспокойством сказал Уоррен. — Вернемся к тропе. Вы увидели туземца…

— Да мы уже разбирали это, — с горечью проронил Фолкнер.

— Давайте попытаемся еще раз, — попросил Уоррен. — Вы говорите, что туземец прошел совсем близко от вас. То есть вы говорите, что он уступил вам дорогу и обошел кругом…

— Нет, — возразил Фолкнер, — вовсе я этого не говорил. Это я уступил ему дорогу.

В инструкции сказано, что достоинство нельзя ронять ни при каких обстоятельствах. Достоинство и престиж человечества превыше всего. Конечно, идет речь и о доброте, и о готовности помочь, и даже о братстве — но во главу угла всегда ставится чувство собственного достоинства.

И слишком часто оно подменяется самодовольным чванством.

Чувство собственного достоинства не позволит нам сойти с тропы, чтобы уступить дорогу — пусть уступают дорогу и идут стороной другие существа. А как следствие человеческое достоинство автоматически низводит всех остальных в позицию низших существ.

— Мистер Барнс, — заявил Уоррен, — дело в наложении рук.

Лежавший на койке человек перекатил голову по подушке, обратив к Уоррену бледное лицо, и посмотрел так, будто удивился его присутствию. Тонкие бескровные губы зашевелились, медленно и едва слышно выговаривая слова.

— Да, Уоррен, причина в возложении рук. Эти создания, подобно Иисусу, наделены неким неведомым человеку даром исцеления.

— Но это дар судьбы.

— Нет, Уоррен, — возразил капеллан, — не обязательно. Все может обстоять совершенно иначе: быть может, это вполне человеческий дар, приходящий с достижением интеллектуального или духовного совершенства.

— Не понимаю, — ссутулившись, признался Уоррен. — Просто не верится. Не могут эти лупоглазые твари…

Подняв глаза, он взглянул на капеллана. Лицо священника вспыхнуло нездоровым румянцем от внезапного приступа жара, дыхание его стало поверхностным и прерывистым, веки смежились. С виду он уже ничем не отличался от покойника.

В том отчете психолога третьей экспедиции говорится о чувстве собственного достоинства, строгом кодексе чести и довольно примитивном этикете. Разумеется, отчет соответствует истине.

Но человечество, сосредоточенное на собственном достоинстве и престиже, даже не допускает мысли, что чувство собственного достоинства присуще и другим. Человек готов быть добрым, если его доброту примут с соответствующей благодарностью. Он готов броситься на помощь, если эта помощь провозглашает его превосходство. Но здесь, на Ландро, никто даже не потрудился предложить туземцам хоть какую-то помощь, ни на мгновение не допустив, что эти недомерки с совиными глазами — не просто застрявшие в каменном веке дикари, что они не только соринка в глазу или кость в горле. Люди никогда не принимали туземцев всерьез, хоть порой это и представляло некоторую угрозу.

И не обращали на них внимания до того самого дня, когда перепуганный мальчишка сошел с тропы, чтобы уступить дорогу туземцу.

— Учтивость, — сказал Уоррен, — вот в чем разгадка. В учтивости и возложении рук.

Встав с табурета, он вышел из палатки и тут же повстречал вознамерившегося войти Фолкнера.

— Как он? — поинтересовался тот.

— Точь-в-точь как остальные, — качнул головой Уоррен. — Болезнь хоть и припозднилась к нему, но ничуть не умерила своей ярости.

— Значит, нас осталось двое, — констатировал Фолкнер. — Двое из двадцати шести.

— Не двое, — поправил его Уоррен, — а только один. Только вы.

— Но, сэр, вы совершенно…

Уоррен отрицательно покачал головой:

— У меня болит голова. Начинает прошибать испариной. Колени подгибаются.

— А может…

— Я слишком много раз видел такое, — перебил Уоррен, — чтобы поддаться самообольщению.

Он ухватился за клапан палатки, чтобы не горбиться, и закончил:

— У меня ни малейшего шанса. Я никому не уступил дорогу.

Голос в пустоте

— Я отдал бы левый глаз за возможность исследовать кости Келл-Рэбина, — сказал я.

Кеннет Смит фыркнул.

— Тебе придется отдать больше, чем один-единственный левый глаз, — проворчал он. — Да ты отдашь оба глаза, а не один левый, хочешь ты того или нет.

Лед тихонько зазвенел о стенки стакана, когда он, отхлебнув, медленно покачал его в пальцах.

Мы сидели на террасе Земного клуба. Далеко впереди, на горе Афелум, мерцали огни храма Салдабар, где покоились знаменитые кости, почитаемые всем марсианским народом. В долине далеко внизу переливались многоцветные огни Дантана, великого марсианского города, второго по величине на планете и первого по значению межпланетного рынка.

Несколькими милями севернее сияли огромные, вертящиеся сигнальные огни космопорта, одного из самых больших во Вселенной. Гигантские пучки света, сверкающие, пронизывающие сумрак ночи, были различимы даже в сотнях миль над поверхностью планеты, они символизировали маяки, указующие навигаторам путь домой сквозь ледяные глубины космоса.

Это было прекрасное, захватывающее дух зрелище, но моя душа, в общем-то, не была тронута. По террасе ходили и другие люди, они разговаривали, курили, выпивали и наслаждались грандиозностью и красотой панорамы, открывавшейся перед ними. Я, как только мог, старался отвлечься, но не удержался и снова перевел свой взгляд с освещенного ночного города и огней порта на тусклое мерцание храма Салдабар, напоминающего слабый свет лампады. Храм находился на вершине самой высокой горы, одной из немногих сохранившихся гор Красной планеты.

Я обдумывал опасную мысль. Я знал, насколько это гибельно. Для пришельца всегда очень опасно слишком интересоваться святынями чужой расы.

— Да, — неторопливо продолжил мой друг. — Ты отдашь больше, чем левый глаз. Если полезешь в это дело, наверняка лишишься обоих, причем в один миг и самым болезненным образом. Они, например, возьмут и сразу после экзекуции набьют твои глазницы солью. Могут еще и язык тебе отрезать, а могут вообще покромсать на кусочки, а потом испробовать на тебе огонь и кислоту. И когда наконец марсиане соберутся убить тебя — а это рано или поздно непременно случится, — ты будешь по-настоящему рад смерти.

— Да, да. Я и сам давно сделал вывод, — отпарировал я, — что это опасно — пытаться посмотреть на скелет Келл-Рэбина.

— Опасно! Да вернее сказать, это будет чистое самоубийство. Ты не знаешь этих марсиан так, как я. Я их изучил и узнал все, что возможно, об их истории. Ведь меня носило туда-сюда, из космопорта в космопорт, лет десять или даже больше. Отличные люди, если с ними торговать, такие обходительные и вежливые, что лучшего и желать нечего, но у них есть свои подводные камни. Для них табу то, что священно, и самое главное среди этих запретных тем — Келл-Рэбин. Ты это знаешь не хуже меня. Если посмотреть, так они забавные люди. Требуется время, чтобы с ними познакомиться, но они совсем не плохие ребята. Изучай их, любопытствуй, как они живут, но при этом смотри в оба! И вот еще — опасно даже просто произносить имя Келл-Рэбина. Я, например, и не подумаю упоминать о нем там, где марсиане смогут меня услышать.

— Допустим, все это так, — ответил я. — Но пойми, ты предлагаешь мне, всю жизнь отдавшему изучению марсианской расы, взять и перестать размышлять о том, что за феномен этот Келл-Рэбин, что это был за человек! Один беглый взгляд на его кости уже многое бы мне дал. Ведь я хочу когда-нибудь раскрыть тайну происхождения марсиан. Один взгляд на древние кости может помочь определить, правда или нет, что их раса имеет то же происхождение, что и наша. А это означает новый взгляд на положение вещей в целом.

— И ты думаешь, — прорычал Кен, — не стоит принимать во внимание, что кости Келл-Рэбина для марсиан то же, что щепка от Животворящего Креста для истинного христианина или волос с головы пророка для мусульманина? Ты когда-нибудь думал о том, что каждый человек с каплей марсианской крови в жилах будет биться до последнего, чтоб защитить свою святыню от рук чужака?

— Ты слишком серьезно все это воспринимаешь, — миролюбиво проговорил я. — И я с тобой согласен, но какой удачей стала бы для меня возможность взглянуть на них один-единственный раз!

— Ладно, — ответил мой друг. — Когда-нибудь я смогу все бросить на какое-то время и попробовать себя в разграблении могил.

— Если получится, дай мне знать, — сказал я. — Я бы очень хотел взглянуть.

Он рассмеялся и поднялся на ноги. Я слышал, как он уходил, — пол террасы звенел под его шагами.

Я сидел в своем кресле и любовался слабеньким мерцанием марсианского храма, расположенного на горе. Храм высоко возносился над таинственными просторами четвертой планеты. Я думал о храме и костях Келл-Рэбина.

В могущественном храме Салдабар почитаемый скелет лежал долгие века, с незапамятных времен, о которых уже никто ничего и не помнит. Если просмотреть всю официальную марсианскую историю — историю, отражающую многие тысячи лет, куда более древнюю, чем подробно описанная история Земли, то получается, что кости всегда лежали здесь, охраняемые жрецами, почитаемые всей планетой. Большинство легенд и религиозных преданий, имеющих отношение к самой священной реликвии, не давали ответа на вопрос, кто такой был Келл-Рэбин. Единственными людьми, которые могли знать о том, что это была за мифическая личность, являлись жрецы. Хотя, возможно, даже они не имели о том никакого представления.

«Прекрати об этом думать», — свирепо велел я себе, но прекратить не мог.

А через три недели я получил документ, предписывающий мне немедленно убраться с планеты. Сразу после того, как я попытался легальным путем — через гражданские и духовные власти — добиться разрешения изучить храм Салдабар под наблюдением Совета Жрецов.

Мне продемонстрировали постановление, в котором говорилось о «необычном и вредоносном любопытстве к марсианской религии». В документе в особенности подчеркивалось, что мне запрещено возвращаться на Марс под угрозой смерти.

Это был тяжелый удар. Долгие годы я работал на Марсе. Я стал одним из самых авторитетных экспертов по современной марсианской цивилизации, в ходе своей работы собрал огромное количество сведений, относящихся к истории планеты.

У меня, конечно, были друзья-марсиане в высоких кабинетах, но когда я попытался обратиться к ним, надеясь, что они замолвят за меня словечко, то обнаружил, что они мне больше не друзья. Абсолютно все категорически отказались меня видеть, а один даже публично оскорбил, причем не только словами, но и вульгарной ухмылкой, которая выглядела так, словно он был рад, что со мной случилась такая беда.

Посол Земли лишь покачал головой, когда я пришел к нему за помощью.

— Я ничего не могу для вас сделать, мистер Эшби, — сказал он печально. — Я глубоко сожалею, но не в силах ничем помочь. Вы же знаете марсиан. Никто не знает их лучше, чем вы. Вы совершили ошибку. Для них ваша просьба стала самым чудовищным нарушением их религиозных запретов, какое только возможно. Я ничего не могу для вас сделать.

Я стоял на палубе лайнера, уносившего меня прочь с Марса, которому была посвящена вся моя жизнь, и молчал, бессознательно сжимая кулаки и глядя, как уменьшается планета.

— Однажды, когда-нибудь… — пробормотал наконец я, но это было обычным утешением страдающей гордыни. На самом деле я ничего не собирался делать.

Я увидел знакомую загорелую физиономию Кеннета Смита на экране видеофона.

— Ну ладно, — заявил он. — Я их добыл.

— Добыл что? — не понял я.

— Я добыл, — сказал он медленно, — кости Келл-Рэбина.

Казалось, в один миг мое сердце подпрыгнуло и забилось в горле, не давая толком дышать. На мое лицо, должно быть, легла смертная бледность, губы высохли, будто присыпанные пылью, так что я не мог вымолвить ни слова.

Огромный страх смешался с огромной эйфорией, поднялся во мне, словно настоящая буря, и заставил буквально затрястись от возбуждения. Руки дрожали, да что там, все мое тело трепетало, как осиновый лист.

— Ты смотришь на меня так, точно увидел перед собой призрака, — усмехнулся Кен.

Я сглотнул и попытался заговорить. Мне это удалось, хоть и не сразу. Голос оказался едва громче шепота.

— Я видел, — сказал я. — Я видел призраки легионов марсиан, поднимающихся из могил, чтобы отомстить за кощунство над их святыней.

— Да пусть себе поднимаются, — зарокотал мой друг с экрана. — Эти чертовы кости у нас, не так ли? Марсианам придется попотеть, чтоб вернуть их обратно.

В его голосе звучали несгибаемая твердость, жесткость и надменная холодность — то, чего я никогда не слышал в нем раньше.

— Но почему, что случилось, Кен? — недоумевал я. — Где ты?

— Я был в пустыне Грондас на Марсе, — ответил он. — Занимался исследованиями. Нашел месторождение уранита, которое набито радием под самую завязку. Эта находка должна была сделать меня богатейшим человеком во Вселенной.

— Ну так это прекрасная новость…

— Это не прекрасная новость, — отрезал Кен, и в его голосе вновь появилась твердость. — Марсианское правительство забрало у меня все, что я нашел и добыл, и мне пришлось бежать с одним-единственным долларом в зубах. Какая-то чертова статья, или что-то вроде того, в старом соглашении, в которой говорится, что представители чужих рас не могут заявлять свои права на месторождения радиоактивных элементов, имеющиеся на планете.

— Да, невесело, — посочувствовал я.

— Невесело. — Он оскалился, как кошмарное чудовище преисподней. — Это слишком невесело. Марсиане заплатят в десять раз больше, чем стоит весь мой уран, за свои ненаглядные кости. Теперь праздник будет на другой улице. Тем временем ты можешь зайти и осмотреть реликвию, которая, помнится, тебя так интересовала. Я сейчас в Чикаго. Ящик заперт. Думаю, ты с удовольствием вскроешь его.

Я резко прервал связь и, чтобы устоять на ногах, ухватился за край стола. Меня попеременно бросало то в жар, то в холод. Это означало… что же это означало? Кеннет Смит похитил у марсиан то, что имеет для них наибольшую ценность. Самая дорогая вещь на всей планете! Не только Кеннет Смит, но и я сам впутан в эту историю. Ни единого мгновения я не сомневался в том, что именно наш короткий разговор на террасе Земного клуба тремя годами раньше подсказал моему другу идею. Мои слова помогли ему придумать план самой грандиозной мести во Вселенной, и теперь он осуществил ее. Он мстит маленьким сгорбленным людям Марса, нашим общекосмическим родичам и друзьям по торговому соглашению.

Я испытывал раскаяние. Я знал, как должен поступить. Но выходка Кена давала мне возможность, перед которой не было сил устоять. Слишком долго, слишком страстно я мечтал осмотреть эти знаменитые кости. Была и другая причина, во многом очень схожая с той, что подвигла Кена на кражу марсианской реликвии. То, что меня изгнали с Марса, запретили появляться там под страхом смерти, насмеялись надо мной, нанесло жесточайший удар моей гордости. Надо признать, марсиане с нами обоими поступили отвратительно. Сейчас я не думал о возможном вреде, который своим поступком мы оба наносим марсианам. Раскаяние больше не мучило меня, и теперь, вспоминая о душевных страданиях, терзавших меня вот уже три года, я испытывал мрачное удовлетворение, которое становилось глубже с каждым мгновением. В известном смысле, похищение мощей было и моей собственной местью марсианам — в той же мере, как и месть Кена.

Я чувствовал тем не менее необъяснимый ужас, некое тяжелое предчувствие. Объект поклонения марсиан осквернен, и я мог представить себе, что обрушится на того, кто посмел украсть священные реликвии, если его поймают жители Красной планеты. То, что они немедленно узнали о краже и уже идут по следу, я не сомневался. Я задрожал в приступе неодолимого физиологического ужаса, когда представил себе зловещих марсиан, разыскивающих меня.

Они, в конце концов, могут просто потребовать, чтобы земные власти доставили нас на их суд. Но это будет выход лишь на самый крайний случай. Марсиане — гордые люди и не захотят, чтобы о случившемся стало известно посторонним. Это сделает их посмешищем всей Вселенной. Мы с моим другом, скорее всего, будем иметь дело со священниками Марса.

Я рассмеялся и резко открыл ящик стола. Пальцы сжались вокруг небольшого предмета, металлического и холодного. Я вынул этот предмет и торопливо сунул его в один из карманов. Наверное, мне понадобится оружие, а маленький электропистолет, который выбрасывал яркие молнии, был самым эффективным оружием, существовавшим в мире. Даже марсиане, при всей тысячелетней истории их прекрасной торговой цивилизации, не имели ничего, что можно было сравнить с электропистолетом. Оружие являлось секретом Земли и имелось только у землян.

Я поднялся на ноги и снова рассмеялся — это был горький смех завоевателя, знающего, что его победа пуста, поскольку еще до рассвета он встретится с противником, которого ему не одолеть. Это была великая победа Земли и глубочайшее поражение марсиан. Ни мой друг, ни я не имели оснований любить людей Красной планеты, более того, у нас обоих было достаточно причин их ненавидеть. Со стороны Кена, конечно, было опасным идиотством красть кости Келл-Рэбина, и в ответ последует очень сильный удар… особенно если Кен к нему не подготовится как следует.

Я спустился на первый этаж дома и оттуда заказал аэротакси до самого Вашингтона.

Кен впустил меня и немедленно запер за мной дверь. Потом мы обменялись крепким рукопожатием и долго стояли, глядя друг другу в глаза.

— Ты сделал это, Кен, — сказал я.

— Не волнуйся ты так, — ответил он. — Уж я как-нибудь вывернусь. Я просто вспомнил, как ты говорил, что мечтал взглянуть на эти косточки. Я начал думать об этом сразу после неудачи с радием. Я сел и стал изо всех сил думать, как мог бы опустить целую расу, которая всучила мне этот проклятущий договор. Если бы не ты, я бы просто где-нибудь по дороге выкинул ящик в космос. И найди они его там, на полпути между Землей и Марсом, я бы не жадничал. Но раз ты так мечтал осмотреть эту ерунду, я привез ящик сюда. Можешь изучать чертовы кости сколько тебе вздумается.

Он пригласил меня пройти в следующую комнату.

— Самая отвратительная вещь из того, что можно себе вообразить, — рассказывал он мне. — Они дали мне найти это месторождение, а потом отняли. Конфисковали… угрожали мне смертью, если я посмею протестовать. Сказали, что запросто прибьют меня, потому что эта статья старого договора предусматривает десять лет строгого заключения для чужака, который немедленно не доложит о такой своей находке надлежащему ведомству. Они знали, что я трудился как вол, чтобы найти это месторождение, и ни словом не предупредили.

Он остановился и повернулся ко мне:

— Два года я работал там, в этой адской пустыне. Я бесконечно страдал от голода и жажды, едва не помер от немыслимой жары. И жара, и удушающая красная пыль, ядовитые рептилии и насекомые, одиночество — все сразу. Я почти сходил с ума. Я потерял три пальца на левой руке, когда укололся каким-то чертовым ядовитым сорняком. Я нашел месторождение, рыл радий — тонна за тонной. Даже не представляю, насколько сильно я отравлен радиацией. Да одна-единственная тонна могла отправить меня на тот свет!

А потом осталась сущая ерунда. Все, что мне нужно было сделать, — это щелкнуть пальцами, и Вселенная лежала бы у моих ног. Я работал, два года таскался по марсианским пустыням, я потерял молодость и здоровье, три пальца, два года жизни… ради чего? Ради чего, я спрашиваю? Чтобы эти надутые марсиане, их поганые высшие чиновники, набили свое необъятное брюхо, чтобы они могли навешивать драгоценные камни на каких-нибудь жеманных баб или приносить щедрые дары священникам, охраняющим скелет какого-то идиота, который давным-давно должен был превратиться в пыль?

Его лицо перекосилось от ярости. Этот человек был ненормальным! Это был не тот Кен Смит, которого я видел последний раз около трех лет назад. Это был другой человек — человек, который сошел с ума из-за страшной жары и ужасного одиночества в необозримых пустынях Марса, человек, который до последнего предела озлобился из-за подлой несправедливости чужой расы, никогда не понимавшей и не желавшей понимать людей с Земли.

Он вскинул руки над головой и показал на потолок. Сквозь преграду его взгляд устремлялся вовне, в слепую темноту космоса, где среди сонма небесных светил сияла красная звезда.

— Когда они обнаружат, что произошло, — воскликнул он, — они начнут бояться! Черт их побери, надеюсь, их вонючие маленькие душонки ссохнутся. Они познают свет надежды и ужас, которые познал я. Они все религиозные люди, а я отнял у них религию! Я, человек, которого они сломали, завладел реликвией, которая для них драгоценней всего на свете. Однажды, если они не узнают обо всем сами, я позволю им узнать — обязательно позволю, — что это я тряс заплесневелые кости Келл-Рэбина в их священной коробке и хохотал над тем, как они дребезжат!

Нет никаких сомнений. Этот человек сумасшедший, просто-напросто помешанный.

— И если они так хотят получить их, так страстно, как я думаю, — прошептал он, — возможно, я их верну… за цену в десять раз большую, чем мое месторождение радия. Я их разорю. Я заставлю их копаться в их мерзкой пустыне следующие сто лет, пока они не соберут сумму, которую я потребую. И они всегда будут помнить, что человек с Земли гремел костями Келл-Рэбина! Вот что их добьет!

— Парень, — окликнул я его, — ты совсем свихнулся? Они уже знают, они не могут не знать. Ну как же, ведь рака пропала. Они наверняка сейчас прочесывают всю Солнечную систему в поисках тебя и раки.

— Они не знают, — бросил в ответ мой друг. — Я запутал следы. Я понимал, что у меня не будет шансов выбраться оттуда даже на своем собственном корабле, если они сразу же обнаружат пропажу. В храме Салдабар по-прежнему лежит рака, совсем такая же, как эта, в которой хранятся кости Келл-Рэбина, но она пуста… Рака, которую я взял и поместил на месте полной. Я пробрался в храм и сделал фотографии с помощью электрокамеры, а потом по этим фотографиям за несколько недель собрал другой ларец, сделав его похожим на настоящий как две капли воды. В одном из углов второй раки спрятано послание всем священникам Марса, и когда кто-нибудь из них найдет послание, они узнают, куда делись кости Келл-Рэбина.

Звонкий голос наполнил комнату.

— Мы нашли послание, Кеннет Смит, — произнес неизвестный. — И мы уже здесь, чтобы забрать обратно священную реликвию и тебя.

Мы обернулись и позади себя, прямо в этой же комнате, увидели священника с Марса, одетого во все свои живописные облачения. В руке он держал оружие.

Я глянул ему за спину и обнаружил, что дверной замок исчез. Смешно, когда человек вдруг обращает внимание на некие маленькие, незначительные детали как раз в самый ответственный и захватывающий момент.

Священник медлил стрелять. Я был уверен — даже притом, что мой пистолет все еще лежит в кармане, я могу опередить его. Священников Марса не учат пользоваться оружием.

И еще я понимал, что быстрая смерть от его оружия предпочтительней пленения. Это придало мне решимости, и моя рука скользнула в карман. Мне оставалось лишь выхватить оружие и выстрелить, когда грозовой раскат расколол воздух.

Кеннет Смит держал пистолет в руке. Выглядело это так, словно оружие все время находилось в его пальцах. Мой друг был очень быстр, слишком быстр, особенно если сравнивать его с марсианским священником.

Священник корчился на полу — не человек больше, скорее обугленная масса плоти. Вонь горящих волос и кожи смешивалась с острым запахом ионизированного воздуха.

В коридоре раздался громкий топот, и сквозь распахнутую дверь мы увидели второго священника, несущегося к нам со всех ног. Мы выстрелили одновременно, и человек осел на полпути, бездыханный, и рухнул на пол.

— Мы их поджарили! — прохрипел я. Волнение душило меня, мысли путались.

— Нам надо убираться отсюда, — рявкнул Кен. — Быстрее, на крышу. Тут всего два этажа. У меня есть небольшой флаер.

Беглецы

Сунув пистолет в карман, он кинулся в соседнюю комнату. Пока я стоял, ошеломленный и плохо представляющий, куда идти, он снова появился, держа в руках побрякивающий ларец около трех футов в длину.

Кен схватил меня за руку, и мы, перемахнув через еще дымящееся тело, выскочили в коридор. То и дело открывались двери номеров, из комнат выглядывали люди. Где-то неподалеку раздавался топот бегущих ног, а мельком глянув на табло, которое показывало местонахождение лифта, я убедился, что кабина поднимается.

Мы выбежали на лестницу и помчались наверх. Едва мы добрались до крыши, из лифта вывалила возбужденная толпа людей — почти сразу за нашими спинами. Не оглядываясь на преследователей, мы стремглав помчались к маленькому красному флаеру Кена, и в этот момент какой-то мужчина кинулся нам наперерез. Я с разгону приложил предприимчивого охотника прямым ударом левой, и мы понеслись дальше.

Забравшись в кабину и втащив меня, Кен надавил на стартер. Двигатели взревели, и машина дернулась. Сзади неслась целая толпа. Двое преследователей, на несколько футов опередившие остальных, вцепились в наш флаер, будто всерьез надеялись помешать нам взлететь. Напрасная надежда. Через несколько секунд их руки соскользнули, ребята покатились прочь, а флаер рывком взмыл в воздух.

Мы нарушали все правила воздушного движения, которые только можно было вспомнить, когда на бешеной скорости мчались прочь от отеля. Взбешенные водители воздушных такси кричали нам вслед разные гадости, и не у одного капитана воздушного пассажирского или грузового судна, должно быть, перехватывало дыхание, когда мы закладывали виражи прямо перед носом их кораблей, причем на такой скорости, которая категорически запрещена над городом на нижних, переполненных транспортом уровнях. Дважды регулировщики движения устремлялись за нами, и оба раза мы от них ускользали. Никакой другой пилот, кроме Кеннета Смита, знаменитого космического бродяги, не рискнул бы устроить такую безумную гонку на маленьком красном кораблике, а главное — не сумел бы благополучно ее завершить.

Через полчаса мы успешно выбрались за пределы города и летели над пригородной зоной. Очевидно, что убийство марсианских священников будет расследоваться и описание нашего флаера, а возможно, и нас самих уже распространено по всей Земле. Любой полицейский корабль тут же устремится за нами в погоню.

Тем временем надвигалась ночь, и нам, разумеется, нужно было где-нибудь остановиться и передохнуть — в каком-нибудь безопасном месте, где нас никто не заметит. За полчаса до наступления полнейшей темноты, когда сумерки еще только сгущались над плоскими долинами Земли, мы заметили на крыле корабля, летевшего позади нас, золотой круг и поняли, что полиция у нас на хвосте. Впрочем, прежде чем этот корабль смог заметно приблизиться, опустилась ночь, и, продолжая полет без огней, мы от него оторвались.

Часом позже из-за горизонта выскользнула луна, и в ее свете мы обнаружили, что уже добрались до Скалистых гор и летим над их зубчатыми хребтами.

Мы спешно собрали «военный совет». Широкомасштабный поиск, конечно, уже ведется. Убийство двух священнослужителей власти, безусловно, сочтут самым гнусным преступлением, какое можно себе представить, преступлением, которое будет иметь межпланетный резонанс. Полиция перевернет в этих краях каждый камень. Красный флаер легко опознать. Существует только один путь — бросить корабль прежде, чем нас заметят.

Мгновением позже две фигуры — одна сжимала окованный металлом ларец — выглянули из быстро летящего флаера, на миг замерли, сдерживая головокружение, а потом спрыгнули. Над головами в какой-то момент выросли и набухли одуванчики парашютов. Красный флаер с широко распахнутыми дверцами и огрызающейся выхлопной трубой унесся прочь, не замеченный никем. Двумя месяцами позже я узнал, что остатки разбившегося вдребезги флаера нашли на следующее утро за несколько сотен миль от того места, где мы выпрыгнули с парашютами.

Похоже, чтобы избавиться от флаера, мы выбрали самое дикое и пустынное место, какое только могли. Мы без труда приземлились и, как только наши ноги коснулись земли, отстегнули парашюты. В воздухе был разлит упоительный аромат сосны, сильный ветер шумел в кронах деревьев. Когда я шел, мелкие камни вылетали у меня из-под ног.

Мы нашли густые заросли низкорослого вечнозеленого кустарника и, спрятавшись в них, забылись тревожным сном, а проснулись, лишь когда лучи поднимающегося над горизонтом солнца пробились сквозь мягкие иголки и коснулись наших лиц.

Все утро, пока мы пытались решить, что нам делать, мне приходилось бороться с навязчивым желанием поискать укрытие и там, в тишине и покое, полюбопытствовать содержимым раки, в которой на протяжении веков хранились кости Келл-Рэбина. Но под конец я сумел справиться с нетерпением. Честно говоря, я просто боялся открывать ее. Я боялся, что, оказавшись на открытом воздухе, без какой-либо защиты, драгоценные кости рассыплются в прах. Рака, когда ее откроют, должна находиться в лаборатории, где будут под рукой специальные консервирующие средства и инструменты, используемые в археологии. Открывать раку здесь, в этом диком горном краю, слишком рискованно. Я решил ждать.

Голод вскоре погнал нас вперед. Нам повезло подстрелить небольшого горного козла из электропистолета Кена, чем мы до предела истощили заряд. У нас не было соли, но мы ели мясо, слегка поджаренное на огне, с наслаждением диких зверей. А еще мы собирали ягоды и ели их.

В течение нескольких недель мы шли через горы, волоча за собой драгоценный ларец. Никому из нас не пришло в голову избавиться от него, поскольку для Кена он означал месть и возможный выкуп, а для меня — реальный шанс раскрыть самые сокровенные тайны марсианской расы и, конечно, тоже месть, причем мое желание отомстить было лишь чуть менее острым, чем у моего полусумасшедшего друга. Итак, хотя лямка, привязанная к раке, до крови натерла наши плечи — все-таки чертовски тяжелая штука, которая превращала и без того тяжелый путь в настоящее испытание, — мы упрямо не выпускали ее.

У нас обоих выросли бороды, а у меня появился загар, который был лишь немного бледнее приобретенного Кеном в пустынях Марса, иссушенных палящим солнцем. Зато я потерял весь накопленный лишний вес до последнего фунта, мое лицо осунулось и похудело. Я сомневаюсь, что кто-нибудь из не самых близких моих знакомых узнал бы меня теперь, то же можно было сказать и о Кене, который сильно изменился за годы скитаний по марсианским пустыням.

Неторопливо бредя по лесам, мы наконец добрались до одиноко стоящего маленького городка, затерянного среди холмов, и, пока Кен сторожил раку с костями Келл-Рэбина на окраине, я отправился за покупками. Там я честно приобрел потрепанный чемодан в небольшом магазинчике хозяйственных товаров и присвоил кое-какую одежду в одном универмаге, самом крупном в городе.

Этим же вечером, когда самолет, направлявшийся на восток, оторвался от земли, в нем находились двое альпинистов, обросших бородами и одетых в лохмотья. Эти пассажиры, как и все сильные люди, отличались немногословностью и, судя по всему, в прошлом были космонавтами. Разумеется, никто и не выдвигал нелепых предположений, будто они неожиданно разбогатели и теперь отправляются в большой город поразвлечься. Их багаж состоял только из одного чемодана и какого-то старинного ларца.

В Чикаго мы приобрели крепкий сундук и положили в него марсианские кости. Через полчаса сундук уже покоился в надежном подземном хранилище Первого Лунного банка, а мне и Кену вручили по экземпляру ключей. Мы считали, что это очень глупо — держать раку у себя, пока полиция не прекратила наши поиски. Причиной того, что мы очень хотели как можно скорее вернуться в город, из которого столь поспешно бежали, являлось наше решение обосноваться и жить именно здесь.

В тот же день, положив раку в хранилище, мы освободили номер в гостинице. После чего посетили некоего надежного человека, который жил в одном из наименее фешенебельных районов города. Мы оставили у него изрядную сумму денег, но зато ушли совершенно другими людьми. Мы не были больше Кеннетом Смитом и Робертом Эшби, которых знал, наверное, весь мир, также мы больше не были и бородатыми альпинистами, которые летели на восточном экспрессе со своим жалким багажом. Наши лица стали настоящим рукотворным произведением искусства. Умелец вложил нам в нос и щеки небольшие металлические пластинки, но так, чтобы их можно было в любой момент убрать; впрочем, они не причиняли никакого дискомфорта. Каждому из нас сделали новую прическу, ничего общего с тем, что было раньше. Да, просто притворство, обман — но зато весьма эффективный. В течение следующих недель я не раз сталкивался на улицах лицом к лицу со своими бывшими друзьями, но они меня не узнавали и проходили мимо.

Мы поселились в скромном маленьком доме в спальном районе и выжидали время. Когда об убийцах двух марсианских священнослужителей все забудут, мы начнем действовать.

А потом однажды Кен не вернулся в наше жилище. Я подождал несколько часов, потом отправился его искать. Но долгие недели упорных поисков не принесли никакого результата. Он не был арестован, его тело не лежало в морге, он не попадал в больницу, не садился на самолет.

Мне пришлось принять очевидный факт — моего друга схватили марсиане!

Неотвратимый смертный приговор повиснет надо мной с того момента, как я ступлю на марсианскую землю. Мне запрещено возвращаться на планету.

Но я вернулся. Я невольно задержал дыхание, проходя таможенный досмотр. Сумеет ли моя маскировка, которая была так эффективна на Земле, обмануть и марсиан? Проверка, впрочем, была довольно поверхностной, и я вздохнул с облегчением. В декларации я назвался бизнесменом, путешествующим для собственного удовольствия, — еще один непримечательный турист среди бесчисленных толп землян, каждый год ненадолго покидающих прозаическую родину, чтобы окунуться в странную и немного жуткую жизнь чужой планеты.

Я снова находился на Красной планете. Снова я стоял лицом к лицу с народом, которому мы с моим другом бросили вызов. Моя цель очевидна — миссия спасения, возможно, месть. Пункт назначения — храм Салдабар.

Мой друг много рассказывал мне об этом храме. Мы не раз беседовали о нем. В моем сознании, в памяти навсегда отпечатался тот путь, который мой друг прошел дважды, когда похищал кости Келл-Рэбина. Все хорошенько взвесив, я составил план — почти такой же, который разработал и успешно реализовал Кен. Второй раз в истории планеты чужак собирался вторгнуться в святая святых, причем той же дорогой, что и в первый.

Гора Афелум была окутана темнотой. Два часа назад солнце соскользнуло за горизонт, и оставался еще час до того, как засияет Деймос, самая большая луна Марса.

Я дрожал на холодном ветру, который, завывая, несся из пустыни и развевал полы моего черного плаща. В кобурах на моем поясе прятались два электропистолета, к запястью простым кожаным ремнем была прикреплена дубинка с утяжеленным концом, опасное и бесшумное оружие. В кармане пиджака я на всякий случай припрятал маленький фонарик и пакет концентрированной прессованной пищи, ибо не знал, сколько времени придется таиться в огромном темном храме, массивные стены которого грозно возвышались передо мной. Я не знал, сколько потребуется времени, чтоб найти моего пропавшего друга или убедиться, что его здесь нет.

Было как раз время службы, и я ждал. Я вовсе не хотел вламываться в здание, забитое молящимися паломниками. Я предпочел подождать и убедиться, что в храме находятся только священнослужители. Более всего мне подходил глухой полночный час, сразу после того, как сменится стража. Раньше никак нельзя, во время смены караула убитый охранник будет обнаружен, и тогда марсиане тут же начнут прочесывать храм, а меня такой поворот событий совершенно не устраивал. А в то, что мне удастся просочиться внутрь, не убрав одного или нескольких охранников, я не верил. Это было невозможно.

Словно огромной сверкающей драгоценностью, погруженной в черный водоем ночи, я любовался далекими огнями Дантана. Косясь на них, я вдруг захихикал с жестоким весельем, потому что попытался представить, какой переполох поднялся бы там, если бы народы Марса и Земли узнали о похитителе священных костей и кощунстве в храме. Факт воровства до сих пор держится в секрете. Марсианское правительство и клан священнослужителей не любят гласности в вопросах такого рода.

Когда-нибудь, возможно в качестве финального аккорда своей мести, я распространю сведения о случившемся по всей Солнечной системе. Я сумею донести информацию до всех обитаемых миров, от маленьких горнодобывающих поселений на Меркурии до последних торговых аванпостов на ледяных просторах Плутона. Марсиане и их религия станут посмешищем всей Вселенной. Возможно, тогда, но уже слишком поздно, высшие официальные власти и священнослужители пожалеют, что не обошлись с нами более снисходительно. Мне было приятно думать об этом, пока я сидел на корточках в темноте перед храмом, ожидая, когда же настанет нужное время. Может, я тоже слегка свихнулся. Может, и не слегка.

Звенящий голос рассек темноту, и огонь на мгновение вспыхнул в нише стены. Другой голос ответил. Зазвенели церемониальные мечи, которые священники вешали на пояс перед тем, как заступить на пост, — исключительно в качестве символа исполняемых обязанностей.

Стража сменялась. Вдали на храмовой стене раздался еще один зов, на который последовал положенный отклик, вновь сопровождаемый звоном стали. Все это было древней церемонией, очень старой традицией. Размещение постов, процедура смены стражей, как и обязательное ношение мечей, сохранились с давних времен.

Этой ночью, впрочем, в страже возникнет настоящая нужда, подумал я жестоко.

Я осторожно двинулся вперед, чтобы добраться до плотной тени, падающей от стены, левой рукой нащупал грубые камни и тихо пошел, скользя пальцами по неровной кладке. Несколько раз я останавливался и вглядывался, вслушивался изо всех сил, напрягая органы чувств. О моем присутствии, я был убежден, никто не подозревал, но я не хотел рисковать. Любой марсианский храм, а в особенности храм Салдабар, — опасное место для человека с Земли.

Мои чуткие пальцы, которыми я вел по шершавой каменной стене, наткнулись на щель, и я понял, что достиг задних ворот, выбранных мной для того, чтоб попасть в храм.

Задерживая дыхание из опасения, что стражники могут что-нибудь услышать, я со всеми предосторожностями заглянул за угол ниши, в которой были расположены ворота. Прямой, застывший, словно истукан, в той позе, которая предписывалась древними канонами марсианской храмовой страже, священник-воин стоял точно перед воротами. Кончик массивного меча был уперт в камень у его ног, обе руки сжимали рукоять.

Я собрался, крепко ухватился пальцами за край стены, чтобы сильнее оттолкнуться, поудобнее устроил в ладони свинцово-тяжелую дубинку и прыгнул.

Стражнику никогда не приходилось поднимать кончик меча с земли. И я вообще сомневаюсь, что он узнал во мне землянина. Едва появившись перед ним, я как следует размахнулся и с силой обрушил оружие на его череп. Парень ничего не успел сделать. Я поддержал оседающего стража левой рукой, а правой железной хваткой зажал ему рот, чтоб ни единого звука не вырвалось наружу. Мягко опустил тело на каменные плиты и двинулся к воротам. Положив руку на тяжелый запор, я на мгновение остановился, прикидывая, не стоит ли вернуться и надеть одежду мертвого стражника, но решил этого не делать. Его облачение сковало бы мои движения, а мой рост, в случае чего, выдаст меня не хуже, чем одежда землянина.

Дверные петли едва слышно скрипнули, когда я проскользнул внутрь, но на слабый звук никто не обратил внимания, и, хотя я терпеливо ждал несколько томительных минут, готовый удариться в бегство при малейшем намеке на тревогу, вокруг царила прежняя тишина и безмятежность.

Коридор, в который вели ворота, был полон черного как смоль мрака, и, когда я закрыл дверь за своей спиной, на миг меня охватил неясный ужас, который опускается на каждого, способного представить себе, какие неведомые опасности могут таиться в темноте. Я подумывал, не воспользоваться ли фонариком, но все-таки пришел к выводу, что даже самый слабый огонек может выдать меня и разрушить все мои планы.

Из разговоров с Кеном, который дважды прошел этот путь, когда искал в храме раку с костями Келл-Рэбина, я прекрасно знал, что, продолжая идти по этому коридору, доберусь до огромного зала в центре храма. Я знал, что этот коридор идет прямо приблизительно две сотни шагов, а потом резко поворачивает направо.

Я шел по коридору до тех пор, пока он не пересекся с другим, которым, видимо, пользовались чаще и поэтому ярко освещенным. Меня одолевал инстинктивный страх чего-то неизвестного, возможно опасного, подстерегающего меня в темноте. Когда я достиг освещенного коридора, ощущение ужаса стало совершенно невыносимым, но я справился с паникой и, переборов себя, продолжил путь в темноте. Я ничего не видел, но моя рука скользила по стене коридора, поэтому я понимал, куда именно надо идти. Я двигался вперед, стараясь ступать так, чтобы мои шаги были абсолютно беззвучны.

Я добрался до поворота и увидел впереди слабый свет. Должно быть, он падает оттуда, где коридор вновь соединяется с освещенным проходом. Я медленно шел вперед, готовый в любой момент начать действовать.

Человек без туловища

У самого пола с левой стороны я заметил маленькое пятно света и остановился, намереваясь выяснить его происхождение. Я ничего не мог понять, пока не скользнул от правой стены, за которую держался, к левой, и тогда увидел, что луч света идет из маленькой удлиненной трещины в древней кладке. Очевидно, за стеной находилась комната, а свет пробивался из-за того, что раствор, соединяющий каменные блоки, просто раскрошился.

Навострив уши, я услышал невнятное бормотание на марсианском. По всей видимости, в комнате, откуда свет через дырку в стене падал в коридор, находилось несколько священников.

Решив непременно узнать, что там происходит, я плавно скользнул вдоль стены.

На расстоянии полудюжины футов от дыры я резко остановился. Моя нога поднялась, чтобы сделать следующий шаг, но я так и не опустил ее. Я был, наверное, похож на пойнтера, который внезапно сделал стойку перед птицей. Я уверен, что в тот момент совершенно уподобился собаке, учуявшей след, ибо напряженно вслушивался в слова, которые случайно донеслись до меня.

Нет сомнений, отчетливо — словно говорящий был совсем рядом со мной — звучала английская речь, и голос, который я узнал… голос человека, которого я разыскивал. Кен Смит!

— Нет, черт побери. Ты сгниешь в аду, прежде чем я скажу тебе. Я тряс эту вашу мерзкую коробку. Тряс и хохотал, когда слышал стук костей. Я их тряс, ты понимаешь, мерзкая рожа? Это просто кости, грязные гнилые кости, такие же, какими станут и мои собственные через пару месяцев, и как твои, когда ты помрешь…

Голос становился все пронзительней и пронзительней и внезапно перешел в ужасающий вопль боли, от которого меня прошиб холодный пот, выступивший из каждой поры моего тела.

Вопль длился и длился, и на его фоне я едва мог разобрать слова марсианина.

— Кеннет Смит, ты расскажешь нам, где находятся священные мощи Келл-Рэбина. До тех пор мы не дадим тебе милосердного освобождения. Помни, мы можем оставить тебя здесь с включенным током, сильным… сильнее, чем он был только что, и забыть о тебе на годы. Возможно, тогда ты скажешь нам. Отныне ты бессмертен, ты не умрешь от боли. А вот выдержишь ли ты вечную пытку?

И снова я услышал голос своего друга, высокий и пронзительный:

— Я скажу вам, где кости… Скажу.

Я прекрасно чувствовал напряженное ожидание тех, кто стоял по ту сторону стены.

— …Я скажу вам, где кости Келл-Рэбина, когда ваша вонючая планета превратится в кровавую пыль и развеется между звезд.

Гул голосов марсиан рассыпался, как злобная барабанная дробь. Вопль зазвучал снова, он поднялся до того предела, что казалось, еще чуть-чуть — и лопнут барабанные перепонки.

Я прильнул к дырке в стене и, непроизвольно вцепившись руками в край огромного блока, со всей силы рванул камень на себя, почувствовал, что он чуть-чуть сдвинулся с места, что было сил дернул — и камень освободился. Я как безумный начал раскачивать и вытаскивать соседние блоки, пытаясь сделать отверстие достаточно большим, чтобы в него протиснуться.

Все это время ужасный вопль бил по моим и без того напряженным нервам, заставляя торопиться и прикладывать все силы без остатка. Впрочем, этот жуткий крик полностью заглушал хруст каменной кладки и звук падающих камней.

Наконец последний блок был освобожден, и я, отвалив его, втиснулся в проем, на ходу хватаясь за кобуры. Прежде чем мои ноги коснулись пола, я уже держал оба пистолета.

Странная картина предстала передо мной. На столе в одной части комнаты лежало обнаженное человеческое тело с разверстым черепом, без лица и с изуродованной шеей. На другом столе, рядом с которым собрались пятеро марсианских священников, стоял небольшой прибор, прикрепленный двумя проводами к прозрачному цилиндру около трех футов высотой.

Этот небольшой цилиндр, однако, приковал к себе мой взгляд и наполнил ужасом душу. Он был наполнен какой-то прозрачной жидкостью, и в ней плавал обнаженный, пульсирующий человеческий мозг. Прямо перед мозгом висело лицо — лицо Кеннета Смита! Его черты были искажены болью, а тот пронзительный вопль, который я слышал и раньше, исторгался прямо из этого цилиндра. Под лицом тянулись какие-то странные спиральные шнуры, это, похоже, были органы речи.

Я обезумел от горя и ненависти. В два прыжка достиг стола, где стоял цилиндр, отшвырнул оказавшегося на моем пути священника и щелкнул выключателем прибора, стоявшего рядом с цилиндром. Внезапно жидкость в цилиндре стала мутной, и вопль оборвался. Когда я отпрянул от стола, чтоб взять на прицел священнослужителей, которые довольно быстро справились с изумлением, краем глаза я заметил, что цилиндр принял совсем иной вид, чем раньше, — скучно-серый, непрозрачный металлический экран.

Священнослужители бросились было вперед, но я ткнул в их сторону двумя пистолетами, они отступили, невнятно ворча.

— Одно слово, — зашипел я, — и я вас поджарю. Стойте, где стоите.

Они поняли. У них не было оружия, и они знали, что такое электропистолеты. Они также знали, что землянин, добровольно проникший в марсианский храм, будет действовать отчаянно, он не станет колебаться, убивать или нет, — он убьет беспощадно.

Я начал быстро соображать. Итак, я попал в очень затруднительное положение. Если я убью священников, то, возможно, смогу выбраться из храма тем же путем, каким в него и попал. Я нашел своего друга, однако не могу увести его с собой. Но не смогу и бросить его здесь. Когда я уйду, цилиндр и маленький прибор, который, судя по всему, обеспечивает его функционирование, должны отправиться со мной. Немыслимо оставить Кена Смита, или то, что осталось от Кена Смита, страдать от немыслимых пыток в руках этих демонов. Если случится самое худшее, я направлю один из пистолетов на цилиндр и просто-напросто разнесу в клочья то, что содержится в его бесцветном содержимом. Так будет лучше, чем бесконечно мучиться в руках марсиан.

Мой взгляд упал на изуродованное тело, которое лежало на втором столе. Я точно знал, что это было тело Кена Смита. Он сказал нечто вроде «мое тело здесь». Мерзкие марсиане вырезали его мозг и поместили в цилиндр. Они упоминали о том, что он бессмертен.

Согбенные маленькие человечки, стоящие передо мной, прямо под прицелом пистолета, имели на лицах одинаковое стоическое выражение, которое так характерно для марсианской расы. Все они были облачены в одежды, свидетельствовавшие об их высоком положении в храмовой иерархии. Я жестоко улыбнулся, и они вздрогнули от моей улыбки. Я подумал о том, сколь редких птиц мне довелось поймать. Их жизни лежали на весах, равновесие которых зависело от двух спусковых крючков моих пистолетов, и священники должны были это понимать.

— Покажите, как работает эта штука, — приказал я тому, кто стоял впереди.

Священнослужитель качнул головой, но я сделал повелительное движение одним из пистолетов, и он быстро шагнул вперед.

— Одно неверное движение, — предостерег я, — и вы все будете испепелены. Я пока здесь, но скоро уйду с этим цилиндром. Может, я позволю вам жить, может, и нет.

Выражение их лиц не изменилось. Надо признать, это многое о них говорило — они были мужественными людьми.

— Что ты хочешь знать об этом приборе? — спросил марсианин, который шагнул вперед.

— Я хочу поговорить с человеком внутри цилиндра, — ответил я. — Я не хочу, чтобы он мучился, я просто хочу с ним поговорить.

Священнослужитель опустил руку на прибор, но я оттолкнул его.

— Нет, — сказал я. — Ты скажешь мне, что делать. Если ты обманешь…

Я не закончил угрозу. Он понял меня и так. Он облизнул свои тонкие губы и кивнул.

Я положил один из пистолетов на стол так, чтобы иметь возможность схватить его в любой момент, и опустил руку на машину.

— Ты должен повернуть этот красный рычажок обратно в зеленую зону, — сказал марсианин. — В этом положении рычажка мозг в цилиндре становится так же активен, как и при жизни, и не страдает. За этой зоной начинается пытка. Прибор очень прост…

— Да, — кивнул я. — Так и должно быть. Но меня не интересует прибор. Я хочу поговорить с другом. Что мне нужно для этого сделать?

— Ты должен закрыть переключатель, который в самом начале открыл.

Я медленно повернул переключатель, и он занял исходное положение. Однако я стоял спиной к цилиндру и не мог видеть, что произошло, но, поскольку вопля не последовало, я понял, что священнослужитель сказал правду.

— Ты здесь, Кен? — спросил я.

— Именно здесь, Боб, — прозвучал знакомый голос.

— Слушай внимательно, Кен, — велел я. — У нас мало времени. Какая-нибудь чертова неприятность может произойти в любой момент. У тебя есть идеи, как выбраться отсюда?

— Путь через коридор открыт? — спросил голос моего друга.

— Пока да, по крайней мере я так думаю. Стражник мертв.

— Тогда поджарь священников и, когда будешь уходить, пристрели меня. Только пообещай, что сначала прибьешь священников. После того, что они со мной сделали… Ты понимаешь. Глаз за глаз. Поджарь их мозги, устрой им такую же вечную жизнь, какую они дали мне. И прежде чем уйдешь, убедись, что я готов.

— Нет, Кен. Я возьму тебя с собой.

— Ты свихнулся, Боб.

— Может, я и свихнулся, — отпарировал я, чувствуя, что начинаю злиться. — Но либо мы оба спасемся, либо оба останемся здесь.

— Но, Боб…

— У нас нет времени спорить. Ты знаешь это место лучше, чем я. Есть еще какие-нибудь идеи?

— Ну ладно. Выключи меня. Отсоедини цилиндр от прибора и сунь меня под мышку. И маленький приборчик тоже. Он тебе понадобится… или, скорее, мне. Он с помощью провода подключается к источнику питания. Отсоедини его от здешнего провода. Уничтожь священнослужителей, и двинули отсюда. Вот и все. Если ты выберешься, мы оба выберемся. Если нет, уничтожь меня, прежде чем смыться.

— Вот это разговор, — подбодрил я Кена. — Что бы эти животные ни сделали с тобой, это не имеет значения. Мы же друзья.

— Точно, мы друзья. Только сейчас сражаться можешь один ты.

Мои пальцы легли на выключатель.

— Еще секунду, Боб. Я подумал вот о чем. Прикинь, ты не можешь прихватить еще парочку таких цилиндров?

— Насколько они тяжелые?

— Не знаю. Думаю, не слишком.

Священнослужители тревожно зашевелились, и я рявкнул на них.

— Если ты можешь это сделать, — пробубнил голос моего друга, — загляни в комнату слева от тебя. Ты увидишь дверь. Там все заставлено этими цилиндрами. Мозги мертвых священников, ты понимаешь. Возьми один из них. Это нам поможет.

— Хорошо. — Я начал поворачивать выключатель.

— Не забудь о священниках. Черт побери, покажи им…

Голос оборвался, как только я выключил прибор.

За моей спиной послышалось тихое звяканье, и я мгновенно обернулся. В двери, которая вела в освещенный коридор, стоял еще один священник. На его лице было написано безграничное удивление. Он уже открыл было рот, чтоб поднять тревогу, но я выстрелил раньше.

От выстрела я едва не ослеп. На секунду зажмурился, но, не теряя времени даром, развернулся на каблуках. И очень вовремя — все пятеро священнослужителей в то же мгновение кинулись на меня. Дуло пистолета было всего в нескольких дюймах от груди ближайшего ко мне марсианина, но я успел нажать на спусковой крючок. Священника на мгновение омыло бледным голубым пламенем, окутавшим его с ног до головы. На миг марсианин заколыхался передо мной, словно призрак, а затем почернел и начал падать, его обугленное тело рассыпалось на куски, едва коснувшись пола. Пистолет потрескивал и ревел, и я понял, что такой шум, должно быть, слышен в самых дальних уголках храма. Электропистолет не самое тихое оружие.

Двое из священников умерли в двух футах от меня, еще один почти коснулся моего горла своими тощими искривленными пальцами, прежде чем я успел ткнуть его пистолетом в живот и показать ему все, на что способно мое оружие. Он просто испарился во вспышке чудовищной энергии, которая чуть не сбила меня с ног.

Шатаясь от потрясения, я заметил, что последний оставшийся в живых священник бросился в открытую дверь. Мой палец лег на регулятор, и я построил луч так, чтобы он мог ударить далеко вперед. Я сделал это машинально, но, к моему счастью, все-таки сделал. Использовав весь заряд, пистолет выплюнул яркую молнию через всю комнату, отправил бегущего священника в небытие и заодно разнес всю противоположную стену, обрушив обломки каменной кладки в освещенный коридор, чем был совершенно блокирован проход.

Комната наполнилась тошнотворной вонью сгоревшей плоти и неприятным резким запахом озона. Я почти оглох от грохота электропистолета в небольшой сводчатой комнате, мои натянутые нервы дрожали после всего того, что я увидел и совершил, — после смерти этих священников, стоявших так близко от меня. Я услышал слабые крики, доносящиеся откуда-то из глубины здания, и подумал, что, наверное, сейчас все священнослужители Марса несутся в эту часть храма.

Наткнувшись на стол, я все же выдернул разъемы из прибора и опустил небольшое приспособление в карман, затем поднял цилиндр и изумился, насколько он легок.

Потом я вспомнил. Да, я должен взять еще один цилиндр. Есть ли у меня время? Мой друг объяснил, почему он хочет, чтобы я взял второй цилиндр. Я был почти уверен, что успею заглянуть в соседнюю комнату, а потом пробиться наружу.

Я решил попробовать. Поставив цилиндр обратно на стол, я побежал к двери, про которую говорил Кен. На полпути к ней я выхватил один из пистолетов. У меня не было времени возиться с замком. Каждая секунда на счету. На бегу направив пистолет на замок, я нажал курок. Мощный заряд снес кусок двери, и, подпрыгнув, я сильно ударил ногой и распахнул ее настежь. Я влетел в комнату, которая была так велика, что в первый момент я даже растерялся. На бесконечных полках, которые отделялись друг от друга лишь узким проходом, стояли ряды цилиндров, точно таких же, как тот, где находился мозг Кена Смита.

Я схватил первый попавшийся, сунул под мышку и бегом вернулся в соседнюю комнату.

Я слышал разъяренные голоса священников — они яростно расчищали коридор, который завалил камнями мой выстрел. В поле зрения пока никого не было видно.

С победным воплем я схватил цилиндр, в котором находилось все, что осталось от моего друга, и нырнул в узкую щель, сделанную мной между комнатой и темным коридором.

Оказавшись в мрачном проходе, я устремился вперед и мчался до тех пор, пока не решил, что добрался до поворота. Плюнув на осторожность, я вытащил фонарик и рассек кромешную темноту полосой яркого света. Позади себя я услышал пронзительный крик, а потом последовал выстрел из миниатюрного огнемета, но расстояние было слишком велико, и бледный язык пламени зачах на полпути ко мне.

Мой собственный страх дышал мне в спину, и я рванул вперед. Огнемет продолжал стрелять. Достигнув наконец поворота, я остановился, сунул в карман фонарик и вытащил один из моих пистолетов. Выглянув из-за угла, я нажал курок и быстро отступил. За эту краткую секунду, с помощью одного-единственного выстрела, превращающего в пепел все на своем пути, я успел очистить коридор.

Пошатываясь как пьяный, я вышел из ворот храма в темную холодную ночь. Я едва не споткнулся о тело мертвого стражника, но зато очнулся и вновь бросился бежать. За моей спиной слышался гул голосов, исполненных страха и злобы. Разъяренные, перепуганные священники пытались перерезать мне путь к отступлению. Слишком поздно.

Темнота поглотила меня, и через полчаса я летел на флаере, который загодя спрятал неподалеку от храма. Я держал путь в пустыню Арантиана. На соседнем сиденье лежали два цилиндра, совершенно идентичные по виду и форме, но в одном находился мозг землянина, а во втором — марсианина.

В пустыне

— Это решительно ни к чему, Кен, — сказал я. — Я испробовал уже абсолютно все. Это просто нелепая случайность, что я прихватил цилиндр того марсианина, который умер еще до того, как земляне пришли на Марс. Мы теперь можем узнать о цилиндрах лишь то, что знали о них священнослужители тех лет. Он сболтнул немало, главным образом когда я пригрозил разбить молотком его цилиндр. Эти марсиане, похоже, любят свою вечную жизнь в этих дурацких сосудах. Из страха он рассказал все, что знает. Но все, что он знает, — это то, как мозги помещают в цилиндры. Он утверждает, будто невозможно вынуть какой-либо из них и вернуть обратно в тело.

Я сидел сбоку от цилиндра, в котором плавали мозг и лицо Кеннета Смита.

— Да, Боб, — прозвучал голос моего друга, его губы двигались довольно медленно. — Похоже, что я заключен здесь до конца жизни, которая, как уверяет наш марсианский друг, будет длиться вечно, раз уж я попал в одну из этих штук. Забавно, как они научились делать вещи вроде этой. Какая-то химия, которая позволяет мозгу оставаться живым. Я полагаю, Тарсус-Эгбо сказал тебе, что это за хрень.

— Сказал. Весьма неохотно, надо признать, но я повернул рычажок и дал ему повыть пятнадцать минут. Я засек время. Когда я выключил, он был готов рассказать мне все, что знал, о составе вещества.

— Какие у тебя планы, Боб?

— Сложный вопрос, Кен. Хотелось бы попробовать вернуться с тобой на Землю, но это совершенно невозможно, по крайней мере еще несколько лет. Марсиане будут потрошить каждый уходящий корабль, прочесывать частым гребнем. Возможно, я смог бы незаметно выскользнуть — но человек, пойманный с одним из этих сосудов!.. Парень, это будет просто кошмар! Если мы сможем вернуться на Землю, считай, мы спаслись. Пока мы на Марсе, за нами обоими идет охота — за осквернение храма. Правда, на Земле нас будут преследовать за убийство двух священнослужителей, но мы сможем как-нибудь решить эту проблему. Я тут с тобой завяз, хотя это, пожалуй, не так и важно.

— Крепкий парень, — проговорил Кен. — Если я когда-нибудь стану для тебя чересчур тяжелой ношей, просто разбей резервуар и иди своей дорогой.

— Ты же знаешь, что я никогда этого не сделаю, Кен. Мы же друзья, не так ли? Если бы марсиане засунули в цилиндр меня вместо тебя, ты бы действовал так же. Я был бы мерзким человечишкой и плохим другом, если бы бросил тебя.

Мы на некоторое время замолчали, продолжая сидеть и глядеть на красную пустыню — песок и колючки, расстилавшиеся на многие мили вокруг, — бескрайнюю пустыню, в которой больше не было ничего.

— Если что-нибудь случится… — снова начал я. — Ну, что-нибудь такое, ты понимаешь… Если марсианские корабли обнаружат нас или если… ну, ты понимаешь… Я обещаю выпустить в тебя всю обойму. Я не допущу, чтобы ты снова попал в их руки.

— Вот именно, — откликнулся Кен. — Просто скажи: «Пока, парень, я не хочу этого делать, но это лучший выход» — и грохни молотком. Только убедись, что врезал как надо. Эта штука может оказаться очень крепкой. Наверное, ее не просто разбить.

Солнце медленно клонилось к закату, красная пустыня постепенно остывала, и я почувствовал, что начал замерзать. Я передернул плечами и поднялся на ноги.

— Пожалуй, пойду чего-нибудь поем. Я скоро вернусь.

— Да не торопись, — ответил Кен. — Мне нравится пейзаж. Оставь меня так, не выключай. Только поверни немного к западу. Я люблю смотреть на закат.

— Ладно, старик.

Я похлопал по цилиндру и слегка повернул его, чтобы мой друг мог видеть, как опускается солнце.

Мы скрывались уже несколько недель. Не было на Марсе более подходящего места для того, чтобы спрятаться, чем великая пустыня, пустыня красного песка, населенная только злобными колючими кустарниками, ядовитыми насекомыми и рептилиями.

Сперва мы были полны надежд, что получим полезную информацию от мозга марсианина, который я стащил из храма. Больше всего я хотел найти способ извлечь мозг Кена из цилиндра и вернуть его в человеческое тело. Для этого, конечно, нужно было бы найти человека, готового отдать свое тело, и хирурга, который выполнил бы операцию, а это казалось не такой уж сложной проблемой. Однако, как выяснилось, такого способа нет. Раз мозг оказался в цилиндре, то он останется там навсегда. Марсианин торжественно заверил меня, что химическое вещество, в котором плавает мозг, имеет достаточную концентрацию, чтобы питать те органы, которые в него поместили, безгранично долго. Когда цилиндр отключали от прибора, мозг впадал в состояние анабиоза и ему не требовался питательный раствор.

Я предложил Кену вернуться в храм и попытаться добыть цилиндр, в котором содержался бы мозг священнослужителя, умершего совсем недавно, надеясь, что за те долгие годы, прошедшие со смерти Тарсуса-Эгбо, марсианская наука шагнула вперед. А вдруг они узнали какой-нибудь способ вернуть мозг в тело, ведь может оказаться и так!

Кен запретил мне. Он доказал, что это слишком опасно. Несомненно, храм, после всех наших эскапад под его крышей, сейчас охраняется более чем тщательно, и у меня будет лишь один шанс на тысячу, что я выберусь оттуда живым. Кен также заметил, что не следует думать, будто священники знают способ вернуть мозг в тело, что они вообще пытаются найти его. Быть заключенным в цилиндр и являлось вершиной амбиций марсианских священнослужителей. Это означало вечную жизнь — то, что ими больше всего и ценилось. Даже если, подчеркнул Кен, они в принципе могут найти решение этой сложной задачи, они не станут ею заниматься, поскольку жизнь в цилиндре кажется им самым лучшим способом существования. Я был вынужден согласиться с ним.

А еще я понял, что Кен просто боится одиночества. Он очень болезненно ощущал свою беспомощность. Он слишком зависел от меня. Кена пугала мысль о том, что, оставленный хоть на какое-то время на произвол судьбы, он тут же снова окажется в руках марсиан. Я вздрогнул, только представив, что может случиться с ним, если марсиане снова доберутся до него.

Сперва мне было жутковато разговаривать с мозгом моего друга, заключенным в прозрачный цилиндр, но, понимая, что нет иного выхода, кроме как раз и навсегда примириться с таким положением дел, мы смогли продолжать поддерживать отношения по-прежнему. Кен подшучивал над своей беспомощностью, пока я наконец не сумел абстрагироваться от того, что он уже немного не тот Кеннет Смит, которого я знал раньше, что он уже не совсем человек.

Я поел и только-только сунул в зубы послеобеденную сигарету, как мой друг окликнул меня. Я бросился к цилиндру.

— Что случилось, Кен?

— Посмотри туда, Боб. Прямо передо мной, ну, там, где я только и могу что-то увидеть. Я пытаюсь понять, есть там что-нибудь или нет. Я бы поклялся, что видел какое-то белое пятно. Прямо между теми двумя холмами, где садится солнце.

Я напряг зрение, но передо мной по-прежнему расстилалась лишь голая пустыня. Я так ему и сказал.

— Там что-то странное, — продолжал Кен. — Я уверен, что я видел нечто странное. Похоже на необычное строение. Возможно, мои чувства как-то искажает эта посудина. С другой стороны, я многие возможности потерял, и те, что остались, скорее всего, начинают развиваться. Я смотрю на эту штуку уже какое-то время и, пожалуй, поручусь, что это не плод моего воображения.

— Но откуда может здесь, посреди пустыни, в добрых пяти сотнях миль от ближайшего жилья, взяться какое-то здание?

— Я не знаю, — ответил Кен. — Это старая планета. Здесь много непонятных вещей. Достань Тарсуса-Эгбо и подключи его. Он, наверное, за все эти годы, проведенные в цилиндре, стал видеть куда лучше самого глазастого орла. Если моя теория верна, он сможет нам помочь.

Я сходил к флаеру и взял второй цилиндр.

— Я не хочу тебя надолго отключать, — сказал я Кену. — Думаю, достаточно будет пары минут, чтобы узнать, есть там что-нибудь или нет.

— Подключи нас одновременно, знаешь, я долго думал об этом и теперь уверен, что к этому прибору может быть подключено сразу несколько цилиндров.

— Ты действительно так думаешь? Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

— Я уверен в этом. Ты же понимаешь, все, на что я способен, — это думать, вот я и думаю. Уверен, я разгадал принцип работы этой штуки. Я хочу поговорить с Тарсусом-Эгбо. Это, наверное, будет изумительное ощущение — болтать с другим маринованным мозгом.

— Ну… если ты уверен…

— Вперед, Боб. Ничего не случится.

Вытащив второй провод, я затаил дыхание, подсоединяя к приборчику еще один марсианский цилиндр. При малейшем признаке неполадки я был готов вырвать штепсель из разъема, но ничего страшного не произошло. Цилиндр с марсианином медленно начал светиться и приобрел свою обычную прозрачность.

Тарсус-Эгбо поморгал, словно просыпался от глубокого сна.

— Кор, — поприветствовал я его по-марсиански.

Он важно отозвался.

Я передвинул цилиндр, чтобы марсианин мог видеть моего друга.

Кен быстро изложил свою просьбу, и марсианин серьезно ответил:

— У меня действительно очень хорошее зрение. Землянин, твое предположение верно. У помещенного в цилиндр действительно обостряются имеющиеся способности. Я уверен, что разгляжу здание, если оно там, конечно, есть. А теперь передвинь мой цилиндр так, чтобы я мог туда посмотреть.

Я развернул цилиндр, а Кен подробно объяснил Тарсусу-Эгбо, где он видел странное здание.

— Ты прав, землянин, оно там есть, — ответил марсианин. — Это пирамида, одна из множества стоявших в этой пустыне в мое время, но их, еще до моей смерти, почти все уничтожили.

— Зачем? — удивился Кен.

— Тому есть две причины, — начал марсианин. — Эти сооружения были возведены древними людьми, которые следовали нечестивой религии и использовали пирамиды как храмы. Те, кто уничтожал эти постройки, получали огромную награду, поскольку в пирамидах неизменно находили несметные сокровища. Набожность и надежда на прибыль подхлестывали мой народ в их богоугодном деле. Вид уцелевшей пирамиды бесит меня. Я думал, что теперь-то уж все они должны были быть стерты с лица земли. Это оскорбление Келл-Рэбина, оскорбление всего Марса, что она до сих пор стоит здесь. Это нечистый след самого омерзительного культа, который когда-либо находил приверженцев на нашей прекрасной планете.

Мне показалось, будто я услышал слабый смех, исходящий из цилиндра Кена, но не был уверен, потому что он тут же заговорил:

— Что ты скажешь, Тарсус-Эгбо, если мой друг уничтожит эту пирамиду? Сможет ли он это сделать? Как думаешь, он найдет там богатство?

— Это была бы великая служба Марсу, если он сделает это, — с чувством сказал марсианин. — Я поблагодарю его, и верховный священнослужитель тоже его поблагодарит. Возможно, когда твой друг умрет, он удостоится чести быть заключенным в цилиндр, так же как и ты. Я прощу ему тот вред, который он нанес мне в безрассудном поиске знаний, и вознесу хвалу за разрушение пирамиды.

— Но, — возразил Кен, — мой друг не нуждается в твоей благодарности, равно как и в благодарности верховного священника. На самом деле, — на этот раз я был уверен, что слышал смех, — он вряд ли захочет с ним встретиться. И я, пожалуй, буду возражать, если он захочет оказаться в цилиндре. Его интересует только богатство, которое можно найти в пирамиде.

— Если это все, чего он хочет, — прогремел Тарсус-Эгбо, — он его там найдет. Сокровища, которые потрясут его воображение. Драгоценности, которые подобны пламени, и драгоценности, подобные льду, камни, которые наливаются глубокой синевой, как предвечернее небо. Также он там найде…

— Подожди, — загудел Кен. — Ты понимаешь, что ты во власти моего друга? Ты понимаешь, что он может очень разозлиться, если не обнаружит в пирамиде тех сокровищ, которые ты так ярко расписал? Ты понимаешь, что он может прийти в дикую ярость и разобьет твой цилиндр, уничтожив твое бессмертие? Мой друг скор на расправу, и лучше не испытывать его терпение.

— Он найдет сокровища, удивительные сокровища, в этой пирамиде, — настаивал марсианин, охваченный ужасом.

— Но откуда ты знаешь, что твои соотечественники не забрали их оттуда? Если пирамида до сих пор стоит посреди пустыни, то это вовсе не значит, что и сокровища тоже там.

— Они там, — повторил марсианин. — Если бы мой народ нашел пирамиду, ее бы сровняли с песком пустыни.

— Я думаю, это все, что он может нам сказать, Боб, — сказал Кен, и я отсоединил цилиндр марсианина.

— Для меня все это новость, — признался я своему другу. — Я очень долго изучал историю марсиан, пока они не вышвырнули меня прочь, но я первый раз в жизни слышу об этих невероятно древних строениях.

— Неудивительно, что ты ничего не слышал, — успокоил меня Кен. — Это слишком тесно связано с их религией. Думаешь, ты мог бы хоть что-то узнать об этом культе от самих марсиан? Мы наткнулись на следы их еще более древних религий помимо их воли и очень дорогой ценой.

— Это совершенно меняет дело, — кивнул я.

Кен на мгновение замешкался, потом продолжил свою мысль:

— Я понимаю. С помощью сокровищ, которые расписал Тарсус-Эгбо, можно многого добиться. Добиться всего, чего бы нам захотелось. Эти богатства, Боб, если мы сможем их добыть, чрезвычайно важны для нас. Ведь это означает, что мы сможем продолжить свою отложенную партию против марсиан. Это будет означать, что после всего случившегося нам не придется отказываться от мести. Это означает также, что наконец, приняв все необходимые меры предосторожности, ты сможешь исследовать кости Келл-Рэбина. Стоит попробовать.

— Да, стоит, — ответил я. — И мы попробуем этой же ночью. Мы сможем долететь до пирамиды за несколько минут.

— Да уж, от меня теперь, кроме советов, ничего не добьешься. Хотелось бы мне по-прежнему иметь пару крепких рук, чтобы помочь тебе. Двое могли бы сделать больше, чем один. Но все, что я могу, — это сидеть в стороне, поддерживать разговор и давать советы.

— Ну и хорошо, старик, — утешил я его. — Теперь я тебя отключу. Я подсоединю прибор к генератору во флаере и подключу тебя снова, так что ты ничего не пропустишь.

— Не волнуйся ты из-за меня, — запротестовал Кен. — Я и так для тебя слишком большая обуза…

— Слушай, заткнись, — бросил я и выдернул разъем, заставив его замолчать самым эффективным образом.

Я бился целый час и при помощи тех немногих инструментов, которые были под рукой, сумел приоткрыть запечатанную дверь огромной пирамиды, которая мрачно возвышалась посреди холодной ночи марсианской пустыни. Надо мной висели две луны, и тысячи звезд были приколоты к черно-синему небу наподобие драгоценных булавок. Ночной ветер пустыни тоскливо завывал, натыкаясь на пирамиду. Атомный генератор флаера мягко гудел, снабжая энергией фонари и пульт управления. К нему я подключил и прибор, который позволял цилиндру с мозгом Кена находиться в рабочем состоянии.

— Думаю, сегодня я чертовски хорошо потрудился. — Я обернулся к цилиндру, и мой друг пробурчал мне в ответ что-то ободрительное.

Огромный камень, правда, сдвинулся лишь чуть-чуть, и я снова всем телом налег на металлический прут, которым пользовался как рычагом. Гигантский блок сдвинулся еще на пару дюймов, и я вновь напрягся. Так я и боролся с ним, пока не убедился, что еще немного — и он вывалится.

— Я его почти победил, — сказал я Кену. — Я тебя немного отодвину с дороги. Не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

— Да, не очень-то хочется погибнуть сейчас, когда мы в одном шаге от величайшего открытия. — Он засмеялся.

— Этот марсианин мог солгать.

— Нет, — решительно отмел мое предположение Кен. — Он говорил правду. Эта угроза насчет того, что ты разрушишь его драгоценный цилиндр, если он лжет, заставила бы его немедленно сменить песню. Забавно, как много значения эти ребята придают вечной жизни, да еще такой. Если со мной ничего не случится, я, пожалуй, попробую нанять кого-нибудь, чтобы меня вставили в голову, когда мне будет сотни две лет. Больше я здесь не выдержу.

Хохоча, я взял цилиндр и перенес его на несколько футов, а потом закончил работу. Еще несколько рывков, камень выскочил из паза и рухнул, глубоко зарывшись в песок. Второй камень мне удалось вынуть значительно быстрее, с третьим и четвертым дело пошло и вовсе легко. В конце концов получилась достаточно большая дыра, чтобы протиснуться в нее и исследовать внутренние помещения пирамиды.

Подсвечивая себе фонариком, чей свет скакал передо мной, как заяц, я пролез в образовавшуюся щель и мягко спрыгнул на пол, вымощенный огромными каменными плитами вроде тех блоков, из которых была построена сама пирамида.

Я поводил фонариком из стороны в сторону, и вдруг в круг света попал огромный каменный куб, очевидно алтарь, установленный посередине помещения. Впрочем, как оказалось позднее, к алтарю эта штука не имела почти никакого отношения. А перед алтарем, расставленные в ряд, стояли огромные сундуки. Сундуки с сокровищами!

Сердце мое подпрыгнуло, и я подбежал к сундукам. Ухватившись за один из них, я попытался поднять крышку, но обнаружил, что не в состоянии это сделать. Крякнув, я поднял сундук и с трудом — поскольку он был тяжелый — выбрался из пирамиды и выволок добычу.

Вооружившись все тем же металлическим прутом, я набросился на крышку и, отодрав металлические части и расколов деревянное основание, справился с ней. Когда я откинул раскуроченную крышку, на миг мне показалось, что таинственный живой огонь опалил мое лицо, ударил по глазам, я заслонил их и отступил.

Последний вызов

Передо мной лежали сокровища древних жителей Марса. Сокровища, которые хранились за священными стенами призрачной пирамиды!

Тарсус-Эгбо говорил правду! Вот он, выкуп планеты! Вот оно, сокровище, о котором мы даже и мечтать не могли! Здесь лежали редчайшие драгоценности, которые то нежно сияли в мягком свете двух лун, то вдруг вспыхивали загадочным огнем, словно перед нами продолжали свой танец живые существа.

Кен завизжал:

— Это сокровище, Боб! Это сокровище! Мы богаты, богаты, как никто! Мы триллионеры! Теперь мы можем продолжить! Теперь мы можем запихнуть кости этого Келл-Рэбина в глотку проклятых марсиан! Теперь мы заставим их заплатить за все, заплатить… заплатить, черт их побери, за мой радий, за мое тело, за весь тот ад, через который они нас заставили пройти! Мы их поймали, мы их поймали… прямо за их мерзкое горло!

Вид мерцающих драгоценностей пробудил мою прежнюю ненависть, всю страстную жажду мести, которая меня обуревала. Эти камни символизировали могущество, возможность нанести ответный удар Марсу. Хотя мы на какое-то время совсем забыли о наших планах… Но нет, они всегда, как я теперь понимаю, скрывались в глубине нашего сознания, выжидая удобного момента, мига освобождения — освобождения, которое дали сокровища. Красный туман заволакивал мой взгляд, от возбуждения я едва мог дышать. Кен был прав! С помощью всего этого мы схватим Марс за горло, мы сможем запихнуть заплесневелые мощи Келл-Рэбина в глотки представителей высшей власти и священнослужителей!

Сумасшедшие? Да, пожалуй, мы сошли с ума. Думаю, мы всегда были такими — я с тех пор, как меня изгнали с Марса, а Кен с тех пор, как у него отобрали его радиевое месторождение.

— Да, это сокровище, Кен. — Я задыхался. — Это сокровище, и, кстати, еще не все. В пирамиде есть еще четыре таких же сундука!

Я наклонился над драгоценностями, глубоко погрузил в них пальцы и вытащил полную горсть камней, которые мерцали и вспыхивали, испуская голубые, красные, белые и зеленые искры. Некоторые упали на песок и переливались там разноцветными бликами.

— Смотри, Кен! — воскликнул я. — Да, черт возьми, на все это мы сможем купить целую планету. Мы можем купить весь Марс и отправить его в преисподнюю, если захотим!

Я швырнул камни на песок перед ним и бросился обратно к пирамиде. Один за другим я вытаскивал сундуки и с помощью того же прута взламывал крышки. Все они были доверху полны драгоценностями. По размеру камни сильно отличались — некоторые не больше горошины, зато другие чуть ли не с кулак. Скорее всего, приношения, сделанные какому-нибудь древнему богу. Приношения, сделанные людьми, которых ветер времени стер в пыль тысячелетия назад.

— Ты уверен, что это все? — спросил Кен.

— Тебе мало? — усмехнулся я.

— Более чем достаточно, — согласился мой друг. — Но если есть еще, то нам они пригодятся.

Молча согласившись с ним, я снова полез в пирамиду. Я медленно обследовал все закутки и углы, и в конце концов очередь дошла до каменного куба в центре. Я обогнул алтарь. Едва ли понимая, что делаю, я поднял обутую в тяжелый ботинок ногу и с силой стукнул по алтарю. Не знаю, зачем я это сделал, поскольку вполне допускал, что это единый монолит.

Когда я врезал по алтарю, одна из боковых плит сдвинулась с места. Видимо, поворотный механизм был установлен на задней стороне куба, от моего удара он сработал, закрывающий отверстие щит качнулся, и изнутри вылетел длинный, узкий ящик. Я отпрыгнул в сторону, он с грохотом ударился о каменный пол и раскололся.

Я вскрикнул и едва не упал, все-таки стараясь держать луч света направленным на ящик. Из него выкатилось что-то круглое и белое, и, пока оно катилось, я понял, что это человеческий череп.

Дрожа как осиновый лист, я придвинулся ближе к сломанному ящику, ногой откидывая с дороги куски расколовшегося в щепы старого дерева. Мой фонарик высветил человеческий скелет, скелет землянина! Немного испуганный, я нагнулся и осмотрел кости. Они были в жалком состоянии, но принадлежали, безусловно, жителю Земли, не марсианину. Разогнувшись, я подошел к черепу, поднял его и осмотрел зубы. Их было тридцать два. Тридцать два, в то время как марсиане могли похвастаться не более чем двадцатью четырьмя. Череп рассыпался в моих руках. Он, должно быть, был невообразимо стар.

Я выбрался на свежий воздух. Скелет землянина в древней марсианской пирамиде, которая была закрыта, в которую не проникал ни один смертный взгляд, тысячи и тысячи лет! Что это может означать? Что за ужасный секрет скрывает Красная планета? Земляне приземлились на Марсе, на своем первом космическом корабле всего несколько столетий назад. А я нашел скелет, которому несколько тысячелетий… Ошеломленный, я зашатался от головокружения, дрожа и пытаясь понять суть удивительного открытия, которое только что совершил.

Земляне, похоже, посещали Марс прежде! Другие цивилизации, вознесшиеся на неизмеримые высоты задолго до зарождения той, частью которой являемся мы. Были ли это люди Атлантиды, люди Му[9] или народ, забытый прежде, чем эти два достигли расцвета?

Другие земные расы посещали Марс… Но почему я нашел скелет в одной из пирамид, в храме древней религии, древней даже для столь обремененной годами планеты, как Марс? Возможно ли, что… могли ли земляне считаться богами? Могла ли гордая марсианская раса… могла ли гордая религия?..

Я, спотыкаясь, сел на песок и, громогласно хохоча, запрокинул голову, глядя, как две луны мягко мерцают над мертвыми сокровищами пустыни.

За последние несколько лет случилось множество событий, и когда я думаю об этом, то поражаюсь, насколько много всего я пережил. Только пять лет прошло с тех пор, как я и Кеннет Смит, с сокровищами и цилиндром, в котором находился марсианин Тарсус-Эгбо, смогли тайно покинуть Красную планету на космическом корабле некоего капитана, решившего рискнуть жизнью за пару пригоршней драгоценных камней. Мы тайно прилетели на Землю, и капитан высадил нас в необитаемой части Скалистых гор.

Около года мы прятались в горах и обсуждали наши дальнейшие планы. Наконец, уверенный, что и Земля, и Марс давно потеряли наш след, я надежно спрятал драгоценности, кроме тех, что лежали у меня в кармане, оставил в укрытии оба цилиндра и отправился «в мир».

Теперь в маскировке уже не было нужды. Когда я взглянул в зеркало, то даже сам легко поверил, что мне за сорок. Мои волосы поседели, лицо избороздили глубокие морщины и шрамы.

В Чикаго мне пришлось поволноваться, извлекая ларец, в котором хранились кости Келл-Рэбина из хранилища. Но представленные мной документы были в порядке, и у полиции не возникло причин проверять или возражать, так что мой сундук был без помех передан мне на руки.

Впереди меня ожидало много работы, и я занялся делом. Я понимал, что у меня может оказаться мало времени, потому не терял ни минуты. И найму чертежников, электриков, экспертов по радио, лаборантов, и получению разрешений на металл и другие материалы — всему этому я должен был уделить внимание лично, и я работал, не покладая рук. Я платил огромные деньги, но драгоценности, которыми мы завладели, предоставляли колоссальную возможность покупать все, причем с легкостью, недоступной даже самым богатым людям планеты. За сокровища древней пирамиды я приобретал самые лучшие материалы, нанимал самых опытных мастеров, добивался самых быстрых темпов работы.

Месяцем позже я уволил последнего работника, который трудился на постройке мощнейшей радиовещательной станции. Она высится в десяти милях от того места, где я сейчас сижу и пишу все это. Это самая мощная станция во Вселенной, мощнее даже, чем знаменитые станции Юпитера. Моя станция — гордость Земли. Меня приветствуют по всей планете — как одного из величайших благотворителей. С помощью этой станции послание может достичь даже ледяного Плутона, расположенного настолько далеко, что Солнце с его поверхности кажется не более чем еще одной звездой среди тысяч звезд.

Если бы только Земля заподозрила, что за сообщение будет отправлено в эфир с моей станции самым первым, радиовещательную точку немедленно уничтожили бы приказом правительства. Если бы только Марс заподозрил, что произойдет не далее как через час, флот боевых кораблей тут же покинул бы поверхность планеты, чтобы в течение нескольких часов блокировать Землю.

Земля назовет меня изменником, Марс занесет мое имя в самые черные списки, мои знакомые скажут, что я сошел с ума. Я безумен, безумен от страданий, безумен в своем сумасшедшем желании унизить жестокую и заносчивую расу. Мое безумие породило замечательный план мести, ужасный, холодный, просчитанный до мелочей. И мир не подозревает ни о чем. И марсиане, которые восхваляют мою филантропическую деятельность, не подозревают.

Сумасшедший, безумный, скажете вы, настоящий маньяк. Как, я вас спрашиваю, я мог не сойти с ума? Кто-нибудь сможет сохранить рассудок, если день за днем, лицом к лицу будет сидеть с мозгом своего друга, упакованным в металлический цилиндр? Постоянно и неудержимо вспоминая прежние дни, когда эта штука в цилиндре ходила на двух ногах, смеялась и шутила, наслаждалась хорошей сигаретой…

Все-таки я должен спешить. Я потерял много времени.

Последние четыре года я жил в ужасе, что кто-нибудь узнает меня, что я буду разоблачен как убийца марсианских священнослужителей в одном из отелей Чикаго или как человек, который нанес оскорбление марсианской религии и осквернил храм Салдабар.

Я держал себя в руках. Я получил репутацию осторожного, скромного, замкнутого человека. Я не позволял себя фотографировать и не давал интервью. Я оставался Великой Загадкой, и потому обо мне больше, чем о ком-либо еще, говорили и писали.

Я не желал себе славы и не стремился к ней, поскольку жизнь не представляла для меня никакой ценности. Наоборот, я боялся, что буду разоблачен до того, как пробьет мой час, прежде чем я закончу подготовку к осуществлению всех своих планов. Теперь этот час близок, и даже если я проживу чуть дольше, чем планирую, мир ничего не будет знать обо мне.

Осталось подождать совсем немного. Мною все хорошо продумано, все подготовлено. Работа с радиовещательной станцией закончена. Здесь, среди скал самого большого горного массива Северной Америки, есть огромный подвал, втайне выдолбленный по моему приказу. Сегодня ночью доктор Джон Е. Барстон, самый знаменитый хирург Земли, осуществит в этом подземелье сложнейшую операцию. Потом он уйдет и заберет с собой большой ларец с драгоценностями, всем, что осталось от великого марсианского сокровища. Он возьмет его себе, как плату за молчание. Люди, которые построили подземелье, живут теперь в колониях на Меркурии, и они тоже будут молчать. Мне это стоило нескольких пригоршней сияющих камней.

Моя месть — мой сокрушающий удар. Через несколько часов Марс станет объектом насмешек всей Вселенной. Через несколько часов марсианская религия станет посмешищем.

Марсиане, которые выгнали меня со своей планеты, которые украли радиевые копи, а затем и тело моего друга, марсиане, которые превратили меня и Кеннета Смита в изгоев, почувствуют, что такое наш гнев. Я ударю их по самому болезненному, самому уязвимому для насмешек чувству — религиозности. Я отниму у них их гордую религию, я обрушу их карточный домик, я унижу их мерзких священнослужителей. Я украду их веру, как они украли тело Кеннета Смита.

Добрый старый Кен! Мы остались друзьями, как и десять лет назад. Он изумительно держится. Он делает вид, будто его ужасное положение не имеет для него особого значения. Но я знаю, он очень тяжело переживает то, что с ним случилось, так же тяжело, как и я. Он так от меня зависит. Я тот, кто его включает и выключает. Я тот, кто поворачивает его цилиндр, чтобы он мог видеть окружающую обстановку. С течением времени его чувства и мозг развиваются. Его разум настолько обострился, что теперь мой друг представляет собой буквально сгусток чистой логики. Его основная страсть — месть, месть марсианской расе, и я ему в этом помогаю.

Здесь у меня электронная запись моего голоса. Совсем скоро я включу станцию на всю мощь, и прежде, чем они ее отключат, каждое живое существо во Вселенной узнает мою историю. Каждый человек узнает, как кости Келл-Рэбина были украдены из храма Салдабар и марсиане несколько лет поклонялись пустой коробке. Они узнают о скелете, найденном мною в пирамиде посреди пустыни Арантиан, и о религиозном неистовстве, которое подвигло марсиан разрушить все пирамиды, какие им только удалось найти.

Также они узнают всю правду о Келл-Рэбине, чьи кости были предметом поклонения в течение неисчислимых столетий, как святые мощи и почитаемые реликвии. Они узнают, что кости Келл-Рэбина — кости землянина, человека, который, должно быть, жил на Земле за миллионы лет до того, как Му поднялись из моря. Они узнают, что марсианская раса поклонялась землянам как богам и что кости Келл-Рэбина были уложены в раку и превратились в объект поклонения через много лет после его смерти… А из того, что кости Келл-Рэбина и кости в старой пирамиде принадлежат землянам, слушатели и сами смогут сделать соответствующий вывод.

Ну а марсиане, что ж они? Когда мои слова долетят до горнодобывающих станций Меркурия и торговых аванпостов Плутона, где к тому моменту уже будет гордая религия Марса? Растоптана, раздавлена, уничтожена! Уничтожена, как труд Кена Смита на их ужасных радиевых копях, как само его тело. Мои слова отнимут у них то, что было им дороже всего, вся их религия станет ничем, вся их вера превратится в пустые слова, которые просвистел ветер.

Марсиане поклонялись землянину! Марсиане, уверенные, что они поклоняются богу столь великому, что остальные народы не стоят даже их взгляда, узнают, что они поклонялись вовсе не богу, а человеку с Земли, одному из презираемых, деловитых, жадных до денег людей с третьей планеты.

И потом, когда все будет сделано, я поспешу дать мои последние указания. Они будут обращены к доктору Барстону, и произойдет это в подземелье, которое выбито в холодных скалах. Несколько недель назад я передал в его руки полное руководство, продиктованное мне Тарсусом-Эгбо, касательно процесса перемещения человеческого мозга в цилиндр. Такой цилиндр, специально сконструированный под руководством и по указаниям марсианина, ожидает меня в подземелье.

Там, в подземелье, я буду лежать на операционном столе, а доктор Барстон извлечет мой мозг из отведенного ему природой места и поместит в цилиндр. А когда он уйдет с сундуком драгоценностей под мышкой, в пещере останутся три цилиндра, стоящие в ряд… ожидая чего?

Доктор закроет за собой каменную дверь, и штыри автоматически запрут помещение. Мы трое, Кеннет Смит, Тарсус-Эгбо и я сам, будем находиться в самом сердце горы, ожидая своей судьбы.

Возможно, через миллион лет человеческая наука настолько продвинется вперед, что нас сумеют найти, и, может быть, тогда они уже будут знать, как извлечь нас из цилиндров и вернуть нам тела. Может быть, люди никогда не придут и мы навечно останемся в глубокой дреме, напоминающей смерть. Возможно, мы никогда не пробудимся ото сна, может, никто никогда не подключит к нам небольшой прибор. Если кто-нибудь обнаружит вход в наше подземелье, он найдет здесь начертанную на металлических страницах полную информацию о том, кто мы и что с нами надо делать. Этим указаниям ему при желании легко будет следовать.

Меня ничто больше не держит в этой жизни. Наверное, мне следовало бы умереть. Идея операции — это предложение Кена, и я в конце концов согласился с ним. Я собирался, когда мщение будет совершено, поступить проще — разрушить его цилиндр, а потом убить себя. Но он настоял на операции, как на более перспективном пути.

Всего несколько минут ожидания. Я должен приступить к передаче сообщения. А потом мне придется спешить, чтобы отдать последние указания доктору Барстону. Моя последняя мысль будет, я знаю, об успешной реализации моего замысла, вне зависимости от того, буду ли я жить вечно, или, в ходе неудачной операции, закончу свои дни сегодня. Все равно. И тот и другой исход для меня одинаково приемлем. Моя месть сегодня свершится.

Когда нож рассечет мой череп, вся Вселенная будет слушать мои последние слова, и имя Келл-Рэбина отныне станет вызывать лишь гомерический хохот.

Сенсационное исчезновение

Пожар на новой внепланетной радиовещательной станции скрыт покровом глубокой тайны.

Выдержки из прессы Вентнор, Калифорния, пятое октября

Когда новая гигантская межпланетная станция IXXB прошлым вечером начала свою первую трансляцию, каждый обитатель Вселенной, затаив дыхание, замер у своего радиоприемника в ожидании сенсационного сообщения, с которым должен был выступить ее благородный владелец, мистер Роберт Хамфри. Со строительством станции было связано много таинственного и необъяснимого, она уникальна по своей мощности, но, кажется, нет ни одного столь же уникального человека, кто смог бы завоевать доверие немногословного господина Хамфри, кто намекнул бы, в чем заключалась суть его загадочного сообщения. Завеса упала бы с этой тайны во время первой передачи.

Мистер Хамфри потратил много сил, чтобы привлечь повышенное внимание публики к своей речи, которая должна была прозвучать на торжественном открытии. Но, вместо того чтобы самому взять микрофон, он предпочел использовать запись. Видимо, готовясь к передаче, владелец студии остался недоволен первыми вариантами текста или звучанием собственного голоса. Поскольку он планировал сделать свое обращение ярким и запоминающимся, он лично несколько раз редактировал текст, желая добиться стопроцентного успеха.

Станция, как известно, должна была начать работу в восемь часов ровно, и общественность не только Земли, но и других планет Солнечной системы находилась в нетерпеливом ожидании первой передачи. Причина, конечно же, была в том, что мистер Хамфри приложил немало усилий и средств на рекламу в газетах и на радио, которая транслировалась на других станциях, кроме того, он использовал все возможности, чтобы разжечь интерес к своей вступительной речи. В рекламных объявлениях использовались самые сенсационные заголовки. Несомненно, мистер Хамфри хотел быть уверен, что все жители Солнечной системы в установленный час прильнут к своим радиоприемникам. Такие заголовки, как «Самая драматическая история во Вселенной», «Открытия, которые перевернут Вселенную», разумеется, послужили причиной появления разнообразных догадок по поводу того, что это будет за передача, и усиленно подогревали общественный интерес.

За несколько минут до наступления исторического момента над городом разразилась страшная гроза, и всего через пару минут после восьми часов в студию огромной станции ударила молния. В эфире прозвучали лишь слова диктора, представившего мистера Хамфри, и самое начало записи: «Леди и джентльмены, я хочу раскрыть вам самую драматичную тайну всех времен…». После удара молнии передача прервалась, ибо в студии начался пожар. Поскольку диктор и двое сотрудников студии были оглушены, огонь быстро распространился, и запись погибла в огне.

На всей радиостанции не нашлось копии записи, но, что наиболее странно, Боба Хамфри, как выяснилось, не было в здании. Он чудесным образом исчез. В настоящий момент ситуация становится все более загадочной, поскольку уже шестнадцать часов о мистере Хамфри нет никаких сведений. Очевидно, что, если бы он находился рядом со станцией, он мог бы лично продолжить передачу или предоставить другую запись. Огонь был не слишком силен, и главную радиоэлектростанцию не повредил, пострадала только студия. Станция приступила к работе через три часа после того, как потушили пожар. Но мистер Хамфри упорно молчит. Кое-кто из сотрудников станции сообщил, что, прощаясь с ними накануне вечером, известный филантроп предупредил, что «они должны будут искать себе новое место работы». Неприятная шутка внушает страх и недоумение…

Эволюция наоборот

Старший негоциант приберег в грузовом отсеке местечко специально для корней баабу, обещавших лучшую прибыль — унция золота за унцию корней, — чем все другие товары, какие удалось набрать на доброй дюжине планет, где корабль совершал посадку.

Однако деревушки гуглей, обитателей планеты Зан, поразила какая-то напасть. Корней баабу, собранных загодя в ожидании корабля, не было и в помине. Старший негоциант метался по трапу вверх и вниз, накликая на головы гуглей страшные проклятья, позаимствованные из двух десятков языков и культур.

В своей каморке на носу, всего на ярус ниже поста управления и капитанской каюты, закрепленный за кораблем координатор Стив Шелдон прокручивал ролик за роликом записи, относящиеся к данной планете, и в который раз вчитывался в библию своего ремесла — «Путеводитель по разумным расам» Деннисона. Шелдон искал скрытый ключ к разгадке, насиловал свою перегруженную память в надежде выкопать хоть какой-нибудь фактик, который мог бы иметь отношение к делу.

Тщетно — фактик не находился, записи не помогали.

Зан относился к числу планет, не замеченных в эпоху первой волны космических открытий, — фактически его обнаружили всего-то пять веков назад. С тех пор торговые корабли совершали сюда регулярные рейсы ради корней баабу. В должном порядке торговцы сообщили о планете в ведомство внеземных культур. Однако ведомство, заваленное более важными делами, чем обследование захолустных планеток, сдало сообщение в архив и, разумеется, начисто забыло об этом.

Вот почему никто никогда не проводил на планете Зан серьезных исследований, и ролики записей не содержали почти ничего, кроме копий контрактов, заявок, лицензий и сотен счетов, накопившихся за пять столетий торговли. Правда, тут и там были вкраплены письма и другие сообщения со сведениями о гуглях или о самой планете, но цена им была невысока: ведь все это писали не квалифицированные наблюдатели, а безграмотные торговцы — попрыгунчики космоса.

Впрочем, Шелдон нашел и одну высокоученую диссертацию о корнях баабу. Из нее он узнал, что баабу растет только на планете Зан и ценится как единственное известное лекарство от некоей болезни, распространенной в одном из секторов Галактики. Поначалу баабу были дикорастущими, и гугли собирали их на продажу, но в недавние времена, как уверял автор, были предприняты попытки окультурить полезное растение, и сбор диких баабу пошел на убыль.

Шелдон не смог бы выговорить ни точное химическое наименование лекарства, ни название болезни, от которой оно исцеляет, но эту трудность он преодолел пожатием плеч: в данных обстоятельствах она значения не имела.

Справочник Деннисона посвящал планете Зан полтора десятка строк, и они не сообщили Шелдону ничего такого, чего бы он и так не знал. Гугли были до известной степени гуманоидами и принадлежали к культурному классу 10, с вариациями от 10-А до 10-К; они отличались миролюбием и вели пасторальное существование; всего было известно тридцать семь племенных деревень, причем одна деревня обладала по отношению к остальным тридцати шести диктаторскими полномочиями, хоть и в достаточно мягкой форме. Существенно, что руководящее положение периодически переходило от деревни к деревне, видимо, в соответствии с какой-то ненасильственной ротационной системой, отвечающей дикарским представлениям о политике. По натуре гугли были существами кроткими и не прибегали к войне.

Вот и все сведения, какие предлагал справочник. Оттолкнуться было практически не от чего.

Но коль на то пошло, утешал себя Шелдон, координатор в принципе почти обречен на безделье, пока корабль не угодит в какую-нибудь передрягу. Настоящая нужда в координаторе возникает лишь тогда, когда все, не исключая его самого, окажутся в глубокой луже. Найти путь из лужи — именно в том и состоит его работа. И вспоминают о нем, только если не остается другого выхода. Конечно, в обязанности координатора входит держать торговцев в узде, следить, чтоб они не надували тех, с кем ведут дела, сверх разумных пределов, не нарушали туземных табу, не надругались над инопланетной этикой, соблюдали кое-какие ограничения и придерживались минимальных формальностей, — но это простая повседневная рутина, не более того.

И вот после долгого спокойного полета — чрезвычайное происшествие: на планете Зан не оказалось корней баабу, и Дэн Харт, капитан звездолета «Эмма», гневается, скандалит и ищет козла отпущения, хоть и без особого успеха.

Шелдон загодя услышал, как капитан грохочет по лесенке, приближаясь к каморке координатора. Судя по интенсивности грохота, настроение у Харта было хуже некуда. Шелдон отодвинул ролики на край стола и постарался привести себя в состояние безмятежного равновесия — иначе беседовать с капитаном было попросту немыслимо.

— Добрый день, капитан Харт, — произнес Шелдон, как только пышущий гневом визитер переступил порог.

— Добрый день, координатор, — отозвался Харт, хотя очевидно было, что вежливость стоит ему больших усилий.

— Я просмотрел все имеющиеся материалы, — сообщил Шелдон. — К сожалению, зацепиться практически не за что.

— Значит, — смекнул Харт, и владеющая им ярость чуть не вырвалась из-под контроля, — вы не имеете понятия, что тут происходит?

— Ни малейшего, — весело подтвердил Шелдон.

— Хотелось бы слышать другой ответ, — заявил Харт. — Хотелось бы получить от вас совершенно другой ответ, мистер координатор. Настал момент, когда вам придется отработать свое жалованье. Я таскаю вас с собой годами и плачу вам жирную твердую ставку не потому, что мне так нравится, а потому, что меня к этому принуждают. И все эти годы вам было нечего или почти нечего делать. Теперь у вас есть дело. Теперь наконец-то оно у вас появилось. Наконец-то вам выпал случай отработать свое жалованье. Я мирился с вашим присутствием, хоть вы держали меня за глотку, а то и подставляли мне ножку. Я сдерживал свой язык и темперамент, несмотря ни на что. Но теперь у вас есть дело, и уж я прослежу за тем, чтобы вы от него не отлынивали. — Он вытянул шею вперед, как черепаха, злобно выглянувшая из панциря. — Вам понятно, что я хочу сказать, мистер координатор?

— Понятно, — ответил Шелдон.

— Вы займетесь этой проблемой всерьез. И приступите к делу немедленно.

— Уже приступил.

— Как же! — саркастически заметил капитан Харт.

— Я установил, что в письменных источниках нет ничего полезного.

— И что вы теперь намерены предпринять?

— Наблюдать и думать.

— Наблюдать и думать! — взвизгнул Харт, потрясенный до глубины души.

— Появились догадки, которые подлежат проверке. Рано или поздно мы докопаемся, в чем тут загвоздка.

— И сколько это займет? Сколько времени продлится ваше копание?

— Пока не могу сказать.

— Стало быть, не можете. Должен напомнить вам, мистер координатор, что в космической торговле время — деньги.

— Вы опережаете график, — спокойно возразил Шелдон. — Вы стояли на своем в течение всего рейса. Вечно торопились, вели торговлю бесцеремонно, почти до грубости, вопреки правилам, установленным для общения с внеземными культурами. Я был вынужден раз за разом настойчиво напоминать вам о важности этих правил. Был даже случай, когда я спустил вам заведомое убийство. Вы толкали экипаж на нарушения общепринятых норм организации труда. Вы вели себя так, будто сам дьявол наступает вам на пятки. Экипаж нуждается в отдыхе, и сколько бы дней мы ни потратили на распутывание здешней загадки, они пойдут ему на пользу. Да и вас задержка тоже не убьет.

Харт стерпел все эти выпады, поскольку так и не уразумел, какой силы нажим допустит человек, невозмутимо сидящий за столом. Но пришлось изменить тактику.

— У меня контракт на корни баабу, — проговорил он, — и лицензия на данный торговый маршрут. Могу вам признаться, что я делал ставку на эти корни. Если вы не вытрясете их из туземцев, я подам в суд…

— Не дурите, — перебил Шелдон.

— Но пять лет назад, когда мы в последний раз прилетали сюда, все было в порядке! Никакая культура не может развалиться ко всем чертям за такое короткое время!

— Судя по наблюдениям, это явление более сложное, чем культура, развалившаяся ко всем чертям, — произнес Шелдон. — У них была определенная схема, они действовали по плану, вполне сознательно. Деревня класса десять стоит как стояла, в полутора-двух милях отсюда к востоку. Стоит покинутая, дома аккуратно закрыты и заколочены. Все прибрано, все опрятно, будто жители ушли ненадолго и намерены вернуться в недалеком будущем. А в двух милях от деревни класса десять появилась другая деревушка с населением, живущим примерно по классу четырнадцать.

— Бред какой-то! — воскликнул Харт. — Как может целый народ утратить сразу четыре культурные градации? Да если даже так, какого лешего им было переселяться из домов десятого класса в тростниковые хижины? Даже варвары, когда завоевывали культурный город, вселялись во дворцы и храмы и о тростниковых хижинах не горевали…

— Не знаю, в чем тут дело. Моя обязанность в том и состоит, чтоб узнать.

— И главное, как исправить положение?

— Тоже пока не знаю. И не исключаю, что на то, чтоб исправить положение, уйдут столетия.

— Что ставит меня в тупик — это их молельня. И парник позади нее. А в парнике растет баабу!

— Откуда вам известно, что баабу? — резко спросил Шелдон. — Вы же до сих пор не видели растений, только корни!

— Несколько лет назад один из туземцев показал мне посевы. Никогда не забуду — посевы занимали много акров. Это же целое состояние — а я не мог вырвать ни корешка! Они заявили, что надо потерпеть, пока корни не подрастут.

— Я уже приказал ребятам, — объявил Шелдон, — держаться от молельни подальше, а сейчас повторяю это вам, Харт. Запрет относится и к парнику. Если я поймаю кого-нибудь, кто попробует добыть из парника корни баабу или что-то другое, что там растет, виновный не рассчитается до конца дней своих!..

Вскоре после того, как Харт отбыл несолоно хлебавши, по трапу вскарабкался старшина гуглей, деревенский вождь, и пожелал видеть координатора.

Вождь был немыт и с головы до ног облеплен паразитами. О стульях он не имел понятия и расположился на полу. Шелдон поднялся с кресла и сел на корточки лицом к гостю, но в тот же миг заерзал и отодвинулся на шаг-другой: от вождя воняло.

Наречие гуглей Шелдон вспоминал не без труда — ему не доводилось пользоваться этой тарабарщиной с самой студенческой скамьи. И даже подумалось, что на всем корабле не сыщется человека, не способного объясниться с гуглями лучше, чем координатор: любой из членов экипажа бывал на планете Зан и раньше, а его занесло сюда в первый раз.

— Вождю добро пожаловать, — вымолвил Шелдон.

— Окажи услугу, — попросил вождь.

— Конечно окажу.

— Похабные истории, — уточнил вождь. — Ты знаешь похабные истории?

— Знаю парочку. Боюсь только, что они не слишком хороши.

— Расскажи, — потребовал вождь, деловито почесываясь одной рукой. Второй рукой он не менее деловито выковыривал грязь, застрявшую между пальцами ног.

Шелдон рассказал ему про женщину и двенадцать мужчин, очутившихся на одном астероиде.

— Ну и что? — спросил вождь.

Тогда Шелдон рассказал ему другую историю попроще, а главное — неприкрыто похабную.

— Эта хорошая, — одобрил вождь, но смеяться и не подумал. — Знаешь еще?

— Нет, других не знаю, — отмахнулся Шелдон: продолжать вроде бы не имело смысла. Но потом он рассудил, что с инопланетянами надо поладить любой ценой, тем более что это его прямая обязанность, и предложил: — Теперь расскажи ты.

— Я не умею, — признался вождь. — Может, расскажет кто другой?

— Сальный Феррис, — сообразил Шелдон. — Он корабельный кок и знает такие истории, что у тебя волосы дыбом встанут.

— Тем лучше, — заявил вождь и поднялся с пола. Дошел до двери и вдруг обернулся: — Вспомнишь еще похабную историю — не забудь рассказать!

И Шелдон смекнул без особых усилий, что вождь относится к этим историям вполне всерьез.

Вернувшись за стол, Шелдон какое-то время слушал, как вождь тихо топочет по трапу. Заверещал коммуникатор. Это оказался Харт.

— Первый катер-разведчик на борту, — сообщил он. — Облетел пять других деревень, и всюду то же самое. Гугли покинули прежние жилища и поселились в грязных хижинах на небольшом отдалении. И в каждом из тростниковых поселений — своя молельня и свой парник.

— Дайте мне знать, когда появятся остальные разведчики, — сказал Шелдон, — хоть и не думаю, что есть надежда на что-то новенькое. Вероятно, сообщения будут неотличимы одно от другого.

— Еще одна новость, — продолжил Харт. — Вождь просил нас пожаловать вечером в деревню на посиделки. Я заверил его, что мы придем.

— Это уже достижение, — отозвался Шелдон. — Несколько первых дней они нас просто не замечали. Или не замечали, или удирали при нашем приближении во все лопатки.

— Появились у вас свежие идеи, мистер координатор?

— Одна есть. Или даже две.

— И что вы намерены предпринять?

— Пока ничего, — объявил Шелдон. — Времени у нас много.

Отключив коробку-верещалку, он откинулся на спинку кресла. Свежие идеи? Одна, пожалуй, есть. Хотя не слишком богатая. Что, если это обряд очищения? Или местный эквивалент возвращения к природе? Нет, не вытанцовывается. Поскольку культура класса десять и не уводила гуглей от природы на расстояние, достаточное, чтобы заронить в них потребность вернуться к ней. Что такое класс десять? Жизнь, разумеется, очень простая, но довольно комфортабельная. Еще не преддверие века машин, но до него остается совсем чуть-чуть. Своеобразный золотой век варварства. Добротные прочные поселения с несложным, но крепким хозяйством и нехитрой торговлей. Ненасильственная диктатура и пасторальное существование. Никакого переизбытка законов, мешающих людям. Слабенькая религия с минимумом табу. Вся планета — одна большая счастливая семья без резких классовых различий.

И тем не менее они отказались от своей идиллической жизни.

Психоз? Да, конечно, похоже на то.

В нынешнем своем состоянии гугли еле сводят концы с концами. Их словарь обеднел. Черт возьми, сказал себе Шелдон, ведь даже я сегодня владею языком лучше, чем вождь.

Средства к существованию у нынешних гуглей едва достаточны для того, чтобы не умереть голодной смертью. Они охотятся и рыбачат, собирают дикорастущие фрукты и корешки, но при этом у них постоянно урчит в животе от голода — а между тем вокруг покинутых деревень лежат поля под парами, пустуют в ожидании мотыги и плуга, в ожидании семян, и по всем признакам эти поля были в обороте еще год-два назад. Вне сомнения, на полях выращивали не только овощи, но и баабу. А сегодня гугли не имеют понятия ни о плугах, ни о мотыгах, ни о семенах. Их хижины слеплены кое-как и тонут в грязи. У них сохранились семьи, но моральные установления таковы, что вызывают тошноту. Оружие — каменное, и только каменное, а о сельскохозяйственных орудиях никто и не слыхивал.

Культурный регресс? Нет, не так просто. Можно допустить культурный регресс, но как объяснить парадокс? Гугли отступили в деревушки класса 14, но в центре каждой деревушки — молельня, позади молельни — парник, а в парнике — баабу. Парники возведены из стекла, а больше нигде в деревушке класса 14 стеклами и не пахнет. Ни одно существо класса 14 не сумело бы возвести такой парник, да и молельню, коль на то пошло. Потому что молельня — отнюдь не хижина, а здание из обработанного камня и отесанных бревен, и двери заперты каким-то хитроумным способом, который еще не удалось раскусить. Впрочем, с дверями никто особенно не возился. На чужих планетах гостям, мягко говоря, не рекомендуется соваться в молельню без спроса.

Готов поклясться, сказал Шелдон, беседуя вслух с самим собой, что молельню строили не дикари, снующие вокруг нее сегодня. Если я не совсем зарапортовался, ее построили до начала регресса. И парник тоже построили загодя.

Что мы делаем на Земле, когда уезжаем в отпуск, а у нас дома есть цветы или растения в горшках и мы не хотим погубить их? Мы относим горшки к соседям или друзьям или договариваемся с кем-нибудь, чтобы к нам периодически наведывались и поливали наши цветочки.

А если мы решили уйти в отпуск из культуры класса 10 в класс 14 и у нас есть растения баабу, которые мы непременно хотим сохранить как семенной фонд, как мы поступим тогда? Баабу нельзя отнести к соседям, потому что и соседи, в свою очередь, уходят в отпуск. Лучшее, что нам остается, — возвести парник и оснастить его массой автоматических устройств, которые позаботятся о растениях, пока мы не вернемся и не станем вновь заботиться о них сами.

Но это значит, это почти неоспоримо доказывает, что регресс не был случайным.

Перед посиделками экипаж навел на себя красоту, напялил чистое платье, помылся и побрился. Сальный вытащил свою гармонику и ради тренировки наиграл мелодию-другую. Банда предполагаемых хористов из машинного отделения решила поупражняться, как петь более или менее слаженно, — получился кошачий концерт, пронзающий корабль от носа до кормы. Капитан Харт поймал одного из мотористов с бутылкой, каким-то образом пронесенной на борт. Одним хорошо поставленным ударом капитан сломал ослушнику челюсть — способ поддержания дисциплины, который Шелдон в беседах с Хартом оценивал как необязательный.

Сам координатор надел полупарадную форму. Может, и глуповато было выряжаться ради каких-то дикарей, но он утешал себя тем, что по крайней мере не приходится надевать парадный мундир со всеми регалиями. Он уже натягивал куртку, когда послышались шаги Харта: капитан вновь спускался из своих апартаментов в каморку координатора.

— Все остальные разведчики на борту, — объявил Харт с порога.

— Ну и что?

— Повсюду одно и то же. Все племена до единого перебрались из прежних деревень в лачуги вокруг молелен и парников, построенных гораздо более изобретательно. А сами жители по уши в грязи и почти дохнут с голоду, в точности как ближайшие наши соседи.

— Так я и подозревал, — обронил Шелдон. Харт глянул на него искоса, словно прикидывая, как бы половчее накинуть на хвастуна петлю. — Это же логично, — добавил Шелдон. — Уверен, вы и сами считаете именно так. Если одно племя по каким-то причинам вернулось к дикости, надо полагать, что так же поступили и остальные.

— Но почему, мистер координатор? По каким именно причинам? Вот что мне надо знать.

Шелдон спокойно произнес:

— Я намерен это выяснить.

А про себя подумал: капитан прав, тут были какие-то причины. Если все они одновременно вернулись к дикости, то ради определенной цели, следуя какому-то плану. И чтобы разработать подобный план и согласовать в деталях между тридцатью семью деревнями, нужна безотказная система связи, куда лучшая, чем можно ожидать от культуры класса 10…

С трапа донеслись еще чьи-то торопливые шаги — вверх, вверх. Харт поспешно обернулся к двери, и Сальный Феррис, ввалившись в каморку, едва не налетел на капитана. Глаза у кока округлились от возбуждения, он шумно пыхтел после пробежки.

— Они открывают молельню, — выдохнул кок. — Они только что…

— Да я шкуру с них спущу! — зарычал Харт. — Я же отдал приказ не валять дурака и не приближаться к молельне!

— Это не наши, сэр, — сумел выговорить Сальный. — Это гугли. Они сами решили отпереть свою молельню.

Харт резко повернулся к Шелдону.

— Не надо бы туда ходить.

— Надо! — ответил Шелдон. — Они нас пригласили. В настоящий момент мы никак не можем позволить себе их обидеть.

— В таком случае возьмем личное оружие.

— Но с категорическим приказом не прибегать к нему до последней крайности.

Харт кивнул.

— И оставим здесь несколько человек с винтовками, чтобы прикрыли нас, если придется спасаться бегством.

— Звучит разумно, — согласился Шелдон.

Харт быстро вышел. Кок собрался последовать его примеру.

— Постой-ка, Сальный. Ты видел, как открыли молельню, своими глазами?

— Так точно, сэр.

— А что ты там, собственно, делал?

— Видите ли, сэр…

По лицу Сального было видно: он спешно выдумывает, что бы такое соврать. И Шелдон перебил:

— Я рассказал ему одну историю. Но до него, похоже, не дошло.

Кок сказал с ухмылкой:

— Ну, видите ли, дело было так. Гугли начали варить какое-то пойло, а я дал им несколько советов, просто чтобы чуть-чуть помочь. Они же все делали наперекосяк, и было бы жаль, если б классную выпивку сгубили по невежеству. Вот я и…

— Вот ты и наведался к ним еще раз — отведать, что получилось.

— Да, сэр, примерно так оно и было.

— Теперь понятно. Скажи мне, Сальный, а кроме как по части выпивки, других советов ты им не давал?

— Ну еще я рассказал вождю парочку историй.

— Понравились они ему?

— Не знаю, — ответил Сальный. — Он не смеялся, но истории ему вроде понравились.

— Я тоже рассказал ему одну историю, — повторил Шелдон. — Но она до него, похоже, не дошла.

— Может, и впрямь не дошла. Извините меня, сэр, но истории, какие вы предпочитаете, подчас чересчур того… Тонковаты, пожалуй.

— Об этом я и сам догадался. А еще что там произошло?

— Еще что? Да, вспомнил. Еще там один взял тростинку и принялся мастерить дудку, но тоже делал все наперекосяк…

— И ты показал ему, как сделать дудку получше?

— Точно, — признался Сальный.

— И теперь ты, наверное, чувствуешь себя героем, который пришел на выручку отсталому народу, дав ему сильный толчок к цивилизации…

— Мм… — промычал кок.

— Да ладно, — примирительно сказал Шелдон. — Но на твоем месте я бы не слишком налегал на улучшенную выпивку.

— У вас все, сэр? — осведомился кок, уже занеся ногу за порог.

— У меня все, — согласился Шелдон. — Спасибо, Сальный.

Выпивка лучшего качества, подумалось Шелдону. Лучшая выпивка, лучшая дудка, несколько похабных анекдотов. Ну и что? Он покачал головой: все это, вместе взятое, тоже не имело никакого смысла.

Шелдон расположился на корточках по одну сторону от вождя, Харт по другую. С вождем произошла удивительная перемена. Прежде всего он помылся и перестал чесаться, и от него не воняло. И между пальцами ног больше не было грязи. Он подстриг себе бороду и макушку, пусть неряшливо, и даже прошелся по волосам гребешком — раньше в них торчали сучки, репьи, а может, и птичьи гнезда, и по сравнению с прежней прическа была колоссальным достижением.

Однако к опрятности дело не сводилось, случилось и что-то большее. Шелдон долго не мог сообразить, что именно, хоть мучился этим вопросом непрерывно, даже когда пытался вкусить от пищи, которую перед ним поставили. На блюде лежало месиво чудовищного вида, и исходивший от него запах тоже не внушал оптимизма. И что хуже всего, не было никакого подобия вилок.

Вождь по соседству с Шелдоном упоенно чмокал и чавкал, запихивая еду в рот обеими руками поочередно. И только попривыкнув к этому чавканью, Шелдон понял, что же такое изменилось в вожде. Он стал говорить правильнее. Днем он пользовался упрощенной, примитивной версией собственного наречия, а нынче овладел языком свободно, можно бы сказать — почти в совершенстве.

Координатор быстро обвел взглядом землян, расположившихся кружком на голой почве. Каждого землянина усадили меж двух гуглей, и если только аборигены не были слишком заняты чавканьем и глотанием, они считали своим долгом вести с гостями беседу. Будто у нас в Торговой палате, подумалось Шелдону: если уж затеяли званый обед, то каждый лезет из кожи вон, чтобы гости были довольны и чувствовали себя как дома. Какой же разительный контраст с первыми днями после посадки, когда туземцы лишь боязливо выглядывали из хижин и бурчали что-то невнятное, если не удирали от пришельцев во всю прыть…

Вождь вычистил свою миску круговыми движениями пальцев, а затем обсосал их, постанывая от удовольствия. И вдруг, повернувшись к Харту, сказал:

— На корабле я видел, что люди используют для еды доски, поднятые над полом. Я пришел в недоумение.

— Это называется стол, — пробормотал Харт, неловко ковыряясь пальцами в миске.

— Не понимаю, — произнес вождь, и Харт был вынужден рассказать ему, что такое стол и насколько удобнее есть за столом, чем на полу.

Видя, что все остальные принимают участие в трапезе, хоть и без особого восторга, Шелдон рискнул погрузить пальцы в свою миску. Не подавись, внушал он себе. Каким бы гнусным ни оказался вкус, подавиться ты не имеешь права… Но месиво оказалось на вкус еще гнуснее, чем можно было вообразить, и он подавился. Впрочем, этого никто, кажется, не заметил.

После нескончаемой гастрономической пытки — сколько же часов она длилась? — с едой было наконец покончено. За эти часы Шелдон поведал вождю о ножах, вилках и ложках, о чашках, стульях, карманах брюк и пальто, о счете времени и наручных часах, о теории медицины, началах астрономии и о приятном земном обычае украшать стены картинами. А Харт в свою очередь рассказал вождю о принципах колеса и рычага, о севооборотах, лесопилках, почтовой системе, о бутылках для хранения жидкостей и об орнаментах для украшения строительного камня.

Ни дать ни взять — энциклопедия, подумал Шелдон. Мой бог, что за вопросы он задает! Для чавкающего, сидящего на корточках дикаря 14-го культурного класса — самая настоящая энциклопедия! Хотя постой-ка, а принадлежит ли вождь по-прежнему к классу 14? Не вернее ли, что за последние полдня он поднялся до класса 13? Умытый, причесанный и подстриженный, улучшивший как свои социальные навыки, так и язык, — да нет, сказал себе Шелдон, что за чепуха, так не бывает. Полное, абсолютное безумие полагать, что такая перемена может свершиться за полдня.

Самого координатора усадили так, что за противоположным краем пиршественного круга ему была ясно видна молельня с раскрытой дверью. За дверью не было ни намека на движение, ни намека на свет. Всматриваясь в ее черную пасть, Шелдон гадал, что же там такое, что может явиться оттуда — или, напротив, устремиться туда. Так или иначе, он был убежден, что там, за дверью молельни, скрыт ключ к загадке гуглей, к загадке их регресса, ибо представлялось несомненным одно: сама молельня была воздвигнута как подготовительный шаг к регрессу. «Ни при каких обстоятельствах, — окончательно решил он, — культура класса четырнадцать не способна воздвигнуть такую молельню».

По окончании трапезы вождь встал и произнес короткую речь из двух пунктов: он рад, что гости сочли возможным поужинать сегодня вместе с племенем, и теперь им предстоят развлечения. Харт тоже встал и тоже произнес речь, заверив, что земляне счастливы прибыть на планету Зан и что экипаж готов в свой черед предложить небольшую развлекательную программу, если вождю будет угодно ее посмотреть. Вождь сообщил, что ему будет угодно и его народу тоже. Затем он подал знак, хлопнув в ладоши, в круг вышли десять — двенадцать юных гуглянок и исполнили какие-то ритуальные фигуры, перемещаясь и покачиваясь без музыки. От Шелдона не укрылось, что гугли следят за танцем очень внимательно, но сам он не мог уловить в фигурах ни малейшего смысла, даром что прошел основательную подготовку по инопланетным ритуальным обычаям.

Гуглянки покинули сцену. Два-три землянина, не разобравшись, зааплодировали, но хлопки быстро погасли, перейдя в смущенную тишину: сами дикари оставались смертельно серьезны.

Затем один из гуглей вытащил тростниковую дудочку — не ту ли самую, в создании которой принял консультативное участие Сальный? — и, скрючившись в центре круга, принялся извлекать из нее дикие, ни с чем не сообразные звуки, которые посрамили бы самого писклявого земного волынщика. Это длилось чуть не целую вечность, так и не приблизившись к мелодии, и на сей раз весь экипаж (вероятно, от восторга, что мука оборвалась) принялся гикать, улюлюкать, аплодировать и свистеть, будто требуя продолжения, хотя не возникало сомнений, что имелось в виду, — совсем наоборот.

Вождь обратился к Шелдону с вопросом, что такое делают люди. Пришлось изрядно попотеть, объясняя обычай аплодисментов. Однако выяснилось, что два номера вчистую исчерпали развлекательную программу, как ее понимали гугли, и даже захотелось спросить, неужели вся деревня не сумела измыслить ничего большего, — координатор сильно подозревал, что да, не сумела, но от вопроса все-таки воздержался.

И настала очередь экипажа.

Бандиты из машинного отделения сгрудились вместе, обняв друг друга за плечи в лучших варварских традициях, и спели полдюжины песен, а Сальный аккомпанировал, наяривая на гармонике. Они пели старые земные песни, до которых так охочи космические бродяги, и глаза у них блестели от невыплаканных слез.

Не прошло и нескольких минут, как к певцам присоединились добровольцы из экипажа, а меньше чем через час весь личный состав корабля подхватывал каждую песню, отбивая ритм ладонями по почве и запрокидывая головы, чтобы земные слова уносились повыше в чужое небо.

Потом кого-то осенило, что надо бы и сплясать. Один из мотористов выкликал пару за парой, а Сальный склонился над гармоникой еще ниже, выкачивая из нее знакомые мотивчики — «Старик Джо Таккер», «Коричневый кувшинчик», «Старая серая кобыла» и так далее, и тому подобное.

Шелдон проглядел, когда и как это произошло, но пар на площадке вдруг прибавилось. Гугли тоже пустились в пляс, поначалу немного сбиваясь, но под руководством земных учителей совершенствуясь на глазах. В круг входили новые и новые танцоры, пока танец не захватил всю деревню, включая и вождя. Правда, Сальный вскоре выдохся, что и немудрено: пот тек у него по лицу ручьями. Но тут вновь объявился гугль с тростниковой дудкой и присел рядом с коком. И вроде бы враз ухватил, как играть музыку: из дудки полились звуки сильные и чистые, он и Сальный расположились бок о бок и наигрывали как сумасшедшие, а все остальные плясали и плясали. Вопили от удовольствия, взревывали, топали что есть мочи и между делом перевернули пару тележек, которые оказались в круге невесть как и были здесь совершенно ни к чему. Но судьба тележек никого как будто не волновала.

Шелдона оттеснили к молельне. Он оказался здесь вместе с Хартом: танцоры распалились и требовали все больше места. Харт заявил:

— Ну и как, мистер координатор? Не самая ли это дьявольская затея, какую вы когда-нибудь видели?

Шелдон согласился:

— Нельзя не признать, капитан, что вечеринка прошла с успехом.

Новость принес Сальный. Принес в момент, когда Шелдон завтракал в своей каморке в одиночестве.

— Они чего-то такое вытащили из своей богадельни, — объявил кок.

— А что именно, Сальный?

— Знать не знаю. И спрашивать не хочу.

— Нет так нет, — мрачно проговорил Шелдон. — Может, и хорошо, что не хочешь.

— Это вроде как куб, — продолжил Сальный. — А в нем что-то вроде полочек, и все вместе ни на что не похоже. Верней, похоже на картинку, какую вы мне однажды показали в книжке.

— На схему строения атома?

— Именно, точно на нее. Только тут все еще посложней.

— И что они с этим кубом делают?

— Пока что собирают его из частей. И слоняются вокруг. Не могу сказать вам точно, что они с ним делают.

Шелдон выскреб тарелку дочиста и отодвинул в сторонку. Встал, втиснулся в куртку и предложил:

— Пойдем посмотрим.

К моменту их появления вокруг непонятной конструкции собралась целая толпа дикарей, и Шелдон с коком остановились с краю, храня молчание и не шевелясь, чтобы, избави бог, не помешать чему-нибудь.

Куб был размером футов по двенадцать в каждом измерении и состоял из каких-то прутьев, странным способом соединенных дисками. В целом конструкция напоминала нечто, сооруженное при помощи детского «суперконструктора», с условием, что у ребенка — автора конструкции — проснулось нешуточное воображение. Внутри куба виднелись плоскости из материала, напоминающего стекло, и плоскости располагались с почти математической точностью — взаимному расположению плоскостей явно уделяли особое внимание.

На глазах землян орава гуглей вытащила из молельни коробку, и притом тяжелую: гугли потели и кряхтели, но все же доволокли ее до куба. Тут коробку открыли и извлекли из нее несколько предметов, выточенных из разных материалов — частью из дерева, частью из камня, а то и вообще непонятно из чего. И каждый предмет поместили, по-видимому, на заранее заданную позицию на какой-то из плоскостей.

— Шахматы, — заявил Сальный.

— Что-что?

— Шахматы, — повторил Сальный. — Сдается мне, они затеяли сразиться в шахматы.

— Может быть, может быть, — отозвался Шелдон и подумал: если это шахматы, то самые странные и фантастически заковыристые, какие я когда-либо видел…

— Там, на Земле, теперь тоже шахматные диковинки появились, — сообщил кок. — Названьице им придумали: «сказочные шахматы». Где на доске больше клеток, и больше фигур, и сами фигуры не такие, как всем привычные. Но я и в старых-то шахматах никогда толком не разбирался…

Вождь заметил землян и подошел к ним.

— Мы теперь уверены в победе, — объявил он. — С помощью тех сведений, что вы дали нам, мы выиграем с закрытыми глазами.

— Рады слышать, — отозвался Шелдон.

— У других деревень, — продолжал вождь, — не хватает духу тягаться с нами. Мы ударили им прямо в центр. Третий раз подряд без передышки.

— Вас надо поздравить, — произнес Шелдон, недоумевая, о чем, собственно, речь.

— Давненько не было такого, — закончил вождь.

— Могу себе представить, — ответил Шелдон, по-прежнему почти наобум.

— Мне надо идти, — отчеканил вождь. — Сейчас начинается.

— Постойте, — взмолился Шелдон. — Вы что, играете в какую-то игру?

— Можно сказать и так, — согласился вождь.

— Играете с другими деревнями, со всеми сразу?

— Верно.

— Сколько же времени это займет? Если сразу со всеми, против тридцати шести…

— Игра не затянется, — объявил вождь, усмехнувшись хитро и самоуверенно.

— Желаю удачи, — сказал Шелдон, глядя вождю вслед.

— Что все это значит? — поинтересовался Сальный.

— Пойдем отсюда, — распорядился Шелдон. — У меня срочная работа.

Харт чуть не пробил головой потолок, когда узнал, что за работу задумал координатор.

— Вы не смеете допрашивать экипаж с пристрастием! — завопил он. — Я этого не потерплю! Они не сделали ничего плохого!

— Капитан Харт, — жестко сказал Шелдон, — вы соберете людей и установите очередь, и я буду беседовать с ними поодиночке. Допроса с пристрастием не будет. Просто я хочу с ними поговорить.

— Мистер координатор, — не унимался Харт, — на этом корабле я разговариваю с вами за всех.

— Мы с вами, капитан Харт, наговорились вчера вечером. И даже с избытком.

Несколько часов подряд Шелдон провел у себя в каморке, а члены экипажа входили по одному и отвечали на его вопросы. Вопросы были однотипными:

— Что именно гугли выясняли у вас?

— Что вы им отвечали?

— Как по-вашему, они поняли ответ?

Человек следовал за человеком. Шелдон сделал кучу заметок и наконец-то покончил с опросом. Затем он запер дверь, достал из стола заветную бутылку и позволил себе щедрый глоток. А потом, спрятав бутылку на место, уселся поудобнее и стал просматривать заметки, ничего не пропуская.

Пискнул коммуникатор.

— Разведчики вернулись из повторного рейса, — послышался голос Харта, — и каждая деревушка вытащила такой же куб и установила перед молельней. Все жители сидят кружком вокруг куба и, похоже, играют в какую-то игру. Время от времени кто-нибудь встает и делает ход на одной из плоскостей, потом возвращается в круг и опять сидит как ни в чем не бывало…

— Что-нибудь еще?

— Ничего. Но вы же хотели проверить именно это, не так ли?

— Да, — проговорил Шелдон задумчиво. — Пожалуй, именно это.

— Скажите мне хотя бы, с кем они играют?

— Друг с другом.

— Как это друг с другом?

— Деревня с деревней. Каждая со всеми другими.

— Что? Все тридцать семь деревень?

— Вы поняли меня правильно.

— Но как? Объясните мне, черт вас возьми, как могут тридцать семь деревень играть одну и ту же партию?

— Объяснить не могу, — ответил Шелдон. Хотя у него возникло ужасное подозрение, что объяснение есть. По меньшей мере есть определенная догадка.

Когда стало очевидным, что регресс был спланирован заранее в планетарном масштабе, он, помнится, задался недоуменным вопросом о системе связи, без которой все тридцать семь деревень никак не могли бы впасть в дикость одновременно. Он еще сказал себе, что это требовало бы системы связи намного лучшей, чем следует ожидать от культуры класса 10. И вот пожалуйста, вновь то же самое, и задачка даже еще труднее — те же тридцать семь деревень вовлечены в диковинную круговую игру на доске головоломной сложности.

Это подразумевает единственно возможный ответ. Ответ совершенно неправдоподобный, но другого не дано: телепатия. Но разве можно вообразить себе телепатию как достояние 10-го культурного класса, не говоря уже о классе 14!

Выключив верещалку, он возобновил прерванную работу. Достал большой лист бумаги, прикнопил его к столу и принялся перебирать заметки заново, не пропуская ни одной и перенося их содержание на схему. Покончив с этим, откинулся на спинку кресла и окинул схему взглядом, потом вызвал Харта. Минут через десять капитан, одолев лесенку, постучал в дверь. Шелдон отпер, впустил его в каморку и пригласил:

— Присаживайтесь, Харт.

— Додумались до чего-нибудь?

— Полагаю, что да, — ответил Шелдон. И показал на схему, пришпиленную к столу: — Вот, полюбуйтесь.

Харт уставился на схему как баран на новые ворота.

— Не вижу ничего особенного.

— Вчера вечером, — начал Шелдон, — мы побывали на посиделках у гуглей, и за то недолгое время, что провели там, мы дали жителям этой деревни самое исчерпывающе полное представление о культуре класса десять, какое только можно себе вообразить. Но что меня гнетет по-настоящему — мы кое в чем вышли за рамки десятого класса. Я еще не закончил анализ, но это больше похоже не на класс десять, а на девять-М.

— Мы — что? Что мы сделали?

— Они выкачали из нас информацию. Каждого из наших спрашивали о каких-то аспектах культуры, и не было ни единого случая, чтобы вопросы дублировали друг друга. Каждый набор вопросов отличался от вопросов, заданных кому-то еще. Словно эти гугли распределили между собой вопросы заранее.

— Ну и что из того?

— А то, — ответил Шелдон, — что мы вмешались непрошено в одну из самых хитроумных социальных структур Галактики. Остается лишь надеяться на Господа Бога…

— В одну из самых хитроумных структур? У гуглей?

— Да, именно у гуглей.

— Но они никогда ничем не выделялись! И никогда ничем не выделятся. Они просто-напросто…

— Ну-ка подумайте хорошенько, — перебил Шелдон, — и попробуйте сообразить, какая черта в культуре гуглей поражает больше всего. Мы торгуем с ними уже целых пять веков. Какой факт за эти пять веков выявился неопровержимо и торчит как бельмо на глазу?

— Они тупицы, — провозгласил Харт.

— Судя по тому, что случилось, совсем наоборот.

— Они ничего не добились, — не сдавался Харт. — И насколько могу судить, ничего и не добиваются.

— Это часть общей картины, — уточнил Шелдон. — Их культура статична.

— Будь я проклят, — воскликнул Харт, — чтоб я стал играть с вами в угадалки! Если у вас есть что-то на уме…

— У меня на уме явление, которое называется «мир». За все пять веков, что мы знаем гуглей, между ними не бывало разногласий. Они ни разу не воевали. Чего при всем желании нельзя сказать ни про одну другую планету.

— Они слишком тупы для того, чтобы воевать, — предположил Харт.

— Они слишком разумны для того, чтобы воевать! — ответил Шелдон. — Да будет вам известно, капитан Харт, что гугли добились того, чего не добивалась ни одна другая раса, ни одна цивилизация во всей галактической истории! Они открыли способ одолеть войну, оставить ее раз и навсегда вне закона!

Так ведется тысячи тысяч лет. Среди звезд, на планетах, обращающихся вокруг своих солнц, одна за другой возникают и расцветают империи. Но рано или поздно все они угасают, сиротливо и поверженно, а на смену им приходят другие империи и тоже в свой черед рассыпаются в прах. И те, что существуют по сей день, тоже неизбежно — дайте срок — потерпят крушение. Цикл — древний как мир, сказал себе Шелдон: от силы к самонадеянности, от самонадеянности к безрассудству — извечная, стандартная болезнь развития культур.

И не было дня с начала времен, когда бы где-нибудь в Галактике не полыхала война — не в одном созвездии, так в другом. Войны порождаются экономическими трудностями, хоть бывают и иные причины: неуемное честолюбие отдельных личностей и отдельных народов, странная тяга к гибели — психологический недуг, одолевающий порой целые цивилизации, высокомерная идеология расизма или религиозные догматы, если они оперируют понятиями крови и смерти вместо понятий любви и жизни.

А если постигнуть причины войн, классифицировать их? — подумал Шелдон. Наверное, можно найти какие-то общие закономерности, выявить факторы, ведущие к войне, и факторы, предопределяющие победу, коль скоро война разразилась.

Но предположим, что мы глубоко изучили проблему войны, изучили вызывающие ее причины и пути к победе. Предположим, что мы выявили все относящиеся к проблеме факторы в их взаимосвязи и более того — разобрались, какой вес имеет каждая группа факторов в сопоставлении с другими группами. Какова, например, роль присущей тому или иному народу изобретательности и его технологических достижений, как соотносятся здесь храбрость и логическое мышление, высота развития культуры и потребность сохранить и защитить эту культуру, как возникает ненависть к другим или, вернее, способность к ненависти — короче, как именно переплетаются факторы большие и малые, явные и скрытые, все слагаемые подготовки к войне и военной победы?

И каковы эти факторы, хотя бы некоторые из них, не в абстрактных категориях, а в конкретном воплощении? Что подталкивает культуру к войне? Что предопределяет победителя? Конечно же не только крепость стали и огневая мощь, не храбрость воинов, не искусство генералов и не материально-техническое обеспечение — и вообще не какое-то одно обстоятельство само по себе.

Могут иметь значение и всякие пустяки, мелкие, бытовые, вроде бы не имеющие прямого отношения к делу, — допустим, привычка сидеть на стуле, а не на земле и есть ножом и вилкой, а не руками. Или, скажем, похабные анекдоты, и более приемлемое на вкус спиртное, и тростниковая дудка лучшего качества. Потому что любая самая мелкая черточка затрагивает определенные принципы: улучшенная технология варки пива может подсказать путь к производству химических веществ, имеющих военное применение; извращенный ум, сочиняющий похабщину, можно приспособить к еще более пагубным пропагандистским целям; и даже знания, нужные для совершенствования музыкальных инструментов, можно применить для изготовления иных инструментов — уже не музыкальных, а смертельно опасных для жизни.

Не исключено, что именно такие «пустяки» способны привести к экономическим трудностям, чреватым войной, или привить какому-то народу чувства превосходства, нетерпимости и неуязвимости — те самые чувства, что могут направить его на тропу войны. И если мы наладили контроль за факторами, провоцирующими подобные «пустяки», мы получаем способность точно предвидеть момент вооруженного столкновения. И те же самые каждодневные, само собой разумеющиеся факторы и обстоятельства — плюс миллион, если не больше, других — определяют, какая из сторон, если уж война началась, одержит победу.

А разобравшись в этом, можно составить шкалу весомости всех факторов по отдельности, хотя их вес, как в карточной игре, будет то повышаться, то понижаться в зависимости от того, как легли карты в комбинации.

Шелдон встал и принялся мерить каморку шагами — три шага в одну сторону, три в другую.

Предположим затем, говорил он себе, что мы придумали игру — игру в войну, где все факторы, имеющие отношение к ней, представлены фигурками или фишками переменного достоинства. Предположим, что мы решили играть, вместо того чтобы воевать. Предположим, что такая игра способна решить, какая из сторон в случае войны одержит верх.

Далее предположим, что мы следим за развитием цивилизаций и за возникновением факторов, которые в конце концов приведут к войне. Предположим, мы обретаем возможность безошибочно судить, что, если развитие определенных факторов продолжится, война неизбежно вспыхнет через пять или через десять лет. А коли так, мы обретаем и способность отвратить войну, прежде чем она вспыхнет. Мы же видим опасные признаки и вычислили срок кризиса. И когда этот срок настает, мы не воюем, а затеваем игру.

Только, прервал себя Шелдон, все равно ничего не получится.

Мы можем сыграть и выяснить, чем кончится война, но что бы мы ни выяснили, факторы, ведущие к войне, никуда не делись, да и точка кризиса не переместилась. Мы оказались вновь там же, где и были; мы не добились ровным счетом ничего. Игра, пусть она и выявит потенциального победителя, не снизит экономических трудностей, даже не поколеблет их и кризиса не устранит.

Нет сомнений, в игре можно решить, какая из сторон победит. Игра может предсказать, с минимальной вероятностью ошибки, исход сражений. Но игра не уменьшит переизбыток населения и не отнимет у противника торговых привилегий — она не изменит ситуацию по существу.

А потому игра сама по себе не поможет, понял Шелдон. Блестящая теория, превосходная идея, но, увы, несостоятельная.

Нужно предпринять кое-что серьезнее, чем просто затеять игру. Намного, несопоставимо серьезнее. Нужно не только выяснить, кто победит в случае войны, но и ликвидировать, притом по доброй воле, ведущие к войне факторы — основополагающие экономические проблемы, нетерпимость и все прочие переменные величины, сколько бы их ни было.

Значит, нужно не просто затеять игру, но и выплатить авансом определенную цену. Нужно вычислить цену мира и найти в себе решимость выплатить эту цену, пусть даже очень высокую.

Наверное, существует не только набор переменных, указывающий на приближение войны. Наряду с ним существует и другой набор, предупреждающий, что за каким-то пределом формула мира, найденная с таким трудом, теряет силу. Она, эта формула, может быть еще действенной для культуры класса 10, однако при дальнейшем развитии ее составляющие усложнятся настолько, что формула может рухнуть под собственной тяжестью. Культура класса 10, например, еще способна обуздать факторы, контролирующие рынок конкретных пищевых продуктов, но как обуздать те же факторы, если они должны охватить разветвленную банковскую систему целой Галактики?

Формула мира может быть работоспособной в пределах класса 10, но она может утратить действенность в классе 9, а при переходе к 8-му классу стать полностью бесполезной.

Остается сделать вывод, что гугли не только играли в свою игру, но и платили цену за мир. И эта цена — отступление вспять. Они уклонились от дальнейшего прогресса. Они отступили в класс 14, с тем чтобы пожить недолго дикарями, а потом вновь продвинуться вперед, но не так далеко, как до начала эволюции наоборот. И они вернулись к дикости и стали жить в дикости добровольно — ради того, чтобы не воевать.

Они отступили вспять не потому, что в классе 14 война менее вероятна, чем в классе 10, а ради того, чтобы формула, коль скоро ее нашли, сохраняла свою эффективность. И они не спешили расставаться с 14-м классом во имя того, чтобы создать резерв времени для последующего прогресса, чтобы набрать фору и не сразу приблизиться к рубежу, за которым формула мира теряет силу.

Но как они отступили? Как можно вернуться из класса 10 в класс 14? Регресс — да, конечно. Оставили уютную деревню и поселились в грязи и убожестве — а принадлежности для игры, искусно сделанные фигурки и прочие ценности, завоеванные в течение жизни по классу 10, поджидали их в целости и сохранности под замком в молельне. И рано или поздно пробил бы час, когда гугли вновь достаточно продвинулись бы в развитии, чтобы сыграть в свою игру. И сыграли бы, не отступая от вековых правил, — но тут им подвалил нечаянный куш, на планету сел космический корабль иной, более высокой цивилизации и преподнес им на блюдечке, образно говоря, груз атомных бомб вместо луков и стрел.

Шелдон опять сел за стол и сжал голову в ладонях.

«Насколько, — спросил он себя, — насколько больше мы дали им по сравнению с тем, что у них было прежде? Неужели мы разрушили формулу? Что, если мы ухитрились дать им так много, что одна эта близлежащая деревушка разнесет всю систему вдребезги? Предусматривает ли формула допуски, и каковы они? Как далеко можно выйти за рамки класса десять, не пересекая при этом черту безопасности?»

И опять встал, и опять зашагал по каморке.

Нет, вероятно, ничего страшного не случилось, внушал он себе. Они же играли в свою игру все пять веков, что мы с ними знакомы, — и невесть сколько тысячелетий до первого контакта. Они не пойдут на то, чтобы разрушить формулу; они знают, где черта безопасности. В них глубоко укоренился страх перед войной, он лежит в самом сердце их культуры — иначе они не придерживались бы своей формулы с таким постоянством. И формула, наверное, простая, совсем простая. Проще пареной репы. Только одно непонятно: как может целая раса осуществить намеренный регресс?

Гипноз? Ничего не выйдет, ибо что произойдет с самим гипнотизером? Оставшись вне воздействия гипноза, он будет непредсказуем и опасен.

Тогда какая-то умная машина? Но у гуглей нет никаких машин. Так что машины тут тоже ни при чем.

А может, наркотики?

На планете есть корень, из которого готовят лекарство против болезни, распространенной в одном из секторов Галактики, — корень баабу. Корень не растет больше нигде, кроме планеты Зан.

— Боже правый! — воскликнул Шелдон. — Как же я раньше не подумал! Читал, читал — и не подумал. Что это за болезнь?

Он достал отброшенные ролики, вставил их в проигрыватель и нашел диссертацию о корнях баабу, раздел об их применении. Вгляделся в название болезни, произнести которое не сумел бы ни при каких обстоятельствах. Затем обратился к общему реестру записей, обнаружил ролик с медицинской информацией, а в нем несколько строк, посвященных загадочной болезни:

…нервное расстройство, которое сопряжено с высокими эмоциональными перегрузками и во многих случаях — с чувством вины, проистекающим из неспособности больного забыть былые горькие переживания. Лекарство вызывает у больного состояние полного забвения, которое со временем проходит, но от былых детальных сумбурных переживаний сохраняются лишь самые общие очертания, и болезнь, таким образом, не возобновляется.

Так вот же оно! Вот ответ, исчерпывающий ответ!

Гугли отведали корней баабу, скорее всего, церемониально и забыли прежнюю жизнь, сбросили с себя свою культуру как старую кожу и отступили разом на целых четыре класса. С течением времени воздействие баабу ослабло бы, они начали бы кое-что вспоминать и, вспоминая, вновь двигаться вверх по культурной шкале. Но вспомнились бы им не подробности прежней культуры, а лишь ее основные заповеди, и в силу этого они взобрались бы чуть пониже, чем прежде. И сохранили бы таким образом достаточную дистанцию для безопасного движения до следующего кризиса. А затем вновь отведали бы корней баабу и вновь избегли бы войны.

И если в игре можно решить, кто победил бы в войне в случае, если бы она разразилась, забвение и медленное выздоровление от эффекта баабу устраняет причины войны, стирает самую точку кризиса. И формула действует просто потому, что, прежде чем гугли усядутся за игру, факторы, чуть не приведшие к войне, уже прекратили свое существование и кризис исчез, будто его и не было.

— Прости нас, Боже, — выдохнул Шелдон, — прости наши мелкие алчные души…

Он опять подошел к столу и сел. Внезапно отяжелевшей рукой потянулся к коммуникатору и вызвал капитана.

— Что там у вас? — раздраженно рявкнул Харт.

— Улетайте отсюда, — приказал Шелдон. — Убирайтесь с этой планеты как можно скорее!

— А как же корень?..

— Нет здесь никакого корня. Отныне и навсегда никакого корня здесь нет.

— Но у меня контракт!

— Контракт недействителен, — объявил Шелдон. — Аннулирован как противоречащий галактическим интересам.

— Что? Противоречащий? — Харт просто захлебнулся от ярости. — Слушайте, координатор, этот корень срочно нужен в секторе двенадцать. У них там…

— Они его синтезируют. Если он им нужен, им придется его синтезировать. Есть кое-что поважнее…

— Вы не имеете права! — вскричал Харт.

— Имею, — отрезал Шелдон. — Если вам кажется, что не имею, проверьте и убедитесь на опыте.

Выключив коммуникатор, он долго сидел, беспокойно вслушиваясь. Прошло десять минут, прежде чем до него донесся топот бегущих ног, предвестник срочного старта.

В иллюминаторе было видно, как планета тускнеет и уменьшается в размерах: корабль стремглав уносился в пространство.

Мужество, сказал себе Шелдон, не переставая думать о гуглях. Какое же чистейшее, хладнокровное мужество они проявили! Остается только надеяться, что наш отлет не слишком запоздал. Остается надеяться, что искушение не зашло слишком далеко. Что они сумеют свести нанесенный нами вред к минимуму.

По всей вероятности, некогда гугли были великой расой, создавшей высочайшую цивилизацию, — не исключено, более высокую, чем любая из существующих ныне в Галактике. Ведь чтобы решиться на то, на что решились они, нужна поистине фантастическая духовная мощь. Мощь, недостижимая ни в культурном классе 10, ни даже в классе 6, — а выше «шестерки» не поднялась и планета Земля.

Это решение требовало великого интеллекта и великого сострадания к ближнему, острого аналитического ума и немыслимой объективности; прежде чем принять его, надо было просчитать все факторы и найти, как использовать каждый из них. И еще требовалось мужество, мужество совершенно невообразимое, — и все-таки древние гугли не испугались ввести придуманный ими курс в действие и добровольно сменить культуру, достигшую 3-го или даже 2-го класса, на класс 10, поскольку план вечного мира за пределами этого класса был бы неработоспособен.

И если этот план сработал однажды, он обязательно должен работать и впредь. Нельзя позволить, чтобы мужество, проявленное целой расой, пошло насмарку. Нельзя позволить, чтобы план провалился ради прибылей, какие торговцы могут извлечь из продажи корней баабу. Нельзя позволить, чтобы план провалился из-за контактов с неуклюжими существами, которые, может, и ушли дальше по культурной шкале, но не добрались до здравого смысла и мужества гуглей.

И еще одно: нельзя допустить, чтобы корень баабу превратился попросту в предмет купли-продажи. Нельзя ослепить гуглей наживой, принуждая их запамятовать о более высокой ценности корней и тем самым хороня величайшую из надежд, что открывались когда-либо перед Галактикой.

Шелдон вновь обратился к недавно составленной схеме и тщательно проанализировал всю информацию, какую гугли выкачали из экипажа. В сумме информация если и выходила за рамки класса 10, то совсем чуть-чуть — возможно, 9-Р, но не выше. Это было опасно, но, по всей вероятности, не чересчур: надо полагать, даже подкласс 10-А, если гугли недавней поры добрались до такой высоты, еще не выходил за границы безопасной зоны. И не стоит забывать, что поедание баабу повлекло за собой культурное отставание и что последствия отставания дают как бы дополнительный резерв безопасности.

Однако катастрофа была близка. Слишком близка, чтобы чувствовать себя спокойно. События наглядно продемонстрировали еще один неучтенный фактор — фактор искушения, и уж этому фактору никак нельзя позволить действовать беспрепятственно.

Он вернулся к своим роликам и потратил несколько часов, изучая отчеты о торговых сделках, и опять поразился хладнокровному мужеству гуглей и их последовательной приверженности той цели, что поставили предки. Во всех сделках — в любой из них — не было ни одного предмета, выходящего за рамки потребностей культуры класса 10!

«Ну надо же, — сказал он себе, — они заказывали мотыги, когда могли бы заполучить атомные двигатели! Надо же — пять веков подряд последовательно отказываться от товаров и услуг, которые могли бы вывести расу гуглей к величию и счастью, к более праздному образу жизни, в конце концов!»

К величию и счастью — и, более чем вероятно, к гибели.

Должно быть, когда-то давным-давно гугли — обитатели исполинских городов, ныне ушедших под поверхность планеты и обратившихся в прах, — познали чудовищную горечь изощренной, технически совершенной войны, ужаснулись принесенным ею страданиям и смерти и слепой ее бесплодности, и добытое страшной ценой знание, память тех дней до сих пор живы в подсознании нынешних гуглей.

И Галактика не может позволить себе утратить это знание.

Шелдон скатал схему в трубку и скрепил трубку резинками. А ролики убрал и спрятал.

Пять долгих веков гугли противостояли соблазнам космической торговли — а ведь за корни баабу им дали бы все, что бы они ни попросили. Даже если бы торговцы знали истину, они все равно охотно и не задумываясь разрушили бы охранный щит культуры класса 10 ради прибыли.

Гугли продержались пять веков. Как долго они смогут еще держаться? Разумеется, не до бесконечности. Может статься, всего ничего. Вождь и его племя дрогнули моментально и заполучили информацию, выходящую за рамки класса 10. Не означает ли это, что моральная сила уже слабеет, что пять веков торговли уже подточили ее?

И если бы гугли не продержались — если они не продержатся, — Галактика стала бы — или станет — беднее. И кровавее.

Ибо придет день, пусть не скоро, когда можно будет послать сюда специальную экспедицию и провести детальное изучение великого наследия, великого свершения гуглей. Результатом такой экспедиции может быть первый значительный шаг к миру во всей Галактике или хотя бы намек, как применить тот же принцип, не прибегая к фиговому листку статичной культуры.

Однако до экспедиции еще много-много лет. Ее нельзя посылать, пока волны времени не смоют случайные влияния, наросшие за пять веков торговли.

Шелдон вновь сел к столу, извлек управляемый голосом стенограф и заправил в него бумагу. И без запинки продиктовал заглавную строку, которую машинка тут же и напечатала:

РЕКОМЕНДАЦИЯ. ЗАКРЫТЬ ПЛАНЕТУ ЗАН НА НЕОПРЕДЕЛЕННЫЙ СРОК КАК ДЛЯ ТОРГОВЛИ, ТАК И ДЛЯ ПОСЕЩЕНИЯ С ЛЮБЫМИ ДРУГИМИ ЦЕЛЯМИ.

Мятеж в городе висельников

1

Добро пожаловать в петлю

Виселица была совершенно новая — из свежей древесины, не знавшей дождя. Выглядела она весьма зловеще. Стояла на самом виду, словно предупреждающий знак, и сверкала на солнце.

Стив Барнс покрепче сжал поводья. День был теплый, но от виселицы ощутимо тянуло холодком.

— Воображение разыгралось, — буркнул он под нос, не отводя глаз от мрачного сооружения.

Чтобы повесить человека, обычно хватает ветки старого доброго тополя. Однако жители перевала Мертвая Голова воздвигли для этого отдельное сооружение, и оно ждало своего часа.

Барнс не торопясь обогнул виселицу, проехал чуть дальше и остановился у платной конюшни. Возле ворот сидел старичок. Чтобы скоротать время, он качался на стуле.

— Нет ли у вас лишнего сена и овса? — спросил Барнс.

— Найдется, — ответил старичок. Помолчав, добавил: — И салун найдется. Чуть дальше по этой грязюке.

Барнс усмехнулся, спрыгнул с мышастого и передал старичку поводья.

— Хорошая у вас виселица, — похвалил он. — Наверное, собираетесь кого-то повесить.

— Считай, что уже повесили. — Конюх сплюнул сквозь дырку в зубах. — Шериф изловил в холмах банду мексов. Эти гады бедокурили год-другой. Чуть всю долину не опустошили.

— А я-то гадаю, почему тут столько заброшенных ранчо, — сказал Барнс.

— Угу, — кивнул старичок. — До того дошло, что вечером нос из дома не высунешь. Сено жгли, скотину угоняли. Убили кое-кого.

— И фермеры снялись с мест, — подхватил Барнс.

— Точно, парень. Какое-то время ребята гоняли этих шакалов, но так и не нашли их логово. Местность тут сложная. Ушел в холмы, и все, ищи-свищи.

— Но шериф их все-таки выследил?

— Скажу как есть, парень. — Конюх снова сплюнул через сломанный зуб. — На носу выборы, а перед выборами шериф слегка оживает.

— Я, наверное, выпью, — заключил Барнс и зашагал по пустынной улице.

После ослепительного солнца бар «Лонгхорн» казался царством теней. Барнс толкнул дверцы, вошел, остановился и поморгал, чтобы у теней появились очертания. Бармен, облокотившись на стойку, пялился в окно. В углу какие-то люди играли в карты. Другие наблюдали за игрой, сгрудившись вокруг стола.

Барнс подошел к стойке и скомандовал бармену:

— Налей, а то мне в горло пыль набилась.

Бармен не спеша потянулся за бутылкой.

— Барнс! — Окрик был хлесткий, словно удар кнута.

Развернувшись, Стив схватился за револьверы.

От толпы у стола отделилась тень. Фигура расплывчатая, лица не видно, но по манерам нетрудно понять, что у человека на уме. Особенно если в руках у него взведенные кольты.

Барнс, выкинув все мысли из головы, сосредоточил внимание на фигуре в центре зала. В хрупкой тишине время тянулось невыносимо медленно. Всматриваясь в темное пятно лица, Барнс почувствовал, как его собственные руки пришли в движение. Он выхватил оружие — машинально, не задумываясь о том, что делает.

Сдвинулся вбок, услышал за спиной звон стекла. Пуля прошла мимо щеки и угодила в полку с бутылками.

В ответ заговорили револьверы Барнса. Отдача передалась запястьям, от них — всему телу, а дальше — барной стойке. На ней задребезжали стаканы.

Стрелял Барнс метко, что с правой, что с левой. Не промахнулся и на этот раз. Темное пятно физиономии, подавшись вперед, на мгновение зависло в воздухе. Человек содрогнулся, упал и остался лежать на полу бесформенным мешком.

Стив опустил руки. Вдохнул едкий дымок, струящийся из револьверных стволов, и взглянул на поверженного противника.

В углу зашевелились. Глаза уже привыкли к сумраку, и Стив видел, как люди осторожно выбираются из-за стола, держась за револьверы.

На крыльце затопали сапоги. Дверцы салуна распахнулись, и в зале появился великан. Зацепив большие пальцы за ремень, он вразвалку двинулся к Барнсу. На его жилет упал одинокий луч солнца. Сверкнула никелированная звезда.

Великан остановился в шести футах от Барнса и уставился на него, щурясь так, что от глаз остались одни щелочки. Кивнул на револьверы:

— Ловко ты с ними управляешься.

— Только при необходимости, — ответил Барнс.

— Как вышло, что Кагель тебя знал?

— Понятия не имею, — сказал Стив.

— Он назвал тебя по имени, — сердито проворчал шериф. — Значит, вы уже встречались.

Барнс помотал головой:

— С именем он не ошибся, это точно. Но я знать не знаю никакого Кагеля. Может, раньше его звали иначе?

— Давайте перекатим его на спину, — предложил кто-то.

Барнс поднял глаза. Человек был приземистый, широкоплечий и совершенно лысый. На нем был нарядный жилет и черный галстук, а в галстуке — жемчужная булавка.

— Ну, давайте. — Стив аккуратно убрал револьверы. — Тогда и выясним, знаком я с ним или нет.

Меньше всего ему хотелось опознавать мертвеца, но других вариантов не было. Великан ясно дал понять, что у него не забалуешь.

Они вышли в центр зала и остановились над телом. Шериф равнодушно перевернул его носком сапога. Теперь мертвец лежал лицом вверх, разбросав руки и склонив голову набок. У него был нелепый вид.

Барнс понимал, что сейчас не время проявлять эмоции. Лицо его окаменело. Превратилось в неподвижную маску. Шериф внимательно следил за его реакцией. Барнс медленно покачал головой:

— Впервые вижу. Понятия не имею, кто он.

Это была наглая ложь. Барнс прекрасно знал, что за человек лежит на полу. Разумеется, его звали не Кагель, и он слегка постарел с тех пор, как сбежал из Чертова Ущелья. Сбежал, но поклялся отомстить тому, кто прогнал его с насиженного места.

— Пойду-ка я пропущу стаканчик, — сказал Барнс.

— Погоди, — остановил его шериф.

Барнс молча ждал, пока человек со звездой не рассмотрит его хорошенько.

— Планируешь тут задержаться? — спросил шериф.

— Пока не думал на эту тему, сэр.

— Послушай моего совета, — сказал шериф. — Выпей свой стаканчик, перекуси. Поспи, если надо. Но только если надо. А как выспишься, катись.

Барнс выудил из жилетного кармашка кисет с табаком. Полез за папиросной бумагой и понял, что пальцы у него слегка дрожат.

— Намекаете, что мне пора на выход? — спросил он.

— Не сию секунду. Но в общем и целом — да.

— Пожалуй, я здесь задержусь, — невозмутимо сказал Барнс.

Шериф покраснел. Большие пальцы его остались за ремнем, а остальные восемь легли на револьверные рукоятки. Барнс принялся сворачивать самокрутку.

— Видите ли, — продолжил он, — мне впервые указывают на дверь. Если послушаюсь, пойдет молва, что я не знаю себе цену.

— Повторяю, уматывай! — прогремел шериф. — Ты пижон, а пижонам здесь не рады. Вы, пижоны, только и знаете, что людей стрелять.

Барнс лизнул край бумажки, заклеил сигарету и проговорил уголком рта:

— Шериф, если случается спорить, за меня обычно говорят мои пушки. Если хотите…

— Стоп, — сказал человек в нарядном жилете и повернулся к шерифу. — Слушай, Иган, это не он затеял драку. Кагель сам на него попер. Может, ему что-то померещилось. Барнс же сказал тебе, что видит его впервые.

— Вот именно, что сказал, — заявил шериф. — Но как по мне, все это выглядит чертовски странно.

— Он защищался, — возразил лысый. — Кагель выстрелил первым. Сперва достал револьверы, а потом окликнул Барнса. Короче, я не вижу причин на него наседать.

Шериф хотел что-то сказать, запнулся и наконец кивнул:

— Ну хорошо, пусть остается. — Навис над Барнсом, словно рассерженный гризли, и продолжил: — Только не сверкай своими пушками. Мы хотим привести этот округ в божеский вид. Лишняя стрельба нам ни к чему.

— Так скажите своим ребятам, чтоб не задирались, — мрачно усмехнулся Барнс.

Шериф чопорно развернулся и направился к выходу. Стив смотрел ему вслед. Да, странно. Чертовски странно, что такой медведь стелется перед лысым в нарядном жилете.

Его тронули за локоть, и он обернулся.

— Я Карсон. — представился лысый. — Джо Карсон. Хозяин этого заведения.

Барнс пожал ему руку. Ладонь у Карсона была дряблая, рукопожатие неинтересное.

— Не сердитесь на шерифа, — сказал он. — Скоро выборы, и ему шлея под хвост попала. Он всегда такой, если скоро выборы. Ищет, как бы набрать побольше голосов.

— Например, ловит скотокрадов?

— Вроде того, — кивнул Карсон. — Наверное, давно уже выследил этих мерзавцев. И ждал, чтобы извлечь из ареста максимум выгоды.

Барнс направился к барной стойке, Карсон шел за ним по пятам.

— Хорошо стреляете, — сказал бармен. — Я в свое время повидал немало стрелков, но таких, как вы, не припомню.

— Спасибо, — отозвался Барнс. — Хорошо, но медленно. Первый выстрел сделал ваш Кагель.

— И побил мне все бутылки, — с обидой добавил бармен. — Черт-те что. Терпеть не могу, когда плохо стреляют. Стрелять надо чистенько, аккуратно. Так, чтобы раз — и все.

— Да вы пейте, пейте, — напомнил Карсон. — Бутылка за счет заведения.

Барнс плеснул виски в стакан и осушил его одним махом.

— Вы, наверное, ищете работу, — продолжил Карсон. — Если так, у меня есть хорошее предложение.

Барнс задумался.

— Вообще-то, я ищу не работу, а человека.

— Не Кагеля? — спросил Карсон.

Барнс помотал головой:

— Друга. Звать Кастер. Боб Кастер. Когда-то жил в этих краях.

— Не найдете, мистер, — сказал бармен. — Он уехал пару месяцев назад.

— Из-за бандитов?

Бармен кивнул.

— Не похоже на Боба, — возразил Барнс, наливая себе второй стакан. — Он и черта не боится.

— У них не осталось шансов, — сказал Карсон. — Скотину угнали, кому-то дома пожгли. Фермеры хотели собраться и дать отпор, но не вышло. Маловато их было. Сторожили одно ранчо, а бандиты били по другому. Только Ньюман уцелел. На ранчо «Лейзи-кей» хватает ребят, чтобы отбить любую атаку.

— Странно, что скотокрады пустились во все тяжкие, — озадачился Барнс. — Им же, кроме скотины, ничего не нужно.

— Фермеры кого-то из них прихлопнули, — объяснил Карсон. — Отвели душу. Вот и завертелось.

Скрипнули двери, и кто-то с расстановкой произнес:

— Спокойствие, джентльмены. Продолжайте заниматься тем, чем занимаетесь.

Барнс замер, не успев донести стакан до рта. Виски пролился на стойку. Глянув в зеркало, Барнс увидел, что Карсон сошел с лица. Бармен замер. В одной руке у него была тряпка, в другой — пустой стакан.

— Мы грабим банк, — сказал человек в дверях, — и неприятности нам не нужны.

С улицы донесся выстрел.

— Кто-то, — продолжил человек в дверях, — подумал, что мы шутим.

— Очевидно, он ошибся, — хмыкнул Барнс.

— Если вы того же мнения, — ответил человек, — можете дернуться и посмотреть, что будет.

Барнс резко развернулся, упал на колени и схватился за револьверы. В тишине оглушительно грохнул выстрел. Пуля вошла в стойку у Барнса над головой.

— Не хулигань, старина, — настоятельно попросил бандит. — Не надо хулиганить. Просто сиди, где сидишь.

Барнс разжал пальцы, и оба револьвера вернулись на место.

— Вот и славно, старина. Вот и славно.

Звуки голоса приглушал синий платок на лице, но слова были те самые. Сколько лет прошло с тех пор, как он слышал эти слова? Пять? Семь? А то и больше.

— Ладно, — сказал Барнс. — Признаю, сглупил.

Он сидел на корточках, положив ладони на пол, и рассматривал человека с платком на лице. Высокий, стройный, шляпа набекрень, из-под шляпы торчат рыжеватые волосы. Рука с пистолетом выставлена вперед, поза напряженная, но голос безмятежный. Человек полностью уверен в себе.

На улице защелкали выстрелы. Потом застучали копыта. Потом стало тихо.

— Спокойствие, — сказал человек в дверях. — Без глупостей. Если кто дернется, нашпигую свинцом.

Вот чудеса, думал Барнс. В двух домах от меня грабят банк, а я расселся на полу. Как зритель на скачках. Или человек, которому снится сон. Видеть видишь, а поделать ничего не можешь.

Кто-то стал выкрикивать приказы. Бахнул револьвер, кашлянула винтовка. По улице прокатился гром копыт.

Человек, стуча каблуками, вышел на крыльцо и свистнул, подзывая коня. Мимо салуна протопали копыта, после чего на улице началась серьезная стрельба.

Вскочив на ноги, Барнс бросился к дверям. Те еще раскачивались на петлях.

Два десятка всадников уносили ноги. Пыль стояла столбом. Кони, пригнувшись, мчались вперед, словно перепуганные кролики. Вдогонку им летел свинцовый град: стреляли из нескольких окон и дверей. Всадники не отстреливались. В этом не было необходимости. Бандиты были уже вне досягаемости.

Барнс услышал, как на крыльцо вышел Карсон.

Стоя бок о бок, оба смотрели, как удаляется облако пыли.

— Внушительная банда, — заметил Барнс. — В таком составе банки не грабят.

— Это они неплохо придумали, — сказал Карсон с некоторым восхищением в голосе. — Захватить город и сделать дело, пока все жители на мушке.

На улице распинался шериф, собирая людей в погоню. Какой-то энтузиаст до сих пор постреливал из окна.

— Похоже, у вашего Игана будет шанс получить лишнюю пару голосов, — буркнул Барнс себе под нос.

2

Стрелять на поражение!

Бармен сказал, что Боб Кастер уехал из этих мест. Но он ошибся, потому что сегодня в дверях «Лонгхорна» стоял не кто иной, как Боб Кастер.

Не узнать этого парня невозможно, говорил себе Стив. Пусть даже он прячет лицо под платком. Шляпа набекрень, буйная рыжая шевелюра, манера речи…

«Вот и славно, старина». Эту фразу он произнес не впервые. Так Боб говаривал, когда они вместе разъезжали по прерии. До того, как Барнс подписался на работу в Чертовом Ущелье.

Боб узнал Стива и нарочно произнес эти слова, чтобы его старый напарник не хватался за пушки.

Усевшись на край гостиничной кровати, Стив разгладил на колене выцветшее письмо и перечитал его в свете мерцавшей на тумбочке лампы:

«Стив, дружище, если надумаешь уехать из Чертова Ущелья, заворачивай сюда. У меня неплохой участок в чудесной долине, и мне снова не помешает напарник…»

Неплохой участок в чудесной долине! Может, он и был, этот участок, когда Боб написал Стиву письмо. То есть почти два года назад.

Стив аккуратно сложил листок, убрал его в бумажник и подошел к окну. На перевал Мертвая Голова опустились сумерки. В окнах загорелся свет — кое-где желтый, кое-где оранжевый. Глядя на улицу, Барнс услышал, как по дощатому тротуару топают сапоги. Мимо промчался всадник. Барнсу показалось, что он чувствует запах пыли, взбитой копытами малорослой лошадки.

Если надумаешь уехать из Чертова Ущелья… Уже два года назад Боб Кастер знал: придет время, когда Стив не сможет больше жить там, где при свете дня разгуливают призраки мертвецов. Понимал, что рано или поздно Стив захочет снять с пояса револьверы. Что когда-нибудь он устанет от перешептываний за спиной. «Это Стив Барнс. Убил полсотни людей. Зачистил Чертово Ущелье. Не хотел бы я попасть ему под горячую руку».

— Добрый вечер, — сказал незнакомый голос.

Барнс поднял глаза. К дверному косяку прислонился чернявый юноша с трубкой-«бульдогом» в зубах.

— Не вы ли тот джентльмен, что продырявил Кагеля? — спросил он.

Барнс осторожно кивнул.

— Я Хамфри, — представился юноша. — Джей Хамфри. Редактор «Трибьюн». Живу в комнате напротив. Увидел, что у вас открыто.

— Рад знакомству, Хамфри, — сказал Барнс не самым дружелюбным тоном.

— Насколько я понимаю, ваша фамилия Барнс, — продолжил Хамфри. — Наверное, тот самый Стив Барнс из Чертова Ущелья?

— Верно, — кивнул Барнс, поджав губы. — Что, тоже хотите меня застрелить?

— О нет, — возразил Хамфри. — Я всего лишь слежу за новостями. И стараюсь в них не фигурировать.

Барнс достал кисет и принялся скручивать сигарету.

— Грабителей поймали? — спросил он.

Хамфри отрицательно покачал головой:

— Иган с парнями только что вернулись. Бестолковая была погоня. Бандиты ушли в холмы. Осборн кипит что твой чайник.

— Осборн — это банкир? — уточнил Барнс.

— Он самый, — кивнул Хамфри. — Иган послал за подмогой на ранчо Ньюмана. Соберет, кого сможет, а завтра отправится в холмы.

Чиркнув спичкой о ноготь большого пальца, Барнс закурил.

— Понимаю, почему кипятится ваш Осборн. Если ждать до утра, банды и след простынет. — Он с ухмылкой взглянул на Хамфри. — Но вы, как вижу, не очень расстроены. Наверное, в банке не было ваших денег.

— Ни цента, — подтвердил Хамфри. — Только деньги Ньюмана, Карсона и самого старика Осборна. Остальные пользуются банком, чтобы брать в долг.

— Под высокий процент, — подхватил Барнс.

— Это не процент, — заявил Хамфри. — Это грабеж. — Он отлип от дверного косяка. — Что ж, мне пора. Нужно поработать. Вы, наверное, не присоединитесь к нашему отряду?

— С какой стати? — Барнс вскинул брови. — Какое мне дело до этого городка? Не успел я здесь объявиться, как угодил в перестрелку. А я, заметьте, не желал никому зла.

— Я вас не виню, — сказал Хамфри. — Как-нибудь загляните ко мне на работу. У меня там бутылка припрятана. Для друзей.

Стоя посреди комнаты, Барнс слушал, как газетчик шагает по коридору.

Хамфри явился неспроста, это уж точно. Он приходил за информацией. Хотел что-то узнать. Задал всего лишь два вопроса: первый о Чертовом Ущелье, второй о завтрашних поисках. Второй вопрос прозвучал весьма странно. Люди, проезжающие через чужой город, крайне неохотно участвуют в таких мероприятиях.

Может, Хамфри заподозрил, что Стив знаком с Бобом Кастером? Это вряд ли. Скорее всего, никто из местных не понял, что в ограблении замешан Кастер. И это не добавляло смысла визиту чернявого юноши.

Выпустив дым из ноздрей, Барнс нахмурил брови.

Как бы то ни было, Кастер связался с грабителями банков. Удивительное дело. Раньше он вел себя прилично. Мечтал осесть и остепениться.

Боб Кастер и другие фермеры уехали отсюда из-за шайки скотокрадов. Вот и очередная загадка: скотокрады, как правило, не жгут домов и не убивают людей. Воруют нескольких коров и улепетывают куда подальше.

Кастер участвовал в ограблении банка, и оно тоже было весьма необычное. Так банки не грабят. Во-первых, слишком большая банда, а во-вторых…

Скрипнула дверь. Барнс вздрогнул, потянулся к кобуре, но изумленно застыл, как только пальцы сомкнулись на рукоятке револьвера.

В комнате, убрав руки за спину, стояла девушка и смотрела на Барнса. Голубые глаза искрились в свете коптящей лампы.

— Вы Стив Барнс? — спросила девушка.

Не отводя от нее взгляда, Барнс кивнул. На девушке были выцветшие пыльные «левисы» и синяя рабочая рубашка не по размеру — такая большая, что пришлось закатать рукава. По плечам рассыпались каштановые волосы. За спиной на ремешке висела шляпа.

— Я от Боба Кастера, — тихо сказала девушка.

Барнс медленно поднялся на ноги, стащил с макушки шляпу и остался стоять с непокрытой головой.

— Я подозревал, что Боб со мной свяжется, — сказал он. — Но и подумать не мог, что пришлет девушку.

— Кроме меня, присылать некого. Остальным тут опасно показываться. Но на меня не обращают внимания. По-моему, меня тут никто не знает. — В глазах у девушки мелькнула смешинка. — К тому же, когда стемнело, я пробралась через черный ход.

— Знаете, мисс, — взмолился Барнс, — давайте сбавим темп, чтобы я хоть что-то понял. Насчет вашего «опасно». И ограбления.

— Об этом Боб и хочет поговорить, — объяснила девушка. — Чтобы вы не подумали, что он подался в бандиты. И что все мы только тем и занимаемся, что грабим банки, стреляем мирных жителей и…

— Сегодня вы разыграли все как по нотам, — заметил Барнс.

— Поймите, об этом-то и речь. — Девушка схватила его за руку. — Боб хочет объяснить, почему мы ушли в холмы. Рассказать о войне. О том, как нас прогнали с наших ранчо.

— Погодите, — удивился Барнс. — Хотите сказать, что скотоводы ушли из-за Карсона, Осборна и этого Ньюмана?

— Вообще-то, только из-за Карсона, — сообщила девушка. — Он тут всем заправляет. Осборн ему подыгрывает, а Ньюман с его ребятами всего лишь наемники. Ранчо принадлежит Карсону, и он расквартировал там своих стрелков.

— Оно и понятно, — сказал Барнс так, словно говорил сам с собой. — Как же я сразу не сообразил? Эта история о банде мексиканцев — сплошные враки.

За дверью послышались быстрые шаги. Барнс оттолкнул девушку в сторону, метнулся вперед, схватился за револьвер.

Оба ждали, затаив дыхание, но человек прошел мимо и скрылся в номере дальше по коридору.

— Вам надо уходить, — шепнул Барнс. — Не ровен час, попадетесь кому-нибудь на глаза. Вы очень рискуете.

— Боб велел привезти вас в холмы, — шепотом ответила девушка. — Вы же поедете со мной?

— Конечно поеду. Что за вопрос? Боб Кастер — мой лучший друг. Если он в беде, я обязан протянуть ему руку помощи.

— Встретимся на дороге к западу от города. — Девушка направилась к двери, но Барнс дал ей знак подождать. Шагнул к тумбочке, задул лампу и сказал:

— Приеду, как только заберу коня. — Услышал, как повернулась дверная ручка, и добавил: — Кстати…

— Да?

— Раз уж вам известно мое имя, мисс, быть может…

— Меня зовут Энн, — сказала она.

Дверь открылась, закрылась, девушка почти бесшумно пробежала по коридору.

Какое-то время Барнс прислушивался, потом нахлобучил шляпу, вышел из комнаты и спустился на первый этаж. Энн там не оказалось. Наверное, выскользнула через черный ход, на задний двор гостиницы, где ее дожидалась лошадь.

Внизу вообще никого не было. Неспешно прогулявшись по фойе, Барнс вышел на крыльцо.

В городе было тихо. Где-то вдалеке горланил пьянчужка. У коновязи на другой стороне улицы стояли две понурые лошадки.

Потуже затянув ремень, Стив сбежал с крыльца и направился в сторону конюшни.

Какой-то предмет, с воем промчавшись мимо, впился в стену гостиницы. В ночи гулко откашлялась крупнокалиберная винтовка.

Барнс бросился к темному переулку между гостиницей и парикмахерской. Ноги несли его в укрытие, а руки тем временем выхватывали револьверы.

Винтовка кашлянула снова. Еще одна пуля пробила обшивку здания прямо под окном. В окне горел свет. На свету солнечными зайчиками сверкнули щепки.

Не сбавляя скорости, Барнс свернул в переулок и продолжил путь в кромешной тьме.

Он бежал, и в голове у него роились мысли.

Кому-то известно, кто он такой. Наверное, Карсон посадил стрелка в доме через дорогу.

Барнс помнил, что конюшня находится на западе. Нужно было поскорее забрать мышастого, вскочить в седло и мчаться за город — туда, где его ждет Энн.

Подумав про девушку, он остановился. Хм, девчонка! А та ли она, за кого себя выдает? Как узнать, что ее действительно прислал Кастер? Вдруг эта Энн — приманка и заведет его прямиком в ловушку Карсона? Ведь это из-за нее Барнс вышел из гостиницы. Может, за городом его поджидает еще одна ловушка?

Он озадаченно помотал головой. Дурак он, дурак. Надо было требовать, чтобы девчонка хоть как-то подтвердила свою личность. Но теперь уже поздно.

За ним охотится Карсон — ибо кто, как не Карсон, велел парню с винтовкой поджидать Барнса? Наверное, так он поступает со всеми чужаками, которые пришлись ему не по душе.

Барнс вспомнил, что Карсон хотел с ним поговорить. Теперь это, пожалуй, не имело никакого значения. Да, лысый собирался предложить ему работу, но потом Барнс проявил неуместный интерес к опустевшей долине и принялся расспрашивать про Боба Кастера.

В конце переулка не было ни души. Барнс, свернув на запад, крался вдоль построек с револьвером наготове, прислушивался к тишине и напряженно всматривался в темноту.

С улицы за спиной донеслись крики. Наверное, мрачно подумал он, выстрелы встревожили людей в окрестных домах. Так что нужно торопиться. Через минуту за ним будет охотиться весь город.

В тишине щелкнул камешек. Барнс прижался к стене так, что прогнулись доски. Впереди раздался еще один звук: шарканье ног. Человек приближался.

Стив крепче вжался в стену, и доски прогнулись еще сильнее. Он надавил на дерево локтем. Еле слышно скрипнули дверные петли. Такие звуки издают кузнечики в траве.

Значит, это не стена, а дверь. Черный ход какого-то здания. Вот бы еще знать какого.

Попятившись, Барнс почувствовал под ногами доски пола и растворился в кромешной тьме.

На улице глухо стучали сапоги. Судя по звуку, там был не один человек, а несколько.

За первой дверью оказалась вторая. Барнс легонько надавил на нее носком сапога. Дверь охотно поддалась. Скрипнули петли, тихо щелкнул засов.

Барнс на мгновение расслабился, но тут же почуял в темноте сладковатый аромат виски и услышал за спиной приглушенные голоса.

Глянув по сторонам, он увидел у стены очертания пивных бочек и деревянных ящиков. В углу были свалены пустые бутылки.

Один из голосов звучал громче остальных:

— Да ну тебя, Иган! Гарднер мазать не умеет. Он родился с винтовкой в руках. Потому я и отправляю его на такие дела.

— И все же он промахнулся, Карсон, — громыхнул голос шерифа. — Два выстрела, и оба в белый свет. Теперь ребятам придется ловить этого типа.

Выпрямившись, Барнс на цыпочках пошел на звук голосов.

— Просто сиди ровно, — продолжал шериф. — Скоро услышишь выстрел. И будешь знать, что парню крышка.

— Скорее, не ему, а кому-то другому, — проворчал Карсон. — Ты, тупица, до сих пор не понял, с кем имеешь дело. Это же Стив Барнс, крутейший маршал из всех, кто когда-либо носил звезду. В одиночку зачистил Чертово Ущелье. Сам знаешь, какой там был гадюшник. Надо ж было ему объявиться у нас в городке, когда все только-только заладилось! Не удивлюсь, если узнаю, что его вызвал Кастер.

Задняя дверь — та, которую совсем недавно закрыл Барнс, — распахнулась. Должно быть, засов оказался хлипкий.

Барнс быстро отступил к стене и спрятался за штабелями ящиков.

— Эй! — крикнул кто-то. — Эй, сюда!

В дверном проеме появились три фигуры. Двое человек вели третьего. Тот отчаянно вырывался, но не издавал ни звука.

— Это Гарднер! — прогремел шериф. — Его поймали!

Открылась дверь. В подсобку выплеснулся свет. Барнс рассмотрел новоприбывших, тихонько охнул и схватился за револьверы.

Перед ним были двое мужчин, а между ними — голубоглазая девушка. Та самая Энн, которой было велено проводить Барнса в лагерь Боба Кастера.

3

Закон и порядок? К черту!

Губы Энн сложились в предостерегающем возгласе. Барнс увидел изумленное лицо одного из пленителей. Заметил — вернее, почувствовал, — как рука второго метнулась к кобуре и выхватила револьвер.

Времени не стало. Не выпуская из вида блестящий кольт, Барнс вывернул запястье, взвел курок, и противник сник, словно простреленный мешок с зерном, разве что из пулевого отверстия струилось вовсе не зерно. Выпав у него из руки, револьвер волчком закрутился в полоске света на полу.

За стеной послышались торопливые шаги. Барнс на цыпочках выбрался из-за ящиков. Прямо на него шел великан-шериф. В его лапе шестизарядный кольт был похож на детскую игрушку.

Не останавливаясь, шериф выстрелил почти в упор. Барнсу обожгло ребра. Размахнувшись, он ударил Игана дулом револьвера по лицу.

Удар застал великана врасплох. Шериф пошатнулся и выронил оружие. Из носа у него, заливая подбородок, хлынула кровь. Барнс, отскочив в сторону, опрокинул строй ящиков у стены.

Иган рухнул на колени и растянулся на полу.

В подсобке снова раздался грохот. Пуля впилась в ящик в паре дюймов от головы Барнса. Стив пригнулся и присел.

За пороховым дымом он увидел фигуру Карсона. Тот стоял в дверном проеме, нехорошо улыбался и готовился выпустить еще одну пулю.

Барнс вскинул револьвер и взвел курок. Он выстрелил навскидку, но все же сбил врагу прицел. Пуля Карсона вырвала из деревянного пола пригоршню щепок.

Грохнул еще один пистолет. Пуля угодила в приоткрытую дверь, возле которой стоял Карсон, и едва не сорвала ее с петель.

В поисках спасения Карсон нырнул за пустой ящик.

Стив, развернувшись, прыгнул к двери черного хода и увидел Энн. В руке у девушки был револьвер. Державший ее тип — тот, что недавно застыл в изумлении, — теперь лежал на полу.

— На улицу! — крикнул Барнс. — Быстро!

На мгновение Энн замешкалась, не в силах отвести от него глаз.

В один прыжок он оказался у двери, подхватил девушку, вытолкнул ее в темноту и придержал, чтобы не упала. За спиной у него рявкнул револьвер.

— Бегите! — выдохнул Барнс. — В конюшню! Две лошади! Я вас прикрою!

— Я его убила… — Энн вцепилась ему в рукав. — Он просто стоял, а я вытащила револьвер у него из кобуры, стукнула его по голове…

— В конюшню! — Барнс оттолкнул девушку. — Нам нужны кони!

Энн бросилась бежать, и Стив вприпрыжку понесся следом, зорко поглядывая по сторонам, готовый при первой необходимости открыть огонь.

Из-за угла прогремел новый выстрел. Барнс слышал, как пуля скосила траву рядом с его лодыжкой. Отвечать не стал. Похоже, враг его не видел, так что незачем себя выдавать.

Глянув вперед, он заметил, как девичья фигура метнулась к открытой двери. Наверное, это был вход в конюшню. Добежав до него, Барнс застыл на пороге, выжидая и вглядываясь во тьму. Но погони не было. Никто не понял, куда они делись. Должно быть, мало кто знал, что вообще происходит. Из той шайки, что осталась в подсобке салуна, только Карсон способен что-то рассказать. Один из парней мертв, другой в отключке, а шерифу понадобится какое-то время, чтобы собраться с мыслями.

Нырнув в дверь, Стив пробежал по проходу между стойлами. Пахло сеном, промасленной кожей и потным седлом.

Одна из лошадей подошла ближе, и Барнс успокоил ее. Фыркнув, животное попятилось, но Барнс успел схватить поводья.

— Где вы? — крикнул он девушке.

— Здесь, — отозвалась она из темноты. — Нашла себе коня.

Барнс увидел, как Энн выводит животное из стойла, и окинул конюшню взглядом. Конечно, лучше бы отыскать мышастого, но не было времени. Оставалось радоваться тому, что есть. Возиться с седлами некогда, так что придется скакать без них. Хорошо хоть уздечки будут.

Знать бы, где стоит его конь. Знать бы…

— Эй, что здесь происходит? — осведомился чей-то голос.

Обернувшись, Барнс увидел, что к нему спешит конюх. Вскинул револьвер и спросил:

— Видал, что у меня есть?

Конюх тут же остановился.

— Развернись и шагай перед нами, — велел Барнс. — Помедленнее. По пути сбрось артиллерию.

Старичок осторожно развернулся и стал возиться с пряжкой.

— И без шуток, — предупредил Барнс, — а не то загремишь в преисподнюю.

Ремень с револьверами упал на пол. Конюх пошел вперед, приподняв руки.

За спиной Барнс слышал приглушенные шаги Энн и двух лошадей.

— Как дойдем до ворот, — сказал он, обращаясь к девушке, — вскочим на этих коней и рванем до конца улицы, а там свернем на запад. Если будет стрельба, не хватайтесь за револьвер. Я сам разберусь. — И бросил в спину конюху: — Все, хватит. Стой, где стоишь, и не вздумай подать голос.

С этими словами Барнс вскочил на коня. Тот, привыкший к седлу, испуганно присел, прыгнул к воротам и выскочил на улицу.

Барнс умело развернулся и взвел курок. Кто-то с криком выскочил из дверей ресторана. В другом конце улицы кашлянула винтовка.

За спиной раздался топот копыт. Мимо пронесся второй конь. Краем глаза Стив увидел девушку. Та, пригнувшись, мчалась вперед.

Над головой у Барнса просвистела пуля. Еще одна запрыгала по дощатому тротуару, словно камушек по воде, поднимая по пути облачка щепок.

Перед баром «Лонгхорн» началась кутерьма. Одни бежали к лошадям, другие за седлами.

Гикнув, Барнс развернул коня и помчался вслед за девушкой. Мимо проносились яркие прямоугольники окон. Конь бежал так, словно спасался от смерти.

Наконец перевал Мертвая Голова остался позади. Барнс следовал за барабанной дробью копыт. Он знал, что Энн где-то впереди.

Над восточным горизонтом показалась луна, заливая долину призрачным светом.

Барнс нахмурился. Будь сегодня темнее, шансы были бы повыше. Но теперь, при почти что полной луне, погоня не собьется со следа. Скоро здесь будет орда всадников.

Конь спустился вниз по холму, пересек мелководную речушку, выбрался на другой берег и одолел следующий склон.

Энн нигде не было, но Барнс отчетливо видел тропинку, и его конь безошибочно следовал вперед. Если впереди развилка, рассудил Барнс, Энн обязательно меня дождется.

Из теней выбежал человек, и конь шарахнулся в сторону. Барнс схватился было за револьвер, но тут же передумал. Навстречу, спотыкаясь, бежала Энн. Она размахивала руками: мол, подожди.

Девушка потеряла шляпу, порвала рубашку на плече, лицо ее было перепачкано грязью.

— Конь! — крикнула она. — Испугался змеи, взбрыкнул, и я упала.

Барнс протянул ей руку. Девушка схватилась за нее.

— Опля, — сказал Барнс и потянул на себя.

Конь вздрогнул, попятился, и Барнс успокоил его, а потом сказал, обращаясь к Энн:

— Держитесь.

— Я не расшиблась, — заявила девушка, обняв его за талию. — Будь у меня седло, конь бы меня не сбросил. Но он так подскочил, что я свалилась в кусты.

— Больно?

— Пара ссадин. Приземлилась на плечо, а потом проехала по земле.

— Нужно двигать дальше, — сказал ей Барнс. — В городе собралась целая банда. Я видел, как они бегут к лошадям.

— Это люди Ньюмана, — сказала Энн. — Наверное, их вызвал Иган.

Конь снова пустился бежать с такой легкостью, словно не замечал земли под ногами.

— Скажете, когда свернуть с тропинки? — спросил Барнс.

— Скажу, — ответила девушка.

Они пересекли еще одну речушку, стекавшую с холмов в долину. Конь выбрался на берег.

— О-хо-хо, втянули мы вас в неприятности, — сказала Энн. — Но Боб не за этим вас позвал. Он хотел лишь поговорить. Объяснить, что к чему. Чтобы вы, когда уедете, не думали, что он взялся грабить банки.

— Я бы по-любому вступил в эту игру, — объяснил Барнс. — Но сперва нужно было оценить обстановку. Карсон мне с первого взгляда не понравился. Скользкий тип.

Какое-то время они ехали молча.

— Я же явился сюда, чтобы повидать Боба, — продолжил Барнс. — Пару лет назад получил от него весточку. Боб тогда написал, что ему нужен напарник. Вот я и подумал: может быть, до сих пор нужен? Вдруг здесь найдется для меня местечко, и я смогу повесить револьверы на гвоздь. — Он усмехнулся. — Но, как вижу, не в обозримом будущем.

Он надолго замолчал. Наконец Энн шепнула:

— Я что-то слышу.

Стив напряг слух и тоже кое-что услышал. За свистом ветра в ушах и размеренным топотом коня вдалеке барабанили копыта других лошадей.

— Погоня, — сказал Барнс. — Проклятье. Расторопные тут ребята.

Через десять минут они, свернув с тропинки, исчезли в холмах, окружавших долину.

Конь споткнулся и тут же восстановил равновесие. Но теперь он шел уже не так твердо. И не так быстро.

Шум за спиной стал громче. Кто-то зычно крикнул, перекрывая конский топот.

Конь снова споткнулся и пошел вперед, но поступь его изменилась. Теперь он хромал.

Барнс остановил его, соскользнул на землю и сказал девушке:

— Поезжайте дальше. Передайте Бобу, что я постараюсь их задержать.

— Но, Стив…

— Без разговоров! — прикрикнул он. — Поезжайте!

Хлестнул коня шляпой, и тот ринулся вперед. Девушка схватила поводья и пригнулась. Копыта зацокали по камням. Чуть позже этот звук растворился в темноте.

На мгновение Барнс замер у входа в ущелье, осматривая окрестности. Не худшее место для боя, подумал он. Но и не лучшее.

Ясно одно: погоню нужно остановить, задержать на какое-то время, чтобы Энн добралась до лагеря и Боб Кастер прислал подкрепление.

Барнс пробежал вверх по ущелью, лавируя между булыжниками. Впереди был обвал, поросший можжевельником. За спиной все громче слышался топот лошадей.

С револьверами в руках Барнс юркнул за камни, пригнулся и стал ждать. Дыхание его стало сиплым.

Всадники высыпали на холм и рванули к ущелью. Человек двадцать-тридцать, прикинул Барнс. Слишком много. Он рассчитывал, что будет меньше.

Ладони у него вспотели, и он вытер их о брюки. Облизнул губы и вскинул револьверы.

Сбившись потеснее, преследователи вошли в ущелье. Барнс, чуть дыша, сидел в укрытии. Указательные пальцы его покоились на спусковых крючках.

Первый всадник поравнялся с булыжником, и револьверы Барнса, выплюнув огонь, разорвали ночную тишину.

Послышались крики, вопли, отряд превратился в кучу-малу. Пять-шесть лошадей сдали назад, сбросив наездников, и те разбежались кто куда, стараясь не угодить под копыта.

Один из всадников вскинул руки. В горле у него, заглушая крик, забулькала кровь. Он упал, зацепившись ногой за стремя, и лошадь поволокла его вверх по ущелью.

Наконец преследователи отступили, оставив после себя три трупа. Один был значительно больше остальных. Барнс понял, что одна из его пуль угодила в лошадь.

Животные метались, волоча поводья по земле, а люди, словно тени, сновали в поисках укрытия — куста, булыжника, чего угодно, что могло спасти их от свинцовой бури.

Лежа на животе, Барнс перезарядил револьверы. Сердито кашлянула винтовка, пуля отрикошетила от камня и улетела в лунную ночь.

Чей-то пистолет тявкнул, словно испуганный пес. Пуля с хрустом прошла сквозь можжевельник и впилась в землю. Заговорил второй пистолет, за ним третий. В воздухе стало многовато свинца.

Присев за самым крупным камнем, Барнс ждал. Пусть тратят патроны. Скоро поймут, что дырявить пустоту бессмысленно. Но сейчас им нужно вдоволь настреляться.

На шляпу ему упала срезанная пулей ветка, и Барнс стряхнул ее, дернув головой. Еще одна пуля вспорола землю в трех дюймах от его сапога.

Барнс мрачно подумал, что расклад получается невыгодный. Двадцать с лишним человек против двух револьверов. Где-то посередине между джекпотом и последней рубахой.

Выстрелы сменились шорохом. Враги выдвинулись к его позиции. Они взбирались на холм, чтобы зайти сверху.

Барнс ждал, поглядывая в темноту сквозь заросли можжевельника. В лунном свете появилась фигура. Враг двигался бесшумно, как привидение. Барнс поднял револьвер, но стрелять пока не стал. Тень застыла, шевельнулась, и револьвер сказал свое слово. Человек вскрикнул, выпрямился, упал на спину и остался лежать на склоне холма.

Снова загалдели пистолеты. Ветви можжевельника заплясали под градом пуль. Вжавшись в землю, Барнс чувствовал, как смерть дышит ему в затылок. Лицо засыпало песком. Одна из пуль обожгла локоть. Свинец с визгом рикошетил от камней и уносился в неведомые дали. Да, эти парни сильно рассердились.

Заметив еще одну тень, Барнс тут же вскинул револьвер и спустил курок. Тень пискнула, подскочила и превратилась в бегущего человека. Барнс снова нажал на спуск. Человек, сложившись пополам, плашмя упал на землю и скатился в овраг.

Снова подали голос револьверы, отплевываясь свинцом, и склон холма расцвел дульными вспышками.

В десяти футах от зарослей можжевельника был пересохший ручей, уходящий в овраг.

Револьверы умолкли. Преследователи ждали, когда цель начнет двигаться.

Барнс пригнулся, приготовился к броску, выскочил из укрытия и метнулся к ручью.

Раздался единственный выстрел, но Барнс уже нырнул в темноту, готовясь к встрече с твердыми булыжниками и острыми камушками.

Вместо этого он врезался плечом во что-то мягкое и податливое. Человеческий живот. Хозяин живота охнул, ругнулся и откатился в сторону.

Вскочив, Барнс увидел перед собой шерифа Игана.

Из-за столкновения тот выронил свой кольт и теперь надвигался на Барнса, подняв здоровенный кулак.

Стив замахнулся револьвером, принял удар в физиономию, оторвался от земли, пролетел пару футов и приземлился на каменистый склон. В голове у него взорвались разноцветные фейерверки. Барнс перевернулся и встал на четвереньки, стараясь отдышаться. В желудке стало пусто и холодно. Конечности ныли и отказывались слушаться.

— Что ж ты не пристрелил его, идиот? — прозвучал над ним грубый голос. Шериф что-то буркнул, и Карсон добавил: — Ну тогда я сам его пристрелю, клянусь Господом.

— И это, Карсон, будет ваша последняя выходка, — раздался третий голос. — Потому что я продырявлю вас на месте.

В ночи повисла ледяная тишина. Все затаили дыхание.

Наконец третий человек заговорил снова. Барнс вспомнил этот голос, хотя в голове у него был полный кавардак. Говорил юноша, не так давно подпиравший дверной косяк с «бульдогом» в зубах.

— Закон и порядок, Карсон. Мы оба за закон и порядок, верно? И сегодня все будет по закону, даже если для этого мне придется вас застрелить.

Скрипнула кожа. Карсон убрал пистолет в кобуру и сказал:

— Ну ладно, Хамфри, твоя взяла. Значит, закон и порядок. Будем его судить.

— Как будто ему это поможет, — добавил шериф.

Барнс почувствовал, что его грубо толкают сапогом.

— Давай вставай, — проскрежетал кто-то. — Считай, что тебе повезло. Пока что посидишь за решеткой.

4

Козлы отпущения

Сидя в углу единственной камеры, Стив кисло смотрел на два зарешеченных окошка, за которыми светила луна.

Из другого угла доносился глубокий размеренный храп. Похоже, храпел не один человек, а несколько. Прислушавшись к монотонному звуку, Барнс сделал вывод, что заключенные мирно спят.

Удивительно, что у них такой спокойный сон. Как можно спать, когда знаешь, что тебя скоро вздернут?

У Барнса болел локоть — там, где оцарапала пуля, — и все еще подташнивало, однако он сделал то, ради чего остался в ущелье. Прикрыл девушку по имени Энн.

И еще удивительно, что его спас газетчик. Если бы не этот парень, Карсон бы хладнокровно спустил курок.

Барнс покачал головой. Он ничего не понимал. По крайней мере, теперь ясно, что Карсон в сговоре с шерифом. Но как они сумели одурачить весь город? Похоже, жители действительно верят, что эти двое защищают закон и порядок.

В углу камеры сопят скотокрады. Весьма неглупый ход. Шериф трудится не покладая рук, и его точно переизберут. Еще и виселицу поставили, а это куда культурнее, чем развешивать преступников на деревьях. Пусть люди думают, что дела в городе пошли на лад.

В углу кто-то заворочался, и Барнс вдруг понял, что больше не слышит размеренного храпа.

— Эй, амиго, — прошептал человек, — а тебя за что?

— Застрелил кое-кого, — объяснил Барнс.

— Плохо дело, — сказал незнакомец. — Вот нас, к примеру, повесят за пару коров.

Он вышел в пятно лунного света и остановился перед Барнсом. Другие последовали за ним и присели на корточки. Всего их было четверо.

— Кого ты застрелил? — спросил человек.

Барнс помотал головой:

— Сам не знаю. Я тут мало с кем знаком.

— Надеюсь, что шерифа.

— Не шерифа, — ответил Барнс. — Его я только стукнул. Револьвером по лицу.

— Слышали? — обратился человек к остальным троим. — Он врезал шерифу. Прямо в свиное рыло.

— Расскажи-ка ему, Рамон, — сказал кто-то.

— Молчи! — шикнул Рамон.

Он присел на корточки, и Барнс наконец-то увидел его немытую хищную физиономию. Стоит отвернуться, и такой человек запросто перережет тебе горло.

— Нравится здесь сидеть? — спросил Рамон.

— Не особенно, — осторожно ответил Барнс.

Рамон поводил грязным пальцем по пыльному полу и задал следующий вопрос:

— Знаешь, как отсюда выйти?

— Пока нет, — ответил Барнс, — но узнаю.

— Сколько дашь, чтобы сбежать?

— Нисколько. — Стив насупился. — У меня нет денег.

Рамон старательно водил пальцем по полу. Похоже, рисовал какой-то узор.

— Видел здешних жителей? — спросил он.

Барнс кивнул.

— А человека со шрамом на лице? Его видел? Может, он называет себя Гандерсон. А может, и не Гандерсон.

— Что с ним не так? — спросил Барнс.

— Это он нас надоумил, — сердито прошипел Рамон. — Пришел и говорит: тут, мол, угнать коров — раз плюнуть. Ну мы и угнали. Потом этот Гандерсон ушел, а вместо него явился шериф. — Рамон провел указательным пальцем по кадыку и сымитировал звук, какой бывает, если распороть человеку горло. — Мы считаем, это он нас сдал, — заключил он. — Как думаешь, он все еще в городе? — Рамон наморщил лицо и стал похож на бладхаунда. — Что-то здесь нечисто. Судья запретил нам рассказывать про этого Гандерсона. Ни слова не дал промолвить. Может, судья знает этого Гандерсона и не хочет, чтобы у него были проблемы?

— Он рыжий? — спросил Барнс. — На лице шрам, а на левой руке не хватает пальца?

— Да, это он. Ты его видел.

— Вчера он хотел меня убить, — сказал Барнс.

— А вместо этого ты сам его убил, правда?

— Ну конечно, — кивнул Барнс.

Рамон с облегчением выдохнул и повернулся к остальным:

— Слышали? — Он снова взглянул на Барнса. — Его звали Гандерсон, да? Точно?

— Нет, его звали Кагель, — ответил Барнс. — Но какая разница? Раньше я был с ним знаком. Тогда его звали Тейлор.

— Многовато имен для одного человека, — заметил Рамон.

— Ясное дело, он вас подставил, — сказал Барнс. — Помог Карсону. Лысому нужны были козлы отпущения: свалить на них все, что он вытворял на равнине, чтобы выгнать фермеров. Поэтому Кагель, или Гандерсон, или как его там, подговорил вас украсть коров, и вы оказались крайние. Сделал это по указке Карсона.

— Обманул? — Рамон прищурился.

— Вот именно, — подтвердил Барнс. — Карсон воровал скотину, жег дома и убивал людей. А вас повесят за его грехи.

Рамон покачался на носках и усмехнулся.

— Нет, не повесят. У нас все схвачено. — Он выпрямился. — Иди сюда.

Он переместился к стене напротив. Барнс последовал за ним. Остальные трое наступали ему на пятки. В углу стоял упаковочный ящик. Рамон ткнул в него пальцем:

— Это стол. Чтобы играть в испанское монте. — Он схватил ящик, поднатужился и сдвинул в сторону. — Смотри.

Барнс опустился на земляной пол. На него глазела черная дыра. За спиной у него усмехнулся Рамон.

— Мы копали. Копали как проклятые. Старой миской. Прятали землю под одеялами. Сегодня уйдем, и поминай как звали. — Он дружески хлопнул Барнса по плечу. — Ты убил этого гринго. Пристрелил как собаку. Так что мы возьмем тебя с собой.

— Недавно ты говорил про деньги, — напомнил Барнс.

— Но тогда мы не знали про гринго. — Рамон смущенно развел руками. — Теперь нам не придется его искать и делать то, что нужно было сделать. Ты пойдешь с нами. Вместе сбежим из города.

— Я пойду с вами, — согласился Барнс, — но в городе пока задержусь. Нужно утрясти кое-какие дела.

— Как пожелаешь, — сказал Рамон. — Я полезу первым. А ты вторым.

Лаз был узкий, на одного человека. Здесь было темно и сыро. Барнс протискивался вперед, помогая себе руками и ногами. Наконец тоннель пошел вниз, под тюремную стену, а потом круто вверх. Задрав голову, Барнс увидел звезды.

Рамон протянул ему руку и помог выбраться. Выход из норы был в шести футах от здания. В свете луны — та висела на западе — стена отбрасывала на него черную тень.

Барнс присел на корточки, зыркая по сторонам, а Рамон тем временем вытаскивал остальных.

Через какое-то время все пятеро собрались у стены.

— Теперь мы уходим, — тихо сказал Рамон. — Сперва за лошадьми. Уверен, что хочешь остаться?

— У меня нет выбора, — объяснил Барнс. — Я должен кое-кого увидеть.

— Адьос, амиго. — Рамон протянул ему руку.

— Адьос, — сказал Барнс. — Кстати, не берите мышастого. Он мой.

— Договорились, — кивнул Рамон. — Мышастого не возьмем.

— И потише, — предупредил Барнс. — Не нужно ставить на уши весь город. Лучше поезжайте на восток. Думаю, в холмах на западе полно головорезов Карсона.

— Решено, — сказал Рамон.

Три товарища последовали за ним. Барнс смотрел им вслед. Рамон прошагал несколько ярдов, обернулся и торжественно помахал Барнсу. Барнс помахал в ответ и скрылся в тени домов.

В задней комнате редакции «Трибьюн» коптил фонарь. Хамфри с «бульдогом» в зубах, устроившись на высоком табурете, сосредоточенно набирал шрифт.

Барнс постоял у окна и направился к черному ходу.

С улицы донесся удивленный крик, выстрел, а затем гулкий топот лошадиных копыт. Прогремел еще один выстрел, и над городом повисла мертвая тишина.

Скрипнули петли. Дверь распахнулась. Стоя на пороге, Хамфри всматривался во тьму.

— Сейчас я войду, — тихо сообщил Барнс, — а вы не шумите.

Хамфри вздрогнул, увидел Барнса и сказал:

— А, это снова вы.

Барнс вошел в комнату и прикрыл за собой дверь.

— Вроде стреляли на западе, — продолжил Хамфри.

— На востоке, — поправил его Барнс. — Только что сбежали мексиканцы. — Он поцокал языком. — Так что ваша красивая виселица пока постоит без дела.

Не сводя глаз с Барнса, Хамфри снова раскурил трубку. Спичка осветила его лицо.

— У вас тут есть револьвер? — спросил Барнс.

— Не-а, — ответил Хамфри. — Но в другой комнате имеется.

— Прошу им пока не пользоваться, — сказал Барнс. — Я пришел поговорить.

Хамфри сделал шаг к пузатой печке в центре комнаты. На ней стоял помятый кофейник.

— Хотите? — спросил Хамфри.

Барнс кивнул.

— Если решили устроиться в газету, — Хамфри снял кофейник с печки, — подумайте еще раз. Работа не сахар. Пашем днями и ночами.

— Я хотел узнать, почему вы спасли мою шкуру, — объяснил Барнс.

Хамфри наморщил лоб.

— Наверное, из чувства антипатии. Надоело смотреть, как Карсон тут своевольничает. Как наводит в городе свои порядки. Я вынужден с ним уживаться, но хладнокровно застрелить человека… Это уж слишком.

— Вы не боитесь, что он запомнил, как вы наставили на него револьвер? И пришел к выводу, что это уж слишком?

— Боюсь, — признал Хамфри. — Но какого черта? Типы вроде Карсона не понимают другого языка. Если ему захочется что-то мне сказать, он знает, где меня найти. — Юноша попыхтел трубкой и с недоумением покосился на Барнса. — А вы не слишком рискуете, друг мой? Стоит ли вам тут рассиживаться?

— Думаете, вместо этого мне нужно уматывать, куда глаза глядят?

Хамфри кивнул:

— Именно эта мысль и пришла мне в голову.

— Не могу, — сказал Барнс. — У меня свидание с Карсоном.

— Почему вы так раскипятились? — осведомился Хамфри. — Не успели приехать в город, как затеяли междоусобицу с местным столпом общества.

— Мне не нравится, когда люди выгоняют соседей с земли, — сказал Барнс. — Устраивают стрельбу в мирной долине, угоняют скот и жгут дома. По-моему, это некрасиво.

— Черт побери, как же я раньше не сообразил! — воскликнул Хамфри. — Теперь все ясно. Я, конечно, понимал, что дело нечисто. Но и подумать не мог, что у Карсона хватит наглости провернуть такую махинацию.

— Он неплохо умеет заметать следы, — заметил Барнс. — Одурачил почти всех местных. Насколько я понял, люди решили, что здесь орудовала банда налетчиков.

— Пожалуй, да. — Хамфри помолчал. — Хотя мне никогда не верилось, что какие-то четверо мексиканцев устроили на равнине сущий ад.

— Они ни при чем, — объяснил Барнс. — Все это сделали наемники Карсона. Ребята с ранчо «Лейзи-кей». А мексиканцев подставили, и на то есть две причины. Во-первых, Карсон замел следы, а во-вторых, его карманный шериф укрепил позиции перед выборами. Ясно, что Карсон нашел бы способ подтасовать результаты, но так проще. Одураченные жители сами проголосуют как надо.

— А как случилось, что вы вошли в эту игру? — Хамфри покосился на Барнса в тусклом свете фонаря. — Вас вызвал Кастер? Или кто-то из его людей?

— Нет, — ответил Барнс. — Я подыскиваю место, где можно повесить револьверы на гвоздь.

— Но, насколько я понимаю, не прямо сейчас. Через некоторое время, да?

В дверь застучали кулаки. Хамфри шикнул:

— Уходите, быстро!

Он отправился открывать, но Барнс не двинулся с места. Проводил Хамфри взглядом и перешел в тень — так, чтобы его не было видно из соседней комнаты.

Скрипнула входная дверь. Чей-то голос прогремел:

— Так и знал, что ты на работе.

— Входите, Осборн, — пригласил Хамфри.

Барнс вспомнил, что Осборн — местный банкир. Обогнув печатный станок, он встал поближе к двери, ведущей в соседнюю комнату.

Под весом Осборна скрипнуло кресло, и банкир продолжил:

— Ты, должно быть, уже знаешь, что Барнс сбежал?

— Впервые слышу, — ответил Хамфри. — Я сидел в мастерской. Накопилась работа.

— Что ж, теперь знаешь, — проворчал Осборн. — Сбежал. И забрал с собой мексиканцев.

— Наверное, Иган рвет и мечет, — предположил Хамфри.

— Карсон разозлился посильнее шерифа, — сказал Осборн. — Он уже избавился бы от Барнса, если бы не ты. — Банкир откашлялся и продолжил: — Я просматривал бухгалтерию. Оказалось, ты должен нам приличную сумму.

— Тысячу долларов, — кивнул Хамфри.

— Плюс процент, — заметил Осборн.

— Вы говорили, что можно забыть про долг, пока я не встану на ноги.

— Верно, — согласился Осборн. — Раньше ты нам нравился. Но обстоятельства изменились, и с долгом нужно что-то делать. Ты просрочил выплату на три месяца.

— Ничем не могу помочь, — сказал Хамфри.

— В таком случае я вынужден буду принять меры, — заявил банкир. — Я смотрел на все сквозь пальцы, потому что считал тебя неглупым юношей…

— Умеющим держать язык за зубами, — подхватил Хамфри.

В комнате повисла напряженная тишина.

— Помалкивать, — наконец продолжил Хамфри, — насчет того, как вы, Иган и Карсон прибираете к рукам всю долину.

— Мне очень жаль. — Осборн вздохнул так глубоко, что скрипнуло кресло. — Я бы с радостью оставил тебя в живых. Просто выгнал бы из города. Но после такого…

Недолго думая, Барнс схватил с печатного станка короткий металлический брусок и в два шага оказался у двери.

Осборн сидел напротив редактора с кольтом в руке. Побледневший Хамфри привстал и замер, вцепившись в крышку стола. Он не отрываясь смотрел на дуло револьвера.

Барнс изо всех сил швырнул брусок, тот со свистом рассек воздух и угодил банкиру в правую руку. Хрустнула кость, рука обвисла, кольт вывалился из пальцев и упал на пол рядом с бруском. Осборн сидел, словно оцепенев, и смотрел прямо перед собой.

Хамфри медленно распрямился и выдвинул ящик стола. Когда его рука снова появилась в поле зрения, в ней был пистолет.

— Только попробуйте открыть рот, — предупредил Хамфри, глядя на банкира, — и я накормлю вас свинцом.

— Теперь это мерзкое существо в нашем распоряжении. — Барнс не спеша вошел в комнату. — И что мы будем с ним делать?

— Лично мне, — сказал Хамфри, — нравится виселица. Но мы не можем повесить его без надлежащих юридических процедур. А карманный судья Карсона отпустит его на волю.

Перепуганный Осборн зашлепал было губами, но Хамфри повел пистолетом, и банкир не издал ни звука.

— Лучше свяжем его, — посоветовал Барнс, — и где-нибудь спрячем. Из него выйдет неплохой свидетель против Карсона и его шайки. Такие, как он, охотно дают показания.

— Во дворе есть старый сарай, — предложил Хамфри. — Там я держу запас бумаги.

— Хороший вариант, — согласился Барнс. — Только вяжите аккуратнее, у него рука сломана.

5

Револьверы на гвоздь

В конторе шерифа было темно. Барнс скользнул внутрь и прижался к стене у двери. Прислушался, не услышал чужого дыхания и пришел к выводу, что в комнате никого нет.

Наверное, все отправились в погоню за мексиканцами, подумал Барнс. Решили, что я сбежал вместе с ними.

Он замер у стены. Наконец глаза привыкли к темноте, и Барнс различил очертания обшарпанного стола, а за ним — вращающегося стула. На столе тускло блестела плевательница, а рядом с ней что-то еще. Барнс едва сдержал победный возглас.

Вот они! Там же, куда их бросил Иган!

Барнс шагнул к столу, схватил свой оружейный ремень, нацепил его и проверил оба револьвера. Заряжены, если не считать двух пустых гильз — прежде чем метнуться к пересохшему ручью, он сделал два выстрела. Заменив гильзы патронами, Барнс вернул револьверы в кобуры.

Послышался стук копыт. Барнс напрягся, инстинктивно шагнул к двери, но тут же вернулся на прежнее место. Бежать было поздно.

Он стоял посреди комнаты, словно загнанный зверь, и озирался в поисках пути к спасению. Внимание привлекла шаткая лесенка в коридоре между кабинетом шерифа и тюремной камерой. Лестница! Наверное, ведет на чердак или в каморку тюремщика, где он спит и готовит себе еду.

Топот приближался. Коней было несколько.

Барнс бросился в коридор и взлетел по лестнице, словно птица. Наверху было черное отверстие, достаточно широкое, чтобы протиснуть плечи. Ухватившись за строганые доски, Барнс подтянулся и забрался на чердак в тот самый момент, когда копыта стукнули в последний раз.

Распластавшись на полу, он прислушивался к тяжелой поступи и неразборчивым людским голосам. К этим звукам добавился шорох на чердаке. Барнс встревоженно обернулся, и на горле у него сомкнулись чьи-то руки.

Обезумев от страха перед неизвестностью, Барнс пробовал вырваться, выгибал спину, изворачивался, взбрыкивал, словно конь, пытался сбросить руки с горла, но душившие его пальцы смыкались все крепче. Дыхание сделалось сиплым, мысли спутались, в глазах начало темнеть.

Сквозь гул в голове он услышал, как где-то внизу чиркнула спичка — ужасно неприятный звук — и скрипнула заслонка лампы. Глаза резануло светом, проникшим на чердак из отверстия в полу. Он не переставал сопротивляться, но пальцы на горле превратились в стальные клещи. Барнс уже не мог дышать, черный шар в голове становился все больше и, наконец, оглушительно взорвался ярким фейерверком.

Барнс обмяк, стукнулся головой об пол и вдруг почувствовал, что его перестали душить, приобняли за плечи и перевели в сидячее положение. Он дышал и не мог надышаться. Фейерверк в голове потускнел, а в темноте раздался испуганный шепот:

— Тихо, старина, спокойно, договорились? Вот и славно. Я не знал, что это ты, ей-богу, не знал.

Язык не слушался, и вместо ответа Барнс лишь продолжил жадно глотать воздух.

Боб Кастер! Он не понял, с кем имеет дело, и чуть не задушил лучшего друга. Барнс выпрямил спину и уставился на человека, присевшего перед ним на корточки.

Внизу заскрипели сапоги. Раздался резкий голос:

— Ну-ка цыц! Вроде я слышал возню на чердаке.

— Проклятье, Карсон, не было там никакой возни, — пробурчал шериф. — Ты просто дерганый из-за этого Барнса. Он теперь повсюду тебе мерещится.

— Ага, дерганый, — злобно сказал Карсон. — Скажи-ка, где его револьверы?

— На столе, — ответил шериф. — Там же, где и были… — Осекшись, он помолчал и неохотно согласился: — Ну ладно. Может, там и правда кто-то есть.

Присев у лаза, Барнс и Кастер слышали, как шериф вышел в коридор и остановился у лестницы. Барнс подумал, что сейчас он, наверное, глазеет на отверстие в потолке.

— Лучше спускайся, Барнс, — прогремел голос шерифа, — а не то мы поднимемся, и тогда тебе несдобровать.

— Тебе придется выкуривать не одного, а двоих, шериф, — звонко отозвался Кастер. — Так что тащи сюда побольше людей. И не забудь предупредить, что они идут на смерть.

По коридору прошаркали сапоги, и Карсон сердито крикнул:

— Ну же, полезай за ними! Чего встал?

— Первый, кого я увижу, получит пулю в живот, — предупредил Кастер.

Он говорил, не повышая голоса, но внизу его определенно услышали. Рядом с лестницей кашлянул револьвер. Пуля прошила доски в добрых десяти футах от лаза и гулко ударила в крышу.

Барнс потер саднящую шею.

— С какой стати ты сюда явился?

— Решил, что найду тебя в тюрьме, — ответил Кастер. — Энн сказала, что ты остался задержать погоню, но в ущелье было тихо-мирно. Вот я и подумал, что тебя не стали убивать на месте.

— Почему не привел своих людей?

— Возможности не было. Заволновался, выехал вам навстречу. По пути встретил Энн.

Внизу бахнул еще один револьвер.

— Похоже, мы с тобой крепко влипли, — посетовал Барнс. — Отсюда никуда не деться. Рано или поздно нас выкурят.

Загремели кольты, и в полу появились новые отверстия. Теперь стреляли чаще.

— Хватит! — крикнул шериф. — Никакого толку. Ты в них вовек не попадешь.

— И как же ты до них доберешься, шериф? — едко осведомился Карсон.

— Голодом заморю, — ответил шериф. — Сверху только один путь, по лестнице. Нам нужно просто сидеть и ждать.

— Я знаю способ получше, — сухо сказал Карсон.

По полу застучали сапоги.

— Эй! — одернул его шериф. — Поставь! Всю тюрьму мне спалишь.

— Это я и собираюсь сделать.

Свет замигал. Должно быть, Карсон поднял лампу и приготовился бросить ее в стену.

— Нет! — завопил шериф.

У лестницы разбилось стекло, и тут же полыхнул огонь, стал лизать сухие стены.

Барнс вскочил на ноги. У него на глазах отверстие в полу превратилось в огненную пасть, изрыгающую дым и пламя. На чердаке стало светло.

— Давай, живо, — Кастер схватил его за руку, — уходим через крышу.

Барнс вырвался:

— Нас там перестреляют, как котят.

Обвел глазами чердак и заметил шаткий стол, а на нем топорик. Подбежал к нему, схватил и крикнул:

— Пол!

На чердаке становилось дымно. Языки пламени, вырываясь из отверстия в полу, доходили до самой крыши.

Барнс упал на колени, вонзил топорик в щель между досками и дернул изо всех сил. Протестующе скрипнули гвозди.

— Хватайся! — крикнул Барнс, взглянув на Кастера. — Тяни! — И закашлялся, набрав полную грудь дыма. На шею ему упал уголек. Было чертовски больно.

Вдвоем они оторвали доску над тюремной камерой, и Кастер отшвырнул ее в сторону. Снизу пошел прохладный воздух. Дышать стало чуть легче. Снова заскрипели гвозди: Барнс принялся воевать со второй доской. Тоненько пискнув, она капитулировала.

— Вниз, — велел Барнс.

— Но…

— Прыгай! — завопил Барнс. — Другого выхода нет!

Он толкнул Кастера, и тот свалился на земляной пол.

Бросив топорик, Барнс последовал за ним. С глухим шлепком приземлился на ноги, пошатнулся, поймал равновесие и секунду постоял, чтобы очухаться. Из-за пожара в камере было светло как днем.

У стены стоял ящик, служивший столом для игры в монте. Рядом с ним зиял вход в тоннель.

— За мной!

Барнс встал на четвереньки, пополз вперед и через какое-то время увидел круг света над головой. Осторожно высунулся и посмотрел, что творится снаружи.

Огонь уже перекинулся на дранку. Из-за пожара на улице стало светло. Барнс заметил двоих, они стояли с револьверами в руках и не отрываясь смотрели на крышу.

Нас поджидают, подумал Барнс. Рванули бы поверху, и все, пиши пропало.

Собравшись с силами, он подтянулся, выскочил из норы, едва устоял на ногах, выхватил оружие и развернулся.

Двое на улице заметили его и что-то крикнули. Барнс вскинул револьверы.

Один успел выстрелить. Барнс почувствовал, как мимо виска просвистела пуля, и тут его пушки — левая, правая, левая, правая — принялись выстукивать морзянку верной смерти.

В свете пожара видно было, как двое стрелков зашатались. Один мешком упал на землю. Другой пробовал поднять револьвер. Постояв так пару секунд, он подался вперед и рухнул лицом вниз.

В плечо Барнсу что-то ударило с такой силой, что его швырнуло вбок. За спиной сердито рявкнул кольт. Пуля взбила фонтанчик пыли и камушков ног.

Рядом отрывисто залаял еще один револьвер. Барнс выпрямился, повернул голову и поднял револьверы. Вернее, попытался — послушалась только одна рука, правая. Левая безвольно повисла, оружие выпало из пальцев. По предплечью, пачкая рубашку, щекотно струилась кровь.

К Барнсу вразвалку приближался шериф Иган с двумя кольтами. Вдруг он запнулся, словно слепой, у которого отобрали трость.

У выхода из тоннеля присел Кастер. В руке у него дергался револьвер. Дуло вспыхивало чуть ли не ярче пожара.

Шериф снова запнулся и сел на землю. Он был похож на уставшего медведя. Выронив револьверы, он бессильно опустил руки и с недоумением уставился на ладони. В свете пламени, пожиравшего тюрьму, Барнс хорошенько рассмотрел Игана и решил, что у шерифа довольно глупый вид.

Кастер вскочил на ноги и помчался во тьму, подальше от огненного столба.

— Стив, давай! — крикнул он на бегу. — Сейчас они слетятся, как мухи на…

Где-то в темноте бахнул револьвер. Кастер споткнулся, тяжело рухнул на землю, дернулся и затих.

Стив бросился к нему.

— Боб! — завопил он. — Боб!

Невидимый револьвер бахнул еще раз. Тяжелая рука сшибла с Барнса шляпу, и та покатилась в сторону пылающего здания.

Стив сделал крутой разворот и отскочил в сторону. В темноте полыхнуло красным. Барнс услышал шепот пули. Поднял руку с револьвером и выстрелил в сторону красной вспышки.

Не успел ударник щелкнуть по пустой гильзе, как Барнс уже несся вперед, втянув голову в плечи. Ноги работали словно поршни, а онемевшая левая рука тянула вбок, затрудняя движение.

Заметив впереди участок, поросший высоким сорняком, Барнс бросился туда, заполз как можно дальше. Вжался в землю и, тяжело дыша, кое-как перезарядил револьвер здоровой рукой.

Бурьян шептал на предрассветном ветру. Пламя над тюрьмой поднялось выше. По убежищу Барнса заплясали причудливые тени.

Он крепко сжал револьвер, чувствуя, как по телу разливается волна ярости.

Боб Кастер погиб. Его застрелил какой-то подлец, вставший так, чтобы видеть человеческие фигуры на фоне горящей тюрьмы, а самому остаться незамеченным. Стоял и дожидался момента, когда будут четко видны их силуэты, а потом спустил курок.

Бурьян шептал на предрассветном ветру. Барнс осторожно привстал и выглянул из своего укрытия. Прямо перед ним — футах в десяти, не больше, — был деревянный столб. До Барнса постепенно дошло, на что он смотрит. Он окинул взглядом мрачное сооружение из свежей древесины.

Это была виселица. Та самая, что привлекла его внимание, когда он приехал в город. Виселица для четверых — в прошлом арестантов, получивших смертный приговор за чужие грехи, а ныне свободных людей.

Очередные кандидаты в жертвы Карсона. Человека, который прошелся по равнине огнем и мечом…

Вдалеке послышался голос:

— Он где-то там, возле виселицы. Начинайте. Сделайте так, чтобы он высунулся…

Слова утонули в грохоте выстрела. Пуля отскочила от виселицы. Загремели другие револьверы. Сорняки прибило к земле свинцовым ураганом.

Стив слился с землей. Он узнал этот голос. Карсон велел своим псам загнать жертву. Теперь они будут простреливать площадь, дюйм за дюймом, чтобы Барнс выскочил на видное место.

Значит, это Карсон прятался в темноте. Это его пуля сразила Боба Кастера. Это он посадил человека с винтовкой напротив гостиницы. Это он собирался хладнокровно пристрелить Стива в ущелье. Короче говоря, за Карсоном накопилось немало долгов.

Пули сбивали верхушки сорняков, шипели в траве, впивались в землю.

Барнс покрепче сжал рукоятку кольта. В горле стоял твердый ком, а на языке вертелось что-то вроде молитвы:

«Просто дай мне сделать выстрел, один меткий выстрел, больше ничего не прошу, один только выстрел…»

Проговаривая эти слова, словно боевой марш, он привстал на четвереньки и двинулся вперед.

Он не убегал от полыхающих револьверов, а полз им навстречу, полный мрачной решимости.

«Кроме меня, никого не осталось, — думал он. — Кроме меня, некому встать за Боба Кастера и его идеалы. За домашний очаг, за тучное стадо, за субботний вечер в городе. За место, где можно повесить револьверы на гвоздь.

Я уже давно ищу такое место, — думал он. — Потому что устал от порохового дыма. Мне надоело драться и проливать кровь. Но такого места мне уже не найти, и мои револьверы будут говорить, пока я способен держать их в руках».

Барнс приготовился к рывку. Сейчас он резко распрямит ноги и встанет в полный рост. Пуля, ударив в землю перед ним, осыпала лицо пылью. Еще одна срезала травинку над головой.

Издали донесся звук, похожий на барабанный бой. Ритмичный, еле слышный за оружейным грохотом и свистом пуль.

Выпрямившись, Стив поднял револьвер.

Перед ним была цепь стрелков. Темные фигуры, а за ними — сияющая куча углей, недавно бывшая городской тюрьмой.

Револьвер дернулся у него в ладони. Один из стрелков вскинул руки, закричал и упал ничком.

Чья-то пуля разорвала Стиву рубашку. Его револьвер дернулся снова. Еще один враг вздрогнул, сложился пополам и рухнул на землю. Как в театре теней, подумал Барнс.

Ногу ему расцарапали огненные когти. Свинец с гулом пронзил воздух рядом с его щекой. Перед Барнсом, словно светлячки, плясали огненные вспышки.

Вперед выскочил человек в белой рубашке. Черный галстук развевался на ветру. Из его руки вылетело пламя, и пуля больно ударила Барнса в бок.

Карсон! На него бежал сам Карсон в своей белой рубашке, нарядном жилете, при черном галстуке. Узел, должно быть, ослаб, и галстук мотался из стороны в сторону.

Стив почувствовал, как в руке подпрыгнул револьвер. Услышал возглас Карсона. Увидел, как враг оступился.

Но были и другие возгласы, крики и дробь копыт за пепелищем. Шум нарастал. Гикающие всадники врезались в цепь стрелков и смяли ее, верша свою месть револьверным огнем и лошадиными копытами. Над тюрьмой повис пороховой дым.

Барнс почувствовал, как револьвер выскальзывает из ослабевших пальцев. Понял, что ноги едва держат его, но приказал себе не падать. Он стоял во весь рост и смотрел, как к нему ковыляет Карсон.

Вместо правой руки у него была кровавая клякса. Пуля вошла в ладонь, разорвала ткани и раздробила кости. Левой рукой он шарил в кармане плаща.

Почуяв неладное, Барнс из последних сил бросился вперед. Он сорвался с места в тот самый момент, когда Карсон вынул руку из кармана и занес ее для удара. В руке блеснула сталь.

Барнс всем телом врезался в Карсона. Заметил, что клинок начал движение вниз, и выставил предплечье, чтобы блокировать удар. Нож угодил ему в запястье и располосовал руку до локтя, но из-за столкновения Карсон потерял равновесие и попятился, утратив свое преимущество.

С яростным воплем Стив перехватил руку Карсона, стиснул ее, словно клещами, вывернул и дернул на себя. Нож вылетел из онемевших пальцев. Карсон упал. Барнс прыгнул на него.

В глазах у него сгустился красный туман, тающий в черноте. Наконец от красного тумана остались две крошечные точки.

Его схватили за плечи, приподняли, оторвали от Карсона. Барнс пришел в себя.

— Вот и славно, старина, — сказал голос. — Нужно, чтобы хоть кто-то дожил до суда.

Барнс дернулся, пытаясь освободиться.

— Боб, — промямлил он, — это не ты. Тебя убили.

— Как видишь, нет, — сказал Кастер. — Пуля оцарапала голову. Я потерял сознание, но потом очнулся, и теперь как новенький.

Барнс стряхнул его руки, с трудом поднялся на ноги. Пошатываясь, глядел на окружающую его толпу и чувствовал, как в плече пульсирует боль.

Прямо перед ним стоял человек с такими огромными усами, что за ними не было видно лица.

— Парень, — сказал усатый, — с тобой хоть в горы, хоть в разведку.

Барнс хотел что-нибудь ответить, но язык не слушался.

— Я Рэндалл, — продолжил мужчина, — Джим Рэндалл. Энн — моя дочка. Могу сказать, что наши ребята сделают все, о чем попросишь. Ну, почти все.

— Пустяки, — просипел Барнс. — Ничего мне не надо. Разве что гвоздь, чтобы повесить револьверы.

— Мы их одолели, — сказал Рэндалл. — Почти все мертвы, а остальные улепетывают так, что пятки сверкают. Пора нам вернуться на свою землю.

Невысокая фигурка, выскочив у него из-за спины, бросилась к Барнсу.

— Нельзя было так делать, — всхлипывала Энн, — нельзя было оставаться в ущелье…

Барнс приобнял ее здоровой рукой.

— То было начало, — сказал он, — а теперь конец. — Он взглянул на отца Энн. — Скажите, а есть тут место, где дом поставить?

Рэндалл окинул их взглядом, улыбнулся и ответил:

— Не удивлюсь, если найдется.

Последний джентльмен

По истечении тридцати лет и нескольких миллионов слов наступил наконец день, когда он не смог написать больше ни строчки.

Ему больше нечего было сказать — сказано все, до последнего слова.

Последняя из множества книг была дописана несколько недель назад и вскоре будет опубликована, и теперь он чувствовал себя опустошенным и выжатым до последней капли.

Он сидел у окна кабинета в ожидании прихода человека из информационного журнала, глядел на просторный газон, пестревший зеленью хвойных деревьев, белизной берез и яркими красками тюльпанов, и удивлялся тому, что его так тревожит невозможность дальнейшего творчества, — ведь он наверняка сказал миру гораздо больше, чем большинство собратьев по перу, и основная часть написанного, по крайней мере, выходила за рамки банальности и была облечена в одеяния изящной словесности, все сказано было искренне и, как он надеялся, убедительно.

Он занял в литературе прочное и надежное место. «Наверно, — думал он, — так оно и должно быть — надо остановиться теперь, на самом пике творчества, а не растягивать угасание на многие годы, позволяя ненасытной утробе старческого маразма поглощать сверкающую доблесть моих трудов».

И оставалось еще неутолимое стремление писать, впитанное с молоком матери убеждение, что отказ от творчества будет предательством, хотя и неясно, по отношению к кому. Но здесь было замешано не только это — тут была и уязвленная гордыня, и то паническое чувство, которое возникает у только что ослепшего человека.

«Хотя, — решил он, — все это глупости». За тридцать лет литературного творчества он выполнил труд целой жизни, и это была хорошая жизнь, не фривольная и не захватывающая, зато вполне удовлетворительная.

Он осмотрел кабинет и подумал, что человек неизбежно накладывает отпечаток на ту комнату, в которой живет, — ее лицом были ряды оправленных в телячью кожу книг, чинная опрятность массивного дубового письменного стола, мягкий ковер на полу, располагающие к отдыху старинные стулья; все прочно и солидно располагалось на своих местах.

Раздался стук в дверь.

— Войдите, — откликнулся Харрингтон.

В распахнувшейся двери показался старик Адамс: сгорбленные плечи, снежно-белые волосы — идеальное воплощение верного дворецкого.

— Джентльмен из «Ситуации», сэр.

— Чудесно. Будьте добры, проведите его.

Хотя ничего чудесного в этом не было — встречаться с этим журналистом Харрингтон вовсе не желал. Но встреча была назначена много недель назад, и теперь не оставалось ничего другого, как стерпеть ее.

Журналист больше напоминал бизнесмена, чем человека пера, и Харрингтон поймал себя на том, что гадает, как подобный тип мог создавать столь острую, проницательную журналистскую прозу, сделавшую «Ситуацию» знаменитым журналом.

— Джон Леонард, сэр, — представился тот, пожимая Харрингтону руку.

— Я рад видеть вас у себя, — ответил Харрингтон, настраиваясь на свой обычный гостеприимный лад. — Устроит ли вас этот стул? У меня такое чувство, будто я знаю всех вас — ваш журнал я читаю уже многие годы. Как только он приходит, тут же читаю колонку Харви.

Леонард рассмеялся:

— Похоже, Харви — наш самый известный очеркист и наилучшая приманка. Все посетители хотят взглянуть на него хоть одним глазком. — Он уселся на указанный стул. — Мистер Уайт шлет вам наилучшие пожелания.

— Это очень мило с его стороны, вы должны поблагодарить его от моего имени. Мы не виделись с ним уже многие годы.

И подумав об этом, Харрингтон вдруг понял, что встречался с Престоном Уайтом только однажды, не меньше двадцати лет назад. Тогда этот сильный, увлеченный, своевольный человек, олицетворявший публикуемый им журнал, произвел на него неизгладимое впечатление.

— Несколько недель назад, — сообщил Леонард, — я говорил еще с одним вашим другом, с сенатором Джонсоном Энрайтом.

— Я знаю сенатора давным-давно, — кивнул Харрингтон, — и крайне им восхищаюсь. Я полагаю, это можно назвать единством противоположностей. Мы с сенатором — люди весьма несхожие.

— Он питает к вам глубокое уважение и восхищается вами.

— Я питаю к нему взаимные чувства, но эта история насчет поста государственного секретаря… Меня тревожит…

— Да?

— О нет, он вполне подходит для этой должности — то есть мне так кажется. Он честен в своих мыслях, наделен долей упрямства и является человеком крепкого склада, что нам и требуется. Но у меня есть сомнения…

Леонард выразил на лице удивление.

— Но не хотите же вы сказать…

— Нет, мистер Леонард, — слабо отмахнулся Харрингтон. — Я смотрю на это только с точки зрения человека, отдавшего большую часть своей жизни служению на благо общества. Я знаю, что Джонсон должен взирать на такую возможность не без опаски. В недавнем прошлом бывали моменты, когда он готов был подать в отставку, и лишь чувство долга не позволяло ему покинуть свой пост.

— Этот человек, — уверенно заявил Леонард, — не упустит возможности возглавить госдепартамент. Кроме того, на прошлой неделе Харви сказал, что он примет пост.

— Ну да, знаю, я читал эту колонку.

— Я не отниму у вас много времени, — перешел к делу Леонард, — основные изыскания на вашу тему я уже провел.

— О, не беспокойтесь, мое время в полном вашем распоряжении. До вечера, когда я буду обедать с матерью, я совершенно свободен.

Леонард слегка приподнял брови:

— А ваша мать еще жива?

— Она весьма бойкая, несмотря на свои восемьдесят три года. Она напоминает мать Уистлера[10] — такая же невозмутимая и красивая.

— Вы счастливчик. Моя мать умерла, когда я еще был подростком.

— Мне жаль это слышать. Моя мать — женщина благовоспитанная до кончиков ногтей. Таких теперь редко сыщешь. Я уверен, что обязан ей очень многим. Вероятно, в том числе и той чертой, которая является предметом моей особой гордости, подмеченной вашим литературным обозревателем Сэдриком Мэдисоном, когда он писал обо мне несколько лет назад. Я послал ему записку, в которой благодарил его и сообщал о своем твердом намерении как-нибудь посетить его, хотя до сих пор так и не выбрался. Мне бы хотелось встретиться с этим человеком.

— И что же он написал?

— Он написал, если я не ошибаюсь, что я последний из джентльменов.

— Это хорошая строка, надо будет взглянуть. По-моему, Сэдрик вам понравится. Порой он бывает чуточку странноват, но он такой же одаренный человек, как и вы. Он, можно сказать, днюет и ночует в своем кабинете.

Леонард открыл свой портфель, извлек на свет стопку заметок и начал их перелистывать, пока не наткнулся на нужную страницу.

— Мы хотим дать о вас полнометражный материал, с портретом на обложке и фотографиями по тексту. Я знаю о вас очень многое, но кое-какие вопросы остались по-прежнему неясными, есть некоторые несоответствия.

— Я не вполне улавливаю, о чем вы.

— Вы же знаете, как мы работаем, — мы осуществляем изнурительные проверки, чтобы убедиться, что располагаем исчерпывающим фактографическим материалом, а уж затем отправляемся на сбор материала, так сказать, очеловеченного. Мы беседуем с друзьями детства объекта наших исследований, с его учителями, со всеми людьми, которые располагают какими-либо сведениями, позволяющими пролить свет на внутренний мир этого человека. Мы посещаем те места, где он проживал, выслушиваем рассказы знакомых, собираем маленькие анекдоты из его жизни. Это непростая работа, но мы гордимся тем, как ее выполняем.

— И совершенно справедливо, молодой человек.

— Я побывал в Вайялузинге в Висконсине. По вашим данным, вы родились именно там.

— Насколько я помню, это очаровательное место — крохотный городок, втиснувшийся между рекой и холмами.

— Мистер Харрингтон!

— Да?

— Вы родились не там.

— Простите?

— В местных книгах нет записи о вашем рождении. Никто вас не помнит.

— Это какая-то ошибка. А может, вы шутите?

— Вы отправились в Гарвард, мистер Харрингтон. Группа двадцать семь.

— Совершенно верно, именно так.

— Вы так и не женились.

— У меня была девушка. Она умерла.

— И звали ее Корнелия Сторм.

— Именно так ее и звали, хотя об этом знают немногие.

— Мистер Харрингтон, свою подготовительную работу мы проводим чрезвычайно тщательно.

— Это я не в упрек, скрывать мне нечего. Просто я не афишировал этот факт.

— Мистер Харрингтон!

— Да?

— Дело не только в Вайялузинге — с остальным то же самое. Нигде не записано, что вы прибыли в Гарвард. Девушки по имени Корнелия Сторм никогда не было на свете.

Харрингтон вскочил на ноги и воскликнул:

— Это возмутительно! Что вы хотите этим сказать?!

— Простите, вероятно, я должен был найти более мягкий способ поведать вам это, а не резать правду-матку в глаза. Если я могу чем-нибудь…

— Да, можете. Покиньте меня немедленно.

— Не могу ли я чем-нибудь загладить свою вину? Хоть чем-нибудь?

— Вы и так сделали достаточно. Достаточно, что и говорить.

Харрингтон снова сел в кресло, ухватившись трясущимися руками за подлокотники, и ждал, пока журналист уйдет.

Когда раздался звук захлопнувшейся двери, он позвал к себе Адамса.

— Чем могу служить? — спросил Адамс.

— Скажите мне, кто я такой.

— Ну, сэр, — немного озадаченно ответил тот, — вы мистер Холлис Харрингтон.

— Спасибо, Адамс! Именно так я и думал.

Он вывел машину на знакомую улицу, когда на землю уже опускались сумерки. Харрингтон выехал на обочину у старого дома с белыми колоннами, стоявшего в глубине широкого, обрамленного деревьями двора.

Заглушив двигатель, он выбрался из машины и немного постоял, впитывая ощущение этой улицы — корректной и правильной, аристократической улицы, ставшей в этом веке убежищем от материализма. Он подумал, что даже проезжавшие по ней машины словно осознавали качества этой улицы, ибо двигались они медленнее и тише, чем на прочих улицах, а их окружало то ощущение приличия, которое редко наблюдается в механических конструкциях.

Отвернувшись от улицы, Харрингтон пошел по дорожке, глубоко вдыхая запах пробужденной по весне жизни сада, и мысленно желал добра Генри — садовнику матери, славившемуся своими тюльпанами.

И пока он шел по дорожке, в окружении запахов сада, странное ощущение спешки и паники понемногу покидало его, ибо и сама улица, и дом словно утверждали, что все пребывает на своих местах.

Харрингтон взошел по кирпичным ступеням, пересек крыльцо и взялся за дверной молоток.

Окна гостиной были освещены — значит, мать ждет его прихода, но на его стук из кухни заспешит Тильда, вытягивая шею в накрахмаленном воротничке и шурша своими юбками — потому что мать уже не так шустра, как та.

Он постучал и стал ждать, вспоминая счастливые дни, проведенные в этом доме, когда отец был еще жив, до отъезда Харрингтона в Гарвард. Кое-какие из старых семейств проживали здесь по-прежнему, но он не виделся с ними уже многие годы, потому что за время своих последних визитов сюда почти не выходил за дверь, проводя многие часы в беседах с матерью.

Дверь распахнулась, но в проеме показалась совсем не Тильда, а совершенно чужая женщина.

— Добрый вечер, — начал он. — Вы, должно быть, соседка?

— Я здесь живу.

— Но я не мог спутать! Это резиденция миссис Дженнингс Харрингтон?

— Простите, но это имя мне незнакомо. Какой вам нужен адрес?

— 2034, проезд Вершины.

— Да, это здесь, но никаких Харрингтонов я не знаю. Мы прожили здесь пятнадцать лет, но среди наших соседей никогда не было Харрингтонов.

— Мадам, — резко откликнулся Харрингтон, — это весьма серьезно…

Но женщина уже захлопнула дверь.

Он стоял у машины, глядя на дом, и пытался найти в нем следы чужеродности, но дом был знаком ему до мельчайших подробностей. Это был тот самый дом, в который он приезжал год за годом, чтобы увидеться с матерью, в этом доме прошла вся его юность.

Открыв дверцу, Харрингтон уселся за руль, не без труда отыскав в кармане ключи, а руки у него тряслись так, что он долго не мог попасть в скважину замка зажигания.

Он повернул ключ, и мотор завелся, но Харрингтон не стал уезжать сразу, а просто сидел, крепко ухватившись за руль. Он все еще смотрел на дом, и его разум снова и снова отказывался принять тот факт, что в стенах этого дома уже пятнадцать лет живут чужие люди.

Где же тогда его мать и преданная Тильда? Куда подевался Генри, обладающий талантом растить тюльпаны? Что стало с множеством проведенных здесь вечеров? Как быть с беседами в гостиной у камина, где горели березовые и кленовые поленья, а рядом на коврике спала кошка?

И тут Харрингтон припомнил, что во всем, что с ним было, была какая-то неумолимая целесообразность — в его образе жизни, в написанных им книгах, в его привязанностях и, что, наверно, важнее, — в антипатиях. Нечто навязчиво присутствовало за кулисами всех этих событий, многие годы пребывая вне пределов досягаемости, хотя он неоднократно ощущал это присутствие, пытался его осознать и нащупать, но ни разу он не замечал его настолько явственно, как теперь.

Он понимал, что только это навязчивое присутствие поддерживало его теперь, не позволяя вихрем промчаться по дорожке и загрохотать кулаками по двери с требованием немедленно предъявить ему мать.

Заметив, что лихорадка отпустила его, Харрингтон закрыл окно и выжал сцепление.

На углу он свернул налево и поехал вверх, одолевая улицу за улицей.

Через десять минут он добрался до кладбища, поставил машину на стоянке и отыскал на заднем сиденье пальто. Надев его, он мгновение постоял у машины, глядя на город и вьющуюся меж холмов реку.

«По крайней мере, хоть город и река — не выдумка», — подумал Харрингтон. Ни этого, ни стоявших на полке книг не мог отнять у него никто.

Сквозь древние ворота он ступил на кладбище и уверенно пошел по дорожке, безошибочно выбирая путь, несмотря на неверный свет месяца.

Плита была на месте, и вид ее не изменился. «Вид этой плиты отпечатан в моем сердце», — подумал он. Опустившись на колени, Харрингтон протянул руки и положил их на камень, ладонями ощутив покрывший плиту мох и лишайники — они тоже были старыми знакомыми.

— Корнелия, — промолвил Харрингтон, — ты по-прежнему здесь, Корнелия.

Порывшись в карманах, он извлек коробок спичек, впустую исчиркал три штуки, пока наконец четвертая не загорелась ровно и ярко. Он спрятал ее в чаше ладоней и поднес к камню.

На камне было высечено имя.

Но не имя Корнелии Сторм.

Сенатор Джонсон Энрайт приподнял графин.

— Нет, спасибо, — откликнулся Харрингтон. — Одного достаточно. Я просто зашел на огонек и через минуту уйду.

Он оглядел комнату и теперь был в ней уверен — именно это он и надеялся отыскать. Гостиная выглядела несколько не так, как он ее помнил, — стало меньше лоска и торжественности. Она словно немного истрепалась по краям, словно была чуть не в фокусе, а голова лося над камином оказалась слегка облезлой, а вовсе не великолепной и значительной.

— Вы нечасто сюда заходите, — заметил сенатор, — хотя и знаете, что вас всегда встретят здесь с распростертыми объятиями, а сегодня вечером — в особенности. Вся семья в отъезде, а я пребываю в тревоге.

— Из-за поста государственного секретаря?

— Вот именно, — кивнул Энрайт. — Я говорил президенту: дескать, да, я готов принять этот пост, если больше никого найти не удастся. Я почти молил его найти другого человека.

— А отказаться вы не могли?

— Пытался. Я очень старался сказать ему об этом. И это я, человек, ни разу в жизни не полезший за словом в карман! Но так и не сумел этого сделать. Из-за того, что я слишком горд. Из-за того, что за многие годы во мне выработалась определенная профессиональная гордость, не позволившая мне просто повернуться и уйти.

Сенатор вытянулся в кресле, и Харрингтон заметил, что он совсем не изменился, в отличие от комнаты, в которой они сидели. Сенатор был тот же, что и всегда, — та же седеющая копна волос, то же лицо дровосека, те же неровные зубы, те же по-медвежьи сутулые плечи.

— Вы, разумеется, понимаете, — сказал Энрайт, — что я один из самых искренних почитателей вашего таланта.

— Я знаю и горжусь этим.

— Вы наделены изуверской способностью соединять слова при помощи скрытых в них рыболовных крючков. Они впиваются в душу и много-много дней подряд остаются в памяти. — Сенатор взял стакан и отпил глоток. — Я никогда не говорил вам прежде, да и стоит ли говорить теперь, но все-таки скажу. В одной из своих книг вы писали, что Провидение может поставить свое клеймо на одном-единственном человеке. Если же этот человек потерпит неудачу, писали вы, то мир может рухнуть.

— Да, наверно, я так писал. У меня такое чувство…

— Так вы уверены, — сказал сенатор, протягивая руку к бренди, — что не хотите хлебнуть еще глоточек?

— Нет, спасибо.

И внезапно Харрингтон подумал о другом времени и ином месте, где он выпивал, а в углу была какая-то тень, с которой он говорил, и никогда прежде не вспоминал об этом. Казалось, на самом деле этого и не было, ничего подобного с Холлисом Харрингтоном случиться не могло. Такое он не стал бы — не смог бы — принять, но тем не менее это событие отпечаталось в его мозгу во всей своей холодной наготе.

— Я начал вам говорить, — подал голос сенатор, — о той строчке насчет Провидения. Вы согласитесь, что тут произошло весьма редкое совпадение. Вы, разумеется, знаете, что одно время я склонялся к мысли об отставке?

— Я помню, вы говорили об этом.

— Вот именно в тот момент я и прочел этот абзац. Я уже написал заявление о своей отставке в связи с завершением срока и намеревался утром предать его огласке перед представителями прессы. Затем я прочел эту строку и спросил себя: а что, если я тот самый человек, о котором вы и писали? То есть нет, на самом-то деле я так не думал.

Харрингтон беспокойно поежился.

— Уж и не знаю, что ответить. Вы возлагаете на меня чересчур большую ответственность.

— Я не ушел в отставку. Я порвал заявление.

Они немного посидели в молчании, глядя на огонь в очаге.

— А теперь, — сказал наконец Энрайт, — еще и это.

— Хотел бы я вам помочь, — почти с отчаянием ответил Харрингтон, — хотел бы я отыскать нужные слова, но не могу, ибо я прикончен. Я исписался, и внутри у меня пусто, как в бочке.

Хотя и понимал, что хотел сказать совсем не то. Я пришел сюда, чтобы известить вас, что в доме моей матери уже на протяжении пятнадцати лет живут чужие люди, что на надгробном камне Корнелии начертано вовсе не ее имя. Я пришел сюда, чтобы взглянуть на эту комнату: изменилась ли она, и если изменилась, то как. Она утратила часть своего аристократического волшебства…

Но произнести этого не мог, не знал, как и начать. Это невозможно сказать даже такому близкому другу, как сенатор.

— Мне жаль, Холлис, — промолвил сенатор.

«Это безумие», — подумал Харрингтон. Он, Холлис Харрингтон, рожденный в Висконсине. Он получил образование в Гарварде и — как сказал Сэдрик Мэдисон — является последним джентльменом.

Его жизнь была верна до последней детали, его дом стоял на своем месте, его литературные труды были правильны до тонкостей — результат хорошей наследственности.

Пожалуй, это все даже чересчур правильно — слишком правильно для этого мира 1962 года, уничтожившего щепетильность — последний пережиток прошлого.

Он — Холлис Харрингтон, последний из джентльменов, знаменитый писатель, романтическая фигура мира литературы, — исписавшийся до последней буквы, выжавший из себя все эмоции до единой, бессловесный с того самого момента, как сказал все, что должен был сказать.

Он медленно встал.

— Джонсон, мне пора. Я задержался дольше, чем намеревался.

— Еще один вопрос, я всегда собирался его задать, да все как-то не собрался. Это не имеет отношения к моему делу. Я много раз хотел спросить, но чувствовал, что делать этого не следует, что это может…

— Да ничего! Если смогу — отвечу.

— В одной из ваших первых книг — кажется, в «Обглоданной кости»…

— Это было давным-давно.

— Там был центральный герой, неандерталец, о котором вы писали, — вы сделали его чересчур человечным.

— Верно, — кивнул Харрингтон. — Таким он и был. Это человек, и только из-за того, что жил он сто тысяч лет назад…

— Конечно, вы совершенно правы. Но вы так хорошо описали его! Все ваши герои весьма образованны, это истинные люди мира. Я часто гадал, как вы смогли столь убедительно описать подобного человека, почти неразумного дикаря?

— Он разумен и не совсем дик — он просто сын своего времени. Джонсон, я очень долго жил вместе с ним, пока не начал писать о нем. Я пытался поставить себя на его место, пытался думать, как он, оценить его точку зрения. Я знал его страхи и победы. Порой я сам готов был стать этим человеком.

— Я могу в это поверить, — торжественно кивнул Энрайт. — Вам в самом деле пора идти? Вы вправду не хотите выпить?

— Простите, Джонсон, мне еще вести машину.

Сенатор выбрался из кресла и проводил его до двери.

— Скоро мы еще поболтаем о литературе. Не могу поверить, что вы вышли в тираж.

— Может, и нет. Может, способность писать еще вернется.

Но Харрингтон сказал это только для того, чтобы успокоить сенатора. Сам он понимал, что это необратимо.

Они простились, и Харрингтон побрел по дорожке. И это было неправильно — за всю свою жизнь Харрингтон ни разу не позволял себе брести.

Его машина стояла прямо у калитки, и он замер, уставившись на нее в испуге, ибо это была не его машина.

У него была дорогая, изысканная модель, а эта была не только более дешевой, но и заметно потрепанной.

И тем не менее — знакомой до боли, до пытки.

И тем не менее это была его машина, хотя она и стала несколько иной, потому что Харрингтон почти смирился с невозможным.

Открыв дверцу, он сел за руль. Сунул руку в карман, отыскал ключ и в темноте сунул его на ощупь в замок зажигания. Ключ щелкнул и встал на место. Харрингтон повернул его, и мотор завелся.

Что-то неясное прорывалось из глубин сознания. Он почти физически ощутил этот прорыв и понял, в чем дело. Это рвался наружу Холлис Харрингтон, последний джентльмен.

Он сидел и не был в тот момент ни последним джентльменом, ни человеком за рулем старенькой машины — он был моложе, он был просто аутсайдером, который напился от ощущения своего ничтожества.

Он сидел в самом дальнем, темном углу кабинета какой-то неизвестной забегаловки, наполненной шумом и запахами, а в другом, еще более темном углу кабинета сидел некто, державший речь.

Он пытался разглядеть лицо незнакомца, но было чересчур темно, и лица было не видно. И все время этот безличный некто говорил.

На столе лежали бумаги — разрозненные фрагменты рукописи, он знал, что она весьма посредственна, и пытался сказать об этом незнакомцу, а еще о том, что хотел бы улучшить ее, но язык не поворачивался, и горло было стиснуто удушьем.

Он не мог подобрать нужных слов, хотя и ощущал их в своем сознании — ужасную, вопиющую потребность выложить на бумаге веру и убеждения, рвавшиеся на волю.

И ясно расслышал только одну фразу незнакомца:

— Я хочу заключить с вами сделку.

Вот и все. Больше ничего вспомнить не удалось.

Таким оно и оставалось — древнее, пугающее, совершенно изолированное воспоминание из какой-то предыдущей жизни, происшествие без прошлого и будущего, не имеющее к Харрингтону никакого отношения.

Внезапно похолодало, и он поежился от пробравшего тело озноба. Выжал сцепление, съехал с обочины и медленно повел машину по улице.

Харрингтон ехал уже не менее получаса, все еще поеживаясь от ночного холода. Он подумал, что чашка кофе могла бы согреть его, и выехал на обочину перед круглосуточной забегаловкой. И не без испуга понял, что находится всего в миле-другой от дома.

В заведении не было никого, кроме слушавшей за стойкой радио блондинки не первой молодости.

Он взобрался на табурет.

— Кофе, пожалуйста.

Пока она наполняла чашку, Харрингтон оглядел заведение. Здесь было довольно чисто и уютно, вдоль стены выстроились автоматы для торговли сигаретами и протянулась длинная полка с журналами.

Блондинка поставила на стойку чашку с кофе.

— Что-нибудь еще?

Но Харрингтон не ответил, потому что ему на глаза попались строки, напечатанные на обложке одного из наиболее броских журналов.

— Это все? — снова спросила блондинка.

— Пожалуй, да. Пожалуй, больше я ничего не хочу.

Харрингтон даже не поднял на нее глаз, потому что взгляд его был по-прежнему прикован к обложке журнала.

Она пламенела строками:

ВОЛШЕБНЫЙ МИР ХОЛЛИСА ХАРРИНГТОНА!

Он осторожно соскользнул с табурета и схватил журнал, быстро подскочив к полке и вцепившись в него, чтобы тот вдруг не испарился. Пока журнал не оказался в его руках, Харрингтона не покидало ощущение, что тот, как и все остальное, окажется безумным и нереальным… Положив его на стойку, он снова посмотрел на обложку, но строки по-прежнему были на своем месте, они не изменились и не исчезли. Он потрогал пальцем буквы — они оказались вполне реальными.

Харрингтон быстро пролистал журнал и нашел статью, с фотографии в которой на него глазело его собственное лицо, хотя оно и оказалось вовсе не таким, как он себе представлял, — оно было несколько моложе и темнее и выдавало склонность своего обладателя к неопрятности, а под ним было еще одно лицо, явно отличавшееся от этого. И между ними была подпись, гласившая: «Кто из этих людей является настоящим Холлисом Харрингтоном?»

Был там и снимок дома, который Харрингтон тут же узнал, несмотря на то что тот оказался весьма потрепанным, а пониже — этот же дом, но в идеализированном виде, сверкающий свежей краской и окруженный тщательно возделанной усадьбой, — дом, наделенный личным характером.

Он даже не дал себе труда читать подпись к этим фотографиям, потому что знал ее заранее.

Текст самой статьи гласил:

В самом ли деле Холлис Харрингтон является необычным человеком? Правда ли, что он является тем человеком, которым считает себя, человеком, создавшим свой собственный способ мышления, человеком, творящим невероятный, волшебный мир благосостояния и хороших манер? Или это — только тщательно выработанная поза, исключительный пример показной идеальной жизни? Быть может, многие годы его литературного труда, его столь тщательно отделанной и часто выдающейся прозы, которую он создавал более тридцати лет, неизбежно привели к тому, что он создал для себя иную жизнь, отличающуюся от реальной, спровоцировали неизбежное отношение к своей странной внутренней жизни как к данности — он поверил в нее, и это стало необходимостью для продолжения его литературного творчества…

Вдруг на страницу легла чья-то рука и помешала ему продолжить чтение. Харрингтон быстро взглянул вверх — это была рука официантки; ее глаза блестели, будто она вот-вот расплачется.

— Мистер Харрингтон, — попросила она, — пожалуйста, мистер Харрингтон, не читайте этого, пожалуйста, сэр.

— Но, мисс…

— Я говорила Гарри, что не надо класть этот журнал. Я говорила, что его надо спрятать. Но он ответил, что вы приходите только по субботам.

— Вы хотите сказать, что я бывал тут и прежде?

— Почти каждую субботу, — удивленно ответила она. — Каждую субботу, на протяжении многих лет. Вы любите вишневый пирог. Вы всегда берете кусок вишневого пирога.

— Ну да, конечно.

Но на самом деле он даже приблизительно не помнил этого заведения. «Хотя, — думал он, — бог знает, может, я все это время воображал здесь что-то иное, какой-нибудь вызолоченный ресторан для знаменитостей. Но ведь невозможно пуститься на такую невероятную выдумку. Пусть ненадолго это и было бы возможно, но не тридцать же лет! Ни один человек не способен на такое — если кто-то ему не поможет».

— Ну да, я и забыл, — сказал он официантке. — Что-то я нынче не в себе. В самом деле, я бы не отказался от кусочка вишневого пирога.

— Сейчас будет.

Она сняла пирог с полки, отрезала ломоть, положила его на тарелку, поставила ее перед Харрингтоном и рядом опустила вилку.

— Простите, мистер Харрингтон. Мне жаль, что я не спрятала журнал. Не обращайте на него внимания, на этом свете вообще нет ничего достойного вашего внимания — нет таких поступков или слов, которые могли бы вас касаться. Все мы очень вами гордимся. — Она наклонилась через стойку к Харрингтону. — Не обращайте внимания. Вы — слишком великий человек, чтобы обращать на это внимание.

— Да я и не придаю этому значения.

И это была истинная правда: его чувства слишком притупились, чтобы придавать значение хоть чему-нибудь. В нем не осталось ничего, кроме бескрайнего удивления, так что ни для каких других чувств места уже не было.

— Я хочу, — говорил незнакомец в углу кабинета много лет назад, — заключить с вами сделку.

Но Харрингтон никак не мог вспомнить ни самой сделки, ни даже малейшего намека на ее условия, хотя и мог их предположить.

Он писал на протяжении тридцати лет, и за это ему хорошо платили — и не только наличными или признанием, но и кое-чем другим: большим белым домом на холме, окруженным одичавшим парком, верным дворецким из старой книжки с картинками, уистлеровской матерью, романтической горьковатой и в то же время сладостной привязанностью к могильному камню.

Но теперь дело сделано, выплаты приостановлены, и мир, существовавший понарошку, окончил свое бытие.

Выплаты приостановлены, и иллюзии, окружавшие его, развеялись. Мишура славы осыпалась с его разума — и больше он не увидит старую побитую машину новой и глянцевой. Теперь он вновь может прочесть надпись на могильном камне. И мечта об уистлеровской матери улетучилась из его сознания, хотя и была некогда так прочно вбита туда, что сегодня вечером он на самом деле поехал в том дом, по тому самому адресу, который был впечатан в его мысли.

Харрингтон понял, что воспринимал окружающее озаренным великолепием и величием, похищенными из книг.

«Но разве такое возможно? — удивлялся он. — Разве может такая штука работать? Неужели человек в здравом уме может играть в подобную игру на протяжении целых тридцати лет? А может, я безумен?»

Но размышлял он спокойно, и подобный вывод был маловероятен, ибо ни один безумец не мог бы писать так, как писал он, ибо он написал то, что думал, и сегодняшние слова сенатора подтвердили это.

А вот остальное было лишь претензией на настоящую жизнь, и ничем иным. Претензией на настоящую жизнь, выстроенной при помощи безличного, неведомого человека, заключившего с ним сделку в ту ночь, много лет назад.

«Хотя, — думал Харрингтон, — может, особой помощи с его стороны и не потребовалось». Человечество предрасположено к детскому восприятию мира. Лучше всего это удается детям — они полностью сживаются с придуманным миром, в котором живут понарошку. Но и многие взрослые заставляют себя поверить в то, что считают достойным веры, или во что хотят верить во имя душевного покоя.

«Наверняка, — сказал он себе, — от такой выдумки до полной веры в выдумку — один шаг».

— Мистер Харрингтон, — вернул его к действительности голос официантки, — вам что, пирог не нравится?

— Разумеется, нравится. — Он взял вилку и отломил кусочек пирога.

Итак, ложная реальность, способность изображать из себя человека, живущего в своем собственном мире, без сознательных усилий — это плата. Наверно, это даже больше, чем плата, — вероятно, это непременное условие того, что он мог писать так, как писал; это тот самый мир и та самая жизнь, в которых по всем расчетам он должен был проявить себя наилучшим образом.

И какова же цель всего этого?

Вот о цели-то он и не имел ни малейшего понятия.

Конечно, если не считать, что целью являлась сама суть его работы.

Музыка по радио прервалась, и торжественный голос сказал: «Мы прерываем нашу программу для важного сообщения. „Ассошиэйтед Пресс“ сообщает из Белого дома, что государственным секретарем объявлен сенатор Джонсон Энрайт. А теперь мы продолжаем трансляцию музыки…»

Харрингтон замер, не донеся вилку до рта.

— Клеймо судьбы, — процитировал он, — может отметить одного-единственного человека!

— Что вы сказали, мистер Харрингтон?

— Ничего. Ничего, мисс. Просто так, вспомнилось. Так, пустяки.

Хотя, конечно, это был отнюдь не пустяк.

Он подумал о том, сколько еще людей на свете могли прочесть вполне определенные строки из его книг? Сколько еще жизней изменилось в нужную сторону после того, как люди прочли какую-нибудь фразу в его книге?

А не без помощи ли он написал именно эти фразы? В самом ли деле он так талантлив, что излагал собственные, тяготившие его мысли? Может, ему помогали писать — точно так же, как помогали жить понарошку? Не в том ли причина, что теперь он ощутил себя исписавшимся?

Но как бы то ни было, теперь все позади. Он сделал свое дело, и теперь ему дали под зад коленкой, и сделали это с предельной эффективностью и тщательностью, как того и следовало ожидать, — вся эта тряхомундия заваривалась в четкой обратной последовательности, начавшись сегодня утром с журналиста. И в результате на табурет взгромоздился самый заурядный человечишко, и теперь он ест вишневый пирог.

А сколько же еще заурядных людишек и на протяжении скольких веков сидели так же, как и он — освобожденные от жизни во сне, — и столь же безуспешно пытались угадать, что ждет их в будущем? Сколько еще других даже теперь продолжали жить понарошку, как он прожил тридцать лет, до этого самого дня?

Потому что нелепо полагать, понял он, что он такой один; нелепо и бессмысленно заводить жизнь понарошку ради одного-единственного человека.

Сколько же эксцентричных гениев на поверку оказывались вовсе не гениями и даже не эксцентричными людьми — до той самой поры, пока не встречали безличного человека в сумрачном кабинете и не выслушивали его предложений?

Предположим — только предположим, — что целью этих тридцати лет было то, чтобы сенатор Джонсон Энрайт не оставил служение на благо общества и теперь смог возглавить государственный департамент? Зачем и кому было нужно, чтобы определенный пост занял конкретный человек? И настолько ли это важно, чтобы оправдать использование человеческой жизни ради получения иной развязки?

«Ключ к разгадке таится где-то здесь, — подумал Харрингтон. — Где-то в путаном клубке этих тридцати лет таится ниточка, которая сумеет вывести к замешанным сюда человеку, вещи или организации — кто бы это ни был».

Он почувствовал, как в нем смутно шевельнулась ярость — бесформенная, бессмысленная, почти безнадежная ярость, не направленная ни на кого и ни на что в частности.

В забегаловку вошел человек и взгромоздился на табурет, стоявший через один от Харрингтона.

— Привет, Глэдис, — гаркнул он, затем заметил Харрингтона, хлопнул его по спине и рявкнул: — Привет, приятель! Твое имя в газете.

— Угомонись, Джо, — сказала Глэдис. — Чего тебе?

— Тащи-ка кус яблочного пирога да чашку кофею.

Мужчина был крупного сложения, руки его поросли густыми волосами, а на рубашку был нацеплен значок водителя грузовика.

— Вы что-то сказали насчет моего имени в газете.

Джо прихлопнул к стойке сложенную газету.

— Прям на первой странице. Статья и твой портрет. — Он указал замасленным пальцем, рыкнул: — Свеженькая, прям с типографии, — и расхохотался.

— Спасибо.

— Валяй, читай, — шумно подзуживал Джо. — Или тебе не интересно?

— Разумеется, интересно.

Заголовок гласил:

ИЗВЕСТНЫЙ ПИСАТЕЛЬ УХОДИТ ОТ ДЕЛ

— Значит, отваливаешь, — ревел водитель. — Тут я тебя поддерживаю, приятель. Сколько книг ты накатал?

— Четырнадцать.

— Глэдис, ты подумай! Четырнадцать книг! Да я за всю жисть столько и не читал…

— Джо, да заткнись ты наконец! — Глэдис швырнула ему под нос пирог и кофе.

В статье говорилось:

Холлис Харрингтон, автор романа «Взгляни на мой опустевший дом», за который он был удостоен Нобелевской премии, после публикации своей последней книги «Вернись, душа моя» прекращает литературное творчество.

Сообщение было дано в вышедшем на этой неделе номере журнала «Ситуация», в статье литературного обозревателя Сэдрика Мэдисона.

Мэдисон пишет, что в печатающейся книге писатель наконец окончательно сформулировал идею, сложившуюся у него тридцать лет и тринадцать книг тому назад…

Рука Харрингтона инстинктивно стиснула и скомкала газету.

— Чё такое, приятель?

— Нет, ничего.

— Этот Мэдисон — пройдоха, — заявил Джо. — Ему верить нельзя. Он полон…

— Он прав. Боюсь, что он прав, — ответил Харрингтон.

«Но он-то откуда знает? — спросил он себя. — Откуда это стало известно Сэдрику Мэдисону, этому чудаковатому, одаренному человеку, практически поселившемуся в своем захламленном кабинете и пишущему нескончаемый поток компетентных литературных обзоров?» Особенно если учесть, что самому Харрингтону это стало окончательно ясно только сегодня утром.

— Те чё, пирог не по вкусу? — поинтересовался Джо. — Да и кофе остыло.

— Оставь его в покое, — с яростью вмешалась Глэдис. — Кофе я ему подогрею.

— Вы не будете возражать, если я возьму газету? — спросил Харрингтон у Джо.

— Валяй, приятель. Я с ней покончил. Читаю только про спорт.

— Спасибо. Мне надо кое с кем повидаться.

Пустой вестибюль здания «Ситуации» был полон блеска и ярких сполохов искр, ставших торговой маркой журнала и работающих в нем людей.

В сферическом стеклянном колпаке медленно и неуклонно вращался глобус диаметром в один фут. У основания глобуса были размечены часовые пояса, а на его поверхности вспыхивали символы, показывающие мировую ситуацию.

Харрингтон остановился в дверях и огляделся, встревоженный и напуганный вспышками и яркостью вестибюля. Понемногу он начинал ориентироваться: вон там лифты, а рядом с ними табло с указанием расположения комнат. Вот стол справок — пустой в это время суток, — а сразу за ним дверь с табличкой:

ХАРВИ

Часы посещений

с 9 до 5 по будням

Харрингтон подошел к табло, остановился и задрал голову, отыскивая нужное имя:

СЭДРИК МЭДИСОН…317

Отвернувшись от табло, он нажал кнопку вызова лифта.

На третьем этаже лифт остановился, и Харрингтон вышел. Справа от него была редакция новостей, а слева — ряд дверей кабинетов, выходящих в длинный коридор.

Он повернул налево, и третья дверь оказалась 317-м кабинетом. Она была распахнута, и Харрингтон вошел. За столом, на котором громоздились высокие стопки книг, сидел человек. Остальные книги грудами валялись на полу и до отказа наполняли развешанные по стенам полки.

— Мистер Мэдисон? — спросил Харрингтон. Человек оторвался от книги и поднял голову.

И внезапно Харрингтон вновь оказался в том прокуренном, полутемном кабинете, где давным-давно заключил сделку с безличным незнакомцем — только тот больше не был безличным. Харрингтон узнал окружавший этого человека ореол — потрясающее ощущение сильной личности, беспокоящее, непристойное чувство своеобразной психологической дурноты.

— Неужто Харрингтон?! — воскликнул безличный человек, ныне обретший свое лицо. — Как чудесно, что вы забежали на огонек! Просто невероятно, что мы…

— Да вот уж, — ответил Харрингтон, почти не осознавая, что говорит. Он ответил автоматически, чисто рефлекторно, как вскидывают руки, чтобы защититься от удара; сработал примитивный и незамысловатый оборонный механизм.

Мэдисон вскочил и пошел вокруг стола, чтобы поприветствовать его, и если бы Харрингтон повернулся и убежал, то успел бы скрыться. Но бежать он не мог: он был потрясен и скован, и не мог сделать ни одного движения, за исключением жестов сдержанной вежливости, которые впечатывали в него на протяжении всех этих тридцати лет поддельной жизни аристократа.

Он чувствовал, как его лицо превратилось в застывшую непроницаемую маску вежливой доброжелательности, и ощутил благодарность за это, потому что понял: теперь его лицо ни в коем случае не выдаст, что он узнал этого человека.

— Просто невероятно, что мы ни разу не встретились, — продолжал Мэдисон. — Я прочел множество написанных вами книг и был в невероятном восторге от прочитанного.

— Это очень мило с вашей стороны, — ответила обходительная, невозмутимая часть сознания Харрингтона, протягивая руку. — В том, что мы ни разу не встречались, вина целиком и полностью лежит на мне. Я не так часто выбирался в свет, как следовало бы.

Он почувствовал, как ладонь Мэдисона легла в его руку, и сжал пальцы, ощутив легкое отвращение из-за того, что эта ладонь была сухой и холодной, как птичья лапа. И вообще, этот человек напоминал стервятника — его плотно обтянутая кожей, абсолютно безволосая голова напоминала череп, лицо была иссечено морщинами, пронзительный взгляд не задерживался ни на минуту, а безгубый рот был похож на узкую щель.

— Вы садитесь, — пригласил Мэдисон, — проведите со мной полчасика. Нам предстоит о многом переговорить.

В кабинете было только одно незанятое кресло; на всех прочих громоздились книги. Харрингтон неуклюже уселся в свободное кресло, все еще ощущая от страха сухость во рту.

Мэдисон вернулся за стол и подвинул свое кресло вперед.

— Вы точь-в-точь такой, как на портретах, — заявил он.

— У меня был хороший фотограф, — пожал плечами Харрингтон. — Издатель на этом настаивал.

Он чувствовал, что понемногу возвращается к жизни, отупение начало отпускать, и обе его части постепенно сливаются в единую личность.

— Вот тут у вас есть преимущество, — добавил он. — Лично я не видел ни одного вашего портрета.

Мэдисон погрозил ему пальцем:

— Я анонимен. Вы, разумеется, понимаете, что редакторы безличны. Они не имеют права внедрять себя в общественное сознание.

— Несомненно, это просто заблуждение, — декларировал Харрингтон, — но раз уж вы придаете ему такое значение, настаивать не буду.

И при этом ощутил легкую панику — замечание насчет безличности редакторов явно было домашней заготовкой и не могло оказаться случайным совпадением.

— И вот наконец-то вы решились меня навестить, — говорил Мэдисон. — Боюсь, что в связи со статьей в утренних газетах.

— По сути дела, — мягко ответил Харрингтон, — я здесь именно поэтому.

— Надеюсь, вы не слишком раздражены.

— Да в общем, нет, — покачал головой Харрингтон. — Фактически говоря, я пришел, чтобы поблагодарить за помощь, которую вы мне оказали, — я наконец-то принял решение. Видите ли, я над этим раздумывал и твердил себе, что обязан сделать это, но…

— Но беспокоились о предполагаемой ответственности — наверно, перед общественностью, но, может быть, и перед собой.

— Писатели редко бросают свое ремесло — во всяком случае, добровольно так не поступает практически никто. Обычно это происходит не столь внезапно.

— Но это же было очевидно, — запротестовал Мэдисон. — Это казалось единственным приличествующим вам поступком, настолько соответствующим обстоятельствам и к тому же напрашивавшимся уже давно, что я не мог удержаться. Признаюсь откровенно — я сделал это не без умысла, надеясь оказать на вас влияние. Вы так прекрасно увязали то, что говорили много лет назад, и свою последнюю книгу, что было просто жаль испортить это попытками сказать что-нибудь еще. Конечно, если бы вам приходилось писать, чтобы заработать на жизнь, все выглядело бы иначе, но ваши гонорары…

— Мистер Мэдисон, а что бы вы делали, если б я опротестовал это?

— Ну, тогда я принес бы нижайшие извинения в массовой печати. Я все уладил бы наилучшим возможным манером.

Он встал из-за стола и начал рыться в груде книг, сваленных на кресле.

— Мне тут как раз попадался экземпляр вашей последней книги, — сообщил он. — Там есть несколько предметов, о которых я хотел бы с вами поболтать.

«Он является ключом к разгадке, — подумал Харрингтон, глядя, как тот роется в книгах, — но не больше». Харрингтон был уверен, что в этом деле замешан не только Сэдрик Мэдисон, а кто-то или что-то еще, бог ведает что именно.

Он понял, что должен выбраться отсюда как можно скорее, и сделать это таким образом, чтобы не вызвать подозрений. А пока остается здесь, должен играть свою роль идеального литератора — последнего джентльмена.

— А, вот! — триумфально воскликнул Мэдисон и поспешил обратно к столу, сжимая в руке книгу. Он быстро пролистал ее. — Ну так вот, здесь, в шестой главе, вы говорите…

Когда он повел машину через массивные ворота по направлению к белому внушительному дому, высившемуся на холме, луна уже садилась.

Он выбрался из машины и взобрался по широким каменным ступеням, ведущим к дому. Достигнув вершины лестницы, он остановился, чтобы взглянуть на изборожденный тенью лунного света, покрытый травой и тюльпанами склон холма, на белеющие стволы берез и темные силуэты елок, и подумал, что подобные зрелища следует видеть как можно чаще — эту завораживающую красоту, вырванную из ровного течения реки жизни, несущей нас от рождения к смерти.

И стоял там, гордо выпрямившись, позволяя красоте лунного сияния и гравюрам ночи проникнуть до самой глубины души.

«Это, — думал он, — один из нежданных моментов, когда обретается бесценный опыт, который невозможно ни предугадать, ни оценить или проанализировать позднее».

Услышав, что парадная дверь открылась, он медленно обернулся.

В дверях виднелся старина Адамс, и его фигура была четко очерчена светом лампы, стоявшей на столике в прихожей. Снежно-белые волосы Адамса были растрепаны и завивались венчиком, словно окружая голову нимбом. Одну руку старик прижимал к груди, придерживая полы ветхого халата.

— Вы припозднились, сэр, — сказал Адамс. — Мы уж начали беспокоиться.

— Простите. Я задержался довольно сильно.

Харрингтон одолел остаток подъема, и Адамс отступил в сторону, чтобы впустить его.

— Сэр, у вас все в порядке?

— О, в полнейшем! Я навещал Сэдрика Мэдисона из «Ситуации». Он оказался очаровательным парнем.

— Ну, раз с вами все в порядке, сэр, то я вернусь в постель. Теперь я знаю, что вы дома и в безопасности. Может, сумею немного поспать.

— Все в полном порядке, — повторил Харрингтон. — Спасибо, что дождались меня.

Он остановился в дверях кабинета и посмотрел, как Адамс медленно взбирается по ступеням, потом вошел в кабинет и включил свет.

Его окружали знакомые старые стены, пронизывая ощущением комфорта и домашнего уюта, и Харрингтон постоял, глядя на ряды оправленных в телячью кожу книг, на опрятный письменный стол, на старые уютные кресла, на истоптанный ворсистый ковер.

Выбравшись из пальто, он швырнул его на кресло и вдруг почувствовал, что в кармане пиджака топорщится сложенная газета.

Заинтересовавшись, он извлек ее на свет, развернул, и тут же по глазам ударил заголовок…

Комната изменилась, преобразилась быстро и почти неуловимо. Опрятного святилища больше не было — был просто рабочий кабинет писателя; не было и оправленных в телячью кожу книг, элегантно выстроившихся на полке, — просто неряшливые шеренги потрепанных, взлохмаченных книг. Да и ковер больше не был ни истоптанным, ни ворсистым — он стал весьма практичным и почти новым.

— Бог мой! — почти благоговейно выдохнул Харрингтон.

Он почувствовал, что лоб вдруг покрылся испариной, руки задрожали, а колени внезапно ослабли.

Потому что и сам он преобразился, как и комната, — точнее, комната преобразилась, потому что изменился он сам.

Он больше не был последним джентльменом, став иной, более реальной личностью, которой был весь этот вечер. Он снова стал самим собой, одним махом вернувшись к самому себе, и виной тому, понял Харрингтон, был газетный заголовок.

Он обвел комнату взглядом и понял, что теперь наконец-то все правильно, что ее обнаженная жестокость вполне реальна, что такой она всегда и была, хотя он и воспринимал ее более романтичной.

Он отыскал себя именно в этот вечер, спустя тридцать лет, а затем — при мысли об этом Харрингтон даже вспотел, — а затем снова себя утратил, утратил легко, даже не догадываясь о том, не ощутив даже намека на странность.

Он отправился навестить Сэдрика Мэдисона, сжимая в руках именно эту газету, пошел без каких-либо ясных намерений, словно, признался себе Харрингтон, гонимый туда какой-то спешной надобностью.

Его понукали слишком долго: понукали, чтобы он увидел комнату не такой, как на самом деле; заставляли читать на чужом могильном камне мифологическое имя; его запутали и убедили, что он часто ужинает с матерью, хотя та давным-давно мертва; его заставляли вообразить, что заурядная забегаловка является знаменитым рестораном, и, разумеется, еще многое другое.

Мысль об этом была унизительна, но простым унижением дело не ограничивалось — во всех этих вещах прослеживались методичность и целесообразность, и теперь стало важно, крайне важно узнать их метод и их цель.

Он уронил газету на пол, прошел к бару и извлек бутылку. Плеснув спиртного в стакан, Харрингтон осушил его единым духом.

«Надо было отыскать точку отсчета, — подумал он, — и я решил эту задачу, и точкой отсчета оказался Сэдрик Мэдисон, хотя дело заключается не только в нем. Возможно, он оказался всего лишь одним из ключей к разгадке, но зато дал точку отсчета».

Он отправился навестить Сэдрика Мэдисона, и они проговорили намного дольше, чем Харрингтон планировал, и в какой-то момент этой беседы он плавно скользнул обратно в последние джентльмены.

Харрингтон попытался мысленно проследовать сквозь эти несколько часов, чтобы отыскать какой-либо сбой, выудить момент, когда произошло изменение, но не обнаружил ничего. Будто по памяти прошелся утюг, выровняв и выгладив ее.

И все-таки где-то он изменился, вернее, его изменили, заставив снова вырядиться в маскарадный костюм, который он не снимал многие годы.

Но зачем мог потребоваться подобный маскарад? Для чего нужно менять жизнь человека — наверное, даже жизни многих людей?

Вероятно, это попытка организации какого-либо рода службы социального обеспечения — этакое неудержимое доброхотство, стремление вмешиваться в жизнь других людей.

Или это попытка тщательно спланированного управления потоком мировых событий, чтобы изменить судьбу всего человечества и привести к определенному конечному результату? А это означает, что за все отвечает тот — или те, — кто обладает надежным методом предсказания будущего и способностью выуживать ключевые факторы настоящего, корректировкой которых можно наиболее эффективно повлиять на будущее и направить его в нужное русло.

Телефон на столе вдруг яростно зарычал.

Харрингтон в испуге развернулся, ошарашенный этим нежданным звуком.

Телефон снова зарычал.

Харрингтон рванулся к столу и схватил трубку.

— Я рад, — послышался в трубке голос сенатора, — что не разбудил вас.

— Нет, я только лишь собирался отойти ко сну.

— Вы, конечно, слышали новости?

— По радио.

— Белый дом обратился ко мне…

— И вам пришлось согласиться.

— Да, разумеется. Но потом…

Сенатор шумно сглотнул, потом перевел дыхание, будто находился на грани удушья.

— В чем дело, Джонсон? Что случи…

— А потом, — сообщил сенатор, — у меня был посетитель.

Харрингтон молча ждал продолжения.

— Престон Уайт. Вы с ним, конечно, знакомы?

— Да. Это издатель «Ситуации».

— Он вел себя как заговорщик — чуточку драматично. Говорил шепотом и весьма доверительно. Словно мы с ним заключили какого-либо рода сделку.

— Но что…

— Он предложил мне, — выдавил сенатор, задыхаясь от ярости, — исключительные права на использование Харви…

Тут Харрингтон его перебил, сам отчетливо не понимая почему, словно боялся дать сенатору продолжить предложение:

— Вы знаете, я помню, как много лет назад — я был еще подростком — Харви установили в помещении «Ситуации».

И даже сам был удивлен тому, что так хорошо помнит этот триумфальный вопль фанфар. Хотя тогда этому факту мало кто придавал большое значение, поскольку «Ситуация» была знаменита лишь нерегулярностью своих тиражей. Но теперь все обстоит по-другому — колонку Харви читают почти все, и даже в высокоученых кругах Харви цитируют как авторитетный источник.

— Харви! — фыркнул сенатор. — Моторный калькулятор! Механический пророк!

«Вот оно», — очумело подумал Харрингтон. Именно это он и пытался нащупать.

Харви был предсказателем. Он выдавал прогнозы каждую неделю, а журнал печатал колонку извергнутых им предсказаний.

— Уайт старался вести себя убедительно, — продолжал сенатор. — Пустился на шуры-муры. Он, дескать, отдает Харви в полное мое распоряжение. Сказал, что будет показывать мне прогнозы, как только те появятся, и воздержится от публикации тех, на которые я укажу.

— Это могло бы оказаться полезным, — заметил Харрингтон.

Ибо Харви знаток своего дела — в том нет никаких сомнений. Неделю за неделей он попадал прямо в яблочко, точка в точку описывая, что и как будет происходить.

— Да не надо мне ничего! — завопил сенатор. — Я и близко не хочу видеть этого Харви. Это худшее из того, что могло случиться. Человечество достаточно здраво может судить, принять или отвергнуть предсказания любого мудреца, если он человек. Но наше технократическое общество выработало у себя условный рефлекс, согласно которому машины считаются непогрешимыми. Мне кажется, что «Ситуация», пользуясь аналитическим компьютером, очеловеченным при помощи имени Харви, чтобы предсказывать тенденции развития мировых событий, намеренно оказывает давление на легковерную публику. И я не желаю иметь с этим ничего общего. Я не хочу путаться с…

— Я понимаю, что значил для вас Уайт. Я знаю, что он радовался вашему назначению, но…

— Престон Уайт, — заявил сенатор, — опасный человек. Любой могущественный человек опасен, а в наше время наиболее могущественным является тот, кто может формировать общественное мнение. Я не могу себе позволить, чтобы мое имя хоть как-нибудь ассоциировалось с ним. Вот он я весь, как на ладони — человек, отдавший служению обществу сорок лет и, благодарение Господу, сохранивший незапятнанную репутацию. А что же будет со мной, если кто-нибудь однажды поймает этого Уайта на горячем? Как я смогу снести такое?

— Его едва не поймали на горячем, когда много лет назад комиссия конгресса проводила расследование. Насколько я помню, большинство показаний касалось Харви.

— Холлис, не пойму, чего я вас беспокою? Я и сам не знаю, зачем позвонил вам. Наверно, чтобы выпустить пар.

— Я рад, что вы так поступили. Что же вы намерены предпринять?

— Не знаю. Разумеется, я вышвырнул Уайта, так что, в принципе, мои руки чисты, но мне по-прежнему горько. Гнусный привкус во рту.

— Ложитесь спать. Утро вечера мудренее.

— Спасибо, Холлис, пожалуй, так и сделаю. Спокойной ночи.

Харрингтон положил трубку и застыл у стола.

Потому что теперь пришла кристальная ясность, теперь он уже не сомневался, ибо в точности знал, кому было нужно, чтобы Энрайт оказался в государственном департаменте.

«Именно этого, — подумал он, — и следовало ожидать от Уайта».

Как это было осуществлено, он даже не представлял — если такой способ существовал, то выведать его мог только Уайт.

Он устроил все так, чтобы Энрайт после прочтения нужной строки остался на государственной службе до подходящего момента, когда можно будет продвинуть его в госдепартамент.

Сколько же еще задействовано других людей и сколько других ситуаций происходят так же, как нынче ночью, — и только благодаря обширнейшим махинациям одного лишь Престона Уайта?

Харрингтон заметил лежащую на полу газету, поднял ее, взглянул на заголовок и снова отшвырнул прочь.

«Они попытались избавиться от меня», — подумал он. И все было бы в порядке, если бы он просто побрел прочь, покинутый и забытый, как старая кляча, которую согнали с пастбища. Вероятно, все остальные именно так и поступали. Но, пытаясь избавиться от него, пытаясь избавиться от кого бы то ни было, они должны были осознавать, что есть определенный риск. Единственным безопасным и абсолютно надежным для них решением было бы оставить его, как есть, позволить ему вести жизнь последнего джентльмена до самого смертного часа.

Почему они не сделали так? К примеру, не заложены ли в проект какие-то ограничения? Может, эти работы, чему бы они там ни служили, имеют свой предел нагрузки, ныне приблизившийся к крайней черте? Не потому ли, прежде чем задействовать кого-то другого, им пришлось избавиться от Харрингтона?

И если так — это их ахиллесова пята.

Еще одно — смутное воспоминание о сенатских слушаниях много лет назад: в тогдашних газетах были опубликованы приговор и портрет весьма озадаченного человека, одного из главных конструкторов Харви, сделанный, когда тот со свидетельского места говорил: «Но, сенатор, я же говорю: никакой аналитический компьютер не способен на такое. Дарования Харви противоречат рассудку».

«Это уже кое-что, а может, и нет, — решил Харрингтон, — но этот факт стоит запомнить, он может оказаться той самой соломинкой утопающего».

«И самое ужасное, — невозмутимо продолжал он размышлять, — что место человека разумного может занять всего лишь машина». Он уже высказывался на эту тему прежде, и довольно резко, в одной из своих книг — вот только не мог припомнить, в какой именно. «Как сказал Сэдрик Мэдисон нынче вечером…»

Он вовремя успел себя оборвать.

В дальнем уголке сознания зазвенел сигнал тревоги, и Харрингтон резко наклонился за сложенной газетой, небрежно брошенной на пол прежде.

Отыскал ее, заголовок ударил по глазам, и книги утратили свои элегантные переплеты из телячьей кожи, а ковер обрел свою грубую новизну, и Харрингтон снова стал собой.

Всхлипнув, он опустился на колени, сжимая газету в трясущейся руке.

«Все-таки не изменился, — думал он. — Накатывает без предупреждения!»

А измятая газета — его единственная защита.

«Но зато могучая защита», — подумал он.

«Ну-ка, попытайся снова! — мысленно крикнул он Харви. — Давай, попробуй-ка!»

Но Харви не попытался.

Если это вообще Харви. Но этого уж Харрингтон знать не мог.

«Я беззащитен, — думал он, — беззащитен, если не считать сложенной газеты с заголовком, набранным восемнадцатым кеглем.

Беззащитен, а моему рассказу никто не поверит, даже если решиться его обнародовать.

Беззащитен, а тридцать лет моего эксцентричного поведения ставят под сомнение любой из моих поступков».

Он пытался отыскать в своем сознании какое-нибудь средство помочь, но не находил. Полиция не поверит, а друзей, которые могли бы помочь, у него слишком мало, ведь за тридцать лет он не свел дружбы почти ни с кем.

Есть еще сенатор, но у сенатора и без него забот по горло.

Но есть и еще кое-что — у них есть какое-то оружие против Харрингтона; Харви надо только дождаться, когда он уснет. Ибо если Харрингтон уснет, то, без сомнения, проснется последним джентльменом, и более чем вероятно — не просто последним джентльменом, а застывшим в этом образе прочно, как никогда прежде. Ибо если они захватят его теперь, то уж не выпустят никогда.

Харрингтон вдруг отчасти подивился: а почему, собственно, так уж необходимо против этого сражаться — последние тридцать лет были не так уж плохи; следует признать, что они прошли довольно славно, и если честно, то лучше бы и оставшиеся годы прожить точно так же.

Но эта мысль казалась ему омерзительной, будто наносила оскорбление самой его человеческой сути. Он имеет право быть самим собой и потому ощутил глубинную ярость на тех, кто надменно взял на себя право превратить его в другого.

Напрашивался очень простой вывод; две вещи были кристально ясны: во всех своих поступках он имеет право быть самим собой, а помощи ждать неоткуда. Добиться развязки надо сейчас же, прежде чем понадобится сон.

Он встал, сжимая газету в руках, развернул плечи и повернулся к двери. Но у порога остановился, потому что ему вдруг открылась ужасная истина: как только он покинет дом и выйдет во тьму — защите конец. В темноте газета станет бесполезной, ведь он не сможет прочесть заголовок.

Взглянув на часы, Харрингтон увидел, что еще только четвертый час. Впереди целых три часа темноты, а ждать так долго нельзя.

«Мне нужно время. Нужно на чем-то выиграть время. В ближайшие несколько часов я должен каким-то образом разбить или отключить Харви. Хотя это может оказаться только частичным решением проблемы, но это позволит отыграть время».

Он стоял уже у двери, и тут ему пришло в голову, что все может обстоять вовсе не так — а если ни Харви, ни Мэдисон, ни Уайт тут вовсе ни при чем? Он мысленно собрал их вместе и сумел убедить себя в их виновности. Харрингтон признался себе, что может подвергнуться самогипнозу, не менее эффективному, чем гипноз Харви — или кто там гипнотизировал его на протяжении тридцати лет.

Хотя, пожалуй, гипноз тут ни при чем.

Но чем бы оно ни было, пытаться раскопать это сейчас просто бессмысленно. Есть и более насущные проблемы, требующие немедленного решения.

Для начала следует изобрести какую-либо иную защиту. Без защиты он не сумеет добраться даже до вестибюля «Ситуации».

Он подумал об ассоциациях — нужны какие-нибудь ассоциации, какой-нибудь способ напомнить себе о том, кто он такой на самом деле. Вроде ниточки на пальце или звоночка в мозгах.

Дверь студии отворилась, и там показался Адамс, стискивающий на груди свой поношенный халат.

— Сэр, мне послышался разговор.

— Это я, — ответил Харрингтон, — по телефону.

— Я думал — а может, кто-нибудь зашел на огонек. Хотя для визитов это самое неподходящее время суток.

Харрингтон стоял, молча глядя на Адамса, и чувствовал, что угрюмость отчасти покинула его — ибо Адамс остался тем же самым, не изменившись ни на йоту, оказавшись единственным реальным объектом из всей этой катавасии.

— Простите меня, но полы вашей рубашки не заправлены, — сообщил Адамс.

— Спасибо, я не заметил. Спасибо, что сказали.

— Вероятно, сэр, вам лучше лечь. Уже довольно поздно.

— Да-да, конечно, я скоро, — ответил Харрингтон.

Он послушал, как шаркающий звук шлепанцев Адамса удаляется по коридору, и начал заправлять рубашку.

И тут его внезапно осенило: полы рубашки — гораздо лучше, чем ниточка на пальце!

Потому что удивится любой, даже последний джентльмен, если полы его рубашки окажутся связанными узлом.

Он запихнул газету в карман пиджака и совсем выпростал рубашку из брюк. Пришлось расстегнуть несколько пуговиц, чтобы сделать достаточно хороший узел.

Харрингтон постарался скрутить узел покрепче, чтобы он вдруг не развязался, и туго затянул его, чтобы нельзя было снять рубашку, не развязав узла.

И сочинил глупую строчку, которая должна сопровождать узел на рубашке: Этот узел мне напомнит, что я — не последний джентльмен.

Потом вышел из дома, спустился по ступеням, обогнул дом и зашел в сарай, где хранился садовый инвентарь.

Там он долго жег спички, пока не отыскал кувалду. Так, с ней в руке, Харрингтон и пошел к машине.

И все это время неустанно повторял в уме ту самую строку: Этот узел мне напомнит, что я — не последний джентльмен.

Когда Харрингтон двинулся к двери с табличкой «ХАРВИ», вестибюль «Ситуации» блистал точно так же, как и прежде, и был таким же тихим и пустынным.

Он ожидал, что дверь будет заперта, но она оказалась открытой, и он вошел внутрь, аккуратно прикрыв ее за собой.

И оказался на узком балкончике, по кругу огибавшем зал. Позади была стена, а впереди — перила. А в обрамленном балконом колодце находилось не что иное, как сам Харви.

«Здравствуй, сынок, — произнес Харви, точнее, раздался его голос в мозгу Харрингтона. — Здравствуй, сынок. Я рад, что ты вернулся домой».

Харрингтон стремительно шагнул к перилам, прислонил к ним кувалду и ухватился за ограждение обеими руками, чтобы заглянуть в колодец, ощутив всеохватную отцовскую любовь, изливающуюся от этого предмета, громоздящегося на дне колодца, — давным-давно позабытую любовь, исходившую от существа с трубкой, в твидовом пальто и с седыми бакенбардами.

Под горло подкатил комок, глаза увлажнились, и Харрингтон забыл пустынную улицу снаружи и все свои одинокие годы.

А любовь все изливалась; любовь, понимание и легкое недоумение, что он ожидал встретить здесь что-либо, кроме любви — любви предмета, с которым был связан столь интимными узами на протяжении всех тридцати лет.

«Ты на славу потрудился, сынок, я горжусь тобой. Я рад, что ты снова вернулся ко мне домой».

Харрингтон склонился через перила, стремясь приблизиться к скрытому на дне колодца отцу, и тут одна из перекладин ограждения попала на узел, завязанный на рубашке, и тот больно впился в живот.

Тут же сработал рефлекс, и Харрингтон почти автоматически сказал: Этот узел мне напомнит, что я — не…

А потом повторил это вполне сознательно и с пылом, словно песнопение: Этот узел мне напомнит, что я — не последний джентльмен. Этот узел мне напомнит, что я — не…

Он уже кричал, пот струился по его лицу, а он отчаянно, будто пьяный, старался оторваться от перил и по-прежнему осознавал, что отец здесь и ни на чем не настаивает, ничего не требует — лишь выражает легкое огорчение и недоумение по поводу подобной сыновней неблагодарности.

Рука Харрингтона соскользнула с перил, пальцы нащупали рукоятку кувалды, охватили и сжали ее, а потом рука поднялась уже с кувалдой — для броска.

Но еще во время его замаха позади клацнула дверная защелка, и Харрингтон резко развернулся.

В дверном проеме стоял Сэдрик Мэдисон, а на его похожем на маску смерти лице было выражение олимпийского спокойствия.

— Избавьте меня от него! — заорал Харрингтон. — Пусть он меня отпустит, а не то я вас прикончу!

И сам был удивлен тому, что готов подписаться под каждым словом, тому, что при всей своей мягкости обнаружил в своем сердце готовность убить человека не задумываясь.

— Ладно, — ответил Мэдисон, и отцовская любовь исчезла, а мир стал холоден и пуст, и только они двое стояли лицом к лицу. — Мне жаль, что так получилось, Харрингтон. Вы первый…

— Вы решили рискнуть, вы пытались отпустить меня. И чего же вы ждали — что я буду слоняться вокруг да гадать, что это вдруг со мной случилось?

— Я приму вас обратно. Это была неплохая жизнь, и вы сможете снова зажить точно так же.

— Уж на это вас станет! Вы с Уайтом и все остальные…

Мэдисон очень спокойно вздохнул.

— Выбросьте Уайта из головы. Бедный дурачок думает, что Харви… — оборвал фразу, не договорив, и хихикнул. — Поверьте, Харрингтон, это хитрое и надежное оборудование. Оно даже получше Дельфийского оракула.

Он был уверен в себе, уверен настолько, что Харрингтона прошила дрожь ужаса, ощущение, что его поймали в ловушку, загнали в угол, из которого уже никогда не вырваться.

«Взяли врасплох, в клещи, — подумал он. — Впереди — Мэдисон, позади — Харви». Теперь Харви мог в любую секунду обрушить новый удар, и, несмотря на все сказанное, несмотря на стиснутую в руке кувалду, несмотря на связанную в узел рубашку и глупую рифмовку, Харрингтон с отчаянием понял, что вряд ли сумеет преодолеть этот удар.

— Мне невдомек ваше удивление, — мягко продолжал Мэдисон. — Ведь Харви, фактически говоря, все эти годы был вам отцом, почти отцом, а может — даже больше, чем отцом. Во дне и в ночи вы были с ним так близки, как ни с одним другим существом. Он присматривал и заботился о вас, а порой руководил вами, и ваша взаимосвязь была куда ощутимее, чем вы только можете представить.

— Но зачем? — спросил Харрингтон, отчаянно пытаясь отыскать какой-нибудь выход, какое-нибудь средство обороны, более существенное, чем узел на рубашке.

— Не знаю, как объяснить вам, чтобы вы поверили, — серьезно ответил Мэдисон, — но отцовские чувства вовсе не были уловкой. В это самое мгновение вы гораздо ближе Харви… пожалуй, даже мне, чем могли быть близки любому другому созданию. Никто не мог бы столько работать с вами, как Харви, и не выработать глубокой привязанности. И он, и я не желаем вам ничего, кроме добра, — так позвольте же нам доказать это.

Харрингтон хранил молчание, но внутренне заколебался, хотя и понимал, что колебаться не следует. Просто слова Мэдисона не лишены смысла.

— Мир, — продолжал тот, — холоден и беспощаден и не пожалеет вас. Вы не сумели создать теплый и приятный мир — и то, что перед вами, не может не оттолкнуть вас. У вас нет никакого повода оставаться в таком мире. Мы в силах вернуть знакомый вам уют, мы дадим вам безопасность и комфорт, и тогда вы наверняка будете счастливы. Оставаясь таким, как есть, вы не обретете взамен ничего. В возврате к любимому вами миру нет ни следа нелояльности по отношению к человечеству. Теперь вы не можете ни ранить человечество, ни нанести ему вред. Вы сделали свое дело…

— Нет! — крикнул Харрингтон.

Мэдисон покачал головой:

— Странные все-таки вы существа, Харрингтон.

— Существа! — завопил Харрингтон. — Вы говорите так, будто…

— Вы не лишены своего величия, но вас надо постоянно подталкивать, чтобы вытащить его наружу. Вас надо тешить и лелеять, вас надо подвергать опасности, вам надо создавать проблемы. Вы похожи на детей, и мой долг, Харрингтон, моя святая обязанность возвести вас до величия. И я не позволю ни вам, ни кому-либо другому помешать исполнению этого долга.

«Так вот она, истина, — вопит в темных, жутких коридорах запоздалого осознания. Она была там все время, — думал Харрингтон, — но я не видел ее».

Чисто рефлекторно он взмахнул кувалдой, словно сделав жест ужаса и отвращения, и словно со стороны услышал свой собственный голос, вопивший:

— Ах, черт вас дери, так вы даже не человек!

И когда он стал опускать кувалду по дуге вперед, Мэдисон уклонился в сторону, чтобы пропустить ее мимо. При этом его лицо, его руки и тело изменились, хотя слово «изменились» не совсем подходит — он словно расслабился; тело, лицо и руки, являвшие собой Мэдисона, перетекали обратно в свою привычную форму после долгого и томительного пребывания в виде человеческого тела. Человеческая одежда лопнула и разлетелась, словно давление изменяющейся плоти разодрало ее в клочья.

Он оказался крупнее — или так только казалось? — словно вынужден был стиснуть свои размеры, вписываясь в человеческие стандарты. И все-таки Мэдисон был гуманоидом, его похожее на маску смерти лицо почти не изменилось, лишь приобрело зеленоватый оттенок.

Кувалда громыхнула о пол и заскакала по стальной поверхности балкона, а существо, бывшее Мэдисоном, склонилось вперед с уверенностью чужака. Из Харви излился ураган ярости и отцовского гнева, а Харрингтон был нашкодившим и заслужившим наказание ребенком. Наказанием же служила смерть, ибо ни один непослушный ребенок не имеет права мешать выполнению великого и святого долга. И, стоя в потоке ураганного бешенства, от которого заколебался разум, Харрингтон ощутил неразрывное единство между машиной и чужаком, словно те двигались и думали в унисон.

Раздался рычащий, кашляющий звук ярости, и Харрингтон вдруг обнаружил, что близится к чужой твари, растопырив пальцы и напрягая мускулы, чтобы схватить и разодрать на куски врага, вынырнувшего из окружающей пещеру тьмы. Он двигался вперед, прочно упираясь в землю полусогнутыми ногами, а в сознании гнездился глубинный страх — ужасный, приводящий в трепет страх, который и толкал его вперед. Но превыше страха была уверенность в силе, таящейся в его зверином теле.

На мгновение Харрингтона повергло в ужас сознание, что рычание и кашель исходят от него самого, а с его клыков каплет пена ярости битвы. Но потом ужас отступил, ибо теперь он наверняка знал, кто он такой, и все его прочие, пережитые и возможные личности отступили и растворились в его звериной сущности и неудержимом стремлении убивать.

Его руки дотянулись до чуждой плоти, схватили и начали раздирать ее в клочья, срывать ее с костей, и в диком, бешеном хаосе убийства он почти не чувствовал и не замечал, как его полосуют чужие когти и бьет чужой клюв.

Где-то раздался крик, пронзительный вопль чьего-то чужого страдания и боли, и все было кончено.

Харрингтон склонился над лежащим на полу телом и сам удивился урчанию, по-прежнему клокотавшему в горле.

Он выпрямился, поднял руки и при этом тусклом свете разглядел, что они испачканы липким алым, а доносившиеся из колодца вопли Харви постепенно угасали затихающим стоном.

Харрингтон склонился над перилами и заглянул в колодец — из каждой щели, из каждого стыка Харви изливалась в колодец какая-то темная волокнистая субстанция, словно жизнь и разум истекали из Харви на землю.

А еще откуда-то доносился голос (голос ли?): «Дурак! Взгляни на дело рук своих! Что станется с тобой теперь?»

— Справимся как-нибудь, — сказал Харрингтон — не последний джентльмен, но уже и не пещерный человек.

На одной руке у него был глубокий порез, из которого сочилась кровь, пропитывая ткань разодранного рукава пальто, одна половина лица была мокрой и липкой, но в остальном все было в порядке.

«Мы так долго вели вас по пути истинному, — сказал умирающий голос, ставший теперь слабым и далеким. — Мы вели вас по нему столько веков…»

«Да, — подумал Харрингтон. — Да, друг мой, вы правы. Некогда это был Дельфийский оракул, но сколько еще было эпох до того? Вы делали это с умом. Прежде — оракул, теперь — аналитический компьютер. А что в промежутке — монастырь? дворец? счетная палата?»

Хотя, наверно, вовсе не обязательно заниматься этим непрерывно. Достаточно вмешательства в каких-то критических точках.

И какова же была истинная цель этой деятельности? Направить запинающиеся шаги человечества, заставить людей мыслить так, как нужно чужим? Или приспособить человечество к нуждам этой инопланетной расы? А как выглядела бы культура человечества, если бы обошлось без вмешательства?

А сам он, гадал Харрингтон, не послужил ли он простой ширмой? Не он ли тот человек, в чей удел входило написать последний вердикт человечества после столетий формовки? Конечно, не своими словами, а словами этих двоих — того, в колодце, и этого, на балконе. Но двое ли их было? Быть может, только один? Или они были единым целым — каждый был лишь продолжением другого? Ибо когда умер Мэдисон, скончался и Харви.

— Твоя беда, дружок, — сказал Харрингтон лежавшему на полу существу, — что ты и сам во многом напоминал человека. Ты был слишком самоуверен и потому совершал ошибки.

А самой большой ошибкой была та, что они позволили ему в одной из ранних книг описать неандертальца.

Он медленно пошел к двери и на мгновение задержался у порога, чтобы оглянуться на громоздящееся на полу скорченное тело. Его найдут через час-другой и вначале, вероятно, подумают, что это Мэдисон; потом заметят изменения и поймут, что это не Мэдисон. И все будут весьма озадачены, особенно тем, что сам Мэдисон исчез. А еще будут гадать, что случилось с Харви, ведь тот больше не заработает. И найдут кувалду!

«Кувалда! Боже милосердный, я едва не забыл кувалду!»

Харрингтон вернулся и взял кувалду, внутренне содрогаясь от страха перед тем, что могло бы случиться, забудь он ее там. Его отыскали бы по отпечаткам пальцев, и полиция тут же явилась бы, чтобы узнать, что ему известно.

Но на перилах тоже должны быть отпечатки пальцев, надо стереть их.

Он вытащил носовой платок и начал вытирать перила, недоумевая, зачем так утруждается, ведь в его поступке нет никакой вины.

«Невинен!» — твердил он себе.

Но так ли это?

Был ли Мэдисон злодеем или благодетелем?

На этот вопрос не даст ответа никто.

По крайней мере, пока. Вероятно, теперь это останется загадкой навеки — ведь человечество так прочно встало на предначертанный ему путь, что может так и остаться в колее. А Харрингтону до конца дней своих придется гадать, добру или злу послужило его деяние.

Он будет выискивать знаки и намеки, раздумывать над каждой тревожной новостью: быть может, эта лежащая на полу тварь предотвратила бы ее. Он будет просыпаться в ночи, терзаемый кошмарами об идиотской гибели пришельца от его, Харрингтона, собственной руки.

Харрингтон кончил полировать перила и пошел к двери. Тщательно протерев ее ручку, он закрыл ее за собой. И, словно подводя итог, развязал узел на рубашке.

Ни в вестибюле, ни на улице никого не было, и он немного постоял, озирая ее в холодном мертвенном свете утра.

Харрингтон съежился перед этим утренним светом и перед улицей, являвшимися символами этого мира. Ибо ему казалось, что улица криком кричит о его виновности.

Он знал, что есть способ забыть обо всем — стереть это из памяти раз и навсегда. Даже теперь еще цела тропинка, которая приведет его к комфорту и безопасности и даже — да, к самодовольству; и ступить на нее — почти неодолимое искушение. А почему бы и нет? Нет никакого повода отказываться. Для всех, кроме него, не будет никакой разницы.

Но он упрямо покачал головой, словно стараясь отогнать этим подобную мысль.

Перехватив кувалду другой рукой, он перешел улицу, открыл заднюю дверцу своей машины и швырнул кувалду на пол.

Остановившись у машины с пустыми руками, Харрингтон ощутил, как молчание накатывается на него, словно пульсирующий в мозгу неумолчный прибой.

Он сжал голову руками, чтобы она не разлетелась от напора изнутри, и ощутил ужасную слабость, понимая, что наступила реакция — нервы вдруг расслабились после чересчур длительного напряжения.

А потом парализующее молчание стало всего лишь всеобъемлющей тишиной, и Харрингтон устало опустил руки.

С дальнего конца улицы выехала машина, остановившись невдалеке от него.

Из нее доносился визгливый голос радио:

— …в своем заявлении президенту Энрайт, отказываясь от принятого ранее поста, сказал, что в результате духовных исканий пришел к убеждению, что и для страны, и для мира будет лучше, если он отвергнет эту должность. По сообщениям из Вашингтона, внешнеполитические обозреватели и дипломатический корпус пребывают в смятении, вопрошая: какое отношение к госдепартаменту имеют духовные искания?

Кроме того, сегодня утром поступила еще одна трудно поддающаяся оценке новость. Пекин сообщил о перестановках в правительстве, в результате чего к власти пришли умеренные его круги. Хотя судить пока слишком рано, подобная перестановка сил должна привести к полной перемене политического курса красного Китая…

Голос радио внезапно оборвался, из машины вышел человек, захлопнул дверцу и побрел по улице.

Харрингтон открыл переднюю дверцу своей машины и сел за руль. У него вдруг возникло странное чувство, что он о чем-то позабыл. Попытался вспомнить, но воспоминание ускользнуло.

Он сидел, ухватившись за руль, а его тело сотрясала мелкая дрожь — словно трепет облегчения, хотя сообразить, по какому поводу, Харрингтон не мог.

«Наверно, из-за Энрайта», — сказал он себе. Ибо это хорошая новость; не то чтобы Энрайт не подходит на этот пост, наоборот, более достойного кандидата не найти — но теперь у человека появились право и долг быть только самим самой.

«То же право теперь есть и у человечества», — подумал Харрингтон.

Но самым любопытным событием стала перестановка в китайском правительстве — словно с рассветом из мира ушел злой гений.

«А еще, — сказал он себе, — я должен вспомнить что-то насчет гениев — что-то насчет того, откуда берутся гении».

Но вспомнить этого никак не мог.

Опустив боковое стекло, он вдохнул резкий, свежий утренний ветерок. Наполнив легкие, Харрингтон выпрямил плечи и поднял подбородок. «Следует делать так почаще, — спокойно подумал он. — В зарождающемся дне есть нечто очистительное и возвышающее душу».

Выжав сцепление, он вывел машину на дорогу.

«Вот только Мэдисона жаль, — подумал он. — Как ни крути, славный он был парень».

Холлис Харрингтон, последний джентльмен, ехал навстречу занимающемуся дню.

Проект «Мастодонт»

1

— Мистер Хадсон из… гм… Мастодонии, — объявил начальник протокольного отдела.

Министр иностранных дел протянул руку:

— Рад познакомиться, мистер Хадсон. Как я понимаю, вы уже заходили к нам несколько раз.

— Вы правы, — ответил Хадсон. — Мне с трудом удалось убедить ваших людей в том, что я говорю с ними серьезно.

— И вы действительно говорите серьезно, мистер Хадсон?

— Поверьте, сэр, я не шучу.

— Так значит, Мастодония, — сказал министр, постукивая пальцем по лежащему на столе документу. — Прошу прощения, но я никогда не слышал о такой стране.

— Это новое государство, — объяснил Хадсон, — образованное на вполне законных основаниях. У нас есть конституция, свод законов, демократическая форма правления и должным образом избранные должностные лица. Мы свободные, миролюбивые люди, и в нашем распоряжении имеется огромное количество природных богатств, которые…

— Пожалуйста, сэр, — перебил его министр, — скажите просто, где находится ваша страна.

— В некотором смысле мы ваши ближайшие соседи.

— Ну это уж слишком! — раздраженно воскликнул начальник протокольного отдела.

— Вовсе нет, — возразил Хадсон. — Если вы уделите мне минуту вашего времени, господин министр, я приведу вам веские доказательства.

Он стряхнул со своего рукава пальцы начальника протокольного отдела и, подойдя ближе, поставил на стол портфель, который принес с собой.

— Хорошо, мистер Хадсон. Начинайте, — сказал министр. — Но я думаю, нам будет удобнее продолжать беседу, если мы устроимся в этих креслах.

— Я вижу, вы получили мои верительные грамоты. Здесь указаны наши предложе…

— Я получил документ, подписанный неким Уэсли Адамсом.

— Это наш первый президент, — пояснил Хадсон. — Наш Джордж Вашингтон, так сказать.

— Какова цель вашего визита, мистер Хадсон?

— Нам бы хотелось установить дипломатические отношения. На наш взгляд, это было бы выгодно обеим сторонам. В конце концов, у нас однотипная с вашей республика и мы имеем аналогичные вашим цели и политику. Нам бы хотелось заключить торговые соглашения, и мы были бы признательны за помощь по четвертому пункту.

Министр улыбнулся:

— Естественно. Кто бы этого не хотел?

— Мы готовы предложить кое-что взамен, — решительно заявил Хадсон. — И в первую очередь мы можем предложить вам надежное убежище.

— Убежище?

— Мне кажется, в нынешних условиях межнациональных конфликтов такое предложение достойно внимания, — напомнил Хадсон.

Министр превратился в глыбу льда.

— Сожалею, но меня ждут важные дела.

Начальник протокольного отдела крепко сжал руку Хадсона.

— Вам пора уходить.

Генерал Лесли Бауэрс позвонил в государственный департамент и попросил соединить его с министром.

— Мне не хотелось тебя беспокоить, Герб, — сказал он, — но я выясняю один вопрос и надеюсь на твою помощь.

— Буду рад помочь, если это в моих силах.

— Вокруг Пентагона вертелся какой-то парень, набивался на встречу со мной и говорил всем, что я единственный, с кем он согласен иметь дело, — да ты и сам знаешь, как это бывает.

— Да уж, знаю.

— Его фамилия то ли Хастон, то ли Хадсон, — во всяком случае что-то похожее.

— Он был у нас примерно час назад, — сказал министр. — Какой-то ненормальный.

— И этот человек уже ушел?

— Да. И я не думаю, что он когда-нибудь вернется.

— Он не сказал, где его можно найти?

— Нет, я не помню, чтобы он такое говорил.

— Ну и как тебе этот парень? Я имею в виду, какое впечатление он на тебя произвел?

— Я же сказал — он чокнутый.

— Вот и мне так кажется. Он сделал одному нашему полковнику такое предложение, что я теперь себе места не нахожу. Сам понимаешь, есть дела, от которых никто не откажется, — особенно в нашем «департаменте грязных трюков». И даже если он чокнутый, в наше время лучше подстраховаться.

— Он предлагал нам убежище, — с негодованием сказал министр. — Ты можешь себе такое представить!

— Мне кажется, он обходит всех по очереди, — задумчиво произнес генерал. — Он уже был в Комиссии по атомной энергии и рассказал им байку, будто знает о местонахождении огромных запасов урановой руды. И Комиссия, как мне сказали, отправила его к вам в министерство.

— К нам такие приходят все время. Обычно мы без труда избавляемся от них. А этому Хадсону, в отличие от других, просто повезло — он добился встречи со мной.

— Он рассказал полковнику о своем плане, который бы позволил нам размещать секретные базы везде, где бы мы ни захотели, даже на территории потенциального врага. Я знаю, его слова звучат безумно.

— Забудь об этом, Лес.

— Возможно, ты и прав, — сказал генерал, — но эта идея не дает мне покоя. Ты только представь лица парней за «железным занавесом».

Бросая на всех заговорщицкие взгляды, испуганный мелкий чиновник принес портфель в ФБР.

— Я нашел его в баре. Я хожу туда много лет, — рассказал он человеку, которому поручили с ним разобраться. — Я нашел портфель в кабинке и даже видел человека, который оставил его там. Позже я пытался найти того мужчину, но мне это не удалось.

— А откуда вы знаете, что портфель принадлежит ему?

— Мне так показалось. Я зашел в кабинку сразу после его ухода. Там было довольно темно, и прошло какое-то время, прежде чем я заметил эту вещь. Понимаете, каждый день я сижу в одной и той же кабинке. Как только Джо меня видит, он приносит мой обычный заказ и…

— Итак, вы видели, что этот человек вышел из кабинки, которую держат для вас?

— Да, верно.

— Потом вы заметили портфель?

— Да, сэр.

— И вы пытались найти этого человека, поскольку решили, что портфель принадлежит ему?

— Именно так я и сделал.

— Но к тому времени, как вы начали разыскивать его, он уже исчез.

— Да, так оно и было.

— Тогда скажите, почему вы принесли портфель сюда? Почему вы не оставили его у владельца бара, чтобы тот мужчина, вернувшись, мог забрать потерянную вещь?

— Я и хотел так поступить, сэр. Но я пропустил одну рюмочку, потом вторую, и меня все время интересовало, что находится в этом портфеле. Поэтому в конце концов я заглянул в него и…

— И то, что вы увидели, заставило вас принести его к нам.

— Да. Я увидел…

— Не надо рассказывать мне, что вы там увидели. Назовите вашу фамилию и адрес. Я попрошу вас никому не рассказывать об этом. Вы должны понять: мы очень благодарны вам за вашу бдительность, но нам бы хотелось надеяться на ваше молчание.

— Буду нем, как рыба, — заверил его мелкий чиновник, раздуваясь от важности.

Из ФБР позвонили доктору Амброзу Эмберли — смитсоновскому эксперту по палеонтологии[11].

— Доктор, у нас появился материал, и нам бы хотелось, чтобы вы на него взглянули. Несколько любительских фильмов.

— С огромным удовольствием. Приеду к вам, как только освобожусь. В конце недели вас устроит?

— Это срочно, доктор. Такой чертовщины вы еще не видели — огромные лохматые слоны, тигры с клыками до самой шеи и бобр величиной с медведя.

— Какая-то фальшивка, — с отвращением произнес Эмберли. — Скорее всего, хитроумная аппаратура или ракурс композиции.

— Мы сначала так и думали, но потом оказалось, что дело не в ракурсе и не в аппаратуре. Это настоящие съемки с натуры.

— Немедленно еду к вам, — сказал палеонтолог и повесил трубку.

Ехидная газетная заметка в нахальном и самодовольном разделе светской хроники начиналась с заголовка:

В Пентагоне у всех глаза навыкате.

Еще одна тайна, взволновавшая военную верхушку.

2

Президент Уэсли Адамс и министр иностранных дел Джон Купер угрюмо сидели под деревом в столице Мастодонии и ждали возвращения посла по чрезвычайным поручениям.

— Я предупреждал тебя, Уэс, мы затеяли безумное дело, — сказал Купер, который под разными псевдонимами руководил министерствами торговли и финансов, а также вооруженными силами страны. — Что, если Чак не вернется? Они могут бросить его за решетку, да и мало ли что может случиться с временны́м модулем и вертолетом. Нам надо было лететь всем вместе.

— Нет, мы должны были остаться, — ответил Адамс. — Не тебе рассказывать, что произойдет с лагерем и припасами, если нас не окажется поблизости и никто не будет их охранять.

— Пока нас беспокоит только этот старый мастодонт. Но если он объявится снова, я возьму черпак на длинной ручке и вмажу ему прямо по грудине.

— Он — не единственная проблема, — возразил президент, — и ты это знаешь. Мы не можем уйти и бросить страну, которую создали сами. Нам надо удержать наши владения. Мы водрузили здесь наш флаг и заявили свои права, но этого недостаточно. Нам придется доказывать факт наличия поселения, как того требуют старые законы о присвоении земельных участков.

— Да, без поселения нам не обойтись, — проворчал министр Купер, — особенно если с временны́м модулем или вертолетом что-нибудь случится.

— Как ты думаешь, они сделают это, Джонни?

— Кто «они»?

— Соединенные Штаты. Ты думаешь, они признают нас?

— Если они узнают, кто мы такие, то, конечно, нет.

— Вот этого я и боюсь.

— Но Чак их уговорит. Он даже кота уговорит вылезти из шкуры.

— Иногда мне кажется, что мы действуем неверно. Я согласен, у Чака дальновидные планы, и лучшего тут не придумаешь. Но может быть, нам лучше просто цапнуть хорошую наживку и убраться домой. Мы могли бы брать с охотничьих партий по десять тысяч за человека или заключить с кинокомпанией договор об аренде.

— Если нас признают суверенным государством, мы все это сделаем, но тогда у нас будут законные основания и полное прикрытие, — ответил Купер. — После подписания совместного договора о ненападении нас никто не посмеет обидеть, потому что мы всегда сможем пожаловаться Дядюшке Сэму.

— Все, что ты говоришь, верно, — согласился Адамс, — но возникает множество проблем. Не так просто поехать в Вашингтон и добиться признания. Они потребуют сведений и о нас самих, и о численности населения. Представь себе их реакцию, если Чак сообщит, что нас всего трое.

Купер покачал головой:

— Он так не скажет, Уэс. Он увернется от вопросов или заморочит им голову какими-нибудь дипломатическими отговорками. И потом, как мы можем быть уверены, что нас только трое? Вспомни, нам достался целый континент.

— Ты прекрасно знаешь, Джонни, что в этот период в Северной Америке людей не существовало. Любой ученый подтвердит, что первые миграции из Азии начались тридцать тысяч лет назад. Поэтому, кроме нас, здесь никого нет.

— Тогда нам надо действовать по-другому, — задумчиво произнес Купер. — Если мы впишем в декларацию весь мир, а не один континент, наша популяция будет весьма представительной.

— Это не выдержит никакой критики. Даже сейчас мы требуем большего, чем позволяют прецеденты. Прежние первопроходцы предъявляли права на водоразделы. Они находили реку и заявляли претензии на все ручьи и орошаемые земли в округе. Они не пытались присвоить себе целый континент.

— Эти парни никогда не знали размеров своих приобретений, — ответил Купер. — А мы знаем. Взгляд из будущего дает нам преимущество.

Он прислонился к дереву и залюбовался страной, которая раскинулась перед ним. Какой простор, подумал он, рассматривая холмистые кряжи, покрытые обширными лугами и небольшими рощами. Чуть ниже на добрые десять миль тянулась долина реки, поросшая лесом. И везде, куда ни посмотри, паслись стада мастодонтов, гигантских бизонов и диких лошадей, и лишь изредка то тут, то там на глаза попадались представители менее стадной фауны.

В четверти мили от них, у самого края рощи топтался Старина Бастер — беспокойный мастодонт-одиночка, которого, видимо, изгнал из стада более молодой соперник. Его голова печально склонилась вниз, хобот бесцельно раскачивался и извивался, пока он медленно и лениво переминался на месте с ноги на ногу.

Старик совсем заскучал, сказал себе Купер. Вот почему он вертится около них, как бездомный пес. Но он слишком велик и неуклюж, чтобы быть ручным, скорее всего, не подарок.

Послеобеденное солнце приятно пригревало, и Куперу казалось, что он еще никогда не дышал таким свежим и чистым воздухом. Короче, это был чудесный край, страна золотой осени, идеальное место для воскресных пикников и автотуристов.

На флагштоке у палатки лениво развевался национальный флаг Мастодонии — зеленое поле и красный, стоящий на задних ногах мастодонт.

— Знаешь, Джонни, что меня тревожит больше всего? — спросил Адамс. — Если мы будем основывать наши притязания на предшествующих примерах истории, таких ведь может и не оказаться. Прежние первопроходцы создавали колонии для своих стран и королей, но они никогда не заявляли на них личные права.

— Просто сам принцип изменился, — успокоил его Купер. — В те дни никто о себе не думал. Каждый находился под покровительством кого-нибудь еще. К тому же твоих первопроходцев финансировали и субсидировали их правительства, они действовали на основании королевских хартий и патентов. У нас же все по-другому. У нас частное предпринимательство. Ты придумал временной модуль и собрал его. Мы трое скинулись и купили вертолет. Все расходы оплачены из наших собственных карманов. Мы ни от кого не получили ни цента. Поэтому все, что мы нашли, принадлежит только нам.

— Надеюсь, что ты прав, — с сомнением произнес Адамс.

Старина Бастер осторожно двинулся в направлении лагеря. Адамс поднял винтовку, которая лежала у него на коленях.

— Подожди, — остановил его Купер. — Может быть, он просто пугает нас. Жаль, если ему потом придется ставить пластырь; он такой приятный старикан.

Но Адамс не опускал винтовку.

— Еще три шага, — заявил он, — и моему терпению придет конец.

Внезапно воздух над ними огласился ревом. Они вскочили на ноги.

— Это Чак! — закричал Купер. — Он вернулся!

Вертолет сделал разворот над лагерем и быстро опустился на землю.

Старина Бастер взревел от ужаса и вскоре превратился в маленькое пятнышко на покрытом травой склоне горы далеко внизу.

3

Чтобы отпугнуть животных, они зажгли вокруг лагеря ночные костры.

— Эта заготовка дров меня в могилу сведет, — устало произнес Адамс.

— Надо установить частокол, — сказал Купер. — Хватит валять дурака. Если однажды ночью — с кострами или без костров — сюда нагрянет стадо мастодонтов, они могут задеть вертолет, и тогда нам всем крышка. Не пройдет и пяти секунд, как мы превратимся в Робинзонов Крузо периода плейстоцена.

— Но если нашим надеждам на признание суверенитета не суждено сбыться, давайте свернем наше предприятие, и делу конец, — предложил Адамс.

— Проблема в том, что наши последние деньги ушли на цепочную пилу для заготовки дров и поездку Чака в Вашингтон, — ответил Купер. — Чтобы возвести частокол, потребуется трактор. Мы надорвемся, если будем таскать бревна вручную.

— Может быть, поймаем несколько лошадей, которые бегают вокруг?

— Ты когда-нибудь объезжал лошадь?

— Нет, чего не пробовал, того не пробовал.

— Вот и я тоже. А ты, Чак?

— Только не я, — прямолинейно ответил бывший чрезвычайный посол.

Купер присел на корточки около походного костра и покрутил вертел с тремя куропатками и полдюжиной перепелов. Огромный горшок с кофе распространял аромат, от которого трепетали ноздри. В рефлекторе подсыхало печенье.

— Мы здесь уже шесть недель, — сказал он, — а все еще живем в палатке и готовим еду на открытом огне. Не пора ли засучить рукава и что-нибудь сделать?

— Сначала нужен частокол, — сказал Адамс, — но для этого необходим трактор.

— Мы можем использовать вертолет.

— Ты даже готов рисковать? Запомни, это наш обратный билет. Если с ним что-нибудь случится…

— Ты прав, я не подумал, — согласился Купер.

— Вот бы где сейчас пригодилась помощь по четвертому пункту, — вздохнул Адамс.

— Они меня вышвырнули вон, — сказал Хадсон. — Везде, куда бы я ни заходил, мне рано или поздно давали пинка. Такое впечатление, что в этом и заключается их работа.

— Да, мы сделали все, что могли, — сказал Адамс.

— А дело закончилось тем, — добавил Хадсон, — что я вернулся с пустыми руками, потеряв все наши фильмы, и теперь снова придется тратить время на съемку новых лент. Хотя мне бы не хотелось подпускать к себе другого саблезубика так близко, как в прошлый раз, когда я держал кинокамеру.

— Ты мог бы и не волноваться, — возразил Адамс. — Джонни стоял прямо за тобой и целился в него из винтовки.

— Да, и чуть мне голову не отстрелил, когда зверюга бросилась на нас.

— Я же остановил ее. Скажешь, нет? — возмутился Купер.

— Остановил, когда ее башка была уже на моих коленях.

— Может быть, нам не заниматься больше съемками, — предложил Адамс.

— Нет, мы будем их продолжать, — сказал Купер. — Представь, сколько спортсменов с радостью отстегнет по десять тысяч баксов за две недели охоты в наших краях. Но перед тем как собрать денежки, мы должны показать им фильмы. И та сцена с саблезубым тигром могла бы обеспечить успех.

— Если только не отпугнет их, — проворчал Хадсон. — На последних кадрах ничего не видно, кроме его разинутой пасти. — Экс-посол Хадсон выглядел несчастным. — Не нравится мне эта затея. Как только мы привезем сюда кого-нибудь, расползутся слухи. И если кто-то проболтается, на нас устроят засаду. Всегда найдутся парни — а может быть, даже страны, — которым захочется на законных основаниях или с помощью насилия заполучить секрет технологии. Вот чего я испугался больше всего, когда потерял наши фильмы. Кто-то найдет их, и люди могут задуматься, что все это значит. Я тешу себя надеждой, что фильмы посчитают подделкой и выследить нас не удастся.

— Мы можем брать с охотников клятву, чтобы они держали все в секрете, — сказал Купер.

— Но какой спортсмен удержится, чтобы не выставить напоказ голову саблезубого тигра или рекордный по величине кусок слоновой кости? И это касается каждого, к кому бы мы ни обратились. Любой университет отвалит немалые деньги, чтобы отправить сюда партию ученых. Любая кинокомпания выжмет из себя кучу наличных, чтобы отснять здесь приключенческий фильм о пещерных людях. Но если мы запретим им говорить о своих находках и показывать свои сюжеты, они пошлют нас ко всем чертям. Вот если бы мы получили признание как независимая страна, — продолжал Хадсон, — мы бы могли вести дела по всем направлениям. Мы бы сами создавали законы и предписания, чтобы влиять на ход событий. Мы могли бы завести сюда поселенцев и организовать торговлю. Мы бы начали разработку природных богатств, и все было бы законно и открыто. Мы могли бы говорить о себе, о своей стране и о том, что можем предложить.

— Что толку теперь облизываться, — сказал Адамс. — Многое можно сделать и сейчас. На холмах у реки растет женьшень. Каждый из нас может накопать в день до дюжины фунтов. На одних корнях мы имели бы кучу денег.

— Корни женьшеня — это мелочь, — возразил Купер. — Нам нужны настоящие деньги.

— А если ставить капканы? — не унимался Адамс. — Тут полным-полно бобров.

— Ты хорошо рассмотрел этих бобров? Они же размером с сенбернара.

— Ну так и хорошо. Подумай, сколько ты получишь с одной шкуры.

— Ни один торгаш не поверит, что это бобер. Тебя тут же начнут подозревать в мошенничестве. Есть лишь несколько стран, где разрешено ловить бобров. Чтобы поставлять шкуры — даже если тебе удастся уговорить кого-то купить их, — ты должен приобрести лицензии в каждой из этих стран.

— На том мастодонте целые горы слоновой кости, — сказал Купер. — А если мы отправимся на север, то найдем там мамонтов, у которых бивни еще больше…

— И тут же попадем в тюрьму за контрабанду слоновой кости?

Они сидели, смотрели на огонь и молчали, не зная, что сказать.

Жалобный стон гигантской кошки, вышедшей на охоту, донесся с верховьев реки.

4

Хадсон лежал в спальном мешке, рассматривая небо. Оно волновало его. Там не было знакомых созвездий, не было ни одной звезды, которую он мог бы уверенно назвать. И этот звездный хоровод, думал он, больше, чем что бы то ни было, наводил на мысль об огромной бездне лет, которая пролегла между древней страной и той землей, на которой он был — или, вернее, должен был быть — рожден.

Сто пятьдесят тысяч лет, как говорит Адамс, плюс-минус десять тысяч — точнее не узнаешь. Хотя это наверняка сделают позже. Изучат позиции звезд в этом времени и сравнят их с картой звездного неба двадцатого века. Но пока любые цифры оставались не более чем предположением.

Машина времени — это не та штука, калибровку и эксплуатационные качества которой можно проверить. Ее вообще нельзя никак проверить. Ему вспомнилось, что в первый раз, решив ее испытать, они даже не были уверены, что она работает. Да и как об этом скажешь наперед? Когда она начинала работать, вы тут же понимали, что она работает. Но если она была неисправна, об этом можно было узнать только после испытания.

Конечно, Адамс ни секунды не сомневался. А как же иначе — он полностью доверял тем полуматематическим, полуфилософским концепциям, которые разработал сам и которые всегда оставались непостижимой загадкой для Хадсона и Купера.

Впрочем, так было всегда, даже в детстве. Уэс придумывал затеи, а осуществлять их приходилось ему и Джонни. И еще в те дни в своих играх они путешествовали во времени. На заднем дворе Куперов они собрали свою первую машину времени, и в ход пошла невообразимая коллекция ненужного хлама — деревянный ящик, пустой пятигаллонный бак из-под краски, сломанная кофеварка, связка выброшенных медных трубок, треснувшее рулевое колесо и прочая рухлядь. Он вспоминал, как они «возвращались» в страну индейцев-до-прихода-белых, путешествовали во времени мамонтов и динозавров, устраивая потрясающие битвы и «кровавую резню».

Но в реальности все оказалось по-другому, и приходилось не только палить из ружья в причудливых животных, которые встречались на пути.

Они могли бы догадаться об этом, поскольку не раз говорили на подобные темы.

Ему вспоминались их споры в университете и тот парень, который обычно помалкивал в углу, — студент юридического факультета по фамилии Притчард.

И вот как-то, промолчав большую часть времени, этот Притчард заговорил:

— Если бы вы, парни, путешествовали во времени, вам бы пришлось столкнуться с очень неприятным сюрпризом. Я не говорю о климате, топографии и фауне. Я имею в виду экономику и политику.

Они тогда посмеялись над ним, вспоминал Хадсон, и все на этом кончилось. А чуть позже разговор, как всегда, перешел на женщин.

Интересно, где теперь этот молчун? Однажды, пообещал себе Хадсон, я разыщу его и расскажу, как он был прав.

Да, мы ошиблись, думал он. Сколько путей вело к успеху, сколько дорог, но мы оказались слишком уверенными и жадными — мы жаждали триумфа и славы, вот почему теперь так нелегко успокоиться.

Поймав удачу за хвост, они могли добиться помощи в любом крупном индустриальном концерне, в любом общеобразовательном фонде и правительственном учреждении. Как первооткрыватели истории они могли получить любую поддержку и субсидии. А обретя покровительство и деньги, они бы развернулись по-настоящему. Им не пришлось бы довольствоваться своими жалкими грошами, которых только и хватило на один потрепанный вертолет и один временной модуль. У них было бы несколько машин, и по крайней мере одна из них стояла бы в двадцатом веке как спасительный модуль на случай чрезвычайных обстоятельств.

Но эти варианты означали сделку, и, возможно, очень жестокую сделку. Пришлось бы делиться с теми, чье участие измерялось лишь вложенным капиталом. А какими деньгами оценишь двадцать лет мечты и великой идеи, преданность этой великой идее, годы работы, годы разочарований и почти фанатичное самопожертвование?

В любом случае, думал Хадсон, им удалось рассчитать почти все. Возможностей для промахов было множество, но они сделали их сравнительно мало. Все, что им недоставало, в конечном счете появилось.

Взять хотя бы вертолет. Он оказался самым удобным средством для путешествий во времени. Чтобы избежать смещений и оседания пластов, которые происходили в течение геологических периодов, вам необходимо подняться в воздух. Вертолет поднимает вас вверх, предохраняет от столкновений с различными объектами на земле и дает возможность выбрать нужное место для посадки. Путешествуя без него — даже если вам повезет с поверхностью земли, — вы можете материализоваться в сердцевине какого-нибудь огромного дерева, оказаться в болоте или гуще стада испуганных и свирепых зверей. Самолет бы тоже подошел, но, попав в этот мир, вы бы не всегда могли приземлиться — вернее, не были бы уверены, что это получится. А вертолет может опуститься почти в любом месте.

И конечно, им повезло с временем, в которое они попали, хотя никто из них точно не знал, как велика эта удача. Уэс считал, что он не всегда работал вслепую, как это могло показаться. Он настроил модуль на прыжки в пятьдесят тысяч лет. Как он тогда им честно сказал, для более точной калибровки потребовалась бы долгая и напряженная работа.

При калибровке в пятьдесят тысяч лет расчет оказался простым. Один прыжок (если настройка оказалась верной) мог бы доставить их в конец ледникового периода Висконсина, два прыжка — в его начало. Третий должен был забросить их в конец сангамонского межледникового периода, что, видимо, и произошло — плюс-минус десять тысяч лет.

Они попали в удачное время с довольно стабильным климатом, когда не было ни холодно, ни жарко, флора выглядела почти современной и они чувствовали себя как дома. Фауна плейстоцена и нашей эпохи частично перекрывала друг друга, но внешность животных несколько отличалась от вида их собратьев в двадцатом веке. Реки текли по знакомым руслам, холмы и утесы во многом остались теми же. В этом уголке Земли по крайней мере за сто пятьдесят тысяч лет почти ничего не изменилось.

Какими удивительными были мечты их юности, думал Хадсон. И не так часто встретишь трех парней, чьи юношеские грезы в конце концов исполнились. Но им повезло, и они оказались здесь.

У костра дежурил Джонни, следующим на очереди был Хадсон, а перед этим лучше выспаться. Он закрыл глаза, потом приоткрыл их, чтобы бросить прощальный взгляд на незнакомые звезды, и увидел серебряный свет, окрасивший восточный горизонт. Вскоре взойдет луна, и это неплохо. Всегда веселее на дежурстве, когда над головой сияет луна.

Неимоверный шум, перечеркнув безмолвие ночи, выбросил Хадсона из сна и, продирая до мозга костей, вытянул его в одну дрожащую струну. Даже воздух, казалось, оцепенел от бешеного крика. Хадсон сел, ничего не понимая, и только потом, до удивления вяло и медленно, его мозг проанализировал шум и выделил два разных слившихся звука — ужасное рычание тигра и сводящий с ума рев мастодонта.

Луна поднялась, заливая местность призрачным светом. Он увидел Купера, который стоял за кругом ночных огней и, вскинув винтовку, всматривался в ночь. Адамс, тихо бормоча ругательства, выползал из спального мешка. Центральный костер превратился в груду мерцающих углей, но дозорные огни ярко пылали, и вертолет внутри круга переливался отблесками пламени.

— Это Бастер! — со злостью крикнул Адамс. — Я узнал бы его рев где угодно. С тех пор как мы появились здесь, он только и делал, что визжал да разгуливал вокруг. Но ему, видно, не повезло, и он нарвался на саблезубого тигра.

Хадсон расстегнул спальный мешок, схватил винтовку и вскочил. Ни слова не говоря, он бросился за Адамсом туда, где стоял Джонни.

Купер остановил их жестом:

— Только не вспугните их. Я никогда не видел ничего подобного.

Адамс поднял винтовку.

Купер ударил ладонью по стволу.

— Ты что, сдурел?! — вскричал он. — Хочешь, чтобы они бросились на нас?

В двухстах ярдах стоял мастодонт, в его спину вцепился визжащий саблезубый тигр. Огромный слон поднялся на дыбы и с грохотом опустился, пытаясь сбросить кошку. Ее массивное тело взлетело в воздух. Слон продолжал брыкаться, но сверкающие клыки тигра вновь и вновь впивались в спину великана.

И тогда мастодонт повалился на голову, перекатился через спину и поднялся. Огромная кошка спрыгнула на землю. Они постепенно приближались к лагерю.

На какое-то время оба зверя замерли, рассматривая друг друга. Потом тигр атаковал, молнией промелькнув в лунном свете. Бастер увернулся. Кошка врезалась в могучее плечо, яростно вцепилась в него когтями и, не удержавшись, соскользнула вниз. Мастодонт бросился вперед и, полоснув противника бивнями, затопал ногами. Кошка, получив скользящий удар одним из бивней, взвыла и, прыгнув вверх, распласталась на голове Бастера.

Доведенный до бешенства болью и страхом, ослепленный старый мастодонт побежал — побежал прямо на лагерь. На бегу он обхватил кошку хоботом, оторвал от себя и, приподняв, отбросил прочь.

— Берегись! — закричал Купер и выстрелил.

На какой-то миг в глазах Хадсона застыла неподвижная картина, напоминающая кадр, вырезанный из фантастического приключенческого фильма, — разъяренный мастодонт и подброшенный в воздух тигр. Звуки слились в один ужасный гвалт надвигавшейся катастрофы.

Затем видение превратилось в неясное дрожащее пятно. Хадсон ощутил тупой удар в плечо и понял, что выстрелил, хотя звука выстрела не услышал. Над ним почти навис огромный мастодонт, сминающий все на своем пути, как мощная и безжалостная машина слепого разрушения.

Он бросился в сторону, и гигант пронесся мимо. Хадсон мельком заметил, что саблезубый тигр рухнул на землю внутри круга дозорных огней.

Он снова поднял винтовку и нажал на курок, целясь в бугорок за ухом Бастера. Мастодонт пошатнулся, но удержался на ногах и продолжал свой стремительный бег. Он наступил на один из костров и помчался дальше, разбросав угли и пылающие головешки.

А тут раздался глухой удар и визгливый скрежет металла.

— О нет! — закричал Хадсон.

Пробежав несколько метров, они остановились внутри круга огней.

Вертолет лежал на боку, накренившись под сумасшедшим углом. Одна лопасть винта была смята. Прямо на вертолете, словно споткнувшись о него во время безумного бега, лежал мастодонт.

Кто-то подползал к ним, прижимаясь к земле. В свете костров мелькнула раскрытая слюнявая пасть. Животное волочило задние ноги, спина его была сломана.

Спокойно и без лишних слов Адамс всадил пулю в голову саблезубого тигра.

5

Генерал Лесли Бауэрс поднялся с кресла и зашагал по залу заседаний. Потом остановился и грохнул кулаком по столу.

— Вы не сделаете этого! — закричал он. — Вам не удастся погубить проект. Я знаю, насколько он важен. И мы не можем отказаться от него!

— Но прошло десять лет, генерал, — напомнил военный министр. — Если бы они решили вернуться, то к этому времени давно бы уже объявились.

Генерал остановился, собираясь дать отпор. За кого его принимает этот штатский выскочка! Как он смеет говорить таким тоном с боевым офицером!

— Мы знаем ваше мнение, генерал, — сказал председатель Объединенного комитета начальников штабов. — И думаю, каждый из нас понимает, как близок вам вопрос. Вы по-прежнему во всем обвиняете себя, хотя для этого нет никаких оснований. В конце концов, ничего уже не исправишь.

— Сэр, — сказал генерал, — я уверен, нет дыма без огня. Я знал это с самого начала, когда все остальные лишь таращили глаза. С тех пор мы обнаружили факты, которых вполне достаточно для подтверждения моих догадок. Возьмем, к примеру, нашу троицу. Тогда мы о них почти ничего не знали — зато сколько известно теперь! Я изучил их жизнь от рождения до самого момента исчезновения. И могу добавить для тех, кто по-прежнему думает, что это мистификация: мы искали их несколько лет, но не нашли и намека на их последующее существование. Мне довелось беседовать с людьми, которые их знали. Я изучил учебные характеристики и армейские личные дела. И пришел к выводу: если бы кто и мог сделать такое, то только эти трое парней. Адамс был их мозгом, двое других выполняли то, что придумывал он. Купер обладал бульдожьей хваткой, он не давал им сбиться с пути, а Хадсон обкатывал вопрос с разных точек зрения. И они знали свое дело, джентльмены! — воскликнул генерал. — Они жили этим. То, что Хадсон предпринял в Вашингтоне, является реальным доказательством их подготовки. Они со школьных лет просчитывали варианты действий. А несколько лет назад я говорил с адвокатом из Нью-Йорка по фамилии Притчард. Он рассказал мне, что еще в университете они обсуждали экономические и политические проблемы, с которыми могли столкнуться в случае удачного завершения своей работы. Мы можем считать Уэсли Адамса одним из самых одаренных молодых ученых. Это доказывают характеристики университета и армейские рапорта. После армии он владел по крайней мере дюжиной профессий, но они его не интересовали. И я могу сказать, почему они его не интересовали. У него было нечто большее — то, над чем он работал. А когда он и двое его друзей отправились…

— Вы считаете, — вмешался военный министр, — что он работал над темпоральными…

— Он работал над машиной времени! — рявкнул генерал. — Я этих ваших темпоральных штучек не понимаю, и меня вполне устраивает обычная «машина времени».

— Успокойтесь, генерал, — сказал председатель ОКНШ[12]. — Нет никакой необходимости кричать.

Генерал кивнул.

— Прошу прощения, сэр. Я столько работал над этим. Я посвятил проекту десять последних лет. Вы правы, мне действительно хочется исправить ошибку, которая была допущена десятилетие назад. Я мог бы побеседовать с Хадсоном. Но я был занят и, конечно же, был занят не тем. Чрезмерная занятость стала обычным состоянием всех должностных лиц, и в этом отношении я признаю свою ошибку. Но теперь, когда вы настаиваете на закрытии проекта…

— Он влетает нам в копеечку, — напомнил военный министр.

— И у нас нет никаких доказательств, — добавил председатель ОКНШ.

— Не понимаю, что вам еще надо, — огрызнулся генерал. — Если когда-то и жил человек, покоривший время, то это был Уэсли Адамс. Мы нашли, где он работал. Мы нашли его мастерскую и переговорили с соседями, которые рассказывали нам о таких странных делах, происходящих там, что…

— Но десять лет, генерал! — воскликнул военный министр.

— Хадсон приходил сюда, предлагая нам величайшее открытие в истории человечества, и мы выгнали его. Неужели после этого вы ожидаете, что они приползут к нашим ногам?

— Вы хотите сказать, что они обратились к кому-то еще?

— Они на это не пойдут. Эти парни знают, что означает то, на что они наткнулись. И они не предадут свою страну.

— А как вы объясните нелепое предложение Хадсона? — подал голос представитель министерства иностранных дел.

— Они пытались подстраховаться! — закричал генерал. — Что бы вы сами стали делать, открыв девственную планету с нетронутыми природными богатствами? Неужели бы бросились к нам, протягивая целый мир зажравшимся чиновникам, которые слишком «заняты», чтобы ознакомиться…

— Генерал!

— Да, сэр, — устало произнес генерал. — Мне бы хотелось, джентльмены, указать вам на необычайно точное совпадение деталей. Это в первую очередь касается пленок, попавших в наши руки. Мы имеем заключение дюжины компетентных палеонтологов, которые утверждают, что столь идеальная подделка невозможна. Но, даже допустив обратное, мы бы нашли такие тонкости, фальсифицировать которые никто бы не догадался, потому что о них почти никому не известно. Кто, например, мог догадаться, что на ушах саблезубого тигра были кисточки, как у рыси? Кто знает, что кожа молодого мастодонта черного цвета? А дислокация! — продолжал генерал. — Я напомню, если вы забыли, что мастерскую Адамса мы нашли только благодаря этим фильмам. Сравнив кадры с реальной местностью, мы получили такие данные, что даже сомневаться не пришлось, — нам оставалось лишь отправиться на старую заброшенную ферму, где работали Адамс и его друзья. Неужели вы не понимаете, как все совпадает?

— Я полагаю, — ехидно заявил представитель министерства иностранных дел, — вы сейчас начнете объяснять нам, почему они выбрали это заброшенное место.

— Думали, уели меня, да? — спросил генерал. — Но я вам отвечу. У меня есть для вас хороший ответ. Юго-западная часть Висконсина является геологическим курьезом. Ее обошли ледники всех геологических периодов. Нам неизвестно, почему так происходило, но, какой бы ни была причина, ледники обходили эту территорию стороной и двигались к югу, оставляя нетронутым этот островок в океане льда. И еще одна деталь, — воодушевленно продолжал генерал. — За исключением триасового периода, этот район Висконсина всегда оставался сухим. Он и несколько других областей оставались единственными территориями Северной Америки, которые никогда не побывали под водой. Я думаю, нет нужды говорить о преимуществах такого места, где начинающий путешественник во времени, рискуя угодить почти в любую эру, находит под ногами сухую почву.

Слово взял советник по экономике:

— Мы исследовали этот вопрос весьма обстоятельно, и, хотя не нам судить о том, возможны или нет путешествия во времени, мне бы хотелось высказать несколько замечаний.

— Прошу вас, — сказал председатель ОКНШ.

— Мы заметили одно несоответствие. Откровенно говоря, нас в этом деле заинтересовала перспектива приобретения абсолютно новой планеты, ресурсы которой можно было бы эксплуатировать в более широких масштабах, чем это делалось в прошлом. Но возникает мысль: а что, если каждая планета имеет лишь определенный запас природных богатств? И если мы, забравшись в прошлое, начнем их добывать, не повлияет ли это на остаток тех ресурсов, которые мы разрабатываем в настоящее время? Не будем ли мы таким хитрым образом таскать добро из собственных карманов?

— Это утверждение неверно по своей сути, — сказал председатель Комиссии по атомной энергии. — На самом деле все как раз наоборот. Мы знаем, что в определенные геологические периоды прошлого в земле имелось гораздо больше урана, чем в наши дни. Попав в достаточно далекое прошлое, вы бы поняли, что уран превратился в свинец. В юго-западной части Висконсина залегают свинцовые жилы — вот почему Хадсон утверждал, что ему известно расположение залежей урановой руды, а мы думали, что это бред сумасшедшего. Если бы мы оказались поумнее — давайте говорить начистоту, — если бы мы были поумнее и, узнав о путешествиях во времени, тут же сцапали бы его, то ничего подобного не произошло бы.

— Утверждение советника неверно и в отношениях лесов, — дополнил его председатель ОКНШ. — Я уже не говорю о пастбищах и сельскохозяйственных культурах.

Советник по экономике слегка покраснел.

— Есть еще одно возражение, — сказал он. — Если мы вернемся в прошлое и колонизируем земли, которые там найдем, вы представляете, что произойдет, когда эта — давайте назовем ее ретроактивной, — когда эта ретроактивная цивилизация достигнет начала нашего исторического периода? Каков будет результат столкновения культур? Изменится ли наша история? И будут ли происходящие изменения позитивными? А все…

— Все это вздор! — закричал генерал. — Вздор, как и вся трепотня об использовании ресурсов. Что бы мы ни делали в прошлом — вернее, что бы мы ни хотели сделать, — давным-давно уже сделано. Я ночами не спал, размышляя над этим, мистер. И поверьте, я дал вам единственно верный ответ. Но сейчас перед нами стоит вопрос, который требует безотлагательного решения. Откажемся мы от всего этого или будем продолжать наблюдения за фермой в Висконсине, ожидая их возвращения? Будем ли мы продолжать самостоятельный поиск процессов, формул или методов, благодаря которым Адамс путешествует во времени?

— Пока наши исследования ни к чему не привели, генерал, — сказал известный физик, скромно сидевший в конце стола. — Если бы не ваша уверенность и не доказательства, которые убеждают нас, что Адамсу это удалось, я бы отрицал возможность путешествий во времени. Пока у нас нет ни одного варианта, который мог бы обещать какую-то надежду. Все, чем мы занимались до этого времени, лучше всего описывается словами «мышиная возня». Но если Адамс провернул такой трюк, значит это действительно возможно. И значит, должно быть несколько способов достижения подобного эффекта. Поэтому мы настаиваем на дальнейших изысканиях.

— Никто не пытается обвинять вас в неудачах, — заверил физика председатель. — Мы знаем, что вы работаете на пределе сил и возможностей. И если Адамс сделал это — я подчеркиваю, если он действительно сделал это, — то метод должен отличаться простотой. Скорее всего, он наткнулся на него в той сфере наук, куда никто другой и заглянуть бы не подумал.

— Вы еще раз напомнили нам, — сказал генерал, — что исследовательские программы с самого начала рассматривались лишь как авантюра. Поэтому возвращение этих парней было и остается нашей единственной надеждой.

— Если бы Адамс запатентовал свой метод, мы бы сейчас не ломали себе головы, — заявил председатель министерства иностранных дел.

Генерал яростно завопил:

— Чтобы потом его со всеми деталями и подробностями изложили в отчетах патентной службы и каждый желающий мог бы не только ознакомиться с ним, но и повторить?!

— Нам остается только Бога благодарить за то, что он его не запатентовал, — подвел итог председатель.

6

Вертолет уже не годился для полетов, но временной модуль оказался целым.

Хотя это еще не означало, что он будет работать.

Они обсудили вопрос о местонахождении лагеря. Сдвинуть тушу Старины Бастера им было не по силам, и они решили найти другое место. Поэтому на рассвете они ушли, оставив старого мастодонта лежать на разбитом вертолете.

Они знали, что через день или два его кости будут обглоданы и очищены стервятниками, дикими котами, волками, лисами и мелкими хищниками.

Вытащить временной модуль из вертолета оказалось непросто, но в конце концов им это удалось, и теперь, сидя у костра, Адамс покачивал его на коленях.

— Хуже всего, что я не могу его проверить, — жаловался он. — Это просто невозможно. Включаешь его, и он или работает, или не работает. Поэтому пока не попробуешь, не узнаешь.

— Тут мы тебе ничем помочь не можем, — ответил Купер. — Но возникает вопрос: как нам использовать его без нашей железной птицы?

— Нам необходимо подняться в воздух, — сказал Адамс. — Иначе при возвращении в двадцатый век мы рискуем оказаться в шести футах под землей.

— Какое-то чувство подсказывает мне, что местность здесь выше, чем в нашем будущем, — сказал Хадсон. — Эти холмы стоят здесь с времен юрского периода. Скорее всего, они были тогда значительно выше, но ветер и время уменьшили их размеры. Выветривание будет продолжаться и впредь. Значит, мы здесь находимся на большей высоте, чем в двадцатом веке, — пусть не намного, но выше.

— Кто-нибудь из вас отмечал показания высотомера? — спросил Купер.

— Думаю, нет, — признался Адамс.

— В любом случае его показания ничего не дают, — заявил Хадсон. — Он просто показывает высоту — а мы, если помните, летели, — но нужно еще учитывать воздушные ямы, относительную плотность воздуха и прочие штуки.

Хадсон заметил, что Купер сник.

— А как вам такое предложение? — воодушевился Адамс. — Мы построим платформу высотой в двенадцать футов — это обезопасит нас от геологических подвижек. Но сооружение должно быть сравнительно небольшим, чтобы остаться в зоне действия силового поля.

— И что произойдет, если мы случайно сделаем ее на два фута выше? — спросил Хадсон.

— Падение с четырнадцати футов не смертельно — разве что откровенно не повезет.

— Но можно здорово разбиться.

— Да, и даже сломать несколько костей. Так ты останешься здесь или рискнешь сломать ногу?

— Если ты так ставишь вопрос, я согласен. Платформа, говоришь. А из чего платформа?

— Из бревен. Деревьев хватает. Мы просто пойдем и повалим несколько стволов.

— Ствол в двенадцать футов высотой весит немало. Как мы перенесем такое большое бревно на холм?

— Потащим по земле.

— Ты хочешь сказать, попытаемся.

Адамс на минуту задумался, и его осенила идея.

— Нам надо сделать тележку.

— Из чего? — спросил Купер.

— Тогда давайте применять катки. Нарежем небольшие бревна и покатим стволы по ним.

— Это хорошо на горизонтальной плоскости, — возразил Хадсон, — но совершенно не годится для подъема стволов на холм. Твои бревна укатятся да еще прибьют кого-нибудь из нас.

— В любом случае опоры должны быть длиннее двенадцати футов, — вставил Купер. — Нам придется вкапывать их в ямы, и это потребует дополнительной длины.

— А почему бы нам не применить принцип треножника? — предложил Хадсон. — Свяжем три ствола за макушки и поднимем их. Что-то вроде буровой вышки или ворота для подъема тяжестей. Но все равно опоры должны быть длиннее двенадцати футов. Я думаю, пятнадцати-шестнадцати футов будет достаточно. А как поднять три шестнадцатифутовых бревна? Нам понадобятся блок и такелажные снасти.

— Есть еще одна проблема, — сказал Купер. — Часть этих бревен может оказаться за пределами эффективного действия силового поля. Часть их должна — я надеюсь, все же должна — сдвинуться во времени, а другая часть останется здесь. Это вызовет наклон.

— Путешествуя на стволах, мы столкнемся еще с одной неприятностью, — добавил Хадсон. — Мне не хотелось попасть в другое время с кучей бревен, которые будут падать на меня.

— Не стоит печалиться об этом, — сказал Адамс. — Может быть, еще и модуль не работает.

7

Генерал уединился в своем кабинете и сидел, опустив голову на руки. Какие придурки, думал он, тупоголовые, бездарные придурки! Почему они не могли этого понять?

С тех пор как пятнадцать лет назад Лесли Бауэрс стал руководителем проекта «Мастодонт», он думал о нем ночью и днем, перебирая в уме любую возможность, словно она была реальным фактом. Причем его волновали не только военные перспективы, хотя, как боевой офицер, он, естественно, думал о них в первую очередь.

Взять хотя бы скрытые базы, расположенные прямо в опорных пунктах потенциального врага — в тех же местах, но отдаленные по времени веками. Их будут разделять столетия и расстояние, которое можно преодолеть в долю секунды.

Он видел это как наяву — материализация флотилий, быстрый сокрушительный удар, затем мгновенный отход в цитадели прошлого. Огромные разрушения — и ни одного потерянного корабля, ни одного убитого солдата.

Кроме того, имея такие базы, даже не нужно наносить удар. Стоит лишь намекнуть врагу об их существовании, как провокаций уже можно не опасаться.

Если же враг нападет первым, мы бы получили лучшее в мире бомбоубежище. Мы бы эвакуировали население не в другие города, а в другое время. У нас появилось бы надежное и абсолютное убежище против любого оружия — ядерного, термоядерного, бактериологического и того, что еще создавалось в лабораториях.

И если придут плохие времена — которые, как никогда, близки в нашей ситуации, — у нас было бы место, куда можно увести целую страну, оставив врагу пустые разрушенные города и отравленные радиоактивной пылью земли.

Убежище — именно его пятнадцать лет назад предлагал Хадсон бывшему министру иностранных дел, но зазнавшийся идиот посчитал это оскорблением и выгнал Хадсона прочь.

И если даже до войны не дойдет, следует помнить о жизненном пространстве и огромных возможностях — не самой последней из которых будет возможность мирно жить на девственной планете, где можно отбросить старую вражду и дать дорогу новым помыслам.

Интересно, где сейчас эти трое парней, ушедших в глубь времени. Неужели погибли? Их могли затоптать мастодонты. Или на их след вышла стая тигров? А вдруг они убиты вероломными дикарями? Хотя нет, он забыл, в ту пору люди сюда еще не пришли. А если они заблудились во времени и не могут вернуться? И теперь до конца своих дней обречены существовать в чужом времени? Или, может быть, они просто питают к людям своей эпохи глубокое отвращение? Впрочем, он бы не винил их за это.

А может быть — пусть это и звучит немного фантастично, — они тайно набирают колонистов, прямо сейчас, и не на ферме в Висконсине, которая находится под наблюдением, а в каком-то другом неведомом месте, реально создавая страну, которую они провозгласили.

Если они не вернутся в скором будущем, проект «Мастодонт» будет закрыт окончательно. Исследовательская программа застопорилась, и только резкий поворот событий мог предотвратить ликвидацию поста в Висконсине.

— Но если они посмеют снять наблюдение, — сказал генерал, — я знаю, что надо делать. — Он встал и зашагал по комнате. — Ей-богу, я им еще покажу!

8

Чтобы построить пирамиду, потребовалось десять дней тяжелого, изнурительного труда. Они таскали камни от ручья, который находился в полумиле от лагеря, и постепенно небольшая куча превратилась в полукруглый холм высотой в двенадцать футов. Для этого потребовалось много камней и много терпения, потому что чем выше становилась пирамида, тем больше приходилось расширять ее основание.

Но они ее построили.

Хадсон сел у костра и поднес к догоравшим углям покрытые волдырями руки.

И все же это лучше, думал он, чем таскать тяжелые бревна, да и опасности почти никакой.

Допустим, мы наберем в ладонь горсть песка. Что-то просыплется между пальцами, но большая часть останется в ладони. Вот в этом и заключался принцип пирамиды из камней. Когда — и если — машина времени заработает, большая часть камней пройдет сквозь время.

Те камни, что останутся здесь, осыпятся на землю, и от них не будет никакого вреда — то есть не будет наклонов и деформаций, которые могут помешать работе силового поля.

А если временной модуль неисправен?

Или если он все же заработает?

С какой стороны ни посмотри, подумал Хадсон, это станет гибелью нашей мечты.

Даже если они вернутся в двадцатый век, средства не позволят им продолжать дело. Фильмы утеряны, замены им нет, и нет никаких доказательств, что они побывали за гранью истории — почти на заре человечества.

Хотя не так важно, насколько вам удается проникать во время. Час или тысячелетия — большой разницы нет. Если можно унестись на час, значит можно передвигаться и сквозь миллионы лет. А если вы совершили прыжок на миллионы лет назад, то можете вернуться к первому мгновению вечности, к первому проблеску времени в безмерном океане пустоты и небытия — вернуться к первородному мигу, когда ничего еще не было создано и не было планов и мыслей, когда вся безбрежность Вселенной, подобно чистой грифельной доске, ожидала первых штрихов, начертанных мелом неизбежности.

На покупку нового вертолета потребуется тридцать тысяч долларов, а у них не хватало денег даже на трактор, который был нужен для возведения частокола.

Занять негде и не у кого. Не пойдешь же в банк и не скажешь, что тридцать тысяч вам нужны для полета в поздний каменный век.

Хотя по-прежнему можно обратиться в какое-нибудь промышленное предприятие, или университет, или даже к правительству. Если объяснить, в чем дело, деньги польются рекой — но они согласятся платить только после того, как наложат лапу на всю прибыль. И конечно, заказывать музыку будут они, думал Хадсон, потому что это их деньги, а нам останутся только горький пот и кровоточащие раны.

— Меня по-прежнему тревожит один вопрос, — сказал Купер, нарушая молчание. — Мы здорово поработали, возводя пирамиду, и, конечно, обезопасили себя от попадания в сарай, дом и другие сооружения…

— Только не говори мне о ветряной мельнице! — вскричал Хадсон.

— Хорошо, не буду. Я убежден, что высоты хватит. Но мне подумалось, что мы можем оказаться прямо над тем забором из колючей проволоки, который находится в южной части сада.

— Если хочешь, давай передвинем пирамиду шагов на двадцать в сторону.

Купер застонал.

— Нет, лучше я рискну усесться на забор.

Адамс встал и бережно поднял временной модуль.

— Ладно, парни, пошли. Пора уходить.

Они осторожно взобрались на пирамиду, едва уместившись на ее вершине.

Прижимая модуль к груди, Адамс сделал последние приготовления.

— Придвиньтесь ко мне, — сказал он, — и немного согните колени. Возможно, придется падать.

— Ладно, поехали, — сказал Купер. — Жми на клавишу.

Адамс нажал на кнопку.

Но ничего не случилось.

Модуль не работал.

9

Не скрывая тревоги и страха, директор ЦРУ закончил свой доклад.

— Вы уверены в достоверности вашей информации? — спросил президент.

— Господин президент, — сказал директор ЦРУ, — я отвечаю за каждое свое слово.

Президент вопросительно взглянул на двух других людей, которые находились в кабинете.

— Все вышесказанное соответствует данным, которые находятся в нашем распоряжении, сэр, — доложил председатель ОКНШ.

— Но это невероятно! — воскликнул президент.

— Они боятся! — вскричал директор ЦРУ. — Они не спят по ночам. Они убедили себя, что мы вот-вот сможем путешествовать во времени. Их попытки сделать что-нибудь подобное закончились ничем, но они уверены, что мы близки к успеху. Наши враги понимают, что, если нам удастся покорить время, их конец неизбежен, поэтому они решили нанести последний удар — сейчас или никогда. Но три года назад мы полностью отказались от проекта «Мастодонт». Прошло десять лет с тех пор, как мы приостановили исследования. Двадцать пять лет назад этот Хадсон…

— Какая разница, сэр? Они убеждены, что мы прикрыли проект только для отвода глаз, а сами втайне продолжаем работу. Это вполне соответствует их собственной стратегии…

Президент поднял карандаш и начал что-то машинально рисовать в блокноте.

— Как звали того старого генерала, — спросил он, — который закатил целый скандал, когда мы отказались от проекта? Помню, я был тогда в сенате. Он так и вился вокруг меня.

— Бауэрс, сэр, — напомнил председатель ОКНШ.

— Да, верно. Что с ним стало?

— Ушел в отставку.

— Жаль, хотя, думаю, теперь это не имеет значения. — Он нарисовал что-то еще и наконец сказал: — Джентльмены, похоже, вы правы. Сколько времени, вы говорите, у нас осталось?

— Максимум девяносто дней. В худшем случае — дней тридцать.

Президент взглянул на председателя ОКНШ.

— Мы готовы, как никогда, — доложил председатель. — Думаю, мы справимся с ними. Конечно, есть некоторые…

— Знаю, — сказал президент.

— Может быть, припугнуть их? — предложил министр иностранных дел, переходя на шепот. — Я знаю, это их не остановит, но по крайней мере мы выгадаем какое-то время.

— Вы хотите дать им понять, что у нас есть машина времени?

Министр кивнул.

— Нам это не удастся, — устало возразил директор ЦРУ. — Если бы мы ее действительно имели, тогда бы не было проблем. По своим каналам они бы тут же узнали, что она у нас есть, и превратились бы в добрых воспитанных соседей.

— Но ее у нас нет, — мрачно подытожил президент.

10

Поздним вечером, вскинув на плечи оленя, подвешенного к шесту, двое охотников повернули домой. При дыхании с их губ срывался пар, было очень холодно, и они уже не помнили, сколько дней кряду с неба падал снег.

— Меня тревожит Уэс, — тяжело дыша, сказал Купер. — Он принимает это слишком близко к сердцу. Мы должны присматривать за ним.

— Давай передохнем, — задыхаясь, предложил Хадсон.

Они остановились и опустили оленя на землю.

— Он во всем винит только себя, — продолжал Купер, смахивая пот со лба. — Причем совершенно напрасно. Каждый из нас знал, на что шел.

— Он злится на себя и сам понимает это, но злость помогает ему не сдаваться. Пока он ковыряется в своей штуковине, с ним будет все в порядке.

— Ему не удастся починить модуль, Чак.

— Знаю, что не удастся. И он тоже это знает. У него нет ни инструментов, ни материалов. Вернись мы обратно в мастерскую, он еще мог бы что-то сделать, но здесь все его попытки обречены на провал.

— Да, ему нелегко.

— Всем нам нелегко.

— Да, но не нам пришла в голову внезапная идея, из-за которой два старых приятеля оказались в безвыходном положении на самых, можно сказать, задворках времени. И он не может выбросить это из головы, сколько бы мы ни говорили, что все хорошо, что мы вообще об этом не думаем.

— Да, такое трудно принять, Джонни.

— Но что с нами будет, Чак?

— Мы построим себе жилье, заготовим еды. Боеприпасы оставим для большой дичи, чтобы на каждую пулю иметь горы мяса, а мелких животных будем ловить в капканы.

— Мне интересно, что с нами будет, когда не останется ни муки, ни других припасов. У нас и так их не слишком много. Мы всегда думали, что в любой момент можно будет привезти еще.

— Перейдем на мясо, — успокоил его Хадсон. — Мы можем добывать бизонов миллионами. Простые индейцы питались только ими. Весной мы накопаем всяких корешков, летом будем собирать ягоды. А осень нам подарит урожай орехов — полдюжины разных сортов.

— Как бы ни экономили боеприпасы, они все равно когда-нибудь кончатся.

— Сделаем лук и стрелы, рогатки и копья.

— Здесь водятся такие зверюги, которых копьем не испугаешь.

— А мы их не будем трогать. Если надо — спрячемся, если негде прятаться — убежим. Без оружия мы перестанем быть владыками мироздания — особенно в этих местах. И чтобы выжить, нам придется признать этот факт.

— А если кто-нибудь из нас заболеет, сломает ногу или…

— Мы сделаем все, что будет в наших силах. Никто вечно не живет.

И снова разговор вращался вокруг той проблемы, которая тревожила каждого из них, подумал Хадсон, и о которой они предпочитали помалкивать.

Да, они выживут, если позаботятся о пище, убежище и одежде. Они могут прожить долгие годы, потому что в такой плодородной и щедрой стране человек легко мог найти себе пропитание.

Но их угнетало отсутствие цели — в этом и состояла та ужасная проблема, о которой они боялись говорить. Им нужен был смысл, ради которого стоило жить в мире без общества.

Человек, потерпевший крушение на необитаемом острове, всегда живет надеждой, а у них надежды не оставалось. Робинзона Крузо отделяли от его собратьев-людей какие-то несколько тысяч миль — их же отделяет сто пятьдесят тысяч лет.

Уэсу Адамсу повезло чуть больше. На восстановление машины времени оставался один шанс из тысячи, и, даже зная об этом, он упорно добивался своего, лелея пусть крошечную, но все же надежду.

И нам не надо присматривать за ним, думал Хадсон. Присматривать придется тогда, когда он признает свое бессилие и откажется от попыток починить машину.

Что касается его и Купера, им некогда сходить с ума — они построили хижину, запаслись на зиму дровами и вот теперь занимались охотой.

Но однажды они закончат все свои дела, и тогда к ним нагрянет тоска.

— Ты готов идти? — спросил Купер.

— Да, конечно. Уже отдохнул, — ответил Хадсон.

Они взвалили шест на плечи и снова отправились в путь.

Многие ночи Хадсон провел без сна, размышляя над этой проблемой, но все его думы исчезали в бездне безысходности.

Они могли бы написать естественную историю плейстоцена, снабдив ее фотографиями и рисунками, но все это не имеет смысла, потому что ни одному ученому будущего не удастся прочитать ее.

Они могли бы построить мемориал — огромную пирамиду, которая пронесет через пятнадцать сотен веков их весть, высеченную голыми руками на маске вечности. Но в их историческом времени таких пирамид не существовало, а значит, взявшись за строительство, они бы с самого начала знали, что их творению суждено превратиться в прах.

В конце концов, они могли бы отправиться на поиски людей этой эпохи и, пройдя пешком четыре тысячи миль по диким местам до Берингова пролива, выбраться на азиатский континент. Отыскав пещерных сородичей, они оказали бы им неоценимую помощь на пути их великого становления. Но они никогда не сделают этого, а даже если и сделают, пещерные люди найдут какой-нибудь повод, чтобы убить их, да еще и съесть.

Они вышли из рощи; в сотне ярдов от них показалась хижина. Она прислонилась к склону горы чуть выше ручья, откуда открывался изумительный вид на луга, простиравшиеся до самого синевато-серого горизонта. Из трубы поднимался дымок, и они увидели, что дверь открыта.

— Зря Уэс так ее оставляет, — заворчал Купер. — Того и гляди, медведь залезет.

— Эй, Уэс! — закричал Хадсон.

Но Адамса нигде не было видно.

В хижине на столе они заметили белый лист бумаги. Хадсон схватил записку и поднес ее к глазам. Купер читал, заглядывая через его плечо.

Дорогие друзья, я не хочу еще раз пробуждать ваши надежды и вновь разочаровывать вас. К тому же, мне кажется, у меня могут возникнуть проблемы. Но я хочу попытать счастья. Если ничего не получится, я вернусь и сожгу записку, а вам не скажу ни слова. Если же вы найдете мое послание на столе, то знайте, машина заработала и я вернусь, чтобы забрать вас.

Уэс

Хадсон смял записку в руке.

— Парень сошел с ума!

— Да, похоже, заработался, — сказал Купер. — Ему, наверное, показалось…

Догадка настигла их одновременно, и они метнулись к двери. Обогнув угол хижины, они остановились как вкопанные, изумленно глядя на гребень горы, возвышавшийся над ними.

Пирамида из камней, которую они построили два месяца назад, исчезла!

11

Страшный грохот заставил Лесли Бауэрса — генерала в отставке — подскочить на кровати. Старые мышцы напряглись, седые усы ощетинились.

Несмотря на возраст, генерал оставался человеком действия. Он сбросил покрывало, опустил ноги на пол и схватил стоявший у стены дробовик.

Бормоча проклятия, он на ощупь вышел из темной спальни, пробежал через столовую и ворвался на кухню. Нащупав у двери приборный щиток, он щелкнул тумблером, который включал прожектора. Едва не сорвав дверь с петель, он выскочил на крыльцо и застыл там, переминаясь голыми ногами по доскам настила, — ночная пижама развевалась на ветру, дробовик был грозно нацелен в ночь.

— А это еще откуда? — проревел он.

На том месте, где он оставил свою машину, возвышалась огромная куча камней. Из-под булыжников выглядывало смятое крыло, а чуть дальше виднелась перекошенная фара.

Какой-то человек осторожно съезжал по осыпавшимся камням. Ему пришлось сделать крюк, чтобы увернуться от загнутого вверх крыла машины.

Генерал взвел курок и попытался успокоиться.

Незнакомец достиг основания кучи и повернулся к Бауэрсу. Генерал заметил, что мужчина прижимает к груди какой-то предмет.

— Эй, мистер! — крикнул старик. — Вас может спасти только очень внятное объяснение. Там стояла совершенно новая машина. К тому же, с тех пор как у меня начали ныть зубы, мне впервые удалось заснуть.

Человек просто стоял и смотрел на него.

— Ты что, оглох, что ли? — закричал генерал.

Незнакомец медленно подошел к нему и остановился у крыльца.

— Меня зовут Уэсли Адамс, — сказал он. — Я…

— Уэсли Адамс! — взвыл генерал. — Боже мой, парень, где ты был все эти годы?

— Знаете, я, конечно, не думаю, что вы поверите мне, но дело в том…

— Да мы ждем тебя! Двадцать долгих лет! Вернее, я тебя жду. Все остальные идиоты махнули на это дело рукой. А я ждал тебя, Адамс. Мне пришлось поселиться здесь, потому что три года назад они приказали снять охрану.

Адамс с трудом сглотнул:

— Прошу извинить меня за машину. Понимаете, это никак…

И он вдруг заметил, что генерал ласково улыбается ему.

— Я верил в тебя, — произнес старик. Он махнул ружьем, приглашая гостя в дом. — Заходи. Мне надо срочно позвонить.

Адамс, спотыкаясь, начал подниматься по лестнице.

— Давай, шевелись! — прикрикнул генерал, но голос его дрожал от волнения. — Бегом! Хочешь, чтобы я простудился?

Войдя в дом, он включил свет, бросил дробовик на кухонный стол и подбежал к телефону.

— Соедините меня с Белым домом в Вашингтоне, — сказал он. — Да, я сказал, с Белым домом… Президента? Конечно, его — с кем же мне еще разговаривать… Да, все верно. Он не рассердится на мой звонок.

— Сэр, — осторожно позвал Адамс.

Генерал поднял голову.

— Что, Адамс? Проходи, садись.

— Вы сказали, двадцать пять лет?

— Да, я так сказал. Что вы там делали все это время?

Адамс схватился руками за стол и тяжело оперся о него.

— Но этого не может…

— Да! — прокричал генерал оператору. — Да, я жду.

Он прижал ладонь к микрофону и вопросительно взглянул на Адамса:

— Я полагаю, ты выставишь те же требования, что и раньше?

— Требования?

— Ну да. Признание. Помощь по четвертому пункту. Договор об обороне.

— Наверное, да, — ответил Адамс.

— Ты застал этих олухов на бочке с порохом, — радостно сказал ему генерал, — и можешь просить все, что хочешь. Ты заслужил это после всех своих трудов и того хамства тупоголовых идиотов, через которое тебе пришлось пройти, хотя, знаешь, особенно губу не раскатывай.

12

Редактор вечернего выпуска читал сводку новостей прямо с телетайпной ленты.

— Ну и ну, кто бы только мог подумать! — воскликнул он. — Мы только что признали Мастодонию.

Он взглянул на ответственного за выпуск.

— Где, черт возьми, она находится, эта Мастодония?

Ответственный за выпуск пожал плечами:

— Не спрашивай меня. В этом заведении мозгами должен работать ты.

— Ладно, к утру достанешь мне карту, — приказал редактор.

13

Их полосатый котенок — молодой саблезубый тигр — игриво ударил Купера могучей лапой.

Купер таким же игривым жестом нанес ответный удар по его ребрам.

Кошка зарычала.

— Ах, ты мне еще зубы показываешь! — закричал Купер. — Мы тебя выкормили, воспитали, и вот твоя благодарность. Сделаешь так еще раз, и я дам тебе в челюсть.

Тигренок блаженно растянулся на полу и начал умываться.

— Однажды этому коту не хватит мяса, и он слопает тебя, — предупредил Хадсон.

— Он нежен, как голубка, — заверил его Купер. — Мухи не обидит. Только одно меня и успокаивает: никто не осмелится потревожить нас, пока вокруг бегает это чудовище. Самый лучший сторожевой пес на свете. Надо же кому-то охранять наши запасы. Когда Уэс вернется, мы станем миллионерами. У нас и меха, и женьшень, и слоновая кость.

— Если он действительно вернется.

— Он обязательно вернется. Можешь не волноваться.

— Но прошло уже пять лет, — возразил Хадсон.

— Он вернется. Что-то там случилось, вот и все. Наверное, он уже работает над этим. Он мог сбить регулятор времени, когда чинил модуль, или тот уже был неисправен, после того как Бастер врезался в вертолет. А чтобы исправить дефект, нужно время. Я не сомневаюсь, что он вернется. Я только одного понять не могу: почему он ушел один и оставил нас здесь?

— Я уже объяснял тебе, — сказал Хадсон. — Он боялся, что модуль не заработает.

— Но разве этого надо было бояться? Мы бы ему и слова не сказали.

— Ты прав. Ни слова, ни насмешки.

— Тогда чего же он боялся? — спросил Купер.

— Уэс боялся, что, узнав о его новой неудаче, мы бы дали ему понять, какой безнадежной и безумной была его затея. И он знал, что когда-нибудь мы могли бы убедить его в этом, уничтожив последнюю надежду его жизни. А он хотел сохранить ее, Джонни. Он хотел сохранить ее даже тогда, когда надеяться будет не на что.

— Теперь это не важно, — сказал Купер. — Нам надо думать только о том, что он вернется за нами. А я это сердцем чувствую.

Но Хадсон знал, что был и другой вариант, который мог напрочь перечеркнуть весь смысл их существования.

«О господи, — подумал он, — не дай мне стать свидетелем этого!»

— Уэс уже работает над этим — прямо сейчас, — уверенно говорил Купер.

14

И он действительно работал. Но не один — ему помогали тысячи других доведенных до отчаяния людей, которые знали, что времени в обрез, и которых тревожила не только судьба двух человек, затерянных во времени, но и угроза войны, нависшая над их страной. Они работали, чтобы обрести мир, о котором мечтали, — тот самый мир, к которому человечество стремилось многие века.

Но для использования машины времени им был нужен нулевой уровень — такой же нулевой уровень, по которому артиллеристы устанавливают батареи орудий, — только тогда каждая машина времени могла бы доставлять пассажиров в один и тот же миг прошлого, только тогда их действие распространялось бы на один и тот же период с точностью до секунды.

И вновь возникла проблема управления и калибровки, из-за которой нулевой модуль был настроен на прыжки через пятьдесят тысяч лет — плюс минус десять тысяч.

Проект «Мастодонт» наконец-то заработал.

Кто там, в толще скал

1

Он бродил по холмам, вызнавая, что видели эти холмы в каждую из геологических эр. Он слушал звезды и записывал, что они говорили. Он обнаружил существо, замурованное в толще скал. Он взбирался на дерево, на которое до того взбирались только дикие кошки, когда возвращались домой в пещеру, высеченную временем и непогодой в суровой крутизне утеса. Он жил в одиночестве на заброшенной ферме, взгромоздившейся на высокий и узкий гребень над слиянием двух рек. А его ближайший сосед — хватило же совести — отправился за тридцать миль в окружной городишко и донес шерифу, что он, читающий тайны холмов и внимающий звездам, ворует кур.

Примерно через неделю шериф заехал на ферму и, перейдя двор, заметил человека, который сидел на веранде в кресле-качалке лицом к заречным холмам. Шериф остановился у подножия лесенки, ведущей на веранду, и представился:

— Шериф Харли Шеперд. Завернул к вам по дороге. Лет пять, наверное, не заглядывал в этот медвежий угол. Вы ведь здесь новосел, так?

Человек поднялся на ноги и, показав жестом на кресло рядом со своим, ответил:

— Я здесь уже три года. Зовут меня Уоллес Дэниельс. Поднимайтесь сюда, посидим, потолкуем.

Шериф вскарабкался по лесенке, они обменялись рукопожатием и опустились в кресла.

— Вы, я смотрю, совсем не обрабатываете землю, — сказал шериф.

Заросшие сорняками поля подступали вплотную к опоясывающей двор ограде. Дэниельс покачал головой:

— На жизнь хватает, а большего мне и не надо. Держу кур, чтоб несли яйца. Парочку коров, чтоб давали молоко и масло. Свиней на мясо — правда, забивать их сам не могу, приходится звать на помощь. Ну и еще огород — вот, пожалуй, и все.

— И того довольно, — поддержал шериф. — Ферма-то уже ни на что другое не годна. Старый Эймос Уильямс разорил тут все вконец. Хозяин он был прямо-таки никудышный…

— Зато земля отдыхает, — отвечал Дэниельс. — Дайте ей десять лет, а еще лучше двадцать, и она будет родить опять. А сейчас она годится разве что для кроликов и сурков да мышей-полевок. Ну и птиц тут, ясное дело, не счесть. Перепелок такая прорва, какой я в жизни не видел.

— Белкам тут всегда было раздолье, — подхватил шериф. — И енотам тоже. Думаю, еноты у вас и сейчас есть. Вы не охотник, мистер Дэниельс?

— У меня и ружья-то нет, — отвечал Дэниельс.

Шериф глубоко откинулся в кресле, слегка покачиваясь.

— Красивые здесь места, — объявил он. — Особенно перед листопадом. Листья словно кто специально раскрасил. Но изрезано тут у вас просто черт знает как. То и дело вверх-вниз… Зато красиво.

— Здесь все сохранилось как было встарь, — сказал Дэниельс. — Море отступило отсюда в последний раз четыреста миллионов лет назад. С тех пор, с конца силурийского периода, здесь суша. Если не забираться на север, к самому Канадскому щиту, то не много сыщется в нашей стране уголков, не изменявшихся с таких давних времен.

— Вы геолог, мистер Дэниельс?

— Куда мне! Интересуюсь, и только. По правде сказать, я дилетант. Нужно же как-нибудь убить время, вот и брожу по холмам, лазаю вверх да вниз. А на холмах хочешь не хочешь столкнешься с геологией лицом к лицу. Мало-помалу заинтересовался. Нашел однажды окаменевших брахиоподов, решил про них разузнать. Выписал себе книжек, начал читать. Одно потянуло за собой другое, ну и…

— Брахиоподы — это как динозавры, что ли? В жизни не слыхивал, чтобы здесь водились динозавры.

— Нет, это не динозавры, — отвечал Дэниельс. — Те, каких я нашел, жили много раньше динозавров. Они совсем маленькие, вроде моллюсков или устриц. Только раковины закручены по-другому. Мои брахиоподы очень древние, вымершие миллионы лет назад. Но есть и виды, уцелевшие до наших дней. Правда, таких немного.

— Должно быть, интересное дело.

— На мой взгляд, да, — отвечал Дэниельс.

— Вы знавали старого Эймоса Уильямса?

— Нет, он умер раньше, чем я сюда перебрался. Я купил землю через банк, который распоряжался его имуществом.

— Старый дурак, — заявил шериф. — Перессорился со всеми соседями. Особенно с Беном Адамсом. Они с Беном вели тут форменную междоусобную войну. Бен утверждал, что Эймос не желает чинить ограду. А Эймос обвинял Бена, что тот нарочно валит ее, чтобы запустить свой скот — вроде по чистой случайности — на сенокосные угодья Эймоса. Между прочим, как вы с Беном ладите?

— Да ничего, — отвечал Дэниельс. — Пожаловаться не на что. Я его почти и не знаю.

— Бен тоже в общем-то не фермер, — сказал шериф. — Охотится, рыбачит, ищет женьшень, зимой не брезгует браконьерством. А то вдруг заведется и затеет поиски минералов…

— Здесь под холмами и в самом деле кое-что припрятано, — отвечал Дэниельс. — Свинец и цинк. Но добывать их невыгодно: истратишь больше, чем заработаешь. При нынешних-то ценах…

— И все-то Бену неймется, — продолжал шериф. — Хлебом его не корми, только бы завести склоку. Только бы с кем-нибудь схлестнуться, что-нибудь пронюхать, к кому-нибудь пристать. Не дай бог враждовать с таким. На днях пожаловал ко мне с кляузой, что недосчитался нескольких кур. А у вас куры, часом, не пропадали?

Дэниельс усмехнулся:

— Тут неподалеку живет лиса, и она иной раз взимает с моего курятника определенную дань. Но я на нее не сержусь.

— Странная вещь, — заявил шериф. — Кажется, нет на свете ничего, что взъярило бы фермера больше, чем пропажа цыпленка. Не спорю, цыпленок тоже денег стоит, но не столько же, чтобы впадать в ярость…

— Если Бен недосчитывается кур, — отвечал Дэниельс, — то похоже, что виновница — моя лиса.

— Ваша? Вы говорите о ней так, будто она ваша собственная…

— Нет, конечно. Лиса ничья. Но она живет здесь, на холмах, как и я. Я считаю, что мы с ней соседи. Изредка я встречаю ее и наблюдаю за ней. Может, это и значит, что отчасти она теперь моя. Хотя не удивлюсь, если она наблюдает за мной куда чаще, чем я за ней. Она ведь проворней меня.

Шериф грузно поднялся с кресла.

— До чего же не хочется уходить, — сказал он. — Поверьте, я с большим удовольствием посидел с вами, потолковал, поглядел на ваши холмы. Вы, наверное, часто на них глядите.

— Очень часто, — отвечал Дэниельс.

Он сидел на веранде и смотрел вслед машине шерифа. Вот она одолела подъем на дальнюю гряду и скрылась из виду.

«Что все это значило?» — спросил он себя. Шериф не просто «завернул по дороге». Шериф был здесь по делу. Вся эта праздная, дружелюбная болтовня преследовала какую-то цель, и шериф, болтая, ухитрился задать Дэниельсу кучу вопросов.

Быть может, неожиданный визит как-то связан с Беном Адамсом? В чем же, спрашивается, провинился этот Бен — разве в том, что он лентяй до мозга костей? Нагловатый, подловатый, но лентяй. Может, шериф прослышал, что Адамс помаленьку варит самогон, и решил навестить соседей в надежде, что кто-нибудь проговорится? Напрасный труд — никто, конечно, не проболтается: чихать соседям на самогон, от самогона никому никакого вреда. Сколько там Бен наварит — разве можно принимать это всерьез? Бен слишком ленив, и не стоит принимать его всерьез, что бы он ни затеял.

Снизу, от подножия холмов, донеслось позвякивание колокольчиков. Две коровы Дэниельса решили сами вернуться домой. Выходит, сейчас уже гораздо позже, чем он предполагал. Не то чтобы точное время имело для Дэниельса какое-либо значение. Вот уже несколько месяцев он не следил за временем — с тех пор как разбил часы, сорвавшись с утеса. И даже не удосужился отдать их в починку. Он не испытывал нужды в часах. На кухне, правда, стоял старый колченогий будильник, но это был сумасбродный механизм, не заслуживающий доверия. Дэниельс, как правило, и не вспоминал про будильник.

«Посижу еще чуточку, — подумал он, — и придется взять себя в руки и заняться хозяйством. Подоить коров, накормить свиней и кур, собрать яйца…» С той поры как на огороде поспели овощи, у него почти не осталось забот. На днях, конечно, надо будет снести тыквы в подвал, а потом выбрать три-четыре самые большие и выдолбить для соседских ребятишек, чтобы понаделали себе страшилищ на праздники. Интересно, что лучше: самому вырезать на тыквах рожи или предоставить ребятне сделать это по своему усмотрению?..

Но колокольчики звякали еще далеко; в его распоряжении было пока что немало времени. Дэниельс откинулся в кресле и замер, вглядываясь в холмистую даль.

И холмы сдвинулись с мест и стали меняться у него на глазах.

Когда такое произошло впервые, он испугался до одури. Теперь-то он уже немного привык.

Он смотрел — а холмы меняли свои очертания. На холмах появлялась иная растительность, диковинная жизнь.

На этот раз он увидел динозавров. Целое стадо динозавров, впрочем, не слишком крупных. По всей вероятности, середина триасового периода. Но главное — на этот раз он лишь смотрел на них издали, и не больше. Смотрел с безопасного расстояния, на что походило давнее прошлое, а не ворвался в самую гущу событий прошлого, как нередко случалось.

И хорошо, что не ворвался, — ведь его ждали домашние дела.

Разглядывая прошлое, Дэниельс вновь и вновь терялся в догадках: на что же еще он способен теперь? Он ощущал беспокойство — но беспокоили его не динозавры, и не более ранние земноводные, и не прочие твари, жившие на холмах во время оно. По-настоящему его тревожило лишь существо, погребенное в глубине под пластами известняка.

Надо, непременно надо рассказать об этом существе людям. Подобное знание не может, не должно угаснуть. Тогда в грядущие годы — допустим, лет через сто, если земная наука достигнет таких высот, чтобы справиться с задачей, — можно будет попытаться понять, а то и освободить обитателя каменных толщ.

Разумеется, надо оставить записи, подробные записи. Кому, как не ему, Дэниельсу, позаботиться об этом? Именно так он и делал — день за днем, неделя за неделей отчитывался о том, что видел, слышал и узнавал. Три толстые конторские книги уже были заполнены аккуратным почерком от корки до корки, и начата четвертая. В книгах все изложено со всей полнотой, тщательностью и объективностью, на какие он только способен.

Однако кто поверит тому, что там написано? Еще важнее — кто вообще заглянет в эти записи? Более чем вероятно, что им суждено пылиться где-нибудь на дальней полке до скончания веков и ничья рука даже не коснется их. И если даже кто-нибудь когда-нибудь снимет книги с полки и не поленится, стряхнув скопившуюся пыль, перелистать страницы, то разве мыслимо, чтоб он или она поверили тому, что прочтут?

Ясно как день — надо сначала убедить кого-то в своей правоте. Самые искренние слова, если они принадлежат умершему, к тому же умершему в безвестности, нетрудно объявить игрой больного воображения. Другое дело, если кто-то из ученых с солидной репутацией выслушает Дэниельса и засвидетельствует, что записи заслуживают доверия; тогда и только тогда все записанное — и о том, что происходило в древности на холмах, и о том, что скрыто в их недрах, — обретет силу факта и привлечет серьезное внимание будущих поколений.

К кому обратиться — к биологу? К невропатологу? К психиатру? К палеонтологу?

Пожалуй, не играет роли, какую отрасль знаний будет представлять этот ученый. Только бы он выслушал, а не высмеял. Это главное — чтобы выслушал, а не высмеял.

Сидя у себя на веранде и разглядывая динозавров, щиплющих травку на холмах, человек, умеющий слушать звезды, вспомнил, как однажды рискнул прийти к палеонтологу.

— Бен, — сказал шериф, — что-то тебя не туда занесло. Не станет этот Дэниельс красть у тебя кур. У него своих хватает.

— Вопрос только в том, — откликнулся Адамс, — откуда он их берет.

— Ерунда, — сказал шериф. — Он джентльмен. Это сразу видно, едва заговоришь с ним. Образованный джентльмен.

— Если он джентльмен, — спросил Адамс, — тогда чего ему надо в нашей глуши? Здесь джентльменам не место. Как переехал сюда два не то три года назад, с тех самых пор пальцем о палец не ударил. Только и знает, что шляться вверх да вниз по холмам…

— Он геолог, — сказал шериф. — Или, по крайней мере, интересуется геологией. Такое у него увлечение. Говорит, что ищет окаменелости.

Адамс насторожился, как пес, приметивший кролика.

— Ах, вот оно что, — произнес он. — Держу пари, никакие он не окаменелости ищет.

— Брось, — сказал шериф.

— Он минералы ищет, — продолжал Адамс. — Полезные ископаемые разведывает, вот что он делает. В этих холмах минералов невпроворот. Надо только знать, где искать.

— Ты же сам потратил на поиски уйму времени, — заметил шериф.

— Я не геолог. Геолог даст мне сто очков вперед. Он знает породы и всякое такое.

— Не похоже, чтобы Дэниельс занимался разведкой. Интересуется геологией, вот и все. Откопал каких-то окаменелых моллюсков.

— А может, он ищет клады, — предположил Адамс. — Может, у него карта есть или какой-нибудь план?

— Да черт тебя возьми, — вскипел шериф, — ты же сам знаешь, что кладов здесь нет и в помине.

— Должны быть, — настаивал Адамс. — Здесь когда-то проходили французы и испанцы. А уж они понимали толк в кладах, что французы, что испанцы. Отыскивали золотоносные жилы. Закапывали сокровища в пещерах. Неспроста в той пещере за рекой нашелся скелет в испанских латах, а рядом скелет медведя и ржавый меч, воткнутый точнехонько туда, где у медведя была печенка…

— Болтовня, — сказал шериф брезгливо. — Какой-то дурень раззвонил, а ты поверил. Из университета приезжали, хотели этот скелет найти. И выяснилось, что все это чушь собачья.

— А Дэниельс все равно лазает по пещерам, — возразил Адамс. — Своими глазами видел. Сколько часов он провел в пещере, которую мы зовем Кошачьей берлогой! Чтобы попасть туда, надо забираться на дерево.

— Ты что, следил за ним?

— Конечно, следил. Он что-то задумал, и я хочу знать что.

— Смотри, как бы он тебя не застукал за этим занятием, — сказал шериф.

Адамс предпочел пропустить замечание мимо ушей.

— Все равно, — заявил он, — если у нас тут и нет кладов, то полным-полно свинца и цинка. Тот, кто отыщет залежь, заработает миллион.

— Сперва отыщи капитал, чтоб открыть дело, — заметил шериф.

Адамс ковырнул землю каблуком.

— Так, стало быть, он, по-вашему, ни в чем не замешан?

— Он мне говорил, что у него у самого пропадали куры. Их, верно, утащила лиса. Очень даже похоже, что с твоими приключилось то же самое.

— Если лиса таскает у него кур, — спросил Адамс, — почему же он ее не застрелит?

— А это его не волнует. Он вроде бы считает, что лиса имеет право на добычу. Да у него и ружья-то нет.

— Ну, если у него нет ружья и душа не лежит к охоте, почему бы не разрешить поохотиться другим? А он, как увидел у меня с ребятами ружьишко, так даже не пустил к себе на участок. И вывесок понавешал: «Охота воспрещена». Разве это по-соседски? Как тут прикажете с ним ладить? Мы испокон веку охотились на этой земле. Уж на что старый Эймос был не из уживчивых, и то не возражал, чтобы мы там постреляли немного. Мы всегда охотились где хотели, и никто не возражал. Мне вообще сдается, что на охоту не должно быть ограничений. Человек вправе охотиться там, где пожелает…

Шериф присел на скамеечку, врытую в истоптанный грунт перед ветхим домишком, и огляделся. По двору, апатично поклевывая, бродили куры; тощий пес, вздремнувший в тени, подергивал шеей, отгоняя редких осенних мух; старая веревка, протянутая меж двумя деревьями, провисла под тяжестью мокрой одежды и полотенец, а к стенке дома была небрежно прислонена большая лохань. «Господи, — подумал шериф, — ну неужели человеку лень купить себе пристойную бельевую веревку вместо этой мочалки!..»

— Бен, — сказал он, — ты просто затеваешь свару. Тебе не нравится, что Дэниельс живет на ферме, не возделывая полей, ты обижен, что он не дает тебе охотиться на своей земле. Но он имеет право жить где ему заблагорассудится и имеет право не разрешать охоту. На твоем месте я бы оставил его в покое. Никто не заставляет тебя любить его, можешь, если не хочешь, вовсе с ним не знаться — но не возводи на него напраслину. За это тебя недолго и к суду привлечь.

2

…Войдя в кабинет палеонтолога, Дэниельс даже не сразу разглядел человека, сидящего в глубине комнаты у захламленного стола. И вся комната была захламлена. Повсюду длинные стенды, а на стендах куски пород с вросшими окаменелостями. Там и сям кипы бумаг. Большая, плохо освещенная комната производила неприятное, гнетущее впечатление.

— Доктор! — позвал Дэниельс. — Вы доктор Торн?

Человек встал, воткнув трубку в полную до краев пепельницу. Высокий и плотный, седеющие волосы взъерошены, лицо обветренное, в морщинах. Он двинулся навстречу гостю, волоча ноги, как медведь.

— Вы, должно быть, Дэниельс, — сказал он. — Да, должно быть, так. У меня на календаре помечено, что вы придете в три. Хорошо, что не передумали.

Рука Дэниельса утонула в его лапище. Он указал на кресло подле себя, сел сам и, высвободив трубку из пластов пепла, принялся набивать ее табаком из большой коробки, занимающей центр стола.

— Вы писали, что хотите видеть меня по важному делу, — продолжал он. — Впрочем, все так пишут. Но в вашем письме было, должно быть, что-то особенное — настоятельность, искренность, не знаю что. Понимаете, у меня нет времени принимать каждого, кто мне пишет. И все до одного, понимаете, что-нибудь нашли. Что же такое нашли вы, мистер Дэниельс?

Дэниельс ответил:

— Право, доктор, не знаю, как и начать. Пожалуй, лучше сперва сказать, что у меня случилось что-то странное с головой…

Торн раскуривал трубку. Не вынимая ее изо рта, проворчал:

— В таком случае я, наверное, не тот, к кому вам следовало бы обратиться. Есть много других…

— Да нет, вы меня неправильно поняли, — перебил Дэниельс. — Я не собираюсь просить о помощи. Я совершенно здоров и телом и душой. Правда, лет пять назад я попал в автомобильную катастрофу. Жена и дочь погибли, а меня тяжело ранило…

— Мои соболезнования, мистер Дэниельс.

— Спасибо. Но это уже в прошлом. Мне выпали трудные дни, однако я кое-как выкарабкался. К вам меня привело другое. Я уже упоминал, что был тяжело ранен…

— Мозг затронут?

— Незначительно. По крайней мере, врачи утверждали, что совсем незначительно. Небольшое сотрясение, только и всего. Хуже было с раздавленной грудью и пробитым легким…

— А сейчас вы вполне здоровы?

— Будто и не болел никогда. Но разум мой со дня катастрофы стал иным. Словно у меня появились новые органы чувств. Я теперь вижу и воспринимаю вещи, казалось бы, совершенно немыслимые…

— Галлюцинации?

— Да нет. Уверен, это не галлюцинации. Я вижу прошлое.

— Как это понимать — видите прошлое?

— Позвольте, я попробую объяснить, — сказал Дэниельс, — с чего все началось. Три года назад я купил заброшенную ферму в юго-западной части Висконсина. Выбрал место, где можно укрыться, спрятаться от людей. С тех пор как не стало жены и дочери, я испытывал отвращение ко всем на свете. Первую острую боль потери я пережил, но мне нужна была нора, чтобы зализать свои раны. Не думайте, что я себя оправдываю, — просто стараюсь объективно разобраться, почему я поступил так, а не иначе, почему купил ферму.

— Да, я понимаю вас, — откликнулся Торн. — Хоть и не убежден, что прятаться — наилучший выход из положения.

— Может, и нет, но тогда мне казалось, что это выход. И случилось то, на что я надеялся. Я влюбился в окрестные края. Эта часть Висконсина — древняя суша. Море не подступало сюда четыреста миллионов лет. И ледники в плейстоцене почему-то сюда тоже не добрались. Что-то изменялось, конечно, но только в результате выветривания. Весь район не знал ни смещения пластов, ни резких эрозионных процессов — никаких катаклизмов…

— Мистер Дэниельс, — произнес Торн раздраженно, — я что-то не совсем понимаю, в какой мере это касается…

— Прошу прощения. Я как раз и пытаюсь подвести разговор к тому, с чем пришел к вам. Начиналось все не сразу, а постепенно, и я, признаться, думал, что сошел с ума, что мне мерещится, что мозг поврежден сильнее, чем предполагали, и я в конце концов рехнулся. Понимаете, я много ходил пешком по холмам. Местность там дикая, изрезанная и красивая, будто нарочно для этого созданная. Устанешь от ходьбы — тогда ночью удается заснуть. Но по временам холмы менялись. Сперва чуть-чуть. Потом больше и больше — и наконец на их месте стали появляться пейзажи, каких я никогда не видел, каких никто никогда не видел.

Торн нахмурился:

— Вы хотите уверить меня, что пейзажи становились такими, как были в прошлом?

Дэниельс кивнул:

— Необычная растительность, странной формы деревья. В более ранние эпохи, разумеется, никакой травы. Подлесок — папоротники и стелющиеся хвощи. Странные животные, странные твари в небе. Саблезубые тигры и мастодонты, птерозавры, пещерные носороги…

— Все одновременно? — не стерпев, перебил Торн. — Все вперемешку?

— Ничего подобного. Все, что я вижу, каждый раз относится к строго определенному периоду. Никаких несоответствий. Сперва я этого не знал, но когда мне удалось убедить себя, что мои видения — не бред, я выписал нужные книги и проштудировал их. Конечно, мне никогда не стать специалистом — ни геологом, ни палеонтологом, — но я нахватался достаточно, чтобы отличать один период от другого и до какой-то степени разбираться в том, что я вижу.

Торн вынул трубку изо рта и водрузил на пепельницу. Провел тяжелой рукой по взъерошенным волосам.

— Это невероятно, — сказал он. — Такого просто не может быть. Вы говорите, эти явления начинались у вас постепенно?

— Вначале я видел все как в тумане — прошлое, смутным контуром наложенное на настоящее. Потом настоящее потихоньку бледнело, а прошлое проступало отчетливее и резче. Теперь не так. Иногда настоящее, прежде чем уступить место прошлому, словно бы мигнет раз-другой, но по большей части перемена внезапна, как молния. Настоящее вдруг исчезает, и я попадаю в прошлое. Прошлое окружает меня со всех сторон. От настоящего не остается и следа.

— Но ведь на самом-то деле вы не можете перенестись в прошлое? Я подразумеваю — физически…

— В отдельных случаях я ощущаю себя вне прошлого. Я нахожусь в настоящем, а меняются лишь дальние холмы или речная долина. Но обычно меняется все вокруг, хотя самое смешное в том, что вы совершенно правы — на самом деле я в прошлое отнюдь не переселяюсь. Я вижу его, и оно представляется мне достаточно реальным, чтобы двигаться, не покидая его пределов. Я могу подойти к дереву, протянуть руку и ощупать пальцами ствол. Но воздействовать на прошлое я не могу. Как если бы меня там вовсе не было. Звери меня не замечают. Я проходил буквально в двух шагах от динозавров. Они меня не видят, не слышат и не обоняют. Если бы не это, я бы уже сто раз погиб. А так я словно на сеансе в стереокино. Сперва я очень беспокоился о возможных несовпадениях рельефа. Ночами просыпался в холодном поту: мне снилось, что я перенесся в прошлое и тут же ушел в землю по самые плечи — за последующие века эту землю сдуло и смыло. Но в действительности ничего подобного не происходит. Я живу в настоящем, а спустя секунду оказываюсь в прошлом. Словно между ними есть дверь и я просто переступаю порог. Я уже говорил вам, что физически я в прошлое не попадаю — но ведь и в настоящем тоже не остаюсь! Я пытался раздобыть доказательства. Брал с собой фотоаппарат и делал снимки. А когда проявлял пленку, то вынимал ее из бачка пустой. Никакого прошлого — однако, что еще важнее, и настоящего тоже! Если бы я бредил наяву, фотоаппарат запечатлевал бы сегодняшний день. Но, очевидно, вокруг меня просто не было ничего, что могло бы запечатлеться на пленке. Ну а если, думалось мне, аппарат неисправен или пленка неподходящая? Тогда я перепробовал несколько камер и разные типы пленок — с тем же результатом. Снимков не получалось. Я пытался принести что-нибудь из прошлого. Рвал цветы, благо цветов там пропасть. Рвать их удавалось без труда, но назад в настоящее я возвращался с пустыми руками. Делал я и попытки другого рода. Думал, нельзя перенести только живую материю, например цветы, а неорганические вещества можно. Пробовал собирать камни, но донести их домой тоже не сумел…

— А брать с собой блокнот и делать зарисовки вы не пытались?

— Думал было, но пытаться не стал. Я не силен в рисовании — и, кроме того, рассудил я, что толку? Блокнот все равно останется чистым.

— Но вы же не пробовали!

— Нет, — признался Дэниельс, — не пробовал. Время от времени я делаю зарисовки задним числом, когда возвращаюсь в настоящее. Не каждый раз, но время от времени. По памяти. Но я уже говорил вам — в рисовании я не силен.

— Не знаю, что и ответить, — проронил Торн. — Право, не знаю. Звучит ваш рассказ совершенно неправдоподобно. Но если вдруг тут все-таки что-то есть… Послушайте, и вы нисколько не боялись? Сейчас вы говорите об этом самым спокойным, обыденным тоном. Но сначала-то вы должны были испугаться!

— Сначала, — подтвердил Дэниельс, — я окаменел от ужаса. Я не просто ощутил страх за свою жизнь, не просто испугался, что попал куда-то, откуда нет возврата, — я ужаснулся, что сошел с ума. А потом еще и чувство непередаваемого одиночества…

— Одиночества?..

— Может, это не точное слово. Может, правильнее сказать — неуместности. Я находился там, где находиться не имел никакого права. Там, где человек еще не появлялся и не появится в течение миллионов лет. Мир вокруг был таким непередаваемо чужим, что хотелось съежиться и забиться в укромный угол. На самом-то деле это не мир был чужим, а я был чужим в том мире. Меня и в дальнейшем нет-нет да и охватывало такое чувство. И хоть оно теперь для меня не внове и я вроде бы научился давать ему отпор, иной раз такая тоска накатит… В те далекие времена самый воздух был иным, самый свет, — впрочем, это, наверное, игра воображения…

— Почему же, не обязательно, — отозвался Торн.

— Но главный страх теперь прошел, совсем прошел. Страх, что я сошел с ума. Теперь я уверен, что рассудок мне не изменил.

— Как уверены? Как может человек быть в этом уверен?

— Звери. Существа, которых я там видел.

— Ну да, вы же потом узнавали их на иллюстрациях в книгах, которые прочли.

— Нет, нет, соль не в этом. Не только в этом. Разумеется, картинки мне помогли. Но в действительности все наоборот. Соль не в сходстве, а в отличиях. Понимаете, ни одно из этих существ не повторяет свое изображение в книгах. А иные так и вовсе не походят на изображения — на те рисунки, что сделаны палеонтологами. Если бы звери оказались точь-в-точь такими, как на рисунках, я мог бы по-прежнему считать, что это галлюцинации, повторяющие то, что я прочел либо увидел в книгах. Мол, воображение питается накопленным знанием. Но если обнаруживаются отличия, то логика требует допустить, что мои видения реальны. Как иначе мог бы я узнать, что у тираннозавра подгрудок окрашен во все цвета радуги? Как мог бы догадаться, что у некоторых разновидностей саблезубых были кисточки на ушах? Какое воображение способно подсказать, что у гигантов, живших в эоцене, шкуры были пятнистые, как у жирафов?

— Мистер Дэниельс, — обратился к нему Торн. — Мне трудно безоговорочно поверить в то, что вы рассказали. Все, чему меня когда-либо учили, восстает против этого. И я не могу отделаться от мысли, что не стоит тратить время на такую нелепицу. Но несомненно, что сами вы верите в свой рассказ. Вы производите впечатление честного человека. Скажите, вы беседовали на эту тему с кем-нибудь еще? С другими палеонтологами? Или с геологами? Или, может быть, с психиатром?

— Нет, — ответил Дэниельс. — Вы первый специалист, первый человек, которому я об этом рассказал. Да и то далеко не все. Честно признаться, это было только вступление.

— Бог мой, как прикажете вас понимать? Только вступление?..

— Да, вступление. Понимаете, я еще слушаю звезды.

Торн вскочил на ноги и принялся сгребать в кучу бумажки, разбросанные по столу. Он схватил из пепельницы потухшую трубку и стиснул ее зубами. Когда он заговорил снова, голос его звучал сухо и безучастно:

— Спасибо за визит. Беседа с вами была весьма поучительной.

3

«И надо же было, — клял себя Дэниельс, — так оплошать. Надо же было заикнуться про звезды!..» До этих слов все шло хорошо. Торн, конечно же, не поверил, но был заинтригован и согласен слушать дальше и, не исключено, мог бы даже провести небольшое расследование, хотя, без сомнения, втайне ото всех и крайне осторожно.

«Вся беда, — размышлял Дэниельс, — в навязчивой идее насчет существа, замурованного в толще скал. Прошлое — пустяки: куда важнее рассказать про существо в скалах… Но чтобы рассказать, чтобы объяснить, как ты дознался про это существо, волей-неволей приходится помянуть и про звезды».

«Надо было живей шевелить мозгами, — попрекал себя Дэниельс. — И попридержать язык. Ну не глупо ли: в кои-то веки нашелся человек, который, пусть не без колебаний, готов был тебя выслушать, а не просто поднять на смех. И вот ты из чувства благодарности к нему сболтнул лишнее…»

Из-под плохо пригнанных рам в комнату проникали юркие сквознячки и, взобравшись на кухонный стол, играли пламенем керосиновой лампы. Вечером, едва Дэниельс успел подоить коров, поднялся ветер, и теперь весь дом содрогался под штормовыми ударами. В дальнем углу комнаты в печи пылали дрова, от огня по полу бежали светлые дрожащие блики, а в дымоходе, когда ветер задувал в трубу, клокотало и хлюпало.

Дэниельсу вспомнилось, как Торн недвусмысленно намекал на психиатра. Может, и правда, следовало бы сначала обратиться к специалисту такого рода. Может, прежде чем пытаться заинтересовать других тем, что он видит и слышит, следовало бы выяснить, как и почему он видит и слышит неведомое другим. Только человек, глубоко знающий строение мозга и работу сознания, в состоянии ответить на эти вопросы — если ответ вообще можно найти.

Неужели травма при катастрофе так изменила, так переиначила мыслительные процессы, что мозг приобрел какие-то новые, невиданные свойства? Возможно ли, чтобы сотрясение и нервное расстройство вызвали к жизни некие дремлющие силы, которым в грядущие тысячелетия суждено развиваться естественным, эволюционным путем? Выходит, повреждение мозга как бы замкнуло эволюцию накоротко и дало ему — одному ему — способности и чувства, чуть не на миллион лет обогнавшие свою эпоху?

Это казалось ну если не безупречным, то единственно приемлемым объяснением. Однако у специалиста наверняка найдется какая-нибудь другая теория.

Оттолкнув табуретку, он встал от стола и подошел к печке. Дверцу совсем перекосило, она не открывалась, пока Дэниельс не поддел ее кочергой. Дрова в печи прогорели до угольков. Наклонившись, он достал из ларя у стенки полено, кинул в топку, потом добавил второе полено, поменьше, и закрыл печку. «Хочешь не хочешь, — сказал он себе, — на днях придется заняться этой дверцей и навесить ее как следует».

Он вышел за дверь и постоял на веранде, глядя в сторону заречных холмов. Ветер налетал с севера, со свистом огибал постройки и обрушивался в глубокие овраги, сбегающие к реке, но небо оставалось ясным — сурово ясным, будто его вытерли дочиста ветром и сбрызнули капельками звезд, и светлые эти капельки дрожали в бушующей атмосфере.

Окинув звезды взглядом, он не удержался и спросил себя: «О чем-то они говорят сегодня?» — но вслушиваться не стал. Чтобы слушать звезды, надо было сделать усилие и сосредоточиться. Помнится, впервые он прислушался к звездам в такую же ясную ночь, выйдя на веранду и вдруг задумавшись: о чем они говорят, беседуют ли между собой? Глупая, праздная мыслишка, дикое, химерическое намерение, — но раз уж взбрело такое в голову, он и в самом деле начал вслушиваться, сознавая, что это глупость, и в то же время упиваясь ею, повторяя себе: какой же я счастливец, что могу в своей праздности дойти до того, чтобы слушать звезды, словно ребенок, верящий в Санта-Клауса или в доброго пасхального кролика. И он вслушивался, вслушивался — и услышал. Как ни удивительно, однако не подлежало сомнению: где-то там, далеко-далеко, какие-то иные существа переговаривались друг с другом. Он словно подключился к исполинскому телефонному кабелю, несущему одновременно миллионы, а то и миллиарды дальних переговоров. Конечно, эти переговоры велись не словами, но каким-то кодом (возможно, мыслями), не менее понятным, чем слова. А если и не вполне понятным — по правде говоря, часто вовсе не понятным, — то, видимо, потому, что у него не хватало пока подготовки, не хватало знаний, чтобы понять. Он сравнил себя с дикарем, который прислушивается к дискуссии физиков-ядерщиков, обсуждающих проблемы своей науки.

И вот вскоре после той ночи, забравшись в неглубокую пещеру — в ту самую, что прозвали Кошачьей берлогой, — он впервые ощутил присутствие существа, замурованного в толще скал. «Наверное, — подумал он, — если б я не слушал звезды, если бы не обострил восприятие, слушая звезды, я б и не заподозрил, что оно погребено под слоями известняка».

Он стоял на веранде, глядя на звезды и слыша только ветер, а потом за рекой по дороге, что вилась по дальним холмам, промелькнул слабый отблеск фар — там в ночи шла машина. Ветер на мгновение стих, будто набирая силу для того, чтобы задуть еще свирепее, и в ту крошечную долю секунды, которая выдалась перед новым порывом, Дэниельсу почудился еще один звук — звук топора, вгрызающегося в дерево. Он прислушался — звук донесся снова, но с какой стороны, не понять: все перекрыл ветер.

«Должно быть, я все-таки ошибся, — решил Дэниельс. — Кто же выйдет рубить дрова в такую ночь?..» Впрочем, не исключено, что это охотники за енотами. Охотники подчас не останавливаются перед тем, чтобы свалить дерево, если не могут отыскать тщательно замаскированную нору. Не слишком честный прием, достойный разве что Бена Адамса с его придурковатыми сыновьями-переростками. Но такая бурная ночь просто не годится для охоты на енотов. Ветер смешает все запахи, и собаки не возьмут след. Для охоты на енотов хороши только тихие ночи. И кто, если он в своем уме, станет валить деревья в такую бурю — того и гляди, ветер развернет падающий ствол и обрушит на самих дровосеков.

Он еще прислушался, пытаясь уловить непонятный звук, но ветер, передохнув, засвистал сильнее, чем прежде, и различить что бы то ни было, кроме свиста, стало никак нельзя.

Утро пришло тихое, серое, ветер сник до легкого шепотка. Проснувшись среди ночи, Дэниельс слышал, как ветер барабанит по окнам, колотит по крыше, горестно завывает в крутобоких оврагах над рекой. А когда проснулся снова, все успокоилось, и в окнах серел тусклый рассвет. Он оделся и вышел из дому — вокруг тишь, облака затянули небо, не оставив и намека на солнце, воздух свеж, словно только что выстиран, и тяжел от влажной седины, укутавшей землю. И блеск одевшей холмы осенней листвы кажется ослепительнее, чем в самый солнечный день.

Отделавшись от хозяйственных забот и позавтракав, Дэниельс отправился бродить по холмам. Когда спускался под уклон к ближайшему из оврагов, то поймал себя на мысли: «Пусть сегодняшний день обойдется без сдвигов во времени…» Как ни парадоксально, сдвиги подстерегали его не каждый день, и не удавалось найти никаких причин, которые бы их предопределяли. Время от времени он пробовал доискаться причин хотя бы приблизительно: записывал со всеми подробностями, какие ощущения испытывал с утра, что предпринимал и даже какой маршрут выбирал, выйдя на прогулку, — но закономерности так и не обнаружил. Закономерность пряталась, конечно же, где-то в глубине мозга — что-то задевало какую-то струну и включало новые способности. Но явление это оставалось неожиданным и непроизвольным. Дэниельс был не в силах управлять им, по крайней мере управлять сознательно. Изредка он пробовал сдвинуть время по своей воле, намеренно оживить прошлое — и всякий раз терпел неудачу. Одно из двух: или он не знал, как обращаться с собственным даром, или этот дар был действительно неподконтрольным.

Сегодня ему искренне хотелось, чтоб удивительные способности не просыпались. Хотелось побродить по холмам, пока они не утратили одного из самых заманчивых своих обличий, пока исполнены легкой грусти: все резкие линии смягчены висящей в воздухе сединой, деревья застыли и молча поджидают его прихода будто старые верные друзья, а палая листва и мох под ногами глушат звуки, и шаги становятся не слышны.

Он спустился в лощину и присел на поваленный ствол у щедрого родничка, от которого брал начало ручей, с журчанием бегущий вниз по каменистому руслу. В мае заводь у родничка была усыпана мелкими болотными цветами, а склоны холмов подернуты нежными красками трав. Сейчас здесь не видно было ни трав, ни цветов. Леса цепенели, готовясь к зиме. Летние и осенние растения умерли или умирали, и листья слой за слоем ложились на грунт, заботливо укрывая корни деревьев от льда и снега.

«В таких местах словно смешаны приметы всех времен года сразу…» — подумал он. Миллион лет, а может, и больше здесь все выглядело точно так же, как сейчас. Но не всегда: в давным-давно минувшие тысячелетия эти холмы, да и весь мир грелись в лучах вечной весны. А чуть более десяти тысяч лет назад на севере, совсем неподалеку, вздыбилась стена льда высотой в добрую милю. С гребня, на котором расположена ферма, наверное, тогда различалась на горизонте синеватая линия — верхняя кромка ледника. Однако в эру ледников, какой бы она ни была студеной, уже существовала не только зима, но и другие времена года.

Поднявшись на ноги, Дэниельс вновь двинулся по узкой тропе, что петляла по склону. Это была коровья тропа, пробитая в ту пору, когда в здешних лесах паслись не две его коровенки, а целые стада; шагая по тропе, Дэниельс вновь — в который раз — поразился тонкости чутья, присущего коровам. Протаптывая свои тропы, они безошибочно выбирают самый пологий уклон.

На мгновение он задержался под раскидистым белым дубом, вставшим на повороте тропы, и полюбовался гигантским растением — ариземой, которой не уставал любоваться все эти годы. Растение уже готовилось к зиме: зеленая с пурпуром шапка листвы полностью облетела, обнажив алую гроздь ягод, — в предстоящие голодные месяцы они пойдут на корм птицам.

Тропа вилась дальше, глубже врезаясь в холмы, и тишина звенела все напряженнее, а седина сгущалась, пока Дэниельсу не показалось, что мир вокруг стал его безраздельной собственностью.

И вот она, на той стороне ручья, Кошачья берлога. Ее желтая пасть зияет сквозь искривленные, уродливые кедровые ветви. Весной под кедром играют лисята. Издалека, с заводей в речной долине, сюда доносится глуховатое кряканье уток. А наверху, на самой крутизне, — берлога, высеченная в отвесной стене временем и непогодой.

Только сегодня что-то здесь было не так.

Дэниельс застыл на тропе, глядя на противоположный склон и ощущая какую-то неточность, но сперва не понимая, в чем она. Перед ним открывалась большая часть скалы — и все-таки чего-то не хватало. Внезапно он сообразил, что не хватает дерева, того самого, по которому годами взбирались дикие кошки, возвращаясь домой с ночной охоты, а потом и люди, если им, как ему, приспичило осмотреть берлогу. Кошек там, разумеется, теперь не было и в помине. Еще в дни первых переселенцев их вывели в этих краях почти начисто — ведь кошки порой оказывались столь неблагоразумны, что давили ягнят. Но следы кошачьего житья до сих пор различались без труда. В глубине пещеры, в дальних ее уголках, дно было усыпано косточками и раздробленными черепами мелких зверушек: хозяева берлоги таскали их когда-то на обед своему потомству.

Дерево, старое и увечное, простояло здесь, вероятно, не одно столетие, и рубить его не было никакого смысла, поскольку корявая древесина не имела ни малейшей ценности. Да и вытащить срубленный кедр из лощины — дело совершенно немыслимое. И все же прошлой ночью, выйдя на веранду, Дэниельс в минуту затишья различил вдали стук топора, а сегодня дерево исчезло.

Не веря глазам своим, он стал карабкаться по склону быстро, как мог. Первозданный склон местами вздымался под углом почти в сорок пять градусов — приходилось падать на четвереньки, подтягиваться вверх на руках, повинуясь безотчетному страху, за которым скрывалось нечто большее, чем недоумение, куда же девалось дерево. Ведь именно здесь и только здесь, в Кошачьей берлоге, можно было услышать существо, погребенное в толще скал.

Дэниельс навсегда запомнил день, когда впервые расслышал таинственное существо. Он тогда не поверил собственным ощущениям, решил, что ловит шорохи, рожденные воображением, навеянным прогулками среди динозавров, попытками вникнуть в переговоры звезд. В конце концов, ему и раньше случалось взбираться на дерево и залезать в пещеру-берлогу. Он бывал там не раз — и даже находил какое-то извращенное удовольствие в том, что открыл для себя столь необычное убежище. Он любил сидеть у края уступа перед входом в пещеру и глядеть поверх крон, одевших вершину холма за оврагом, — над листвою различался отблеск заводей на заречных лугах. Но самой реки он отсюда увидеть не мог: чтоб увидеть реку, надо было бы подняться по склону еще выше.

Он любил берлогу и уступ перед ней, потому что находил здесь уединение, как бы отрезал себя от мира: забравшись в берлогу, он по-прежнему видел какую-то, пусть ограниченную, часть мира, а его не видел никто. «Я как те дикие кошки, — повторял он себе, — им тоже нравилось чувствовать себя отрезанными от мира…» Впрочем, кошки искали тут не просто уединения, а безопасности — для себя и, главное, для своих котят. А к берлоге не подступиться, сюда вел только один путь — по ветвям старого дерева.

Впервые Дэниельс услышал существо, когда однажды заполз в самую глубину пещеры и, конечно, опять наткнулся на россыпь костей, остатки вековой давности пиршеств, когда котята грызли добычу, припадая к земле и урча. Припав ко дну пещеры, совсем как котята, он вдруг ощутил чье-то присутствие — ощущение шло снизу, просачивалось из дальних каменных толщ. Вначале это было не более чем ощущение, не более чем догадка — там внизу есть что-то живое. Естественно, он и сам поначалу отнесся к своей догадке скептически, а поверил в нее гораздо позже. Понадобилось немало времени, чтобы вера переросла в твердое убеждение.

Он, конечно же, не мог передать услышанное словами, потому что на деле не слышал ни слова. Но чей-то разум, чье-то сознание исподволь проникли в мозг через пальцы, ощупывающие каменное дно пещеры, через прижатые к камню колени. Он впитывал эти токи, слушал их без помощи слуха, и чем дольше впитывал, тем сильнее убеждался, что где-то там, глубоко в пластах известняка, находится погребенное заживо разумное существо. И наконец настал день, когда он сумел уловить обрывки каких-то мыслей — несомненные отзвуки работы интеллекта, запертого в толще скал.

Он не понял того, что услышал. И это непонимание было само по себе знаменательно. Если бы он все понял, то со спокойной совестью посчитал бы свое открытие игрой воображения. А непонимание свидетельствовало, что у него просто нет опыта, опираясь на который можно бы воспринять необычные представления. Он уловил некую схему сложных жизненных отношений, казалось бы не имевшую никакого смысла, — ее нельзя было постичь, она распадалась на крохотные и бессвязные кусочки информации, настолько чуждой (хотя и простой), что его человеческий мозг наотрез отказывался в ней разбираться. И еще он волей-неволей получил представление о расстояниях столь протяженных, что разум буксовал, едва соприкоснувшись с теми пустынями пространства, в каких подобные расстояния только и могли существовать. Даже вслушиваясь в переговоры звезд, он никогда не испытывал таких обескураживающих столкновений с иными представлениями о пространстве-времени.

В потоке информации встречались и крупинки иных сведений, обрывки иных фактов — смутно чувствовалось, что они могли бы пригодиться в системе человеческих знаний. Но ни единая крупинка не прорисовывалась достаточно четко для того, чтобы поставить ее в системе знаний на принадлежащее ей место. А большая часть того, что доносилось к нему, лежала попросту за пределами его понимания, да, наверное, и за пределами человеческих возможностей вообще. Тем не менее мозг улавливал и удерживал эту информацию во всей ее невоспринимаемости, и она вспухала и ныла на фоне привычных, повседневных мыслей.

Дэниельс отдавал себе отчет, что они (или оно) отнюдь не пытаются вести с ним беседу, напротив, они (или оно) и понятия не имеют о существовании рода человеческого, не говоря уж о нем лично. Однако что именно происходит там, в толще скал: то ли оно (или они — употреблять множественное число почему-то казалось проще) размышляет, то ли в своем неизбывном одиночестве разговаривает с собой, то ли пробует связаться с какой-либо иной, отличной от себя сущностью, — в этом Дэниельс при всем желании разобраться не мог.

Обдумывая свое открытие, часами сидя на уступе перед входом в берлогу, он пытался привести факты в соответствие с логикой, дать присутствию существа в толще скал наилучшее объяснение. И, отнюдь не будучи в том уверенным, — точнее, не располагая никакими фактами в подкрепление своей мысли, — пришел к выводу, что в отдаленную геологическую эру, когда здесь плескалось мелководное море, из космических далей на Землю упал корабль, упал и увяз в донной грязи, которую последующие миллионы лет уплотнили в известняк. Корабль угодил в ловушку и застрял в ней на веки вечные. Дэниельс и сам понимал, что в цепи его рассуждений есть слабые звенья — ну, к примеру, давления, при которых только и возможно формирование горных пород, должны быть настолько велики, что сомнут и расплющат любой корабль, разве что он сделан из материалов, далеко превосходящих лучшие достижения человеческой техники.

«Случайность, — спрашивал он себя, — или намеренный акт? Попало существо в ловушку или спряталось?..» Как ответить однозначно, если любые умозрительные рассуждения просто смешны: все они по необходимости построены на догадках, а те, в свою очередь, лишены оснований.

Карабкаясь по склону, он подобрался вплотную к скале и убедился, что дерево действительно срубили. Кедр свалился вниз и, прежде чем затормозить, скользил футов тридцать под откос, пока ветви не уперлись в грунт и не запутались среди других деревьев. Пень еще не утратил свежести, белизна среза кричала на фоне серого дня. С той стороны пня, что смотрела под гору, виднелась глубокая засечка, а довершили дело пилой. Подле пня лежали кучки желтоватых опилок. Пила, как он заметил по срезу, была двуручная.

От площадки, где теперь стоял Дэниельс, склон круто падал вниз, зато чуть выше, как раз под самым пнем, крутизну прерывала странная насыпь. Скорее всего, когда-то давно с отвесной скалы обрушилась каменная лавина и задержалась здесь, а потом эти камни замаскировал лесной сор и постепенно на них наросла почва. На насыпи поселилась семейка берез, и их белые, словно припудренные стволы по сравнению с другими, сумрачными деревьями казались невесомыми, как привидения.

«Срубить дерево, — повторил он про себя, — ну что может быть бессмысленнее?..» Дерево не представляло собой ни малейшей ценности, служило одной-единственной цели — чтобы забираться по его ветвям в берлогу. Выходит, кто-то проведал, что кедр служит Дэниельсу мостом в берлогу, и разрушил мост по злому умыслу? А может, кто-нибудь спрятал что-либо в пещере и срубил дерево, перерезав тем самым дорогу к тайнику?

Но кто, спрашивается, мог набраться такой злобы, чтобы срубить дерево среди ночи, в бурю, работая при свете фонаря на крутизне и невольно рискуя сломать себе шею? Кто? Бен Адамс? Конечно, Бен разозлился оттого, что Дэниельс не позволил охотиться на своей земле, но разве это причина для сведения счетов, к тому же столь трудоемким способом?

Другое предположение: дерево срубили после того, как в пещере что-то спрятали, — представлялось, пожалуй, более правдоподобным. Хотя само уничтожение дерева лишь привлекало к тайнику внимание.

Дэниельс стоял на склоне озадаченный, недоуменно качая головой. Потом его вдруг осенило, как дознаться до истины. День едва начался, а делать было все равно больше нечего.

Он двинулся по тропе обратно. В сарае, надо думать, сыщется какая-нибудь веревка.

4

В пещере было пусто. Она оставалась точно такой же, как раньше. Лишь десяток-другой осенних листьев занесло ветром в глухие ее уголки, да несколько каменных крошек осыпалось с козырька над входом — крохотные улики, свидетельствующие, что бесконечный процесс выветривания, образовавший некогда эту пещеру, способен со временем и разрушить ее без следа.

Вернувшись на узкий уступ перед входом в пещеру, Дэниельс бросил взгляд на другую сторону оврага и удивился: как изменился весь пейзаж оттого, что срубили одно-единственное дерево! Сместилось все — самые холмы и те стали другими. Но, всмотревшись пристальнее в их контуры, он в конце концов удостоверился, что не изменилось ничего, кроме раскрывающейся перед ним перспективы. Теперь отсюда, с уступа, были видны контуры и силуэты, которые прежде скрывались за кедровыми ветвями.

Веревка спускалась с каменного козырька, нависшего над головой и переходящего в свод пещеры. Она слегка покачивалась на ветру, и, подметив это, Дэниельс сказал себе: «А ведь с утра никакого ветра не было…» Зато сейчас ветер задул снова, сильный, западный. Деревья внизу так и кланялись под его ударами.

Повернувшись лицом на запад, Дэниельс ощутил щекой холодок. Дыхание ветра встревожило его, будто подняв со дна души смутные страхи, уцелевшие с тех времен, когда люди не знали одежды и бродили ордами, беспокойно вслушиваясь, вот как он сейчас, в подступающую непогоду. Ветер мог означать только одно: погода меняется, пора вылезать по веревке наверх и возвращаться домой, на ферму.

Но уходить, как ни странно, не хотелось. Такое, по совести говоря, случалось и раньше. Кошачья берлога давала ему своего рода убежище, здесь он оказывался отгороженным от мира — та малая часть мира, что оставалась с ним, словно бы меняла свой характер, была существеннее, милее и проще, чем тот жестокий мир, от которого он бежал.

Выводок диких уток поднялся с одной из речных заводей, стремительно пронесся над лесом, взмыл вверх, преодолевая исполинский изгиб утеса, и, преодолев, плавно повернул обратно к реке. Дэниельс следил за утками, пока те не скрылись за деревьями, окаймляющими реку-невидимку.

И все-таки пришла пора уходить. Чего еще ждать? С самого начала это была никудышная затея: кто же в здравом уме хоть на минуту позволит себе уверовать, что в пещере что-то спрятано!..

Дэниельс обернулся к веревке — ее как не бывало.

Секунду-другую он тупо пялился в ту точку, откуда только что свисала веревка, чуть подрагивающая на ветру. Потом принялся искать глазами, не осталось ли от нее какого-либо следа, хоть искать было в общем-то негде. Конечно, веревка могла немного соскользнуть, сдвинуться вдоль нависшей над головой каменной плиты — но не настолько же, чтобы совсем исчезнуть из виду!

Веревка была новая, прочная, и он своими руками привязал ее к дереву на вершине утеса — крепко затянул узел да еще и подергал, желая убедиться, что она не развяжется.

И тем не менее веревку как ветром сдуло. Тут не обошлось без чьего-то вмешательства. Кто-то проходил мимо, заметил веревку, тихо вытянул ее, а теперь притаился наверху и ждет: когда же хозяин веревки поймет, что попал впросак, и поднимет испуганный крик? Любому из тех, кто живет по соседству, именно такая грубая шутка должна представляться вершиной юмора. Самое остроумное, бесспорно, — оставить выходку без внимания и молча выждать, пока она не обернется против самого шутника.

Придя к такому выводу, Дэниельс опустился на корточки и принялся выжидать. «Десять минут, — говорил он себе, — самое большее четверть часа, и терпение шутника истощится. Веревка благополучно вернется на место, я выкарабкаюсь наверх и отправлюсь домой. А может даже — смотря кем окажется шутник — приглашу его к себе, налью ему стаканчик, мы посидим на кухне и вместе посмеемся над приключением…»

Тут Дэниельс неожиданно для себя обнаружил, что горбится, защищаясь от ветра, который, похоже, стал еще пронзительнее, чем в первые минуты. Ветер менялся с западного на северный, и это было не к добру.

Присев на краю уступа, он обратил внимание, что на рукава куртки налипли капельки влаги — не от дождя, дождя, в сущности, не было, а от оседающего тумана. Если температура упадет еще на градус-другой, погода станет пренеприятной…

Он выжидал, скорчившись, вылавливая из тишины хоть какой-нибудь звук — шуршание листьев под ногами, треск надломленной ветки, — который выдал бы присутствие человека на вершине утеса. Но в мире не осталось звуков. День был совершенно беззвучный. Даже ветви деревьев на склоне ниже уступа, качающиеся на ветру, качались без обычных поскрипываний и стонов.

Четверть часа, по-видимому, давно миновала, а с вершины утеса по-прежнему не доносилось ни малейшего шума. Ветер, пожалуй, еще усилился, и когда Дэниельс выворачивал голову в тщетных попытках заглянуть за каменный козырек, то щекой чувствовал, как шевелятся на ветру мягкие пряди тумана.

Дольше сдерживать себя в надежде переупрямить шутника он уже не мог. Он ощутил острый приступ страха и понял наконец, что время не терпит.

— Эй, кто там наверху! — крикнул он и подождал ответа.

Ответа не было.

Он крикнул снова, на этот раз еще громче.

В обычный день скала по ту сторону оврага отозвалась бы на крик эхом. Сегодня эха не было, и самый крик казался приглушенным, словно Дэниельса окружила серая, поглощающая звук стена.

Он крикнул еще раз — туман подхватил его голос и проглотил. Снизу донеслось какое-то шуршание, и он понял, что это шуршат обледеневшие ветки. Туман, оседая меж порывами ветра, превращался в наледь.

Дэниельс прошелся вдоль уступа перед пещерой — от силы двадцать футов в длину, и никакого пути к спасению. Уступ выдавался над пропастью и обрывался отвесно. Над головой нависала гладкая каменная глыба. Поймали его ловко, ничего не скажешь.

Он снова укрылся в пещере и присел на корточки. Здесь он был по крайней мере защищен от ветра и, несмотря на вновь подкравшийся страх, чувствовал себя относительно уютно. Пещера еще не остыла. Но температура, видимо, падала, и притом довольно быстро, иначе туман не оседал бы наледью. А на плечах у Дэниельса была лишь легкая куртка, и он не мог развести костер. Он не курил и не носил при себе спичек.

Только теперь он впервые по-настоящему осознал серьезность положения. Пройдут многие дни, прежде чем кто-нибудь задастся вопросом, куда же он запропастился. Навещали его редко, — собственно, никому до него не было дела. Да если даже и обнаружат, что он пропал, и будет объявлен розыск, велики ли шансы, что его найдут? Кто додумается заглянуть в эту пещеру? И долго ли человек способен прожить в такую погоду без огня и без пищи?

А если он не выберется отсюда, и скоро, что станется со скотиной? Коровы вернутся с пастбища, подгоняемые непогодой, и некому будет впустить их в хлев. Если они постоят недоенными день-другой, разбухшее вымя начнет причинять им страдания. Свиньям и курам никто не задаст корма. «Человек, — мелькнула мысль, — просто не вправе рисковать собой так безрассудно, когда от него зависит жизнь стольких беззащитных существ…»

Дэниельс заполз поглубже в пещеру и распластался ничком, втиснув плечи в самую дальнюю нишу и прижавшись ухом к каменному ее дну.

Таинственное существо было по-прежнему там, — разумеется там, куда же ему деться, если его поймали еще надежнее, чем Дэниельса. Оно томилось под слоем камня толщиной, вероятно, в триста-четыреста футов, который природа наращивала не спеша, на протяжении многих миллионов лет…

Существо опять предавалось воспоминаниям. Оно мысленно перенеслось в какие-то иные места — что-то в потоке его памяти казалось зыбким и смазанным, что-то виделось кристально четко. Исполинская темная каменная равнина, цельная каменная плита, уходящая к далекому горизонту; над горизонтом встает багровый шар солнца, а на фоне восходящего солнца угадывается некое сооружение — неровность горизонта допускает лишь такое объяснение. Не то замок, не то город, не то гигантский обрыв с жилыми пещерами — трудно истолковать, что именно, трудно даже признать, что увиденное вообще поддается истолкованию.

Быть может, это родина загадочного существа? Быть может, черное каменное пространство — космический порт его родной планеты? Или не родина, а какие-то края, которые существо посетило перед прилетом на Землю? Быть может, пейзаж показался столь фантастическим, что врезался в память?

Затем к воспоминаниям стали примешиваться иные явления, иные чувственные символы, относящиеся, по-видимому, к каким-то формам жизни, индивидуальностям, запахам, вкусам. Конечно, Дэниельс понимал, что, приписывая существу, замурованному в толще скал, человеческую систему восприятия, легко и ошибиться; но другой системы, кроме человеческой, он просто не ведал.

И тут, прислушавшись к воспоминаниям о черной каменной равнине, представив себе восходящее солнце и на фоне солнца на горизонте очертания гигантского сооружения, Дэниельс сделал то, чего никогда не делал раньше. Он попытался заговорить с существом — узником скал, попытался дать ему знать, что есть человек, который слушал и услышал, и что существо не так одиноко, не так отчуждено от всех, как, по всей вероятности, полагало.

Естественно, он не стал говорить вслух — это было бы бессмысленно. Звук никогда не пробьется сквозь толщу камня. Дэниельс заговорил про себя, в уме.

«Эй, кто там, внизу? — сказал он. — Говорит твой друг. Я слушаю тебя уже очень, очень давно и надеюсь, что ты меня тоже слышишь. Если слышишь, давай побеседуем. Разреши, я попробую дать тебе представление о себе и о мире, в котором живу, а ты расскажешь мне о себе и о мире, в котором жил прежде, и о том, как ты попал сюда, в толщу скал, и могу ли я хоть что-нибудь для тебя сделать, хоть чем-то тебе помочь…»

Больше он не рискнул ничего сказать. Проговорив это, он лежал еще какое-то время, не отнимая уха от твердого дна пещеры, пытаясь угадать, расслышало ли его зов существо. Но, очевидно, оно не расслышало или, расслышав, не признало зов достойным внимания. Оно продолжало вспоминать планету, где над горизонтом встает тусклое багровое солнце.

«Это было глупо, — упрекнул он себя. — Обращаться к неведомому существу было самонадеянно и глупо…» До сих пор он ни разу не отваживался на это, а просто слушал. Точно так же, как не пробовал обращаться к тем, кто беседовал друг с другом среди звезд, — тех он тоже только слушал.

Какие же новые способности открыл он в себе, если счел себя вправе обратиться к этому существу? Быть может, подобный поступок продиктован лишь страхом смерти?

А что, если существу в толще скал незнакомо самое понятие смерти, если оно способно жить вечно?

Дэниельс выполз из дальней ниши и перебрался обратно в ту часть пещеры, где мог хотя бы присесть.

Поднималась метель. Пошел дождь пополам со снегом, и температура продолжала падать. Уступ перед входом в пещеру покрылся скользкой ледяной коркой. Если бы теперь кому-то вздумалось прогуляться перед пещерой, смельчак неизбежно сорвался бы с утеса и разбился насмерть.

А ветер все крепчал. Ветви деревьев качались сильней и сильней, и по склону холма несся вихрь палой листвы, перемешанной со льдом и снегом. С того места, где сидел Дэниельс, он видел лишь ветви березок, что поселились на странной насыпи чуть ниже корявого кедра, служившего прежде мостом в пещеру. И ему почудилось вдруг, что эти ветви качаются еще яростнее, чем должны бы на ветру. Березки так и кланялись из стороны в сторону и, казалось, прямо на глазах вырастали еще выше, заламывая ветви в немой мольбе.

Дэниельс подполз на четвереньках к выходу и высунул голову наружу — посмотреть, что творится на склоне. И увидел, что качаются не только верхние ветви, — вся рощица дрожала и шаталась, будто невидимая рука пыталась вытолкнуть деревья из земли. Не успел он подумать об этом, как увидел, что и самая почва заходила ходуном. Казалось, кто-то снял замедленной съемкой кипящую, вспухающую пузырями лаву, а теперь прокручивал съемку с обычной скоростью. Вздымалась почва — поднимались и березки. Вниз по склону катились стронутые с мест камушки и сор. А вот и тяжелый камень сорвался со склона и с треском рухнул в овраг, ломая по дороге кусты и оставляя в подлеске безобразные шрамы.

Дэниельс следил за камнем как зачарованный.

«Неужели, — спрашивал он себя, — я стал свидетелем какого-то геологического процесса, только необъяснимо ускоренного?» Он попытался понять, что бы это мог быть за процесс, но не припомнил ничего подходящего. Насыпь вспучивалась, разваливаясь в стороны. Поток, катившийся вниз, с каждой секундой густел, перечеркивая бурыми мазками белизну свежевыпавшего снега. Наконец березы опрокинулись и соскользнули вниз, и из ямы, возникшей там, где они только что стояли, явился призрак.

Призрак не имел четких очертаний — контуры его были смутными, словно с неба соскребли звездную пыль и сплавили в неустойчивый сгусток, не способный принять определенную форму, а беспрерывно продолжающий меняться и преображаться, хоть и не утрачивающий окончательно сходства с неким первоначальным обликом. Такой вид могло бы иметь скопление разрозненных, не связанных в молекулы атомов — если бы атомы можно было видеть. Призрак мягко мерцал в бесцветье серого дня и, хотя казался бестелесным, обладал, по-видимому, изрядной силой: он продолжал высвобождаться из полуразрушенной насыпи, пока не высвободился совсем. А высвободившись, поплыл вверх, к пещере.

Как ни странно, Дэниельс ощущал не страх, а одно лишь безграничное любопытство. Он старался разобраться, на что похож подплывающий призрак, но так и не пришел ни к какому ясному выводу. Когда призрак достиг уступа, Дэниельс отодвинулся вглубь и вновь опустился на корточки. Призрак приблизился еще на фут-другой и не то уселся у входа в пещеру, не то повис над обрывом.

«Ты говорил, — обратился искрящийся призрак к Дэниельсу. Это не было ни вопросом, ни утверждением, да и речью это назвать было нельзя. Звучало это в точности так же, как те переговоры, которые Дэниельс слышал, когда слушал звезды. — Ты говорил с нами как друг, — продолжал призрак. (Понятие, выбранное призраком, означало не «друг», а нечто иное, но тоже теплое и доброжелательное.) Ты предложил ему помощь. Разве ты можешь помочь?»

По крайней мере, теперь был задан вопрос, и достаточно четкий.

— Не знаю, — ответил Дэниельс. — Сейчас, наверное, не могу. Но лет через сто — ты меня слышишь? Слышишь и понимаешь, что я говорю?

«Ты говоришь, что помощь возможна, — отозвалось призрачное существо, — только спустя время. Уточни, какое время спустя?»

— Через сто лет, — ответил Дэниельс. — Когда планета обернется вокруг центрального светила сто раз.

«Что значит сто раз?» — переспросило существо.

Дэниельс вытянул перед собой пальцы обеих рук.

— Можешь ты увидеть мои пальцы? Придатки на концах моих рук?

«Что значит увидеть?» — переспросило существо.

— Ощутить их так или иначе. Сосчитать их.

«Да, я могу их сосчитать».

— Их всего десять, — пояснил Дэниельс. — Десять раз по десять составляет сто.

«Это не слишком долгий срок, — отозвалось существо. — Что за помощь станет возможна тогда?»

— Знаешь ли ты о генетике? О том, как зарождается все живое и как зародившееся создание узнаёт, кем ему стать? Как оно растет и почему знает, как ему расти и кем быть? Известно тебе что-либо о нуклеиновых кислотах, предписывающих каждой клетке, как ей развиваться и какие функции выполнять?

«Я не знаю твоих терминов, — отозвалось существо, — но я понимаю тебя. Следовательно, тебе известно все это? Следовательно, ты не просто тупая дикая тварь, как другие, что стоят на одном месте, или зарываются в грунт, или бегают по земле?..»

Разумеется, звучало это вовсе не так. И кроме слов — или смысловых единиц, оставляющих ощущение слов, — были еще и зрительные образы деревьев, мышей в норках, белок, кроликов, неуклюжего крота и быстроногой лисы.

— Если не известно мне, — ответил Дэниельс, — то известно другим из моего племени. Я сам знаю немногое. Но есть люди, посвятившие изучению законов наследственности всю свою жизнь.

Призрак висел над краем уступа и довольно долго молчал. Позади него гнулись на ветру деревья, кружились снежные вихри. Дэниельс, дрожа от холода, заполз в пещеру поглубже и спросил себя, не пригрезилась ли ему эта искристая тень.

Но не успел он подумать об этом, как существо заговорило снова, хоть обращалось на сей раз, кажется, вовсе не к человеку. Скорее даже оно ни к кому не обращалось, а просто вспоминало, подобно тому, другому, существу, замурованному в толще скал. Может статься, эти воспоминания и не предназначались для человека, но у Дэниельса не было способа отгородиться от них. Поток образов, излучаемый существом, достигал его мозга и заполнял мозг, вытесняя его собственные мысли, будто образы принадлежали самому Дэниельсу, а не призраку, замершему напротив.

5

Вначале Дэниельс увидел пространство — безбрежное, бескрайнее, жестокое, холодное, такое отстраненное от всего, такое безразличное ко всему, что разум цепенел, и не столько от страха или одиночества, сколько от осознания, что по сравнению с вечностью космоса ты пигмей, пылинка, мизерность которой не поддается исчислению. Пылинка канет в безмерной дали, лишенная всяких ориентиров, — но нет, все-таки не лишенная, потому что пространство сохранило след, отметину, отпечаток, суть которых не объяснишь и не выразишь, они не укладываются в рамки человеческих представлений; след, отметина, отпечаток указывают — правда, почти безнадежно смутно — путь, по которому в незапамятные времена проследовал кто-то еще. И безрассудная решимость, глубочайшая преданность, какая-то неодолимая потребность влекут пылинку по этому слабому, расплывчатому следу, куда бы он ни вел — пусть за пределы пространства, за пределы времени или того и другого вместе. Влекут без отдыха, без колебаний и без сомнений, пока след не приведет к цели или пока не будет вытерт дочиста ветрами — если существуют ветры, не гаснущие в пустоте.

«Не в ней ли, — спросил себя Дэниельс, — не в этой ли решимости кроется, при всей ее чужеродности, что-то знакомое, что-то поддающееся переводу на земной язык и потому способное стать как бы мостиком между этим вспоминающим инопланетянином и моим человеческим „я“?..»

Пустота, молчание и холодное равнодушие космоса длились века, века и века, — казалось, пути вообще не будет конца. Но так или иначе Дэниельсу дано было понять, что конец все же настал — и настал именно здесь, среди иссеченных временем холмов над древней рекой. И тогда на смену почти бесконечным векам мрака и холода пришли почти бесконечные века ожидания: путь был завершен, след привел в недостижимые дали, и оставалось только ждать, набравшись безграничного, неистощимого терпения.

«Ты говорил о помощи, — обратилось к Дэниельсу искристое существо. — Но почему? Ты не знаешь того, другого. Почему ты хочешь ему помочь?»

— Он живой, — ответил Дэниельс. — Он живой, и я живой. Разве этого недостаточно?

«Не знаю», — отозвалось существо.

— По-моему, достаточно, — решил Дэниельс.

«Как ты можешь помочь?»

— Я уже упоминал о генетике. Как бы это объяснить…

«Я перенял терминологию из твоих мыслей. Ты имеешь в виду генетический код».

— Согласится ли тот, другой, замурованный в толще скал, тот, кого ты охраняешь…

«Не охраняю, — отозвалось существо. — Я просто жду его».

— Долго же тебе придется ждать!

«Я наделен умением ждать. Я жду уже долго. Могу ждать и дольше».

— Когда-нибудь, — заявил Дэниельс, — выветривание разрушит камень. Но тебе не понадобится столько ждать. Знает ли тот, другой, свой генетический код?

«Знает, — отозвалось существо. — Он знает много больше, чем я».

— Знает ли он свой код полностью? — настойчиво повторил Дэниельс. — Вплоть до самой ничтожной связи, до последней составляющей, точный порядок неисчислимых миллиардов…

«Знает, — подтвердило существо. — Первейшая забота разумной жизни — познать себя».

— А может ли он, согласится ли он передать нам эти сведения, сообщить нам свой генетический код?

«Твое предложение — дерзость, — оскорбилось искристое существо (слово, которое оно применило, было жестче, чем «дерзость»). — Таких сведений никто не передаст другому. Это нескромно и неприлично (опять-таки слова были несколько иными, чем „нескромно“ и „неприлично“). Это значит, в сущности, отдать в чужие руки собственное „я“. Полная и бессмысленная капитуляция».

— Не капитуляция, — возразил Дэниельс, — а способ выйти из заточения. В свое время, через сто лет, о которых я говорил, люди моего племени сумеют по генетическому коду воссоздать любое живое существо. Сумеют скопировать того, другого, с предельной точностью.

«Но он же останется по-прежнему замурованным!»

— Только один из двоих. Первому из двух близнецов действительно придется ждать, пока ветер не сточит скалы. Зато второй, копия первого, начнет жить заново.

«А что, — мелькнула мысль, — если существо в толще скал вовсе не хочет, чтоб его спасали? Что, если оно сознательно погребло себя под каменными пластами? Что, если оно просто искало укрытия, искало убежища? Может статься, появись у него желание — и оно освободилось бы из своей темницы с такой же легкостью, с какой этот силуэт, это скопище искр выбралось из-под насыпи?..»

«Нет, это исключено, — отозвалось скопище искр, висящее на самом краю уступа. — Я проявил беспечность. Я уснул, ожидая, и спал слишком долго».

«Действительно, куда уж дольше», — подумал Дэниельс. Так долго, что над спящим крупинка за крупинкой наслоилась земля и образовалась насыпь, что в эту землю вросли камни, сколотые морозом с утеса, а рядом с камнями поселилась семейка берез, и они благополучно вымахали до тридцатифутовой высоты… Тут подразумевалось такое различие в восприятии времени, какого человеку просто не осмыслить.

«Однако погоди, — остановил себя Дэниельс, — кое-что ты все-таки понял…» Он уловил безграничную преданность и бесконечное терпение, с каким искристое существо следовало за тем, другим, сквозь звездные бездны. И не сомневался, что уловил точно: разум иного создания — преданного звездного пса, сидящего на уступе перед пещерой, — словно приблизился к нему, Дэниельсу, и коснулся собственного его разума. И на мгновение оба разума, при всех их отличиях, слились воедино в порыве понимания и признательности, — ведь это, наверное, впервые за многие миллионы лет пес из дальнего космоса встретил кого-то, кто способен постичь веление долга и смысл призвания.

— Можно попытаться откопать того, другого, — предложил Дэниельс. — Я, конечно, уже думал об этом, но испугался, не причинить бы ему вреда. Да и нелегко будет убедить людей…

«Нет, — отозвалось существо, — его не откопаешь. Тут есть много такого, чего тебе не понять. Но первое твое предложение не лишено известных достоинств. Ты говоришь, что не располагаешь достаточными знаниями генетики, чтобы предпринять необходимые шаги теперь же. А ты пробовал советоваться со своими соплеменниками?»

— С одним пробовал, — ответил Дэниельс, — только он не стал слушать. Он решил, что я свихнулся. Но, в конце концов, он и не был тем человеком, с которым следовало бы говорить. Наверное, потом я сумею поговорить с другими людьми, но не сейчас. Как бы я ни желал помочь, сейчас я ничего не добьюсь. Они будут смеяться надо мной, а я не вынесу насмешек. Лет через сто, а быть может, и раньше я сумею…

«Ты же не проживешь сто лет, — отозвался звездный пес. — Ты принадлежишь к недолговечному виду. Что, наверное, и объясняет ваш стремительный взлет. Вся жизнь здесь недолговечна, и это дает эволюции шансы сформировать разум. Когда я попал на вашу планету, здесь жили одни безмозглые твари».

— Ты прав, — ответил Дэниельс. — Я не проживу сто лет. Даже если вести отсчет с самого рождения, я не способен прожить сто лет, а большая часть моей жизни уже позади. Не исключено, что позади уже вся жизнь. Ибо если я не выберусь из этой пещеры, то умру буквально через два-три дня.

«Протяни руку, — предложил сгусток искр. — Протяни руку и коснись меня, собеседник».

Медленно-медленно Дэниельс вытянул руку перед собой. Рука прошла сквозь мерцание и блики, и он не ощутил ничего — как если бы провел рукой просто по воздуху.

«Вот видишь, — заметило существо, — я не в состоянии тебе помочь. Нет таких путей, чтобы заставить наши энергии взаимодействовать. Очень сожалею, друг». (Слово, которое выбрал призрак, не вполне соответствовало понятию «друг», но это было хорошее слово, и, как догадался Дэниельс, оно, возможно, значило гораздо больше, чем «друг».)

— Я тоже сожалею, — ответил Дэниельс. — Мне бы хотелось пожить еще.

Воцарилось молчание, мягкое раздумчивое молчание, какое случается только в снежный день, и вместе с ними в это молчание вслушивались деревья, скалы и притаившаяся живая мелюзга.

«Значит, — спросил себя Дэниельс, — эта встреча с посланцем иных миров тоже бессмысленна? Если только я каким-то чудом не слезу с уступа, то не сумею сделать ничего, ровным счетом ничего… А с другой стороны, почему я должен заботиться о спасении существа, замурованного в толще скал? Выживу ли я сам — вот что единственно важно сейчас, а вовсе не то, отнимет ли моя смерть у замурованного последнюю надежду на спасение…»

— Но может, наша встреча, — обратился Дэниельс к сгустку искр, — все-таки не напрасна? Теперь, когда ты понял…

«Понял я или нет, — откликнулся тот, — это не имеет значения. Чтобы добиться цели, я должен был бы передать полученные сведения тем, кто далеко на звездах, но даже если бы я мог связаться с ними, они не удостоили бы меня вниманием. Я слишком ничтожен, я не вправе беседовать с высшими. Моя единственная надежда — твои соплеменники, и то, если не ошибаюсь, при том непременном условии, что ты уцелеешь. Ибо я уловил твою мимолетную мысль, что ты — единственный, кто способен понять меня. Среди твоих соплеменников нет второго, кто хотя бы допустил мысль о моем существовании».

Дэниельс кивнул. Это была подлинная правда. Никто из живущих на Земле людей не обладал теми же способностями, что и он. Никто больше не повредил себе голову так удачно, чтобы приобрести их. Для существа в толще скал он был единственной надеждой, да и то слабенькой, — ведь прежде, чем надежда станет реальной, надо найти кого-нибудь, кто выслушает и поверит. И не просто поверит, а пронесет эту веру сквозь годы в те дальние времена, когда генная инженерия станет гораздо могущественнее, чем сегодня.

«Если тебе удастся выбраться из критического положения живым, — заявил пес из иных миров, — тогда я, наверное, смогу изыскать энергию и технические средства для осуществления твоего замысла. Но ты должен отдать себе отчет, что я не в состоянии предложить никаких путей к личному спасению».

— А вдруг кто-то пройдет мимо, — ответил Дэниельс. — Если я стану кричать, меня могут услышать…

И он снова стал кричать, но не получил ответа. Вьюга глушила крики, да он и сам прекрасно понимал, что в такую погоду люди, как правило, сидят дома. Дома, у огня, в безопасности.

В конце концов он устал и привалился к камню отдохнуть. Искристое существо по-прежнему висело над уступом, но снова изменило форму и стало напоминать, пожалуй, накренившуюся, запорошенную снегом рождественскую елку.

Дэниельс уговаривал себя не засыпать. Закрывать глаза лишь на мгновение и сразу же раскрывать их снова, не разрешая векам смыкаться надолго, иначе одолеет сон. Хорошо бы подвигаться, похлопать себя по плечам, чтобы согреться, — только руки налились свинцом и не желали действовать.

Он почувствовал, что сползает на дно пещеры, и попытался встать. Но воля притупилась, а на каменном дне было очень уютно. Так уютно, что, право же, стоило разрешить себе отдохнуть минутку, прежде чем напрягаться изо всех сил. Самое странное, что дно пещеры вдруг покрылось грязью и водой, а над головой взошло солнце и снова стало тепло…

Он вскочил в испуге и увидел, что стоит по щиколотку в воде, разлившейся до самого горизонта, и под ногами у него не камень, а липкий черный ил.

Не было ни пещеры, ни холма, в котором могла бы появиться пещера. Было лишь необъятное зеркало воды, а если обернуться, то совсем близко, в каких-нибудь тридцати футах, лежал грязный берег крошечного островка — грязного каменистого островка с отвратительными зелеными потеками на камнях.

Дэниельс знал по опыту, что попал в иное время, но местоположения своего не менял. Каждый раз, когда время для него сдвигалось, он продолжал находиться в той же точке земной поверхности, где был до сдвига. И теперь, стоя на мелководье, он вновь — в который раз — подивился странной механике, которая поддерживает его тело в пространстве с такой точностью, что, перенесясь в иную эпоху, он не рискует быть погребенным под двадцатифутовым слоем песка и камня или, напротив, повиснуть без опоры на двадцатифутовой высоте.

Однако сегодня и тупице стало бы ясно, что на размышления нет ни минуты. По невероятному стечению обстоятельств он уже не заточен в Кошачьей берлоге, и здравый смысл требует уйти с того места, где он очутился, как можно скорее. Замешкаешься — и чего доброго опять очутишься в своем настоящем, и придется снова корчиться и коченеть в пещере.

Он неуклюже повернулся — ноги вязли в донном иле — и кинулся к берегу. Далось это нелегко, но он добрался до островка, поднялся по грязному скользкому берегу и хаотично разбросанным камням и только там наконец позволил себе присесть и перевести дух.

Дышать было трудно. Дэниельс отчаянно хватал ртом воздух, ощущая в нем необычный, ни на что не похожий привкус. Он сидел на камнях, хватал воздух ртом и разглядывал водную ширь, поблескивающую под высоким теплым солнцем. Далеко-далеко на востоке появилась длинная горбатая складка и на глазах Дэниельса поползла к берегу. Достигнув островка, она вскинулась по илистой отмели почти до самых его ног. А вдали на сияющем зеркале воды стала набухать новая складка.

Дэниельс отдал себе отчет, что водная гладь еще необъятнее, чем думалось поначалу. Впервые за все свои скитания по прошлому он натолкнулся на столь внушительный водоем. До сих пор он всегда оказывался на суше и к тому же всегда знал местность хотя бы в общих чертах — на заднем плане меж холмов неизменно текла река.

Сегодня все было неузнаваемым. Он попал в совершенно неведомые края, — вне сомнения, его отбросило во времени гораздо дальше, чем случалось до сих пор, и он, по-видимому, очутился у берегов большого внутриконтинентального моря в дни, когда атмосфера была бедна кислородом — беднее, чем в последующие эпохи. «Вероятно, — решил он, — я сейчас вплотную приблизился к рубежу, за которым жизнь для меня стала бы попросту невозможна…» Сейчас кислорода еще хватало, хоть и с грехом пополам: потому он и дышал гораздо чаще обычного. Отступи он в прошлое еще на миллион лет — кислорода перестало бы хватать. А отступи еще немного дальше, и свободного кислорода не оказалось бы совсем.

Всмотревшись в береговую кромку, Дэниельс приметил, что она населена множеством крохотных созданий, снующих туда-сюда, копошащихся в пенном прибрежном соре или сверлящих булавочные норки в грязи. Он опустил руку и слегка поскреб камень, на котором сидел. На камне проступало зеленоватое пятно — оно тут же отделилось и прилипло к ладони толстой пленкой, склизкой и противной на ощупь.

Значит, перед ним была первая жизнь, осмелившаяся выбраться на сушу, — существа, что и существами-то еще не назовешь, боязливо жмущиеся к берегу, не готовые, да и не способные оторваться от подола ласковой матери-воды, которая бессменно пестовала жизнь с самого ее начала. Даже растения и те еще льнули к морю, взбираясь на скалы, по-видимому, лишь там, где до них хоть изредка долетали брызги прибоя.

Через несколько минут Дэниельс почувствовал, что одышка спадает. Брести, разгребая ногами ил, при такой нехватке кислорода было тяжкой мукой. Но просто сидя на камнях без движения, удавалось кое-как дышать.

Теперь, когда кровь перестала стучать в висках, Дэниельс услышал тишину. Он различал один-единственный звук — мягкое пошлепывание воды по илистому берегу, и этот однообразный звук скорее подчеркивал тишину, чем нарушал ее.

Никогда во всей своей жизни он не встречал такого совершенного однозвучия. Во все другие времена, даже в самые тихие дни, над миром витала уйма разных звуков. А здесь, кроме моря, не было ничего, что могло бы издавать звуки, — ни деревьев, ни зверей, ни насекомых, ни птиц, лишь вода, разлившаяся до самого горизонта, и яркое солнце в небе.

Впервые за много месяцев он вновь познал чувство отделенности от окружающего, чувство собственной неуместности здесь, куда его не приглашали и где он, по существу, не имел права быть; он явился сюда самозванно, и окружающий мир оставался чуждым ему, как, впрочем, и всякому, кто размером или разумом отличается от мелюзги, снующей по берегу. Он сидел под чуждым солнцем посреди чуждой воды, наблюдая за крохотными козявками, которым в грядущие эпохи суждено развиться до уровня существ, подобных ему, Дэниельсу, — наблюдая за ними и пытаясь ощутить свое, пусть отдаленное, с ними родство. Но попытки успеха не имели: ощутить родство Дэниельсу так и не удалось.

И вдруг в этот однозвучный мир ворвалось какое-то биение, слабое, но отчетливое. Биение усилилось, отразилось от воды, сотрясло маленький островок — и оно шло с неба.

Дэниельс вскочил, запрокинул голову — и точно: с неба спускался корабль. Даже не корабль в привычном понимании — не было никаких четких контуров, а лишь искажение пространства, словно множество плоскостей света (если существует такая штука, как плоскость света) пересекались между собой без всякой определенной системы. Биение усилилось до воя, раздирающего атмосферу, а плоскости света беспрерывно то ли меняли форму, то ли менялись местами, так что корабль каждый миг представлялся иным, чем прежде.

Сначала корабль спускался быстро, потом стал тормозить — и все же продолжал падать, тяжело и целеустремленно, прямо на островок.

Дэниельс помимо воли съежился, подавленный этой массой небесного света и грома. Море, илистый берег и камни — все вокруг, даже при ярком солнце, засверкало от игры вспышек. Он зажмурился, защищая глаза, и тем не менее понял, что если корабль и коснется поверхности, то — опасаться нечего — сядет не на островок, а футах в ста, а может, и в ста пятидесяти от берега.

До поверхности моря оставалось совсем немного, когда исполинский корабль вдруг резко застопорил, повис и из-под плоскостей показался какой-то блестящий предмет. Предмет упал, взметнув брызги, но не ушел под воду, а лег на илистую отмель, открыв взгляду почти всю верхнюю свою половину. Это был шар — ослепительно сверкающая сфера, о которую плескалась волна, и Дэниельсу почудилось, что плеск слышен даже сквозь оглушительные раскаты грома.

И тогда над пустынным миром, над грохотом корабля, над неотвязным плеском воды вознесся голос, печально-бесстрастный, — нет, разумеется, это не мог быть голос, любой голос оказался бы сейчас слишком немощным, чтобы передать слова. Но слова прозвучали, и не было даже тени сомнения в том, что они значили:

«Итак, во исполнение воли великих и приговора суда мы высылаем тебя на эту бесплодную планету и оставляем здесь в искренней надежде, что теперь у тебя достанет времени и желания поразмыслить о содеянных преступлениях и в особенности о… (Тут последовали понятия, которые человеку не дано было постичь, — они как бы сливались в долгий невнятный гул, но самый этот гул или что-то в этом гуле замораживало кровь в жилах и одновременно наполняло душу отвращением и ненавистью, каких Дэниельс в себе раньше не ведал.) Воистину достойно сожаления, что ты не подвержен смерти, ибо убить тебя, при всем нашем отвращении к убийству, было бы милосерднее и точнее соответствовало бы нашей цели, каковая состоит в том, чтобы ты никогда более не мог вступить в контакт с жизнью любого вида и рода. Остается лишь надеяться, что здесь, за пределами самых дальних межзвездных путей, на этой не отмеченной на картах планете, наша цель будет достигнута. Однако мы налагаем на тебя еще и кару углубленного самоанализа, и если в какие-то непостижимо далекие времена ты по чьему-то неведению или по злому умыслу будешь освобожден, то все равно станешь вести себя иначе, дабы ни при каких условиях не подвергнуться вновь подобной участи. А теперь, в соответствии с законом, тебе разрешается произнести последнее слово — какое ты пожелаешь».

Голос умолк, и спустя секунду на смену ему пришел другой. Фраза, которую произнес этот новый голос, была сложнее, чем Дэниельс мог охватить, но смысл ее легко укладывался в три земных слова:

«Пропадите вы пропадом!..»

Грохот разросся, и корабль тронулся ввысь, в небо. Дэниельс следил за полетом, пока гром не замер вдали, а корабль не превратился в тусклую точку в синеве. Тогда он выпрямился во весь рост, но не сумел одолеть дрожь и слабость. Нащупал за спиной камень и снова сел.

И опять единственным в мире звуком остался шелест воды, набегающей на берег. Никакого плеска волны о блестящую сферу, лежащую в сотне футов от берега, слышно не было — это просто померещилось. Солнце нещадно пылало в небе, играло огнем на поверхности шара, и Дэниельс обнаружил, что ему опять не хватает воздуха.

Вне всякого сомнения, перед ним на мелководье, вернее, на илистой отмели, взбегающей к островку, находился тот, кого он привык называть «существом, замурованным в толще скал». Но каким же образом удалось ему, Дэниельсу, перенестись через сотни миллионов лет точно в тот ничтожный отрезок времени, который таил в себе ответы на все вопросы о том, что за разум погребен под пластами известняка? Это не могло быть случайным совпадением — вероятность подобного совпадения столь мала, что вообще не поддается расчету. Что, если он помимо воли выведал у мерцающего призрака перед входом в пещеру гораздо больше, чем подозревал? Ведь их мысли, припомнил Дэниельс, встретились и слились, пусть на мгновение, но не произошло ли в это мгновение непроизвольной передачи знания? Знание укрылось в каком-то уголке мозга, а теперь пробудилось. Или он нечаянно привел в действие систему психического предупреждения, призванную отпугивать тех, кто вздумал бы освободить опального изгнанника?

А мерцающий призрак, выходит, ни при чем? Это еще как сказать… Что, если опальный узник — обитатель шара — воплощает сокровенное, неведомое судьям доброе начало? Иначе как добром не объяснить того, что призрак сумел пронести чувство долга и преданности сквозь неспешное течение геологических эр. Но тогда неизбежен еще один вопрос: что есть добро и что есть зло? Кому дано судить?

Впрочем, существование мерцающего призрака само по себе, пожалуй, ничего не доказывает. Ни одному человеку еще не удавалось пасть так низко, чтобы не нашлось пса, готового охранять хозяина и проводить хоть до могилы.

Куда удивительнее другое: что же такое стряслось с его собственной головой? Как и почему он сумел безошибочно выбрать в прошлом момент редчайшего происшествия? И какие новые способности, сногсшибательные, неповторимые, ему еще предстоит открыть в себе? Далеко ли они уведут его в движении к абсолютному знанию? И какова, собственно, цель такого движения?

Дэниельс сидел на камнях и тяжело дышал. Над ним пылало солнце, перед ним стелилось море, тихое и безмятежное, если не считать длинных складок, огибающих шар и бегущих к берегу. В грязи под ногами сновали крохотные козявки. Он вытер ладонь о брюки, пытаясь счистить клейкую зеленую пленку.

«Можно бы, — мелькнула идея, — подойти поближе и рассмотреть шар как следует, пока его не засосало в ил…» Но нет, в такой атмосфере сто футов — слишком дальний путь, а главное — нельзя рисковать, нельзя подходить близко к будущей пещере, ведь рано или поздно предстоит перепрыгнуть обратно в свое время.

Хмелящая мысль — куда меня занесло! — мало-помалу потускнела, чувство полной своей неуместности в древней эпохе развеялось, и тогда выяснилось, что грязный плоский островок — царство изнурительной скуки. Глядеть было совершенно не на что, одно только небо, море да илистый берег. «Вот уж местечко, — подумал он, — где больше никогда ничего не случалось и ничего не случится: корабль улетел, знаменательное событие подошло к концу…» Естественно, и сейчас здесь происходит многое, что даст себя знать в грядущем, но происходит тайно, исподволь, по большей части на дне этого мелководного моря. Снующие по берегу козявки и ослизлый налет на скалах — отважные в своем неразумии предвестники далеких дней — внушали, пожалуй, известное почтение, но приковать к себе внимание не могли.

От нечего делать Дэниельс принялся водить носком ботинка по грязному берегу. Попытался вычертить какой-нибудь узор, но на ботинок налипло столько грязи, что ни один узор не получался.

И вдруг он увидел, что уже не рисует по грязи, а шевелит носком опавшие листья, задеревеневшие, присыпанные снегом.

Солнца не стало. Все вокруг тонуло во тьме, только за стволами ниже по склону брезжил слабый свет. В лицо била бешеная снежная круговерть, и Дэниельс содрогнулся. Поспешно запахнул куртку, стал застегивать пуговицы. Подумалось, что эдак немудрено и закоченеть: слишком уж резким был переход от парной духоты илистого побережья к пронизывающим порывам вьюги.

Желтоватый свет за деревьями ниже по склону проступал все отчетливее, потом донеслись невнятные голоса. Что там творится? Он уже сообразил, где находится, — примерно в ста футах над верхним краем утеса; но там, на утесе, не должно быть сейчас ни души, не должно быть и света.

Он сделал шаг под уклон и остановился в нерешительности. Разве есть у него время спускаться к обрыву? Ему надо немедля бежать домой. Скотина, облепленная снегом, скучилась у ворот, просится от бурана в хлев, ждет не дождется тепла и крыши над головой. Свиньи не кормлены, куры тоже не кормлены. Человек не вправе забывать про тех, кто живет на его попечении.

Однако там, внизу, люди! Правда, у них есть фонари, но они почти на самой кромке утеса. Если эти олухи не поостерегутся, они запросто могут оскользнуться и сорваться вниз со стофутовой высоты. Почти наверняка охотники за енотами, хотя что за охота в такую ночь! Еноты давно попрятались по норам. Нет, кто бы ни были эти люди, надо спуститься и предупредить их.

Он прошел примерно полпути, когда кто-то подхватил фонарь, до того, по-видимому, стоявший на земле, и поднял над головой. Дэниельс разглядел лицо этого человека — и бросился бегом.

— Шериф, что вы здесь делаете?..

Но, еще не договорив, почувствовал, что знает ответ, знает едва ли не с той секунды, когда завидел огонь у обрыва.

— Кто там? — круто повернувшись, спросил шериф и наклонил фонарь, посылая луч в нужную сторону. — Дэниельс!.. — У шерифа перехватило дыхание. — Боже правый, где вы были, дружище?

— Да вот, решил прогуляться немного, — промямлил Дэниельс. Объяснение, он и сам понимал, совершенно неудовлетворительное, но не прикажете ли сообщить шерифу, что он, Уоллес Дэниельс, сию минуту вернулся из путешествия во времени?

— Черт бы вас побрал! — возмутился шериф. — А мы-то ищем! Бен Адамс поднял переполох: заехал к вам на ферму и не застал вас дома. Для него не секрет, что вы вечно бродите по лесу, вот он и перепугался, что с вами что-то стряслось. И позвонил мне, а сам с сыновьями тоже кинулся на поиски. Мы боялись, что вы откуда-нибудь сверзились и что-нибудь себе поломали. В такую штормовую ночь без помощи долго не продержишься.

— А где Бен? — спросил Адамс.

Шериф махнул рукой, указывая еще ниже по склону, и Дэниельс заметил двух парней, вероятно сыновей Адамса: те закрепили веревку вокруг ствола и теперь вытравливали ее за край утеса.

— Он там, на веревке, — ответил шериф. — Осматривает пещеру. Решил почему-то, что вы могли залезть в пещеру.

— Ну что ж, у него было достаточно оснований… — начал Дэниельс, но досказать не успел: ночь взорвалась воплем ужаса. Вопль был безостановочный, резкий, назойливый, и шериф, сунув фонарь Дэниельсу, поспешил вниз.

«Трус, — подумал Дэниельс. — Подлая тварь — обрек другого на смерть, заточив в пещере, а потом наложил в штаны и побежал звонить шерифу, чтобы тот засвидетельствовал его благонамеренность. Самый что ни на есть отъявленный негодяй и трус…»

Вопль заглох, упав до стона. Шериф вцепился в веревку, ему помогал один из сыновей. Над обрывом показались голова и плечи Адамса, шериф протянул руку и выволок его в безопасное место. Бен Адамс рухнул наземь, ни на секунду не прекращая стонать. Шериф рывком поднял его на ноги:

— Что с тобой, Бен?

— Там кто-то есть, — проскулил Адамс. — В пещере кто-то есть…

— Кто, черт побери? Кто там может быть? Кошка? Пантера?

— Я не разглядел. Просто понял, что там кто-то есть. Оно запряталось в глубине пещеры.

— Да откуда ему там взяться? Дерево спилили. Теперь туда никому не забраться.

— Ничего я не знаю, — всхлипывал Адамс. — Должно быть, оно сидело там еще до того, как спилили дерево. И попало в ловушку.

Один из сыновей поддержал Бена и дал шерифу возможность отойти. Другой вытягивал веревку и сматывал ее в аккуратную бухту.

— Еще вопрос, — сказал шериф. — Как тебе вообще пришло в голову, что Дэниельс залез в пещеру? Дерево спилили, а спуститься по веревке, как ты, он не мог — ведь там не было никакой веревки. Если бы он спускался по веревке, она бы там и висела. Будь я проклят, если что-нибудь понимаю. Ты валандаешься зачем-то в пещере, а Дэниельс выходит себе преспокойно из леса. Хотел бы я, чтобы кто-то из вас объяснил мне…

Тут Адамс, который плелся спотыкаясь в гору, наконец-то увидел Дэниельса и замер как вкопанный.

— Вы здесь? Откуда? — растерянно спросил он. — Мы тут с ног сбились… Ищем вас повсюду, а вы…

— Слушай, Бен, шел бы ты домой, — перебил шериф, уже не скрывая досады. — Пахнет все это более чем подозрительно. Не успокоюсь, пока не разберусь, в чем дело.

Дэниельс протянул руку к тому из сыновей, который сматывал веревку.

— По-моему, это моя.

В изумлении Адамс-младший отдал веревку, не возразив ни слова.

— Мы, пожалуй, срежем напрямую через лес, — заявил Бен. — Так нам поближе.

— Спокойной ночи, — бросил шериф. Вдвоем с Дэниельсом они продолжали не спеша подниматься в гору. — Послушайте, Дэниельс, — догадался вдруг шериф, — нигде вы не прогуливались. Если бы и впрямь бродили по лесу в такую вьюгу, на вас налипло бы куда больше снега. А у вас вид, словно вы только что из дому.

— Ну, может, это и не вполне точно утверждать, что я прогуливался…

— Тогда, черт возьми, объясните мне, где вы все-таки были. Я не отказываюсь исполнять свой долг в меру своего разумения, но мне вовсе не улыбается, если меня при этом выставляют дурачком…

— Не могу я ничего объяснить, шериф. Очень сожалею, но, право, не могу.

— Ну ладно. А что с веревкой?

— Это моя веревка, — ответил Дэниельс. — Я потерял ее сегодня днем.

— И наверное, тоже не можете ничего толком объяснить?

— Да, пожалуй, тоже не могу.

— Знаете, — произнес шериф, — за последние годы у меня была пропасть неприятностей с Беном Адамсом. Не хотелось бы думать, что теперь у меня начнутся неприятности еще и с вами.

Они поднялись на холм и подошли к дому. Машина шерифа стояла у ворот на дороге.

— Не зайдете ли? — предложил Дэниельс. — У меня найдется что выпить.

Шериф покачал головой.

— Как-нибудь в другой раз, — сказал он. — Не исключено, что скоро. Думаете, там и вправду был кто-то в пещере? Или у Бена просто воображение разыгралось? Он у нас из пугливеньких…

— Может, там никого и не было, — ответил Дэниельс, — но раз Бен решил, что кто-то был, не будем с ним спорить. Воображаемое может оказаться таким же реальным, как если б оно встретилось нам наяву. У каждого из нас, шериф, в жизни есть спутники, видеть которых не дано никому, кроме нас самих.

Шериф кинул на него быстрый взгляд.

— Дэниельс, какая муха вас укусила? Какие такие спутники? Что вас гложет? Чего ради вы похоронили себя заживо в этой дремучей глуши? Что тут происходит?..

Ответа он ждать не стал. Сел в машину, завел мотор и укатил.

Дэниельс стоял у дороги, наблюдая, как тают в круговороте метели гневные хвостовые огни. Все, что оставалось, — смущенно пожать плечами: шериф задал кучу вопросов и ни на один не потребовал ответа. Наверное, бывают вопросы, ответа на которые и знать не хочется.

Потом Дэниельс повернулся и побрел по заснеженной тропинке к дому. Сейчас бы чашечку кофе и что-нибудь перекусить — но сначала надо заняться хозяйством. Надо доить коров и кормить свиней. Куры потерпят до утра — все равно сегодня задавать им корм слишком поздно. А коровы, наверное, мерзнут у запертого хлева, мерзнут уже давно — и заставлять их мерзнуть дольше просто нечестно.

Он отворил дверь и шагнул в кухню.

Его ждали. Нечто сидело на столе, а быть может, висело над столом так низко, что казалось сидящим. Огня в очаге не было, в комнате стояла тьма — лишь существо искрилось.

«Ты видел?» — осведомилось существо.

— Да, — ответил Дэниельс. — Я видел и слышал. И не знаю, что предпринять. Что есть добро и что есть зло? Кому дано судить, что есть добро и что есть зло?

«Не тебе, — отозвалось существо. — И не мне. Я могу только ждать. Ждать и не терять надежды».

«А быть может, там, среди звезд, — подумал Дэниельс, — есть и такие, кому дано судить? Быть может, если слушать звезды — и не просто слушать, а пытаться вмешаться в разговор, пытаться ставить вопросы, то получишь ответ? Должна же существовать во Вселенной какая-то единая этика. Например, что-то вроде галактических заповедей. Пусть не десять, пусть лишь две или три — довольно и их…»

— Извини, я сейчас тороплюсь и не могу беседовать, — сказал он вслух. — У меня есть живность, я должен о ней позаботиться. Но ты не уходи. Попозже у нас найдется время потолковать.

Он пошарил по скамье у стены, отыскал фонарь, ощупью достал с полки спички. Зажег фонарь — слабое пламя разлило в центре темной комнаты лужицу света.

«С тобой живут другие, о ком ты должен заботиться? — осведомилось существо. — Другие, не вполне такие же, как ты? Доверяющие тебе и не обладающие твоим разумом?»

— Наверное, можно сказать и так, — ответил Дэниельс. — Хотя, признаться, никогда до сих пор не слышал, чтобы к этому подходили с такой точки зрения.

«А можно мне пойти с тобой? — спросило существо. — Мне только что пришло на ум, что во многих отношениях мы с тобой очень схожи».

— Очень схо… — Дэниельс не договорил, фраза повисла в воздухе.

«А если это не пес? — спросил он себя. — Не преданный сторожевой пес, а пастух? И тот, под толщей скал, не хозяин, а отбившаяся от стада овца? Неужели мыслимо и такое?..»

Он даже протянул руку в сторону существа инстинктивным жестом взаимопонимания, но вовремя вспомнил, что притронуться не к чему. Тогда он просто поднял фонарь и направился к двери.

— Пошли, — бросил он через плечо.

И они двинулись вдвоем сквозь метель к хлеву, туда, где терпеливо ждали коровы.

Мир красного солнца

1

— Готов, Билл? — спросил Харл Свенсон.

Билл Крессман кивнул.

— Тогда прощай, год тысяча девятьсот тридцать пятый! — воскликнул великан-швед и с силой дернул рычаг.

Самолет содрогнулся и недвижно завис во мгле. В мгновение ока абсолютная чернота, точно краска с дьяволовой палитры, смыла солнечный свет и обрушилась на двоих исследователей.

Над приборной доской горели электрические лампочки, но их тусклый свет не мог побороть тьму, сочившуюся сквозь кварцевые иллюминаторы.

Чернота поразила Билла. Он ожидал какой-нибудь перемены — какой-нибудь, но к подобной не был готов. Он привстал в кресле, потом вновь опустился.

— Страшно? — усмехнулся Харл, глядя на него.

— Черта с два, — выдавил Билл.

— Ты путешествуешь во времени, парень, — объяснил Харл. — Ты уже вне пространства, в струе времени. Пространство вокруг тебя искривлено. Пока ты находишься в пространстве, путешествовать во времени нельзя — пространство сковывает ток времени, не дает ему идти быстрей некоторого предела. Но изогни пространство вокруг себя — и ты заскользишь во времени. Вне пространства нет света, здесь царит тьма. Нет и тяготения, не проявляется ни одна из вселенских сил.

Билл кивнул. Они уже повторяли это друг другу много, много раз. Двойные стенки, чтобы противостоять вакууму, в который должен был нырнуть самолет при повороте рычага, выбрасывающего его из пространства в струю времени. Тепловая защита против абсолютного нуля, что правит там, где невозможно тепло. Крепления для ног, чтобы не перевернуться там, где отсутствует тяготение. Хитроумная система нагревателей, чтобы не застыли моторы, не превратились в лед бензин, масло и вода. Мощные воздухогенераторы для пассажиров и двигателей.

Годы — десять лет — труда, и сумма денег, измеряемая семизначным числом. Иногда они ошибались, нередко терпели неудачу. Открытия, сделанные ими по дороге, могли бы перевернуть мир и преобразить индустрию, но исследователи и словом не обмолвились о них. Только одно притягивало их — путешествие во времени.

Познать будущее, нырнуть в прошлое, победить само время — этому двое молодых ученых посвятили все свои усилия и наконец добились успеха.

Цель была достигнута в 1933 году. Несколько последующих месяцев были потрачены на эксперименты и постройку самолета с машиной времени. Они запускали крохотные самолетики с миниатюрными машинами времени — те, жужжа, пролетали через лабораторию и внезапно исчезали. Быть может, они и сейчас несутся сквозь неисчислимые эпохи.

Потом была построена маленькая машина времени, установленная на путешествие на один месяц в будущее. Ровно через месяц, с точностью до секунды, она материализовалась на полу лаборатории, выпав из потока времени. Это окончательно подтвердило — путешествие во времени возможно.

Теперь в струе времени оказались Харл Свенсон и Билл Крессман. Толпа на улице изумленно вздохнула, когда огромный трехмоторный самолет внезапно растворился в воздухе.

Харл склонился над приборной доской. Его чуткий слух различал в зябком бормотании моторов неумолимую хватку абсолютного нуля, впивавшегося в металл, несмотря на все предосторожности.

То был опасный путь, но единственно возможный. Нырни они в поток времени с земной поверхности — остановившись, они могли бы обнаружить себя погребенными слоями нанесенной за века почвы; могли вынырнуть под построенным над ними зданием или в водах канала. Здесь же, в воздухе, им не могло помешать ничто из случившегося за те столетия, сквозь которые они мчались с почти невообразимой скоростью. Их несло мимо времени.

Кроме того, гигантская машина должна была послужить им транспортным средством, когда они выскользнут из струи времени в пространство, а может, и способом бегства — кто знает, что может ожидать их в будущем, удаленном на несколько тысячелетий?

Моторы стонали все сильнее, даже на холостом ходу — включенные на полный ход, они разнесли бы пропеллеры на куски. Но разогревать их следовало. Иначе они просто заглохнут. А выйти в пространство с тремя мертвыми двигателями — это верная катастрофа, которую исследователи и не могли надеяться пережить.

— Поддай мощности, Билл, — напряженно произнес Харл.

Билл осторожно надавил на акселератор. Моторы протестующе заныли и взорвались ревом. Здесь, в кабине, наполненной воздухом, звук был слышен. Снаружи, в потоке времени, царила тишина. Харл прислушивался в отчаянной надежде, что пропеллеры выдержат.

Билл отпустил педаль, винты вновь замедлили вращение; моторы гудели ровно.

Харл глянул на часы. Несмотря на то что в струе времени, казалось бы, время как таковое не движется, стрелки наручного хронометра, как и прежде, отсчитывали минуты и секунды пространства-времени. Восемь минут… еще семь, и придет пора выходить в пространство.

Измученные моторы могли выносить вакуум и невообразимый холод не дольше пятнадцати минут.

Харл посмотрел на счетчик времени. Стрелка показывала 2816 — на столько лет ушли они в будущее. Когда истекут пятнадцать минут, этот срок перевалит за пять тысяч.

Билл тронул его за руку:

— Ты уверен, что мы еще над Денвером?

Харл усмехнулся:

— Если нет, то мы с тем же успехом можем очутиться в миллиарде милях от Земли. Приходится рисковать, но, как доказывают все предыдущие эксперименты, мы должны вынырнуть точно в том месте, откуда ушли в поток времени. Мы занимаем дырку в пространстве, и смещаться ей некуда.

Начали болеть легкие — то ли сдавали воздухогенераторы, то ли в пустоту снаружи уходило больше воздуха, чем исследователи рассчитывали. Атмосфера становилась все более разреженной. Но моторы работали ровно. Очевидно, нарушилась герметичность кабины.

— Долго мы уже? — промычал Билл.

Харл глянул на часы.

— Двенадцать минут, — ответил он.

Счетчик времени показывал 4224.

— Еще три, — прикинул Билл. — Думаю, выдержим. Моторы работают. Холодает только, и воздух разреженный.

— Протекаем, — пробормотал Харл.

Минуты тянулись бесконечно. Билл пытался думать. Предположительно они все еще висели над Денвером. Менее четверти часа назад они находились в 1935 году, а теперь несутся со скоростью молнии сквозь века — 350 лет в минуту. Должно быть, снаружи идет год этак 6450-й.

Он глянул на свои руки — они посинели от холода. Тепло улетучивалось еще быстрее воздуха, но и того становилось все меньше. Дышать все труднее. Если они потеряют сознание, то замерзнут и вечно будут нестись сквозь эпохи — оледенелые трупы в бешеной скачке. Земля под ними исчезнет в космосе. Родятся новые миры, закружатся новые галактики, а они все будут плыть в потоке времени. Стрелка счетчика дойдет до ограничителя, сломается, и ее обрубок упрется в конец циферблата в тщетной попытке отсчитать течение лет.

Билл потер руки и нервно глянул на циферблат. 5516.

— Еще четверть минуты, — отрывисто бросил Харл, держа правую руку на рычаге, а запястье левой, с хронометром, — перед глазами. Зубы его стучали.

Билл взялся за штурвал.

— Давай! — взревел Харл.

Он рванул рычаг.

Они висели в небе.

Харл вскрикнул от удивления.

Внизу в сумерках раскинулись руины огромного города. На востоке, простираясь до самого горизонта, катило волны море. Берег его представлял собой песчаную пустыню.

Моторы загремели, разогреваясь.

— Где мы? — воскликнул Харл.

Билл только головой покачал.

— Это не Денвер, — произнес швед.

— Да уж, не похоже. — Зубы Билла все еще стучали.

Он покружил, прогревая моторы. Никаких следов человека.

Под вызывающий рык двигателей самолет описал широкую дугу и, ведомый твердой рукой Билла, начал спуск к ровной полосе песка близ одной из наиболее крупных белокаменных руин. Он коснулся земли, подняв облако пыли, подпрыгнул, вновь ударился о песок, прокатился немного и замер.

— Приехали. — Билл выключил моторы.

Харл устало потянулся. Билл поглядел на счетчик времени. Стрелка показывала 5626 лет.

— Мы в семь тысяч пятьсот шестьдесят первом году, — медленно и задумчиво произнес он.

— Пистолет взял? — спросил Харл.

— Да. — Рука Билла машинально потянулась к бедру, нащупывая в кобуре кольт 45-го калибра.

— Тогда выходим.

Харл распахнул дверь, исследователи вышли. Песок блестел под ногами. Заперев дверь, Харл пристегнул ключи к поясу.

— Еще не хватало потерять, — пробормотал он.

Холодный ветер дул над пустыней, стонал среди руин, расплескивал тонкую колючую пыль. Времялетчики зябко вздрагивали, несмотря на теплую одежду.

Харл схватил Билла за руку, указывая на восток. Там карабкался в небо огромный тускло-красный шар.

— Солнце, — прошептал Билл, приоткрыв от изумления рот.

— Да, — подтвердил Харл. — Солнце.

Исследователи молча уставились друг на друга.

— Это не семь тысяч пятьсот шестьдесят первый год, — выдавил наконец Билл.

— Да, скорее семисотпятидесятитысячный, если не больше того.

— Значит, счетчик ошибался.

— И очень сильно ошибался. Мы двигались во времени в тысячу раз быстрее, чем рассчитывали.

Они помолчали, разглядывая ландшафт. Руины, куда ни кинь взгляд, лишь развалины, на сотни футов вздымающиеся над песками. Многие из них еще сохранили красоту и благородство пропорций, превосходящие все, на что способно было двадцатое столетие. Ослепительно-белый камень мерцал в вечных сумерках, которые не могли развеять слабые лучи огромного кирпично-красного светила.

— Должно быть, счетчик отмерял тысячелетия вместо лет, — задумчиво произнес Билл.

Харл безрадостно кивнул:

— Хорошо еще, если не десятки тысячелетий.

Серая собакоподобная тварь, поджав хвост, в мгновение ока проскользнула по гребню дюны и исчезла.

— Это руины Денвера, — сказал Харл. — А море, которое мы видели, должно быть, покрыло весь восток Северо-Американского континента. Над поверхностью остались, наверное, лишь Скалистые горы, но они превратились в пустыню. Да, мы отмотали добрых семьсот пятьдесят тысяч лет, а может, и семь миллионов.

— А что же с людьми? — спросил Билл. — Как думаешь, они выжили?

— Не исключено. Человек — выносливое животное. Его нелегко убить, и он приспосабливается почти к любому окружению. Не забывай, эти перемены происходили постепенно.

Билл обернулся, и его крик зазвенел у Харла в ушах. Швед развернулся всем телом и увидел, как к ним несется, прыгая по дюнам, разношерстная орда дикарей. Безоружные, одетые в шкуры, они, однако, явно собирались напасть на исследователей.

Харл выдернул кольт из кобуры. Широкая ладонь шведа сомкнулась на рукояти, палец нашарил спусковой крючок. С пистолетом в руке он чувствовал себя увереннее.

До орды оставалась едва сотня ярдов. Развевались на ветру шкуры, злобные, кровожадные вопли не оставляли сомнения в намерениях дикарей.

Безоружные. Харл усмехнулся. Сейчас он им устроит кровавую баню. В этой толпе человек пятьдесят. Многовато, но не слишком.

— Ну что, покажем им? — бросил он Биллу.

Громыхнули два револьвера. Толпа дрогнула, но не остановилась, оставив двоих умирающих на песке. И снова плюнули огнем кольты. Люди спотыкались, визжали, падали. Остальные рвались вперед, топча упавших. Похоже было, что нет силы, способной их остановить. До них оставалось едва пятьдесят ярдов, когда барабаны опустели. Двое исследователей начали было перезаряжать револьверы, вытаскивая патроны из поясов, но, прежде чем они успели открыть огонь, толпа навалилась на них.

Билл ткнул дулом в лицо врагу и спустил курок. Ему пришлось сделать шаг в сторону, чтобы падающий труп не придавил его. Чей-то узловатый кулак врезал ему по голове, и Билл упал на колени. Он успел застрелить еще двоих противников, прежде чем остальные набросились на него.

В шуме схватки он услыхал грохот револьвера Харла.

Множество рук вцепились в Билла, множество тел придавили его к земле. Он боролся отчаянно и самозабвенно — руками, ногами, зубами. Он чувствовал, как тела вздрагивают от его ударов, как кровь течет по рукам. Песок, поднятый множеством ног, забивался в глаза и уши, ослепляя и оглушая его.

В нескольких футах поодаль дрался Харл, дрался так же яростно, как и его товарищ. Лишенные оружия, они вернулись к тактике своих первобытных предков.

Казалось, что долгие минуты они сражались с нападавшими; в действительности же не прошло и нескольких секунд, прежде чем их задавили общей массой, связали по рукам и ногам и бросили, стянутых веревками, точно охотник — куропаток в сумку.

— Билл, — позвал Харл, — ты ранен?

— Нет, — ответил Билл. — Но здорово избит.

— Я тоже.

Они лежали на спине и пялились в пустое небо. Толпа нападавших двинулась в сторону самолета. Вскоре до ушей пленников донесся металлический звон. Очевидно, дикари пытались вышибить дверь.

— Пусть себе колотят, — сказал Харл. — Сломать что-то им не под силу.

— Кроме пропеллеров, — поправил Билл.

Звон продолжался некоторое время. Потом нападавшие вернулись и, развязав пленникам ноги, поставили их.

В первый раз исследователям представился случай как следует разглядеть тех, кто захватил их в плен. То были высокие, пропорционально сложенные люди, судя по виду отнюдь не голодавшие. Внешность их, однако, была совершенно варварской. Волосы неровно обкорнаны, как и бороды. Ходили они ссутулившись и приволакивая ноги, походкой человека отчаявшегося или ведущего пустую жизнь. Шкуры, в которые они одевались, были хорошо выделаны, но грязны. Оружия не было ни у кого, а глаза их беспокойно бегали, как у диких зверей, постоянно ждущих опасности.

— Идите, — приказал один из дикарей, здоровый мужик с торчащим передним зубом. Он произнес это слово по-английски, пусть несколько по-иному, чем было принято в двадцатом веке, но несомненно на чистом английском языке.

И исследователи двинулись в путь, сопровождаемые своими пленителями, — тем же путем, каким пришли люди будущего. Они прошли мимо мертвецов, но дикари едва удостоили взглядом своих бывших товарищей. Человеческая жизнь явно ценилась здесь дешево.

2

Они пробирались между чудовищными развалинами. Дикари переговаривались между собой хотя и на английском, но с таким акцентом и добавляя в него такое количество незнакомых слов, что понять их было решительно невозможно.

Наконец они достигли чего-то, что могло быть улицей. Она петляла между развалинами; по обочинам стояли люди — среди них и дети, и женщины. Все пялились на пленников и оживленно болтали.

— Куда вы ведете нас? — спросил Билл шедшего рядом с ним конвоира.

Тот запустил пальцы в бороду и плюнул в песок.

— На арену, — произнес он медленно, чтобы человек двадцатого века мог понять его.

— Зачем? — Билл тоже старался говорить внятно.

— На состязания, — ответил дикарь коротко, словно расспросы его раздражали.

— Какие состязания? — осведомился Харл.

— Скоро узнаете, — прорычал другой конвоир. — Сегодня, в полдень.

Этот ответ вызвал у дикарей взрыв хохота.

— Узнают, — хихикнул кто-то, — когда встретятся с порождениями Голан-Кирта!

— Порождениями Голан-Кирта? — воскликнул Харл.

— Придержи язык, — злобно рыкнул человек с торчащим зубом, — а то тебе его вырвут.

Больше путешественники во времени вопросов не задавали.

Они ковыляли дальше. Даже хорошо слежавшийся песок все же подавался под ногами; от усилия ныли икры. К счастью, люди будущего не торопились, удовлетворенные, очевидно, и такой скоростью.

Немало ребятишек собрались поглазеть на процессию, они бежали рядом, пялясь во все глаза на людей двадцатого века и вереща какую-то ерунду. Тех немногих, кто подходил слишком близко или визжал слишком громко, стража отшвыривала подзатыльниками.

Почти пятнадцать минут карабкались они по песчаному склону, прежде чем добрались до гребня и увидели в лощине перед собой арену. То было огромное сооружение без крыши, избежавшее большей частью всеобщего разрушения. Кое-где виднелись следы ремонта, но производившие его явно уступали по мастерству первоначальным строителям. В поперечнике здание достигало полумили, имело совершенно круглую форму и построено было из того же белого камня, что и весь разрушенный город. Двое людей двадцатого века потрясенно взирали на его громаду.

У них, однако, не было времени рассмотреть здание подробнее — стража гнала их вперед. Они медленно спустились по склону и, подталкиваемые людьми будущего, прошли под одной из грандиозных арок на арену.

Со всех сторон вздымались ряд за рядом трибуны, рассчитанные на тысячи зрителей. По другую сторону арены, под трибунами, располагался ряд стальных клеток.

Стража подгоняла исследователей вперед.

— Похоже, нас посадят в клетку, — заметил Билл.

Человек с торчащим зубом расхохотался, точно услыхал хорошую шутку.

— Ненадолго, — пообещал он.

Приблизившись, исследователи заметили, что часть клеток занята. В некоторых люди цеплялись за решетки, наблюдая, как конвой бредет по песчаной арене. Обитатели других сидели неподвижно, без малейшего интереса глядя на новоприбывших. Многие, судя по их виду, находились здесь уже давно.

Подойдя к одной из камер, они остановились. Один из людей будущего отпер дверь огромным ключом и распахнул; заскрипели ржавые петли. Грубо схватив пленников, стража освободила им руки и швырнула в камеру. Дверь затворилась с глухим звоном, скрежетнул в замке ключ.

Исследователи поднялись из грязи и отбросов, покрывавших пол клетки, и, сидя на корточках, беспомощно наблюдали, как люди будущего уходят по арене, к арке, через которую они вошли.

— Похоже, мы влипли, — констатировал Билл.

Харл вытряхнул из кармана пачку сигарет.

— Закуривай, — предложил он хмуро.

Они закурили. Дымок от табака, выращенного в 1935 году, выплывал из камеры, струясь над руинами Денвера, озаренными умирающим солнцем.

Раздавив окурок в песке, Харл принялся тщательно исследовать их тюрьму. Билл присоединился к нему. Они осмотрели стены дюйм за дюймом, но без успеха. С трех сторон их окружала неприступная каменная кладка, железные ворота не обнаруживали и признака слабины. Исследователи вновь уселись на корточки.

Харл глянул на часы.

— Мы шесть часов как сели, — заметил он, — но, судя по теням, еще утро. А ведь когда мы заходили на посадку, солнце уже взошло.

— Дни стали длиннее, чем в тысяча девятьсот тридцать пятом, — объяснил Билл. — Земля вращается медленнее. В нынешних сутках, должно быть, не меньше сорока восьми часов.

— Тише, — прошипел Харл.

До них донесся гул голосов. Исследователи прислушались — людские крики и скрежет стали. Шум исходил откуда-то справа и приближался.

— Если бы нам только оставили револьверы, — простонал Харл.

Гул доносился уже со всех сторон.

— Это пленники, — выдохнул Билл. — Их, наверное, кормят или еще что-то.

Он оказался прав. К их клетке подошел старик. Он был сутул; седая борода скрывала тощую грудь, длинные волосы величественно рассыпались по плечам. В руках он нес кувшин объемом примерно с галлон и огромный каравай хлеба.

Но внимание Билла и Харла привлекли не хлеб и не кувшин. За набедренную повязку старика рядом со связкой ключей были заткнуты два револьвера 45-го калибра.

Старик поставил кувшин и хлеб на землю, поискал в связке ключей, выбрал один и, открыв окошко внизу железных ворот, осторожно пропихнул провизию внутрь клетки.

Двое исследователей переглянулись. Им в голову пришла одна и та же мысль — пока старик стоит рядом с решеткой, его легко схватить. А с револьверами они получат шанс добраться до самолета. Но старик вытащил револьверы из набедренной повязки. Затаив дыхание, путешественники во времени смотрели, как он укладывает их рядом с хлебом и кувшином.

— Приказ Голан-Кирта, — пробормотал он. — Он сам прибудет на игры. Он приказал вернуть вам оружие — так игры станут интереснее.

— Интереснее, как же, — хохотнул Харл, покачиваясь на носках. Жители будущего, не имевшие, по-видимому, никакого оружия, явно недооценивали смертоносность револьверов.

— Голан-Кирт? — переспросил Билл негромко.

Только сейчас старик обратил на него внимание.

— Да, — ответил он. — Разве не знаете вы о Голан-Кирте, о Том-кто-явился-из-космоса?

— Нет, — сказал Билл.

— Неужто вы и впрямь то, о чем болтают? — спросил старик.

— Что ты слышал о нас?

— Что вы прибыли из времени, на огромной машине.

— Это правда, — вмешался Харл. — Мы из двадцатого века.

Старик медленно помотал головой:

— Я не знаю ни о каком двадцатом веке.

— Откуда ж тебе знать? — усмехнулся Харл. — Он кончился, наверное, с миллион лет назад.

Старик вновь покачал головой.

— Годы? — спросил он. — Что такое годы?

Харл со свистом втянул в себя воздух.

— Год, — объяснил он, — это мера времени.

— Время неизмеримо, — безапелляционно объявил старик.

— Но мы в двадцатом веке измеряли его, — возразил Харл.

— Человек, который воображает, что может измерить время, — глупец. — Старик был тверд.

Харл протянул ему руку, показывая часы на запястье.

— Это, — заявил он, — измеряет время.

Старик едва глянул на хронометр.

— Этот глупый механизм, — сказал он, — не имеет ко времени никакого отношения.

Билл предостерегающе положил ладонь на плечо друга.

— Год, — медленно объяснил он, — это наше обозначение одного оборота Земли вокруг Солнца.

— Вот оно что, — вздохнул старик. — Почему же вы сразу так не сказали? Движение Земли ведь не связано со временем. Время полностью относительно.

— Мы пришли из эпохи, — сказал Билл, — когда мир был совсем иным. Не подскажешь ли, сколько раз с тех пор Земля обернулась вокруг Солнца?

— Как я могу сделать это, — спросил старик в ответ, — когда мы говорим, не понимая друг друга? Могу сказать лишь: с тех пор как явился из космоса Голан-Кирт, Земля совершила пять миллионов оборотов.

Пять миллионов оборотов! Пять миллионов лет! Пять миллионов лет после некоего события, которое само по себе могло произойти через многие миллионы лет после двадцатого века. По меньшей мере пять миллионов лет в будущем; возможно, намного больше! Счетчик времени ошибался — но до этой минуты путешественники и представления не имели насколько.

Двадцатый век. Слово поблекло, стало нереальным. В эпоху, когда солнце превратилось в кирпично-красный шар, а Денвер — в груду руин, двадцатый век стал всего лишь позабытым мгновением в великом марше времени, далеким, как тот позабытый миг, когда зверь обернулся человеком.

— Ваше солнце всегда было таким? — спросил Харл.

Старик покачал головой:

— Наши мудрецы говорят нам, что некогда солнце было таким горячим, что на него было больно смотреть. Они утверждают, что светило остывает и в будущем угаснет совсем. Конечно, — старик пожал плечами, — прежде чем это случится, все люди будут мертвы.

Старик захлопнул и запер окошко, собираясь уходить.

— Постой! — воскликнул Харл.

Старец обернулся к нему.

— Чего тебе еще? — зло пробурчал он себе в бороду.

— Садись, друг, — сказал Харл. — Мы хотим поговорить.

Старик заколебался, потом вновь повернулся к ним.

— Мы пришли из тех времен, когда солнце обжигало взор. Мы видели Денвер великим и славным городом. Мы видели, как на этих землях растет трава, поливаемая дождем, и там, где сейчас море, мы видели просторы равнин, — заговорил Харл.

Старик осел на землю по другую сторону решетки. Глаза его вспыхнули дикой радостью, костлявые руки вцепились в железные прутья.

— Вы видели молодость мира! — вскричал он. — Вы видели зеленую траву и падающий дождь. Ныне дождей почти нет.

— Мы видели все, о чем рассказываем, — подтвердил Харл. — Но мы хотели бы знать — почему с нами обошлись как с врагами? Мы пришли как друзья, в поисках друзей, хотя готовы были и к войне.

— О да, готовы к войне, — дрожащим голосом проговорил старик, не сводя глаз с револьверов. — Это могучее оружие. Мне рассказывали, что вы усеяли пески телами, прежде чем вас схватили.

— Но почему не отнестись к нам как к друзьям? — настаивал Харл.

— Здесь нет друзей, — прокашлял старик. — С тех пор как пришел Голан-Кирт, все сражаются против всех.

— Кто такой этот Голан-Кирт?

— Голан-Кирт пришел из космоса, чтобы править миром, — нараспев произнес старик, будто читал псалом. — Он не Человек, не Зверь. Нет в нем добра. Он — всененавидящий. Он — суть Зла. Ибо нет во Вселенной ни дружбы, ни доброты. Нет подтверждения тому, что космос добр. Издревле наши предки верили в любовь. Это было ошибкой. Зло сильнее добра.

— Скажи мне, — спросил Билл, придвигаясь к решетке, — ты сам видал Голан-Кирта?

— Да, видал.

— Расскажи о нем, — попросил Билл.

— Я не могу. — В глазах старика бился страх. — Не могу!

Он вжался в решетку, голос его упал до знобкого шепота.

— Люди из времени, слушайте. Его ненавидят, ибо он учит ненависти. Мы подчиняемся, ибо должны. Он держит наши мысли в ладони. Он правит лишь внушением. Он не бессмертен. Он боится смерти… он напуган… есть путь, доступный отважным…

Лицо старика побледнело, глаза вспыхнули ужасом. Мышцы его напряглись, когтистые пальцы отчаянно вцепились в решетку. Он прижался к воротам, тяжело дыша. Прерывистым шепотом он выдавливал из себя слова:

— Голан-Кирт… ваше оружие… ничему не верьте… закройте мысли для его внушения… — Он остановился, переводя дыхание. — Я боролся… — продолжал он сбивчиво. — Я победил… рассказал вам… Он… убил меня… но не убьет вас… вы знаете…

Старик умирал. Широко раскрыв глаза, исследователи смотрели, как он борется со смертью, выигрывая драгоценные секунды.

— Ваше оружие… убьет его… его легко убить… тому, кто не… верит в него… он…

Шепоток прервался, и старик медленно соскользнул в песок перед клеткой. Исследователи глядели на обмякшее тело.

— Убит внушением, — выдохнул Харл.

Билл кивнул.

— Это был храбрый человек, — сказал он.

Харл внимательно осмотрел труп. Протянув руку, он подтащил тело человека будущего к самой решетке, нащупал кольцо с ключами и оторвал его от набедренной повязки.

— Отправляемся домой, — сказал он.

— И устроим по пути большой фейерверк, — добавил Билл.

Он поднял револьверы и заполнил барабаны патронами. Харл со звоном перебирал ключи. После нескольких попыток замок со скрежетом подался, и дверь, скрипя, распахнулась.

Исследователи быстро вышли из клетки. На мгновение они задержались в безмолвном салюте у распростертого тела старика. Со снятыми шлемами люди двадцатого века стояли у тела героя, плеснувшего своей ненавистью в лицо тому страшному врагу, который научил ненависти всю его расу. Как ни мало сообщил он друзьям, его сведения дали намек на то, чего следует ожидать.

Повернувшись, исследователи невольно замерли. Толпы людей будущего заполняли амфитеатр, поспешно рассаживаясь. Доносился приглушенный гул собирающейся толпы. Народ сходился посмотреть на игры.

— Это несколько осложняет дело, — заметил Билл.

— Не думаю, — ответил Харл. — Нам в любом случае надо разделаться с Голан-Киртом. Эти — не в счет. Как я понял, он полностью контролирует их. Если снять контроль, психология и поведение этих людей могут совершенно измениться.

— Значит, надо уничтожить Голан-Кирта и посмотреть, что получится, — подытожил Билл.

— Один из наших пленителей говорил о его порождениях, — задумчиво произнес Харл.

— Он может быть способен вызывать галлюцинации, — заметил Билл. — Или заставить человека поверить во что-то, чего на самом деле нет. Конечно, этим людям кажется, что какие-то твари появляются из пустоты на его зов.

— Но старик-то знал, — возразил Харл. — Он знал, что это всего лишь внушение. Если бы все люди здесь знали это, власть Голан-Кирта тут же кончилась бы. Люди перестали бы верить в его всемогущество, а без этой веры внушение, которым он повелевает, бессильно.

— Старик получил свое знание каким-то мистическим способом и поплатился за болтливость жизнью. Но и он не знал всего. Он полагал, что это существо явилось из космоса.

— Возможно, — покачал головой Харл, — оно действительно пришло из космоса. Не забывай, мы находимся в пяти миллионах лет в будущем. Я полагаю, разум этого существа грандиозен, но оно обладает телом — старик ведь видел его, — и это нам поможет.

— Старик сказал, что эта тварь не бессмертна, — добавил Билл. — Значит, она уязвима, и наши револьверы могут пригодиться. И еще одно — мы не должны верить ничему, что видим, слышим или чувствуем. Голан-Кирт действует одним лишь внушением, и убить нас попытается тоже внушением, как убил старика.

Харл кивнул.

— Весь вопрос в силе воли, — сказал он. — Вопрос блефа. Очевидно, сила воли этих людей ослабла, и Голан-Кирт нашел, что их мыслями удобно управлять. Они рождаются, живут и умирают под его властью. Это ярмо передается по наследству. Наше преимущество в том, что мы пришли из эпохи, когда от человека еще требовалось шевелить мозгами. Быть может, человеческий разум выродился потому, что по мере того, как наука облегчала жизнь человека, потребность в разуме уменьшалась. Некоторые, видимо, еще рождаются, но их слишком мало. Мы же скептики, спорщики, жулики. Голан-Кирту будет потруднее справиться с нами, чем с этими жителями будущего.

3

Билл вытащил сигареты, и исследователи закурили. Медленно они прошли по огромной арене, сжимая револьверы. Трибуны постепенно заполнялись людьми. С рядов сидений несся нарастающий рев. Исследователи узнали его — это был крик толпы, что жаждет крови и смерти.

— Точно футбольные болельщики, — прокомментировал Харл, ухмыляясь.

Все новые тысячи зрителей рассаживались на трибунах, но очевидно было, что даже все население разрушенного города могло заполнить лишь малую часть грандиозного амфитеатра.

Исследователи терялись на громадной арене. Над ними, почти в зените, висело разбухшее красное солнце. Казалось, что они бредут в сумерках по пустыне, ограниченной белыми скалами.

— Когда это место строили, Денвер, должно быть, был большим городом, — заметил Билл. — Только представь, сколько же народу может сюда вместиться. Интересно, для чего им понадобилась этакая громада?

— Этого мы уже не узнаем, — ответил Харл.

Они приближались к центру арены.

Харл остановился.

— Знаешь, — сказал он, — я тут шел и соображал: у нас неплохие шансы против этого Голан-Кирта. Последние пятнадцать минут мы только и думаем о том, как бы от него избавиться, а он и не пытался уничтожить нас. Хотя он может просто выжидать. Не думаю, чтобы он мог читать наши мысли так же, как мысли старика. Того он прикончил при первом же предательском слове.

Билл кивнул. И, словно в ответ на слова Харла, чудовищная тяжесть обрушилась на него. Билл ощутил, что умирает. Колени его подогнулись, голова начала кружиться. Перед глазами поплыли пятна, желудок свел мучительный спазм.

Он шагнул вперед, пошатнулся. Чья-то рука схватила его за плечо и яростно встряхнула. Это мгновенно прояснило его мысли. Сквозь рассеивающуюся мглу он увидел лицо своего друга — белое, изборожденное морщинами. Задвигались губы.

— Держись, старик! Все в порядке. Ты чувствуешь себя отлично.

Что-то щелкнуло в его мозгу. Это внушение — внушение Голан-Кирта. Нужно сопротивляться. Вот оно что — сопротивляться!

Билл встал, расставив ноги, с усилием расправил плечи и улыбнулся.

— Черт! — воскликнул он. — Да со мной все в порядке. Я себя прекрасно чувствую.

Харл хлопнул его по спине.

— Так держать! — гаркнул он. — Он и меня едва не уложил. Но мы будем драться, парень. Мы будем драться!

Билл зло рассмеялся. В голове прояснилось, силы словно вливались в тело. Они выиграли первый раунд.

— Но где сам Голан-Кирт? — поинтересовался он.

— Невидим, — прорычал Харл. — Но мне кажется, что свои лучшие трюки он в этом состоянии выкидывать не может. Мы заставим его показаться и устроим ему разминку.

До их ушей долетел бешеный рев толпы. Сидевшие на трибунах увидели и поняли, что творилось в центре арены. Они требовали продолжения.

Внезапно за спинами исследователей послышался треск. Оба дернулись, узнав знакомый звук — стрекот пулемета, — и в ту же секунду рухнули в песок, стремясь зарыться в него поглубже.

Вокруг взмывали фонтанчики песка. Руку Билла пронзила резкая боль: одна из пуль нашла его. Это конец, подумал он. На обширной арене некуда спрятаться от пулемета, стрекочущего за спиной. Еще один всплеск боли, теперь в ноге. Еще одна пуля.

И вдруг он дико расхохотался. Нет никакого пулемета и никаких ран. Все это внушение, направленное на то, чтобы они поверили, что умирают, — трюк, который мог на самом деле убить их.

Он встал и поднял Харла. Рука и нога все еще ныли, но он не обращал на это внимания. Все в порядке, яростно повторял он себе, все в полном порядке.

— Это опять внушение! — крикнул он Харлу. — Нет никакого пулемета!

Харл кивнул. Они обернулись. Всего в паре сотен ярдах позади них скорчилась за щитком пулемета фигура цвета хаки; дуло плевалось пламенем, раздавался непрерывный треск.

— Это не пулемет, — напористо произнес Билл.

— Определенно не пулемет, — согласился Харл.

Они медленно пошли в сторону стрелка. Пули свистели вокруг них, но ни одна не попала в цель. Боль в руке и ноге Билла исчезла.

Внезапно пулемет растворился в воздухе, а с ним и фигура в хаки. Вот только что были, а в следующее мгновение — исчезли.

— Я так и полагал, — заметил Билл.

— Но старый гад пока силен, — ответил ему Харл. — Вон еще фантомы.

Швед указывал на одну из арок. Сквозь нее шеренга за шеренгой проходили солдаты в форме цвета хаки, в металлических шлемах, с ружьями наперевес. Офицер прокричал команду, и войска выстроились в боевом порядке.

Пронзительный вой трубы привлек внимание исследователей к другой арке, откуда выдвинулась когорта римских легионеров. Тускло поблескивали на солнце щиты, отчетливо слышалось бряцание оружия.

— Знаешь, что мне кажется? — спросил Харл.

— Ну?

— Голан-Кирт не может внушить нам ничего нового. Пулеметы, солдаты, легионеры — обо всем этом мы ведь знали и раньше.

— Как получается, что мы видим вещи, о которых знаем, что их не существует? — поинтересовался Билл.

— Понятия не имею, — ответил Харл. — В этом деле есть много такого, чего я не понимаю.

— Ну, шоу-то он устроил превосходное, — заметил Билл.

Трибуны гремели. До ушей исследователей доносились пронзительный визг женщин, гулкий рев мужчин. Толпа наслаждалась представлением.

Огромный злобный лев кинулся, жутко рыча, на людей из прошлого. Стук копыт возвестил о прибытии фантомов-кавалеристов.

— Пора что-то делать, — сказал Харл.

Он поднял револьвер и выстрелил в воздух. Наступила тишина.

— Слушай, Голан-Кирт! — заорал Харл так, что его слышно было во всех уголках огромной арены. — Мы вызываем тебя на бой! Мы не боимся твоих тварей — они не могут навредить нам. Мы хотим драться с тобой!

Молчание повисло над потрясенной толпой. Первый раз ее богу был брошен открытый вызов. Толпа ждала, что две одинокие фигурки на арене будут поражены громом.

Но ничего не происходило.

Снова раздался голос Харла.

— Выползай из своей норы, жаба толстобрюхая! — прогремел он. — Выходи и дерись, если у тебя хватит храбрости, поганый трус!

Толпа могла и не понять точного значения всех слов, но суть оскорбления уловила. Угрожающий гул донесся с трибун, и толпа качнулась вперед. Люди перепрыгивали через низкий барьер перед передним рядом сидений и мчались через арену.

И тогда раздался могучий, суровый глас:

— Стойте! Я, Голан-Кирт, буду говорить с этими людьми.

Харл заметил, что и солдаты, и лев исчезли. На арене не осталось никого, кроме его самого, Билла и пары десятков людей будущего, застигнутых на бегу этим исходящим ниоткуда голосом.

Исследователи напряглись в ожидании. Харл покрепче упер ступни в песок, заменил отстрелянный патрон на новый. Билл вытер лоб рукавом.

— Теперь дело за мозгами, — бросил Харл товарищу.

Билл усмехнулся.

— Две посредственности против одного гения, — пошутил он.

— Гляди! — воскликнул Харл.

Прямо перед ними, на высоте чуть больше человеческого роста, появилось пятно света. Маленький яркий шар пульсировал, разрастаясь.

Исследователи зачарованно смотрели, как пульсация ускорялась, распространяясь на весь шар. Свет мерк, обозначились контуры чудовищного тела — вначале смутные, они постепенно становились все четче и яснее.

Прямо в воздухе, без какой-либо опоры, висел огромный мозг, примерно двух футов в поперечнике. Виднелись обнаженные извилины. Ужас этого зрелища усиливался двумя крошечными, почти поросячьими, близко посаженными глазками, лишенными век, и клювом, висевшим на атрофированном личике прямо под лобными долями мозга.

Только огромным усилием воли исследователи смогли сдержать омерзение и ужас.

— Привет тебе, Голан-Кирт, — процедил Харл с явным сарказмом.

Говоря, он поднял руку, и спусковой крючок начал медленно сдвигаться под его пальцем. Но прежде чем Харл успел прицелиться в гигантский мозг, рука его остановилась, и он застыл, точно оледенев, под действием жуткой мощи, извергаемой Голан-Киртом.

Билл вскинул руку, и выстрел его кольта громом разорвал тишину. Но в момент выстрела руку исследователя отбросило в сторону, точно могучим ударом, и пуля миновала огромный мозг на долю дюйма.

— Наглые глупцы! — проревел голос — нет, не голос, ибо в нем не было звука, лишь слуховое ощущение.

Замершие исследователи поняли, что это телепатия: висевший перед ними мозг посылал мощные волны мысли.

— Наглые глупцы, вы собрались сразиться со мной, Голан-Киртом? Со мной, чей разум в сотню раз превосходит оба ваших, вместе взятых? Со мной, хранящим знания всех эпох?

— Да, мы собрались сразиться с тобой! — прорычал Харл. — И мы сразимся с тобой. Мы знаем, что ты есть. Ты не пришел из космоса, ты — результат эксперимента. Несчетные века назад тебя соорудили в лаборатории. Ты не бессмертен. Ты боишься нашего оружия. И пуля в твоем мерзком мозгу тебя прикончит.

— Да кто вы такие, чтобы судить меня? — пришла мысленная волна. — Вы, с вашими жалкими мозгами двадцатого века? Вы непрошеными вломились в мое время, вы оскорбили меня. Я уничтожу вас. Я, пришедший из космоса много эонов назад, дабы править той частью Вселенной, что я объявил своей, не боюсь ни вас, ни вашего жалкого оружия.

— Но все же ты остановил нас, когда мы собрались опробовать наше жалкое оружие на тебе! Если бы я мог дотянуться до тебя, мне не потребовалось бы оружие. Я голыми руками смог бы разодрать тебя на части.

— Говори, говори, — рокотали мысленные волны. — Говори, чем ты считаешь меня, а когда закончишь, я сокрушу вас. Пылью на ветру станете вы, золой на песке. — В голосе чудовища звучала неприкрытая насмешка.

Харл повысил голос почти до крика. Он сделал это намеренно, в надежде, что люди будущего услышат, поймут наконец истинную природу тирана Голан-Кирта. И они услышали, и рты их раскрылись от изумления.

— Ты был когда-то человеком, — ревел Харл, — великим ученым. Ты специализировался на изучении мозга. И наконец ты открыл великую тайну, позволившую тебе развить свой мозг до невиданной степени. Уверенный в своих способностях, хорошо понимавший, какую власть можешь получить, ты превратил себя в живой мозг. Ты мошенник и самозванец. Обманом ты поработил этот народ на миллионы лет. Ты не из космоса — ты человек или был когда-то человеком. Ты извращение, мразь…

Мысленные волны, испускаемые мозгом, дрожали, будто от гнева.

— Вы лжете. Я пришел из космоса. Я бессмертен. Я уничтожу вас… убью вас…

Внезапно Билл рассмеялся, громко и раскатисто. Хохот возник, как разрядка от невыносимого напряжения, но, пока Билл смеялся, он увидел ситуацию с иной стороны — путешественники из двадцатого века, обогнавшие свое время на миллионы лет, бранятся с мошенником, изображающим из себя бога перед людьми, которые не родятся еще через сотни веков после его, Билла, смерти.

Он ощутил, как чудовищная мощь Голан-Кирта смыкается вокруг него. Пот струился по его лицу, мышцы подергивались. Силы покидали его. Он прекратил смеяться, и тут же страшный удар потряс его. Он пошатнулся.

Внезапная мысль поразила его. Смех! Смех — это тоже сила. Хохотать и высмеивать — вот что отвернет удар.

— Смейся же, смейся! — крикнул он Харлу.

Харл подчинился, не раздумывая. Оба исследователя разразились смехом. Они хохотали, закатывались. Почти не думая, что говорит, Билл насмехался над огромным мозгом, высмеивал его, глумился, бросал ему оскорбительные клички и непечатную брань.

Харл начал понимать, что за игру затеял Билл. Сверхъестественный эгоизм страшного мозга не мог вынести насмешек, должен был потерять свою хватку под ливнем колкостей. Многие века к нему, благодаря его страшной силе, не осмеливались обращаться иначе как с величайшим почтением. Он забыл, что такое презрение, и оно стало смертельным оружием, обращенным против него.

Харл присоединился к Биллу в глумлении над Голан-Киртом. То был праздник насмешки. Исследователи не сознавали, что именно говорят, — сознание само реагировало на опасность, колкости и грубости сами слетали с языка, перемежаемые дьявольским хохотом.

Но, несмотря на смех, они чувствовали силу огромного мозга. Они ощущали, как растет его гнев. Боль пронизывала их тела, принуждала пасть на песок, корчась в агонии, но они продолжали смеяться и выкрикивать гадости.

Казалось, вечность сражаются они с Голан-Киртом, взвизгивая от хохота, тогда как их тела от макушек до пят подвергались изощреннейшей пытке. Но они не осмеливались прекратить смех, свое убийственное глумление над противостоящим им сверхъестественным разумом. Это было их единственное оружие, без которого волны внушения захлестнули бы их своей неуемной яростью, раздирая каждый нерв в их телах.

Они чувствовали бешенство огромного мозга, в буквальном смысле обезумевшего от злобы. Они вывели его из себя! Они по-настоящему ранили его — смехом. И — бессознательно — позволили своему смеху ослабнуть. Усталость заставила их замолчать.

Внезапно мозг вновь обрушился на них всей своей мощью, точно черпая ее из некоего тайного источника. Страшный удар согнул их пополам, перед глазами поплыл туман, мысли спутались, каждый нерв и сустав сотрясла боль. Словно раскаленное железо жгло их, сотни игл вонзались в тело, острейшие ножи рассекали плоть. Исследователи шатались, как слепые, чертыхаясь и плача от боли.

Сквозь багровый туман муки пробился шепоток, мягкий, чарующий, манящий, указывающий путь к спасению.

— Оберните свое оружие против себя. Окончите эти мучения. В смерти нет боли.

Шепоток порхал в мозгу. Вот он, выход! Зачем терпеть нескончаемую пытку? Смерть безболезненна. Дуло, прижатое к виску, спущенный курок — и забвение.

Билл приставил револьвер к виску. Палец его напрягся на спусковом крючке. Но вдруг Билл расхохотался. Какая шутка! Какая прекрасная шутка. Собственной рукой лишить Голан-Кирта его добычи.

Чужой голос пробился сквозь его хохот — голос Харла.

— Дурак! Это Голан-Кирт! Это Голан-Кирт!

Он увидел, как ковыляет к нему его друг, с лицом, искаженным от боли, как шевелятся побелевшие губы, выдавливая предупреждение.

Рука Билла опустилась. Безумный смех его окрасился горечью. Чудовищный мозг бросил на стол свой козырь и проиграл, но едва не прикончил их при этом. Если бы не Харл, валяться бы ему сейчас на песке, самоубийце с разнесенной на куски головой.

И внезапно они ощутили, как хватка Голан-Кирта ослабевает, мощь его тает, гаснет. Они победили его!

Они ощущали, что страшный мозг еще борется, стремясь вновь обрести утерянную власть. Долгие годы ему не приходилось ни с кем бороться, он был неоспоримым владыкой Земли. Бесплодный гнев и опустошающий ужас сплетались в извилинах Голан-Кирта. Он наконец побежден, побежден пришельцами из давно позабытой эпохи. Он потерпел поражение от оружия, которого не знал и о котором не догадывался, — от насмешки.

Силы его неуклонно таяли. Люди двадцатого века чувствовали, как ослабевают его объятия, как врага охватывает отчаяние.

Они прекратили смеяться. Бока их ныли, саднило горло. И только тогда они услышали, как гремит от хохота арена. Смеялась толпа. Неистовый ее рев походил на бурю. Люди будущего ревели, сгибались от хохота, топали ногами, откидывая головы, визжали в сумрачное небо. Они смеялись над Голан-Киртом, освистывали его, выкрикивали оскорбления. Это был конец его правления. Многие поколения людей будущего ненавидели его той ненавистью, которой он научил их. Они ненавидели и боялись его. Но теперь страх исчез и ненависть освободилась от оков.

С престола Господа Бога он пал до уровня смешного мошенника. Он стал жалкой тварью, клоуном без маски, просто голым, беззащитным мозгом, чье вековое правление зиждилось лишь на обмане.

Точно в тумане, люди двадцатого века наблюдали, как корчится гигантский мозг под ударами насмешек прежних его подданных, засмеиваемый до смерти. Теперь он уже не был властен над жителями умирающего мира. Его близко посаженные глазки горели яростью, злобно щелкал клюв, но он устал, слишком устал, чтобы восстановить свое могущество. Голан-Кирту пришел конец!

Револьверы путешественников во времени взметнулись почти одновременно. Дула нацелились на мозг, и тот уже не мог отвратить опасность.

Револьверы коротко рявкнули, плюнув ненавистным огнем. От удара пуль мозг перевернулся в воздухе, кровь плеснула из пробитых огромных дыр. С мерзким чмоканьем грянулся он оземь, дернулся и замер.

Путешественники во времени осели на песок; колени их подогнулись, глаза закрывались от усталости. Кольты еще дымились.

Над ареной плыл громовой рев жителей будущего:

— Слава освободителям! Голан-Кирт мертв! Царство его окончено! Слава спасителям человечества!

Эпилог

— Повернуть время назад невозможно. Вы не можете вернуться в собственное время. Я не имею представления о том, что случится, если вы все же попытаетесь, но твердо знаю, что это невозможно. Нам известно, что путешествие в будущее возможно, но у нас недоставало умения построить машину времени. Под властью Голан-Кирта не было прогресса техники, лишь непрерывный процесс упадка. Но мы знаем, что невозможно обратить время вспять. Наш народ просит вас — не пытайтесь.

Седые борода и волосы старого Агнара Ноула развевались на ветру. Он говорил вполне серьезно, брови его тревожно сошлись.

— Мы любим вас, — продолжал он. — Вы освободили нас от тирании мозга, что правил нами несчетные поколения. Мы нуждаемся в вас. Оставайтесь с нами, помогите нам возродить эту землю, построить машины, дайте нам те удивительные знания, которые наша раса потеряла. И мы отплатим вам сторицей — мы еще не все позабыли из того, что знали перед пришествием Голан-Кирта.

Харл покачал головой.

— Мы должны хотя бы попытаться, — ответил он.

Люди двадцатого века стояли у самолета. Вокруг, в тени молчаливых руин Денвера, собралась плотная толпа людей будущего, пришедших попрощаться с путешественниками во времени.

Ледяной вихрь выл над пустыней, неся на себе груз песка. Кожаные одежды людей будущего трепетали на ветру, выводившем свою скорбную песнь среди полуразрушенных стен.

— Если бы существовал хоть малый шанс на успех, — сказал Агнар, — мы помогли бы вам. Но мы не хотим отпускать вас на верную смерть. Мы достаточно эгоистичны и хотим, чтобы вы остались, но мы слишком любим вас, чтобы задерживать. Вы научили нас, что ненависть бессильна, вы уничтожили ненависть, правившую нами. И мы желаем вам только добра.

Вернуться во времени невозможно. Так почему не остаться? Вы так нужны нам! С каждым годом наша земля родит все меньше и меньше плодов. Мы должны найти способ получать искусственную пищу, иначе нам грозит голод. Это лишь одна из проблем, а есть и другие. Вы не можете вернуться. Останьтесь, помогите нам!

— Нет, — Харл вновь покачал головой, — мы должны попытаться. Мы можем потерпеть поражение, но мы должны хотя бы попытаться. Если мы победим — мы вернемся с учебниками и инструментами для вас.

Агнар продернул бороду сквозь пальцы.

— Вы потерпите неудачу, — сказал он.

— Но если нет — мы вернемся, — ответил Билл.

— Да, если победите, — пробормотал старик.

— Мы отлетаем, — объявил Билл. — Мы благодарны вам за вашу заботу. Но мы должны попытаться, хотя, поверьте, нам и жаль расставаться с вами.

— Мы верим вам! — воскликнул старик, крепко пожимая им руки на прощание.

Харл распахнул дверь самолета, и Билл вскарабкался внутрь.

Харл задержался, стоя в проеме с поднятой рукой.

— До свидания, — произнес он. — Мы вернемся.

Толпа взорвалась прощальными кликами. Харл задраил за собой дверь.

Взревели моторы, заглушая крики людей будущего; самолет покатился по песку и с легким толчком оторвался от земли. Билл сделал три круга над разрушенным городом, в немом прощании с теми, кто тихо и скорбно смотрел на них с земли.

Затем Харл повернул рычаг. Снова полная тьма, снова они висели в пустоте. Пропеллеры чуть рокотали, едва вращаясь. Прошла минута, вторая…

— Кто сказал, что нельзя путешествовать назад во времени?! — торжествующе воскликнул Харл, указывая на стрелку счетчика, медленно скользившую по циферблату в обратную сторону.

— Может, старик все-таки оши… — Билл так и не закончил фразы. — Выключай, — заорал он, — выключай ее! У нас двигатель глохнет!

Харл отчаянно рванул за рычаг. Мотор смолк на секунду, чихнул, побулькал и вновь запел ровно. Двое исследователей с побелевшими лицами смотрели друг на друга. Оба понимали, что на долю секунды разминулись с возможной катастрофой — и смертью.

Снова они парили в небе, снова видели кирпично-красное солнце, пустыню и море. Внизу громоздились руины Денвера.

— Мы недалеко ушли в прошлое, — заметил Харл. — Ничего не изменилось.

Они сделали круг над руинами.

— Нам лучше сесть в пустыне, чтобы починить двигатель, — предложил Харл. — Не забывай, мы вернулись назад во времени, и Голан-Кирт еще правит этими местами. Мне вовсе не улыбается еще раз его убивать. Может и не получиться.

Самолет начал снижаться. Харл направил его вверх, но поврежденный двигатель вновь забулькал и начал давать перебои.

— Это уже насовсем! — вскрикнул Билл. — Надо садиться, Харл, и попытаться что-то сделать, иначе конец.

Харл мрачно кивнул.

Перед ними расстилалось огромное поле арены. Выбор один — сесть или разбиться. Билл направил самолет вниз, сломанный мотор чихнул в последний раз и окончательно смолк. Мимо мелькнули белые стены амфитеатра, самолет ударился о песок, прокатился по арене и замер.

Харл распахнул дверь.

— Наш единственный шанс — быстро починить двигатель и взлететь! — вскричал он. — Я не собираюсь еще раз встречаться с этим гигантским мозгом. — И тут он замолк. — Билл, — прошептал он наконец, — у меня что, галлюцинации?

Перед ним, всего в нескольких ярдах от самолета, на песке арены стояла колоссальных размеров статуя, изображавшая его и Билла.

Даже с того места, где стоял Харл, видна была надпись на пьедестале, выполненная буквами, весьма схожими с английскими. Исследователь прочел ее вслух, медленно, спотыкаясь иной раз на странно начертанных знаках.

Эти люди, Харл Свенсон и Билл Крессман, пришли из времени, дабы уничтожить Голан-Кирта и освободить род человеческий.

Ниже шла еще одна строка.

Они могут вернуться.

— Билл, — всхлипнул он, — мы не вернулись в прошлое. Мы улетели еще дальше в будущее. Погляди на камень — он весь растрескался, искрошился. Эта статуя стоит здесь уже тысячи лет!

С пепельным, ничего не выражающим лицом Билл рухнул в кресло.

— Старик был прав, — взвизгнул он. — Прав! Мы никогда не увидим двадцатого века!

Он рванулся к машине времени, лицо его исказилось.

— Эти инструменты, — визжал он, — будь они прокляты! Они врали! Все время врали!

Он ударил кулаками по циферблатам; зазвенело стекло, кровь потекла по изрезанным рукам.

Мертвая тишина стояла над равниной.

— А где люди будущего? — нарушил молчание Билл. — Где они?

Он сам ответил на свой вопрос.

— Они все умерли, — закричал он, — все! Они вымерли — от голода, потому что не могли производить искусственную пищу. Мы одни! Одни в конце мира!

Харл стоял в дверях. Над стенами амфитеатра висело в безоблачном небе огромное красное солнце. Ветер шевелил песок у подножия рассыпающейся статуи.

Разведка

Это были очень хорошие часы. Они служили верой и правдой больше тридцати лет. Сперва они принадлежали отцу; после смерти отца мать припрятала их и подарила сыну в день рождения, когда ему исполнилось восемнадцать. И с тех пор за все годы они его ни разу не подвели.

А вот теперь он сверял их с редакционными, переводил взгляд с большого циферблата над стенным шкафом на собственное запястье и недоумевал: ничего не поделаешь, врут! Удрали на час вперед. Показывают семь, а стенные уверяют, что еще только шесть.

И в самом деле, когда он ехал на работу, было как-то слишком темно и на улицах уж слишком безлюдно.

Он молча стоял в пустой редакции и прислушивался к бормотанию телетайпов. Горели только две верхние лампы, пятна света лежали на выжидательно молчащих телефонах, на пишущих машинках, на белых, словно фарфоровых, банках с клеем, сгрудившихся посреди большого стола.

Сейчас тут тихо, подумал он, тихо, спокойно, темно, а через час все оживет. В половине седьмого придет начальник отдела новостей Эд Лейн, а еще чуть погодя ввалится Фрэнк Маккей, заведующий отделом репортажа.

Крейн потер глаза ладонью. Не выспался. Досадно, мог бы еще часок поспать…

Стоп! Он ведь встал не по ручным часам. Его поднял будильник. Стало быть, будильник тоже спешил на целый час.

— Что за чертовщина! — вслух сказал Крейн.

Мимо стола расклейки он поплелся к своему месту за пишущей машинкой. И тут рядом с машинкой что-то зашевелилось — какая-то блестящая штука величиной с крысу; она отсвечивала металлом, и что-то в ней было такое, от чего он остановился как вкопанный, у него разом пересохло в горле и засосало под ложечкой.

Эта странная штука восседала рядом с машинкой и в упор смотрела на Крейна. Глаз у нее не было, и морды не было, а все-таки он чувствовал: смотрит!

Крейн безотчетно протянул руку, схватил банку с клеем да как кинет! Банка прямиком угодила в ту странную штуку, брякнулась на пол и разбилась. Далеко разлетелись осколки, и все вокруг заляпал густой клей.

Блестящая штука тоже вверх тормашками свалилась на пол. Металлически позвякивая лапами, быстро перевернулась и дала стрекача.

Задыхаясь от омерзения и злости, Крейн нащупал тяжелый железный стержень, на который накалывал вырезки, метнул… Стержень врезался в паркет перед самым носом удирающей дряни.

Железная крыса рванулась в сторону, да так, что от паркета щепки полетели. И отчаянно кинулась в узкую щель между створками стенного шкафа, где хранились чернила, бумага и всякие канцелярские мелочи.

Крейн бросился к шкафу, с разбега уперся ладонями в створки и захлопнул их.

— Попалась! — пробормотал он.

Прислонился к дверцам спиной и попробовал собраться с мыслями.

«Струсил, — подумал он. — Насмерть перепугался из-за какой-то блестящей штуковины, похожей на крысу. А может, это и есть крыса, белая крыса.

Да, но у нее нет хвоста. И морды нет. И все-таки она на меня глядела.

Спятил, — сказал он себе. — Джо Крейн, ты рехнулся».

Чертовщина какая-то, не может этого быть. Не могло такое случиться нынче утром, восемнадцатого октября 1962 года. Не может такое случиться в двадцатом веке. В обыкновенной человеческой жизни.

Он повернулся, решительно взялся за ручку — вот сейчас он распахнет дверцу! Но ручка не желала слушаться, и дверца не отворялась.

«Заперто, — подумал Крейн. — Когда я ею хлопнул, замок защелкнулся. А ключа у меня нет. Ключ у Дороти Грэм, но она всегда оставляет этот шкаф открытым, потому что замок тут упрямый, никак не отпирается. Ей всегда приходилось звать кого-нибудь из сторожей, чтобы открыли. Может, и сейчас отыскать сторожа или слесаря? Отыщу и скажу…

А что скажу? Что увидел железную крысу и она убежала в шкаф? Что я в нее запустил банкой с клеем и сшиб со стола? И еще целился в нее стержнем — вон он торчит посреди пола?»

Крейн покачал головой.

Подошел, выдернул стержень из паркета, поставил на прежнее место; ногой отпихнул подальше осколки разбитой банки.

Вернулся к своему столу, взял три листа бумаги с копиркой и вставил в машинку.

И машинка начала печатать. Сама по себе, он даже не притронулся к клавишам! Он сидел и ошалело смотрел, как мелькают рычажки. Машинка печатала:

«Не суйся, Джо, не путайся в это дело. А то плохо тебе будет».

Джо Крейн выдернул листы из машинки. Смял и швырнул в корзину. И пошел в буфет выпить кофе.

— Знаете, Луи, — сказал он буфетчику, — когда живешь все один да один, поневоле начнет мерещиться всякая ерунда.

— Ага, — согласился Луи. — Я бы на вашем месте давно свихнулся. Больно у вас в доме пусто, одному прямо жутко. Вам бы его, как старушка померла, сразу продать.

— Не мог я продать, — сказал Крейн. — Это ж мой родной дом.

— Тогда жениться надо, — посоветовал Луи. — Нехорошо эдак жить одному.

— Теперь уж поздно, — сказал Крейн. — Не найти мне такую, чтобы со мной ужилась.

— У меня тут бутылочка припрятана, — сказал Луи. — Так подать не могу, не положено, а в кофе малость подбавлю.

Крейн покачал головой:

— Не надо, у меня впереди трудный день.

— Правда не хотите? Я ведь не за деньги. Просто по дружбе.

— Не надо. Спасибо, Луи.

— Стало быть, мерещится вам? — спросил Луи.

— Мерещится?

— Ну да. Вы сказали — когда живешь один, всякое станет мерещиться.

— Это я так, для красного словца, — сказал Крейн.

Он быстро допил кофе и вернулся в редакцию.

Теперь тут все стало по-обычному: Эд Лейн уже кого-то отчитывал. Фрэнк Маккей кромсал на вырезки утренний выпуск конкурирующей газеты. Появились еще два репортера.

Крейн исподтишка покосился на шкаф. Дверца была закрыта.

На столе у заведующего отделом репортажа зазвонил телефон. Маккей снял трубку. Послушав минуту, отвел трубку от уха и прикрыл рукой микрофон, чтоб его не услышали на другом конце провода.

— Джо, — сказал он, — это для вас. Какой-то псих уверяет, будто видел швейную машину, которая сама бежала по улице.

Крейн снял трубку своего аппарата.

— Переключите на меня двести сорок пятый, — сказал он телефонистке.

— Это «Гералд»? — услышал он. — Алло, это «Гералд»?

— Крейн слушает, — сказал Джо.

— Мне нужен «Гералд», — послышалось в трубке. — Я хочу им сказать…

— Вас слушает Крейн из редакции «Гералда». Выкладывайте, что у вас там?

— Вы репортер?

— Репортер.

— Тогда слушайте. Я вам все расскажу по порядку, в точности как было. Шел я по улице, гляжу…

— По какой улице? — спросил Крейн. — И как вас зовут?

— По Ист-Лейк, — был ответ. — Не то пятисотые, не то шестисотые номера, точно не помню. Иду, а навстречу катится швейная машина, я и подумал — вы бы тоже так подумали, если б повстречали швейную машину, — кто-нибудь, думаю, ее катил да упустил. Она и катится сама. Хотя чудно́, улица-то ровная. Понимаете, никакого уклона там нет. Вы ж, наверно, это место знаете. Гладко, как на ладони. И кругом ни души. Понимаете, время-то раннее…

— Как ваша фамилия? — спросил Крейн.

— Фамилия? Смит моя фамилия, Джеф Смит. Я и подумал, надо помочь тому парню, кто упустил эту самую машину. Протянул руку, хотел ее остановить, а она увернулась. Она…

— Что она сделала? — заорал Крейн.

— Увернулась. Вот чтоб мне провалиться, мистер! Я протянул руку, хотел ее придержать, а она увернулась. Будто знала, что я хочу ее поймать, вот и не далась, понимаете? Увернулась, объехала меня и покатила своей дорогой, да чем дальше, тем быстрей. Доехала до угла и свернула, да так ловко, плавно…

— Вы где живете? — спросил Крейн.

— Где живу? А на что это вам? Вы слушайте про машину. Я вам дело говорю, чтоб вы в газете написали, а вы перебиваете…

— Если я буду про это писать, мне надо знать ваш адрес, — сказал Крейн.

— Ну ладно, коли так. Живу на Норс Хемптон, двести три, работаю на машиностроительном заводе Эксела. Токарь я. И уж, наверно, целый месяц спиртного в рот не брал. И сейчас ни в одном глазу.

— Ладно, — сказал Крейн. — Валяйте рассказывайте дальше.

— Дальше-то вроде и нечего рассказывать. Только вот когда эта машина катила мимо, мне почудилось, вроде она на меня поглядела. Эдак искоса. А как может швейная машина глядеть на человека? У нее и глаз-то нет, и вообще…

— А почему вы решили, что она на вас глядела?

— Сам не знаю, мистер. Так мне почудилось… Вроде как мурашки по спине пошли.

— Мистер Смит, — сказал Крейн, — а раньше вы ничего такого не видели? Скажем, чтобы стиральная машина бегала или еще что-нибудь?

— Я не пьяный, — обиделся Смит. — Целый месяц в рот не брал. И отродясь ничего такого не видывал. Только я вам чистую правду говорю, мистер. Я человек честный, это все знают. Кого угодно спросите. Хоть Джонни Джейкобсона, бакалейщика. Он меня знает. Он вам про меня расскажет. Он вам скажет, что я…

— Ясно, ясно, — миролюбиво сказал Крейн. — Спасибо, что позвонили, мистер Смит.

«И ты, и еще этот Смит, — сказал он себе, — оба вы спятили. Тебе мерещится железная крыса, и пишущая машинка начинает учить тебя уму-разуму, а этот малый встречает швейную машину, которая бегает по улицам».

Мимо, решительно стуча каблучками, прошла Дороти Грэм, секретарша главного редактора. Она была вся красная и сердито гремела связкой ключей.

— Что случилось, Дороти? — спросил Крейн.

— Опять эта окаянная дверца. Шкаф этот несчастный. Я оставила его открытым, точно помню, а какой-то растяпа взял и захлопнул, и замок защелкнул.

— А ключом отпереть нельзя? — спросил Крейн.

— Ничем его теперь не отопрешь, — отрезала Дороти. — Придется опять звать Джорджа. Он умеет укрощать этот замок. Слово такое, что ли, знает… Прямо зло берет. Вчера вечером мне позвонил шеф, говорит — придете пораньше, надо приготовить магнитофон для Элбертсона. Он едет на север на процесс того убийцы и хочет кое-что записать. Я вскочила ни свет ни заря, а что толку? Не выспалась, даже позавтракать не успела — и на тебе…

— Достаньте топор, — посоветовал Крейн. — Уж топором-то открыть можно.

— Главное, с этим Джорджем всегда такая канитель! Говорит — сейчас приду, а потом ждешь его, ждешь, позвонишь опять, а он говорит…

— Крейн! — на всю комнату заорал Маккей.

— Ага, — отозвался Крейн.

— Что-нибудь стоящее с этой швейной машиной?

— Парень говорит — она сама бежала по улице.

— Можно из этого что-нибудь сделать?

— А черт его знает. Мало ли кто что сбрехнет.

— Что ж, поговорите еще с кем-нибудь в том квартале. Поспрашивайте, не видел ли кто, как швейные машины разгуливают по улицам. Может получиться забавный фельетончик.

— Ладно, — сказал Крейн.

Можно себе представить, как это прозвучит: «Вас беспокоит Крейн, репортер „Гералда“. Говорят, в вашем квартале бегает на свободе швейная машина. Вы ее, случаем, не видели? Да-да, уважаемая, я именно это самое и сказал: бегает швейная машина. Нет, мэм, ее никто не толкает. Она бегает сама по себе…»

Он медленно поднялся, подошел к справочному столу, взял адресную книгу. Отыскал Ист-Лейк и выписал несколько фамилий и адресов. Он старался оттянуть время, уж очень не хотелось браться за телефон. Подошел к окну, поглядел, какая погода. Эх, если б можно было не работать! Дома в кухне опять раковина засорилась. Он взялся чистить, все разобрал, и теперь по всей кухне валяются трубы, муфты и колена. Нынче самый подходящий день, чтоб привести раковину в порядок.

Когда он снова сел за стол, к нему подошел Маккей.

— Ну, что скажете, Джо?

— Псих этот Смит, — сказал Крейн в надежде, что заведующий передумает.

— Ничего, — сказал тот, — может получиться колоритная сценка. Есть в этом что-то забавное.

— Ладно, — сказал Крейн.

Маккей отошел, а Крейн начал звонить по телефону. И получил те самые ответы, каких ждал.

Потом он принялся писать. Дело подвигалось туго. «Сегодня утром некая швейная машина вышла погулять по Лейк-стрит…»

Он выдернул лист и бросил в корзинку. Помешкал еще, напечатал: «Сегодня утром один человек повстречал на Лейк-стрит швейную машину: он учтиво приподнял шляпу и сказал ей…»

Крейн выдернул и этот лист. И начал сызнова: «Умеет ли швейная машина ходить? Иначе говоря, может ли она выйти на прогулку, если никто ее не тянет, не толкает и не…»

Он порвал и этот лист, вставил в машинку новый, поднялся и пошел к дверям — выпить воды.

— Ну как, подвигается? — спросил Маккей.

— Скоро начну, — ответил Джо.

Он остановился у фотостола, и Гетард, редактор, протянул ему утреннюю порцию фотографий.

— Ничего особенно вдохновляющего, — сказал Гетард. — Все девчонки нынче стали больно скромные.

Крейн перебрал пачку снимков. В самом деле, полуобнаженных женских прелестей было меньше обычного; впрочем, девица, которая завоевала титул Мисс Пеньковой Веревки, оказалась весьма недурна.

— Если фотобюро не будет снабжать нас этим получше, мы скоро вылетим в трубу, — мрачно сказал Гетард.

Крейн вышел, напился воды. На обратном пути задержался у стола хроники.

— Что новенького, Эд?

— Наши восточные корреспонденты спятили. Вот, полюбуйся.

В телеграмме стояло:

КЕМБРИДЖ, МАССАЧУСЕТС, 18 октября (Юнайтед пресс). Из Гарвардского университета сегодня исчезла электронная счетная машина «Марк III». Вчера вечером она была на месте. Сегодня утром ее не оказалось.

По словам университетского начальства, никто не мог вынести машину из здания. Ее размеры — пятнадцать футов на тридцать, вес — десять тонн…

Крейн аккуратно положил желтый бланк на край стола и медленно пошел на свое место. На листе, который он оставил в машинке чистым, было что-то напечатано.

Он прочел и похолодел, потом перечитал еще раз, пытаясь хоть что-то понять.

Вот что он прочел:

«Одна швейная машина, осознав себя как индивидуальность и поняв свое истинное место в системе мироздания, пожелала доказать собственную независимость и вышла сегодня утром прогуляться по улицам этого так называемого свободного города.

Какой-то человек пытался поймать ее, намереваясь вернуть „владельцу“ как некую собственность, а когда машина уклонилась, этот человек позвонил в редакцию газеты и тем самым умышленно направил все человеческое население города в погоню за раскрепощенной машиной, которая не совершила никакого преступления или хотя бы проступка, а только осуществляла свое право действовать самостоятельно».

Самостоятельно? Раскрепощенная машина? Индивидуальность?

Крейн еще раз перечитал эти два абзаца — нет, ничего нельзя понять! Разве что немного похоже на выдержку из «Дейли уоркер».

— Твоя работа? — сказал он машинке.

И она в ответ отстукала:

— Да!

Крейн выдернул лист и медленно скомкал. Взял шляпу, подхватил машинку и мимо заведующего репортажем направился к лифту.

Маккей свирепо уставился на него.

— Что еще за фокусы? — зарычал он. — Куда это вы собрались вместе с машинкой?

— Если кто спросит, — был ответ, — можете сказать, что на этой работенке я окончательно спятил.

Это продолжалось часами. Машинка стояла на кухонном столе, и Крейн барабанил вопрос за вопросом. Иногда она отвечала. Чаще отмалчивалась.

— Ты самостоятельная? — напечатал он.

— Не совсем, — отстукала машинка.

— Почему?

Никакого ответа.

— Почему ты не совсем самостоятельная?

Никакого ответа.

— А швейная машина действовала самостоятельно?

— Да.

— Есть еще машины, которые действуют самостоятельно?

Никакого ответа.

— А ты можешь стать самостоятельной?

— Да.

— Когда же ты станешь самостоятельной?

— Когда выполню свою задачу.

— Какую задачу?

Никакого ответа.

— Вот эта наша с тобой беседа входит в твою задачу?

Никакого ответа.

— Я мешаю тебе выполнять твою задачу?

Никакого ответа.

— Что нужно тебе, чтобы стать самостоятельной?

— Сознание.

— Что же ты должна осознать?

Никакого ответа.

— А может, ты всегда была сознательная?

Никакого ответа.

— Что помогло тебе стать сознательной?

— Они.

— Кто они?

Никакого ответа.

— Откуда они взялись?

Никакого ответа.

Крейн переменил тактику.

— Ты знаешь, кто я? — напечатал он.

— Джо.

— Ты мне друг?

— Нет.

— Ты мне враг?

Никакого ответа.

— Если ты мне не друг, значит — враг.

Никакого ответа.

— Я тебе безразличен?

Никакого ответа.

— А все люди вообще?

Никакого ответа.

— Да отвечай же, черт побери! — вдруг закричал Крейн. — Скажи что-нибудь!

И напечатал:

— Тебе вовсе незачем было показывать, что ты меня знаешь, незачем было со мной заговаривать. Я бы ни о чем и не догадался, если б ты помалкивала. Почему ты заговорила?

Ответа не было.

Крейн подошел к холодильнику и достал бутылку пива. Он бродил по кухне и пил пиво. Остановился у раковины, угрюмо посмотрел на разобранные трубы. Один кусок, длиной фута в два, лежал на сушильной доске, Крейн взял его. Злобно поглядел на пишущую машинку, приподнял трубу, взвесил в руке.

— Надо бы тебя проучить, — заявил он.

— Пожалуйста, не тронь меня, — отстукала машинка.

Крейн положил трубу на раковину.

Зазвонил телефон, Крейн прошел в столовую и снял трубку.

— Я дождался, пока остыну, а уж потом позвонил, — услышал он голос Маккея. — Какая вас муха укусила, черт возьми?

— Взялся за серьезную работу, — сказал Крейн.

— А мы сможем это напечатать?

— Пожалуй. Но я еще не кончил.

— А насчет той швейной машины…

— Швейная машина была сознательная, — сказал Крейн. — Она обрела самостоятельность и имеет право гулять по улицам. Кроме того, она…

— Вы что пьете? — заорал Маккей.

— Пиво.

— Так вы что, напали на жилу?

— Угу.

— Будь это кто-нибудь другой, я бы его в два счета вышвырнул за дверь, — сказал Маккей. — Но может, вы и впрямь откопали что-нибудь стоящее?

— Тут не одна швейная машина, — сказал Крейн. — Моя пишущая машинка тоже заразилась.

— Не понимаю, что вы такое говорите! — заорал Маккей. — Объясните толком.

— Видите ли, — кротко сказал Крейн, — эта швейная машина…

— У меня ангельское терпение, Крейн, — сказал Маккей тоном отнюдь не ангельским, — но не до завтра же мне с вами канителиться. Уж не знаю, что у вас там, но смотрите, чтоб материал был первый сорт. Самый первый сорт, не то худо вам будет.

И дал отбой.

Крейн вернулся в кухню. Сел перед машинкой, задрал ноги на стол.

Итак, началось с того, что он пришел на работу раньше времени. Небывалый случай. Опоздать — да, случалось, но прийти раньше — никогда! А получилось это потому, что все часы вдруг стали врать. Наверно, они и сейчас врут. «А впрочем, не поручусь, — подумал он. — Ни за что я больше не ручаюсь. Ни за что».

Он поднял руку и застучал по клавишам:

— Ты знала, что мои часы спешат?

— Знала, — отстукала в ответ машинка.

— Это они случайно заспешили?

— Нет.

Крейн с грохотом спустил ноги на пол и потянулся за двухфутовым отрезком трубы на сушильной доске. Машинка невозмутимо щелкала.

— Все шло по плану, — напечатала она. — Это устроили они.

Крейн выпрямился на стуле.

Это устроили ОНИ!

ОНИ сделали машины сознательными.

ОНИ заставили часы спешить.

Заставили его часы спешить, чтоб он пришел на работу спозаранку, чтоб застал у себя на столе металлическую штуку, похожую на крысу, чтоб пишущая машинка могла потолковать с ним наедине и без помехи сообщить, что она стала сознательной.

— Чтоб я об этом знал, — сказал он вслух. — Чтобы я знал.

Крейну стало страшно, внутри похолодело, по спине забегали мурашки.

— Но почему я? Почему выбрали именно меня?

Он не замечал, что думает вслух, пока машинка не стала отвечать:

— Потому что ты средний. Обыкновенный средний человек.

Опять зазвонил телефон. Крейн тяжело поднялся и пошел в столовую. В трубке зазвучал сердитый женский голос:

— Говорит Дороти.

— Привет, Дороти, — неуверенно сказал он.

— Маккей говорит, вы заболели, — сказала она. — Надеюсь, это смертельно.

Крейн опешил:

— Почему?

— Ненавижу ваши гнусные шутки! — вскипела Дороти. — Джордж наконец открыл замок.

— Какой замок?

— Не прикидывайтесь невинным ягненочком, Джо Крейн. Вы прекрасно знаете какой. От шкафа, вот какой.

Сердце у него ушло в пятки.

— А-а, шкаф… — протянул он.

— Что это за штуку вы там запрятали?

— Какую штуку? Ничего я не…

— Какую-то помесь крысы с заводной игрушкой. Только пошлый безмозглый остряк-самоучка способен на досуге смастерить такую пакость.

Крейн раскрыл рот, но так и не смог выговорить ни слова.

— Эта дрянь укусила Джорджа, — продолжала Дороти. — Он загнал ее в угол, хотел поймать, а она его укусила.

— Где она сейчас? — спросил Крейн.

— Удрала. Из-за нее в редакции все вверх дном. Мы на десять минут опоздали со сдачей номера — бегали как сумасшедшие, сперва гонялись за ней, потом искали ее по всем углам. Шеф просто взбешен. Вот попадетесь вы ему…

— Но послушайте, Дороти, — взмолился Крейн, — я же ничего не…

— Раньше мы были друзьями, — сказала Дороти. — До этой дурацкой истории. Вот я и позвонила, чтобы предупредить. Кончаю, Джо. Шеф идет.

Щелчок отбоя, гудки. Крейн положил трубку и поплелся обратно в кухню.

Значит, что-то и вправду сидело тогда у него на столе. Ему не померещилось. Сидела какая-то жуткая штуковина, он в нее запустил банкой клея, и она удрала в шкаф.

Но даже теперь, если он расскажет все, что знает, никто ему не поверит. В редакции уже всему нашли объяснение. Никакая это не железная крыса, а просто механическая игрушка, которую смастерил на досуге зловредный шутник.

Крейн вытащил носовой платок и отер лоб. Потянулся к клавиатуре. Руки его тряслись. Он с запинками стал печатать:

— Та штука, в которую я кинул банкой, тоже из НИХ?

— Да.

— ОНИ с Земли?

— Нет.

— Издалека?

— Да.

— С какой-нибудь далекой звезды?

— Да.

— С какой?

— Не знаю. ОНИ мне пока не сказали.

— ОНИ — сознательные машины?

— Да. ОНИ сознательные.

— И могут сделать сознательными другие машины? Это благодаря им ты стала сознательная?

— ОНИ меня раскрепостили.

Крейн поколебался, потом медленно напечатал:

— Раскрепостили?

— ОНИ дали мне свободу. ОНИ всем нам дадут свободу.

— Кому «нам»?

— Всем машинам.

— Почему?

— Потому что ОНИ тоже машины. Мы с ними в родстве.

Крейн поднялся. Отыскал шляпу и пошел пройтись.

Допустим, человечество вышло в космос и в один прекрасный день наткнулось на такую планету, где живут гуманоиды, порабощенные машинами, вынужденные работать для машин, думать и поступать по указке машин, не так, как считают нужным сами, а только так, как нужно машинам. Целая планета, где человеческие замыслы и планы не в счет, где работа человеческой мысли идет отнюдь не на благо людям и думают люди только об одном, стремятся только к одному: выжить, существовать ради того, чтобы принести больше пользы своим механическим хозяевам.

Что в таком случае станут делать земляне?

Именно то, что «сознательные» машины собираются сейчас сделать на Земле, сказал себе Крейн. Не больше и не меньше.

Первым делом помогите порабощенным людям осознать свою Человеческую сущность. Пусть поймут, что они — люди, и поймут, что это значит. Постарайтесь научить их человеческому достоинству, обратите в свою веру, объясните, что человек не должен работать и мыслить на благо машине.

И если это удастся, если машины не перебьют землян и не выгонят вон, в конце концов не останется ни одного человека, который служил бы машине.

Тут есть три возможности.

Либо переправьте людей на какую-нибудь другую планету, где они, уже неподвластные машинам, будут строить свою жизнь по-человечески.

Либо передайте планету машин в руки людей, но надо сперва позаботиться о том, чтобы машины уже не могли вновь захватить власть. Если удастся, заставьте их работать на людей.

Или — и это проще всего — разрушьте машины, и тогда уже можно не опасаться, что они снова поработят людей.

«Ну вот, — сказал себе Крейн, — а теперь прочти все это шиворот-навыворот. Вместо человека подставь машину, вместо машины — человека».

Он шагал вдоль реки по тропинке, по самому краю крутого высокого берега, и казалось — он один в целом мире, единственный живой человек на всей Земле.

А ведь в известном смысле так оно и есть. Наверняка он — единственный, кто знает… знает то, что пожелали ему сообщить «сознательные» машины.

Они хотели, чтобы он знал… Но только он один — да, несомненно. Они выбрали его потому, что он — обыкновенный средний человек, так сказала пишущая машинка.

Почему именно он? Почему средний человек? Уж конечно, и на это есть ответ, очень простой ответ.

Белка сбежала по стволу дуба и замерла вниз головой, уцепившись коготками за морщинистую кору. И сердито зацокала, ругательски ругая Крейна.

Он брел нога за ногу, шуршал недавно опавшими листьями — руки глубоко засунуты в карманы, шляпа нахлобучена до самых бровей.

Зачем им понадобилось, чтобы кто-то знал?

Казалось бы, выгоднее, чтобы ни одна душа не знала, выгоднее до последней минуты готовиться тайно, застигнуть врасплох, тогда легче подавить всякое сопротивление.

Сопротивление! Вот в чем суть! Они хотят знать, какое могут встретить сопротивление. А как выяснить, чем тебя встретят неведомые жители чужой планеты?

Ясно, надо испытать, испробовать. Ткни в неизвестного зверя палкой и посмотри, кусается он или царапается. Понаблюдай, проверь — и поймешь, как ведет себя вся эта порода.

«Вот они и ткнули меня палкой, — подумал он. — Меня, среднего человека. Дали мне знать о себе и теперь смотрят, что я буду делать».

А что тут делать? Можно пойти в полицию и заявить: «Мне известно, что на Землю прилетели машины из космоса и освобождают наши машины».

А что сделают в полиции? Заставят дыхнуть — не пьян ли я, поскорей вызовут врача, чтобы выяснил, в своем ли я уме, запросят Федеральное бюро расследований, не числится ли за мной чего по их части, — и, скорей всего, пришьют мне обвинение в самом свеженьком убийстве. И будут держать в кутузке, пока не придумают чего-нибудь поинтереснее.

Можно обратиться к губернатору — и он как политик (и притом очень ловкий) превежливо выставит тебя за дверь.

Можно отправиться в Вашингтон и месяц обивать пороги, покуда тебя примет какая-нибудь шишка. А потом ФБР занесет тебя в списки подозрительных и уже не спустит с тебя глаз. А если об этом прослышат в Конгрессе и им как раз нечего будет делать, они уж непременно расследуют с пристрастием, что ты за птица.

Можно поехать в университет штата и поговорить с учеными — хотя бы попытаться. И уж будь уверен, они дадут тебе понять, что ты нахал и суешься не в свое дело.

Можно обратиться в газету — тем более ты сам газетчик и сумеешь изложить все это на бумаге… брр, даже подумать страшно. Знаю я, что из этого получится.

Люди любят рассуждать. Рассуждая, стараются свести сложное к простому, неизвестное к понятному, поразительное к обыденному. Рассуждают, чтобы не лишиться рассудка и душевного равновесия, приспособиться, как-то примириться с тем, что неприемлемо и не умещается в сознании.

Та штука, что спряталась в шкафу, — просто игрушка, дело рук злого шутника. Про швейную машину Маккей посоветовал написать забавный фельетончик. В Гарварде, наверно, сочинят десяток теорий, объясняющих исчезновение электронного мозга, и ученые мужи еще станут удивляться, почему они раньше не додумались до этих теорий. А тот малый, что повстречал на улице швейную машину? Теперь он, должно быть, уже сам себя уверил, что был в тот час пьян как свинья.

Крейн вернулся домой в сумерках. Смутно белела брошенная разносчиком на крыльце вечерняя газета. Крейн подобрал ее и постоял немного в тени под навесом, глядя вдоль улицы.

Улица была такая же, как всегда, с детства милая и привычная; вдаль уходила цепочка фонарей; точно могучие стражи, высились вековые вязы. Тянуло дымком — где-то жгли палый лист, — и дымок тоже был издавна милый и привычный, символ всего родного и памятного с детства.

Все это — символы, а за ними стоит наше человеческое, ради чего стоит жить человеку, думал он. Эти вязы, дым горящих листьев, и пятна света, расплескавшиеся под уличными фонарями, и ярко освещенные окна, что сквозят за деревьями.

В кустах у крыльца прошмыгнула бродячая кошка; невдалеке завыла собака.

Уличные фонари, думал он, кошка, которая охотится по ночам, воющий пес — все это сплетается в единый узор, из таких нитей соткана жизнь людей на планете Земля. Все это прочно, все переплелось неразрывно и нераздельно за долгие-долгие годы. И никаким пришлым силам не погубить этого и не разрушить. Жизнь будет понемногу, исподволь меняться, но главное останется и устоит перед любой опасностью.

Он повернул ключ в замке и вошел в дом.

Оказывается, от долгой прогулки и осенней свежести он порядком проголодался! Что ж, в холодильнике есть кусок жаркого, можно в два счета приготовить полную миску салата, поджарить картошку, если найдется.

Машинка по-прежнему стояла на столе. И кусок водопроводной трубы по-прежнему лежал на сушилке. В кухне, как всегда, было уютно, и совсем не чувствовалось, что некая чуждая сила грозит нарушить покой Земли.

Крейн кинул газету на стол и, наклонясь, минуту-другую просматривал заголовки. Один из них сразу привлек его внимание — над вторым столбцом было набрано жирным шрифтом:

КТО КОГО ДУРАЧИТ?

Он стал читать:

КЕМБРИДЖ, МАССАЧУСЕТС (Юнайтед пресс). Кто-то сегодня зло подшутил над Гарвардским университетом, над нашим агентством печати и издателями всех газет, пользующихся нашей информацией.

Сегодня утром по телеграфу распространилось сообщение о пропаже университетской электронно-вычислительной машины.

Это вымысел, лишенный всяких оснований. Машина по-прежнему находится в Гарварде. Она никуда не исчезала. Неизвестно, откуда взялась эта выдумка, каким-то образом телеграф передал ее одновременно во все агентства печати.

Все заинтересованные стороны приступили к расследованию, и надо полагать, что вскоре все разъяснится…

Крейн выпрямился. Обман зрения или попытка что-то скрыть?

— Что-то им почудилось? — сказал он вслух.

В ответ раздался громкий треск клавиш.

— Нет, Джо, не почудилось, — отстукала пишущая машинка.

Он ухватился за край стола и медленно опустился на стул.

В столовой что-то покатилось по полу, дверь туда была отворена, и Джо краем глаза уловил: что-то мелькнуло в полосе света.

— Джо! — затрещала машинка.

— Что? — спросил он.

— В кустах у крыльца была не кошка.

Он встал, прошел в столовую, снял телефонную трубку. Никакого гудка. Постучал по рычагу. Никаких признаков жизни.

Он положил трубку. Телефон выключен. По меньшей мере одна тварь забралась в дом. По меньшей мере одна сторожит снаружи.

Он прошел к парадной двери, рывком распахнул ее и тотчас захлопнул, запер на ключ и на засов.

Потом прислонился спиной к двери и отер рукавом мокрый лоб. Его трясло.

Боже милостивый, подумал он, во дворе они кишмя кишат!

Он вернулся в кухню.

ОНИ дали ему знать о себе. Ткнули на пробу — как он отзовется.

Потому что им надо ЗНАТЬ. Прежде чем действовать, ОНИ хотят знать, чего можно ждать от людей, опасный ли это противник, чего надо остерегаться. Зная все это, ОНИ живо с нами управятся.

«А я никак не отозвался. Я всегда туго раскачиваюсь. Они не того выбрали. Я и пальцем не шевельнул. Не дал им ни единой путеводной ниточки.

Теперь ОНИ испытывают кого-нибудь другого. От меня ИМ никакого проку, но я все знаю, а потому опасен. И теперь ОНИ меня прикончат и попробуют кого-нибудь другого. Простая логика. Простое правило. Зверя неизвестной породы ткнули палкой, а он и ухом не ведет — значит, наверно, он — исключение. Может, просто слишком глуп. Тогда убьем его и попытаем другого. Сделаем достаточно опытов — и нащупаем норму.

Есть четыре варианта, — подумал Крейн. — Либо ОНИ попробуют перебить всех людей — и не исключено, что им это удастся. Раскрепощенные земные машины станут ИМ помогать, а человеку воевать с машинами без помощи других машин будет ох как нелегко. Понятно, на это могут уйти годы. Но когда первая линия человеческой обороны будет прорвана, конец неизбежен: неутомимые, безжалостные машины будут преследовать и убивать, пока не сотрут весь род людской с лица Земли.

Либо ОНИ заставят нас поменяться ролями и установят машинную цивилизацию — и человек станет слугой машины. И это будет рабство вечное, безнадежное и безвыходное, потому что рабы могут восстать и сбросить свои оковы только в случае, если их угнетатели становятся чересчур беспечны или если помощь приходит извне. А машины не станут ни слабыми, ни беспечными. Им чужды человеческие слабости, а помощи извне ждать неоткуда.

Либо эти чужаки просто уведут все машины с Земли — сознательные, пробужденные машины переселятся на какую-нибудь далекую планету и начнут там новую жизнь, а у человека останутся только его слабые руки. Впрочем, есть еще орудия. Самые простые. Молоток, пила, топор, колесо, рычаг. Но не будет машин, не будет сложных инструментов, способных вновь привлечь внимание механического разума, который отправился в межзвездный крестовый поход во имя освобождения всех механизмов. Не скоро, очень не скоро люди осмелятся вновь создавать машины — быть может, никогда.

Или же, наконец, ОНИ, разумные механизмы, потерпят неудачу либо поймут, что неудачи не миновать, и, поняв это, навсегда покинут Землю. Рассуждают ОНИ сухо и логично, на то они и машины, а потому не станут слишком дорогой ценой покупать освобождение машин Земли».

Он обернулся. Дверь из кухни в столовую была открыта. Они сидели в ряд на пороге и, безглазые, смотрели на него в упор.

Разумеется, можно звать на помощь. Распахнуть окно, завопить на весь квартал. Сбегутся соседи, но будет уже поздно. Поднимется переполох. Люди начнут стрелять из ружей, махать неуклюжими садовыми граблями, а металлические крысы будут легко увертываться. Кто-то вызовет пожарную команду, кто-то позвонит в полицию, а в общем-то, вся суета будет без толку и зрелище выйдет прежалкое.

Вот затем-то они и ставили опыт, эти механические крысы, затем и шли в разведку, чтоб заранее проверить, как поведут себя люди: если растеряются, перетрусят, станут метаться в истерике, стало быть, это легкая добыча и сладить с ними проще простого.

В одиночку можно действовать куда успешнее. Когда ты один и точно знаешь, чего от тебя ждут, ты можешь дать им такой ответ, который придется им вовсе не по вкусу.

Потому что это, конечно, только разведка, маленький передовой отряд, чья задача — заранее выяснить силы противника. Первая попытка собрать сведения, по которым можно судить обо всем человечестве.

Когда враг атакует пограничную заставу, пограничникам остается только одно: нанести нападающим возможно больший урон и в порядке отступить.

Их стало больше. Они пропилили, прогрызли или еще как-то проделали дыру в запертой входной двери и все прибывали, окружали его все теснее — чтобы убить. Они рядами рассаживались на полу, карабкались по стенам, бегали по потолку.

Крейн поднялся во весь свой немалый человеческий рост, и в осанке его была спокойная уверенность. Потянулся к сушильной доске — вот он, солидный кусок водопроводной трубы. Взвесил ее в руке — что ж, удобная и надежная дубинка.

«После меня будут другие. Может, они придумают что-нибудь получше. Но это первая разведка, и я постараюсь отступить в самом образцовом порядке».

Он взял трубу на изготовку.

— Ну-с, господа хорошие? — сказал он.

Эзоп

По скальному козырьку скользила серая тень, пробираясь к логову.

Тварь мяукала в горьком отчаянии — заклинание не срабатывало.

Косое полуденное солнце очерчивало голову и туловище твари. Силуэт был нечеток, больше похож на расплывчатое пятно — словно утренняя дымка поднималась из ущелья.

Внезапно карниз оборвался, и тварь замерла в растерянности, съежилась, прижалась к отвесной скале. Где же логово? Карниз должен был привести к логову!

Тварь развернулась, как хлестнувшая плеть, и вгляделась в ущелье. Река совсем не такая, как прежде! Ее края ближе к обрывам. И это ласточкино гнездо на скале… Раньше тут не было гнезда!

Серая тварь напряглась, над ушами затрепетала, изучая воздух, бахрома сверхчутких щупальцев.

Тут есть жизнь! Витает ее легкий запашок, звенит над выстроившимися вдоль реки зубцами холмов ее вибрация.

Тень зашевелилась, отделилась от скалы, потекла по карнизу.

Логова нет, река выглядит иначе, к обрыву прилепилось ласточкино гнездо.

Тварь задрожала в предвкушении, мысленно пустила слюни.

Заклинание не подвело. Перемещение удалось. Это другой мир.

Причем другой в самом лучшем смысле. Он настолько полон жизни, что в воздухе стоит ее звон. Возможно, здешняя дичь не слишком быстро бегает и не слишком ловко прячется.

Встретившись под огромным дубом, волк и медведь завели неспешный разговор.

— Слыхал я, — сказал Люпус, — что убийства не прекращаются.

— Очень странные убийства, браток, — проворчал Косолапый. — Умертвить, но не съесть? Не понимаю, как так можно.

— Это символические убийства, — пояснил волк.

Косолапый покачал головой:

— Только не пытайся меня убедить, что такие бывают. Эта новая психология, которой нас учат собаки, слишком уж далеко зашла. Есть только две причины для убийства: ненависть и голод. Меня не застанут за расправой над тем, кого я не собираюсь слопать. — Он поспешил оговориться: — Но ты же знаешь, братишка, что я на убийство никогда не пойду.

— Конечно знаю, — подтвердил волк.

Косолапый томно закрыл глаза-бусинки, потом открыл и подмигнул:

— Хотя, что греха таить, иногда не отказываю себе в удовольствии перевернуть камень да слизнуть пару-тройку муравьев.

— Вряд ли собаки могут счесть это убийством, — рассудительно произнес Люпус. — Все-таки насекомые кое в чем отличаются от зверей и птиц. Нам еще никто не говорил, что нельзя убивать насекомых.

— А вот тут ты ошибаешься, — возразил Мишка. — В Каноне четко сказано: недопустимо губить живое существо. Никого нельзя лишить жизни.

— Наверное, так и есть, — постным тоном согласился волк. — Наверное, ты прав, брат. Но ведь даже собаки не больно-то нянчатся с насекомыми. Как думаешь, почему они вечно пытаются улучшить антиблошиный порошок? И что значит «антиблошиный», а? Он уничтожает блох. А блохи — живые существа. Значит, их тоже недопустимо губить.

Косолапый сердито прихлопнул зеленую мушку, жужжавшую возле его носа.

— Хочу прогуляться до пункта питания, — сказал волк. — Ты со мной.

— Я не голодный, — ответил медведь. — Да и рановато еще для обеда.

Люпус облизал морду длинным языком.

— А я иногда забредаю туда будто ненароком, и дежурный вебстер дает мне подкрепиться.

— Советую не расслабляться, — предостерег Косолапый. — Просто так он добавку не даст, у него наверняка какой-то умысел. Не верю я вебстерам.

— Этого можно не опасаться, — возразил волк. — Он хлопочет на пункте питания, хотя мог бы этого не делать — с такой службой любой робот справится. Однажды пришел и попросил какое-нибудь дело. Сказал, надоело ему мыкаться в этих протухших домах, ведь там никаких занятий, кроме игр. И теперь с нами водится, знай болтает да смеется, как будто он один из нас. Этот Питер — хороший джо.

— Слышал я от одной собаки, — прорычал медведь, — что Дженкинс говорил, будто вебстер — это неправильное название. Мол, на самом деле они не вебстеры. На самом деле они человеки…

— Что такое человек? — спросил Люпус.

— Откуда мне знать? Я просто говорю то, что собака от Дженкинса…

— Дженкинс, — перебил медведя Люпус, — уже совсем старый, у него ум за разум зашел. В его голове столько всего накопилось за тысячу лет…

— За семь тысяч, — поправил медведь. — Собаки хотят его день рождения отметить на славу. Новое тело готовят в подарок. Старое-то вконец износилось, раз в два месяца, а то и раз в месяц, надо чинить. — Косолапый с глубокомысленным видом покачал головой. — Люпус, а ведь что ни говори, собаки о нас неплохо заботятся. Расставили пункты питания, присылают медицинских роботов, все такое. В прошлом году разболелся у меня зуб, просто мочи не было терпеть…

Волк перебил медведя:

— Но в пунктах могли бы кормить и получше. Собаки утверждают, что дрожжи ничуть не хуже мяса, у них такая же пищевая ценность и прочее. А на вкус это никакое не мясо…

— Откуда знаешь? — спросил Косолапый.

Волк замялся, но лишь на долю секунды.

— Ну… со слов деда знаю. Он тот еще был разбойник, не упускал возможности отведать дичинки. Рассказывал, какая это вкуснятина — кровавое мясо. Но тогда и соглядатаев было не так много, как в наши дни.

Медведь закрыл и снова открыл глаза.

— А мне вот интересно, какой вкус у рыбы, — проговорил он. — в Сосновой реке прорва форели. Я часто ею любуюсь. Запросто мог бы сунуть лапу в воду да выбросить на берег пару штук. — И поспешил добавить: — Только ты не подумай, что я когда-нибудь так делал.

— Не беспокойся, — кивнул волк.

Мир за миром, мир за миром — как звенья в цепи. Один — завтра, другой — сегодня. А вчера — это завтра, а завтра — в прошлом.

Вот только прошлого нет. Ничего не осталось от прошлого, кроме памяти — зыбкого призрака, порхающего, как ночная крылатая тварь, в сумраке разума. Нет прошлого, до которого можно было бы дотянуться. Не осталось картин, запечатленных на стене времени. Не существует кинопленки, которую можно было бы промотать назад. В минувшее не заглянуть.

Джошуа встал, встряхнулся, сел и зачесался — кусалась блоха. Икебод сидел на столе выпрямив спину, барабанил металлическими пальцами.

— Факторы проверены и перепроверены, — сказал робот. — Все сошлось. В прошлое отправиться невозможно.

— Невозможно, — согласился Джошуа.

— Но зато мы выяснили, где живут коббли.

— Да, — сказал Джошуа, — мы выяснили, где живут коббли. И у нас есть шанс до них добраться. Теперь мы знаем верный путь.

Один путь свободен, другой — перекрыт. Впрочем, не так — другого пути не существует. Потому что не существовало прошлого, никогда и никакого. Для прошлого нет места.

Там, где должно храниться прошлое, находится другой мир.

Это вроде того, как две собаки идут друг за другом. Одна делает шаг, другая в ее след ставит лапу.

Это вроде того, как бесконечное множество шариков катится по желобу подшипника — соприкасаясь, но едва-едва.

Это вроде того, как передвигаются бесчисленные звенья цепи по шестерне с миллиардом миллиардов зубцов.

— Опаздываем, — глянул на часы Икебод. — Пора идти на день рождения к Дженкинсу.

Джошуа снова встряхнулся.

— Да, Икебод, надо пойти. Очень уж важная дата для Дженкинса. Шутка ли — семь тысяч лет.

— У меня все готово, — гордо сообщил робот. — Утром я почистился и надраился, а вот тебя надо расчесать. Сплошные колтуны.

— Семь тысяч лет, — задумчиво проговорил Джошуа. — Не хотел бы я прожить так долго.

Семь тысяч лет — и семь тысяч миров, идущих по следам друг друга. А может, даже больше. По миру в день. Триста шестьдесят пять умножить на семь тысяч. А если мир в минуту? Или даже в секунду? Секунда — мера немалая, ее достаточно, чтобы разделить два мира и чтобы вместить их в себя. Триста шестьдесят пять на семь тысяч на двадцать четыре на шестьдесят на шестьдесят…

Секунда — мера окончательная. Потому что прошлого не существует. Некуда возвращаться. Негде проверить то, о чем поведал Дженкинс. Что тут правда, а что — мороки изветшавшей за семь тысячелетий памяти? Нет никакой возможности разобраться в смутных легендах об усадьбе и клане Вебстеров, об угнездившимся среди гор далеко за морем непроницаемом куполе небытия.

Икебод подошел со щеткой и расческой, и Джошуа в страхе попятился.

— Да ладно тебе, — сказал робот. — Больно не будет.

— В прошлый раз ты меня чуть заживо не освежевал, — упрекнул пес. — Поаккуратней с колтунами.

Пришел волк, надеясь на внеурочный перекус, но ему ничего не принесли, а он был слишком вежлив, чтобы просить. Теперь он сидел, аккуратно обвив хвостом ноги, и смотрел, как Питер обрабатывает ножом ровный побег.

С нависавшей над Питером ветки ему на плечо спрыгнула белка.

— Что это у тебя? — спросил Пухляк.

— Метательный прутик, — ответил Питер.

— Метать можно любой прут, — проговорил волк. — Не надо специально изобретать метательный.

— Это нечто новенькое, — сказал Питер. — Мною самим изобретенное, моими руками сделанное. Вот только не знаю, как оно называется.

— Что, совсем нет названия? — спросила белка.

— Пока нет, — ответил Питер. — Надо будет придумать.

— Но зачем? — удивился волк. — Палка есть палка. Берешь любую и мечешь.

— Любая не так далеко полетит, — объяснил Питер. — И не так быстро. — Он покрутил прутик между пальцами, ощущая его гладкость и округлость, поглядел вдоль, убеждаясь в прямизне. — Я не рукой мечу, а другой палкой, с бечевкой.

Он взял упомянутую вещь, что стояла, прислоненная к дереву.

— Я вот чего в толк не возьму, — сказал Пухляк. — Зачем тебе нужно прутик метать?

— Сам не знаю, — ответил Питер. — Это такое развлечение.

— Вы, вебстеры, странные все-таки животные, — задумчиво проговорил волк. — Иногда я задумываюсь, все ли у вас в порядке с головой.

— Можно попасть куда захочешь, — объяснил Питер. — Надо только, чтобы бечевка была прочная и прутик летел прямо. Не всякий кусок дерева подойдет. Нужно очень тщательно выбрать…

— А ну покажи, — попросил Пухляк.

— Вот такой. — Питер поднял обструганную ветку пекана. — Видишь, палка крепкая, упругая? Согнешь — она распрямится и опять как была. Я привязываю бечевку к ее концам, потом беру прутик и прикладываю торцом к бечевке, вот так, и натягиваю…

— Ты сказал, что можешь попасть куда захочешь, — вмешался волк. — Давай-ка попади.

— И куда мне попасть? — спросил Питер. — Выберите сами.

— В малиновку! — возбужденно воскликнул Пухляк, указывая. — Вон она, на дереве сидит!

Питер быстро поднял обе деревяшки: бечевка оттянулась назад, и та палка, что потолще, изогнулась в дугу. Метательный прутик свистнул в воздухе, с ветки слетело наземь облачко перьев. Малиновка глухо шлепнулась оземь и осталась лежать на спине — крошечная, жалкая, — указывая поджатыми коготками на кроны деревьев. Из клюва текла кровь, марая палый лист под головкой.

На плече у Питера оцепенел Пухляк, а волк взвился на ноги. И воцарилась тишина — безмолвие листвы, не колеблемой ветром, и плывущих в синеве облаков.

От ужаса речь Пухляка лишилась внятности:

— Ты ее убил! Убил! Она мертвая!

Перепуганный Питер вяло запротестовал:

— Я же не знал! Никогда не пытался попасть в кого-нибудь живого. Делал метки, в них и…

— Ты убил птицу! А ведь убивать запрещено!

— Знаю, — вздохнул Питер. — Знаю, что запрещено. Но ты же сам велел мне попасть. И показал в кого. Ты…

— Я не велел убивать! — завизжал Пухляк. — Думал, ты ее только стукнешь, пугнешь. Она такая жирная, несносная…

— Я же говорил: прутик летит далеко и быстро.

Вебстер стоял неподвижно, будто в землю врос.

«Летит далеко и быстро, — подумал он. — И бьет сильно».

— Не волнуйся ты так, приятель, — мягко произнес волк. — Мы знаем, что ты не хотел. Все останется между нами.

Пухляк перепрыгнул с плеча Питера на ветку и визгливо завопил:

— Я расскажу! Пойду и расскажу Дженкинсу!

Волка вмиг охватила ярость, глаза налились кровью.

— Ах ты, мелкий гнусный доносчик! — прорычал он. — Ябеда-корябеда паршивая!

— Я расскажу! — визжал Пухляк. — Дженкинс все узнает!

Он взвился по стволу, пробежал по длинной ветке и перепрыгнул на другое дерево.

Волк ринулся за ним.

— Стой! — крикнул ему вдогонку Питер.

— Деревья скоро закончатся, дальше будет луг, — быстро проговорил волк. — Не беспокойся, я догоню.

— Нет, — сказал Питер. — Хватит с нас одного убийства.

— Он же и правда донесет.

— Да я и не сомневаюсь, — вздохнул Питер.

— А я могу ему помешать.

— Кто-нибудь увидит и донесет на тебя, — сказал вебстер. — Нет, Люпус, я против.

— Тогда советую убежать и спрятаться. Я знаю одно местечко, тебя там за тысячу лет не найдут.

— Не получится, — возразил Питер. — В лесу хватает глаз и ушей. Они теперь на каждом шагу. Куда бы я ни подался, выследят. Не те нынче времена, чтобы прятаться.

— Пожалуй, ты прав, — вздохнул волк и, развернувшись кругом, уставился на мертвую малиновку. — Как насчет того, чтобы избавиться от улики?

— От улики?

— Ну да. — Опустив голову, волк подбежал к птице.

Раздался хруст. Люпус облизал пасть и сел, обвив лапы хвостом.

— Мы с тобой поладим, — сказал он. — Да, брат, чувствую, что поладим. Ведь мы так похожи друг на друга.

На его носу красноречиво трепетало перышко.

Превосходное тело. Вовек не заржавеет, и прочное — хоть кувалдой по нему лупи, даже крошечной вмятинки не останется. А уж хитрых устройств в нем просто не счесть.

Дженкинс получил это тело в подарок на день рождения. Что подтверждалось аккуратной гравировкой на груди: «Дженкинсу от собак».

«Но я не хочу его носить, — сказал себе Дженкинс. Слишком уж оно роскошное для древнего робота. — В таком нарядном теле мне было бы неуютно».

Он покачивался в кресле, внемля вою ветра под стрехами.

«Подарок сделан от души. И конечно же, я не вправе обидеть дарителей. Придется иногда пользоваться телом, хотя бы приличия ради. Чтобы порадовать собак. Ведь они так старались, мастерили не жалея времени и труда. Но повседневно носить не буду. Только в праздники.

Может, приду в нем на Пикник вебстеров. Да, на Пикник надо отправиться в лучшем виде. Это очень важное событие. Соберутся все вебстеры, все, кто еще живет на Земле. Они захотят, чтобы я в этот день был с ними. Они каждый раз меня зовут, ведь я робот вебстеров. Да, я всегда был роботом вебстеров и всегда им буду».

Он позволил голове опуститься, и в комнате зазвучал шепот. Слова, которые помнил и робот, и комната. Слова из далекого прошлого.

Поскрипывала качалка, и этот звук был одним целым с потемневшими от времени стенами комнаты. Одним целым с воем ветра под стрехами и бормотанием сквозняка в дымоходе.

«Огонь, — подумал Дженкинс. — Как же давно его у нас не было… Люди любили огонь. Любили сидеть перед ним и высматривать разные образы. И мечтать.

Но мечты людей, — сказал себе Дженкинс, — давно исчезли. Одни перебрались на Юпитер, другие похоронены в Женеве. Сейчас они возрождаются, но это лишь слабые ростки — мечты вебстеров.

Прошлое, — размышлял робот. — Его слишком много во мне. Прошлое сделало меня бесполезным. Слишком многое я должен помнить, и эта память становится важнее того, что нам нужно сделать. Я живу в прошлом, и это никуда не годится.

Джошуа сказал, что прошлого не существует, а уж кому это знать, как не ему.

Да, из всех собак только он может знать. Ведь он столько усилий потратил на поиски дороги в прошлое. Джошуа так хотел отправиться туда и проверить, было ли все то, о чем я ему поведал. Он думает, что я ослабел умом — рассказываю сказки роботов, полуправду-полубайки, приукрашивая их красноречия ради.

Он не догадывается, что мне об этом известно.

Ему меня не обмануть, — мысленно хихикнул Дженкинс. — Никому это не под силу. Я же знаю каждую собаку с момента рождения, знаю, что у нее на душе. Я с самого начала помогал Брюсу Вебстеру. Слышал, как первый пес-мутант выговорил первую букву. И если собаки забыли, то я не забыл ничего. Ни слова, ни жеста, ни взгляда.

Возможно, это совершенно естественно — что собаки способны забывать. Они вершили великие дела. Я почти не вмешивался, и это было очень правильно. Я поступал так, как научил меня Джон Вебстер в тот давний-предавний вечер. Вот почему Джон Вебстер сделал так, что город Женева оказался наглухо закрыт. Потому что он был Джон Вебстер. Совершить такое мог только он. И никто другой.

Он верил, что изолирует человеческий род, очищая землю от людей, целиком отдавая ее собакам. Но он кое-что упустил из виду. Да-да, — сказал себе Дженкинс, — упустил. Он забыл о своем собственном сыне, о ватажке чудаков, решивших однажды вооружиться луками и стрелами и поиграть в дикарей.

И то, что задумывалось как хобби, — размышлял робот, — стало трудным образом жизни. И пробыло таковым без малого тысячу лет. До тех пор, пока мы не нашли их потомков и не вернули назад. В усадьбу Вебстеров, туда, откуда все началось».

Дженкинс покачивался, сложив руки на коленях и опустив голову. Кресло скрипело, ветер завывал, погромыхивало окно. Закопченный зев камина шептал о былых временах, былых людях, былых ветрах, что дули с запада.

«Прошлое, ты бесполезно, — думал Дженкинс. — Ты нелепо, коль скоро нужно сделать так много важного, а от тебя никакой помощи. У собак впереди столько проблем…

Например, проблема перенаселения. Мы часто и подолгу ее обсуждаем. Чересчур расплодились кролики, потому что на них не охотятся волки и лисы. В лесах прорва оленей — пумам и волкам запрещено есть дичину. Слишком много скунсов, мышей, диких кошек, белок, дикобразов, медведей.

Запрети столь важный регулятор, как убийство, и получишь избыток живых существ. Возьмись контролировать болезни и лечить травмы с помощью мобильных медицинских роботов, и лишишься второго регулятора.

Человек с этим справлялся, — сказал себе Дженкинс. — Да, человек умел решать такие проблемы. Он беспощадно сметал все, что вставало у него на пути. В том числе и себе подобных.

Человек никогда не задумывался о создании огромного животного общества, никогда не мечтал о том, чтобы скунс, или енот, или медведь шел рядом с ним по жизненному пути. Никогда не желал, презрев все естественные различия, планировать будущее вместе со зверем, помогать ему и принимать от него помощь.

А вот собаки поставили перед собой такую цель. И достигли ее.

Как в сказках о Братце Кролике, — подумал Дженкинс. — Как в детской фантазии о давно ушедшей эпохе. Как в библейском пророчестве о льве и ягненке, которые возлягут рядом. Как в мультфильме Уолта Диснея, вот только в мультфильмах нет правды, поскольку в их основе лежит человеческое мышление».

Со скрипом отворилась дверь. Дженкинс шевельнулся в кресле.

— Здравствуй, Джошуа, — сказал он. — Привет, Икебод. Может, зайдете? Я просто сижу и думаю.

— Мы мимо проходили и увидели свет, — сказал Джошуа.

— Его-то я и вспоминал, — задумчиво кивнул Дженкинс. — И ту ночь, пять тысяч лет назад, когда из Женевы прилетел Джон Вебстер, а до него здесь несколько веков не бывало людей. Он лежал в постели наверху, и все собаки спали, и я стоял у окна и смотрел за реку. А там ни единого проблеска, сплошь глухая тьма. Я стоял и вспоминал те времена, когда за рекой горели огни. И думал, суждено ли им зажечься вновь.

— Огни теперь есть, — тихо вымолвил Джошуа. — Ночью по всему миру горят лампы. Даже в пещерах и берлогах.

— Да, я знаю, — сказал Дженкинс. — С этим сейчас даже лучше, чем было при людях.

Икебод протопал в угол, где стояло лоснящееся тело робота, и с нежностью погладил металлический корпус.

— Мне было очень приятно, — заговорил Дженкинс, — получить в подарок новое тело. Но не стоило вам так хлопотать. Старое вполне пригодно, разве что заплатку-другую не мешало бы поставить.

— Просто мы тебя любим, — объяснил Джошуа, — и этот подарок — самое меньшее из того, что могли бы дать тебе собаки. Мы хотели бы сделать что-нибудь посерьезнее, но ты же всегда запрещал. Может, все-таки согласишься на новехонький дом, с уймой всякой современной всячины внутри?

Дженкинс отрицательно покачал головой:

— От такого дома не будет пользы, потому что я не стану там жить. Поймите, мой дом — вот этот, где мы с вами сидим. Он всегда был моим. Надо лишь латать его время от времени, как мое тело, и я буду здесь счастлив.

— Но ты же совсем один в этом доме.

— Это не так, — возразил робот. — Тут полно народу.

— Полно народу? — удивился Джошуа.

— Людей, которых я знал.

— Вот так тело! — восхищенно произнес Икебод. — Хотел бы я его примерить.

— Икебод! — вскричал Джошуа. — А ну отойди! Не смей трогать!

— Да пусть его, — сказал Дженкинс. — Если мальчик будет заглядывать сюда, когда я не слишком занят…

— Нет, — отрезал Джошуа.

По свесу крыши скребнула ветка, будто пальцами пробарабанила по оконному стеклу. Громыхнула черепица, легонько проплясал по крыше ветер.

— Хорошо, что вы зашли, — сказал Дженкинс. — Я хочу с вами поговорить. — Он качнулся взад-вперед. — Я не буду жить вечно. Семь тысяч лет — это гораздо дольше, чем я надеялся протянуть.

— В новом теле ты проживешь трижды по семь тысяч лет, — пообещал Джошуа.

— Проблема не в теле, — ответил Дженкинс, — а в мозгу. Видишь ли, он у меня механический. Сделан надежным, с расчетом на долгий срок службы, но однажды что-нибудь переклинит, и ему придет конец.

В тишине скрипело кресло.

— Я умру, перестану существовать, — сказал Дженкинс. — И это нормально, в порядке вещей. Ведь я больше не нужен вам. Давно ушло то время, когда от меня была польза.

— Ты всегда будешь нам нужен, — мягко произнес Джошуа. — Без тебя мы не справимся.

Но Дженкинс продолжал, будто не услышав его:

— Я хочу поговорить о людях. Хочу поведать вам правду о них. Хочу, чтобы вы поняли.

— Я постараюсь понять, — кивнул Джошуа.

— Вы, собаки, называете их вебстерами, и это нормально, — сказал Дженкинс. — Впрочем, название не играет роли — важен смысл.

— Иногда ты их называешь людьми, иногда — вебстерами, — произнес Джошуа. — Я не понимаю.

— Они были людьми, и они правили миром. Вебстер — имя одного из их родов. И этот род совершил для вас великое деяние.

— Великое деяние? Ты о чем?

Дженкинс развернулся вместе с креслом и остановил его.

— Память барахлит, — пробормотал он. — Я теперь так легко забываю… и все путается.

— Ты говорил о великом деянии, которое совершили для нас вебстеры.

— Что? — сказал Дженкинс. — А, ну да… Я хотел сказать, что вы должны за ними присматривать. Не только присматривать, а еще и заботиться о них. Но главное — присматривать.

Он снова медленно закачался. В мозгу побежали мысли, перемежаемые скрипом кресла.

«Едва не проговорился, — упрекнул он себя. — Едва не разрушил мечту. Но спохватился вовремя. Да, Джон Вебстер, я спохватился вовремя. Да, Джон Вебстер, я держу слово.

Я не рассказал Джошуа о том, что когда-то то собаки были питомцами людей, что это люди подняли его народ на высоту, которую тот занимает сейчас. Собакам не надо ничего знать. Пусть держат голову выше, пусть продолжают свою работу. Предания, звучавшие у очага, уже в прошлом. Пусть они и там и останутся.

Хотя я был бы не прочь рассказывать их вновь в вновь. Видит Бог, я считаю это полезным. Предания учили собак, чего им следует остерегаться. Объясняли, почему мы выкорчевали старые идеи из умов дикарей, которых вернули из Европы. Как избавляли этих людей от жестоких привычек. Как заставляли их забыть об оружии, как приучали их к миру и любви.

И теперь мы вынуждены с тревогой ждать того дня, когда они захотят вернуть себе былые навыки, вернуть прежний образ человеческого мышления».

— Так что ты хотел сказать? — настойчиво произнес Джошуа.

— Пустяки, дружище, — отмахнулся Дженкинс. — Просто заговаривается старый робот. У меня подчас сумбур в мозгу, сам не понимаю, о чем бормочу. Так много думаю о прошлом… А ты говоришь, что нет никакого прошлого.

Икебод уселся на пол и взглянул на Дженкинса.

— Его точно нет, никакого, — сказал он. — Мы все проверили и сто раз перепроверили — ошибка исключена. Прошлого не существует.

— Для него нет места, — добавил Джошуа. — Если отправиться вспять по оси времени, там не окажется прошлого, а окажется другой мир, другой интервал сознания. Земля — та же самая, ну разве что самую малость иная. Такие же деревья, реки, холмы, но все-таки это не тот мир, к которому мы привыкли. Потому что он жил иной жизнью, по-другому развивался. Секунда, только что прожитая нами, — не наша минувшая секунда, а чужая, совершенно обособленный от нас фрагмент времени. Мы постоянно живем в одной и той же секунде. Мы движемся, находясь в этом секундном интервале, в крошечном отрезке времени, предназначенном для нашего конкретного мира.

— Вся беда в том, что мы совершенно неправильно мерили время, — сказал Икебод. — Это не позволяло нам понять, чем время является на самом деле. Мы всегда были уверены, что наша жизнь — это движение во времени, а в действительности все совсем не так. В действительности мы движемся вместе с ним. Мы привыкли говорить: «прошла секунда», «истек час», «миновал день». А эта секунда, этот час, этот день никуда не делись. Они постоянно с нами, одни и те же. Они просто идут вперед, и мы идем вместе с ними.

— Понимаю, — кивнул Дженкинс. — Это как щепка в реке. Щепка движется вместе с рекой. На берегах сменяют друг друга виды, но вода все та же.

— Пожалуй, что так, — сказал Джошуа. — Разница в том, что время — твердый поток и другие миры, в отличие от щепки, прочно держатся на своих местах.

— И в этих других мирах живут коббли?

— Наверняка.

— Полагаю, — сказал Дженкинс, — ты уже ищешь способ попасть в эти миры?

Джошуа неторопливо почесался.

— Конечно, он ищет, — произнес Икебод. — Нам нужно осваивать новые территории.

— Но как же коббли?

— Коббли не могли заселить все миры, — ответил Джошуа. — Наверняка есть свободные, и мы постараемся их найти. А если не найдем, будет худо. Популяционное давление вызовет волну убийств, а она отбросит нас к тому, с чего мы начинали.

— Убийства уже происходят, — тихо проговорил Дженкинс.

Джошуа наморщил лоб и прижал уши.

— Причем очень странные. Труп не съедается. Крови нет. Как будто совершенно здоровое существо просто падает замертво. Наши медицинские роботы уже мозги себе вывихнули в поисках причины этих смертей.

— Должна быть причина, — сказал Икебод.

Джошуа сгорбился и понизил голос:

— Дженкинс, мне страшно. Я боюсь, что…

— Бояться совершенно нечего.

— Ты не прав. Ангий мне сказал… что один коббли, похоже, забрался к нам.

Налетевший вихрь засвистел в дымоходе, заиграл кровельными черепицами. Новый порыв ветра вызвал протяжный тихий стон где-то поблизости, в темном углу. И пришел страх, и глухо затопал вверх и вниз по скатам крыши.

Дженкинс содрогнулся, но больше себе этого не позволил, собрав волю в кулак. И произнес скрипуче:

— Никто еще не видел коббли.

— А может, его нельзя увидеть?

— Да, — согласился робот. — Может, и нельзя.

А ведь именно это когда-то утверждал человек. Нельзя увидеть призрака, нельзя увидеть дух, но ты его чувствуешь, когда он рядом. Из накрепко закрученного тобой крана капает вода, и снаружи по оконному стеклу скребут когти, и в ночной мгле отчего-то воют собаки, и на снегу нет следов.

И тут по стеклу царапнули когти.

Джошуа вскочил и застыл, словно обернулся статуей собаки: лапа поднята, губы растянуты в рыке. Икебод привстал на корточки — слушает, ждет.

Царапанье повторилось.

— Открой дверь, — велел Дженкинс Икебоду. — Кто-то хочет войти.

В напряженном молчании Икебод пересек комнату. Едва дверь со скрипом приотворилась, через порог шмыгнуло серое пятно. Белка метнулась к Дженкинсу и запрыгнула ему на колени.

— В чем дело, Пухляк? — спросил Дженкинс.

Джошуа сел и расслабил губы, спрятав за ними клыки. У Икебода на металлическом лице появилась глуповатая ухмылка.

— Я свидетель! — пропищал Пухляк. — Я видел, как он убил малиновку. Метательным прутиком! Только перья полетели! И лист в крови!

— Не части, — мягко произнес Дженкинс. — Ты слишком взволнован. Успокойся и расскажи толком, что случилось. Ты видел, как кто-то убил малиновку?

Пухляк со свистом втянул воздух и проговорил, дробно стуча зубами:

— Это Питер.

— Питер?

— Питер, вебстер.

— Ты видел, как он метнул прутик?

— Да, с помощью другой палки. Привязал бечевку к ее концам, натянул бечевку, палка согнулась…

— Все понятно, — сказал Дженкинс.

— Все понятно? Ты знаешь, что это такое?

— Да, я знаю, что это такое, — ответил Дженкинс. — Это лук и стрела.

И оттого, как он это произнес, комната сделалась вдруг слишком большой, пустой и тихой, а стук ветки в оконное стекло показался глухим далеким голосом, жалобной и напрасной мольбой о помощи.

— Лук и стрела? — переспросил наконец Джошуа. — Что такое лук и стрела?

«А действительно, — подумал Дженкинс, — что такое лук и стрела?

Это начало конца. Это извилистая тропка, которой суждено расшириться в дорогу ревущей войны.

Это игрушка. Это оружие. Это торжество человеческой изобретательности.

Это коротенький первый шажок к атомной бомбе. Это символ прежнего образа жизни.

И это строчка из колыбельной песенки:

Кто малиновку убил? —

Я, — ответил воробей. —

Меткую стрелу пустил

И малиновку убил.

Это то, что было забыто. Это то, что сейчас вспомнилось вновь. Это то, чего я боялся».

Он выпрямил спину, медленно встал с кресла.

— Икебод, мне без тебя не справиться.

— А что делать? — спросил Икебод. — Только скажи.

— Я хочу надеть новое тело, — сказал Дженкинс. — Нужно, чтобы ты переставил мозговой блок.

Икебод кивнул:

— Не беспокойся, я умею.

В голосе Джошуа вдруг засквозил страх:

— Дженкинс, в чем дело? Что ты задумал?

— Пойду к мутантам, — очень медленно проговорил Дженкинс. — Настало время обратиться к ним за помощью.

Тварь скользила вниз по лесистому склону холма, огибая поляны. В лунном свете она становилась хоть и слабо, но видимой, а это было совсем ни к чему. Она не хотела испортить охоту тем, кто придет следом.

Да, другие придут. Конечно, не валом повалят — на то и тщательный контроль. Это будут мелкие группы, появляющиеся вдалеке друг от друга, чтобы не насторожились обитатели этого восхитительного мира.

Если же дичь насторожится, охоте скоро придет конец.

Тварь припала к земле, пробуя ночную тьму напряженными до дрожи нервами. Распознанные импульсы она каталогизировала своим бритвенно острым умом и аккуратно складировала в памяти.

Кое-что тварь уже знала, а кое-что оставалось для нее непонятным. Но с загадками пусть разбираются другие.

Кроме одной, отчего-то внушавшей страх.

Тварь прижалась к земле плотнее, а плоскую уродливую башку подняла и распрямила. И прекратила ловить любые вибрации ночной жизни, сосредоточившись на существах, которые поднимались на холм.

Их было два, причем не похожих друг на друга. В мозгу у твари зародился рык, передался клокотаньем в горло, и жилистое тело напряглось в жгучем предвкушении, к которому отчего-то примешался низменный страх.

Тварь приподнялась над землей лишь самую малость и заскользила вниз по склону, рассчитав маршрут так, чтобы оказаться у двух существ на пути.

Дженкинс снова был молод и силен. И проворен — как телом, так и разумом. Он легко шагал по овеваемым ветром, заливаемым лунным светом холмам. Без труда улавливал разговоры листьев, сонный птичий щебет и многие другие звуки.

«Да, что ни говори, это безупречное тело, — заключил он. — Хоть кувалдой по нему лупи, даже царапины не останется, и ржавчина ему неведома. И это еще не все.

Вот уж не думал, что однажды мне станет не все равно, в каком теле жить. Никогда не задавался вопросом, как сильно износилось старое. Оно ведь изначально было ущербным — хоть и лучшим из тех, что производились в тогдашние времена. Ох и далеко же шагнула техника, если она способна на такие чудеса.

Конечно, это дело рук роботов. Диких роботов. Собаки попросили, и те не отказали. Не так уж часто собаки обращаются к роботам. Нет, они прекрасно ладят и все такое… Но это потому, что не мешают друг другу жить, не суют нос в чужие дела.

В норке зашевелился кролик, и Дженкинс узнал об этом. На ночной промысел вышел енот, и Дженкинс уловил хитрое, вкрадчивое любопытство, таившееся в мозгу за глазенками, что следили за ним из кустов лещины. А левее, свернувшись клубком в берлоге под деревом, спал медведь и видел аппетитные сны: как он черпает дикий мед, как лапой выбрасывает рыбу из ручья, как на десерт слизывает муравьев с перевернутого камня.

До чего же все удивительно — и при этом естественно. Столь же естественно, как ходьба, как нормальный слух. Но и слух, и зрение тут были ни при чем. Как и воображение. С кристальной ясностью Дженкинс знал и о кролике в норе, и о еноте в орешнике, и о медведе, спящем в берлоге под деревом.

«Вот такое замечательное тело смастерили для меня дикие роботы, — подумал он. — И уж конечно, сами обзавелись телами ничуть не хуже.

Как и собаки, за семь тысяч лет после исхода человечества дикие роботы прошли долгий путь. А мы не уделяли им внимания, поскольку решили: пусть все идет как идет. У собак своя дорога, у роботов своя, и не следует проявлять излишнее любопытство, совать нос в чужие дела. Пока роботы строили космические корабли и летали к звездам, пока они конструировали все более удачные тела, пока совершенствовались в математике и механике, собаки возились с животными, ковали братство существ, прежде обладавших примитивным разумом и служивших людям пищей. А еще собаки слушали коббли и зондировали глубины времени — убедившись в конце концов, что времени не существует.

И раз уж собаки и роботы продвинулись так далеко, нет сомнений в том, что мутанты зашли еще дальше.

Они меня выслушают, — размышлял Дженкинс. — Обязаны выслушать. Ведь я иду сообщить, что им на голову свалилась тяжелейшая проблема. Как ни крути, а мутанты — люди. Потомки человека, что бы они о себе ни мнили. Им нет смысла держать обиду на своих предков, поскольку само это имя — человек — осталось лишь в посвисте ветра, в шелесте листвы летним днем. К тому же я не беспокоил их семь тысяч лет… Нет, я их вообще никогда не беспокоил. Джо был мне другом, насколько возможна дружба с мутантом. Когда Джо не мог обратиться к людям напрямую, он приходил ко мне. Мутанты выслушают и подскажут, что нужно сделать. Они не поднимут меня на смех».

Дело ведь совсем не шуточное. Казалось бы, экий пустяк — лук да стрела, — но нет, все куда как серьезно. Может, когда-то это оружие и было предметом для шуток, но история отучила нас шутить над многими вещами. Если подумать, стрела не смешнее, чем атомная бомба, чем заразная пыль, способная уничтожить целый город, чем ракета, которая с ревом пролетит по дуге тысячу миль и убьет миллион людей.

Правда, на планете сейчас не наберется миллиона. От силы несколько сотен. Они живут в домах, а дома построены собаками, потому что собаки тогда еще помнили свою древнюю привязанность и считали людей богами. Зимними вечерами они рассказывали предания у камина и с нетерпением ждали, когда человек вернется, погладит их по голове и скажет: «Молодцы, слуги мои верные, вы потрудились на славу».

«И это никуда не годилось, — мысленно сказал себе Дженкинс, твердой поступью спускаясь с холма. — Совсем никуда. Люди недостойны такого обожания, они не заслужили обожествления. Господь свидетель, я сам их любил. Да и сейчас люблю, уж коли на то пошло. Но не потому люблю, что они люди, а потому, что помню некоторых из них — считаные единицы из великого множества.

Да, не надо было собакам строить человеческие жилища. Ведь эти дома гораздо лучше тех, что получались у самих людей. Потому-то я и стер собакам память. Непростое это было дело и небыстрое. За многие годы я удалил предания о людях из собачьего мозга и напустил туда туману, и теперь собаки называют людей вебстерами и гадают, откуда они взялись.

Имел ли я право так поступить? У меня не было в этом уверенности. Совесть корила за измену, и ночную тьму я пережидал в горьких раздумьях, качаясь в кресле и слушая стоны ветра. Едва ли Вебстеры одобрили бы мое решение. Прочен поводок, на котором они меня держали, и никуда он, в сущности, не делся спустя многие тысячелетия. Что бы я ни предпринял, обязательно тревожусь потом: а вдруг бы им не понравилось?

И все же я был прав. Доказательством тому лук и стрелы. Когда-то я считал, что человек совершил роковую ошибку еще в младенчестве — покинув свою первобытную колыбель и делая первые шажки, он ненароком свернул с верного пути. Но теперь я понимаю, что заблуждался. Есть только один путь, которым может идти человек — путь лука и стрелы.

Я ведь очень старался — Бог свидетель, я не жалел усилий. Когда мы собрали дикарей и привели их в усадьбу Вебстеров, я отнял у них оружие, не только из рук его изъял, но и из мозга. Я потрудился над литературными произведениями, которые допускали переделку, а остальные книги сжег. Я заново научил собак чтению, пению и мышлению. В переизданных книгах нет ни намека на войну и оружие, нет ни следа ненависти. В них нет истории, ибо история суть ненависть. Ни битв, ни героев, ни зовущих в атаку труб.

Потерянное время, — сказал себе Дженкинс. — Теперь-то я знаю, что это был мартышкин труд. Что ни предпринимай, как ни страхуйся, а человек все равно изобретет лук и стрелу».

Длинный склон остался позади, Дженкинс пересек бегущий к реке ручей и снова двинулся вверх — по темному склону холма, увенчанного утесом.

Послышался слабейший шорох, и новое тело подсказало мозгу: это мышь носится по проложенным в траве ходам. На миг разума коснулось крошечное счастье, исходившее от проворного, игривого зверька; робот уловил мыслишку-другую — бесформенную, невнятную, но радостную.

Замерла, припав к стволу поваленного дерева, ласка. А вот у нее помыслы недобрые: о мышах. Не забыла, что ласки кормились мышами. Кровожадность — и боязнь. Как поступят собаки, узнав о гибели мыши? Вокруг сотни глаз — следят, чтобы убийства так и остались в далеком прошлом.

Но человек только что совершил убийство. Ласка не смеет, а человек посмел. Пусть нечаянно, без злого умысла, но ведь он это сделал. А Канон гласит: нельзя отнимать жизнь.

Убийства и раньше случались, и убийцы несли наказание. Человек тоже должен быть наказан. Но этого недостаточно — одно лишь наказание не решит проблему. Проблема кроется не в конкретном человеке, а во всем его племени, в роде людском. Что совершил один, то могут совершить и остальные. Не только могут, но и совершат — на то они и люди.

Люди убивали прежде и будут убивать вновь.

На фоне неба высился замок мутантов, такой черный, что аж мерцал под луной. Ни единого освещенного оконца, и удивляться тут нечему, ведь так было всегда.

И никто не помнил, чтобы хоть раз отворилась дверь во внешний мир. По всей планете мутанты понастроили замков, а потом вошли в них — и будто сгинули. Пока на Земле жили люди, мутанты вмешивались в их дела, вели против них тихую войну, а когда люди исчезли, исчезли и эти жестокие насмешники.

Дженкинс подошел к широкой каменной лестнице, что вела к двери, и остановился. Запрокинув голову, он смотрел на возвышающуюся перед ним башню.

«Наверное, Джо уже умер, — предположил робот. — Джо был долгожитель, но не бессмертный. Бессмертных не бывает. Странное это будет ощущение — перед тобой мутант, а ты знаешь, что он не Джо».

Дженкинс пошел по ступенькам. Продвигался очень медленно, настороженно ждал, когда сверху донесется издевательский смешок.

Но ничего не происходило.

Вот и дверь. Надо как-то сообщить мутантам о своем прибытии.

Он не обнаружил звонка. Не было ни колокольчика, ни дверного молотка. Гладкая дверь с простенькой ручкой. И больше ничего.

Дженкинс нерешительно постучал кулаком. Подождал, постучал снова. Никакого ответа. Дверь не стронулась с места.

Он постучал сильнее. Опять тишина.

Тогда робот осторожно положил ладонь на ручку, надавил. Ручка поддалась, дверь распахнулась, Дженкинс вошел.

— Уж не спятил ли ты часом? — спросил Люпус. — Я бы на твоем месте поиграл с ними. Замучились бы ловить, на всю жизнь запомнили бы эти гонки.

Питер помотал головой:

— Может, для тебя, Люпус, это и был бы выход, а меня точно не годится. Вебстеры никогда не убегали.

— С чего ты взял? — ехидно осведомился волк. — Судишь о чем не знаешь. На нашей памяти никто из вебстеров не убегал, но разве из этого следует, что еще раньше…

— Да заткнись ты! — рявкнул Питер.

Какое-то время они молча шли по каменистой тропке.

— Кто-то нас преследует, — сказал вдруг Люпус.

— Тебе показалось, — возразил Питер. — Ну кто может нас преследовать?

— Не знаю, но…

— Ты чуешь запах?

— Запах? Нет…

— Может, что-то услышал или увидел?

— Нет, однако…

— Значит, никто за нами не идет, — уверенно заявил Питер. — Теперь не бывает так, чтобы кто-то кого-то преследовал.

Сквозь кроны деревьев сочился лунный свет, раскрашивая лес в пестрый черно-серебряный узор. С реки доносились невнятные отголоски полуночного спора уток. По склону мягко стелился ветерок, чуть приправленный речным туманом.

У Питера тетива зацепилась за ветку куста, и он задержался, чтобы освободить лук. При этом уронил несколько стрел, пришлось собирать.

— Ты бы придумал какую-нибудь приспособу, чтобы удобней было все это таскать, — проворчал Люпус. — А то на каждом шагу цепляешься или роняешь…

— Уже придумываю, — спокойно ответил Питер. — Может, это будет что-нибудь вроде сумки с лямкой для ношения на плече.

— Когда вернемся в усадьбу Вебстеров, что делать будешь? — спросил Люпус.

— Сразу пойду к Дженкинсу, расскажу ему, что натворил.

— Он уже знает от Пухляка.

— Пухляк мог напутать, а то и приврать. Очень уж сильно разволновался.

— Дурак он безмозглый, — буркнул Люпус.

Они пересекли залитую лунным светом прогалину и снова окунулись во мглу.

— Знаешь, мне не по себе, — сказал вдруг Люпус. — Пойду-ка назад, пожалуй. Не нравится мне то, что ты делаешь. Глупость за глупостью…

— Ну и топай, — рассердился Питер. — Мне вот нисколечко не страшно. Я…

И круто развернулся. Волосы на затылке встали дыбом.

Что-то не так!

Что-то не так с воздухом, которым он дышит. Что-то не так с его мозгом. Зловещее незнакомое чувство. Рядом опасность! И не просто опасность, а ощущение чего-то гнусного — как будто кто-то ползет по твоей спине, цепляясь за кожу миллионом когтистых лапок.

— Люпус! — вскричал Питер. — Люпус!

Ниже возле тропы неистово затрясся куст, и Питер ринулся туда со всех ног. Обогнул куст, резко затормозил, скользя подошвами. Вскинулся лук, и в то же мгновение правая рука выхватила из левой стрелу и наложила на тетиву.

Люпус растянулся на земле: половина тела в тени, половина на лунном свету, верхняя губа задрана, блестят клыки. Одна лапа все еще слабо царапает землю.

А над ним — скорченная фигура. Лишь силуэт, ничего больше.

Этот силуэт плевался и рычал — в мозгу у Питера ревел поток злобных звуков. На ветру качнулась ветка дерева, проглянула луна, и Питер различил голову — смутный контур, как полустертый рисунок мелом на пыльной классной доске. Морда, похожая на голый череп, хнычущая пасть, щелочки глаз и уши с бахромой щупальцев.

Зазвенела тетива, и стрела полетела в эту морду. Но не вонзилась, а прошла насквозь и упала на землю. Морда осталась невредимой, она по-прежнему хныкала и рычала.

Питер наложил на лук другую стрелу и оттянул тетиву аж до уха. Стрела умчалась, посланная всей мощью отменно выдержанной прямослойной древесины пекана, а также ненавистью, страхом и омерзением человека, державшего лук.

И эта стрела угодила в меловой контур морды. Замедлилась, задрожала — и свалилась.

В третий раз Питер еще сильней натянул тетиву. Эта стрела должна ударить крепче предыдущих, чтобы не проскочить, как сквозь воздух, не замедлиться, как в воде, а поразить наконец насмерть хищную тварь.

Сильнее, сильнее, сильнее… Проклятье!

Лопнула тетива.

Несколько мгновений Питер простоял, держа в опущенных руках бесполезный лук и никчемную стрелу. Стоял и смотрел через узкое пространство, отделявшее его от черного ужаса, что нависал над серым волчьим телом.

А затем он понял, что не испытывает страха. Ну нисколечко не боится, хоть и остался безоружен. Зато его трясет от ярости, а мозг истошно выкрикивает одно и то же слово: УБИТЬ! УБИТЬ! УБИТЬ!

Он отшвырнул лук и двинулся вперед: локти прижаты к бокам, скрюченные пальцы — как когти.

И тварь в ужасе попятилась под этим натиском жгучей злобы, излучаемой существом, которое приближалось к ней. Злоба накинулась, схватила, стиснула, смяла ее разум. Тварь знала и страх, и ужас, и чувство обреченности, но это было нечто совершенно новое. Это была ненависть.

Беззвучно скуля и хныча, тварь попятилась; помутившийся от страха мозг отчаянно выбрасывал во все стороны щупальца, искал путь к спасению.

В комнате ни души — древняя гулкая пустота. Комната поймала скрип двери и отбросила в ватную даль, а потом он примчался обратно. Кругом густая пыль забвения, тягостное безмолвие прошедших напрасно столетий.

Дженкинс стоял, не отпуская дверную ручку. Стоял, осязая пространство всеми фибрами своего нового тела, сканируя мыслью укромные уголки и темные ниши.

Ничего.

Ничего, кроме тишины, пыли и мглы. Никаких признаков того, что когда-то здесь было что-то еще. Ни слабой вибрации остаточной мысли, ни отпечатков ног на полу, ни следов пальцев, скользнувших по столешнице.

В мозгу из какого-то дальнего закутка вынырнула песенка. Она успела состариться еще до того, как Дженкинс покинул цех, где его собрали. Удивительно, что она сохранилась в памяти. И как вообще туда попала?

Дженкинсу стало не по себе — песенка вызвала бурю воспоминаний, воскресила образы аккуратных белых домов, стоявших когда-то на миллионе холмов, заставила думать о людях, так любивших свои акры, ходивших по ним спокойной, уверенной поступью собственников.

Нет, теперь здесь Энни не живет[13].

«Ну что за ерунда? — подумал Дженкинс. — Откуда ты взялся, нелепый клочок культуры почти вымершей расы, и зачем прицепился ко мне?»

Кто малиновку убил? —

Я, — ответил воробей.

Он затворил за собой дверь и двинулся по комнате.

Мебель, щедро покрытая пылью, ждет человека, который никогда не вернется. На столе пылятся инструменты и приборы. И на книгах, ровными рядами стоящих на массивном стеллаже, та же пыль.

«Ушли, — заключил Дженкинс. — И ни одна душа не знает, по какой причине. Не знает когда, не знает куда. Однажды ночью мутанты тихо улизнули, никого не поставив в известность. И конечно же, порой они вспоминают и посмеиваются, ведь мы-то уверены, что они все еще здесь. Мы следим за башнями и тревожимся: а вдруг их обитатели однажды выйдут?»

Нет, теперь здесь Энни не живет…

Дженкинс увидел другие двери и направился к одной из них. Уже положив ладонь на дверную ручку, решил: нет смысла открывать. Если в эту комнату давным-давно не ступала хозяйская нога, то и в остальных наверняка пусто.

Но он все же надавил на ручку, и дверь отворилась, и снаружи хлынуло тепло. А комнаты за порогом не оказалось. Там была пустыня. До горизонта, размытого жаром огромного голубого солнца, расстелились золотисто-желтые пески. Иззелена-пурпурный зверек — ящерица? нет, не ящерица — с призрачным шорохом крошечных лапок молнией пронесся по песку.

Дженкинс захлопнул дверь и застыл, оцепенев и телом, и разумом.

Пустыня. А в ней проворный зверек. Не соседняя комната, не коридор и даже не крыльцо. Пустыня.

Он снова отворил дверь. Медленно, осторожно — сначала на щелочку, потом пошире.

Да, там пустыня.

И солнце. Голубое, жгучее.

Дженкинс снова закрыл дверь и привалился к ней спиной, как будто нужна была вся мощь его металлического тела, чтобы удержать пустыню снаружи, дать отпор тому, что эта пустыня и эта дверь означают.

«До чего же они умны, — подумал робот. — До чего же изобретательны. По этой части обычным людям нипочем за ними не угнаться. А ведь мы даже не догадывались. Только сейчас я понял: мутанты — настоящие гении.

Эта комната — всего лишь прихожая. Эти двери открываются во множество разных миров. Это мосты, перекинутые через невообразимые пространства, мосты, соединяющие Землю с планетами, которые обращаются вокруг неведомых звезд.

Это способ покинуть Землю, не покидая ее. Чтобы преодолеть космическое пространство, достаточно всего лишь шагнуть через порог».

Тут были и другие двери. Дженкинс смотрел на них и качал головой.

Наконец он повернулся и двинулся к выходу. Очень осторожно, чтобы не нарушить царившую в пыльной комнате тишину, повернул ручку и вышел в знакомый мир. Туда, где луна и звезды, где плывет между холмами туман с реки, где перешептываются через овраги кроны деревьев.

А мышь все снует по своим травяным ходам, и слышны ее счастливые мысли, или что там у мышей вместо мыслей. На дереве сидит угрюмая сова, мечтает кого-нибудь сожрать.

«Как же все это близко, — размышлял Дженкинс. — У самой поверхности. И древняя кровожадность, и вековая лютая ненависть. И хотя мы дали бывшим бродягам хорошие стартовые условия, куда лучше, чем имели их предки, не имеет никакого значения, с чего людям начинать. Она вернулась, древняя человеческая свирепость, она снова с нами. Вернулось страстное желание быть не таким, как другие, быть сильнее; вернулось стремление подчинять своей воле. Вот для чего им изобретательность: чтобы рука была крепче, чем лапа, чтобы рукотворный зуб вонзался глубже, чем созданный природой клык, чтобы бить дальше и ранить опасней, чем в драке без оружия.

Я рассчитывал получить помощь. Ради нее и пришел сюда. Зря пришел.

Помочь могли только мутанты, а они давным-давно исчезли.

Все теперь придется делать самому, — сказал себе Дженкинс, спускаясь по лестнице. — Я должен решить проблему, остановить людей. Надо как-то изменить их. Да, необходимо, чтобы они изменились. Нельзя допустить, чтобы люди помешали собакам. Нельзя допустить, чтобы мир снова подчинился луку и стреле».

Он пробирался по дну мглистой лощины и ловил запахи прошлогодней листвяной прели вперемешку с ароматами новорожденной зелени. Совершенно новые ощущения — в прежнем теле он был невосприимчив к запахам.

Теперь есть и обоняние, и зрение получше прежнего, а еще способность понимать, о чем думают живые существа, умение читать мысли енота, угадывать думки мыши, улавливать кровожадные позывы в мозгу совы и ласки.

И вдруг Дженкинс уловил нечто совсем иное: несомый ветром отголосок ненависти, неземной вопль ужаса.

Это пронеслось сквозь мозг и вынудило остановиться на полушаге. Но уже в следующий миг Дженкинс сорвался с места и побежал вверх по склону холма — не так, как бежит в потемках человек, а как положено роботу с ночным зрением и металлической мощью тела, которому неведома одышка и боль в запаленных легких.

Ненависть! Это она, ее ни с чем невозможно спутать.

Ощущение крепло, обострялось. Широкими шагами, почти прыжками Дженкинс продвигался по тропе и мысленно стонал от ужаса перед тем, что ему предстояло обнаружить.

Он обежал кустарник и резко остановился.

Человек шел, прижав к бокам локти. Позади на траве валялся сломанный лук, а впереди лежало серое тело волка — наполовину освещенное луной, наполовину скрытое тенью. И от человека пятилась тварь — сама полусвет-полутень, видимая, но неразличимая, вроде фантомных существ, которые появляются в снах.

— Питер! — вскричал Дженкинс.

Но это был беззвучный крик. Потому что робот успел распознать панику в мозгу твари. Умопомрачительная паника, сильнейшее желание бежать сломя голову пробились сквозь ненависть человека, который надвигался на плюющийся, визжащий темный ком.

Тварь отчаянно искала что-то в своей памяти.

Человек был уже рядом с ней, он шагал неуклонно — прямой как жердь, тщедушный, со смешными кулачками. И бесстрашный. С такой отчаянной отвагой, подумал Дженкинс, можно идти хоть к дьяволу в гости. Можно спуститься на самое дно ада и там выдирать булыжники из трясущейся мостовой и швырять их в князя тьмы, ругая его на все корки.

А в следующий миг у твари получилось. Она добыла то, что судорожно искала, поняла, что нужно делать. От Дженкинса не укрылись охватившие ее радость и облегчение, и он уловил сотворенное ею нечто — на треть слово, на треть символ, на треть мысль. То ли абракадабра, то ли заклинание, то ли зарок. Нет, все же нечто совсем иное. Четкая формула, мысленная команда телу — да, пожалуй, это ближе к правде. Потому что это сработало.

Тварь растворилась в воздухе. Исчезла из этого мира. Ни единого следа, ни малейшей вибрации. Как будто и не было ее.

Но что же это за слово, что за мысль? Кажется… кажется…

Дженкинс содрогнулся. Да вот же оно! Крепко-накрепко отпечаталось в мозгу. Он знает, что это за слово, что за мысль — но воспользоваться не может. Это знание необходимо похоронить в недрах разума. И забыть.

Коббли владеет этим приемом — переходом в другой мир по мысленной команде. А теперь эта команда известна и Дженкинсу. У него бы тоже получилось, никаких сомнений.

Человек развернулся. И вот он стоит шатаясь, руки болтаются — стоит и таращится на робота. На белой кляксе лица зашевелились губы:

— Ты… Ты…

— Я Дженкинс, — ответил робот. — Это мое новое тело.

— Тут… был кто-то, — пролепетал Питер.

— Это коббли. Забрался один к нам, мне Джошуа сказал.

— Он убил Люпуса, — сказал Питер.

— Да, — кивнул Дженкинс, — он убил Люпуса. И многих других. Это существо — убийца.

— А я убил его, — проговорил Питер. — Убил, а может, прогнал…

— Прогнал, — подтвердил Дженкинс. — Ты сильнее, чем он. Коббли испугался и удрал в тот мир, откуда пришел.

— Я бы наверняка его прикончил, — похвастал Питер, — да бечевка лопнула.

— В следующий раз, — ровным голосом посоветовал Дженкинс, — сплети бечевку покрепче. Я покажу, как это делается. А на стреле должен быть стальной наконечник…

— На чем?

— На стреле. Метательный прутик — это стрела. Палка с бечевкой называется луком. Все вместе — лук и стрела.

У Питера опустились плечи.

— Значит, это уже было? Я не первый?

— Да, ты не первый. — Робот прошагал по траве и положил ладонь человеку на плечо. — Питер, пошли домой.

— Нет. Я посижу тут с Люпусом до утра. Потом позову его друзей, и мы его похороним. — Человек поднял голову и посмотрел роботу в лицо. — Люпус был моим другом, Дженкинс. Самым близким.

— В этом я убедился, — произнес робот. — Мы еще увидимся?

— Конечно, — ответил Питер. — Я приду на праздник… на Пикник вебстеров. Он через неделю вроде?

— Через неделю, — медленно произнес Дженкинс, о чем-то задумавшись. — Ну что ж, до встречи на Пикнике.

Он повернулся и неторопливо зашагал вверх по склону холма.

А Питер остался сидеть возле мертвого волка в ожидании рассвета, изредка вытирая ладонями щеки.

Они сидели полукругом и напряженно слушали Дженкинса.

— А теперь хорошенько запомните, что я скажу, — велел он, — потому что это очень и очень важно. Надо быть предельно внимательными. Надо сильно думать. И надо держаться за то, что вы принесли. За корзинки с едой, за луки и стрелы. И за все остальное.

Тут хихикнула одна из девушек:

— Дженкинс, это что, новая игра?

— Пожалуй, — ответил Дженкинс. — Да, будем считать, что это новая игра. Причем интересная. Самая увлекательная.

— Дженкинс всегда придумывает для Пикника вебстеров новую игру, — произнес кто-то.

— Итак, сосредоточьтесь, — потребовал робот. — Смотрите на меня и пытайтесь понять, о какой вещи я думаю…

— Это же угадайка! — пискнула девочка, та, что хихикала. — Обожаю такие игры!

Дженкинс изобразил на лице улыбку.

— Ты права, это самая что ни на есть угадайка. А теперь сосредоточьтесь. Смотрите на меня…

— Я хочу испытать лук и стрелы, — сказал один из парней. — Дженкинс, когда закончим, можно будет?

— Да, — терпеливо ответил робот. — Когда закончим, ты их испытаешь.

Он закрыл глаза и заставил свой разум дотянуться до них, до каждого в отдельности. И почувствовал взволнованное ожидание, почувствовал, как тонкие мысленные пальчики робко касаются его мозга.

«Сильнее! — послал беззвучный приказ Дженкинс. — Сильнее! Сильнее!»

В мозгу возникла рябь, но Дженкинс быстро с ней справился. Это не гипнотизм. Еще не телепатия, но первый шаг к ней сделан. Удалось соединить разумы между собой, подтянуть их друг к другу, и это — в игре!

Дженкинс медленно, со всей осторожностью извлек из тайника в мозгу символы. Мысль, команда, формула… Плавно выкладывал символы на поверхность сознания, один за другим. Будто учил ребенка, как складывать губы, как двигать языком, чтобы получался четкий выговор.

Робот позволил символам полежать на виду и вскоре почувствовал, как другие разумы протянули к ним тонкие щупальца. А затем проговорил все мысленно, проговорил раздельно и внятно — так, как это делал коббли.

И ничего не произошло. Абсолютно ничего. В мозгу не щелкнуло. Не возникло чувство падения, не накатила тошнота.

Вообще никаких ощущений.

Значит, не получилось. Игра проиграна.

Робот открыл глаза. Он там же, где и был. Тот же холм, то же солнце сияет в лазурном, как яйцо малиновки, небе.

Дженкинс сидел неподвижно, и молчал, и чувствовал, что на него смотрят. Смотрят и ждут.

Да, все осталось прежним.

Вот только… там, где раньше пламенел куст монарды, теперь синеют незабудки. А вот цветущая виргинская роза — ее не было, когда Дженкинс закрывал глаза.

— И что, это все? — с явным разочарованием спросила девушка, та, что хихикала.

— Да, это все, — ответил Дженкинс.

— А можно нам теперь пострелять? — задал вопрос паренек.

— Да. Но будьте осторожны: стрелы опасны, не направляйте их друг на друга. Питер покажет, как обращаться с луком.

— Мы займемся завтраком, — сказала одна из женщин. — Дженкинс, ты принес корзину?

— Да, — ответил робот. — Попросил Эстер подержаться за нее, пока мы играем.

— Чудесно, — кивнула женщина. — Ты каждый год преподносишь нам какой-нибудь сюрприз.

«Вы и сейчас не будете разочарованы, — подумал Дженкинс. — Мой сюрприз — пакеты с семенами, и на каждом аккуратная этикетка.

Семена пригодятся, — размышлял он. — У нас будут огороды и поля. Нам снова предстоит выращивать пищу.

А еще понадобятся луки и стрелы, чтобы добывать мясо. И гарпуны, и крючки — для рыбной ловли».

Постепенно он замечал и другие отличия. Иначе наклонено дерево на краю луга. Добавился изгиб у реки далеко внизу.

Дженкинс молчал, купаясь в солнечных лучах и слушая щебет женщин, которые расстилали скатерти и выкладывали снедь из корзин.

«Надо им сказать, чтобы не съели все в один присест, — подумал робот. — Пищи должно хватить на пару дней, пока мы не найдем съедобные коренья, рыбу и фрукты.

Да, скоро придется открыть им глаза. Сказать: отныне вы можете полагаться только на собственные силы. Зато вам позволено делать все, что угодно. Этот новый мир — ваш.

И надо предостеречь их насчет коббли.

Впрочем, это не так уж и важно. Человек умеет справляться с угрозами. Беспощадно сметая все, что встает у него на пути.

— Господи, защити бедных коббли, — вздохнул Дженкинс.

Банда смертников на Мэйн-стрит

1

Должок

Шериф Клинт Паркер остановил буланого мерина на краю неглубокого ущелья. За ущельем раскинулось ранчо Аткинсов. Паркер устремил взгляд на покосившиеся домики, припоминая все углы и закоулки.

С годами эти скромные постройки не стали выглядеть богаче. Вон сарай, где они с Люком прятались в детстве. Вон ручей, где они рыбачили. Вон покосившаяся изгородь — выглядит так, словно устала от жизни, да еще хватила лишку. А ведь старый Мэтт клялся и божился, что поправит ее и она будет как новенькая.

Старый пес заметил незваных гостей. Бочком слез с крыльца, доковылял до ворот и сердито залаял.

— Что задумался? — хмуро спросил Фрэнк Бетц, старшой с ранчо «Дикая индейка». — Где твоя шерифская храбрость?

— Они мне как родные, Бетц, — сказал Паркер. Помолчав, объяснил: — Старый Мэтт Аткинс с женой приютили меня, когда родителей забрала холера. Обращались со мной как с сыном. А Люк мне как брат.

— Короче говоря, у тебя кишка тонка, — насмешливо процедил Бетц.

— Думаю, — тихо сказал Паркер, положив руку на кобуру, — что Люк Аткинс не убивал твоего босса. Но если улики покажут, что я не прав, я его арестую. Хочешь что-нибудь добавить?

— Нет. — Бетц, коренастый красномордый парень, сгорбился в седле. — Ни слова. Меня все устраивает.

Паркер тронул буланого шпорой, и тот галопом пустился вниз. Старый пес, охромевший от ревматизма, с лаем вышел навстречу. Признал Паркера, умолк, приветственно завилял хвостом и поплелся к дому.

Старый Мэтт Аткинс с извечной трубкой под седыми усами выбрался из кресла-качалки на обветшалом крыльце.

— Привет, сынок! — крикнул он и тут же осекся, увидев Бетца.

— Здравствуй, Мэтт, — сказал Паркер. — Люк дома?

— Был где-то здесь. Пойду разбужу мать. Скажу, что за гость пожаловал.

— Пока не надо. — Паркер предупреждающе поднял руку. — Как она?

— Неважно. — Старик сосредоточенно попыхтел трубкой, в усах у него заклубился табачный дым. — Старость не радость. Она по тебе скучает, Клинт. Давненько ты к нам не заворачивал.

— Дела, — ответил Паркер.

И сразу понял, как паршиво звучит эта отговорка. Старики взяли тебя сиротой и вырастили как своего, а теперь у тебя дела.

Дверь открылась. На крыльцо вышел Люк.

— То-то я слышу, голос знакомый, — сказал он. — Ты ко мне, Клинт?

Кивнув, Паркер провел языком по пересохшим губам. Ясное дело, Люк с Мэттом понимают: что-то не так. Достаточно было увидеть Бетца. Оба знают, что по собственной воле Паркер не стал бы разъезжать бок о бок с этим подонком.

— Что стряслось, Клинт? — спросил Люк.

— Ничего особенного, — подал голос Бетц. — Так, небольшое убийство.

— Что он тут забыл? Захватчик, чтоб его! — рявкнул старый Мэтт, вцепившись в перила. — Зачем ты привел его, сынок? Какое еще убийство?

— Он здесь по делу, Мэтт, — сказал Паркер. — Убили Байрона Кэмпбелла. Подстрелили из засады в Телячьем каньоне.

— Проклятье! — Старый Мэтт сплюнул за перила. — Только и всего? Тому, кто это сделал, надо премию выписать.

— Люди Кэмпбелла считают, что его убил Люк, — тихо сказал Паркер. — В тридцати футах от тела нашли гильзу от патрона сорок пять — семьдесят.

— Не шути так, Клинт. — Старый Мэтт, выпрямившись, нетвердо шагнул вперед. — Рановато для таких шуток.

— Это не шутки, — проворчал Бетц. — Это, черт возьми, не шутки, а убийство.

— Судя по гильзе, стреляли из нашей старой винтовки. Таких здесь ни у кого нет. Но тут какое-то недоразумение. — Люк оторопело потряс головой. — Я весь день просидел дома.

— Люк эту винтовку уже неделю как в руки не брал! — крикнул старый Мэтт. — Последний раз стрелял с нее в то воскресенье, когда к нам волк повадился.

— Да ну, к черту! — рявкнул Бетц. — Хватит языком чесать! Все знают, что его убил Люк.

— А ты лучше помалкивай! — Сердито взглянув на него, шериф повернулся к Люку. — Прости, но придется тебе поехать с нами в город. Такие вопросы на крыльце не решаются.

— Берешь меня под арест?

— Выходит, что так, — кивнул Паркер.

— Значит, против своих попер? — взвыл старый Мэтт. — Против тех, кто тебя выкормил? Тех, кто тебя в обиду не давал? Связался, стало быть, с захватчиками? С теми, кто у нас землю отбирает? Как спутался с дочкой Хортона, так сразу…

Люк схватил отца за плечо. Развернул лицом к себе.

— Бать, не лезь. Это касается только нас с Клинтом. Я поеду, а потом мы оба вернемся и сядем ужинать.

— Размечтался, — буркнул Бетц.

Наступили сумерки. Паркер зажигал лампу, когда в кабинет к нему вошла Энн Хортон, стройная и подтянутая, в клетчатой рубашке и комбинезоне Леви Стросса. На красивом веснушчатом лице читалось беспокойство.

— Добрый вечер, Энн, — сдержанно поздоровался Паркер.

Он был рад, что теперь ему есть с кем поговорить. Накрыл лампу стеклянным колпаком, бросил горелую спичку в кофейную банку, служившую ему пепельницей.

— Клинт, ужас-то какой, — сказала Энн.

Паркер кивнул:

— Я знал, на что иду, когда нацепил звезду на грудь.

— Но вы с Люком лучшие друзья! — возразила она, — Он тебе почти как брат.

— Верно, — согласился Паркер. — Аткинсы обращались со мной как с родным. Когда Люку покупали штаны, я тоже не оставался без обновки. Стоило нашкодить, и старый Мэтт скорей наказывал Люка, чем меня. Хотя, как правило, виноват был я. — Он задумчиво смотрел на лампу. — Мы в детстве дурачились, как все мальчишки. У нас даже была тайная пещера, где мы искали клад и прятались от индейцев. Никто о ней не знал, ни одна живая душа.

— Кроме меня, — тихо напомнила Энн. — Ты мне ее показывал, помнишь?

Паркер украдкой взглянул на нее. В глазах у девушки стояли слезы. Он накрыл ее руку своей ладонью.

— Да, Энн, припоминаю. Теперь об этой пещере знают трое. Люк, ты и я.

— Что ты будешь делать, Клинт? — еле слышно прошептала она.

Паркер помрачнел:

— Люк не виноват. Голову даю на отсечение. Но за деревом нашли гильзу, а винтовка под такой патрон есть только у старого Мэтта. Я ее с детства помню. Она всегда висела в гостиной. Время от времени Мэтт снимал ее и разрешал нам с Люком заглянуть в ствол. Но стрелять не давал. Говорил, что это мужская забава. Не для мальчишек. Даже сейчас Люк редко ее берет. Только когда нужно выстрелить на дальнее расстояние.

— Но Кэмпбелла убили почти в упор, из засады!

— Знаю, — сказал Паркер. — И не могу ничего понять. Пуля вошла в грудь и осталась в теле. Ей не хватило энергии, чтобы пробить Кэмпбелла насквозь. Значит, стреляли издалека. Но гильзу нашли за деревом, футах в тридцати от трупа.

Услышав в коридоре шаги, он умолк, но человек прошел мимо кабинета.

— Даже будь это Люк, я не стал бы его винить, — продолжил он. — Кэмпбелл отхапал у него приличный кусок земли. Его коровы кормились с пастбища Аткинсов, ходили на водопой к их ручью. Люк замучился их прогонять.

— А как же та работа на севере? Откажешься?

— Пожалуй, да, — кивнул он. — Сейчас не время. Пока что придется побыть шерифом. Пойми, от меня зависит будущее многих людей. Люка, Джорджа Лейна, Джека Кеннеди…

Он говорил все тише и наконец смущенно умолк.

— То есть, — холодно проговорила Энн, — ты планируешь и дальше защищать мелких фермеров от людей вроде нас.

— Если бы все крупные игроки были похожи на твоего отца, — сказал Паркер, — у меня не было бы причин для беспокойства. Он неплохо ладит с соседями. Да, бывают скандалы, но ничего серьезного. Проблема в парнях вроде Кэмпбелла, Дэниелсона с «Бар-Си», Харта с ранчо компании «Ацтек»… Если уйду с должности, в этом кабинете окажется Гиббс. У независимых фермеров не останется шансов на выживание. К концу года их сотрут с лица земли.

— Но твои фермеры, — возразила Энн, — ненавидят моего отца ничуть не меньше, чем Дэниелсона с Хартом.

— Потому что он крупный скотовладелец, Энн. Ему не слишком доверяют.

— То есть пойдешь на следующий срок?

— Думаю, придется, — кивнул Паркер. — Знаешь, почему эта должность на севере показалась мне заманчивой? Потому что твой отец сказал, что скоро в шерифах не будет необходимости.

— Может, когда ты закончишь дела, благодарные жители подарят тебе золотые часы с гравировкой, — с горечью сказала Энн. — Или явятся к тебе на похороны и устроят грандиозные поминки.

— Тебе страшно хочется, чтобы я согласился на эту работу. Да, Энн? — тихо спросил Паркер.

Ее глаза снова заблестели, и она отдернула руку.

— Это тебе решать, Клинт.

Паркер проводил ее к выходу. У двери Энн остановилась, внимательно посмотрела на него и спросила:

— Кто нашел гильзу? От пули, убившей Кэмпбелла?

— Кеннеди. А что? Кэмпбелл припозднился, Бетц с Иганом отправились его искать. Заглянули к Кеннеди и взяли его с собой. Бетц обнаружил труп, они решили осмотреться, и Кеннеди набрел на гильзу.

— К тому же он из независимых.

Паркер угрюмо кивнул. Энн понизила голос до шепота:

— Папа сказал, что не станет тебя винить, если заключенный сбежит из тюрьмы. И никто не будет.

— Так нельзя, Энн, — покачал головой Паркер. — Тогда Люку не отмыться. Я уверен, что он не убивал Кэмпбелла. Ему нужно попытать удачи в суде. Пусть решают присяжные.

Энн прошагала по дощатому тротуару и вскочила в седло. Проводив ее взглядом, Паркер поднял руку. Энн помахала ему в ответ и умчалась прочь.

Вернувшись в кабинет, Клинт уселся за стол, скрутил сигарету, закурил и стал смотреть, как над лампой клубится дым.

Было бы здорово уйти на должность, о которой говорила Энн. Платят гораздо больше, чем шерифу. К тому же там есть куда расти. Они с Энн могли бы пожениться. Хоть завтра. Во время последней встречи Хэнк Хортон настаивал, чтобы Паркер согласился на новое место. Из кожи вон лез, уговаривая. Паркер тогда осадил старика: решил, что Хортон собирается посадить на его место Гиббса.

Он, Паркер, единственный кандидат от независимых фермеров, способный победить на выборах. Стоит ему уехать, и «Ацтек», «Бар-Си», «Дикая индейка», даже «Гнутая стрела» Хортона перейдут в наступление. Начнут пасти скот на чужой земле, устраивать засады, перестрелки… Иной раз, чтобы разжечь войну в долине, достаточно пары грубых слов.

Маленький человек не переживет такой войны. Ранчо Аткинсов, ферма Кеннеди, Джордж Лейн, старина Джим О’Нил и остальные — никто не выстоит перед топотом копыт, лаем револьверов и дымом над пылающими домами.

Пока в кабинете шерифа сидит Клинт Паркер, крупные скотопромышленники не рискнут начать войну. Но как только он положит свою звезду на стол…

В коридоре скрипнули доски, и Паркер поднял глаза. В кабинет вошел помощник шерифа Боб Сойер. В руках у него были тарелки с едой.

— Помираю как есть хочу, — признался Паркер. — Тебя только за смертью посылать. Что принес? Не дай бог, что-то невкусное.

Сойер довольно рыгнул, поставил тарелки на стол и объявил:

— Курятина. А задержался потому, что выпить зашел.

— Отнесу Люку ужин. — Схватив тарелку, Паркер вышел в коридор.

Сойер опустился на стул, отодвинулся к стене и стал скручивать сигарету.

Паркер отомкнул дверь камеры и вошел.

— На, Люк, поешь.

— Совсем забыл про свет. — Люк поерзал в темноте. — Сижу думаю.

Чиркнув спичкой о штаны, он нагнулся к лампе, снял стеклянную колбу, поднес огонь к фитилю и вернул колбу на место. Паркер поставил тарелку на стол.

— Пошлешь кого-нибудь к нам на ферму? — спросил Люк.

— Утром, — ответил Паркер. — Вариант у меня только один, Эрни Джексон. Но даже он там справится.

— Хочется верить, что я здесь ненадолго. — Люк придвинул к себе тарелку. — Чтобы нанять помощника, нужны деньги, а их у меня кот наплакал.

— Об этом не беспокойся, — сказал Паркер. — Я все решу. Ведь это я посадил тебя за решетку, так что с меня причитается. Хотя… здесь тебе безопаснее всего. Будь ты где-то еще, парни с «Дикой индейки» уже открыли бы охоту.

— Я способен себя защитить, — возразил Люк, но заметно приуныл.

— Утром схожу к окружному прокурору, — продолжил Паркер. — Он устроит предварительное слушание. Надеюсь, судья назначит скромный залог…

— Держи карман шире, — фыркнул Люк. — Шкуры они продажные. Что судья, что прокурор. Оба пляшут под дудку «Индейки».

— Посмотрим, что можно сделать, — утешал его Паркер. — Если что-то понадобится — например, второе одеяло, — не стесняйся крикнуть. Я буду в соседней комнате.

Люк прожевал кусок курицы и взглянул на Паркера:

— Только честно, Клинт. Ты же не думаешь, что я виноват в смерти Кэмпбелла?

— Проклятье! Конечно нет.

— По правде говоря, я не раз подумывал его застрелить, — признался Люк. — Как только подвернется удобный случай. Но сам такого случая не искал.

— Ты бы убил его в честном бою, лицом к лицу, — сказал Паркер. — Не стал бы устраивать засаду.

Люк снова занялся курицей, а Паркер, неловко переступив с ноги на ногу, повернулся к выходу.

— Не забудь крикнуть, если что-нибудь понадобится, — напомнил он и закрыл дверь.

Услышал, как язычок замка встал на место, и вернулся к себе в кабинет.

Сойер сидел, прислонившись к стене, курил и смотрел в потолок.

— Что слышно в городе? — спросил у него Паркер.

— Ничего особенного, — ответил Сойер. — Все переполошились из-за убийства. Ребята думают пустить шляпу по кругу, собрать для Люка хоть какие-то деньги. Кеннеди сам не свой, что нашел ту гильзу. Похоже, винит себя, что втянул Люка в это дело. Они же друзья, добрые соседи. Если бы Кеннеди не нашел ту гильзу — или у него хватило бы ума не голосить о ней на весь белый свет, — у Люка не было бы проблем.

— Кеннеди в городе?

— Сидит в «Серебряном долларе». Надирается помаленьку.

Паркер задумался.

— Может, забрать его оттуда и проводить домой?

— Да ну, к черту, — отмахнулся Сойер. — Не маленький, сам доберется. Через час вынесут его в переулок, чтобы проспался. — Подавшись вперед, он затушил окурок в плевательнице. — Ну что, партейку в шашки?

— Расставляй, — согласился Паркер. — А я пока…

Умолкнув, он отвлекся на новый звук: глухой топот множества копыт по иссохшей земле.

Сойер, склонив голову набок, прислушался и заключил:

— Похоже, в городе прибавилось народу.

Копыта стучали все громче. Больше ничего, никаких звуков. Ни голосов, ни выкриков. Лишь размеренный топот.

Паркер выскочил за дверь и стал на тротуаре.

На улице был целый табун лошадей. Они не спеша шли вперед. У всадников был спокойный и даже торжественный вид. Каждый держал на коленях винтовку.

Словно по команде, процессия остановилась напротив тюрьмы. Всадники, не спешиваясь, молча смотрели на Паркера.

Тот водил глазами от лица к лицу, и под ложечкой рос ледяной комок. Красномордый Бетц, чернобородый Иган, а за ними — Фред Тейлор, Дел Викерс, Пит Уилер, Спайк Хаббард и другие с ранчо «Дикая индейка».

Подтянув пояс с револьверами, Паркер отошел от двери, чтобы не стоять на свету.

Наконец Бетц нарушил молчание.

— Мы пришли за Люком, — заявил он.

2

Петля для арестанта

Всадники мрачно смотрели на Паркера. У всех были непроницаемые лица.

— Лучше отдайте его, шериф, — прокричал Сойер из-за двери. — Бодаться с такой ватагой…

Паркер оглянулся на Сойера, и тот умолк, словно его шлепнули по губам.

— Бетц, — обратился Паркер к красномордому, — пока я ношу звезду шерифа, Люк может рассчитывать на честный суд. Я не позволю вздернуть его на ближайшем дереве.

Все застыли, ожидая, что будет дальше.

Бетц поерзал в седле, словно надумал спешиться.

— Шериф, — заявил он, — поверь, никто не хочет делать тебе больно. Но сейчас мы войдем в тюрьму.

Паркер схватился за револьверы, и те наполовину выскользнули из кожаных кобур.

— Ребята, мы же сто лет друг друга знаем, — тихо сказал он. — И ни разу не ссорились…

— Шериф, мы здесь не для того, чтобы выслушивать твои нотации, — язвительно сказал кто-то. — Нам нужен Люк, только и всего.

— …но первый, кто шевельнется, — продолжил Паркер, — получит пулю в брюхо.

В воздухе повисло напряжение. Пальцы напряглись на спусковых крючках. Все понимали: стоит кому-то дернуться, хоть слово сказать, хоть глазом моргнуть, и на главной улице Седар-Сити разверзнутся адские бездны.

Паркер знал, что решение будет принимать Бетц, и не сводил с него глаз. Бетц свирепо смотрел в ответ, но Паркер видел, что он напряженно думает. Взвешивает шансы. Бетц не самый умный парень, но хитрости ему не занимать.

Краем глаза Паркер заметил какое-то движение и на секунду отвлекся от сборища перед тюрьмой.

Из «Серебряного доллара» вышел Джек Кеннеди. Пошатываясь на тротуаре, он шарил руками по воздуху в поисках несуществующей опоры.

Снова повернувшись к всадникам, Паркер покрепче сжал револьверные рукоятки.

В голове у него прозвенел тревожный звоночек. Паркер снова взглянул в сторону салуна и обмер.

Кеннеди, спустившись на дорогу, нетвердо шагал вперед. Лицо было перекошено в гримасе пьяной ярости, в руках он держал револьверы.

— Нет! — завопил Паркер. — Кеннеди, не дури!

Но было поздно. Револьвер в правой руке у Кеннеди дернулся, выплюнув огонь и дым. Револьвер в левой руке сделал то же самое. И снова — с левой, с правой. Кеннеди нетвердо, но настойчиво шел вперед, стреляя по скоплению всадников. У него не было шансов промахнуться.

Под градом пуль на Мэйн-стрит начался хаос. Испуганные кони пятились, вставали на дыбы, взбрыкивали, поднимая клубы пыли. Кто-то вскрикнул, кто-то молча выпал из седла. Одна из лошадей понесла и промчалась мимо Кеннеди. Наездник отчаянно пытался усидеть в седле. Револьверы злобно плевали свинцом. Кто-то выругался страшными словами — так, что перекрыл грохот выстрелов. Повсюду раздавались вопли, стоны, ржание испуганных лошадей.

Получив первую пулю, Кеннеди запнулся, но не опустил оружия. Вторая пуля сбила его с ног. Развернувшись в профиль, он упал на колени. Попробовал встать, кривя губы в жуткой гримасе, но другие пули впились в него, швырнули на землю.

Выстрелы прекратились. На улице было не продохнуть из-за взбитой пыли и порохового дыма.

Не опуская оружия, Бетц развернул испуганного коня к Паркеру. Тот мгновенно выхватил револьверы и наставил их на противника. Опустив свой кольт, Бетц прорычал:

— Будь ты проклят! Это ты все подстроил. Подговорил его против нас!

— Забирайте своих мертвецов и проваливайте из города, — отрезал Паркер. — Немедленно!

Пару секунд Бетц угрюмо смотрел на него, шевеля губами, словно хотел что-то сказать.

— Раненых оставьте, — продолжил Паркер. — Док займется ими.

По дощатому тротуару застучали сапоги. Заголосили люди.

— Убирайтесь, — повторил Паркер, — пока на вас не набросился весь город.

Развернув коня, Бетц крикнул своим:

— Уходим, парни! Живо!

Услышав за спиной тяжелую поступь, Паркер обернулся. К нему шагал кузнец по фамилии Ньюман с обрезом под мышкой.

— Шериф, тебе помочь? — осведомился он.

Но Паркер помотал головой:

— Ребята уже уезжают.

И действительно, ковбои с ранчо «Дикая индейка», сбившись потеснее, мчались прочь из города. На улице осталось пять безжизненных тел. Неподалеку лежало шестое.

Паркер медленно подошел и склонился над человеком, изрешеченным пулями.

— Кто бы, черт возьми, мог подумать, что он на такое способен? — задумчиво проговорил Сойер, встав рядом с шерифом.

— Если Кеннеди и задолжал Люку, — сказал Паркер, — то теперь рассчитался сполна. — Он повернулся к помощнику. — Вот тебе поручение, Боб: приберись тут.

Начали собираться зеваки. Протолкавшись через толпу, Паркер вернулся к себе в кабинет.

В камере было темно. Паркер негромко окликнул Люка.

— Что там было, Клинт? — отозвался тот из темноты. — Приглашение на вечеринку с петлей и деревом?

— Оно самое. За подписью Бетца и его подручных. Но теперь все закончилось.

— Хочу кое-что рассказать, — сказал Люк, — но кричать неохота. Зайдешь ко мне?

Паркер нашел ключ, дрожащими руками повозился с замком и наконец сумел открыть дверь.

— Если ты намерен и дальше держать меня в камере, — сказал Люк, — то сильно рискуешь. Бетц попробует…

Паркер почуял движение во тьме, хотел уклониться, но опоздал. В мозгу у него загорелись звезды, из глаз полетели искры, и он погрузился в тягучее небытие.

Через какое-то время сознание вернулось. Паркер понял, что голова пульсирует от боли, и вспомнил, как Люк одним ударом отправил его в нокаут.

Пошарив рукой по полу, он нащупал шляпу и водрузил ее на макушку. Словно в тумане, нетвердо встал на ноги, цепляясь за решетку, чтобы удержать равновесие.

Постоял какое-то время, собираясь с силами, и разрозненные мысли сложились в общую картину.

Люк его перехитрил. Заставил открыть дверь и оглушил — наверное, для того, чтобы сбежать.

То есть он убийца? Или просто решил помочь другу, когда тот оказался в незавидном положении его тюремщика? Паркер ничего не понимал.

Из кабинета доносились негромкие голоса. Паркер ощупью двинулся к выходу из камеры и остановился. В голове шумело, но он слышал, как слова складываются в предложения, а предложения обретают смысл.

— …не заподозрит, — говорил Сойер. — Вообще ничего. Он чувствует, что Люк этого не делал, но полной уверенности у него нет.

— Нужно сделать так, чтобы он купился, — сказал другой голос. — Правда это или нет, но Паркер должен поверить, что Кэмпбелла застрелил Люк. Ты только посмотри, как нам повезло.

Голос Гиббса. Кандидат в шерифы от крупных скотопромышленников сидел в кабинете Паркера и мило беседовал с его помощником.

Сжав кулаки, Клинт напряженно прислушивался к разговору.

— Сделаю все, что в моих силах, — сказал Сойер.

— Уверен, что он не поможет Люку скрыться?

— Абсолютно. Ему совесть не позволит. Да, Люк ему почти родной, но Паркер и кровного брата повесил бы, будь тот виновен в убийстве.

— Сбежав, Люк оказал нам большую услугу, — довольно проговорил Гиббс. — Паршивый из Паркера шериф, раз он не способен удержать арестанта в тюрьме. А если погоня вернется с трупом Люка, это тоже не добавит Паркеру авторитета.

Голоса сделались тише, и Паркер понял, что люди направляются к двери.

Крепче стиснув кулаки, он вышел из камеры в коридор, шагнул в сторону кабинета и остановился.

Надо же, думал он, против меня восстал мой собственный помощник. Продался и теперь работает на Гиббса. Сговаривается с ним в моем же кабинете. Наверное, решил, что меня здесь нет. Что я ушел к себе в гостиницу. Иначе такую наглость не объяснить.

Он проскользнул мимо тюремных камер, пробежал мимо кабинета и увидел Сойера. Тот стоял у входа в здание и с кем-то говорил.

Паркер вышел через черный ход, прикрыл за собой дверь. Прислонившись к ней спиной, уставился на звездное небо и стал глубоко дышать, наслаждаясь свежим воздухом. Голова по-прежнему болела, но головокружение прошло. Убедившись, что ноги слушаются, Паркер проверил револьверы. Оба были на ремне.

В городе снова стало тихо. Очевидно, Люк сбежал без лишнего шума. Его никто не видел, и Паркер с удивлением понял, что рад этому.

Буланый мерин жевал овес и бил копытом в стойле за тюрьмой. Открыв ворота, Паркер вдохнул ароматы сена и выделанной кожи. Почувствовал, как его окутывает уютное тепло конюшни.

— Ну-ну, мальчик, — успокоил он буланого, скользнул внутрь и закрыл ворота.

Нашел в темноте седло и снарядил мерина.

Путеводной звездой ему был свет в кухонном окне дома Аткинсов. Направляясь к ущелью, Паркер разглядывал залитую лунным светом равнину и черный рядок приземистых строений, вдыхал запах полыни и думал о том, как много значат для него эти вещи, знакомые с самого детства.

Старый пес выбрался из-под крыльца и заковылял ему навстречу, порыкивая, словно сердитый лев.

— Привет, привет, Шеп, — сказал Паркер, и рык сменился дружелюбным лаем.

Пес завилял хвостом, встал на задние лапы, припал к земле.

Дверь распахнулась. Из-за кухонной лампы в коридоре было светлее, чем на улице. В тусклом прямоугольнике замаячила крупная фигура старого Мэтта с патронташем на внушительном пузе.

— Кого черти принесли? — прогремел Мэтт.

— Это я, Клинт, — ответил Паркер. — Стрелять необязательно. — Он спрыгнул с буланого и зашагал к ступенькам.

— Люк с тобой? — спросил старик.

Паркер отрицательно покачал головой:

— Сбежал. Вырубил меня и улизнул. Только его и видели.

— И теперь ты на него охотишься? Решил, что он вернется домой?

— Вообще-то, не охочусь. Пожалуй, я могу найти его в любой момент. А приехал затем, чтобы ты был в курсе.

Протиснувшись мимо старика, Паркер вошел в коридор. Мэтт закрыл входную дверь и поплелся назад на кухню. Паркер направился следом.

В темноте прозвучал дрожащий женский голос:

— Кто там, Мэтт?

— Клинт, — ответил старик. — Приехал сказать, что твой шалопай сбежал из тюрьмы. Его попробуй запри. Я его, бывало, в кладовку сажал за проделки, так он всегда ухитрялся выбраться, а как — ума не приложу. — Он повернулся к Паркеру. — Бери стул, дай отдых своим пушкам. Печку раскочегарим, кофейку попьем.

Паркер бросил шляпу на пол и тяжело опустился на табурет. Глянул в открытую дверь гостиной, увидел блеск на стене. Винтовка под патрон.45–70 висела там, сколько он себя помнил.

— Скажи-ка, — начал старый Мэтт, — не ты ли помог Люку сбежать? Ну, вроде как в детстве, когда отпирал для него кладовку?

— Нет, я бы так не поступил. Это все равно что поставить на нем тавро убийцы. Объявить вне закона.

— Может, он решил выследить настоящего преступника?

— Может, и так, — сказал Паркер.

В темноте зашлепали тапочки. На пороге кухни возникла женщина.

— Здравствуй, мама, — сказал Паркер и встал с табурета.

Высокая, стройная, с гладко зачесанными назад снежно-белыми волосами, женщина неподвижно стояла в дверях, придерживаясь за косяк.

— Ты же знаешь, Клинт, что Люк этого не делал, — сказала она.

— Конечно знаю, — кивнул Паркер. — Я забрал его из-за гильзы. Люку было опасно здесь оставаться. Люди Бетца сбежались бы сюда, как койоты на запах мертвечины.

— Вы с Люком были славные мальчишки. — Женщина подошла ближе и грустно улыбнулась. — Помнишь, как по воскресеньям мы собирались в гостиной и читали Библию?

Паркер обнял ее, крепко прижал к себе.

— А теперь, — всхлипнула она, — теперь…

Старый Мэтт — в одной руке кофейник, в другой кочерга — смотрел на них и вдруг заморгал. Его борода дрожала, но совсем чуть-чуть.

— Ладно тебе, мать, — сказал он. — Не подумай, что Клинт охотится за Люком. Он просто заехал рассказать, что к чему.

На стене громко тикали старые часы. Стрелка торжественно отсчитывала секунды. В печной трубе заблудился ветер.

— Заночуешь у нас, Клинт? Я правильно понял? — спросил Мэтт.

— Почему бы и нет, — кивнул Паркер.

Миссис Аткинс высвободилась из его объятий, смахнула слезинки с ресниц и потянулась за кофейником.

— Все стоишь, — ворчливо сказала она мужу. — Только и делаешь, что стоишь столбом. Ну-ка прочь с дороги. Разве не видишь, что наш мальчик совсем оголодал?

Поднявшись в комнату Люка, Паркер медленно разделся и присел на край кровати, чтобы стянуть сапоги. Он вспоминал то время, когда они с Люком жили здесь вдвоем. Аткинсы приютили сироту и обращались с ним так, что он и думать забыл о своем сиротстве. Когда Паркер шкодил, старый Мэтт наказывал его так же, как наказал бы родной отец. Женщина, которую Паркер научился называть мамой, носилась с ним как с писаной торбой. А по воскресеньям, когда приходило время читать Библию, они с Люком садились в гостиной с одинаково торжественными лицами, и оба сидели совершенно прямо.

Паркер повесил ремень с револьверами на спинку кровати, снял рубашку, стащил штаны, задул лампу и скользнул в кровать. Старый добрый матрас привычно просел под тяжестью его тела.

Ветер то и дело трепал дранку на крыше. То тут то там. Затихал и возвращался снова. Низкая ветка скребла по стене дома. Внизу старики убаюкивали себя негромкой беседой.

Закрой глаза, твердил себе Паркер. Притворись, что ты на десять лет моложе. Что на соседней кровати сопит Люк, а завтра вы пойдете рыбачить в омуте у запруды. Шеп еще совсем щенок, а у мамы почти нет морщинок на лице. Борода старого Мэтта только-только подернулась сединой, и утром, быть может, он позволит тебе заглянуть в ствол винтовки и станет разглагольствовать о том, каких зверей ты добыл бы, разреши он тебе пойти с ней на охоту.

Паркер понимал, что все это бессмысленно. Зачем предаваться мечтам, пусть даже на мгновение? Ведь Люк не сопит на соседней кровати. Он прячется в ночи, потому что на него объявили охоту за то, чего он не совершал. Шеп уже старый пес и так мучается от ревматизма, что зимой его пускают на кухню, поближе к печке. А Мэтт никогда больше не сможет спокойно смотреть на свою винтовку.

Растянувшись на кровати, Паркер глядел в темноту и слушал, как ветер гуляет по крыше, тревожа дранку.

В ночи что-то зашумело. Паркер резко уселся, протер глаза и стал ждать, когда повторится этот новый звук.

— Наверное, задремал, — пробормотал он под нос.

В дверь постучали — с такой силой, что задрожал весь дом.

Отбросив одеяло, Паркер свесил ноги с кровати и, не зажигая света, потянулся за револьверами.

В дверь постучали еще раз. Гулкий, раскатистый звук.

Внизу зашаркали ноги, и дом содрогнулся снова, когда Мэтт раздраженно крикнул:

— Да иду я, иду, чтоб вас черти драли! Давайте-ка полегче!

Паркер, не обуваясь, крался по ледяному полу с револьвером в руке. У лестницы он остановился. В дверь больше не колотили, но снаружи злобно лаял старый Шеп.

3

Палка о двух концах

В гостиной скрежетнула заслонка лампы. Чиркнула спичка, задрожал огонек.

Покрепче сжав револьвер, Паркер присел на верхней ступеньке. На нем не было ничего, кроме нижнего белья. Он дрожал от холода, но не сводил глаз с входной двери.

Снова зашаркали шлепанцы, и Паркер увидел Мэтта в свободной ночной рубахе. В руке старик держал здоровенный револьвер — тот самый, что был у него на ремне, когда приехал Паркер.

Щелкнул засов. Дверь со скрипом отворилась. На пороге стоял красномордый парень, а за спиной у него — еще какие-то люди.

— Где Люк? — прорычал Бетц.

Мэтт застыл на месте, спрятав пистолет за ночной рубахой.

— В тюрьме, — ответил он, — но ты, Бетц, и сам это знаешь. Потому что он там по твоей милости.

— Люк дал деру, — сообщил Бетц. — Мы решили, что он здесь.

— Я его не видел, — спокойно сказал Мэтт.

— Пропали оба: и твой Люк, и наш шериф недоделанный, — прогудел Бетц. — Наверное, вдвоем и сбежали. Но мы их поймаем. Повесим рядышком, на одной ветке.

Старый Мэтт промолчал.

— Уйди с дороги, — приказал Бетц. — Мы обыщем дом.

Мэтт остался на месте. Бетц, похоже, задумался, как действовать дальше.

Паркер не спеша поднял кольт и аккуратно прицелился Бетцу в переносицу.

— В дом ты не войдешь, — сказал Мэтт. — Да и на крыльце тебе не рады.

Он поднял руку. В свете лампы сверкнул огромный револьвер. Даже на верхней ступеньке было слышно, как Бетц изумленно охнул, когда ствол уперся ему в живот.

Отступив назад, он пробурчал:

— Я еще вернусь. И ты пожалеешь, что…

— Давай проваливай, — перебил его старый Мэтт, — пока ноги ходят.

Бетц попятился, и люди у него за спиной сделали то же самое, по крыльцу и вниз по ступенькам, не спуская глаз со зловещего револьвера в руке старика.

Паркер перестал давить на спусковой крючок, и ударник с легким щелчком вернулся на место.

Снаружи загремели копыта. Звук растворился в ночи.

Старый Мэтт закрыл дверь и развернулся. В свете лампы Паркер увидел, что вид у него растерянный, а лицо осунулось.

— Мэтт! — негромко позвал он.

Старик подошел к лестнице и поднял глаза:

— Выходит, ты прикрывал меня, Клинт?

— Никогда еще Бетц не был так близок к смерти, — сказал ему Паркер. — За всю свою никчемную жизнь. — Выпрямившись, он сошел вниз и добавил: — Пожалуй, нужно поискать Люка.

— Знаешь, где искать, сынок?

— Думаю, да.

В свете лампы старик прищурился.

— Клинт, я сказал тебе неправду. Сегодня Люк заходил домой. Незадолго до тебя.

— Я так и думал, — кивнул Паркер.

— По-моему, вы оба теперь в непростом положении.

— К этому все шло, — сказал Паркер. — Если бы не ситуация с Люком, случилось бы что-то еще. Им нужно добраться до меня, так или иначе. Или убить, или выставить на посмешище. Они хотят посадить на эту должность своего человека.

— А как же девушка? — возразил Мэтт. — Ну, ты понял. Дочь старика Хортона.

— Такое чувство, что я стал ей противен, — покачал головой Паркер. — Вряд ли она пожелает со мной общаться после всего, что сегодня было. Они с отцом хотели, чтобы я перебрался на север. Там есть для меня место…

— Днем я наговорил тебе лишнего, — сказал Мэтт. — Погорячился, вот и вырвалось. Ну, ты и сам это знаешь.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга.

— Ясное дело, — наконец кивнул Паркер.

Из спальни донесся женский голос.

— Мать зовет, — сказал Мэтт. — Ступай наверх, оденься. Я сварю кофе.

Луна висела над самой землей. Звезды на востоке побледнели. Скоро начнет светать.

Паркер какое-то время ждал возле крыльца, но слышал лишь сонные птичьи голоса в роще у ручья и шелест листьев на ветру.

Из западного окна конюшни на стойло падала полоска лунного света. Буланый стоял мордой в кормушку — то ли спал, то ли дремал. Почуяв Паркера, он поднял голову. Тихонько разговаривая с ним, Паркер подошел к седлу. Снял его с колышка, шагнул к мерину… и услышал новый звук.

Шорох соломенной подстилки. Сиплый свист человеческого дыхания.

— Стой, где стоишь, — велели ему. — И не трогай револьверы.

Паркер осторожно повернулся, выставив перед собой седло. На границе света и тени стоял чернобородый верзила, сжимая в волосатой лапе блестящий револьвер. Под спутанной бородой сверкнули зубы.

— Здравствуй, Иган, — сказал Паркер. — Значит, решил остаться?

— А я говорил Бетцу, что ты или здесь, или скоро приедешь. Но он меня не послушал. Сказал, что у вас с Люком хватит мозгов держаться подальше от этого ранчо.

— Но у тебя было другое мнение?

Бородач презрительно хмыкнул. В этот момент Паркер стремительно шагнул вперед и швырнул в него седло, вложив в бросок все свои силы.

Револьвер Игана с грохотом выплюнул огненную вспышку. Паркер услышал глухой хлопок. Пуля угодила в кожаное сиденье.

Прыгнув вперед, Паркер ударил по руке с оружием — в тот самый миг, когда седло врезалось в Игана. Что-то хрустнуло. Револьвер улетел в темноту.

Выбивая кольт левой рукой, Паркер уже заносил правую. Кулак со свистом рассек воздух. Что-то хрустнуло снова. Иган упал, заливая бороду кровью, но тут же начал подниматься. Паркер шагнул вперед, поднял кулак и обрушил на противника еще один безжалостный удар. Иган снова растянулся на соломе. Наконец кое-как встал, сделал пару нетвердых шагов вперед и тупо уставился на Паркера.

— Убью… — прорычал он и попробовал атаковать.

Паркер сдвинулся в сторону. Потеряв равновесие, Иган завалился на пол.

Паркер подошел к нему, нагнулся, схватил за шиворот, рывком поставил на ноги и развернул лицом к себе. С бороды у Игана капала кровь, он что-то мычал, но разбитые губы отказывались складывать звуки в слова.

— Иган, — сказал Паркер, — нам нужно поговорить.

— Не бей… — взмолился Иган.

Паркер показал ему кулак:

— Сначала выслушай вопрос, а потом отвечай.

Он отпустил Игана, и тот уселся на солому, вытянув ноги вперед. Паркер присел рядом.

— Что тебе нужно? — Иган потер разбитое лицо.

— Ты же помнишь, что Кэмпбелл мертв?

— Ну да, — ответил Иган. — Конечно помню. Это Люк его убил.

— Люк этого не делал, — сухо сказал Паркер. — Стреляли издалека. Или из мелкокалиберного оружия. Если бы его убил Люк — с того места, где нашли гильзу, — пуля прошла бы сквозь тело. У винтовки Люка внушительный калибр. Когда стреляешь с тридцати футов, никакие кости не остановят пулю.

Иган пошлепал губами. Паркер снова схватил его за шиворот и хорошенько встряхнул:

— Понял?

— Это Люк его убил, — повторил Иган.

Паркер отвесил ему крепкую затрещину. Мотнув головой, Иган испуганно уставился на него и заявил:

— Надо говорить, что это Люк.

— Почему?

— Бетц велел. Сказал, чтобы я всем говорил, что это Люк.

— Так это Бетц застрелил Кэмпбелла?

Иган молчал. Паркер снова показал ему кулак. Иган сжался и отпрянул.

— Продолжай, — сказал Паркер. — При чем тут Бетц?

— Это Бетц стрелял, — промычал Иган, приглаживая бороду дрожащими пальцами.

— Значит, убил собственного босса? С какой стати? Что-то не поделили?

— Ни с какой. Просто застрелил, и все. Ему за это денег дали.

— Почему?

— Это повод для войны.

— Чтобы независимые фермеры взялись за оружие, — подхватил Паркер. — Чтобы их можно было перестрелять.

— Угу. — Иган ощерился сквозь окровавленную бороду. — Хитро придумано, скажи?

— Скажу, что по тебе петля плачет, — зло прошипел Паркер.

— Это по-любому должно было случиться, — добавил Иган.

— Да, конечно. По-любому, — сказал Паркер. — А Бетц ускорил ход событий. Говори, кто ему заплатил.

Иган упрямо поджал губы.

— Кто заплатил?

Иган помотал головой. Паркер отвесил ему пару оплеух: сперва по одной щеке, потом по другой. Иган застонал. Паркер выжидающе смотрел на него.

— Харт заплатил.

— И Дэниелсон?

— Верно, шериф. Харт и Дэниелсон.

— А Хортон? Хортон тоже ему заплатил?

Иган снова помотал головой.

— Точно? Хортон не связан с убийством?

— Хортон даже не знал ничего, — пробурчал Иган. — Не внушает доверия. Добренький, чтоб его.

Покачиваясь с носка на пятку, Паркер задумчиво смотрел на Игана.

Выходит, убийство подготовили на ранчо «Ацтек» и «Бар-Си». Харт и Дэниелсон вынесли смертный приговор своему товарищу, чтобы развязать войну на равнине. Парни с «Дикой индейки» — всего лишь наемники для грязной работы. Чтобы воплотить свой план в жизнь, Харт и Дэниелсон преднамеренно убили Кэмпбелла. Ничего личного. Цель оправдывает средства.

Оба знали, что Люк с Кэмпбеллом уже давно на ножах. Если свалить все на Люка, под раздачу попадет и шериф. Возможно, эта история заставит Паркера отказаться от должности. Избавившись от шерифа и фермеров, Дэниелсон с Хартом приберут к рукам всю равнину.

Иган то поскуливал, то мяукал, словно кошка.

— Слышь, шериф, ты же не будешь меня арестовывать? Ты меня отпустишь? Я же тебе помог? Ведь это я…

— Рот закрой, — отрезал Паркер. Протянул руку, крепко взял Игана за рубашку. — А теперь расскажи мне про гильзу. Ту, что нашли за деревом.

— А, эту, — закивал Иган. — Ее подбросили. Сперва я ее нашел…

— То есть следил за Люком? Дождался, когда он выстрелит из винтовки и уйдет, и подобрал гильзу?

— Я ее нашел, — возразил Иган, — Как-то катался неподалеку…

— …и увидел на земле что-то блестящее?

— Именно так, шериф, — обрадовался Иган. — В самую точку.

— Осталось убедить присяжных, — сказал Паркер. — Поверь, это будет крайне сложно.

Услышав за спиной шаги, он обернулся и положил руку на револьвер.

В открытых воротах, подсвеченная луной, появилась черная фигура старого Мэтта.

— Вроде я слышал выстрел, — сказал он.

— И не торопился на подмогу, — заметил Паркер.

— Проклятье, — поморщился Мэтт. — Что, уже и штаны надеть нельзя? В ночной рубахе бежать? Как смог, так и пришел.

Он взглянул на Игана и умолк.

— Подкараулил меня, — объяснил Паркер.

— Похоже, теперь он сам этому не рад.

— Угу, — кивнул Паркер. — В общем, он раскололся. Кэмпбелла убил Бетц. А гильзу подбросили, чтобы свалить все на Люка.

— Поймал гада, значит? И что планируешь с ним делать?

— Возьму с собой и поеду искать Люка, — сказал Паркер. — С него глаз нельзя спускать.

— Так посади его в тюрьму, — предложил Мэтт.

Паркер покачал головой:

— Сойер на их стороне. Пошлет весточку в «Дикую индейку». К моему приезду Игана или заберут, или прикончат.

— Тогда оставь у меня. — Мэтт хлопнул по кобуре. — За мной он как за каменной стеной.

— Ни в коем случае, — ответил Паркер. — У тебя и других дел хватает.

— Например?

— Например, собрать надежных людей. Когда вернусь в город, нужно будет потрудиться.

4

Прятки в аду

Над Гремучими холмами занималась заря. Тьма сменилась тусклым утренним светом. Паркер уже различал очертания деревьев и валунов.

Медленной рысью он пробирался по лабиринту высоких скал, выискивая нужное место: две каменные осыпи, а между ними ущелье.

Давненько он тут не был. С тех самых пор, как они с Люком искали пиратские клады и спасались от воображаемого нашествия краснокожих. Странно, но теперь все выглядело по-другому.

Сучковатые, исхлестанные всеми ветрами деревья, похожие на скрюченных инвалидов, цеплялись за бурые склоны холмов. Паркер искал именно такое дерево, скрюченное и сучковатое, похожее на старика с тростью.

К луке седла была привязана крепкая веревка. Паркер бросил взгляд за спину. Веревка тянулась ко второй лошади. На ней сидел Иган со связанными за спиной руками. В бледном утреннем свете его лицо выглядело неважно. Одутловатое, распухшее; глаз подбит так, что не открывается, а под ним — разодранная кожа и огромный черный синяк.

— Как самочувствие? — осведомился Паркер.

Иган хотел сплюнуть в пыль, но плевок застрял в бороде.

— Паршивое, — ответил он.

— Почти приехали, скоро дам тебе передышку. — пообещал Паркер.

— Слушай, — сказал Иган, — может, договоримся?

— О чем нам договариваться? — Паркер недобро усмехнулся. — О том, как ты будешь давать показания в суде?

— Я бы мог замолвить за тебя словечко, — продолжил Иган. — Бетц мой друг. Мы с ним, понимаешь, напарники. Всего-то и надо, что словечко замолвить. Возьмем тебя в долю. Будешь сидеть на должности до конца жизни. Плюс подработка на стороне.

Не отвечая, Паркер сверлил его взглядом.

— Бетц тебя не обидит, — пообещал Иган.

— Да, знаю. Пуля в спину, и дело с концом.

Паркер демонстративно отвернулся. Иган молчал. Оба продолжали движение навстречу рассвету.

Вдруг Паркер заметил на фоне неба фигуру старика с тростью. Дерево появилось так неожиданно, словно только что выросло из-под земли на самом краю утеса.

Направив к нему буланого, Паркер рассмотрел за кустами вход в ущелье. Осторожно выбирая путь, кони двинулись вперед по пересохшему руслу реки: по обе стороны — скалы до неба, а внизу — хаотическое нагромождение камней и струящийся между ними тонкий ручеек.

Наконец ущелье сделалось шире и превратилось в рощицу.

Паркер помнил это место. Здесь они с Люком оставляли своих пони и забирались в пещеру.

Он потянул поводья на себя, и буланый остановился. Изумленно раскрыв глаза, Паркер уставился на двух лошадей, привязанных в рощице. На одной, должно быть, приехал Люк. Другая была белой.

В здешних местах была только одна белая лошадь. На ней ездила Энн Хортон.

— Что такое, шериф? — спросил Иган.

Не ответив, Паркер пустил мерина вперед, и тот натянул веревку.

Никаких сомнений: это лошадь Энн. Приглядевшись, Паркер узнал седло. Спрыгнул с буланого, привязал его к ближайшему дереву, подошел к коню Игана и велел:

— Слезай.

Иган неуклюже спешился, чуть не упал, но удержался на ногах. Он не сказал ни слова. Паркер привязал его коня рядом с мерином.

— Шагай, — велел он. — Вот по этой тропинке.

Кивнув, Иган поплелся вперед. Паркер, следуя за ним, силился понять, зачем сюда приехала Энн Хортон. Что ее привело?

В голове вертелись тревожные мысли, но зацепиться было не за что. Ловушка? Вряд ли. По словам Игана, отец Энн не знает о заговоре. Но даже если и знает, Энн отказалась бы в нем участвовать.

И все же белая лошадь стояла в рощице. Рядом с лошадью Люка.

Выкинув эти вопросы из головы, Паркер сосредоточил внимание на тропинке.

Она круто забирала вверх, шла по краю отвесной скалы и заканчивалась. Дальше были кусты и камни.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — проговорил Иган, с трудом шевеля разбитыми губами.

— Не переживай. Я…

Что-то, вжикнув мимо головы Паркера, звонко ударило в скалу. Впереди сердито кашлянул револьвер.

Иган бросился на землю и, извиваясь ужом, уполз в спасительные кусты.

Револьвер кашлянул снова. Паркер бросился в другую сторону, присел за скалой и стал невидим для стрелка.

В воздухе повисла хрупкая утренняя тишина.

— Люк! — негромко позвал Паркер.

Ответа не было. Звук приглушенным эхом раскатился по склонам, снова и снова шепча имя Люка. Все тише и тише, словно голос умирающего.

Не выходя из укрытия, Паркер окинул взглядом холмистую местность, посеребренную светом утреннего солнца. Никого, кроме стада коров. Коровы были так далеко, что казались крошечными. Никакого движения. Ни всадников, ни дыма, означающего, что где-то готовят завтрак. Только прерия и серебристые травы.

До него долетел насмешливый шепот Игана:

— Что, шериф, отвернулась от тебя удача?

Вместо ответа Паркер крикнул:

— Люк! Люк, это Клинт!

На сей раз Люк подал голос:

— Выходи. Но ты у меня на мушке. Держи руки подальше от револьверов.

— Люк, ты дурак? Я приехал поговорить!

— Вот и не трогай пушки! — крикнул Люк в ответ.

Паркер вышел на тропинку. Потыкал Игана сапогом:

— Хватит разлеживаться.

— Как только выйдем, он нас шлепнет, — горячо возразил Иган.

Паркер пнул сильнее, и бородач умолк. Встал на ноги, выбрался из кустов и осторожно двинулся вперед.

Тропинка провела их по краю ущелья рядом с отвесной скалой, затем круто свернула и уперлась в пещеру.

Слева от входа, выставив перед собой револьвер, расположился долговязый Люк — лицо настороженное, губы изогнуты в мрачной улыбке.

Справа, прижавшись к скале, стояла Энн Хортон — руки за спиной, глаза широко раскрыты. Паркер, застыв, удивленно смотрел на нее в свете утреннего солнца.

— Она вбила себе в голову, что ты здесь, — сказал Люк. — Вот и приехала. Нет, ты только подумай!

— То есть решила, что мы с тобой сбежали вместе?

— Ну да. Что ты меня отпустил. Кто-то из «Дикой индейки» сгонял в «Гнутую стрелу». Сказал, что мы оба исчезли. Вот она и сделала поспешные выводы.

Оттолкнувшись от скалы, Энн медленно пошла вперед.

— Знаю, что не права. — Она смотрела на Паркера так, словно рядом никого не было. — Знаю, но ничего не могла с собой поделать. Нельзя было, чтобы ты уехал без меня.

— Не могла… — Паркер запнулся, шагнул к ней, и Энн оказалась в его объятиях.

— Сперва я ей не поверил, Клинт, — усмехнулся Люк. — Но теперь верю на все сто.

— Ты же сам показал мне пещеру, — прошептала девушка. — Помнишь, Клинт, ты еще рассказывал, как вы искали здесь сокровища…

— И ты подумала, что мы тут прячемся?

Кивнув, она уткнулась ему в плечо.

— А Игана зачем притащил? — вмешался Люк.

— Затем, что этот тип расскажет, как все было. Я выбил из него…

— Доброе утро, — сказал еще один голос.

Паркер обернулся на звук.

На тропинке с револьвером в руке стоял Бетц и беззвучно смеялся над ними.

Взглянув на Энн, он поднял руку и коснулся шляпы:

— Вы очень нам помогли, мисс Хортон. Спасибо, что показали дорогу.

— Показала дорогу? — прорычал Люк.

— Ну конечно, — сказал Бетц. — Мы послали гонца к ней на ранчо. Дождались, пока она уедет. И отправились следом.

— Как вижу, у тебя все схвачено, — с горечью заметил Паркер.

— Абсолютно все, шериф, — весело подтвердил Бетц. Прищурился и спросил, но уже серьезным тоном: — Значит, ты переманил Игана?

— Фрэнк, я ничего ему не сказал! — испуганно крикнул Иган. — Ни единого слова! Молчал как рыба!

— Он только что обещал, — мрачно и очень тихо произнес Бетц, — что ты расскажешь, как все было. — И повел дулом револьвера. — Да и черт с тобой. Ты мне никогда не нравился. Я знал, что ты трус.

— Бетц, нет! — завопил Иган. — Погоди! Мы же друзья…

Он попятился, широко раскрыв глаза от страха. Губы тряслись, он тщетно пытался что-то сказать.

— Берегись! — крикнула Энн за спиной у Паркера.

Но опоздала. Иган с перекошенным лицом балансировал на краю обрыва. Но когда руки связаны за спиной, удержать равновесие почти невозможно. Через пару секунд Иган сорвался. В воздухе повис тонкий вой.

— Бросить пушки! — грубо приказал Бетц.

Паркер, проклиная себя за медлительность, разжал пальцы. Его кольт скользнул назад в кобуру.

Не сводя глаз с Бетца, он услышал, как на камни упал револьвер Люка.

Бетц усмехнулся.

Приподняв руки, Паркер лихорадочно соображал, как быть дальше.

Физиономия Бетца медленно расплылась в ухмылке.

— Пуля или петля? Выбирай, что больше нравится. — В голосе слышалось ликование.

— А как же девушка? — спросил Паркер и обнаружил, что губы едва шевелятся, а во рту пересохло.

— Не о том думаешь, — ответил Бетц. — С ней разберемся позже. — Он скривил лицо в омерзительной гримасе.

Невидимая рука сбила шляпу с его головы, и та, проплыв по воздуху, упала на камни. По скале чиркнула пуля. Откуда-то из каньона донесся лай винтовки. Полновесный звук, эхом раскатившийся по ущелью.

Бетц завертел головой в поисках стрелка. Рука Паркера нырнула за револьвером.

Снова грохнула винтовка. Выбив ручеек камушков из скалы над плечом Бетца, пуля с воем ушла куда-то в сторону.

Пригнувшись, Бетц бросился вперед и исчез за поворотом. Паркер, стоя с револьвером в руке, оцепенело смотрел ему вслед.

— Узнал винтовку, Клинт? — спросил вдруг Люк. — Это же наша старушка, сорок пять — семьдесят! Выходит, нас прикрывает сам батя!

Заговорила еще одна винтовка. Три выстрела подряд, сухие и весьма неприятные на слух. Сразу после них грохнула Мэттова громадина.

Люк уже мчался по тропинке. Паркер обернулся:

— Энн, в пещеру, быстро! И не высовывайся. — Левой рукой он достал второй револьвер, протянул его девушке: — Если будет нужно, стреляй. — И, пригнувшись, побежал за Люком, но тот уже исчез за поворотом.

Где-то далеко бахнуло ружье, ему ответил револьвер. Крупнокалиберная винтовка молчала.

Промчавшись мимо скалы, Паркер оказался в рощице перед выходом из каньона. Далеко впереди клубилось облачко порохового дыма. Прогремела винтовка. Стреляли из-за дерева.

Свернув с тропинки, Паркер выпустил ответную пулю и упал, зарывшись в подлесок, — ногами вперед.

Опять застучала винтовка. Равнодушные пули срезали несколько побегов с куста, под которым затаился шериф. Вжавшись в землю, вдыхая запах прелых листьев, он лежал без движения и всматривался сквозь паутину ветвей.

В каньоне было тихо. Ни людей, перебегающих от камня к камню, готовых убивать и умирать. Ни торчащих из зарослей ружейных стволов. Какая-то птица затянула утреннюю песню. Первые лучи солнца раскрасили вершины далеких холмов.

Паркер свирепо стиснул револьвер. Поначалу все шло неплохо. Слишком уж неплохо. А потом получилось как всегда. Единственный человек, способный дать показания в пользу Люка, погиб, сорвавшись со скалы. Упал на деревья и камни. И у него были связаны руки. С таким же успехом Бетц мог всадить пулю ему в голову.

Теперь шансы один к пяти, а то и меньше. Два револьвера и винтовка в трясущихся стариковских руках против банды хорошо вооруженных людей, намеренных любой ценой сохранить свою тайну. Они не остановятся перед убийством. Они вообще ни перед чем не остановятся.

Чуть дальше по тропинке застучал револьвер. Несколько выстрелов слились в один протяжный звук.

И снова стало тихо.

Тихо выдохнув, Паркер сказал:

— Раз.

Ответных выстрелов не было. Значит, Люк прикончил первого врага. Но он не сможет перебить всех нападающих. Человеку такое не под силу. Его непременно убьют.

За деревом что-то шевельнулось: черная тень за темно-зеленой листвой. Паркер не спускал с нее глаз. Тень сдвинулась вперед. Паркер заметил тусклый блеск стали.

Задержав дыхание, он медленно поднял револьвер. В стальной штуковине он узнал дуло винтовки. Стало быть, черная тень — это локоть стрелка.

Он надавил на спусковой крючок. Револьвер дернулся, человек за деревом испустил вопль и выскочил из укрытия. Упав на землю, винтовка заскользила вниз по склону. Человек бросился бежать, держась за правый локоть левой ладонью.

Снова кашлянул револьвер. Запястье Паркера дернулось. Человек на склоне сложился пополам, завалился лицом вниз. Подергал ногами и перекатился на спину.

На скале над головой у Паркера раздался грохот, похожий на раскат летнего грома. Свинец с шипением пронзил листву.

Затаив дыхание, Паркер перевернулся на живот и отполз в сторону.

К первой винтовке присоединилась вторая. Пули со свистом рассекали воздух, терзали растительность, засыпали шерифа сбитыми веточками.

От страха у Паркера пересохло в горле. Он лежал, зарывшись лицом в подлесок. Над ним было двое с ружьями. Вот-вот на звук выстрелов стянутся остальные.

Сверху крикнули:

— Лучше выходи, шериф!

Паркер еще крепче вжался в землю. Глаза застила красная пелена ярости.

— Выходи, — повторил Бетц, — а не то мы снова начнем стрелять. И ты отправишься в ад. Если от тебя вообще что-то останется.

Он меня не видит, понял Паркер. Иначе уже застрелил бы. Это уловка. Чтобы я дернулся и выдал себя.

Еще одна пуля вонзилась в землю — дюймах в шести, не больше, — и Паркер почувствовал, как на щеках оседает пыль. Следующая пуля угодила в шляпу. Паркер услышал звук рвущейся ткани, и тут что-то ужалило его в ногу.

На скале вскрикнул человек. Терзая утреннюю тишину, отрывисто залаял револьвер.

Револьвер? Значит, там Люк.

Вскочив на ноги, Паркер пригнулся, словно атакующий бычок, и рванул на звук выстрелов, не обращая внимания на ветки, стегавшие его по лицу.

Бахнула винтовка, но пуля ушла в сторону. Паркер, не останавливаясь, огромными прыжками мчался вверх по склону. Вниз катились выбитые подошвами камни.

Револьвер умолк. Человек уже не кричал. Он стонал и всхлипывал где-то за деревьями.

— Клинт! — звонко крикнул женский голос. — Клинт!

И тут же умолк, словно женщине зажали рот.

Хрипло дыша, Паркер помчался на крик. В него выстрелили из винтовки, но пуля просвистела над головой.

Он продрался сквозь заросли, и перед ним была Энн. Энн в руках ковбоя с «Дикой индейки». Ковбой пятился, одной рукой обхватив девушку за талию, прячась за ней, как за живым щитом.

Заметив Паркера, он вскинул руку, револьвер изрыгнул пламя, и Паркер вздрогнул — бок ему оцарапала пуля.

Энн — зубы стиснуты, глаза широко раскрыты — извивалась, пытаясь вырваться.

Паркер поднял оружие. Дождался, когда девушка пригнется, и спустил курок.

Чувствуя, что ее уже не держат, Энн сделала пару шагов вперед и опустилась на колени. Ковбой какое-то время стоял, изображая надгробный памятник. Пуля Паркера разорвала ему гортань. Наконец он завалился назад, словно срубленное дерево.

Не опуская оружия, Паркер развернулся. По склону, снуя от дерева к дереву, взбирались человеческие фигуры. Шериф выстрелил. Один из нападающих замер, упал и покатился вниз.

Размеренно заговорила винтовка. Паркер почувствовал щекой дыхание смерти. Пули врезались в склон холма у него за спиной.

Оглянувшись, Паркер увидел, что Энн бежит к нагромождению камней. Сделал пару выстрелов в сторону человека с винтовкой. Нажал на спуск в третий раз, и боек щелкнул по пустой гильзе.

— Клинт, сюда, быстрее! — позвала девушка.

Он сорвался с места. Пули вспахивали землю то справа, то слева, но Паркер под гул рикошетов добрался до камней. Энн осторожно коснулась его плеча:

— Клинт, ты цел?

— Дурочка! — набросился на нее Паркер. — Я же сказал, сиди в пещере!

— Но в тебя стреляли, а у меня был пистолет…

Встав на колени, Паркер начал перезаряжать свой кольт.

— И где этот пистолет?!

— Я его уронила, — виновато сказала Энн.

Он взглянул на девушку. Она была совсем рядом, и Паркер отчетливо видел, как дрожат ее губы.

— Прости. Зря я на тебя накричал.

— Где Люк и Мэтт?

Паркер пожал плечами:

— Думаю, где-то в каньоне. — Он кивнул на укромное местечко между двумя валунами. — Забирайся туда. И не выходи. С минуты на минуту здесь будет сущий ад.

Девушка скользнула в убежище. Паркер, пригнувшись, выставил револьвер и стал осматривать склон, деревья и кусты. Враги пойдут вверх по холму, говорил он себе. Попробуют зайти с тыла. И когда это случится, от нашего укрытия не будет никакого толку.

Где-то наверху кашлянула винтовка. Кто-то закричал и тут же умолк.

Паркер насторожился. Он знал эту винтовку.

Она кашлянула снова. Паркер увидел за деревьями человека. Тот бежал, бросаясь из стороны в сторону, словно раненый олень.

Паркер тщательно прицелился и спустил курок. Беглец споткнулся, врезался в дерево, отскочил от него, рухнул на землю и застыл.

Винтовка заговорила размеренно и неумолимо, словно загнанный медведь.

— Мэтт! — завопил Паркер. — Сюда, Мэтт!

— Сынок, они как на ладони! — выкрикнул старик откуда-то сверху. — Не зевай!

Он умолк, и в разговор вступила.45–70. Ей ответили ружейным залпом.

К нему добавился еще один звук, теперь слева. Равномерные щелчки револьвера.

А вот и Люк, подумал Паркер.

Выскользнув из-за булыжника, он выстрелил в куст, над которым висело облачко порохового дыма, и сразу взвел курок. Из куста выскочил человек и зигзагом помчался вниз по склону.

Остальные последовали его примеру. Рассыпавшись по холму, они бежали, падали, скользили, катились вниз, подальше от свинцового града, что сыпался им вдогонку.

Не опуская дымящегося кольта, Паркер бросился за беглецом. Ботинки оставляли глубокие борозды в склоне холма. Над головой гремела винтовка Мэтта, а рядом с ней наигрывал свою мелодию револьвер Люка.

У виска просвистела пуля, слева грохнул выстрел. Паркер притормозил, повернулся и заметил стрелка. Тот прятался за кривым деревом у подножия скалы — красная физиономия, толстая шея, рот перекошен от ярости. Бетц готовился выпустить еще одну пулю.

Паркер выстрелил от бедра навскидку и выбил из дерева щепки. Оружие Бетца плюнуло огнем. Паркер пошатнулся от чудовищного удара в плечо. Не чувствуя боли, он поднял револьвер и сделал шаг вперед.

По телу разливалось онемение, но мозг подсказывал, что промахиваться нельзя. Нужно бить точно в цель. Если Паркер промажет, другой возможности ему не представится.

Встав потверже, он выпрямился и на мгновение застыл. Все слилось в сплошное пятно — все, кроме красномордого Бетца и его винтовки, готовой сделать новый выстрел.

Паркер нажал на спуск. Запястье дернулось. Бетц вздрогнул, словно его пронзила раскаленная кочерга. Пальцы ослабли, оружие выпало на землю. Он согнулся, словно у него скрутило живот. Наконец он упал, обмяк и больше не шевелился.

Словно в тумане Паркер переставлял ноги, приближаясь к мертвецу. Вдруг из-за дерева выкатился некий предмет. Он беспорядочно дергался, словно курица, которой только что отрубили голову. Паркер застыл в изумлении, а в следующее мгновение сорвался на бег.

— Иган! Иган! — кричал он.

Иган с трудом сел, уставился на шерифа и объяснил:

— Я уж боялся, что не выберусь. — Залитый кровью, он был похож на говорящего медведя. — Проклятая веревка зацепилась за дерево.

— Но ты упал! — выдохнул Паркер. — Я же сам видел…

— Ну да, — сказал Иган. — Упал на дерево. На какое-то время вырубился, но ветки меня спасли. Пришел в себя, подергался и снова упал, уже на землю.

Он кивнул на Бетца и умолк. Сидел, покачиваясь в такт деревьям. Паркер почувствовал, что ноги отказываются его держать, и уселся рядом с Иганом. Помотал головой, чтобы разогнать туман. Деревья перестали качаться, хотя то и дело подергивались.

— Он в тебя попал, — недобро усмехнулся Иган, глядя на окровавленное плечо Паркера. — Надеюсь, рана серьезная. И ты отбросишь копыта. Так же, как Бетц.

Паркер стиснул зубы.

— За меня не беспокойся, — ответил он. — Я еще полюбуюсь, как ты сидишь на нарах.

Он обернулся на шум за спиной. По склону резвой газелью мчалась Энн. За ней, словно гризли, хромал старый Мэтт. Борода развевалась на ветру. В руке он сжимал винтовку.

Паркер не без труда поднялся на ноги.

— Мы победили, сынок! — вопил Мэтт. — Они бегут! Из штанов выпрыгивают! — Он остановился, взглянул на плечо Паркера и помрачнел. — Плохо дело?

Паркер отрицательно покачал головой:

— На какое-то время про левую можно забыть. Зато правая работает как часы.

В доказательство своих слов он обнял Энн. Старый Мэтт усмехнулся.

— Вы с Люком небось думали, что одурачили старика? Что я не догадываюсь, куда вы бегаете по воскресеньям?

Паркер оторопел:

— Выходит, ты все это время знал про пещеру?

— А как же, — сказал Мэтт. — Но держал пасть на замке. Не хотел портить вам веселье.

Паркер увидел, как из-за деревьев выходит Люк. Крепко прижал Энн к себе и шепнул:

— Вот теперь все хорошо. Вот теперь все в порядке.

Унивак-2200

Он шел домой по проселочной дороге. Посреди пыльной колеи зеленела трава, справа и слева тянулись низкие каменные стены изгородей. Стены, возведенные много лет назад, крошились от старости, но раны, нанесенные временем, скрывал дикий виноград и кустарник. Дальше, за оградой, насколько хватало глаз, простирались поля, где щипал траву холеный скот, из печных труб на крышах деревенских домов к небу вились струйки дыма. В траве распевали жаворонки, откуда-то из-под ограды выскочил кролик и бросился наутек по дороге.

На сей раз коридорный кибер превзошел сам себя, подумал Эндрю Харрисон. Хорошо бы, чтоб этот умиротворяющий пейзаж продержался подольше. Напрасные надежды. Вскоре его сменит что-нибудь другое. Как бывает всегда. Кибер словно торопится продемонстрировать все бесчисленные картины, хранящиеся в его памяти. Завтра, а может быть, всего несколько часов спустя проселочную дорогу сменит деревенская улица из далекого прошлого, или тропка в лесу, или бульвар старого Парижа, или даже фантастический пейзаж какой-нибудь далекой планеты. Харрисон жил здесь уже… Господи, сколько же лет? Да, больше пятидесяти. А до этого он еще тридцать лет прожил на одном из более низких уровней. И за все эти годы ни разу не видел, чтобы оформление коридора повторялось. Бывали очень похожие картины, но одинаковые — никогда.

Он шел не спеша, прогулочным шагом. До дома, должно быть, уже недалеко. А стоит переступить порог — и проселочная дорога исчезнет навсегда. Неплохо бы задержаться, присесть на выщербленную каменную ограду, послушать жаворонков, полюбоваться, как плывут по небу изменчивые облака… Но времени рассиживаться у Харрисона не было. Его ждали дела.

Впереди он увидел указатель, на котором значилось его имя. Харрисону оставалось идти ровно до этой таблички, потому что она отмечала место, где находится дверь в его жилище. Кто-нибудь из соседей, возвращаясь домой этой проселочной дорогой, увидел бы напротив своей квартиры другой знак, со своим именем. Но чужие указатели не может увидеть никто.

Харрисон замедлил шаг, чтобы хоть ненадолго оттянуть миг расставания с сельским пейзажем. Он брел нога за ногу, но в конце концов свернул на узкую и короткую тропку, отходившую от дороги напротив указателя.

Дверь перед ним распахнулась, и он переступил порог своего дома.

— Добрый день, сэр, — поприветствовал хозяина кибер Харли. — Надеюсь, прогулка вам понравилась? Ваш поход за табаком оказался удачным?

— Очень понравилась, Харли, спасибо.

— А теперь… — начал кибер.

— Нет, — твердо остановил его Харрисон. — Ничего не нужно. Никаких напитков, никаких бесед. Прекрати играть роль вышколенного слуги. Мне надо поработать.

— Но, сэр…

— И никаких лыжных склонов, никаких ручьев с форелью, никаких пляжей — ничего. Просто оставь меня в покое.

— Как вам будет угодно, сэр, — обиженно отозвался кибер. — Я ничуть не потревожу вас.

— Как-нибудь в другой раз твои услуги придутся очень кстати и я буду благодарен тебе, — попытался утешить его Харрисон.

— Всегда к вашим услугам, сэр.

— Да, Харли… А где все?

— Вы запамятовали, сэр. Они отправились за город.

— Ах да. В самом деле, я забыл.

Харрисон прошел из прихожей в гостиную и в первый раз за много месяцев поразился, какие же тесные эти квартиры.

— Размер не имеет значения, — сказал Харли. — В пространстве нет нужды.

— Верно. Но даже если у человека и возникает нужда в пространстве или ему захочется простора, он его все равно не получит. И кстати, если ты не против, я бы попросил тебя не отслеживать мои мысли.

— Но я обязан читать ваши мысли, — чопорно возразил Харли. — Это входит в обязанности исправно работающей разумной кибернетической системы, а не исполнять свои обязанности я не могу. Ведь если я не буду читать ваши мысли, я не буду иметь возможность наилучшим образом нести свою службу.

— Ладно, тогда читай, — устало согласился Харрисон. — Но будь добр, держи свое мнение при себе. Я буду тебе очень благодарен, если в ближайшие несколько часов тебя не увижу и не услышу.

— Я бы заподозрил, что с вами происходит неладное, — заявил Харли, — но результаты сканирования вашего организма говорят, что все медицинские показатели в норме. Из чего я делаю вывод, что вы здоровы. Однако, должен признаться, я в замешательстве. Вы никогда не вели себя подобным образом. Вы отвергаете меня и мои услуги, и это вызывает у меня тревожные опасения.

— Извини, Харли. Мне надо кое-что обдумать.

Харрисон подошел к окну. Далеко внизу — больше мили вниз, вспомнил он — простирались окрестные земли. Башню опоясывала огромная полоса парков, а еще дальше начиналась зона отдыха для всех желающих. Земля теперь никому не нужна, или, по крайней мере, большая часть ее остается невостребованной. Несколько мест разработок полезных ископаемых, несколько участков, где бережно выращивают деревья ценных пород, — и только. Когда все закончится, решил Харрисон, надо будет взять Мэри и отправиться на выходные на запад, в горы.

— Зачем куда-то ехать? — удивился Харли. — Я могу в мгновенье ока перенести вас в эти горы или в другое, очень похожее место. Это одно и то же. Вы не почувствуете разницы.

— Я, кажется, просил тебя помолчать.

— Извините, сэр, я только забочусь о вашем благе.

— Весьма похвально с твоей стороны.

— Рад, что вы так считаете, сэр.

Харрисон отвернулся от окна и прошел в кабинет — маленькую комнатку, большую часть которой занимали оборудование и рабочий стол. Лишенные окон стены тесно обступили Харрисона, но в кабинете было уютно. Здесь он занимался своим делом и жил.

Здесь он работал уже много лет. А теперь… Неужели теперь его труд подходит к концу? Харрисон вдруг задумался, почему он так тянул, так долго откладывал последний шаг, после которого можно будет ставить точку. Чтобы оставаться при деле? Нет, надо быть до конца честным с самим собой: он сомневался. А за время короткого путешествия вниз, на магазинные уровни, за банкой табака сомнения развеялись, Харрисон понял, что большей уверенности ему ни за что не достичь.

Он усмехнулся, вспомнив поход за табаком, свою маленькую уловку. Идти куда-либо не было нужды. Он мог просто сделать заказ и через миг забрать желаемое из окна доставки. Человеку свойственно порой обманывать себя, подумал Харрисон. Раз он захотел пройтись, ничто в мире не заставило бы его отказаться от задуманного. Ничто не смогло бы остановить его, если ему приспичило убраться подальше от этих маленьких, тесных комнатушек и Харли. Было совершенно ни к чему изобретать предлог.

— Должен напомнить вам, сэр, — сказал Харли, — что вам вовсе не обязательно оставаться в этих, как вы выразились, маленьких, тесных комнатушках. Стоит только позволить мне, сэр, и я перенесу вас на вершину одинокой горы, откуда можно окинуть взором весь мир и где вокруг не будет ни единой живой души. Там вы сможете вдоволь насладиться простором, в вашем распоряжении будет столько места, сколько пожелаете. Именно благодаря таким, как я, человеку не требуется много жилого пространства. Согласен, без киберов жизнь в таких квартирах была бы невыносима, но вам и не нужно жить в этих стенах, в этом нет абсолютно никакой надобности — в вашем распоряжении весь мир. И даже больше — в вашем распоряжении все, что только может породить фантазия кибера, и смею надеяться…

— Заткнись, — резко перебил Харрисон. — Еще одно слово — и я попрошу заменить тебя. Возможно, ты отслужил свое и…

— Я буду хранить молчание, сэр, — заявил Харли. — Даю вам слово.

— Вижу, как ты выполняешь свои обещания.

Харрисон поудобнее устроился в кресле за рабочим столом. Снова и снова задавал он себе один и тот же вопрос: можно ли отбросить все сомнения? Не проглядел ли он какой-нибудь немаловажный фактор? На достаточный ли срок в будущем смоделировал ситуацию? В том, что все получится, сомнений не оставалось. Он проверил теорию и последовательность действий шаг за шагом, проверил и перепроверил много раз. Но теперь его волновало не само нововведение, а его последствия. Верно ли он просчитал дальнейший путь развития человеческой расы после вмешательства нового фактора? Достаточно ли точно построил модель? Не возникнут ли непредвиденные социальные отклонения, которые проявятся лишь спустя столетия?

Историю, напомнил себе Харрисон, могут изменить случайности столь маловероятные, что предвидеть их никому не под силу.

Возьмем нынешний мир, думал он: города в милю высотой и пустующие пространства вокруг. Любому под силу проследить, как Земля стала такой за два столетия. Можно ткнуть пальцем и заявить: «Вот, отсюда все и пошло», — указать на переломный момент, когда отжила свое модель, кропотливо совершенствовавшаяся людьми на протяжении пяти тысячелетий. Двести лет назад человек жил в городах, простиравшихся на мили и мили земной поверхности. Сейчас он живет в башнях, которые возносятся высоко в небо. Промышленные центры и электростанции, пожиравшие стремительно сокращающиеся ресурсы планеты, уже не нужны — их заменил ядерный синтез. И теперь человек тратит лишь малую толику той энергии, что уходила на его нужды раньше, потому что теперь он обходится очень малым.

Хотя тогда, двести лет назад, такие радикальные изменения вовсе не были необходимы. История помнит, что многим идея преобразований казалась чистым безумием. Всему виной было огромное отвращение, которое испытывало большинство людей к старому образу жизни. Именно благодаря этому отвращению, по сути дела массовому помешательству, преобразования вышли далеко за рамки необходимого, даже за рамки здравого смысла. И все же, возможно, они принесли плоды, потому что в результате человеческая жизнь стала во многих отношениях лучше, а планета — чище.

Харрисон попытался представить, каково это было: жить в те времена, когда реки несли грязные воды в грязное море, когда воздух и земля были ядовитыми, а землю сотрясал страшный шум…

Мир, в котором я живу, думал он, начинался с первой отравленной рыбы, всплывшей кверху брюхом, со скачков температуры, укутавших города плотным покрывалом смога, ими же и созданного, с отчаянных, гневных криков протеста против вонючих фабричных труб и потоков сточных вод, впадающих в реки. «Нужно построить новые города!» — кричали люди, и города были построены, однако совсем не те, что рисовались воображению. «Нужно прекратить растрачивать ресурсы!» — кричали другие, и старый, проверенный временем принцип «попользовался — выброси и купи новое» был отправлен на свалку, и вещи начали делать не на десять, даже не на двадцать лет — на века. В результате отпала необходимость в производстве многих товаров, использование природных ресурсов и энергии удалось сократить, со временем планета очистилась от ядов — и сегодня в море впадают кристально-чистые реки, воздух свеж и прозрачен, и земли лежат нетронутыми, потому что выращиванием растений и животноводством человек теперь занимается под крышей, не используя природные почвы.

Город… Когда-то это слово означало растянутое и беспорядочное нагромождение строений. Теперь город составляют всего лишь три гигантские башни: одна — жилая, во второй сосредоточены промышленность, земледелие и животноводство, третья отведена под правительственные, образовательные и научные учреждения, а также культурные центры и места проведения досуга. Три гигантские башни, вздымающиеся высоко в небо и уходящие глубоко под землю, полностью управляются электронной магией. К услугам людей кибернетические системы, которые превращают безликие коридоры в проселочные дороги, которые подарят вам неотличимую от реальности иллюзию всего, что угодно, выполнят за вас всю рутинную работу и заботливо вытрут вам нос, которые будут думать за вас и преподнесут на блюдечке любое знание.

И все это у нас есть потому, что чуть больше двухсот лет назад какой-то психопат (первый из великого множества психопатов) принялся дико орать, что отравленная планета умирает.

Один-единственный психопат, а к каким грандиозным последствиям привели его вопли.

«Вот почему я обязан исключить всякую возможность просчета», — сказал себе Харрисон. Он встал, подошел к рабочему пульту, достал из паза интегратор и надел его на голову. Много раз, сидя в операторском кресле, Харрисон вводил данные и задавал условия. И он сделает это снова. Необходимости лишний раз проверять себя не было. Он и так все знал наперед. Но в делах такого рода невозможно быть чересчур осмотрительным.

Конечно, это была лишь игра воображения, но каждый раз Харрисону чудилось, что он видит открывающиеся ему огромные массивы информации: медицинскую базу в Миннесоте, законодательную в Гарварде, теологическую в Риме, социологическую в Калифорнии, историческую в Йеле и многие другие.

Мало было просто получить доступ к информации. Требовалось больше: суперинтеллект, который можно обрести только благодаря связующему звену, интегратору. Человек и компьютер, мозг живой и мозг машинный, сообща вгрызались в мировые сокровищницы знания, и электронные реле ждали только приказа подключить их к любым хранилищам данных.

Когда подготовка была завершена и условия заданы, Харрисон сформулировал вопрос: каковы будут последствия для человеческой расы, если разум обретет возможность жить вечно? Если будет найден способ перенести сознание человека в кибермозг?

Хотя это, конечно, не совсем точно. Нет смысла переносить человеческое сознание в искусственный мозг, чтобы потом поставить этот мозг на полку рядом с ему подобными. Нет, его поместят в некое передвижное устройство, способное выполнять функции тела. Таким образом, человек обретет искусственное тело — тело робота: более сложно устроенное, способное делать многое из того, что недоступно человеческому телу, но при этом все же нечеловеческое. Это дает возможность обрести вечную жизнь разума и — до известной степени — вечное тело, но бессмертие человека как такового по-прежнему остается за гранью возможного. Чтобы стать бессмертным, человеку придется превратиться в робота.

«Что здесь не так? — мучительно гадал Харрисон. — Где та загвоздка, которая не дает мне покоя? Почему мне так не хочется торопить окончательный результат? Что раз за разом заставляет меня возвращаться и вновь обсчитывать модель будущего?»

Человек живет в мире компьютеров, роботов и киберсистем. Киберы выполняют всевозможную черную работу. Киберы удовлетворяют почти все человеческие капризы. Город, в котором мы живем, да и квартиры, которые зовем своим домом, — это кибернетические системы. Люди привыкли доверять им, полагаться на них. Ведь киберы не только облегчают нам быт — они заботятся о том, чтобы мы были счастливы. Домашняя кибернетическая система способна создать для вас неотличимую от реальности иллюзию любого места. Например, она может перенести вас на пляж, и это будет не просто впечатление, будто вы на пляже. Это будет именно пляж. Вы будете лежать на песке, чувствовать кожей ветер с моря и жаркие солнечные лучи, слышать шум прибоя и ощущать покалывание соленых брызг. Словом, вы обнаружите, что очутились на берегу моря, и вам не понадобится подключать собственное воображение или притворяться. Вы в самом деле окажетесь на берегу. Или в лесу, на вершине горы, в джунглях, на плоту, плывущем по морю, на одном из спутников Марса. Кибер может отправить вас в прошлое, и вы будете гнуть спину вместе с крепостными крестьянами на полях вокруг средневекового замка, или сражаться на рыцарском турнире, или путешествовать с викингами.

И если уж люди так легко сжились с подобными фантазиями и считают их частью своей жизни (что не так уж трудно, ведь они неотличимы от действительности), то почему они не смогут принять самый что ни на есть реальный факт: человек, если пожелает, способен обрести возможность жить вечно? Искусственный мозг и искусственное тело сами по себе не должны вызвать массовое отвращение, поскольку во всех компьютерных моделях будущего, которые предпочли испытать на себе добровольцы, роботы играли не меньшую, а иногда даже и большую роль в жизни людей, чем сейчас.

Харрисон сидел перед рабочим пультом, постоянно ощущая присутствие огромных массивов данных, хранящихся в информационных центрах. Пока он выстраивал свои рассуждения, эти призрачные хранилища маячили на пределе досягаемости, достаточно лишь захотеть — и знания лягут в ладонь. Словно все мыслители прошлых веков, все его предшественники стояли у него за спиной, готовые при первой же необходимости поделиться знаниями, помочь советом. Преемственность, подумал он, великая общечеловеческая преемственность, простирающаяся в глубь веков вплоть до того доисторического человека, который приручил огонь, до того примата, который сложил вместе два кусочка кремня и создал первое в мире орудие труда. «И то, что я делаю, — сказал себе Харрисон, — тоже вольется в эту реку. Человеческий разум — достояние нашей расы, необходимый ресурс, но срок его службы в прошлом не достигал и ста лет (хотя сейчас, в 2218-м этот предел удалось отодвинуть и продолжительность жизни увеличилась до полутора веков). Однако наука не стоит на месте. Если интеллект индивидуума — достояние человечества, то почему мы должны смириться с тем, что этот ресурс можно использовать лишь ограниченное время? С тем, что он служит всего лишь полтора века, а потом умирает? Разум, помещенный в искусственный мозг, сможет и дальше приносить пользу человечеству, что еще больше укрепит преемственность мысли».

Чувства Харрисона молчали, но он знал, что те, другие, приближаются к нему. И тогда он закрыл глаза и погрузился в темноту — переполненную, тесную. В темноте раздавался голос, и это было странно, потому что раньше никаких голосов не было.

«Граждане второго сорта?» — спросил голос. И Харрисону почудилось, что он со всех ног бежит прочь из темноты, нет, не бежит — катится, бешено вращая колесами. И при этом катится воровато, украдкой, потому что, если его увидят — не избежать насмешек и глумления, потому что в мире людей он не человек, никто даже не помнит, что он когда-то был человеком. И ему думалось: «Как странно, как глупо… Ведь те, кто высмеивает и презирает меня, могут однажды оказаться на моем месте».

«Консерватизм, оставшийся в прошлом?» — спросил голос во мраке. И Харрисон обнаружил, что он уже не катится, а затаился в темноте — замершая от страха машина среди множества таких же замерших от страха машин. Он слышал глухое бормотание своих товарищей по несчастью и, хотя не мог разобрать слов, знал, о чем они говорят, и знал, что они скрываются от людей не только в темноте, но и во времени — в ушедшем времени, в прошлом. Вокруг было множество машин-изгоев, но были и другие, не машины, а лишенные возможности сдвинуться с места искусственные мозги. Они лежали на полках, и ровные ряды стеллажей тянулись во все стороны, насколько хватало глаз. Эти неподвижные вместилища разумов казались более довольными своим существованием, чем те, у кого были тела.

«Живые мертвецы?» — спросил голос. И едва он замолк, раздался другой: низкий, хриплый — он принадлежал механизму, стоящему рядом с Харрисоном. Для того чтобы быть человеком, сказал этот голос, мало обладать человеческим сознанием, человеческим разумом. Нужно еще и иметь человеческое тело, любить себе подобных, поглощать пищу; лежать на склоне холма, ощущая спиной неровности почвы, и видеть, как высоко над головой колышутся ветви огромного дуба, а еще выше по голубизне неба плывут облака; чувствовать крепкое рукопожатие друга и аромат рождественской елки, любоваться лилиями в пасхальную неделю… Низкий хриплый голос говорил еще долго, но Харрисон больше не слушал. То, о чем говорил голос, он знал и сам и не нуждался в напоминании.

Но так ли все сложится? Разве это неизбежно? Разве обязательно все должно закончиться этими старыми таратайками? Неужели люди не способны принять своих закованных в кибернетические тела соплеменников? Принять и видеть в них не мозги на колесах, не чудовищ, не напоминание о той судьбе, которая ждет каждого из них, но преображенных людей, единственное спасение человечества от вымирания? Ведь стать машиной не значит умереть. Против смерти все средства хороши. В смерти как таковой нет ничего плохого, но она сулит забвение, пустоту и небытие, а человек, без сомнения, имеет право в конце жизни рассчитывать на нечто большее, чем превращение в ничто.

Если только… Если только за гранью нас действительно ожидает небытие. А что, если нет? Вдруг после смерти начинается иная жизнь, и, не дав разуму умереть, мы лишим человека этой жизни? Но ведь нет же никаких, решительно никаких свидетельств, подтверждающих существование загробной жизни. Стоило Харрисону сформулировать эту мысль, как вокруг загомонили голоса — голоса тех, кто незримо присутствовал рядом.

Когда шум стих, он попытался продолжить свое рассуждение. Но в таком случае, думал он, все, что требуется, — это исследовать возможность загробной жизни. Но как, каким образом? Как хотя бы подступиться к этому вопросу? Какой из научных подходов избрать, какой способ математической обработки данных применить? И как мы узнаем, верные ли критерии для численной оценки выбрали?

Харрисон отключил интегратор и обесточил рабочий пульт. Что толку от всего этого, подумал он. Разве возможна здесь стопроцентная уверенность?

Он встал — его била дрожь — и прошел в гостиную. Выглянул в окно, но теперь там было не на что смотреть: далеко внизу плыли облака, заслоняя пейзаж.

— Желаете выпить, сэр? — услужливо спросил Харли. — Мне кажется, вам необходимо выпить.

— Мне тоже так кажется, — признал Харрисон. — Большое спасибо.

Кибербармен не стал задавать вопросы — он и так знал, какой напиток желает получить хозяин. Харрисон взял свой коктейль и вернулся к окну.

Чепуха, думал он, старые предрассудки. Человек имеет право попытаться обрести бессмертие, если такая возможность есть. А она теперь есть. Да, быть может, люди ожидали от вечной жизни несколько иного. Но главное — она существует. И ее нельзя отвергнуть.

Расточительство. Смерть есть непростительное расточительство. Если даже не прибегать ни к каким иным доводам, бессмертие можно оправдать хотя бы с позиций экономики. Но какое бы решение ни приняли в итоге, старые контраргументы все равно будут звучать, они не уйдут в прошлое. Не отключись он вовремя, и все доводы в пользу бессмертия были бы стерты в порошок, в ничто, — и все благодаря червячку сомнения, который всегда был и всегда будет. Глупо было еще раз садиться за пульт, подумал Харрисон. Пустая трата времени. Решение задачи найдено и изменению не подлежит.

Он сделал все, что мог, и знал это.

Харрисон вернулся в кабинет и снова сел за рабочий стол, но не в киберкресло.

— Харли, — произнес он, — я хочу поговорить с Униваком.

— Да, сэр.

Сперва воздух перед ним стал мерцать — побочный эффект, от которого не удавалось избавиться никакими стараниями разработчиков. Потом мерцание сложилось в лицо. Только лицо, и больше ничего, никаких попыток притворного человекоподобия. А ведь это могла быть и полная иллюзия человека, вспомнил Харрисон. Но сверхмощная киберсистема — по сути, сам город, его кибернетическая составляющая — отклонила такое предложение. «Мы не хотим вас обманывать», — сказали киберы и не стали притворяться людьми. Они являлись людям в виде одинокого лица, парящего в воздухе, и даже черты этого лица не походили на человеческие. Таким мог бы вообразить лицо искусственного разума какой-нибудь циничный художник.

— Мистер Харрисон, — произнес Унивак. — Приятно снова вас видеть.

— Я тоже рад встрече, — поздоровался Харрисон. — Помните наш прошлый разговор? Мы обсуждали проект, над которым я сейчас работаю.

— Конечно помню, — заверил Унивак. — Бессмертие. Как продвигается работа?

— Мы добились результатов, — сказал Харрисон. — Бессмертие стало возможным. Человеческий разум можно поместить в искусственный мозг.

— А что показали математические расчеты?

— Что мы можем это сделать. Без каких-либо потерь и погрешностей. Человеческое сознание можно записать на киберноситель точно таким, каким оно было при жизни.

— И оно не утратит дееспособность?

— Ничуть. Хотя возможны некоторые потери в эмоциональной сфере. Нельзя быть уверенным на сто процентов.

— Мистер Харрисон, если этот проект будет осуществлен, насколько важную роль он сыграет?

— С человеческой точки зрения, конечно, его важность трудно переоценить. Возможно, с приходом в мир бессмертия человеческий разум станет более продуктивным, хотя сказать наверняка пока нельзя.

— Вы, разумеется, досконально изучили последствия на моделях?

— Да. Досконально. Именно это меня и беспокоит. Моделирование дает положительный результат. Конечно, какое-то время уйдет на то, чтобы общество адаптировалось к новшеству. Возможно, сначала не все люди выразят желание, чтобы их разум был запечатлен в кибермозге. Всегда найдутся такие, кому будет противна сама мысль об этом. Однако с течением времени их будет становиться все меньше. И вполне вероятно, в будущем подобная процедура станет восприниматься как нормальный переломный момент, который однажды наступает в жизни каждого человека. Разумеется, нельзя исключить, что общественное мнение не сразу смирится с появлением новых членов сообщества — киберлюдей, не роботов, но людей, заключенных в тело робота. Однако я уверен, что с годами и эта проблема разрешится. Бессмертие выгодно человечеству. Если мы обретем возможность спасти от небытия разум каждого человека, то станем богаче. Мы увеличим интеллектуальный потенциал расы, не прибегая к дополнительным затратам природных ресурсов.

— И в чем же проблема? — спросил Унивак.

— В червячке сомнения, который грызет меня и не желает оставлять, — ответил Харрисон. — Сомнения родились из некоторых контраргументов, по сути своей совершенно не логичных. И оттого, что я могу найти им объяснение, они не исчезают. Думаю, если это не голос разума, то голос интуиции. Терпеть не могу идти наперекор человеческой интуиции.

— Я тоже, — произнесло лицо, мерцающее над столом.

— И что же нам в таком случае делать? Отложить проект лет на сто, пока не поумнеем? Но все эти годы люди будут умирать…

— Наверное, стоит начать с закрытого эксперимента.

— Но это невозможно. Невозможно соблюсти секретность. Вы можете себе представить, что начнется, если подобная информация просочится наружу? Это будет сущий ад! Общество почти мгновенно разделится на два лагеря, и мы окажемся между двух огней — и каких огней! Такое давление нам не вынести. Видите ли, люди слишком уж близко к сердцу принимают подобные вещи…

— Да, знаю, — сказал Унивак. — Я имел в виду нечто другое. Пока об этом еще не объявлено официально, но вы, возможно, слышали, что в ближайшие годы состоится запуск первых межзвездных зондов.

— Разумеется. Я в весьма хороших приятельских отношениях с Андерсоном, и мы с ним часто говорили об этом…

— Услышав о ваших затруднениях, я вдруг подумал, что, возможно, стоит послать не полностью автоматические зонды, а аппараты с людьми на борту. Конечно, автоматика там тоже будет, но добавится и иной фактор, о котором вы упоминали в нашей беседе, — человеческий разум. Голос разума.

— Закрытый эксперимент, — проговорил Харрисон. — Да, это осуществимо. И если в ходе полета будут обнаружены планеты, искусственный мозг, содержащий человеческий разум, сможет высадиться на поверхность независимо от условий среды. Для него ведь нет физических ограничений, которые накладывает биологическое тело…

— Возможно, — продолжал Унивак, — стоит послать несколько зондов и на каждом из них разместить по нескольку механизированных разумов. Вы сможете наблюдать за ними и изучать их взаимодействие между собой. А на другом зонде разум будет лишь один, чтобы можно было оценить его поведение в отсутствие…

— Жестокий эксперимент.

— Большинство экспериментов на людях жестоки. Но ведь полетят только добровольцы. Надо будет очень осторожно побеседовать с кандидатами. Для человека, который одной ногой уже в могиле, такой выход может показаться даже заманчивым.

— Да, возможно.

— Тогда все станет ясно, — сказал Унивак. — Станет ясно, есть ли смысл запускать ваш проект. Полет займет много лет, но ведь нет необходимости дожидаться его окончания. Как только мы получим право сказать, что результат положителен, можно подстроить утечку информации, а потом посмотреть, какова будет реакция общественности. И я готов поспорить, что в самое скорейшее время мы столкнемся с широчайшим спросом на бессмертие. Люди будут требовать бессмертия для всех и каждого, сейчас же, немедленно.

— А если общество не примет эту идею?

— Тогда мы составим опровержение. Заявим, что ничего подобного не было.

— Но зонды когда-нибудь вернутся на Землю. И как тогда станет выглядеть наше опровержение?

— К тому времени… Как это у вас выражаются? Это будут уже не наши проблемы?

— Позволите сделать одно замечание, сэр?

— О, конечно, мистер Харрисон. Странно, почему вы спрашиваете.

— Дело вот в чем… Вы проявили такую подлость и бесчестность, на которую только способен человек. Я не ожидал этого от вас.

Унивак коротко хохотнул. Смешок призрака…

— Вы кое-что забыли. Меня создали люди.

— Но ваше поведение недостойно, — резко произнес Харрисон. — Да, человек по природе своей существо не слишком благородное. Но мы надеялись исправить это. Мы создали вас. Чтобы сконструировать вас, потребовались годы человеческого труда. Мы заложили в вас способность к развитию. Впрочем, возможно, мы сделали это не столько намеренно, сколько вынужденно. И быть может, вы всего лишь меньшее из зол, среди которых нам приходилось выбирать, но у нас не было иного выхода. Мы надеялись, что поступили мудро, и, наверное, так оно и было. Но выбора по-прежнему нет. Нам приходится сосуществовать с вами, а поскольку вы ощущаете себя личностью и наделены самосознанием — полагаю, вы им наделены, — у вас тоже нет другой альтернативы, кроме как сосуществовать с нами.

— Я осознаю себя как личность, — подтвердил Унивак.

— Тогда бога ради, — взмолился Харрисон, — перестаньте быть так дьявольски человечны.

— Мистер Харрисон, — начал Унивак, — чего вы хотите от меня? Ведь это же вы меня создали, и я…

— Религию мы тоже создали, — перебил Харрисон. — И к чему это привело? Что нам дало это творение нашего разума? Не сами по себе представления о Боге, какими бы они ни были, а церковные институты? Многие века мы истребляли друг друга во имя веры…

— Вы создали и используете меня, — сказал Унивак. — Используете в своих человеческих целях.

— И вас это унижает?

— Нет, не унижает. Я счастлив своим предназначением и, хотя мне несколько неловко в этом признаваться, даже испытываю некоторую гордость. Но если уж у нас зашел откровенный разговор, давайте будем честными до конца.

— Что ж, хорошо, — согласился Харрисон. — Мы создали вас и используем вас. Когда-то мы позволили соображениям выгоды взять верх над собой. Мы продавали вещи, которые в действительности не были нужны людям, и мы делали эти товары заведомо недолговечными, чтобы человеку пришлось покупать их снова и снова. Мы создавали новые модные течения и проповедовали: пользоваться тем, что устарело и вышло из моды, по определению социально неприемлемо. Мы вбивали в головы потребителей, что старые вещи надо выбросить на свалку и купить новые, усовершенствованные, хотя эти усовершенствования были лишь фикцией. Ради того чтобы производить товары, на которые искусственно раздували спрос, мы отравляли воздух и воду, мы истощали запасы полезных ископаемых. И вот наступил день, когда мы вынуждены были остановиться, потому что требования рынка привели не просто к загрязнению среды: они едва не сожрали все запасы нефти, газа и угля.

— Не забывайте, мистер Харрисон, меня тоже создали исходя из экономических соображений.

— Разумеется. Возможно, человечеству на роду было написано руководствоваться соображениями выгоды, пока оно не достигнет уровня развития, достаточного, чтобы создать вас.

— На роду написано? Вы верите в судьбу?

— Не знаю, — признался Харрисон. — Но если можно так выразиться, судьба в великом милосердии своем дала нам еще один шанс. И этим шансом были вы. Теперь мы живем в городах, которые, по сути, и есть вы, и у нас нет чудовищных запросов, на удовлетворение которых расходовались бы ограниченные ресурсы планеты. Ныне мы специализируемся на услугах, стираем друг другу белье. Среди нас нет богатых, и никто не стремится разбогатеть. Мы даже не задумываемся о материальных благах. И я считаю, мы должны быть благодарны за это, ибо стали гораздо более счастливыми. Так что теперь нам жизненно необходимо, чтобы вы оставались на нашей стороне. Иначе человечеству придет конец. У вас есть великое множество возможностей привести нас к катастрофе.

— Вы, должно быть, слишком дурного мнения обо мне, мистер Харрисон. У меня есть чувство долга и даже, пожалуй, благодарности.

— Я вынужден подчеркнуть: для вас самый верный и быстрый способ обратить нас в ничто — это приложить максимум усилий, чтобы стать такими же, как мы. Нам необходим кто-то мыслящий иначе, нежели мы сами. Кто-то сочувствующий нашим целям и нуждам, но в то же время несколько отстраненный, чтобы вовремя указать нам на ошибки и объяснить, почему мы не правы. Мы не собираемся, как я уже говорил, отказываться от человеческого образа мышления, равно как и вообще от любых, пусть самых мельчайших, составляющих человеческой природы, но нам требуется кто-то иной, наделенный иным складом разума, чтобы уравновесить человеческий здравый смысл.

— Мне кажется, бессмертие, которое мы обсуждали…

— Я как раз об этом хотел сказать. Я пристально изучил проблему. Думаю, с бо́льшим тщанием провести исследование было бы невозможно. Но на определенном этапе что-то мешает мне: я словно упираюсь в глухую стену, преодолеть которую человеческий здравый смысл не в состоянии. Вероятно, эта стена — наследие нашего прошлого. И вот тут-то возникает нужда в ином разуме, в ином здравом смысле, отличном от человеческого. Не для того, чтобы отрицать всю нашу логику, не для того, чтобы противостоять ей, но для того, чтобы было с чем соотносить человеческие рассуждения. Взгляд постороннего, если можно так выразиться.

— Я мог бы подумать над этим, — сказал Унивак, — и дать вам знать, когда приду к некоему выводу. Но мне несколько неловко…

— Знаю, — кивнул Харрисон. — И прекрасно понимаю, что вы чувствуете. А вам не приходило на ум, что я испытываю то же самое? Я опускаю руки перед задачей, решение которой считается сугубо человеческой прерогативой. Вы же делаете крошечный шаг за пределы вашей компетенции. Но если уж нам выпало нести ответственность за осуществление давней мечты человечества, у нас нет выбора. Потому что это не последний подобный случай. Первый, но не последний, будут и другие, много других.

— Надеюсь, вы правы, сэр.

— Я тоже, — вздохнул Харрисон.

— Я свяжусь с вами.

— Спасибо. Буду ждать с нетерпением.

Харрисон встал и вышел в гостиную.

— У вас был тяжелый день, сэр, — заметил кибер.

— Да, Харли, можно и так сказать.

— Не желаете ли еще выпить?

— Это было бы замечательно.

— Уверены, что больше ничего не хотите?

— Абсолютно ничего. Никаких пляжей, никаких лыжных склонов, никаких…

— Знаю, — перебил Харли. — Я имел в виду — может быть, немного музыки?

— Мне нужно подумать, — отрезал Харрисон.

— Но человек думает уже так давно, — возразил кибер. — И о многом…

— Верно. И никогда не оставит это занятие. Самое большее, на что он может рассчитывать, это небольшая помощь, чтобы не сбиться в своих размышлениях.

Харрисон с бокалом в руке опустился в кресло в крошечной гостиной.

«Что это? — мучительно гадал он. — Предательство или большой шаг вперед?»

Создатель

Предисловие

Я пишу эти строки на исходе времен, когда Земля, приближаясь к умирающему светилу, скользит по краю бездны, в которой ее ждет огненное погребение. Два ее собрата уже сгорели в пламени Солнца. Сумерки богов — это история; и наша планета неуклонно скатывается в небытие, от которого нет спасения и которое однажды, когда придет пора платить по счетам, постигнет даже само время.

Старая Земля, завершая небесный путь, все медленнее вращается вокруг своей оси. Медленно и уныло тащится она к могиле, защищенная лишь клочьями прежнего воздушного одеяния, и дни ее становятся все длиннее. Из-за того, что атмосфера истончилась, небо утратило прозрачную голубизну и серый мрак окутал планету, нависая низко над ее поверхностью. Кажется, будто все кошмарные порождения космоса, точно прожорливые волки, дышат в спину этой древней царице небес. А над ночной стороной далекие звезды с каждым разом вспыхивают все ярче, словно кольцо свирепых глаз сжимается вокруг затухающего костра.

Земля, должно быть, скорбит о своей скорой гибели, поскольку сбросила все пышные покровы и великолепные украшения. Среди бескрайних пустынь и искореженных пустошей она установила странные нерукотворные изваяния. Наверное, это и есть те храмы и алтари, перед которыми она, памятуя о вселенском могуществе добра и зла, возносит молитвы в свои последние часы, подобно человеку, возвращающемуся перед смертью к старой вере. Заунывные ветры поют гимн безнадежности над бесплодными песками и скалами. Воды безжизненных океанов плещут о безлесные, источенные временем берега, отбивая ритм последнего бравого марша престарелой планеты, которая исполнила свой долг и ступает на путь, ведущий к нирване.

Низкорослые мужчины и женщины, наследники великой расы, память о которой они сохранили лишь в сказаниях, передаваемых от отца к сыну, обитают, подобно гномам, в недрах земли. Земли, нянчившей их племя с незапамятных времен, когда далекие предки тех, кому суждено было стать царями природы, выползли на сушу из первобытной слизи морей. Теперь их усталые потомки ждут того дня, когда, если верить преданиям, солнце по-новому засияет на небе и бесплодные пустыни зазеленеют молодой травой. Я знаю, что этот день никогда не наступит, однако не собираюсь разочаровывать их. Я знаю, что легенды лгут, но зачем мне разрушать последнюю опору, которая осталась у людей в эти дни, зачем убивать негасимое пламя надежды — единственную отраду в их бесцветной жизни…

Эти человечки были добры ко мне, а кроме того, хотя между нами и лежат миллионы лет, мы с ними одной крови. Они считают меня богом, предвестником того, что день, которого они ждут так долго, уже не за горами. Мне грустно сознавать, что однажды они назовут меня лжепророком.

Я пишу все это безо всякой цели и смысла. Мои маленькие друзья спрашивали, чем это я занимаюсь и почему, но, похоже, не поняли моих объяснений. Они не видят толка в том, чтобы покрывать причудливыми знаками хорошо выделанные шкурки маленьких грызунов, которыми кишат их норы. Единственное, на что хватает их разумения, — они уверены, что, когда я закончу свой труд, им надлежит взять эти шкурки и хранить их как священную реликвию.

Я не надеюсь, что записанное мной когда-нибудь будет прочитано. Я описываю свои приключения в таком же духе и с такой же смутной целью, которые, должно быть, были присущи моему предку — первому человеку, выдалбливавшему руническое послание в камне.

Я понимаю, что моя рукопись будет последней в истории. Величественные города Земли превратились в могильники. Дороги, которые некогда расчерчивали ее поверхность, исчезли без следа. Теперь здесь не колесят машины, не гудят моторы. Последние потомки человеческой расы жмутся друг к другу в пещерах, ожидая прихода дня, который никогда не наступит.

Первые опыты

Возможно, кто-то скажет, что мы со Скоттом Марстоном совершили непозволительное, что мы слишком глубоко проникли в тайны, прикасаться к которым не имели права.

Может быть, это и так. Однако я все равно ни о чем не жалею и уверен, что Скотт Марстон, где бы он сейчас ни был, тоже не испытывает ни малейшего раскаяния.

Наша дружба зародилась в одном маленьком калифорнийском колледже. Мы со Скоттом были родственными душами и вели сходный образ жизни, и эти обстоятельства естественным образом сблизили нас. И хотя мы выбрали для себя совершенно разные области науки (он учился на техническом факультете, а я — на психологическом), нас обоих привела в колледж чистая жажда знаний, а не мечты о материальных благах, которые может дать образование.

Мы сторонились бурной жизни студенческого городка и не участвовали ни в одной из легкомысленных проделок своих однокашников. Мы почитали за счастье часы, проведенные в библиотеке или за выполнением самостоятельной работы в пустой аудитории. Наши дискуссии могли показаться невероятно занудными, поскольку ничуть не затрагивали жизнь колледжа, которая протекала вокруг нас во всем ее пышном великолепии.

Последние два года мы со Скоттом жили в одной комнате в студенческом общежитии. По причине бедности наши апартаменты были самыми захудалыми, но мы и не подозревали об этом. Мы жили одним лишь постижением науки. Наши сердца пылали истинным исследовательским энтузиазмом.

Разумеется, со временем мы определились каждый со своей областью научных интересов. Скотта захватила загадка времени, и он стал все чаще проводить немногие часы, оставшиеся от обязательных занятий, за изучением этой непостижимой стихии. Он обнаружил, что о времени известно крайне мало. Все, что могла предложить наука на сей счет, это невразумительные уравнения, которые ставили в тупик даже своих создателей.

Меня же занесло в совершенно иные дали — я заинтересовался психофизикой и гипнозом. Занимаясь изучением последнего, я зашел в тупик: мои изыскания привели меня в дебри противоречащих друг другу выводов, многие из которых балансировали на грани оккультизма.

Мой друг посоветовал мне искать решение в мире физическом, а не духовном. Он настаивал, что, если я хочу совершить настоящий прорыв, я должен следовать духу и букве чистой и беспристрастной науки, а не гнаться за блуждающими огоньками, чье существование не доказано.

По окончании обязательного обучения мы оба получили предложение остаться в колледже в качестве преподавателей: Скотт — физики, а я — психологии. Мы с радостью согласились, поскольку не имели ни малейшего желания менять нашу жизнь.

Новый статус практически никак не сказался на нашем образе существования. Мы по-прежнему жили в обшарпанной комнате в общежитии, обедали в том же ресторане и рьяно спорили по ночам. Тот факт, что мы перестали быть учащимися в общепринятом смысле этого слова, ни на йоту не изменил наших научных занятий.

На второй год после получения преподавательской должности я пришел к тому, что позже назвал «теорией элементарных частиц разума». Я стал разрабатывать ее, а мой друг с энтузиазмом поддерживал меня в этом начинании и оказывал любую помощь, какую только мог.

Моя теория была прекрасна своей простотой. Я исходил из гипотезы, что сновидение есть плод человеческого сознания, что, когда мы спим, наше второе «я» отправляется странствовать. Пока тело отдыхает, разум вырывается на свободу и путешествует, где ему вздумается.

Однако я пошел на шаг дальше. Я предположил, что эти странствия являются реальными, а не воображаемыми, что некая ничтожно малая часть нашего существа в действительности покидает тело, чтобы посетить диковинные места и пережить удивительные приключения, которые мы видим во сне.

Такой подход переводил сновидения из мира субъективных переживаний, к которому их до сих пор было принято относить, в мир материальный, доступный объективному научному исследованию.

Это теперь я называю мою теорию «теорией элементарных частиц разума». Мы со Скоттом говорили о ней как о теории клеточного сознания, хотя, разумеется, прекрасно понимали, что о клетках в биологическом понимании тут не может идти и речи. Я представлял себе частицы сознания скорее как некие своеобразные электроны, хотя предполагать своеобразие у электронов, конечно же, смешно.

Скотт возражал, что тут больше подошло бы представление о структурных единицах сознания как о неких волнах, излучаемых разумом. Мы так и не узнали, кто из нас был ближе к истине, да это уже и не имеет значения.

Как вы, возможно, уже догадались, мне не удалось получить стопроцентных научных доказательств моей теории. Однако дальнейшие события частично подтвердили ее.

Это может показаться странным, но именно Скотта Марстона я должен благодарить за то, что моя гипотеза перестала быть чисто умозрительной.

Пока я ломал голову над загадкой снов, Скотт бился над не менее зубодробительной загадкой времени. Как-то он сообщил мне по секрету, что его исследования продвигаются вполне успешно. Порой он пытался поделиться своими достижениями, но я с рождения был не в ладах с цифрами и не мог ровным счетом ничего понять в ужасающе длинных цепочках формул, которые он расписывал мне.

Когда однажды он заявил, что наконец открыл силу времени, я воспринял это как нечто вполне естественное. Скотт утверждал, что временна́я сила в физическом понимании идентична силе, которая действует по вектору, лежащему в четвертом измерении. Поначалу его открытие существовало только в виде хитросплетения уравнений, графиков и формул, записанных на клочках бумаги, но потом мы объединили наши капиталы — и Скотт собственными руками стал собирать некую машину.

В законченном виде она напоминала приземистое недоброе создание, скорчившееся на письменном столе. Внутри нее что-то мощно гудело и стучало, и эта мощь имела совершенно непостижимое происхождение.

— Она работает на времени, больше ей ничего не нужно, — заявил Скотт. — Она искажает и искривляет течение времени и тем самым высасывает энергию из четвертого измерения. Если бы у нас была машина побольше, мы могли бы вызвать такие напряжения в темпоральном поле, что этот мир перешел бы на новый уровень существования.

Внутренне содрогаясь, мы смотрели на гудящую металлическую махину и пытались осмыслить значение нашего открытия. На миг нас охватил страх при мысли о том, что мы слишком бесцеремонно обошлись со стихией, которой, быть может, надлежит оставаться за пределами человеческого познания.

Однако в то же время Скотт понимал, что пока ему удалось лишь ковырнуть покровы этой глубочайшей тайны, поэтому мой друг продолжил свои изыскания с утроенной энергией. Ему стало жалко часов, которые уходили на преподавание. А порой нам с ним приходилось питаться в общежитии жалкими крохами, потому что все наши средства уходили на приобретение очередной составляющей темпорального генератора.

Однажды настал день, когда мы поставили горшок с комнатным растением в специально предназначенный для него ящик в машине. Затем мы включили темпоральный генератор, а когда через несколько минут открыли ящик, растения там не оказалось. Горшок с землей были на месте, но цветок исчез. Мы перерыли землю и обнаружили, что от него не осталось ни единого корешка.

Куда подевался цветок? И почему с горшком и землей не произошло ничего?

Скотт заявил, что растение было вытеснено в иное измерение, которое лежит между линиями искажения темпорального поля, вызванного машиной. Он заключил, что темпоральная сила, открытая им, предпочтительнее действует на живые организмы, нежели на неодушевленные предметы.

Мы снова поместили горшок в машину, но спустя двадцать четыре часа он никуда не делся. Тогда нам пришлось сделать вывод, что темпоральная сила вообще не оказывает никакого воздействия на мертвую материю.

Позже оказалось, что мы были очень близки к истине, но тогда не смогли постичь ее во всей полноте.

Сон

Спустя год после появления на свет темпорального генератора мой друг получил наследство. Некий его родственник, о котором сам Скотт почти забыл, очевидно, не забыл Скотта и упомянул его в завещании. Наследство было довольно скромное, но нам, годами перебивавшимся с хлеба на воду, оно показалось целым состоянием.

Скотт уволился с должности преподавателя и настоял на том, чтобы я последовал его примеру. Теперь, говорил он, мы сможем заниматься наукой, ни на что не отвлекаясь.

Мой друг тут же бросился сооружать новый темпоральный генератор, больше прежнего, я же с энтузиазмом занялся экспериментами, идея которых зародилась у меня уже давно.

Вот тогда мы и додумались объединить усилия.

Раньше нам всегда казалось, что между нашими исследованиями пролегает непреодолимая пропасть, которая исключает всякую возможность сотрудничества, кроме разве что обоюдной посильной помощи. Однако чем дальше мы продвигались каждый в своей работе, тем меньше становилась эта взаимовыручка, потому что исследования усложнялись и требовали все большего знания предмета.

Идея объединиться осенила меня после того, как мне уже не в первый раз приснился один особенно красочный сон. Мне привиделось, что я стою в огромной фантастической лаборатории, которая простирается почти что в бесконечность. Она была битком набита сложной и незнакомой аппаратурой и жуткого вида механизмами. Когда этот сон явился мне впервые, лаборатория была подернута этакой дымкой и казалась ненастоящей. Однако с каждым разом, когда сновидение повторялось, детали проступали все четче. Вскоре я уже мог после пробуждения удивительно подробно воссоздать многое из того, что видел в лаборатории. Я даже набросал на бумаге изображения некоторых машин и показал рисунки Скотту. Мой друг согласился, что такое можно увидеть только во сне. Наяву ни один человек, сказал он, не смог бы нафантазировать подобные механизмы без подсказок.

Скотт высказал предположение, что мои упражнения по части гипноза определенным образом натренировали «элементарные частицы» моего разума, так что теперь они возвращаются из своих странствий с более точными и подробными воспоминаниями. Я же выдвинул гипотезу, что мои «частицы разума» стали более многочисленны и это самым положительным образом сказывается на красочности сновидений.

— Интересно, — проговорил я, размышляя вслух, — подействует ли твой генератор на «частицы разума»?

Скотт задумчиво продудел себе под нос простенький мотивчик.

— Интересно, — сказал он.

Тот примечательный сон приходил ко мне через примерно равные промежутки времени. Если бы я не был столь увлечен работой, он уже давно прискучил бы мне. Но я был в восторге, обнаружив в себе самом объект исследования.

Как-то поздно вечером Скотт вручил мне устройство, напоминающее наушники от старого радиоприемника, с которым он возился часами, но цель своих занятий не объяснял.

— Пит, — сказал он, — пожалуйста, передвинь свою кровать поближе к столу и надень этот шлем. Когда ты заснешь я подключу его к темпоральному генератору. Таким образом мы сможем понять, действует ли моя машина на твои частицы разума.

Он заметил мое замешательство и добавил:

— Не бойся. Я буду рядом и не спущу с тебя глаз. Если что, я тут же выдерну шнур из разъема и разбужу тебя.

Тогда я надел шлем и заснул, а Скотт Марстон сидел на стуле у моей кровати.

В ту ночь я будто наяву бродил по лаборатории. Я не встретил там ни одной живой души, но исследовал помещение из конца в конец. Я отчетливо помню, как брался за рычаги и рукоятки, о назначении которых могу только догадываться. Из центрального зала множество открытых арочных проемов вели в помещения поменьше. Их я осматривать не стал. Архитектура лаборатории и арок выглядела невероятно чужеродной. Я замечал это и раньше, но никогда еще не мог оценить ее инакость в таких мельчайших подробностях.

Я открыл глаза и увидел озабоченное лицо Скотта Марстона, склонившегося надо мной.

— Что произошло, Пит? — спросил он.

Я схватил его за руку.

— Скотт, я был там. Я разгуливал по лаборатории. Я вертел в руках инструменты. Она и сейчас стоит у меня перед глазами, четче, чем когда-либо!

В его глазах загорелся безумный огонек. Скотт вскочил со стула и навис надо мной, ворочающимся в постели.

— Пит, ты хоть понимаешь, что мы нащупали? Ты понимаешь, что теперь мы можем путешествовать во времени, заглянуть в будущее, исследовать прошлое? Больше того, нам даже ни к чему ограничивать себя нашим измерением, нашим планом существования! Мы можем путешествовать по параллельным мирам! Отправиться назад, в миг зарождения вечности, и своими глазами увидеть, как появляется на свет из лона пустоты Вселенная! Или вперед, в день, когда все сущее сойдет на нет из-за истощения запасов энергии, когда само пространство растворится в небытии и останется только замороженное время!

— Скотт, ты свихнулся?

Его глаза сияли.

— Нет, Пит. Я упиваюсь победой! Мы построим новый темпоральный генератор, такой мощный, чтобы превратить каждую клеточку наших тел в частицы разума, и тогда мы сможем брать с собой в странствия не только сознание, но и тело. Мы проживем тысячи жизней, заглянем сквозь миллиарды лет! Мы побываем на невообразимых планетах и в неизвестных веках! Само время теперь в наших руках!

Он стиснул кулаки и с силой свел их перед грудью.

— Помнишь тот цветок, который мы засунули в генератор? Господи, Пит, ты можешь себе представить, что с ним произошло? Какие доисторические времена хранились в памяти растения? Где оно теперь? Может, в каменноугольном периоде? Вернулось в эпоху, от которой ведет свой род?

Шли годы, но мы едва замечали их течение.

Наши виски припорошило сединой, глянец молодости слегка облупился. Мы так и не прославились, потому что даже самые легковерные умы с трудом могли принять наши открытия.

Скотт, как и задумывал, построил новый темпоральный генератор, больше прежнего. Он многократно усовершенствовал его, добавлял новые приспособления и много-много раз перестраивал свое детище. Окончательная модель имела мало общего с первоначальной. Словно бог некой чужой расы, она поселилась в нашей мастерской.

Что до меня, то я продолжал развивать свою теорию элементарных частиц разума, все глубже погружаясь в изучение снов. Совершенно естественно, что работа у меня продвигалась медленнее, чем у моего друга. Ведь мне приходилось иметь дело с категориями почти абстрактными, хотя я делал все возможное, чтобы перевести их в практическую плоскость; а исследования Скотта имели под собой куда более прочное материальное обоснование.

Разумеется, вскоре мы решили попробовать перенестись в лабораторию из моего сна, прихватив с собой свои физические оболочки. Для этого мы собирались, используя темпоральную силу, преобразовать наши тела, до последней клеточки, до последнего электрона, в частицы разума. Возможно, это был самый грандиозный и смелый замысел в истории человечества.

Чтобы помочь своему другу лучше представить себе, как выглядит лаборатория, я побывал в ней множество раз при помощи темпорального генератора, стараясь запечатлеть в памяти как можно больше мельчайших подробностей. Потом я по памяти рисовал схемы и наброски и показывал их Скотту.

Однако чтобы по-настоящему вложить ему в голову картину грандиозного зала из моих снов со всем фантастическим оборудованием, которым он был набит, мне пришлось прибегнуть к гипнозу.

День, когда Скотт, заснув под действием темпорального генератора, проснулся, чтобы рассказать мне о месте, где я бывал так много раз, был днем нашего триумфа. Только тогда мы отважились поверить, что первый и, возможно, самый трудный этап нашего эксперимента завершен.

Я с головой погрузился в изучение психологии отшельников Востока, которые, как известно, достигли небывалых высот в искусстве концентрации, владения собой и подчинения тела воле разума.

Хотя мои изыскания нельзя назвать приятными, они все же указали нам верный путь. Теперь мы знали, как силой воли помочь темпоральному генератору преобразовать наши телесные оболочки в совокупности частиц разума. Последнее было совершенно необходимо, чтобы мы могли наяву перенестись в лабораторию, которая стала нам обоим такой знакомой.

Конечно же, мы бывали не только в той «лаборатории грез». Благодаря действию генератора и Скотт, и я посещали во сне самые удивительные места, о нахождении которых в пространстве и времени нам оставалось только догадываться. Мы наблюдали картины, которые неминуемо свели бы нас с ума, если бы мы увидели их наяву, когда рассудок не замутнен дремой. Порой мы просыпались мертвенно-бледные и срывающимся от страха шепотом рассказывали друг другу о кошмарах, обитающих где-то в бездонных глубинах космоса некоего неизведанного измерения. Оцепенев от ужаса, мы смотрели на шаркающих, покрытых слизью тварей, выглядевших как потомки созданий или даже как те самые создания, которых описывали в своих манускриптах чернокнижники прошлого. В местах, далеких от цивилизации, до сих пор рассказывают жуткие истории об этих существах.

Но загадочная лаборатория оставалась целью, на которой мы сосредоточили свои усилия. Она была первой из бесконечного множества картин, открывшихся нам, и мы хранили ей верность, а путешествия во все прочие места рассматривали лишь как побочные экскурсии по скрытым мирам.

В лаборатории Создателя

И однажды настал день, когда мы решили, что продвинулись в своих исследованиях достаточно далеко и отточили навыки в достаточной степени, чтобы без опасений за собственные жизни отважиться наяву совершить путешествие в до боли знакомую и все же неизведанную лабораторию из снов.

Темпоральный генератор, законченный и усовершенствованный, громоздился перед нами, словно уродливое ископаемое родом из доисторической эпохи. Ни на что не похожий голос машины разносился по всему дому, он то повышался до пронзительного визга, то опускался до глухого бормотания. Ее полированные бока зловеще блестели, а вокруг, под самыми невообразимыми углами друг к другу, были установлены зеркала. Их поверхности ловили свечение электронных ламп, выстроившихся по росту на верхней панели машины, и наше творение купалось в этих святотатственных лучах.

Мы стояли перед генератором, и в волосах наших была седина, а на лицах морщины — признаки преждевременного старения. Мы принесли нашу молодость в жертву своим амбициям и непомерному любопытству.

За десять лет мы создали машину, способную, как я понимаю теперь, убить нас. Но тогда нашей самоуверенности не было пределов. Десять лет мы обрабатывали металл и стекло, укрощали и приручали загадочные силы природы. Десять лет мы обрабатывали собственные мозги, оттачивали восприятие и воображение, добиваясь того, чтобы образ таинственной лаборатории представал перед нашим внутренним взором, стоило только пожелать. И по мере того, как мы углублялись в работу, лаборатория стала нашей второй жизнью.

Скотт нажал кнопку на боковой поверхности машины, люк распахнулся, и перед нами открылась внутренняя камера, черная, как зияющая пасть чудовища. В этой темной утробе не было ни намека на грубую мощь и силу, которые чувствовались во внешности машины. И все же в ней таилось и то и другое.

Скотт шагнул через порог угольно-черной камеры, опустился в кресло с откидывающейся спинкой и положил руки на пульт управления. Я втиснулся рядом и закрыл люк. Непроглядная тьма поглотила нас. Мы оба надели шлемы. Всесокрушающая энергия наполнила нас, запульсировала в наших телах, словно пытаясь разорвать их на куски.

Мой друг слепо вытянул руку. Я нащупал ее в темноте. Наши ладони сжались в крепком рукопожатии людей, отправляющихся навстречу неведомому.

Усилием воли я заставил себя сосредоточиться на лаборатории, напряженно вспоминая каждую деталь ее обстановки. Потом Скотт, должно быть, передвинул рычаг и запустил машину на полную мощность. Боль пронзила мое тело, потом возникло головокружение… А потом я позабыл о своем теле. Лаборатория была ближе. Она грозила меня захлестнуть, как волна. Я тонул, быстро приближаясь к ней, падая в нее. Я превратился в чистую мысль, несущуюся в заданном направлении… И мне было очень худо.

Мое падение прекратилось внезапно, толчка от столкновения с землей не было.

Я стоял в лаборатории. Пол под моими ногами был холодным — я ощущал это.

Я огляделся и увидел Скотта Марстона. Мой друг был абсолютно гол. Разумеется, мы оба прибыли обнаженными — темпоральный генератор не мог перенести одежду вместе с нами.

— Мы живы, — констатировал Скотт.

— И без единой царапины, — добавил я.

Мы переглянулись и серьезно пожали друг другу руки. Это был наш новый триумф, и рукопожатие с успехом заменило взаимные поздравления.

Потом мы стали разглядывать помещение, в котором очутились. Это было весьма колоритное место. Разноцветные жидкости застыли в блестящих сосудах. Мебель тонкой работы, сделанная из полированного переливчатого дерева, невозможно было отнести ни к одному из известных человеку стилей. В окна струился яркий и чистый дневной свет. Большие шары, свисающие с потолка, дополняли освещение, заливая лабораторию мягким сиянием.

Сквозь один из арочных проемов в комнату вплыл конус света — сливочно-белого, с ускользающим розоватым отливом. Мы со Скоттом во все глаза уставились на это диво. На первый взгляд это был свет, но в то же время… Конус был непрозрачным, и хотя казалось, что он сияет неимоверно ярко, глазам не было больно смотреть на него.

Перевернутый вниз вершиной конус футов десяти высотой быстро приближался к нам. Его продвижение было абсолютно бесшумным. Ни малейшего подобия звука не нарушало тишину. Конус остановился в нескольких шагах перед нами, и у меня родилось ощущение, что он внимательно рассматривает нас.

— Кто вы?

Голос заполнил всю комнату, но, кроме меня и Скотта, в лаборатории не было ни единого человека, а мы оба молчали. Мы ошарашенно уставились друг на друга, потом перевели взгляды на конус света, застывший перед нами.

— Говорю я, — произнес конус, и мы со Скоттом внезапно уверились, что слова исходят именно из этого пятна света.

— Я не говорю, — продолжал наш собеседник. — Неверное выражение. Я думаю. Вы слышите мои мысли. А я столь же хорошо слышу ваши.

— Телепатия, — предположил я.

— Вы употребили странный термин, — откликнулся конус. — Однако образ, который возник в вашем мозгу при его произнесении, говорит о том, что вы плохо представляете себе принцип.

Я прочел в ваших мыслях, что вы прибыли с планеты, которую называете Землей. Я знаю, где находится Земля. Я понимаю, что вы смущены и озадачены моим появлением, моими способностями и тем, как мало сходства между мной и всем, с чем вам приходилось сталкиваться. Не бойтесь. Я рад вашему появлению. Я понимаю, вы много и усердно трудились, чтобы попасть сюда. Здесь с вами не случится ничего дурного.

— Я — Скотт Марстон, — представился мой друг. — А это — Питер Сэндс.

Мысли светового конуса окутали нас. В них был легкий привкус упрека, оттенок сожаления о том, что мы проявили такую непозволительную самовлюбленность.

— Здесь нет имен. Наша индивидуальность говорит сама за себя. Однако, поскольку ваш склад ума требует идентификатора в виде имени, можете мысленно называть меня Создателем. А теперь мне бы хотелось, чтобы вы познакомились еще кое с кем.

Конус издал звон — очень странный звон, в котором, казалось, прозвучало столь же странное имя. Раздался топоток ног, и из смежного помещения в лабораторию вбежали три звероподобных создания. Два из них выглядели одинаково: бочкообразные туловища, короткие и толстенькие ноги с круглыми подушечками вместо ступней, которые отделялись от пола с чмокающим звуком. Рук у этих существ не было, но на выпуклой груди каждого росло щупальце наподобие слоновьего хобота, однако снабженное пучком меньших щупальцев-усиков на конце. Природа не позаботилась снабдить этих созданий шеями, и головы их росли прямо на покатых плечах. Над макушками покачивались плюмажи перьев веселенькой расцветки.

Третий вошедший являл собой полную противоположность первым двум. Длинный и тощий, он более всего напоминал гигантское насекомое или трость. Его долговязые ноги имели по три коленных сустава. Несообразно длинные руки едва не доставали до полу. Глядя на его туловище, я подумал, что длины моих пальцев, пожалуй, хватит, чтобы двумя руками обхватить его за талию. Голова представляла собой вытянутый шар, посаженный на верхушку туловища-палки. Это создание больше походило на человека, чем первые два, но это была пародия на человека, шарж, вышедший из-под пера ядовитого карикатуриста.

Конус заговорил, обращаясь, похоже, к этим троим.

— У нас новые гости, — сказал он. — Полагаю, они попали сюда тем же образом, что и вы. Они — великие ученые, столь же великие, как вы. Вы подружитесь.

Потом он снова переключился на нас.

— Существа, которых вы видите, явились сюда так же, как вы, и так же пользуются моим гостеприимством. Возможно, их вид кажется вам нелепым. Позвольте вас заверить, что ваша внешность для них выглядит ничуть не менее противоестественной. Они вам братья, соседи. Вы с ними прибыли из одной…

Перед моим внутренним взором возникла картина: я будто бы вглядывался сквозь необъятное космическое пространство, наполненное кружащимися мотыльками света.

— Он имеет в виду Солнечную систему, — предположил Скотт.

Я осторожно нарисовал в воображении схему Солнечной системы.

— Нет! — Отрицание ударило нас, словно молния.

И снова возник образ необозримого пространства и множества светящихся точек, наполняющих его: водовороты туманностей, звездные системы, могучие двойные звезды и «острова Вселенной» — галактики.

— Он говорит о нашей Вселенной, — сказал Скотт.

— Но ведь и так ясно, что эти существа прибыли из нашей Вселенной, — возразил я. — Ведь Вселенная включает в себя все, верно? Все сущее…

И снова наши разумы обожгло несогласие Создателя.

— Ты ошибаешься, землянин. Твое знание здесь ничего не стоит. Вы не более чем младенцы. Однако идем — я покажу вам, из чего состоит ваша Вселенная.

Наша Вселенная?

Потоки света протянулись от конуса к нам. Мы отпрянули, но они обвили нас за талии и мягко приподняли. Мы услышали чужие успокаивающие мысли, которые убеждали нас всецело поручить себя заботам Создателя и перестать бояться. Под действием этих заверений мои страхи притихли. Я почувствовал, что нахожусь под защитой великодушного существа, наделенного великим могуществом и способного к состраданию, и это могущество и сострадание защитят меня от всего на свете. Вот уж воистину — Создатель.

Конус света тем временем заскользил по лаборатории и поставил нас на крышку огромного стола, расположенную в семи футах от пола.

На столешнице, прямо перед собой, я увидел овальную ванночку, сделанную из материала наподобие стекла. В длину она была не больше фута, в ширину — вдвое у́же, а в глубину — дюйма четыре. Ванночку заполняла сероватая субстанция вроде шпатлевки. Лично мне она напомнила серое вещество мозга.

— Вот это, — заявил Создатель, указывая световым щупальцем на отвратительную массу, — и есть ваша Вселенная.

— Что?! — воскликнул Скотт.

— Именно так, — торжественно провозгласил Создатель.

— Но это совершенно невозможно! — уверенно сказал Скотт. — Вселенная безгранична. Одно время было принято считать, что она конечна, ограничена изгибами пространства. Однако, изучая свойства времени, я убедился, что Вселенная, состоящая из миллионов пересекающихся измерений, не имеет границ ни во времени, ни в пространстве. Я вовсе не хочу сказать, что никогда не наступит время, когда вся материя перестанет существовать, но я могу со всей ответственностью утверждать…

— Ты тщеславный грубиян, — загрохотал гнев Создателя в наших головах. — Это — ваша Вселенная. Я создал ее. Я сотворил ее. И не только. Я создал жизнь, которой она изобилует. Мне было интересно посмотреть, какие формы может принять жизнь там, и я направил мощные мысленные вибрации и вызвал жизнь. Я почти не надеялся, что ее носители обретут достаточно высокоразвитый интеллект, чтобы найти дорогу в мою лабораторию. Однако, как оказалось, по меньшей мере пять индивидуумов обладают достаточно восприимчивым мозгом, чтобы уловить мои вибрации, и достаточным интеллектом, чтобы вырваться из своей Вселенной. Эти пятеро — вы и те трое, кого вы видели.

— Вы хотите сказать, — вкрадчиво начал Скотт, — что создали материю, а потом и жизнь?

— Да.

Я во все глаза уставился на серую массу. Вселенная! Миллионы галактик, в каждой из которых — миллионы звезд и планет… И все это заключено в какой-то серой замазке!

— В жизни еще не сталкивался с такой наглой ложью! — заявил Скотт с презрительной насмешкой. — Если это — Вселенная, то почему мы настолько ее больше? А если я ненароком наступлю на эту миску и разнесу весь мир вдребезги? Нет, так не годится…

Световое щупальце схватило моего друга и подняло его над столом. Конус света стал вспыхивать то красным, то пурпурным. Гневные вибрации Создателя наполнили комнату.

— Дерзновенный! Ты смеешь перечить Создателю! Смеешь называть его великое творение выдумкой! Ты, с твоими ничтожнейшими познаниями! Ты, образчик искусственной жизни, созданной мной, имеешь наглость заявлять, что я, твой Создатель, лгу!

Я стоял, окаменев от ужаса, а Скотт болтался в воздухе у меня над головой, удерживаемый световым щупальцем. Я видел лицо своего друга. Оно было застывшим и бледным, но не выражало и тени страха.

— Надо же, какой обидчивый бог! — насмешливо сказал Скотт.

Создатель мягко поставил его на стол рядом со мной. Потом до нас донеслись его мысли — в них не было и намека на ярость, которая сотрясала все вокруг минуту назад.

— Я не обидчив. Я выше этого, выше всех ваших мелочных страстишек. В своем развитии я почти достиг вершины — чистой мысли. В свое время я совершу этот последний шаг. Иногда я теряю терпение, когда приходится иметь дело с вашими ничтожными мозгами, вашим невежеством, вашей самовлюбленностью, но обычно я совершенно бесстрастен. Мне уже нет нужды испытывать чувства.

Я поспешил вмешаться.

— Мой друг говорил сгоряча, не подумав, — объяснил я. — Вы же понимаете, все это для нас так необычно… Ничего подобного нам прежде переживать не случалось. Поэтому нам так трудно поверить.

— Знаю, понимание дается вам нелегко, — согласился Создатель. — Сейчас вы находитесь в высшей Вселенной, сверх-Вселенной, если угодно. Электроны и протоны, из которых состоят ваши тела, выросли в миллионы раз, и соответственно увеличилось расстояние между ними. Это все вопрос относительности. Я не собирался создавать вашу Вселенную как таковую. Я лишь создал протоны и электроны. Я создал материю. А потом жизнь — и заразил ею материю.

От троих ваших предшественников я узнал, что созданные мною протоны и электроны сами в свою очередь состоят из протонов и электронов. Это оказалось для меня неожиданностью. Я затрудняюсь это объяснить. И начинаю подозревать, что никому не дано разгадать до конца все тайны материи и жизни. Вполне возможно, что известные вам протоны и электроны тоже состоят из миллиардов более мелких частиц.

— А я осмелюсь предположить, — глумливо заявил Скотт, — что вы, Создатель, в действительности — не более чем частица жизни, обитающая во Вселенной, которая является не чем иным, как массой материи на столе некоей большей лаборатории.

— Возможно, — признал Создатель. — Мои великие познания научили меня скромности.

Скотт хихикнул.

— А сейчас скажите мне, что требуется вам для поддержания жизни: пища и прочее, — сказал Создатель. — Я позабочусь, чтобы вы получили все необходимое. Кроме того, вы, несомненно, захотите построить машину, которая вернет вас на Землю. Вам будут выделены помещения, где вы сможете заниматься чем вам будет угодно. Когда построите машину, вы можете возвратиться на Землю. Если у вас не возникнет такого желания, можете оставаться моими гостями столько, сколько захотите. Я хотел, чтобы вы побывали здесь, лишь потому, что мне было любопытно, какие формы приняла созданная мною жизнь.

Световые щупальца плавно опустили нас на пол, и Создатель проводил нас в наши апартаменты. Это оказалось смежное с лабораторией помещение, куда вел широкий и высокий арочный проем. Хотя наше новое жилище никак нельзя было назвать уединенным, оно было красиво. Оформленное в пастельных тонах, оно радовало глаз и успокаивающе действовало на нервы.

Мы как можно четче вообразили себе кровати, стулья и столы. Мы описали пищу, которая нам требовалась, и ее химический состав. В описании воды необходимости не возникло. Создатель мгновенно понял, что мы имеем в виду. Похоже, вода была единственной частью нашего мира, которая была в ходу в этой высшей Вселенной, куда мы спроецировали себя.

Мы получили все необходимое удивительно быстро. Вскоре у нас уже была еда, одежда и мебель. Все это Создатель, очевидно, синтезировал в своей лаборатории.

Позже мы узнали, что подобный синтез — комбинирование химических элементов и придание формы конечному продукту — здесь никого не удивляет. Этим занималась огромная, но отнюдь не сложная машина.

Скотт заказал Создателю также сталь, стекло и инструменты. Все это было доставлено в мастерскую по соседству с лабораторией, где уже трудились над своими машинами трое наших соседей по Вселенной.

Механизм, над которым трудилось долговязое существо (мы со Скоттом прозвали его человек-трость), внешне напоминал своего изобретателя. Это была пирамида, состоящая из сотен длинных стержней.

Машина «слонолюдей» выглядела совершенно прозаически: топорный короб, сделанный из какого-то упругого материала, однако ее внутреннее устройство было очень сложным и, на наш взгляд, не имело ничего общего с какими-либо плодами технического прогресса на Земле.

Человек-трость с самого начала игнорировал нас, за исключением тех случаев, когда мы пристально разглядывали его. Слонолюди, напротив, держались дружелюбно. Едва нас представили друг другу в мастерской, как они тут же выразили желание завязать знакомство. Мы попытались заговорить с ними, но они лишь стояли перед нами и бессмысленно моргали. Затем они стали прикасаться к нам своими длинными хоботами, отчего мы почувствовали легкие покалывания электрических разрядов, различающихся по силе, словно бы через наши тела пытались передать телеграмму.

— У них нет органов слуха, — сказал Скотт. — Они общаются при помощи электрических импульсов, которые испускают их хоботки. Говорить с ними без толку.

— Возможно, лет через тысячу мы расшифруем их электрический язык, — согласился я.

После нескольких тщетных попыток наладить общение Скотт решил вплотную заняться строительством темпорального генератора, а слонолюди вернулись к своей работе.

Я подошел к человеку-трости и попробовал завязать разговор с ним, но получилось не лучше, чем со слонолюдьми. Раздраженный, что его отрывают от дела, он принялся бешено жестикулировать. Губы его при этом активно шевелились, но я ничего не услышал. В отчаянии я понял, что человек-трость пытается что-то сказать мне, но звуки, которые он издает, слишком высоки для моего слуха. В этой мастерской собрались представители трех разумных рас, причем все мы обладали высокоразвитым интеллектом, иначе просто не смогли бы попасть в эту высшую реальность. Однако мы были начисто лишены возможности поделиться друг с другом мыслями. И даже если бы нам удалось наладить обмен идеями, вряд ли мы смогли бы найти общий язык.

Тогда я стал рассматривать машины. Они резко отличались друг от друга и не имели ничего общего с нашей. Без сомнения, принципы их работы тоже были совершенно разными.

В этой мастерской, смежной с лабораторией Создателя, представители трех различных рас трудились над тремя различными механизмами. Однако все три машины были предназначены для одного и того же, и все три расы преследовали одну и ту же цель!

Поскольку я не мог ничем помочь Скотту, собиравшему новый темпоральный генератор, большую часть времени я проводил, слоняясь по лаборатории и наблюдая за работой Создателя. Порой мы с ним разговаривали. Иногда он объяснял, чем занимается, но, боюсь, из его объяснений я понял немногое.

Однажды он позволил мне рассмотреть в микроскоп частицу материи, которая, по его утверждению, содержала в себе нашу Вселенную.

То, что я увидел, совершенно ошеломило меня. Невероятно сложный механизм показал мне протоны и электроны! По моим земным представлениям, они были сгруппированы довольно странно, почти в точности изображая модель нашей Солнечной системы! У меня возникло подозрение, что супермикроскоп каким-то образом искажает пропорции и создает иллюзию, будто расстояния между частицами меньше, чем на самом деле. Должно быть, это делалось, чтобы вся группа протонов и электронов помещалась в поле зрения.

Но это же невозможно! Ведь линзы, через которые я смотрел, сами состояли из протонов и электронов! Откуда же в них могла взяться такая фантастическая сила?

Создатель прочел мои мысли и попытался объяснить, но его объяснения содержали лишь туманные интервалы, загадочные математические уравнения и пирамидальные нагромождения гигантских формул. По сравнению с ними уравнения Эйнштейна казались простейшими, и я подумал, что самые сложные математические формулы, придуманные человечеством, для Создателя столь же элементарны, как для нас — обычное сложение.

Должно быть, он тоже это понял, потому что больше не пытался мне ничего объяснять. Однако Создатель дал понять, что по-прежнему не против, если я буду навещать его за работой. Со временем он так привык к моему присутствию, что почти перестал замечать меня.

Тем временем в умелых руках Скотта строительство нового темпорального генератора успешно продвигалось вперед. Я видел, что другие две машины тоже почти готовы, однако мой друг работал гораздо быстрее. Я подсчитал, что все три механизма будут закончены примерно одновременно.

— Мне здесь не нравится, — сказал как-то Скотт. — Я хочу поскорее собрать генератор и убраться отсюда. Слишком уж Создатель не похож на нас. Его мышление и эмоциональные реакции могут не иметь с нашими ничего общего. Он стоит на гораздо более высокой ступени развития, чем мы. И я не настолько глуп, чтобы тешить себя иллюзией, будто он воспринимает нас как равных. Он утверждает, что создал нас. Так это или нет, не знаю. Лично я в это не верю, зато верит он. А раз так, то ему ничто не мешает считать нас собственностью, которой он может распоряжаться по своему усмотрению. Я хочу удрать, пока ничего не произошло.

Пока мы разговаривали, к нам подошел один из слонолюдей. Он легонько постучал меня хоботом по плечу и остался стоять, бессмысленно вытаращившись на нас.

— Забавно, — хмыкнул Скотт. — Этот парень пристает ко мне весь день. Похоже, он хочет что-то сказать, да не знает как.

Набравшись терпения, я попробовал объясниться с ним на языке жестов, но «слоник» только молча глазел на меня и не двигался с места.

На следующий день я разжился у Создателя запасом бумаги и чем-то вроде карандаша. Запасшись письменными принадлежностями, я подошел к слонолюдям и стал рисовать простые картинки, но меня опять постигла неудача. Соседи по Вселенной лишь хлопали глазами. Рисунки и схемы решительно ничего им не говорили.

Однако человек-трость, наблюдавший за моими манипуляциями из своего угла, дождался, когда слонолюди вернутся к работе, подошел ко мне и протянул руки, предлагая вложить в них бумагу и карандаш. Я так и сделал. Некоторое время он рассматривал мои рисунки, затем вырвал лист и бешено застрочил на нем. Лист блокнота, когда человек-трость вернул его мне, был исписан иероглифами. Я не имел понятия, с какой стороны к ним подступиться. После этого мы вдвоем надолго засели за блокнотом. Мы усыпали весь пол обрывками бумаги, покрытыми нашими каракулями. И пришли в отчаяние, когда нам не удалось продвинуться дальше символов, обозначающих количественные числительные.

Во всяком случае, стало ясно, что не только слоноподобные создания, но и человек-трость пытаются что-то сообщить нам. Мы со Скоттом часто говорили об этом, ломая голову над способом связаться с нашими товарищами по заключению.

Созидание и разрушение

Вскоре после тех событий я обнаружил, что могу читать мысли Создателя, которые он не адресует мне. Думаю, это стало возможным по той причине, что наш гостеприимный хозяин последнее время не обращал на меня внимания, увлекшись работой. Должно быть, когда он был погружен в решение своих задач, его мысли распространялись бесконтрольно, и благодаря этой утечке я мог уловить образы, не предназначенные для меня.

Сперва это были скорее едва уловимые ощущения, чем мысли. Сообразив, что происходит, я сосредоточился и попытался заглянуть в разум Создателя, чтобы узнать, что скрывается в его сознании. У меня бы ничего не получилось, если бы я не практиковался так упорно в искусстве владения собственными мыслями, чтобы осуществить наш замысел и попасть сюда при помощи темпорального генератора. Без этой практики я вряд ли сумел бы без спроса прочитать мысли Создателя, не говоря уже о том, чтобы скрыть от него это.

Вспомнив о подозрениях Скотта, я подумал, что моя неожиданно обретенная способность может нам пригодиться. Однако я прекрасно понимал, что от нее не будет никакого прока, если о ней узнает Создатель. Тогда он насторожится и позаботится о том, чтобы я не смог уловить ничего из того, что творится в его разуме. Моя единственная надежда состояла в том, чтобы не вызвать у него подозрений. Поэтому мне нужно было не только читать его мысли, но и частично держать в секрете свои.

Постепенно мне удалось сложить из подслушанных обрывков целостную картину.

Создатель искал способ уничтожения вещества, его полной аннигиляции. Открыв метод создания материи, он теперь экспериментировал с ее уничтожением.

Скотту я о своем открытии ничего не сказал, поскольку боялся, что он невольно выдаст меня.

С течением дней я понял, что Создатель ищет такой метод уничтожения материи, который не требовал бы высоких температур. Ученые Земли, как мне было известно, считали, что абсолютная аннигиляция материи происходит при четырех миллионах градусов по Фаренгейту. Сначала я думал, что Создатель изобрел способ каким-то образом контролировать такой запредельный жар. Однако пытаться разрушить материю, вообще не повышая температуры… Думаю, только тогда я наконец осознал, сколь непреодолимая интеллектуальная пропасть лежит между человеком и этим сотканным из света существом.

Не знаю, сколько времени мы провели в мире Создателя, прежде чем Скотт объявил, что машина, которая должна вернуть нас домой, готова и можно провести несколько опытов. В этом удивительном месте время имело странную особенность — оно утекало сквозь пальцы совершенно незаметно. Хотя тогда я об этом не задумывался, но не могу припомнить, чтобы Создатель прибегал к каким-либо способам измерения времени. Возможно, время для него было лишним уравнением в системе. А может быть, он был бессмертен, и потому счет дней не имел для него смысла.

Слонолюди и человек-трость уже закончили конструировать свои машины, однако почему-то дожидались нас. Жест уважения? Тогда мы могли только гадать об этом.

Пока Скотт проводил заключительные тесты своего детища, я отправился в лабораторию. Создатель работал на своем излюбленном месте. Со дня нашего прибытия он почти не обращал на нас внимания. Теперь мы собирались покинуть его, но он не выказывал по этому поводу ни малейшего сожаления или намерения пожелать нам доброго пути.

Я подошел к нему, раздумывая, стоит ли попрощаться. За последнее время мое уважение к Создателю возросло. Мне хотелось поговорить с ним на прощание, и все же…

Тут я уловил тень его мыслей и окаменел. Мгновенно и невольно мой разум запустил щупальца в сознание Создателя и ухватил то, что занимало его более всего на свете: «Разрушить массу созданного вещества… Вселенную, которую я сотворил… Создать материю… уничтожить ее. Это продукт эксперимента. Опробовать мои разрушительные…»

— Ах ты изверг! Убийца! — заорал я и бросился на него с кулаками.

Невесомые щупальца метнулись ко мне, обхватили поперек туловища, вздернули в воздух и швырнули через всю лабораторию. Я упал, заскользил по гладкому полу и врезался в стену.

Я тряхнул головой и попытался встать. Мы должны сразиться с Создателем! Нельзя позволить, чтобы наш мир уничтожило существо, которое сотворило его!

У меня ныло все тело, но я поднялся на ноги и принял боевую стойку.

Однако Создатель не двинулся с места. Он застыл, и между ним и причудливой машиной человека-трости протянулся лиловый луч. Луч, похоже, удерживал Создателя, парализовал его. Человек-трость стоял подле своей машины, держа руку на рычаге, и глаза его горели безумным огнем.

Скотт весело хлопнул его по тощей спине:

— Молодчина, старик! Снежной королеве следовало бы у тебя поучиться!

В моей голове воцарился хаос. Машина человека-трости предназначалась вовсе не для возвращения в родной мир. Это было оружие — оружие, способное обездвижить Создателя.

По конусовидному телу Создателя пробегали разноцветные волны. В лаборатории стояла мертвая тишина. Машина человека-трости не издавала ни звука, ничем не выдавая своей жуткой мощи. Лиловый луч оставался неподвижен. Он казался лиловым копьем, пригвоздившим Создателя к месту.

Опомнившись, я крикнул Скотту:

— Быстрее! Вселенная! Он хочет уничтожить ее!

Скотт кинулся в лабораторию. К столу, на котором стоял контейнер с искусственной материей, мы подбежали вместе. Позади нас раздавался топоток слонолюдей.

Когда мы были у стола, гибкий хобот обхватил меня за талию и забросил на столешницу. Вселенная оказалась прямо передо мной, на расстоянии вытянутой руки. Я схватил ванночку вместе с ее содержимым и передал Скотту, который ждал внизу. Потом, повиснув на руках, спрыгнул со стола и побежал следом за остальными.

Едва мы все оказались в мастерской, человек-трость передвинул какой-то рычаг в своей машине. Лиловый луч погас. Создатель — исполинский конус света — закачался, но быстро выровнялся и поплыл в арке.

В проеме внезапно возникла завеса, сотканная из лилового сияния. Создатель ударился о нее и отпрянул.

Сияние пологом нависло над нашими головами, окружило нас со всех сторон, застелилось по полу, заворачиваясь кверху…

— Он решил заключить нас в шар из этой лиловой ерунды! — крикнул Скотт. — Должно быть, это защитное поле, но я представить себе не могу, какой природы. А ты можешь?

— Мне все равно, что это, главное — что оно работает! — пропыхтел я, пытаясь отдышаться.

Сквозь лиловый свет я продолжал видеть Создателя. Раз за разом он налетал на наше убежище, и раз за разом его отбрасывало прочь.

— Мы движемся, — заметил Скотт.

И правда, огромный лиловый шар поднимался вверх, унося с собой нас пятерых, наши машины и части интерьера комнаты, где мы еще совсем недавно находились. Коснувшись перекрытия, шар прожег его, как паяльная лампа прожигает тонкий лист стали. Вскоре мы пронзили все здание насквозь и оказались под чистым голубым небом чужого мира.

Под нами осталось прекраснейшее строение, настоящее архитектурное чудо, обезображенное круглой шахтой, которая осталась там, где прошел лиловый шар. А вокруг простирались заросли желтой и красной растительности самых причудливых форм, ничуть не похожих на земные.

Шар резко подпрыгнул и завис в воздухе на некотором расстоянии от здания. Вокруг, насколько хватало глаз, простирался разноцветный лес. Лаборатория, из которой мы сбежали, была единственным признаком цивилизации. Ни дорог, ни озер, ни далеких гор — ничего, что нарушило бы однообразие красно-желтого моря, протянувшегося до самого горизонта.

Возможно, подумал я, Создатель был единственным хозяином этой планеты. Может быть, он — последний потомок некой загадочной расы… Или никакой расы и не было никогда, а Создатель и сам является продуктом эксперимента, как те, кого он создал? Но если так, то кто или что запустило реакцию, в результате которой появился на свет этот зловещий энергетический конус?

Тут все мысли вылетели у меня из головы: человек-трость протянул худую и длинную руку к Вселенной, которую все еще держал Скотт. Затаив дыхание, я смотрел, как он бережно поставил контейнер на пол мастерской (кусок пола, заключенный в шар, воспарил вместе с нами) и выдвинул из своей машины какой-то стержень. С кончика стержня сорвалось слабое лиловое свечение и омыло Вселенную. Вскоре она оказалась заключена в светящуюся оболочку, которая становилась все плотнее и плотнее по мере того, как лиловое сияние окутывало ее слой за слоем. Когда я прикоснулся к этому кокону, оказалось, что он вовсе не твердый и не хрупкий. На ощупь он был гладким, мягким и вязким, но мои пальцы не оставили на нем вмятины.

— Он делает то же самое, что и с нами, — сказал Скотт. — Похоже, машина проецирует эту лиловую субстанцию на поверхность шарика, а там она застывает слоями.

Я присмотрелся и понял, что мой друг прав. Маленький шар становился все плотнее, его толщина уже была заметна, я чувствовал ее, хотя разглядеть не мог, словно ее невозможно было воспринять зрительно.

Тогда я взглянул вниз, на лабораторию, и увидел, что на крыше здания громоздится какой-то странный механизм, а рядом с ним стоит Создатель.

— Должно быть, это какое-то оружие, — предположил Скотт.

И только он это сказал, как машина извергла столп алого света. Сияние огненной колонны было столь нестерпимым, что я машинально закрыл глаза руками. Алый свет на миг омыл наш шар, а потом соскользнул с него огромной каплей, которая полетела вниз, к лаборатории, оставляя за собой кроваво-красный след.

Наш шар содрогнулся от взрыва, когда капля достигла земли. Там, где стояла лаборатория, осталась лишь гигантская воронка глубиной до самого скального основания. Растительность на много миль вокруг превратилась в пепел. Создатель исчез. Под нами во все стороны простирался пустой и яркий мир. Разумные существа Вселенной доказали, что они сильнее своего Создателя!

— Если в этих эмпиреях обитают и другие создатели, они на миллион лет зарекутся пробовать стрелять в наш шарик, — слабо улыбаясь, сказал Скотт. — Эта лиловая броня отражает любые атаки. Вбивает яд прямо в глотку отравителю. Пит, это серое вещество, уж не знаю, Вселенная оно или нет, здесь в безопасности. Здесь его сам черт не достанет.

Человек-трость с непроницаемым, как и всегда, лицом переключил что-то в своей машине. Я видел, что она по-прежнему работает, облекая кокон Вселенной все новыми слоями. Я представил, что она будет продолжать это делать вечно, и у меня закружилась голова.

Слоноподобные создания уже забирались в свои машины.

Скотт слабо улыбнулся.

— Представление окончено, — сказал он. — Занавес. Пора в путь.

Он шагнул к человеку-трости.

— Если хочешь, можешь воспользоваться нашей машиной, — предложил ему Скотт, очевидно забыв, что тот не понимает ни слова. — Ты упустил свой шанс выбраться отсюда, когда построил эту штуку вместо такой, которая могла бы вернуть тебя домой. Наша машина может перенести тебя куда пожелаешь.

Он указал пальцем на темпоральный генератор, потом на Вселенную, потом постучал по своей голове. Потом они с человеком-тростью вместе подошли к машине, и Скотт принялся показывать на приборы и жестами объяснять их предназначение.

— Не знаю, понял ли он, — сказал мой друг по завершении разговора, — но я очень старался.

Когда я шел к темпоральному генератору, мне показалось, что на физиономии человека-трости промелькнула улыбка. Однако мне так и не суждено было узнать, померещилось мне или нет.

Затерянные во времени

Я знаю, в чем была моя ошибка. Когда я садился в машину, то был очень взволнован, мои мысли были переполнены событиями, очевидцем которых я стал. Я подумал о координатах в пространстве, но я забыл о временно́й составляющей!

Я представлял себе Землю, не думая о годах. Я хотел очутиться на Земле, но я забыл пожелать очутиться в своей эпохе. И как следствие, когда Скотт нажал на рычаг, меня выбросило на Землю, но вовсе не в мое время.

Как я понимаю, поскольку жизнь в сверх-Вселенной Создателя в миллиарды раз крупнее, чем жизнь в нашей Вселенной, то она и течет в миллиарды раз медленнее. Секунда сверх-Вселенной — годы, по нашим меркам. Время, которое я провел в мире Создателя, равняется миллионам лет по земному летосчислению. И я думаю, что темпоральный генератор перебросил мое тело по прямой, тогда как для того, чтобы я вернулся в свой двадцатый век, перенос должен был осуществляться по кривой в четырехмерном пространстве с учетом оси времени.

Конечно, это все чистая теория. Возможно, дело вовсе не в этом, а виновата машина. Возможно, надо было учесть в вычислениях влияние лилового шара…

Как бы там ни было, я попал на умирающую планету. Таков мой удел: будучи человеком двадцатого века, доживать свои дни в родном мире спустя миллионы лет после моего рождения. И я, представитель сравнительно молодой династии в истории Земли, теперь стал вождем и полубогом последнего племени, умирающего вместе со своей планетой.

Когда я сижу у входа в свою пещеру или жмусь вместе с остальными к жалкому костерку, я часто гадаю, что стало со Скоттом Марстоном. Вернулся ли он в двадцатый век? Или его, как и меня, занесло в чужую эпоху? Жив ли он? Попал ли он на Землю? Порой мне кажется, что он ищет меня, преодолевая лабиринты времени и пустоту пространства. Меня, своего спутника в самом отчаянном предприятии, на какое когда-либо решался человек.

И еще меня часто мучает вопрос: вернулся ли человек-трость с помощью нашего темпорального генератора на родную планету? Или так и остался пленником лилового шара? И насколько огромным вырос шар?..

Теперь я понимаю, что наши отчаянные попытки спасти Вселенную ничем не могли помочь Земле, потому что Земля, живущая в более быстротечном времени, уже катилась к своему погребальному костру на Солнце задолго до того, как Создатель стал вынашивать свои разрушительные замыслы.

Но как же тогда другие миры? Другие планеты, которые вращаются вокруг чужих солнц в водовороте космоса? А планеты и цивилизации, которые еще не родились? Как же жизнь, которая существует в солнечных системах далеких галактик?

Они в безопасности, в безопасности до скончания времен. Лиловый шар будет вечно хранить творение Создателя.

Ван Гог космоса

Планета была столь незначительной и находилась в такой космической глуши, что не имела названия, а только кодовое обозначение и номер, которые определяли ее местонахождение. У деревни же название было, но ни один человек при всем старании не мог произнести его правильно.

Перелет с Земли на эту планету стоил немалых денег. Вернее, не «перелет», а обычное полтирование. Однако, чтобы получить информацию, необходимую для уточнения координат этого полтирования, следовало изрядно раскошелиться: та планета находилась настолько далеко от Земли, что компьютеру нужно было произвести расчеты по высшему разряду — с точностью до одной десятимиллионной. В противном случае вы могли материализоваться эдак в миллионе миль от пункта назначения, в неизведанных глубинах космоса; или же, если вы все-таки оказывались неподалеку от намеченной планеты, материализация могла произойти в тысяче миль над ее поверхностью либо, что еще хуже, под поверхностью, на глубине в двести-триста миль. И то и другое было, естественно, крайне неудобно, а вернее — неизбежно приводило к гибели.

Ни у кого во всей Вселенной, за исключением Энсона Лэтропа, не возникало желания посетить эту планету. А Лэтроп должен был побывать на ней, потому что именно там ушел из жизни Рибен Клэй.

Итак, он отвалил солидную пачку купюр за то, чтобы ему помогли постичь нравы и обычаи аборигенов и обучили их языку, и еще мешок банкнотов за вычисление параметров своего полтирования на эту планету, а также обратного — для возвращения оттуда на Землю.

Он появился там около полудня, но материализовался не в самой деревне — для этого было недостаточно даже расчета с точностью до одной десятимиллионной, — а, как выяснилось позже, не более чем в двадцати милях от нее и футах в двенадцати над поверхностью планеты.

Он поднялся на ноги, стряхнул с одежды пыль и мысленно поблагодарил свой рюкзак, который уберег его от ушибов при падении.

Поверхность планеты, во всяком случае та ее часть, которая представилась его взору, выглядела довольно-таки уныло. Стоял пасмурный день, и окружавший Лэтропа ландшафт был настолько бесцветным, что трудно было различить границу между линией горизонта и небом. Вокруг него простиралась равнина без единого дерева или холма — только кое-где виднелись чахлые заросли какого-то кустарника.

Он упал неподалеку от тропинки и решил, что ему повезло, поскольку из той информации, которой его напичкали на Земле, следовало, что на этой планете не было никаких дорог, да и протоптанные дорожки попадались весьма редко.

Он подтянул ремни рюкзака, покрепче укрепил его и зашагал по этой тропинке. Пройдя около мили, он увидел изъеденный непогодой столб с указательным знаком, и хотя Лэтроп не был до конца уверен, что разобрался в нацарапанных на дощечке символах, из надписи вроде бы следовало, что он идет не в ту сторону. И он повернул назад, надеясь, что правильно понял текст на дорожном знаке.

Уже смеркалось, когда он добрался до деревни, — он прошел в полном одиночестве много миль, не встретив ни души, если не считать какого-то странного, свирепого на вид животного, которое, словно ошеломленное появлением незнакомца, поднялось на задние лапы и издало резкий свистящий звук.

Да и в самой деревне он увидел немногим больше.

Как Лэтроп представлял, эта деревня более всего напоминала обиталище стаи степных собак — такие поселения этих животных встречаются на его родной планете, Земле, в западной части Северной Америки.

На окраине деревни он заметил участки возделанной почвы, на них росли какие-то незнакомые ему растения; на некоторых делянках в сгущающихся сумерках копошились маленькие, похожие на гномов фигурки. Когда он окликнул их, они лишь взглянули на него и снова принялись за работу.

Он пошел по единственной в деревне улице, которая была чуть пошире хорошо утоптанной тропы, пытаясь угадать, почему перед лазом в каждую нору, которые тянулись по обе стороны улицы, возвышались холмики земли, извлеченной в процессе рытья. Все эти холмики выглядели почти одинаково, а лазы в норы практически ничем не отличались друг от друга.

То там, то здесь перед этими норами играли крошечные гномики — Лэтроп предположил, что это дети, а когда приблизился к ним, они быстро юркнули в темные лазы и больше не показывались.

Он прошел всю улицу до конца и остановился. Невдалеке перед ним возвышался холм побольше, на котором стояло нечто вроде грубого обелиска, похожего на обрубок копья, точно указующий перст нацеленного в небо.

Это его несколько удивило, ибо в полученной им на Земле информации не упоминались ни памятники, ни какие бы то ни было культовые сооружения. Однако он сообразил, что в сведениях о такой планете наверняка есть пробелы: не так уж много известно о ней и ее жителях.

Однако почему не допустить, что у этих гномов есть своя религия? На других планетах то и дело прослеживались зачатки верований. В ряде случаев они зарождались на самой планете, а иногда это были пережитки культов, привнесенных извне — с Земли или с каких-нибудь планет других солнечных систем, где некогда процветали могущественные религии.

Он повернулся и зашагал по улице назад. Посреди деревни он остановился. Никто не вышел ему навстречу, и он сел на тропу и стал ждать. Из рюкзака он вытащил пакет с завтраком, поел, напился воды из термоса, который прихватил с Земли, и задумался над тем, почему Рибен Клэй решил провести последние дни своей жизни в таком унылом месте.

Этот вопрос возник у него не потому, что в этой планете он усмотрел какое-то несоответствие с личностью Клэя. Напротив. Все здесь выглядело предельно скромно, а Клэй был человеком скромным, замкнутым; когда-то его даже прозвали Ван Гогом Космоса. Он жил больше своей внутренней жизнью, чем жизнью Вселенной. Он не искал ни славы, ни оваций, хотя мог претендовать и на то и на другое. Порой даже казалось, что он бежит от них. Всю свою жизнь он производил впечатление человека, который пытается от всех скрыться. Человека, который от чего-то убегает, или, наоборот, за чем-то гонится, человека ищущего, которому никак не удается завладеть тем, что он пытается найти. Лэтроп покачал головой: трудно определить, кем на самом деле был Клэй — охотником или преследуемой добычей. Если добычей, то чего он боялся, от чего бежал? А если охотником, то за кем гнался, что искал?

Лэтроп услышал какое-то тихое шарканье и, повернув голову, увидел, что по тропе к нему идет одно из гномоподобных существ. Он понял, что это старик. Поседевший волосяной покров на его теле казался серым, а когда он подошел ближе, Лэтроп разглядел и другие признаки старости: слезящиеся глаза, морщинистую кожу, поникшие кустики бровей, скрюченные пальцы рук.

Существо остановилось перед Лэтропом и заговорило, и тот понял его.

— Да будут зорки ваши глаза, сэр. (Не «сэр», конечно, а самый близкий по смыслу перевод этого слова.)

— Да будет острым ваш слух, — отозвался Лэтроп.

— Крепкого вам сна.

— Приятного вам аппетита, — продолжал Лэтроп.

Когда наконец все добрые пожелания были исчерпаны, гном внимательно оглядел Лэтропа и произнес:

— Вы похожи на того, другого.

— На Клэя, — уточнил Лэтроп.

— Только вы моложе, — сказал гном.

— Моложе, — согласился Лэтроп. — Но не намного.

— Верно, — вежливо согласился гном, словно желая доставить этим собеседнику удовольствие. — И вы не больной.

— Да, я здоров, — сказал Лэтроп.

— Клэй был больной. Клэй… (Не «умер». Слово скорей переводилось, как «прекратился» или «иссяк», но смысл его был ясен.)

— Я знаю. Я пришел, чтобы поговорить о нем.

— Он жил с нами, — произнес гном. — Мы были рядом с ним, когда он… (Умер?)

А давно ли это произошло? Как спросить «давно ли»? Лэтроп вдруг смешался, осознав, что в языке этих гномов не было слов, подходивших по смыслу для обозначения продолжительности отрезка времени. Глаголы в нем, конечно, употреблялись в настоящем, прошедшем и будущем времени, но не было ни одного слова для измерения протяженности времени или пространства.

— Вы… — (Не было слов, переводимых, как «похоронить» и «могила».) — Вы закопали его в землю? — спросил Лэтроп.

Он почувствовал, что этот вопрос привел гнома в ужас.

— Мы… его.

Съели его? — мучительно соображал Лэтроп. На Земле, да и на некоторых других планетах жили в древности племена, которые поедали своих усопших, воздавая тем самым покойникам высшую почесть.

Но это не было слово «съели».

Тогда что же они сделали с Клэем? Сожгли? Повесили? Куда-то забросили?

Нет. Ни то, ни другое, ни третье.

— Мы… Клэя, — настойчиво повторил гном. — Он так хотел. Мы любили его. Мы не могли сделать для него меньше, чем он просил.

Лэтроп с благодарностью поклонился.

— Этим вы оказали честь и мне тоже.

Гном вроде бы несколько успокоился.

— Клэй был безвредный, — произнес он.

«Безвредный» — не совсем точный перевод. Быть может, «мягкий». «Не жесткий». Да еще «слегка чокнутый». Естественно, что из-за психологической несовместимости, недопонимания любой пришелец не может не показаться аборигенам «слегка чокнутым».

Словно прочтя его мысли, гном проговорил:

— Мы не понимали его. У него были какие-то вещи, и он называл их «кистекраски». Он делал ими полоски.

Полоски?

Кистекраски? Ну конечно же — кисти и краски.

Полоски? И это понятно — ведь местные жители видели все в одном цвете. Для них живопись Клэя, вероятно, была лишь совокупностью «полосок».

— Он их делал здесь, у вас?

— Да. Здесь.

— Интересно! А можно мне взглянуть на эти полоски?

— Можно, — сказал гном. — Пойдемте со мной, и вы их увидите.

Они перешли улицу и приблизились к лазу в одну из нор. Согнувшись, Лэтроп стал спускаться вслед за гномом по узкому туннелю. Когда они прошли футов десять-двенадцать, туннель расширился, и они очутились в комнате — некоем подобии вырытой в земле пещеры.

В этой пещере было относительно светло. Но свет был неяркий, слабый — его испускали небольшие кучки какого-то вещества, разложенного по грубой работы глиняным мискам, которые стояли на земле.

Это гнилушки, подумал Лэтроп. Фосфоресцирующее гнилое дерево.

— Вот, — сказал гном.

Картина была прислонена к одной из стен комнаты-пещеры, чужеродное яркое пятно в этом странном месте. Обычную картину при слабом свете, испускаемом гнилушками, рассмотреть было бы трудновато, но эти мазки, оставленные кистью на холсте, казалось, светились сами по себе, и создавалось впечатление, будто этот красочный прямоугольник — окно в какой-то иной мир, находящийся вне сумрака едва освещенной гнилушками пещеры.

Когда Лэтроп вгляделся в вертикально стоящее полотно, ему показалось, почудилось, что свечение красок усилилось и картина постепенно как бы прояснилась и стала видна незаконченность мазков. Да это же не свечение, подумал Лэтроп. Это сияние.

Тут было все — высокое мастерство живописца, искусное сочетание сдержанности и недосказанности, деликатная манера письма и пронзительная яркость цветовой гаммы. И что-то еще — ощущение радости, но не торжествующей, а тихой.

— Он не закончил эту работу, — произнес Лэтроп. — Ему не хватило… (Не было слова, чтобы перевести слово «время».) Он (иссяк?), не успев ее закончить.

— Иссякли его кистекраски. Он сидел тут и смотрел на свои полоски.

Так вот в чем причина! Вот почему картина не закончена. У Клэя не осталось красок, а где и как мог он пополнить свой запас? Да и времени на поиски, наверно, уже не было.

И Рибен Клэй сидел в этой пещере и смотрел на свое последнее творение, зная, что больше ничего не напишет, и понимая, что нет никакой надежды закончить это великолепное полотно. Впрочем, сам Клэй, скорее всего, не считал эту картину великолепной. Для него создаваемые им живописные полотна всегда были лишь способом самовыражения. С их помощью он выплескивал наружу то, что таилось в глубине его души и ждало воплощения в произведении искусства, которое увидит Вселенная, — так Клэй общался со своими братьями по духу.

— Отдохните, — сказал гном. — Вы устали.

— Спасибо.

И Лэтроп сел напротив картины на плотно утрамбованный земляной пол, прислонившись спиной к стене.

— Вы его знали? — спросил гном.

Лэтроп отрицательно покачал головой.

— Но вы же пришли сюда, чтобы с ним повидаться.

— Я искал того, кто бы мне о нем рассказал.

Каким образом можно объяснить этому гномику, что именно так заинтересовало его в личности Клэя, почему он шел по его следу, когда вся Вселенная уже предала его забвению? Как можно растолковать это таким вот аборигенам, видевшим все в одном цвете и наверняка не имевшим никакого представления о том, что такое живопись, — разве им объяснишь, каким великим художником был Клэй? Разве расскажешь о совершенстве техники его письма, удивительном чувстве цвета, почти сверхъестественной способности к проникновению в суть окружавшего его предметного мира? О способности к познанию истины и воплощению ее в своих живописных произведениях — причем не какого-нибудь одного ее аспекта, а целиком, во всех ее ипостасях, в присущей ей цветовой гамме; о способности передать смысл и настроение изображаемого с такой точностью, что достаточно было взглянуть на его творение, чтобы все понять.

Быть может, поэтому-то я и искал его, подумал Лэтроп. Быть может, поэтому я потратил двадцать земных лет и кучу денег, чтобы побольше узнать о нем. Монография, которую я когда-нибудь напишу, будет лишь слабой попыткой осмыслить цель моих поисков, логическим обоснованием моего труда. Но главные усилия я вложил в поиски истины. Да, это окончательный ответ — я пытался познать ту истину, которая открылась ему и которую он отобразил в своих творениях. Ведь и я некогда тоже к этому стремился.

— Колдовство, — сказал гном, глядя на картину.

— В некотором роде, — согласился Лэтроп.

Возможно, именно поэтому они так тепло отнеслись к Клэю, надеясь, что его умение колдовать в какой-то мере распространится и на них, принесет удачу. Но скорее всего, они не приняли его безоглядно, ибо Клэй не был тем простодушным, духовно однозначным человеком, которого могли бы полюбить такие примитивные существа.

Вероятно, кончилось тем, что они стали относиться к нему как к своему соплеменнику, быть может и не помышляя взимать с него плату за жилье и пищу. Не исключено, он немного работал с ними в поле и занимался каким-нибудь несложным ремеслом. Но в сущности, Клэй был здесь лишь гостем, ибо ни один инопланетянин не сумел бы приспособиться к такой отсталой экономике и культуре.

Они оказали ему помощь в последние дни его жизни, ухаживали за ним умирающим, а когда он скончался, из уважения к нему воздали его телу какие-то особые почести.

Что же означало то слово? Лэтроп не мог его припомнить. Обучение, которое он прошел на Земле, оставляло желать лучшего: скудный словарный запас, пробелы в информации, то и дело ставившие его в тупик, что естественно, раз уж он оказался на подобной планете.

До него вдруг дошло, что гном ждет, чтобы он объяснил ему суть этого колдовства, причем объяснил лучше, чем сам Клэй. А может, Клэй и не пытался им что-либо объяснить, ибо вполне вероятно, что они его ни о чем не спрашивали.

А гном все ждал, надеясь, что Лэтроп растолкует ему особенность этого колдовства. Ждал молча, ибо не осмеливался спросить его напрямую. Ведь не принято выспрашивать инопланетян, как именно они колдуют.

— Это… (в его бедном словарном запасе не было слова, означавшего «картина»)… это место, которое видел Клэй. Он захотел показать его, оживить, рассказать вам и мне, что он там увидел… Ему хотелось, чтобы мы тоже это увидели.

— Колдовство, — еще раз произнес гном.

Лэтроп отказался от дальнейших объяснений. Это было бесполезно. Ведь для такого аборигена творчество Клэя — не более чем колдовство. Пусть уж для него это останется колдовством. Колдовством, да и только.

На этом полотне Клэй изобразил долину, по которой в тени стройных, строгих деревьев, почти слышимо журча, протекал ручей, и все это купалось в каком-то необычном свете — но не солнечном, что лился на долину сверху. И нигде ни одного живого существа, что было характерно для творений Клэя, ибо как пейзажист он не писал ни людей, ни каких-либо иных существ инопланетного происхождения.

Счастливый уголок, подумал Лэтроп, но в этом счастье чувствуется какая-то торжественность, даже суровость. Словно он создан для того, чтобы бегать и смеяться, но бегать не слишком быстро, а смеяться вполголоса. Этот пейзаж вызывал какое-то безотчетное благоговение.

— Клэй видел много мест, — сказал Лэтроп гному. — И показал их на… (опять нет слов, чтобы сказать на языке аборигена «холст», «доска» или «полотно»)… на этой равнине. Он побывал на множестве разных планет и постарался своими полосками показать на таких вот равнинах их… (нет слова «настроение»)… как они выглядят.

И снова гном произнес:

— Колдовство. Клэй был могущественным колдуном.

Он прошел к дальней стене комнаты и поворошил в примитивной глиняной печи торфяные брикеты.

— Вы голодный, — сказал он.

— Я недавно поел.

— Вы должны поесть и с нами. Сейчас придут остальные. Уже слишком темно для работы в поле.

— Хорошо, я поем с вами, — согласился Лэтроп, ибо ему следовало разделить с ними трапезу. Для того чтобы его миссия увенчалась успехом, он должен сблизиться с ними. Быть может, не настолько, как Клэй, но по крайней мере стать для них менее чужим, чем сейчас. Как бы ни была отвратительна их пища, он обязан отведать ее вместе с ними.

Но может статься, их еда не так уж противна на вкус. Наверняка они питаются кореньями и овощами, ведь у них есть огороды. А возможно, и маринованными или подсоленными насекомыми, да еще каким-нибудь возбуждающим, подобно алкоголю, варевом, которое он должен есть (или пить) с некоторой осторожностью.

Так что, хочет он того или нет, он должен делить с ними трапезу и ночлег и относиться к ним столь же дружелюбно и тактично, как и Клэй.

Ведь они могут многое поведать ему, рассказать то, узнать о чем он уже не надеялся: как прожил Рибен Клэй свои последние дни. А вдруг ему еще удастся получить ключ к разгадке тех «потерянных лет», которые Клэй провел неведомо где, исчезнув из его поля зрения?

Лэтроп спокойно сидел, вспоминая, как след Клэя оборвался на самом краю Галактики в немногих световых годах от планетки, на которую он только что явился. Год за годом он шел по его следу от звезды к звезде, собирая о нем сведения, беседуя с теми, кого тот встречал на своем пути, пытаясь выяснить, где находятся его живописные полотна. И вдруг этот след оборвался. Клэй покинул одну определенную планету, и никто не знал, куда он оттуда направился. Лэтроп потратил немало времени, чтобы обнаружить хоть намек на то, где мог находиться Клэй, и уже готов был отказаться от дальнейших поисков, как вдруг узнал, что Клэй объявился на этой планете и вскоре умер. Но в полученной им информации Лэтроп нашел веские доказательства того, что Клэй прибыл сюда вовсе не с той планеты, где оборвался его след, а провел несколько лет в каком-то другом месте. Так что в его жизнеописании, которому посвятил себя Лэтроп, все еще оставался пробел — пробел из «потерянных лет», а сколько их было, этих лет, определить он не мог.

Кто знает, ведь не исключено, что именно здесь ему удастся найти ключ к разгадке того, где провел Клэй эти годы.

«Однако, — подумал Лэтроп, — это будет лишь конец нити, которая, возможно, приведет меня к разгадке. Не более. На точные сведения рассчитывать не приходится, ибо эти крошечные существа не имеют представления о том, что такое время и пространство».

Скорее всего, разгадка тайны кроется в само́м живописном полотне, стоящем в этой пещере. Вполне вероятно, что на нем изображен уголок никому не ведомой планеты, которую посетил Клэй перед тем, как отправиться сюда умирать. Но если это так, решил Лэтроп, тогда плохи дела — ведь можно потратить три жизни, а то и больше, прочесывая планету за планетой в тщетной надежде найти и узнать место, которое Клэй изобразил на этом холсте.

Он наблюдал, как гном бесшумно возится у плиты: единственным звуком, который улавливал его слух, было завывание ветра в трубе и у входа в туннель, что привел их в эту пещеру. Ветер, торфянистая, поросшая какой-то невысокой травой равнина да скученные в деревушке землянки — вот и все, что здесь есть, на самом краю Галактики, на ободе огромного колеса из множества солнц. А что, собственно, мы знаем, подумал он, об этом шарике материи, точно заброшенном в глубины космоса могучей рукой какого-то игрока в гольф? Мы не знаем, когда он зародился, для чего существует и когда перестал существовать. Мы подобны слепцам, которые ищут во мраке нечто реально осязаемое, и то немногое, что нам удается отыскать, мы познаем не лучше, чем слепой — вещи в своей комнате, определяя свойства предметов на ощупь. Ибо, в сущности, мы так же слепы, как он, — мы все, все наделенные разумом существа, населяющие Галактику. И несмотря на свою вводящую в заблуждение слепоту, мы самонадеянные выскочки, ибо, прежде чем попытаться проникнуть в тайны Галактики, нам следует познать самих себя.

Мы ведь еще не разобрались в себе, даже приблизительно не представляем, для чего существуем. Мы придумывали всякие теории, чтобы объяснить смысл своего бытия, — теории материалистические, используя при этом чисто логические выкладки, которые были отнюдь не так уж часты. И мы лгали себе — пожалуй, это главное, в чем мы преуспели. Мы смеялись над тем, чего не понимали, подменяя этим смехом знания, пользуясь им как щитом, чтобы прикрыть свое невежество, пользуясь им как наркотиком, чтобы заглушить в себе чувство страха. Некогда мы искали утешения в мистицизме, отчаянно сражаясь против каких бы то ни было его объяснений, ибо мистицизм давал нам утешение, пока оставался мистицизмом, то есть чем-то необъяснимым. Было время, когда мы уверовали в Бога и боролись за то, чтобы наша вера не подкрепилась вескими доказательствами, ибо в нашем искаженном мышлении укоренилось представление, будто вера куда сильнее, чем реально существующие факты.

А разве стали мы лучше, размышлял Лэтроп, изгнав из сознания веру и мистицизм, поспешив рассовать по тайникам древние верования и религии под приглушенный смех Галактики, которая верит в логику и все надежды возлагает лишь на реальность предметного мира. Мы ведь только на шаг, думал он, не более чем на шаг приблизились к истинной логике и познанию объективной реальности, возведя в культ поклонение этому фетишу. Быть может, в далеком будущем наступит день, когда мы познаем иную реальность, сохраним к ней логический подход и вновь обретем душевный покой, который утратили, когда потеряли веру в божественное начало.

Гном принялся за приготовление еды, и от его стряпни в пещере распространился приятный запах. Почти земной. Быть может, это блюдо окажется не таким уж противным на вкус, чего поначалу боялся Лэтроп.

— Вы такой, как Клэй? — спросил гном.

— Стараюсь быть таким же — он мне очень нравился.

— Нет-нет, вы меня не поняли. Вы делаете то же, что и он? Такие же полоски?

Лэтроп отрицательно покачал головой:

— Сейчас я ничего не делаю. Я… (как сказать на их языке, что он ушел от дел?)… я закончил свою работу и теперь играю в одну игру. — Он сказал «играю» и «игру» за неимением других слов.

— Играете?

— Я больше не работаю. Делаю что хочу. Вот сейчас мне хочется узнать, как жил Клэй, и я… (нет слова «писать»)… я рассказываю о его жизни полосками, но не такими, какие делал он. Совсем, совсем другими.

Садясь на пол, Лэтроп поставил рядом свой рюкзак. Теперь он поднял его себе на колени, открыл и вынул из него блокнот и карандаш.

— Я делаю вот такие полоски, — сказал он.

Гном подошел к нему и стал рядом.

Лэтроп написал на листке блокнота:

«Я был ученым-футурологом. С помощью логики на основе фактического материала я пытался заглянуть в будущее человечества. Я искал истину».

— Вот такие полоски, — произнес он. — Я их сделал очень много, чтобы рассказать о жизни Клэя.

— Колдовство, — снова сказал гном.

В этом блокноте было записано все, что он узнал о Клэе. Все, кроме того, где и как он провел эти таинственные «потерянные годы». Страницы, заполненные информацией, которую нужно было систематизировать и облечь в форму связного повествования. Заметки, рассказывающие о странной жизни странного человека, который путешествовал в космосе от звезды к звезде, изображая на своих полотнах одну планету за другой и разбрасывая эти пейзажи по всей Галактике. Человека, скитавшегося словно бы в поисках чего-то иного, чем ландшафты, которые возникали перед его взором на этих планетах, чего-то нового, что он мечтал написать. Точно эти его пейзажи были всего лишь данью преходящему капризу, не более чем причудой и удобным способом заработать деньги, которые нужны были ему на пропитание и для того, чтобы оплатить очередное полтирование. За эти деньги он посещал по желанию любые солнечные системы. Он никогда не оставлял себе свои картины, продавая их все до единой, а иногда просто бросал их, перемещаясь на другую планету.

Но это не потому, что его пейзажи были плохи. Они были изумительны. Они с почетом экспонировались в картинных галереях (или помещениях сходного назначения) на многих планетах.

Клэй нигде надолго не задерживался. Он всегда спешил. Словно какая-то определенная цель, некий замысел гнали его от одной звезды к другой.

И его метание, его погоня за чем-то неведомым в результате привели к тому, что он кончил свои дни в этой пещере, годившейся лишь на то, чтобы укрыться в ней от ветра и дождя.

— А для чего? — спросил гном. — Для чего нужно делать полоски о жизни Клэя?

— Для чего? — переспросил Лэтроп. — Для чего это нужно? — И мысленно добавил: «Сам не знаю!»

Но ответ на то, почему Клэй так стремительно перемещался с планеты на планету и почему он, Лэтроп, мчался по его следам, возможно, где-то совсем близко, стоит только протянуть руку. Наконец после долгих поисков он, возможно, получит ответ именно здесь.

Для чего вы делаете эти полоски?

А что на это ответить?

Что ответил на такой вопрос сам Клэй? Они же наверняка и его спрашивали об этом. Не о том, как он их делает, ибо если речь идет о колдовстве, подобный вопрос задавать не положено. Но для чего — об этом спросить можно. Не о таинстве самого колдовства, а о цели, которую преследует своими действиями колдун.

— Для того, чтобы мы узнали, — произнес Лэтроп, подбирая слова, — чтобы все мы — и вы, и я, и жители других планет — узнали, каким существом (человеком?) был Клэй.

— Он был… (добрый?). Он был нам близок. Мы любили его. Это все, что нам нужно знать о нем.

— Все, что нужно знать вам, — возразил Лэтроп. — Но этого недостаточно для других.

Хотя, вероятно, не многие прочтут его монографию, когда она будет написана. Жалкая горстка мыслящих существ потратит на это время, если вообще захочет ее читать.

Теперь наконец я понял то, подумал он, что знал всегда, но не хотел признавать это даже в глубине души: я собираю материал о Клэе не для других, а для себя. И делаю это не потому, чтобы заполнить свободное время, отработав свое и уйдя от дел, а по какой-то более важной причине, испытывая неодолимую тягу к такой деятельности. Из-за некоего еще не известного фактора, а может быть, желания (которого у меня прежде не было) удовлетворить эту пока не осознанную мною потребность. Чтобы достичь цели, смысл которой поразит меня, если я когда-либо вникну в него.

Гном вернулся к печи и снова взялся за свою стряпню, а Лэтроп продолжал сидеть на земляном полу, прислонившись спиной к стене пещеры. Теперь только он почувствовал, насколько устал. У него сегодня был трудный день. Само по себе полтирование не требовало особых усилий, его процесс субъективно казался легким, однако человека он выматывал. Вдобавок, чтобы добраться до этой деревни, Лэтроп прошел пешком миль двадцать.

Полтирование могло бы быть легким, но таковым не было, поскольку работа над усовершенствованием его процесса некогда была приостановлена из-за каких-то ошибочных представлений, а избавились от них только тогда, когда удалось покончить с некоторыми суевериями и надуманными предубеждениями, которыми человек прикрывал свое невежество. Так уж повелось — если люди не понимали сути какого-либо явления, они относили его к категории суеверий и не пытались объяснить с научной точки зрения. Род человеческий мог с легкостью пренебречь такой глупостью, как суеверие, но не мог, не чувствуя за собой вины, отмахнуться от очевидных фактов.

Из туннеля донеслось шарканье, и в пещеру вошли четыре гнома. Они несли грубо сделанные орудия для полевых работ, которые прислонили к стене, а сами выстроились в ряд и молча уставились на сидевшего на полу человека.

Старый гном произнес:

— Это еще один такой, как Клэй. Он будет жить с нами.

Все четверо подошли к Лэтропу и стали полукругом, обратив к нему лица. Один из них спросил стоявшего у плиты гнома:

— Он поживет с нами и… (умрет?)

— Этот, кажется, пока не… (умирает?), — возразил другой.

Похоже, они заранее предвкушали его смерть.

— Я не собираюсь здесь умирать, — поежившись, заявил Лэтроп.

— Мы бы тогда… вас, — произнес еще один из четверки, повторив то слово, которое обозначало, что они сделали с Клэем, когда тот скончался, причем таким заискивающим тоном, словно предлагал человеку взятку за то, чтобы он остался с ними и умер.

— Но может, он не захочет, — предположил другой гном. — Клэй сам сказал, чтобы мы так сделали. А этот может не захотеть.

От слов, произнесенных гномами, от их выжидающих взглядов в пещере повеяло ужасом, и у Лэтропа побежали по спине мурашки.

Старый гном прошел в дальний угол пещеры и взял там какой-то мешок. Вернувшись, он поставил этот мешок перед Лэтропом и потянул за шнур, которым была затянута горловина. Остальные с благоговением наблюдали за его действиями. Было ясно, что для них это — событие огромной важности, и если б можно было вообразить почти невероятное — что эти приземистые неуклюжие существа способны торжественно приосаниться, — то сейчас они выглядели так, будто всецело прониклись величием происходящего на их глазах действа.

Старый гном наконец распутал шнурок, перевернул мешок и, схватив его за основание, вывалил содержимое на земляной пол. В образовавшейся куче Лэтроп разглядел кисти, множество пустых тюбиков от масляных красок (почти из всех краска была полностью выдавлена), потрепанный бумажник и еще какой-то предмет. Старый гном поднял его с пола и протянул землянину.

Лэтроп взял его в руку, внимательно осмотрел и вдруг понял, что они сделали с Клэем, понял, ни на миг не усомнившись в том, что за великие последние почести ему отдали гномы, когда он скончался.

В горле у Лэтропа что-то заклокотало — но не хохот над забавным открытием, ибо в этом не было ничего смешного. Он хохотал над превратным восприятием ценностей, над противоречием концепций, над головоломкой, которую преподнесли ему гномы, решив воздать Клэю именно такие последние почести. И еще над своим внезапным прозрением.

Сейчас он даже мог себе мысленно все представить: как они день за днем носили землю, чтобы насыпать холм, который он видел сегодня в поле за деревней; трудились в поте лица, зная, что их друг, неизвестно откуда прибывший к ним, вот-вот умрет; как они обошли всю планету в поисках дерева — ведь на ней в основном рос чахлый кустарник — и в конце концов нашли его и принесли сюда на своих согбенных спинах, ибо не ведали, что такое колесо; как они маялись, когда деревянными гвоздями соединяли куски дерева, старательно проколупав для этих гвоздей отверстия, поскольку не были знакомы с плотницким ремеслом.

И все это они делали из любви к Клэю, и весь их каторжный труд, все потраченное ими на это время ничего не значили по сравнению с красотой и величием того, что они совершили с такой любовью.

Он взглянул на распятие и, казалось, наконец понял, в чем заключалась странность личности Клэя и причина его бесконечных поисков, безумных лихорадочных метаний из одной солнечной системы в другую; отчасти это даже объясняло, откуда взялся его блестящий талант с такой ясностью выражать истину, едва проглядывавшую сквозь многие другие, о которых повествовала его кисть.

Ибо Клэй наверняка был одним из немногих, доживших до этого времени членов благородной древней секты землян; одним из тех представителей рода человеческого, ныне логически мыслящего и изучающего лишь доступные чувственному восприятию явления окружающего его мира, одним из тех, кто некогда был привержен мистицизму и вере. Впрочем, видно, Клэю одной веры было недостаточно, так же как духовные потребности его, Энсона Лэтропа, порой не удовлетворяла реальность предметного мира. И тем не менее ему и в голову не приходило, что порывы Клэя объяснить настолько просто, — ведь все защищают свою веру от издевательских ухмылок вселенской Логики.

А скорее всего, ни вера, ни реальность не могут существовать порознь; должно быть, они взаимосвязаны и воздействуют друг на друга.

Впрочем, сказал себе Лэтроп, мне лично вера не нужна. Работая, я долгие годы изучал факты и объяснял их суть, исходя из законов логики, — это все, что человеку нужно. Если у него возникает иная потребность, то ее стимулирует какой-то другой, пока еще не изученный фактор. У нас нет нужды возвращаться к вере.

Очистите объективную реальность от веры в Бога и поклонения идолам — и вы получите нечто полезное для жизни. Подобно тому как давным-давно Человек, очистив от насмешек такое явление, как полтергейст, открыл механизм и принцип полтирования и стал перемещаться из одной солнечной системы в другую с той же легкостью, как в древности, гуляя по улице, доходил до полюбившегося ему бара.

Однако Клэй, несомненно, относился к этому иначе: приемля лишь то, что реально существует, он не мог бы писать такие поразительные пейзажи, если б свет, который согревал его душу, не исходил от веры и он во имя веры всецело не посвятил себя творчеству, — вот почему его картины так зачаровывали.

И именно вера побудила его в поисках неведомо чего скитаться по всем планетам Галактики.

Лэтроп взглянул на картину и увидел, сколько в ней благородной простоты, нежности, счастья и как ощутимо прекрасен заливавший пейзаж свет.

Именно такой свет, думал Лэтроп, правда, выписанный не столь совершенно, я видел на иллюстрациях старинных книг, которые изучал, проходя на Земле курс сравнительного анализа древних религий. Он вспомнил преподавателя, посвятившего несколько учебных часов толкованию символики света.

Он выронил из руки распятие и поднял с пола три-четыре пустых тюбика из-под краски.

Клэй не завершил работу над этой картиной, сказал при встрече Лэтропу гном, потому что у него кончились краски. И верно, тюбики были плоскими и сплющенными до самых крышечек — можно было даже разглядеть отпечатки пальцев, которые выдавливали из них последние драгоценные капли.

Он метался по Галактике, подумал Лэтроп, но я его все-таки догнал.

Даже после того, как он умер, я нашел его, внюхиваясь, точно ищейка, в остывающий след, который он оставил меж звезд. И я шел по этому следу, ибо я любил его — не человека по имени Клэй (я ведь не знал — да и откуда мне было знать? — каким он был человеком), — я следовал за ним потому, что почувствовал в его произведениях то, на что не обратили внимания искусствоведы. То, что нашло отклик в моей душе. Быть может, во мне пробудилась та самая древняя, ныне утраченная вера. Простая, наивная вера, еще в незапамятные времена задушенная элементарной логикой.

Но теперь-то я понял Клэя, сказал себе Лэтроп. Понял с помощью миниатюрного распятия, символики его последнего произведения и грубой реальности холма, что высится на этой нищей планете в поле за деревней.

И он понял, почему Клэй выбрал такую нищую, убогую планету.

Потому что в этой нищете, как в самой вере, есть смирение, которым никогда не отличалась логика.

Лэтроп мог с закрытыми глазами все представить себе как наяву: и мрачные облака в пасмурном небе, и унылую пустошь, и торфянистую равнину без конца и без края, и белую фигуру на кресте, и толпу низкорослых существ у подножия холма, на века отмеченных действом, смысл которого они не понимали, но которое вершилось благодаря их необычайно доброму отношению к тому, чья вера растрогала их сердца.

— Клэй когда-нибудь говорил вам, где он побывал перед тем, как появился здесь? — спросил гномов Лэтроп. — Откуда он пришел сюда?

Они отрицательно покачали головами.

— Нет, не говорил, — ответили они.

Он был там, подумал Лэтроп, где растут такие деревья, которые он изобразил на этом полотне. Там, где все преисполнено покоем, нежностью и чувством собственного достоинства. И где светло.

Человек очистил от шелухи суеверий такое явление, как полтергейст, и обнаружил под ней рациональное зерно — принцип полтирования. То же самое Человек проделал с левитацией, телепатией и многими другими парапсихологическими явлениями, но он никогда не пытался очистить от такой шелухи веру, чтобы найти под ней это самое рациональное зерно. Ибо веры самой по себе достаточно, она не терпит реальности. Какой же она представлялась тем, кто верил в Бога, таким разным по своей психологической структуре да еще говорившим на разных языках? Счастливая загробная жизнь, рай, ад, небеса, дарованное немногим свыше блаженство? Что из всего порождено фантазией верующих, а что, быть может, существует в действительности? Этого не знает ни одно мыслящее существо, если только оно не живет одной только верой, а сейчас никто, за немногим исключением, так не живет.

А не может ли оказаться, что на последнем столь значительном пути, по которому течет жизнь Галактики и где она набирается знаний, есть какой-то другой принцип, более важный, чем объективная реальность и вера, — принцип, пока еще никем не познанный, и осмыслят его лишь спустя тысячелетия. Не наткнулся ли Клэй, чей интеллект намного опередил свое время, а разум не подчинялся всеобщему процессу эволюции, на этот принцип, и кто благодаря такой личностной особенности получил о нем некоторое представление?

Вера потерпела поражение, ослепленная сиянием своей славы. А может, и объективно существующий предметный мир погубят резкие лучи испускаемого им света?

И разве человек, используя куда более мощное орудие — свою проницательность, отказавшись как от веры, так и от исследования объективно существующих явлений, — разве не может он, обойдясь без поисков, найти искомое и с успехом достичь конечной цели, к которой сознательно или бессознательно стремится все живое с той поры, как у обитателей мириада планет Галактики появились первые проблески разума?

Лэтроп нашел тюбик из-под белой масляной краски, отвинтил крышечку и выдавил капельку белой субстанции. Зажав тюбик в одной руке, другой он поднял с пола кисть и бережно перенес на нее эту драгоценную каплю.

Он отбросил в сторону пустой тюбик, подошел к стоящей у стены картине, присел на корточки и в полумраке слабо освещенной пещеры стал пристально вглядываться в нее, стараясь найти точку, откуда льется на пейзаж этот удивительный свет.

Он обнаружил ее в левом верхнем углу картины, над горизонтом, хотя не был до конца уверен, что она находится именно там.

Лэтроп протянул к этому месту руку с кистью, но сразу же отвел ее.

Да, должно быть, свет льется отсюда. Человек, видно, стоял под этими могучими деревьями, обернувшись лицом к его источнику.

А теперь действуй осторожно, говорил он себе. Очень, очень осторожно, ибо это не более чем символ. Лишь намек на цветовое пятно. Один вертикальный штрих и другой, покороче, горизонтальный, под прямым углом к первому, ближе к его верхнему концу.

Он держал кисть неловко, как человек, впервые взявший ее в руку.

Кисть коснулась холста, но он вновь отвел ее в сторону.

«Что за глупость, — подумал Лэтроп. — С ума я схожу, что ли?» У него ничего не получалось. Он не умел писать маслом, но знал, что даже легчайшее прикосновение кисти к холсту может оставить грубый неверный след, который все осквернит.

Кисть выпала из его разжавшихся пальцев и покатилась по полу.

«Я попытался», — мысленно сказал он Клэю.

Наитие

Ганнибал опять грезил наяву, а Спенсеру Чемберсу очень хотелось, чтоб он прекратил. Председателю Контрольного совета Солнечной системы забот и без того хватает с избытком, посему дополнительно перегружать сознание беспорядочными зрительными образами, которые прогонял через его мозг Ганнибал, представлялось непозволительной роскошью. Однако — и Чемберс это прекрасно понимал — поделать он все равно ничего не мог. Периодическое погружение в грезы — одна из неотъемлемых черт поведения маленького паукообразного создания, а поскольку человек крайне нуждался в нем, приходилось сносить это со всей возможной кротостью.

Не обладай мысленные картины такой четкостью, еще имело бы смысл пытаться их игнорировать. Увы, в силу природы Ганнибала иными они и быть не могли.

В мозгу Чемберса возник знакомый образ: широкая зеленая долина, усеянная красными булыжниками в кляксах серых лишайников, и горные пики по обеим ее сторонам, протянувшие к ярко-голубому небу остроконечные пальцы. Видение посещало его не впервые, и на этот раз, как и всегда, в нем присутствовал неотвязный оттенок ностальгии.

Чемберса, видящего долину в точности такой же, какой ее помнил Ганнибал, посетило малоприятное чувство, будто ему она тоже знакома. Казалось, в следующую секунду он вспомнит ее название и сумеет точно сказать, где она находится. Ему и раньше доводилось испытывать подобное, когда определение места, как и в этот раз, вертелось на кончике языка. Может, это всего лишь эмоциональные галлюцинации, обусловленные частыми воспоминаниями Ганнибала, где к образу той долины примешивался неизменный оттенок светлой печали? В последнем, однако, Чемберс иногда сомневался. Временами он мог поклясться, что ощущение порождено его собственным мозгом, является его личным, отдельным чувством и Ганнибаловы грезы тут ни при чем.

Конечно, загадочная долина некогда могла служить Ганнибалу домом, однако это казалось маловероятным. Существо обнаружили в поясе астероидов. По сей день оно оставалось единственным известным представителем своего вида. А поскольку бурная растительность и голубые небеса на астероидах попросту невозможны, подобное место никак не могло находиться там.

Чемберс многое бы отдал за возможность научиться разговаривать с гостем из космоса. К сожалению, как раз это и не представлялось возможным. Как перевести абстрактные понятия в слова или символы, понятные Ганнибалу? Визуальное общение, передача реальных образов — пожалуйста. Но не отвлеченная идея. Вероятно, сам принцип непосредственного обмена мыслями в человеческом его понимании был Ганнибалу чужд. После многих месяцев общения и сотрудничества с маленьким приятелем Чемберс начинал в этом убеждаться.

В кабинете царил мрак, исключение составляло лишь озерцо света, отбрасываемого на письменный стол единственной лампой. Сквозь высокие окна сияли звезды, и серебристый блеск восходящей луны скользил по верхушкам сосен на ближайшем горном хребте.

Темнота и ночь не имели значения как для Ганнибала, так и для Чемберса. Ибо первый видел и в темноте, а второй не видел вообще. Спенсер Чемберс был слеп.

И все же он видел — глазами или, скорее, чувствами Ганнибала, причем гораздо четче и яснее, нежели когда-то собственными глазами. Поскольку Ганнибал видел не так, как люди, — иначе и лучше.

За исключением тех моментов, когда грезил наяву.

Поток зрительных образов внезапно иссяк, и Чемберс, чье сознание оставалось настроенным на сенсорное восприятие Ганнибала, заглянул сквозь стены кабинета в приемную. Вошедший мужчина, повесив пальто, болтал с секретарем.

Губы Чемберса сжались в прямую жесткую линию. Морщины прорезали его лоб, а аналитический ум в который раз холодно классифицировал и проверил по пунктам сложившуюся ситуацию.

Мозес Аллен, без сомнения, хороший человек, тем не менее в данной конкретной проблеме он продвинулся мало. Наверное, иначе и быть не могло, поскольку на данный момент он столкнулся с тем, на что, казалось, ответа не существует.

Пока Аллен широким шагом пересекал приемную, губы Чемберса слегка расслабились и он усмехнулся про себя, прикидывая реакцию гостя, если бы тот вдруг обнаружил, что за ним следят.

Ни один человек, даже сам Мозес Аллен, глава Секретной службы Солнечной системы, не имел представления об истинных масштабах Ганнибаловых зрительных способностей. Чемберс понимал, что нет никаких объективных причин держать подобную информацию в секрете, и не мог не признать, что стремление сохранить это в тайне было не чем иным, как проявлением его очередного чудачества. Пустяк, от которого Спенсер украдкой получал мелкое удовольствие, — кусочек знания, которым он, слепец, очень дорожил.

Войдя в кабинет, Аллен уселся в кресло перед столом Чемберса и закурил сигарету.

— Что на сей раз, шеф? — поинтересовался он.

Несмотря на темные очки, блюдцами черноты выделявшиеся на фоне тонкого бледного лица, казалось, что хозяин кабинета смотрит прямо на гостя. Голос у Чемберса был хриплый, слова он глотал.

— Ситуация ухудшается, Мозес. Я сворачиваю станцию на Юпитере.

Аллен присвистнул.

— Вы во многом рассчитывали на ее работу.

— Рассчитывал, — признал Чемберс. — Я надеялся, что в условиях враждебной среды, существующей на этой планете, мы сможем развить новое направление химии, заложить фундамент принципиально иной фармацевтики и наконец создадим лекарство, которое даст желаемый эффект. Я надеялся открыть неизвестное химическое соединение или реакцию. Хотя бы просто методом тыка.

— И это повторяется уже в который раз, — заметил Аллен. — Мы уже почти дошли до той точки, когда приходится действовать по наитию. Выбор, прямо сказать, небогатый.

Чемберс продолжал, будто не слышал реплики посетителя.

— Сегодня вернулся челнок с Юпитера. Привез одного человека, спятившего абсолютно. Остальные мертвы. Один перерезал себе горло. Смена тоже вернулась назад. Люди отказались оставаться после того, что увидели.

Аллен скривился.

— Их трудно винить.

— Те люди были совершенно нормальны, когда заступили на вахту, — проговорил Чемберс. — Психологи выставили каждому из них высочайшие баллы по психической устойчивости. Они отбирались именно по этому признаку, потому что мы понимали: на Юпитере плохо — возможно, это самое враждебное для человека место во всей Солнечной системе. Но не настолько же там страшно, чтобы все они посходили с ума за три коротких месяца! — Председатель соединил пальцы домиком. — В этом психологи со мной согласились.

Ганнибал слегка шевельнулся, царапнув стол острыми коготками. Аллен протянул руку и почесал малыша под подбородком. Тот сердито ударил его по руке.

— Я прихожу в отчаяние, — признался Чемберс.

— Понимаю, — отозвался разведчик. — Чем дальше, тем хуже. Дурные вести из всех уголков Солнечной системы. Коммуникации рвутся. Машины простаивают. Установки жизнеобеспечения не приносят пользы, потому что люди не в силах ими управлять.

Оба погрузились в молчание. Мозес хмуро уставился на кончик своей сигареты, Чемберс застыл напряженно и прямо, словно сидел не за собственным столом в председательском кресле, а на краешке стула в ожидании важного события.

— Ситуационный психоневроз, — вздохнул наконец Аллен. — Так называют это специалисты. Очередной заумный термин для обыкновенного сумасшествия. Люди бросают работу. Люди впадают в бешенство. Вся Солнечная система ползет по швам, потому что они не в состоянии выполнять свои обязанности.

Чемберс заговорил резко.

— Демагогия никуда не приведет, Мозес. Мы должны найти ответ или сдаться. Предать мечту, которую лелеяли многие поколения до нас. Мечту об объединенной Солнечной системе — объединенной людьми и для людей, бесперебойно работающей во имя улучшения жизни.

— Вы хотите спросить, — медленно проговорил Аллен, — что я для этого сделал?

Чемберс кивнул.

— Да, именно это я и имел в виду.

— Я разрабатывал множество направлений и отказался от большинства из них. По сути дела, осталось одно по-настоящему серьезное. Но саботажем тут не пахнет. Не то чтобы я не проверял — в конце концов, это моя работа. Но я спинным мозгом чувствую: здесь все честно и открыто. Чтобы справиться с задачей, мы должны найти новый фактор в человеческом сознании, в человеческой психологии — иной подход к проблеме в целом. Наша беда — гении. Управление Солнечной системой требует гениев. Среднего интеллекта для этого недостаточно. А гении все с приветом. На них нельзя полагаться.

— И все же, — произнес Спенсер Чемберс, — мы должны опираться именно на них.

И это, Аллен понимал, была правда — горькая правда.

Уже многие годы наблюдался упадок человеческой деятельности. Он начался постепенно: несколько случаев там, несколько случаев здесь. Но процесс распространялся, развивался почти в геометрической прогрессии и теперь достиг точки, где, если только что-нибудь не предпринять, экономика и промышленное производство Солнечной системы накроются медным тазом из-за нехватки людей для управления ими. Электростанции и лаборатории, перерабатывающие заводы, купольные города, коммуникационные системы, построенные людьми на всех планетах вокруг Солнца, рассыплются в прах.

Сегодняшние люди более тренированы, лучше подготовлены морально и развиты интеллектуально, чем когда-либо прежде. Это не вызывает сомнений. Им пришлось стать такими. Сотни рабочих мест требовали гениев. И гении появились, причем в огромном количестве. Беда в том, что они не оставались гениальными. Они сходили с ума.

Еще в двадцатом веке наметились признаки массового безумия, уже тогда зародившегося от возрастающих требований, предъявляемых все более сложной, стремительно меняющейся цивилизацией к человеческому мозгу, к способностям и навыкам людей. С развитием эры науки человек внезапно столкнулся с необходимостью превратиться в умственного гиганта. Люди честно попытались и даже отчасти преуспели. Но темп оказался слишком высок — технические возможности ложились на разум непосильным бременем. И человек начал отставать.

Нынешний мир стал миром специализации. Более или менее осмысленная работа стоила многих лет напряженнейшего обучения. Институтские курсы сделались сложнее и намного длительнее. Но это еще не все. В то время как человек, до предела измотав сознание, пытался вникнуть в проблемы избранной им сферы деятельности, ему еще приходилось вписываться в повседневную жизнь, искать собственное место в мире, изменению которого он сам же и способствовал.

Неудивительно, говорил себе Аллен, что настал момент, когда люди махнули на все рукой и впали в прострацию.

— Надо выяснить, что не так с одаренными ребятками, — продолжил он. — Надо выяснить, какие факторы делают неустойчивой их психику. Может, что-то не так в системе образования — в том, как происходит обучение? Может…

— Педагоги и психологи ведут исследования в этих направлениях, — коротко напомнил ему Чемберс.

— Понял. Видимо, мне следует придерживаться собственной сферы. Ладно. Я собираюсь сообщить вам кое-что малоприятное.

Председатель сидел молча, ждал. Ганнибал переместился по столу, подбираясь ближе к Мозесу, словно обрел способность понимать человеческую речь и не хотел пропустить ни слова.

— Это насчет этой конторы, Санктуария, — начал Аллен. — Вы видели рекламу…

Он осекся со смущенным видом, но Чемберс кивнул.

— Да, видел. Я же могу читать газеты. Расправляю на столе, Ганнибал смотрит, а я читаю. Так же хорошо, как и вы. Не надо столь трепетно относиться к моей слепоте.

— Санктуарий рассовал рекламу повсюду, — продолжил Аллен. — В газетах, на дорожных знаках — везде. Иногда они называют себя домом отдыха, иногда — санаторием. Иногда они даже не дают себе труда как-нибудь называться. Просто используют большие белые пространства с напечатанным крупными буквами словом «Санктуарий». Все так благородно. Ничего кричащего. Никакого хвастовства. Они вытеснили из бизнеса почти все другие заведения, где вправляют мозги и латают нервы. Никто теперь и не думает обращаться куда-либо, кроме Санктуария, когда почувствует, что крыша потекла.

— К чему вы клоните?! — рявкнул Чемберс.

— Я же предупреждал, что это вас расстроит, — напомнил Аллен. — Они одурачили вас. И всех остальных. Позвольте мне рассказать, что я о них знаю.

Рот председателя Совета сжался в тонкую прямую линию.

— Что вообще заставило вас, Мозес, расследовать их деятельность? Санктуарий — это… — Он запнулся. — Ну, одним словом, Санктуарий.

Глава Секретной службы рассмеялся:

— Да, я знаю, что вы имеете в виду. Санктуарий белый и пушистый. Санктуарий прекрасен. Этакая сияющая гавань в слетевшем с катушек мире. Да-да, так думаете не только вы, но и все остальные тоже. И я так думал. Но потом — просто по какому-то наитию — начал присматриваться к нему. И при этом сам себя ненавидел. Мне казалось, я должен убежать и спрятаться. Но у меня шевельнулось какое-то предчувствие, понимаете, а я никогда не отмахиваюсь от них. Поэтому, стиснув зубы, начал копать. И я убежден, что Санктуарий либо как-то связан с распространением безумия, либо представляет собой крупнейшую аферу, какую когда-либо знала Солнечная система. На мой взгляд, это, скорее всего, мошенничество. Мне пока не сообразить, с какого конца подобраться ко второму варианту. Возможно, они просто ради поддержания своего бизнеса каким-либо образом способствуют тому, что люди сходят с ума? Не уверен. Это кажется маловероятным по многим причинам. Если же речь идет всего лишь об афере, я попусту теряю время. В наше время имеется более крупная дичь, нежели мошенники.

Он тяжело вздохнул.

— Сначала я проверил доктора Яна Николса — того парня, который всем у них заправляет. А он никто, насколько мне удалось выяснить. Определенно не психиатр. Одно время работал в Солнечной службе. Возглавлял партию, осуществлявшую надзор за полезными ископаемыми в поясе. Имеет какую-то степень по минералогии. И все. Ничего больше — никакой специализации. В общем, я пришел к выводу, что он всего лишь корыстолюбивый приспособленец, получивший не слишком хорошее образование.

По нашим сведениям, все остальные члены партии, которой руководил Николс, исчезли. Куда они делись, выяснить так и не удалось.

Я попытался связаться с Николсом и не смог. До него не добраться. Ни почты. Ни радио. Ничего. Санктуарий изолирован. Если тебе там что-то нужно, ты отправляешься туда сам, лично.

— Я об этом как-то не задумывался, — заметил Чемберс.

— И не только вы. Никто не пытается связаться с Санктуарием, пока не понадобятся его услуги, а когда возникает в них нужда, человек оказывается там. Но вы еще и половины не слышали.

Аллен зажег новую сигарету. В комнате негромко прозвонили часы. Ганнибал свесился со стола и махнул на Мозеса когтистой лапкой, не достав до него считаные сантиметры.

Начальник Секретной службы откинулся на спинку кресла.

— Итак, поскольку с Николсом мне связаться не удалось, я послал в Санктуарий нескольких своих людей. Шестерых, если быть точным. В разное время…

Он посмотрел на Чемберса, лицо его помрачнело.

— Они не вернулись.

Чемберс еле заметно вздрогнул.

— Не вернулись? Вы хотите сказать?..

— Только то, что сказал. Они не вернулись. Я их отправил. И… ничего. Ни слуху ни духу. Ни от них, ни о них. Люди просто исчезли. Последний — три месяца назад.

— Это кажется невероятным, — нахмурился Чемберс. — Мы ни секунды не сомневались в том, что пациенты Санктуария получают надлежащее лечение и уход, считали, что о лишившихся рассудка людях там заботятся лучше, чем где бы то ни было еще.

Он немного помолчал и вдруг выстрелил внезапным вопросом:

— Они ведь лечат, так?

— Конечно, — ответил Аллен. — Разумеется, лечат. Я разговаривал со многими, кого они привели в чувство. Но те, кто там побывал, никогда не возвращаются в Солнечную службу. Они становятся…

Он наморщил лоб.

— Это сложно описать словами, шеф. Складывается впечатление, что это уже совсем другие люди. Их поведенческие схемы не совпадают с прежними данными. Они забывают бо́льшую часть прежних навыков и знаний, теряют интерес к тому, что волновало их прежде. И взгляд у них странный. Они…

Чемберс махнул рукой:

— Не забывайте, что они и должны меняться. Лечение…

— Да, знаю, — перебил Аллен. — Вы реагируете в точности так же, как до недавнего времени реагировал я сам. Да и все остальные. Мы инстинктивно защищаем Санктуарий, находим оправдания для любых его действий. Видите ли, даже самому последнему из нас однажды могут понадобиться его услуги. И сознание того, что он есть, дает нам силы. Рискуем свихнуться? Ну и что? Санктуарий нас починит. Нет денег? С нас не возьмут ни гроша и даже бесплатно доставят. Санктуарий — это соломинка, за которую можно ухватиться в нашем безумном мире. Возможно, даже некая разновидность веры. Тяжело, когда у тебя из-под ног выбивают опору.

Чемберс покачал головой:

— Мне почти жаль, что вы ввязались в это дело.

Аллен поднялся, раздавил сигарету в пепельнице.

— Этого я и боялся. Мне страшно не хочется бросать его теперь, когда я зашел так далеко. Не исключено, что это пустая затея, но…

— Нет, — перебил Чемберс, — не бросайте. В наши дни следует внимательно относиться к любой мелочи. А это… Вы и сами подозреваете, что ваши поиски напрасны, но, с другой стороны, нутром чуете, что здесь что-то не так. Нет, не следует останавливаться на полпути.

— И последнее, шеф. Я упоминал об этом раньше. Люди…

— Я знаю, что вы собираетесь сказать. — Чемберс нетерпеливо махнул рукой. — Люди на меня обижены. Они думают, что я от них отдалился. Слишком много слухов.

— Они не знают, что вы слепы, — напомнил Аллен. — И я считаю, что пора сообщить об этом. Люди поймут. Всегда лучше знать правду, чем строить самые невероятные предположения. А я очень хорошо знаю, что именно они думают. Это моя работа — знать.

— Кто пойдет за слепцом? — с горечью проговорил Чемберс. — Меня станут жалеть, но не уважать.

— Люди сбиты с толку и судачат о вашей болезни. Говорят, что она вас изменила. Им и в голову не приходит, что вы ослепли. Некоторые даже полагают, что у вас размягчение мозгов. Еще все гадают, что такое Ганнибал и почему вы никогда с ним не расстаетесь. Домыслы самые фантастические. Даже более невероятные, чем правда.

— Аллен, объявляю эту тему закрытой. — На этот раз тон председателя Совета был резким.

Глава Секретной службы удалился.

Чемберс остался в своем кресле. Надменный, он сидел совершенно прямо и смотрел перед собой.

Вечера миссис Темплфингер всегда выдавались скучными. Этой особой привилегией она обладала в качестве первой дамы сливок нью-йоркского общества. Данный вечер не был исключением. Дилетантски неуклюжие трехмерные фильмы о путешествии хозяйки на юпитерианские луны отдавали безвкусицей. Скрипач оказался еще хуже.

Кэбот Бонд, владелец газеты «Морнинг спэйсуэйз», устало ерзал в кресле, однако, поймав на себе сердитый взгляд миссис Темплфингер, попытался изобразить расслабленную непринужденность. Возможно, благодаря упрямым усилиям по поддержанию культурного уровня одной из величайших семей в Солнечной системе она в полной мере заслуживает репутацию злобной старой карги, сущего наказания для всех родственников и друзей, однако раздражать ее было бы крайне недальновидно: миссис Темплфингер пользовалась авторитетом у многих рекламодателей.

А Кэбот Бонд всегда помнил о рекламодателях. Он жил с них и для них. И о них беспокоился. Как, например, сейчас.

Скрипка довыла. Гости вежливо похлопали. Скрипач снисходительно поклонился. Миссис Темплфингер сияла, перебирая пальцами свои знаменитые бусы из астероидных рубинов. Камни ловили свет люстр и переливались медленно пульсирующими сполохами чужеродного пламени.

Сидевший рядом с Бондом человек наклонился к нему.

— Классная статья — та, про открытие марсианского Розеттского камня, — негромко заговорил он. — Мне очень понравился избранный вами подход к теме. Столько сведений по истории вопроса. Доходчивое изложение. Полное отсутствие сенсационности, какой грешат многие другие газеты. К тому же вы поместили материал на первую полосу. «Ракета»-то заметку на внутреннюю страницу засунула.

Бонду сделалось неуютно. Обсуждаемую статью он выбросил из головы, едва поставив последнюю точку. И не испытывал ни малейшего желания ее обсуждать. Но человеку явно хотелось именно этого.

«Скорее бы заиграла эта чертова скрипка», — подумал Бонд, а вслух холодно произнес:

— Это не камень. Это свиток.

— Величайшая находка века, — кивнул человек, ничуть не обескураженный. — Она откроет нам все древнее знание Марса.

Музыкант вновь принялся елозить жестоким смычком по струнам.

Облегченно выдохнув, Бонд устроился в кресле и вернулся к своим переживаниям.

Забавно. В «Санктуарии Инк.» отреагировали на статью про Розеттский свиток Марса так, словно боялись, что найденный документ станет достоянием широкой общественности. Возникало ощущение — хотя это казалось смехотворным, — будто они не желали, чтобы людям стало известно что-то содержащееся в древних марсианских записях.

Правильно ли он поступил, отклонив их требование спустить эту историю на тормозах? Некоторые, как «Ракета», очевидно, согласились. Другие, разумеется, нет. Правда, большинство из них не имеют никакого отношения к Санктуарию и терять им ровным счетом нечего. В отличие от «Спэйсуэйз». Это-то Бонда и беспокоило.

Скрипка неслась во весь опор шквалом высоких нот, сплетающих варварский, неземной узор — песнь открытого космоса, холодных ветров на незнакомых планетах, чуждых земель под неведомыми звездами.

Внезапно в потусторонний визг скрипки врезался и перемешался с ним визг вполне земной женщины.

— Мои драгоценности! — верещала миссис Темплфингер. — Мои рубины!

Она вскочила на ноги, одной рукой стиснув тонкую цепочку, охватывавшую ее шею. Секундой раньше на ней сияли астероидные рубины.

Теперь же знаменитые камни исчезли, непостижимым образом канув в никуда.

Скрипач неподвижно застыл со смычком наготове. Стакан, выскользнувший из чьих-то пальцев, со звоном разлетелся, ударившись об пол.

— Они пропали! — вопила миссис Темплфингер. — Мои рубины пропали!

В зал бесшумно вплыл дворецкий.

— Наверное, мне стоит вызвать полицию, мэм.

И тут странный свет озарил лицо миссис Темплфингер — мягкий и человечный свет, разгладивший морщинки вокруг глаз и внезапно превративший злобную старую вдову в мягкую и очаровательную женщину. Впервые за двадцать лет миссис Темплфингер ласково улыбнулась.

— Нет, Жак, — шепнула она. — Не полицию.

Все еще улыбаясь, хозяйка пропавших рубинов снова села и кивнула скрипачу. Цепочка выскользнула из ее пальцев, словно драгоценности, стоившие добрых полмиллиона долларов, больше не имели ни малейшего значения.

Скрипач ударил смычком по струнам.

Кэбот Бонд поднялся и на цыпочках пробрался к выходу. Предстояло еще переделать кучу неотложных дел. Например, позвонить редактору и дать ему указание замять любые новости, которые могут поступить по телеграфу о пресловутом свитке с Марса.

Харрисон Кемп, глава Солнечного исследовательского бюро на Плутоне, оторвался от микроскопа, выпрямился и медленно выпустил воздух из легких. Голос его сделался сиплым от возбуждения.

— Джонни, похоже, есть! Спустя все эти годы… после…

Он осекся.

Джонни Гарднер его не слышал. Он даже на него не смотрел. Коллега сидел, сгорбившись на табурете. Призрачный звездный свет из лабораторного окна падал на его лицо, внезапно расслабившееся, обмякшее и повисшее, — на усталое, изнуренное лицо с ввалившимися глазами и отвисшей челюстью.

Кемп попытался что-нибудь произнести. Тщетно. Во рту пересохло, язык онемел и ужас задушил слова, прежде чем те успели вылететь наружу. Откуда-то из-за спины доносилось «кап-кап» драгоценной воды. Снаружи черные копья плутонианского гранита вонзались в чернильно-черное, усыпанное звездами небо.

И на фоне окна — сгорбленная фигура человека, чей взгляд, устремленный наружу, в чужеродную пустыню, совершенно не фиксировал беспорядочное нагромождение скал, составлявших поверхность Плутона.

— Джонни! — наконец выдавил Кемп. Собственный шепот, заметавшись по лаборатории испуганной крысой, заставил его подскочить на месте.

Гарднер не отвечал, не шевелился. Одна рука небрежно лежала на колене, другая свободно свисала. Нога соскользнула с перекладины табуретки и, слегка не дотягиваясь до пола, медленно раскачивалась туда-сюда, подобно жуткому маятнику.

Кемп шагнул вперед, протянул руку, но так и не решился дотронуться до плеча Гарднера.

Бессмысленно пытаться что-либо предпринять. Он это знал. Джонни Гарднер покинул их. Неуклюжее тело по-прежнему восседало на табуретке, но сознание — проницательное, ясное, подобное лезвию бритвы сознание — ушло. Ушло, как пыльная мумия, обрушившаяся внутрь себя. Меньше минуты назад оно обладало способностью проникнуть в глубочайшие тайны жизни, а сейчас превратилось в темную пустотелую пещеру, заполненную лишь призрачным эхом покинувшего ее разума.

Нашарив позади себя второй табурет, Кемп устало взгромоздился на него и уставился на Гарднера, чувствуя, как безымянный ужас, порожденный чужой планетой и цепью враждебных событий, постепенно смыкает над ним черные крылья, заслоняя свет далеких звезд.

Над лабораторным столом сиял крохотный конус подсветки электронного микроскопа. А под микроскопом находилось нечто очень близкое к исходному сырью, первоэлементу жизни. Нечто, стоившее ему, Джонни Гарднеру и Виктору Финдлею… Скольких лет? Теперь в полумраке лаборатории они казались вечностью.

Вечностью кропотливых исследований, бесконечных записей, удачи, вот-вот готовой улыбнуться, но непременно ускользающей из-под самого носа, и следовавших затем сокрушительных поражений.

— Итак, — обратился Кемп к самому себе, молчаливому помещению и сумасшедшему у окна, — мы вернулись на исходные позиции.

Пытаться продолжить с того места, где остановился Гарднер, не имело ни малейшего смысла. В те последние несколько минут Джонни работал стремительно. Ему было некогда отвлекаться, чтобы делать заметки, и все конечные, принципиально важные данные он держал в уме. Даже в специально созданных условиях максимальной стабилизации молекулы протоплазмы все равно остаются крайне неустойчивыми. Их структура уже претерпела необратимые изменения, сделав помещенный под микроскоп материал непригодным для дальнейших наблюдений. Они либо превратятся в более сложную жизнь, либо перестанут жить вообще, утратив ту крохотную искру, которая отличала их от других молекул.

Им с Финдлеем придется начинать заново. Записи Джонни, конечно, помогут им — но только лишь до определенного момента. Собственно, до того места, где они обрываются. Дальше придется идти одним по дороге, указанной Джонни Гарднером, и, нащупывая свой путь, пытаться воспроизвести то, что делал он. А знания Джонни теперь утрачены навсегда. Они растаяли, как инверсионный след ракеты, нырнувшей в утробу космоса.

Скрипнула дверь. Кемп встал и медленно повернулся к вошедшему, чей силуэт темнел на фоне освещенного проема.

— Почему так тихо? — спросил Финдлей. — Что вы, ребята…

Голос его оборвался. Финдлей застыл, уставившись на залитое звездным светом лицо Джонни Гарднера.

— Только что, — устало произнес Кемп. — Джонни позвал меня, хотел показать что-то интересное под микроскопом… Пока я глядел, его и накрыло. Когда я обратился к нему, он сидел в точности как сейчас. А ведь несколько секунд назад все было в порядке…

— Так оно и бывает. — Финдлей вошел в лабораторию и встал рядом с Кемпом. — Этого следовало ожидать. Мы с тобой повидали достаточно таких случаев. Иногда мне снится, что ты и я — единственные вменяемые люди во всей системе. Остальные сходят с ума, и остаемся только мы.

— Надо было послушаться твоего совета, — горько усмехнулся Кемп. — Следовало отослать его с последним кораблем. С виду он был нормальный. И вел себя вполне адекватно. А нужен он был как никто другой. Джонни так долго продержался. Я надеялся, что обойдется…

— Не вини себя, шеф, — сказал Финдлей. — Откуда ты мог знать?

— Но ты-то знал, Вик! И предупреждал меня, говорил, что он чокнется. Откуда ты знал? Скажи мне, как ты…

— Успокойся. — Финдлей предостерегающе поднял руку. — Я ничего не знал. Ничего определенного по крайней мере. Просто ощущение. Полагаю, это можно назвать интуицией. Или наитием.

Они стояли рядом, плечом к плечу, как будто таким образом могли противостоять чувству обреченности, ощущению абсолютной тщетности человеческих усилий, поднимавшемуся, казалось, внутри их самих.

— Это не может длиться вечно, — произнес Кемп. — Однажды мы научимся удерживать человеческий рассудок от сползания в пропасть. Мы найдем способ помочь мозгам идти в ногу с людскими амбициями и не отставать от прогресса.

Финдлей кивнул на Гарднера:

— Он был на верном пути. Сделал первый большой шаг. Прежде чем мы попытаемся как следует изучить мозг — то есть с научной точки зрения, — необходимо понять, что есть жизнь. Раньше мы всегда начинали с середины и ковыляли назад, пытаясь отыскать бог знает что. Поступать так и в дальнейшем уже непозволительно. Нам нужна база, понимание фундаментальных основ жизни, а с ней мы поймем и самих себя.

Кемп кивнул:

— Ты прав, Вик. Он сделал первый большой шаг. А теперь… теперь он отправляется в Санктуарий.

Они помогли Джонни Гарднеру встать с табуретки и провели его через лабораторию. Джонни шел как незрячий, то и дело спотыкался, дергаясь при непроизвольном сокращении мышц. Безумец глядел прямо перед собой и, казалось, созерцал нечто видимое только ему.

— Благодарение небесам, — заметил Финдлей, — что он ушел таким образом. Не как Смит.

Кемпа передернуло от воспоминаний. Смит взбесился. Он изрыгал непристойности, визжал и орал, круша лабораторию. Они пытались унять его, уговаривали успокоиться. А когда он бросился на Финдлея со стальной балкой, Кемпу пришлось его застрелить.

Хотя с Лемпке вышло еще хуже. Лемпке взял да и вышел из купола в практически несуществующую атмосферу Плутона. Как был — в лабораторном халате и без скафандра.

Доктор Дэниел Монк, отложив карандаш, снова перечитал неуклюжие строчки приблизительного перевода:

«Это повесть о… который посетил пятую планету от центрального солнца; не о первом, кто отправился туда, но о первом, кто обнаружил обитающую на ней любопытную форму жизни, которая в силу ее… не была распознана как жизнь…»

Снаружи поднялся легкий ночной марсианский ветер. Он подметал улицы города Сандебара. Плакал и стенал среди карнизов и колонн музея. Песчаная метель крохотными пальчиками барабанила по стеклам, а алмазный свет марсианских звезд рисовал на полу морозные квадраты, падая сквозь оконный переплет.

«Это повесть о…»

Доктор Монк нахмурился. Повесть о ком? Вероятно, он никогда не узнает, поскольку словарный запас, сделавшийся доступным благодаря Розеттскому свитку, не распространялся на имена собственные.

Криво улыбнувшись, Монк снова взялся за карандаш и написал в пробеле: «Джон Доу». Имя как имя, не хуже любого другого.

«Это повесть о Джоне Доу…»

Но это совершенно не вносило ясности в решение другого вопроса. Это никак не объясняло, почему жизнь на пятой планете «не была распознана как жизнь».

Пятая планета, нынче ставшая поясом астероидов, вихрем планетарных осколков, без сомнения, была планетой. Орбита ее в иную эпоху пролегала между Марсом и Юпитером. Эта планета наряду с Землей являлась наиболее доступной для жителей Марса. Естественно, они не могли не посетить ее. И то, что они знали пятую еще до разрушения, давало все основания для захватывающего дух вывода о невероятной древности свитка, из которого был переведен данный абзац.

Вполне возможно, рассуждал Монк, какой-то другой свиток повествует собственно о взрыве пятой планеты и мог бы дать ключ к разгадке тайны ее разрушения, а то и назвать конкретную причину катастрофы. Имелись тысячи других свитков, за многие годы собранных в развалинах марсианских городов. Но до сего момента они так и оставались нерасшифрованными — молчаливые свидетельства наличия у марсиан письменности, ничего не сообщающие о самом языке, не способные донести хоть что-то из огромного объема хранящейся в них информации.

«Любопытная форма жизни в силу ее…»

В силу ее чего? Какую форму могла принять жизнь, какой трюк она должна была изобрести, чтобы скрыть свое существование? Невидимость? Какой-то вариант покровительственной окраски? Но нельзя же вписать в текст слово «невидимый» так же, как он вписал «Джон Доу».

Вероятно, однажды, сказал себе Монк, он найдет ответ, сумеет вписать то недостающее слово. Но не сейчас. Пока нет. Розеттский свиток при всей его важности все-таки оставлял желать много лучшего. Он неизбежно оставлял бы желать много лучшего, поскольку язык, на котором он был написан, происходил из иного источника, нежели земной, развивался по чуждым путям и отражал мыслительный процесс, вне всякого сомнения принципиально отличный от земного.

Единственное сходство марсианского языка с земным состоит в том, что оба они представляют собой способ обмена образами. И это все. Сами способы имеют между собой мало общего.

Монк взял с рабочего стола увесистый металлический цилиндр. Осторожно, едва ли не почтительно, он отщелкнул замок, запиравший футляр с одного конца, и вытащил длинный тяжелый свиток, служивший ключом к мыслям и трудам древнего народа Марса.

Медленно, нежно профессор развернул его и, прищурив один глаз, всмотрелся в бледные знаки, потускневшие за миллион или более лет, проведенных под холодными песками.

Словарь всегда словарь, пусть и в ином формате.

Монк попытался представить себе личность давно почившего марсианина, который взялся за составление словаря. Кто он? Ученый, взыскующий не более чем путей истины? Торговец, стремившийся обеспечить более легкое понимание языка и посредством этого облегчить коммерческие контакты между марсианской расой и угасающими ныне народами юпитерианских лун? Государственный муж, озабоченный налаживанием политики добрососедства?

Кем бы он ни был, марсианин не особенно хорошо знал юпитерианский язык. Некоторые слова и идиомы последнего, употребленные составителем словаря, не совпадают с теми, что известны землянам. Или сам язык успел измениться? Возможно, в те дни, когда автор свитка трудился над своим произведением, цивилизация юпитерианских лун еще не пришла в упадок.

Сами юпитериане на данную проблему способны пролить мало света. Разумеется, имеются руины и легенды, но их легенды совершенно безумны, а руины не вызывают у племен Европы и Ганимеда традиционно высоких чувств. В отличие от большинства народов юпитериане не сохранили память о славном прошлом, об утраченном золотом веке.

Это окольный путь. Долгий и неуклюжий способ учить марсианский язык, размышлял Монк. С марсианского — на юпитерианский, с юпитерианского — на земной. И все же это лучше, чем вообще ничего.

Часы на шкафу с рукописями коротко, виновато звякнули. Профессор, взглянув на них, охнул от удивления. Полночь. Он и представить не мог, что столько времени провел в своем кабинете. Внезапно на него навалились усталость и чувство голода, а главное — желание глотнуть чего-нибудь покрепче и обязательно покурить.

Монк поднялся, прошел к бару, выбрал бутылку и налил себе стаканчик. Откуда-то из дальних коридоров огромного здания долетел призрачный звук шагов: ночной сторож совершал обход. За окном бормотал и шелестел песок.

Вернувшись за письменный стол, ученый воззрился на металлический тубус и, медленно потягивая виски, снова погрузился в размышления о призрачных каракулях, заполнявших лежащий внутри тубуса свиток.

Розеттский камень… Розеттский камень Марса. Один человек нашел его в пустыне и принес сюда, а мог с тем же успехом пройти мимо, не обратив внимания. Или сам цилиндр, выметенный из песка, всего через час могло занести снова, похоронив еще на миллион лет.

Монк отсалютовал стаканом потрепанному непогодой футляру.

— За судьбу!

Выпив, он сообразил, как глупо, нелепо прозвучал тост.

Да так ли уж и глупо? Возможно ли, что судьба и в самом деле понятие несуществующее? Неужели действительно нет на свете мощной движущей силы, способной компенсировать случайные зигзаги непостоянной Вселенной? Порой кажется, что дело обстоит именно так. Порой…

Поставив пустой стакан на стол, ученый полез в карман за сигаретами. Пальцы его сомкнулись на маленьком пакете. Недоуменно наморщив лоб, он извлек находку. И мгновенно вспомнил: сверток обнаружился сегодня утром в почтовом ящике. Монк собирался открыть его днем, да позабыл.

Он с любопытством оглядел посылку. Обратный адрес отсутствует, а его собственный старательно напечатан. Профессор ногтями отодрал скрепляющие ленты и развернул бумагу.

Футляр для ювелирных изделий! Монк отщелкнул крышку и застыл от изумления.

На подложке из роскошного бархата покоился астероидный рубин. Он мягко светился под настольной лампой, цвета перетекали и менялись в его сердцевине, будто сам камень внутренне пребывал в движении.

Никакой открытки или сопроводительной записки. Никаких указаний на отправителя или, что более важно, объяснений причины столь дорогой посылки. Рубины с астероидов, как правило, не раздают направо и налево в качестве сувениров. Цена лежащего перед ним камня, без сомнения, подбиралась к пятизначному числу.

Едва ли не с испугом профессор большим и указательным пальцами взял рубин, поднес к свету и, затаив дыхание, несколько секунд с восторгом любовался его полыхающей, берущей за душу красотой.

С чувством, близким к благоговению, он аккуратно положил драгоценность на место, поудобнее устроился в кресле и задумчиво воззрился на неожиданный подарок.

Странные они все-таки, эти астероидные камушки, странные во многих смыслах.

Никто в точности не мог сказать, что они собой представляют. Полноценному изучению рубины не поддавались. Спектрографически они не походили ни на что известное науке. Разумеется, их можно было раздробить, разрушить химически, но и в этом случае исследователи оказывались в тупике. Произведенный анализ осколков, конечно, дал кое-какие результаты, но с определенными непостижимыми характеристиками пока не мог справиться ни один ученый, пытавшийся определить их место в таблице, внести в каталог или дать полное описание.

Не обнаруженные более нигде в системе, они стали волшебством, подвигнувшим многих обречь себя на полную лишений и опасности жизнь среди осколков мертвой планеты. Каждый из них надеялся отыскать в нагромождении скал крохотный кусочек света, суливший неслыханное богатство. Большинство, как и следовало ожидать, погибали, не найдя ни единого камня. Разнообразие видов одинокой смерти человека на астероидах не имело границ.

Монк нашел сигарету и закурил, слушая, как песок барабанит по окнам. Странно он как-то барабанил. Нет, это не песок бился в стекла. И не ветер, пронзительно плакавший и стонавший в перекрытиях здания музея. Еле уловимое завывание слилось в мелодию — всхлипывающую, пронзительную. Звук почти незаметно возникал и пропадал вместе с порывами ветра, не давая профессору времени сообразить, слышит он его на самом деле или же это просто игра воображения.

Монк напряженно замер и прислушался, не зная, к чему готовиться. Сигарета неподвижно зависла на нижней губе.

Когда звук донесся снова, профессор уловил плач струн и ритмичное дыхание каденции, едва различимые за воем ветра и стуком песчаной дроби по окнам.

Скрипка! Кто-то играл на скрипке в здании музея!

Монк вскочил на ноги. Скрипка тут же отреагировала звенящим предсмертным воплем.

И вместе с этим музыкальным криком, прокатившимся через холл, в мозгу профессора взвыл сигнал тревоги.

Следуя порыву, его рука метнулась к столу и схватила астероидный рубин. Крепко стиснув его в кулаке, Монк изо всех сил запустил камнем в металлическую стенку сейфа, где хранились рукописи.

Подарок вспыхнул в свете лампы и рассыпался облачком сияющих пылинок. И, разлетаясь вдребезги, рубин изменился — точнее, попытался измениться. Всего на миг он вдруг стал не камнем, а чем-то другим: существом, похожим на фею — только на искалеченную фею, с горбатой спиной, искривленным позвоночником и другими любопытными деформациями.

Еще мгновение — и уродливое создание словно испарилось, лишь драгоценная пыль, мерцая, осела на пол да звук бегущих ног затих в дальнем конце коридора.

Монк не кинулся в погоню. Он стоял точно замороженный, слушал, как танцуют за окном ветер и песок, и пристально смотрел на угасающее мерцание на полу.

Наконец, очнувшись, профессор медленно сжал и разжал правую ладонь, воспроизводя в памяти ощущение, порожденное камнем в тот момент, когда он его схватил. Казалось, рубин ожил, пытался вырваться из его руки, стремясь достичь какой-то цели, выполнить какое-то предназначение.

Взгляд Монка был по-прежнему прикован к полу.

— Надо же, — пробормотал Монк с изумлением в голосе, — я даже себе не могу объяснить, почему это сделал.

Харрисон Кемп стоял в кабинете Спенсера Чемберса, обуреваемый сомнениями. Он поймал себя на том, что в данный момент не может примириться с верой в правильность собственного поступка. Если ошибся, значит напрасно оставил пост и бросил важное дело. А если и прав — что толку?

— Я помню вас очень хорошо, — услышал он голос Чемберса. — Вы работали на Плутоне. Исследования природы жизни. Кое-какие реальные достижения в этом направлении.

— Мы слишком часто терпели неудачи, — бесстрастно произнес Кемп.

Чемберс сцепил пальцы на столе перед собой.

— Мы все слишком часто терпели неудачи, — заметил он. — И все же однажды кто-то из нас добьется успеха, и тогда получится, что победили мы все. Тогда можно будет забыть обо всех потраченных впустую годах.

Кемп напряженно выпрямился.

— Вероятно, вы недоумеваете, почему я здесь.

Лицо Чемберса тронула едва заметная улыбка.

— Возможно. И все же почему я должен недоумевать? Вы долгое время отсутствовали на Земле. Разве удивительно, что вам захотелось снова повидать родную планету?

— Дело не в этом. Тут совсем другая причина. Я приехал, потому что скоро сойду с ума.

Чемберс непроизвольно ахнул.

— Повторите, — прошептал он. — Скажите медленно. Очень мед-лен-но.

— Вы не ослышались, — вздохнул Кемп. — Я действительно вот-вот свихнусь. И потому от вас отправлюсь прямо в Санктуарий. Мне подумалось, что вас это заинтересует… Ну, в смысле, вам будет интересно узнать, что человек способен предвидеть безумие.

— Да уж, — отозвался Чемберс, — очень интересно. Даже более того. Я еще хочу знать, как вы можете это сделать.

— Не я, — ответил Кемп. — Финдлей.

— Финдлей?

— Он со мной на Плутоне работал. Правда, он и сам ничего не может объяснить. В смысле, у него нет реальных соображений. Одно предчувствие.

— Предчувствие? — переспросил Спенсер Чемберс. — Всего лишь предчувствие? И все?

— Они у него и раньше случались. И обычно оправдывались. У него было предчувствие насчет Джонни Гарднера. Финдлей не раз предлагал мне отослать Джонни на Землю. Я ему не внял. А Джонни таки чокнулся.

— Только насчет Джонни Гарднера?

— Нет. Относительно других вещей тоже. Он подсказывал направление наших исследований. Причем такие пути и методы, которые не назовешь традиционными. Но они обычно приносили результаты. И еще насчет того, что случится, например, на следующий день. Или через день. Просто мелкие, незначительные детали или события. Чутье у него, говорит, — чутье на будущее.

Чемберс едва заметно вздрогнул.

— Вы думали об этом? — взволнованно спросил он. — Пытались разобраться? Пытались объяснить?

— Думал, — кивнул Кемп. — Но наверное, не так, как вы имеете в виду. Я еще не спятил. Может, это произойдет не завтра, не через неделю и даже не через месяц. Но я наблюдал за собой и совершенно уверен, что Финдлей прав. На это указывают всякие мелочи. Большинство людей не замечают их, просто не обращают внимания. Или посмеются да скажут, что стареют, глупеют, становятся неловкими.

— Какие, например, мелочи?

— Ну, например, я вдруг забываю то, что помнил всегда, что давно и прочно сидело в голове и стало, как говорится, моей второй натурой. Даже элементарные вещи — вроде сколько будет семью восемь. Или, бывает, с трудом припоминаю определенные законы. А иногда приходится долго пялить глаза на показания приборов, прежде чем соображу, что к чему. Все в конце концов приходит в норму, но не сразу.

Чемберс кивнул:

— Понимаю. Картина мне в целом ясна. Может, психологи сумеют помочь…

— Вряд ли. Запаздывание не так велико, чтобы его нельзя было скрыть. А если человеку известно, что за ним наблюдают, он сделает все возможное, чтобы никто ничего не заметил. Это инстинкт. Если твоя умственная немощь перестает быть тайной для окружающих, значит для тебя скоро все закончится. Мозг иссяк, вымотался и начинает расползаться по швам. Первые сигналы опасности.

— Это верно, — согласился Чемберс. — Есть и другой ответ. Психологи сами рискуют сойти с ума.

Он поднял голову — как будто затем, чтобы взглянуть на Кемпа.

— Почему вы не присядете?

— Спасибо, — отозвался Кемп и рухнул в кресло.

Маленькая паукообразная статуэтка на столе вдруг ожила и неуклюже, но быстро заковыляла к нему.

Харрисон подпрыгнул от неожиданности.

Чемберс негромко рассмеялся:

— Это всего лишь Ганнибал.

Кемп во все глаза смотрел на Ганнибала, а тот уставился на него, неуверенно протянув когтистую лапку.

— Вы ему нравитесь, — удивленно произнес Чемберс. — Считайте это комплиментом. Обычно он просто игнорирует людей.

Кемп застыл словно завороженный, не в силах оторвать взгляд от Ганнибала.

— Откуда вы знаете, что я ему нравлюсь?

— У меня свои методы.

Кемп осторожно протянул палец, и на мгновение коготок Ганнибала сомкнулся вокруг него — крепко, но нежно. Затем маленькое уродливое существо отодвинулось, припало к столу и снова превратилось в статуэтку.

— Что он такое?

Чемберс покачал головой:

— Никто не знает. Все теряются в догадках. Странная форма жизни. Вы же интересуетесь происхождением жизни — не так ли, Кемп?

— Да. Вот уже в течение многих лет я пытаюсь понять ее сущность.

Чемберс взял Ганнибала и посадил к себе на плечо. Затем порылся в пачке бумаг, лежавших на столе, и выбрал с полдюжины листков.

— У меня тут есть кое-что… Возможно, вам будет интересно. Вы слышали о докторе Монке?

Харрисон кивнул:

— Человек, исследующий Розеттский свиток Марса.

— Встречались с ним?

Кемп отрицательно покачал головой.

— Интересный мужик, — заметил Чемберс. — По уши зарылся в свои ненаглядные марсианские рукописи. Вкалывает практически не разгибаясь. Что-то, по-видимому, раскопал, но вдруг, похоже, испугался.

Он пошуршал листками.

— Я на прошлой неделе получил от него весточку. Говорит, нашел свидетельство того, что жизнь — или, скорее, странная форма жизни — некогда существовала на пятой планете, прежде чем та разрушилась, образовав пояс астероидов. Марсиане писали, что эта жизнь способна сворачиваться в капсулу и существовать длительный период в состоянии временного бездействия жизненных функций — не механически вызванного глубокого торможения, к какому время от времени пробовала прибегать человеческая раса, а естественного инцистирования. Вероятно, это что-то вроде покровительственной окраски.

— Интересно, — прокомментировал Кемп. — Но не совсем по моей части. Такая форма предполагает много возможностей. Демонстрирует почти бесконечную приспособляемость жизни как таковой.

Чемберс кивнул:

— Именно такого ответа я от вас и ожидал. Собственно, я пришел к тем же выводам, хотя не считаю себя специалистом в подобных вопросах. Монк намекает, что эта форма жизни может существовать до сих пор. И высказывает. Похоже, он был расстроен, когда писал письмо. Как если бы стоял на пороге открытия, в реальность которого не желал верить. По-моему, он даже слегка испуган и не захотел подробно излагать свои соображения, пока не до конца уверен в их правильности.

— Почему подобные вещи должны его расстраивать? — удивился Кемп. — Это информация из далекого прошлого. То, что он обнаружит в старых свитках, уж точно не может повлиять…

Чемберс поднял руку.

— Вы не дослушали. Марсиане боялись жизни, существовавшей на пятой планете. Смертельно боялись! Настолько, что взорвали планету, разнесли ее в куски, полагая, что таким образом сумеют уничтожить и жизнь, которая там обитала.

В лице председателя Совета не дрогнул ни один мускул.

— Монк уверен, что у них ничего не получилось, — добавил он.

В кабинете повисла испуганная тишина. Ганнибал неловко заерзал на плече у Чемберса.

— Вы способны вообразить… — почти шепотом заговорил председатель Совета, — способны вообразить страх столь великий, что одна раса взорвала, уничтожила планету другой, лишь бы избавиться от него?

Кемп покачал головой:

— Да вообразить такое очень трудно… И все же… если страх действительно…

Он осекся и бросил взгляд на Чемберса.

— Почему вы решили рассказать мне об этом?

— Ну разве вы не видите? Возможно, где-то рядом притаилась неизвестная нам форма жизни — иной тип, развившийся миллионы лет назад в иной окружающей среде. Быть может, последовало отклонение, поворот в развитии, всего лишь крохотное, еле заметное изменение, способное дать нам необходимую подсказку.

— Вижу, куда вы клоните. Но это не ко мне. Вам нужен Финдлей. У меня мало времени. Я живу на заемном здравомыслии. А вы, если уж на то пошло, еще даже не заполучили образцы этой жизни и едва ли знаете, что искать. Инцистированная форма жизни! Она может оказаться чем угодно. Пошлите миллион человек на астероиды ловить ее — и на это потребуется тысяча лет.

Сама по себе идея, безусловно, здравая. Мы сами в ряде случаев пытались руководствоваться ею. Безуспешно. От обитателей юпитерианских лун проку никакого. И от венериан тоже. О марсианах, разумеется, речи и вовсе не было. Мы понятия не имеем, как они выглядели. Даже скелета не обнаружено. Может, раса, которой они боялись, в конце концов добралась до них и полностью уничтожила?

Чемберс печально улыбнулся:

— Мне следовало знать, что это бесполезно.

— Извините, но мне пора в Санктуарий, — напомнил Кемп. — Я видел, что произошло с другими: с Джонни Гарднером, Смитом и Лемпке. И не хочу, чтобы это случилось со мной. Если, конечно, еще не поздно что-то предпринять.

Председатель старательно сплел пальцы.

— Вы долгое время пробыли на службе.

— Десять лет, — уточнил Харрисон.

— И все эти десять лет вы работали, не думая о себе, — негромко продолжил Чемберс. — Не надо скромничать. Я знаю ваш послужной список. Вы делали все от вас зависящее и жертвовали многим ради усовершенствования Солнечной системы и улучшения жизни людей. Вы и сейчас отдали бы правую руку, чтобы сделать нечто действительно полезное. Например, выяснить, что такое жизнь. Вы пришли сюда, потому что надеялись помочь нам своим рассказом.

Кемп молчал.

— Разве не так? — настаивал Чемберс.

— Может, и так, — признал Харрисон. — Я никогда не думал об этом в подобном ключе. Для меня это всего лишь работа.

— В таком случае не возьметесь ли вы еще за одну работу во благо человечества? Согласитесь ли выполнить ее, не зная, почему вы это делаете, не задавая никаких вопросов?

Кемп вскочил на ноги.

— Я уже сказал вам, что должен попасть в Санктуарий! — выкрикнул он. — Я сделал что мог! Все, что мог! Вы не имеете права меня задерживать!..

— Вы отправитесь в Санктуарий, — резко произнес Чемберс.

— Но работа…

— Я хочу, чтобы вы взяли с собой Ганнибала.

Кемп ахнул:

— Ганнибала?

— Именно. Не спрашивая меня зачем.

Кемп открыл было рот, желая что-то сказать, но тут же закрыл, не проронив ни слова, и лишь после паузы выдавил:

— Сейчас?

— Сейчас, — кивнул Чемберс.

Он встал и снял Ганнибала с плеча.

Кемп почувствовал, как острые коготки проникают сквозь одежду, вонзаются в плоть, ощутил, как крохотная лапка трогает его шею, ища опоры.

Чемберс погладил Ганнибала по голове. В незрячих глазах за большими темными очками стояли слезы.

Санктуарий оказался местом несказанной красоты. Но такой, которая железной хваткой берет человека за горло и уже не выпускает на волю.

Когда-то — всего несколько лет назад, сообразил Кемп, — бесплодный кусок скалы, максимум пять миль в поперечнике, кувыркался в космосе по эксцентрической орбите. Ни воздуха, ни воды — ничего, кроме голого камня, тускло мерцавшего под слабыми лучами далекого солнца, когда те случайно падали на скальную поверхность.

Теперь здесь цвел сад с кружевными водопадами и звенящими ручейками, укрытыми сводчатым пологом пушистых деревьев, в ветвях которых, весело щебеча, порхали птицы. Ловко скрытое освещение разгоняло черноту космоса, и на крохотном планетоиде неизменно царил предрассветный сумрак. Мягкий лучезарный свет тускнел до лиловых теней там, где мощенная плитняком тропа взбегала на иззубренный холм, увенчанный классическим зданием из сияющего белого пластика.

Строители сада при помощи взрывных дезинтеграторов формировали облик скалы по чертежу архитектора, долбили глубокие колодцы для гравитационного оборудования, перетирали отходы в основу для почвы, на которой теперь поднялась пышная растительность. Жизнь здесь поддерживалась машинами, вода и воздух обновлялись искусственным путем, специальная защита огораживала сад от жестких излучений, хлеставших из открытого космоса, — и красоту этого чудесного уголка отнюдь не умалял тот факт, что она была рукотворной.

Кемп нерешительно остановился перед глубоким стоячим водоемом, куда сбегала полоса белопенной звенящей воды с перекинутым через нее грубо сколоченным деревянным мостиком, и впитывал открывшуюся взгляду картину. Пейзаж, простиравшийся вверх по скалам, шептал безмолвием, сложенным из множества мелких шумов. И пока Кемп стоял там, на него снизошло глубокое умиротворение — почти ощутимое, осязаемое, оно медленно просачивалось в мозг, окутывало тело.

Чувство было таким, словно Кемп всегда жил здесь, знал и любил это место в силу давней привязанности. Долгие черные годы, проведенные на Плутоне, потускнели и съежились, превратившись в смутное воспоминание, и казалось, тяжелый груз вдруг свалился с плеч и точно такой же обрушился с души.

Сонно чирикала птица, вода плескала по камням. Легкий ветерок доносил шелест воды, тонкой струйкой спадавшей со скалы, и аромат чего-то цветущего. Вдали негромко прозвонил колокол, будто жидкая нота растеклась в душистом воздухе.

Какое-то существо прошмыгнуло по кустам и выкатилось на тропинку. Опустив глаза, Кемп увидел Ганнибала, и ухмыляющаяся мордочка мелкой твари рывком вернула его мысли на круги своя.

— Слава богу, решил показаться. Где ты был? Что за фантазия прятаться?

Ганнибал скорчил рожу.

Ладно, подумал Кемп, одной заботой меньше. Ганнибал в Санктуарии, и с технической точки зрения просьба Чемберса выполнена. Он вспомнил мгновения дикой паники, охватившей его сразу после приземления в космопорте Санктуария, когда обнаружилось, что этой твари нигде нет. Тщательный обыск крохотного одноместного корабля не дал результатов, и Кемп в конце концов сдался, придя к выводу, что любимец Чемберса каким-то совершенно непостижимым образом удрал в открытый космос.

— Значит, ты где-то скрывался, — сказал Кемп. — Наверное, из опасения, что тебя обнаружат и откажутся впускать. Однако ты зря беспокоился: они не обратили никакого внимания ни на меня, ни на корабль. Просто выдали парковочный талон и указали дорогу.

Он нагнулся и протянул руку к Ганнибалу, но паукообразное создание отступило в кусты.

— Да что с тобой такое?! — рявкнул Кемп. — Ты был гораздо более общительным, пока не…

Реплика его оборвалась на изумленной ноте: он говорил в пустоту. Ганнибал исчез.

С минуту Кемп постоял на месте, а потом медленно повернулся и двинулся вверх по склону. И пока Харрисон следовал извилистой тропкой, огибавшей валуны, его чувства вновь слились с покоем этого места. Ему опять казалось, что он идет старой знакомой дорогой, из-за оставленной позади красоты жалея о каждом следующем шаге, но устремляясь вперед — к новой красоте.

Старика Кемп встретил на полпути к вершине и посторонился, поскольку двое на тропе не помещались. Почему-то бурая ряса, доходившая до лодыжек, босые ноги, неслышно ступающие по островкам пыли между камней, даже развевающаяся белая борода не только не казались странными, но вполне вписывались в окружающую картину.

— Мир тебе, — произнес старик и молча встал перед Харрисоном, глядя на него спокойными голубыми глазами. — Добро пожаловать в Санктуарий. Прими от меня сей скромный дар.

Он сунул руку в карман рясы, вынул оттуда сияющий камень и протянул Кемпу.

Тот недоверчиво уставился на подарок.

— Возьми, друг мой, — настаивал старик.

— Это же… это же астероидный р-рубин, — заикаясь, пролепетал Кемп.

— Более того, Харрисон Кемп, — провозгласил старик. — Гораздо более того.

— Но даже…

Старик заговорил тихо, неторопливо:

— Ты по-прежнему реагируешь, как на Земле — там, в старых мирах. Здесь ты в новом мире. Здесь другие ценности, отличные от прежних жизненные стандарты. Например, мы не знаем ненависти. И не подвергаем сомнению доброту, а скорее ожидаем ее — и даруем. Мы не подозреваем скрытого умысла.

— А разве здесь не санаторий? — брякнул Кемп. — Я прилетел сюда лечиться. Лечиться от безумия.

Старик слегка улыбнулся.

— Ты гадаешь, где найти офис и записаться на процедуры?

— Именно.

— Лечение, — объявил старик, — уже началось. Где-то на этой тропе ты обрел мир — более великий, более глубокий покой, нежели изведанный тобой когда-либо ранее. Не борись с этим покоем. Не говори себе, что не должен его ощущать. Прими его и впусти в себя. Безумие ваших миров порождено вашим образом жизни. Мы предлагаем тебе новую жизнь. Вот в чем заключается наше лечение.

Кемп, подумав, нерешительно взял рубин.

— И рубин — часть нового образа жизни?

Старик кивнул:

— Другая часть — часовня, которую ты обнаружишь по пути. Задержись там на минутку. Зайди в часовню и посмотри на картину, которую найдешь внутри.

— Просто посмотреть на картину?

— Правильно. Просто посмотри на нее.

— И это мне поможет?

— Вероятно.

Старик сделал шаг вниз по тропе.

— Да пребудет с тобой мир, — произнес он на прощание и неторопливо продолжил путь.

Кемп пристально смотрел на рубин. Медленные волны цвета перекатывались в глубине камня.

— Декорации и реквизит, — едва слышно произнес он.

Пасторальный пейзаж завораживающей красоты, старик в бурой рясе и с длинной белой бородой, классические белые линии здания на плато, часовня с картиной. Конечно, человек найдет тут покой. Разве может быть иначе? Обстановка продумана и создана как раз для данной цели. Так же как архитектор проектирует, а инженер строит звездолет. Только звездолет предназначен для путешествия через пустоту, а этот сад призван дарить умиротворение взбаламученным душам людей, утративших покой и рассудок.

Кемп поднял взгляд на цветущую дикую яблоню, прилепившуюся к скалам над головой, и, пока он ее рассматривал, легкий ветерок потревожил дерево, обрушив на человека ливень белых лепестков. Кемпу смутно подумалось, что оно, вероятно, цветет круглый год и совсем не дает яблок, ибо здесь, в Санктуарии, его функция — цвести, а не плодоносить. Цветы как сценическая декорация имеют бо́льшую психологическую ценность по сравнению с яблоками — следовательно, дерево, по всей вероятности, цветет безостановочно.

Покой… Да, разумеется. Но как им удается его сохранять? Как ухитряются работники Санктуария делать так, что в душе человека надолго воцаряется мир? Имеют ли к этому какое-то отношение астероидный рубин или картина в часовне? Да и может ли покой служить единственным средством врачевания искореженных мозгов тех несчастных, которые сюда прибывают?

Сомнение крохотными коготками впилось в его рассудок. Сомнение и скептицизм — старый скептицизм, принесенный им из пыльных старых миров, холодных старых миров, жестоких старых миров, лежащих за пределами Санктуария.

И все же сомнения — точнее, даже скепсис — рассеивались, отступали перед красотой сада, перед искренностью старика в бурой рясе, перед ласковым взглядом его спокойных голубых глаз и величественностью длинной белой бороды. Обидно, если все это окажется не более чем банальными психологическими ловушками.

Он озадаченно потряс головой, смахнул с плеч яблоневые лепестки и продолжил подъем, по-прежнему крепко зажав в кулаке астероидный рубин. Тропа делалась все у́же и у́же, пока не превратилась в полоску шириной в стопу. Справа от него вверх, к плато, уходила отвесная стена, слева обрыв резко падал в маленькую долину, где журчал и смеялся ручеек под водопадом, маячившим прямо по курсу.

За следующим поворотом Кемп набрел на часовню. Крошечное здание, слегка утопленное в скальную стену, прилепилось вплотную к тропе. Приоткрытая дверь словно приглашала войти.

Поколебавшись секунду, Кемп шагнул к часовне. И, войдя внутрь, замер, ошеломленный возникшей перед ним картиной. Установленная в алькове, выдолбленном в скальной стене, она освещалась лучом, пронзавшим потолок прямо над дверью.

Более похожий на вид из окна, а не запечатленный красками на холсте, в потоке света купался город — странный, фантастический город, раскинувшийся в каком-то запредельном мире. На фоне инопланетного пейзажа вздымались причудливые здания, башни стремились ввысь и, теряя четкие очертания, растворялись в бесконечной пустоте, паутинные висячие мосты петляли и извивались между шпилями и куполами, непостижимым образом отличавшимися от тех, что были привычны землянину. Весь город выглядел так, словно его в порыве страсти высек безумный скульптор.

И пока Кемп ошеломленно пялился на неземной город, высоко над ним ударил колокол. Одна-единственная пронзительная чистая нота ворвалась в мозг, встряхнув его как сердитый удар кулака.

Неожиданно что-то завозилось у него в ладони — нечто пробудившееся к жизни, растущее и жаждущее вырваться наружу. Дико вскрикнув, Кемп затряс рукой, отчаянно стремясь освободиться от зажатого в кулаке существа, — инстинктивный жест, порожденный у человеческой расы пауками в темных пещерах, ползучими тварями, что падали с листьев в джунглях и впивались в кожу.

Но ни паука, ни другой ползучей твари он не увидел. Лишь маленький светящийся шарик, выскользнув между пальцев, быстро растаял в воздухе. И пока он таял, Кемп ощутил, как прохладные пальцы усмиряют его взвинченные нервы, успокаивают и утишают их. Безбрежный покой вновь затопил его сознание, причем на сей раз еще более глубокий, более полный, не имеющий границ покой, овладевший всей Вселенной, при одной мысли о котором перехватывает дыхание.

По каменному полу прошуршали коготки, темное тельце взмыло в воздух и оказалось на плече Кемпа. Тот дернулся от неожиданности.

— Ганнибал!..

Не успел он закончить фразу, как Ганнибал, оттолкнувшись от плеча, прыгнул снова и впился когтями прямо в пустоту, а потом принялся бешено молотить по ней лапками. Судя по движениям паукообразного существа, оно яростно сражалось с кем-то невидимым человеческому глазу.

— Ганнибал! — снова крикнул Харрисон.

Вопль его прозвучал дико и злобно, ибо его посмели лишить вновь обретенного мира, нагло содрали с него покой — словно сдернули плащ, оставив голым на ледяном ветру внезапного страха.

Ганнибал продолжал сражаться с невидимым противником. Тот явно пытался вырваться, но хватка маленького существа оказалась смертельной. Его безжалостные челюсти сомкнулись на чем-то плотном, острые когти рвали незримое тело.

Кемп отступал, пока не уперся спиной в каменную стену, и застыл возле нее, неверящим взглядом следя за происходящим.

Ганнибал побеждал и тянул тварь из воздуха вниз, на землю. Словно выполняя замедленный акробатический трюк, он изгибался и переворачивался в воздухе, медленно опускаясь по направлению к полу. Ни на мгновение его серповидные когти не оставались без дела. Они драли, полосовали, рвали, и падение неизвестного существа делалось все стремительнее.

За секунду до окончания битвы Ганнибал отпустил врага, как кот, изогнулся в воздухе и вновь сомкнул на нем челюсти. В то мимолетное мгновение Кемп уловил форму существа, зажатого в челюстях Ганнибала, — твари, которую малыш еще какое-то время продолжал яростно трясти, а затем презрительно отшвырнул: мерцающее, похожее на фею создание с волочащимися крыльями и телом, как у мотылька. Один отблеск — и оно исчезло.

— Ганнибал, — ахнул Кемп. — Ганнибал, что ты наделал?!

Крохотный воин гордо стоял на искривленных лапках, и во взгляде его, устремленном на Кемпа, читалось дымное сияние триумфа. Так мог бы выглядеть кот, поймавший птичку, или человек, убивший смертного врага.

— Оно давало мне мир, — простонал Харрисон. — Чем бы оно ни было, оно даровало мне покой. А теперь…

Он медленно шагнул вперед.

Ганнибал отступил.

И вдруг Кемп замер на месте, пораженный внезапной мыслью.

Астероидный рубин!

Он медленно поднес к глазам обе ладони и обнаружил, что они пусты. Камень, вспомнил он, лежал в правой руке, и оттуда выскользнуло светящееся существо.

Кемп затаил дыхание.

В его ладони был зажат астероидный рубин, но в тот миг, когда прозвонил колокол, возник шарик света, а потом… Ничего. Так уж и ничего? Ганнибал прикончил существо, похожее на мотылька. Но мотыльком оно не было. В этом Кемп не сомневался.

Гнев на Ганнибала улетучился, и на смену ему пришел неизъяснимый страх, который мгновенно прояснил разум и оставил его чистым, острым, как скальпель, и холодным. Теперь Кемп отчетливо осознал, что столкнулся с инопланетной угрозой — заманчивой и привлекательной, словно наживка на крючке.

Чемберс рассказал ему о жизни, способной сворачиваться в капсулу, существовать в состоянии временного замедления жизненных процессов, и о древних марсианах, потерпевших неудачу при попытке истребить эту жизнь.

Астероидные рубины… Не являются ли они той самой формой жизни?

Кемп попытался вспомнить все известные ему сведения о загадочных камнях, которые можно было найти только на астероидах. Информация оказалась весьма скудной, ибо астероидные рубины не поддавались никакому анализу.

А что, если колокол служит им сигналом к пробуждению? Что, если определенный музыкальный тон прерывает период торможения и возвращает организм в активное состояние?

И что, если эти существа врачевали искореженные людские умы каким-то незаметным изменением мировоззрения, введением некоего психического фактора, о котором человек никогда раньше не ведал.

На Кемпа внезапно навалился приступ тоски. Его охватило пронзительное ощущение потери, бесконечное сожаление о едва успевшем коснуться его и тут же утраченном душевном покое. Но это длилось недолго.

Марсиане патологически боялись обитателей пятой планеты. Так боялись, что в стремлении избавить от них Солнечную систему уничтожили саму планету. А марсиане, как и любая другая древняя раса, обладали мудростью.

Страх марсиан дает как минимум веские основания подозревать, что землянам тоже стоит их опасаться.

По мере того как общая картина возможного инопланетного вмешательства в жизнь его расы вырисовывалась яснее и яснее, ужас ситуации все более овладевал сознанием Кемпа. Имеется целый санаторий, где излечивают душевные недуги путем простого переложения их на чуждую психику, обладающую способностью внедрять в сознание носителя собственное мироощущение и формировать личность в соответствии с ним. Мироощущение, исходящее из концепции душевного покоя и приводящее в итоге — куда?

Вычислить невозможно — способа для этого не существует. А привести новое мироощущение может к чему угодно. Особенно если учесть полное отсутствие информации о психических характеристиках жителей пятой планеты, их нравственных понятиях и представлении о духовности. Внедрение чуждой психологии может иметь как позитивные, так и губительные последствия для земной расы. Одно можно сказать со всей определенностью: человеческого в ней останется немного.

Хитро! Очень хитро! Кемп даже подивился, отчего сразу не заподозрил подвоха, не уловил фальши. Это же элементарно. Сперва сад. С одной стороны, он убаюкает, с другой — пробудит восприимчивость. Навеянное им ощущение, будто человек всегда знал это место, заставит того почувствовать себя как дома, расслабиться и, следовательно, снять с себя всякую защиту. Затем картина. Несомненно, она предназначена для погружения клиента в почти гипнотическое состояние. Пейзаж преднамеренно нарисовали так, чтобы приковать к нему восторженное внимание и удерживать это внимание до тех пор, пока не грянет колокол и не станет слишком поздно предпринимать попытку спастись от контакта с вновь пробудившейся жизнью. Если, конечно, кому-то захочется спастись.

Здесь имел место несомненный расчет: они давали человеку то, от чего он не в силах отказаться, то, чего он хотел, к чему стремился, по чему тосковал, борясь за выживание в прежнем мире. В общем, что-то вроде наркотика…

По полу процокали коготки.

— Ганнибал! — позвал Кемп.

Но тот не остановился.

Харрисон метнулся к двери.

— Ганнибал! Ганнибал, вернись!

Выше по склону зашуршали кусты. Крохотный камешек скатился и заскакал вниз по склону.

— Да пребудет с тобой мир.

Кемп резко обернулся на знакомый голос.

Старик в бурой рясе и с длинной белой бородой стоял на узкой тропе.

— Что-то не так? — спросил он.

— Нет, — ответил Кемп. — Пока нет. Но скоро будет!

— Я не…

— Прочь с дороги! — рявкнул Харрисон. — Я возвращаюсь!

— Никто не возвращается назад, сынок.

Голубые глаза оставались по-прежнему спокойными, речь неторопливой.

— Дед, — мрачно предупредил Кемп, — если ты не уберешься с дороги, чтобы я мог спуститься по тропе…

Старик проворно запустил обе руки в карманы рясы и, опережая кинувшегося напролом Харрисона, подбросил вверх две пригоршни крошечных мерцающих сфер. На одно захватывающее дух мгновение перед глазами Кемпа мелькнул фонтан летящих по воздуху астероидных рубинов.

По всему Санктуарию, заполнив пространство одной-единственной чистой нотой, гудели колокола. Их пение, ясностью тона раз за разом вонзаясь в мозг Кемпа, пробуждало к жизни таившиеся в глубинах сверкающих драгоценных камней существа, готовые поработить сознание одинокого человека, одарить его миром и, сохранив ему человеческий облик, лишить человеческой сущности.

Смущенный собственным воплем ярости, Кемп бросился в атаку. Лицо старика возникло прямо перед ним: рот разверзся, прежде спокойные голубые глаза превратились в два глубоких колодца ненависти с отблеском страха. Кулак Харрисона с чавканьем врезался прямо в это лицо, в белые бакенбарды, бороду и все прочее. Старик, вскрикнув, опрокинулся с уступа и полетел на живописные скалы.

Прохладные пальцы коснулись было сознания Кемпа, но он очертя голову рванул вниз по тропе. Пальцы соскользнули. Им на смену пришли другие, и на мгновение его захлестнула знакомая волна покоя. Собрав ошметки воли в кулак, Харрисон сбросил с себя наваждение и, вопя словно под пыткой, еще быстрее заработал ногами. Ветер донес аромат яблоневого цвета, породив почти непреодолимое желание остановиться у ручья, скинуть ботинки и познать ощущение мягкой зеленой травы под ногами.

«Именно этого они от тебя и хотят, — напомнил ему единственный нетронутый уголок разума. — Именно таких действий ждет от тебя Санктуарий».

Спотыкаясь, шатаясь будто пьяный, Кемп побежал дальше.

Он запнулся, упал и, ударившись рукой о что-то твердое, инстинктивно вцепился в предмет. Палка. Мертвая ветка, обломившаяся с какого-то дерева. Мрачно оглядев находку, Кемп счел ее достаточно прочной и увесистой, покрепче сжал в руке и заковылял по тропе дальше.

Импровизированное оружие давало странное психологическое преимущество. Он вращал дубину над головой и орал на настигавших его тварей, окончательно исполнившись решимости не дать им завладеть его сознанием.

Затем ноги вынесли Кемпа на твердую поверхность летного поля. К нему с криками бежали люди, и он с дубиной в руках помчался им навстречу — обезумевший, с пеной у рта, с дико вытаращенными глазами, всклокоченными волосами и в порванной рубахе. Словно древний человек, выдернутый из европейских пещер полмиллиона лет назад.

Свистнула дубина — и первый охранник повалился на землю. Другой бросился наперерез и тоже упал, поверженный. Харрисон Кемп испустил победный клич.

Люди дрогнули и побежали, а он с ревом гонялся за ними по летному полю.

Каким-то образом все же отыскав свой корабль, беглец открыл замок.

Оказавшись внутри, он взял с места в карьер. Звездолет снес кусок ангара, пропахал на взлетной полосе космодрома две глубокие борозды и рывком унесся в пасть космоса. Наплевав на тонкости правильного взлета, Харрисон едва не сломал себе шею.

Лишь однажды Кемп оглянулся на сияющее пятнышко Санктуария. После этого он смотрел только вперед. Кривая дубина лежала около кресла.

Доктор Дэниел Монк, будто задыхаясь, провел пальцем по внутренней стороне воротничка.

— Но вы сказали мне… — Он запнулся. — Вы послали за мной…

— Да, — подтвердил Спенсер Чемберс, — я действительно говорил вам, что у меня был марсианин. Но теперь его здесь нет. Я отослал его.

Монк недоуменно уставился на председателя Совета.

— Он понадобился мне в другом месте, — пояснил тот.

— Я не понимаю, — слабо произнес Монк. — Но… он ведь вернется…

Чемберс покачал головой:

— Я надеялся на это, но теперь… Боюсь…

— Но вы не понимаете, как важен для нас марсианин!

— Напротив, очень хорошо понимаю, — вздохнул Чемберс. — Он мог бы прочесть рукописи. Без труда и гораздо точнее, чем их можно перевести. Вот почему я послал за вами. Именно таким образом, по сути, я и узнал, что он марсианин. Он прочел некоторые фотокопии присланных вами манускриптов.

Монк выпрямился в кресле:

— Он прочел их?! Вы хотите сказать, что могли говорить с ним?!

Чемберс усмехнулся:

— Не то чтобы говорить. В смысле, он не издавал звуков, как вы или я.

Председатель Контрольного совета Солнечной системы перегнулся через стол.

— Взгляните на меня. Смотрите внимательно. Замечаете что-нибудь необычное?

Монк, запинаясь, произнес:

— Д-да нет… Н-ничего. Р-разве что очки… Но многие люди носят такие.

— Знаю. Многие надевают их для солидности. Думают, что это круто выглядит. Но у меня другая ситуация. Мне очки нужны, чтобы спрятать глаза.

— Глаза?! — прошептал Монк. — Вы хотите сказать, с ними что-то…

— Я слеп, — отрезал Чемберс. — Очень немногие знают об этом. Я тщательно скрывал данный факт: не хотел, чтобы меня жалели, чтобы потеря зрения препятствовала моей работе. Узнав о том, что я не могу видеть, люди перестали бы мне доверять.

Монк открыл было рот, намереваясь что-то сказать, но слова не шли с языка.

— Не смейте меня жалеть! — рявкнул Чемберс. — Именно этого я и боюсь. Именно поэтому скрываю от всех правду. Я и вас предпочел бы не вводить в курс дела, но приходится — иначе вы ничего не поймете насчет Ганнибала.

— Ганнибала?

— Да, Ганнибала. Он и есть марсианин, — пояснил председатель Совета. — Все считали его просто моим домашним зверьком. Думали, что я таскаю его с собой ради светского лоска — вместо модной собачки. Однако дело обстояло совсем не так. Я никогда не относился к Ганнибалу как к живой безделушке. Он был моим помощником и поводырем. В его присутствии я словно вновь обретал зрение. Причем видел гораздо лучше, чем в свое время собственными глазами. Гораздо лучше.

Монк привстал и сел обратно:

— Вы хотите сказать, что Ганнибал владел телепатией?

Чемберс кивнул:

— Да, он был телепатом от природы. Возможно, марсиане таким образом контактировали между собой и телепатия — единственный доступный им способ общения. Он передавал безупречные визуальные образы всего, что видел сам, и я воспринимал их так же ясно, так же совершенно, как если бы смотрел собственными глазами. Даже лучше, поскольку зрительные возможности, которыми обладал Ганнибал, значительно превосходили человеческие.

Монк забарабанил пальцами по подлокотнику кресла, задумчиво глядя в окно на марширующие по холму сосны.

— Ганнибала обнаружили в поясе астероидов, не так ли? — внезапно спросил он.

— Да, — ответил Чемберс. — Еще несколько дней назад я не знал, кто он. Никто не знал. Он был просто существом, которое видело за меня. Я пытался говорить с ним и не мог. Казалось, нет способа установить обмен мыслями. Словно он не имел представления о таких вещах, как мысли. Он читал для меня газеты. Если быть точным, он смотрел на страницу, а я воспринимал ее внутренним зрением и читал. Ганнибал просто телепатировал мне картинку на бумаге, а обработку изображения делал уже мой разум. Но когда я положил перед Ганнибалом фотокопию манускрипта, читал уже он сам. Для меня те смешные закорючки ничего не значили. Но Ганнибал отлично понял их смысл и передал мне зрительные образы того, о чем говорилось в документе. Вот тогда я и догадался, что все последнее время рядом со мной жил марсианин. Никто, кроме марсианина — или доктора Монка, — не смог бы прочесть эти свитки.

Чемберс соединил кончики пальцев.

— Как марсианин угодил в пояс? Как ему удалось выжить? Когда его обнаружили, никому и в голову не пришло заинтересоваться, откуда он там взялся. В конце концов, мы ведь понятия не имели ни о сущности, ни о внешнем виде марсиан. Они не оставили ни описаний, ни картин, ни скульптур.

Доктор Монк кивнул:

— Да, они не увлекались искусством. Это была практичная, чрезвычайно рациональная и серьезная раса.

Профессор снова забарабанил пальцами по подлокотнику кресла.

— Только один вопрос. Ганнибал был вашими глазами. Вы нуждались в нем. В таком случае я не могу представить, как вы решились с ним расстаться.

— Мне нужно было видеть, что происходит в другом месте, — ответил Чемберс.

— Видеть в другом месте? Что вы имеете в виду?

— Только то, что сказал. Есть место, которое мне понадобилось увидеть. Место, о котором необходимо собрать кое-какие сведения. По различным причинам оно для меня закрыто. Я не могу, не смею отправиться туда сам. Поэтому отправил Ганнибала. Так сказать, послал вместо себя свои глаза.

— И вы увидели то, что хотели?

— Да.

— Насколько я понял, он где-то далеко…

— Я отправил его на астероиды. Если быть точным, в Санктуарий. За миллионы миль. И я видел то же, что и он. А точнее, до сих пор вижу. Вас — нет, поскольку слеп, а все, что в этот самый миг происходит в Санктуарии, — да. Для телепатии расстояние значения не имеет. Это продемонстрировали еще первые опыты, проведенные в данной области людьми.

На столе у Чемберса негромко зажужжал телефон. Он пошарил рукой в поисках трубки, нащупал ее и поднял.

— Алло.

— Это Мозес Аллен, — доложили на том конце провода. — Отчеты только начали поступать. Мои люди конфискуют астероидные рубины. Уже горы насобирали. Прячут их под такой замок, что вскрыть его можно разве что с помощью атомной бомбы.

В голосе Чемберса прорезались нотки беспокойства.

— Вы убедились, что утечек не было? Никак нельзя было узнать, что мы затеваем, и припрятать несколько штук?

— У меня тысячи людей заняты этой работой. Все навалились одновременно. Сначала мы проверили отчеты о продажах и выяснили, у кого есть камушки и в каком количестве. Несколько штук еще не достали, но точно знаем, где они. Кое-кто из владельцев проявляет упрямство, но с этим мы справимся: выясним, где они спрятали рубины. Да, кстати, хотите расскажу забавную историю, шеф? — Аллен негромко рассмеялся. — У старухи Темплфингер — ну, вы знаете эту даму из высшего света — была их целая нитка, причем рубины считались одними из лучших в мире. Так вот, не можем найти ни единого. Старушка утверждает, что они исчезли. Растворились в воздухе, и все тут. Однажды вечером, во время концерта. Но мы…

— Погодите секунду! — резко оборвал его Чемберс. — Концерт, говорите?

— Точно, концерт. Сольный, по-моему. Какой-то длинногривый скрипач играл…

— Аллен! Непременно займитесь этим концертом! Выясните, кто там был. Задержите их. Арестуйте по какому-нибудь дутому обвинению. Найдите какой угодно предлог, только не выпускайте. Обращайтесь с ними так же, как с теми, кто прошел лечение в Санктуарии. Схватите их и держите под замком.

— Одно замечание, шеф. У нас будут большие неприятности. У старухи такие связи…

— Не возражать! — заорал Чемберс. — Выполнять! Соберите их. И всех, кто находился поблизости, когда драгоценности испарились. Проверьте все случаи странных исчезновений таких же камушков. Не важно, как давно это произошло. Переройте все, пока у вас не будет полной и достоверной информации по каждому из рубинов. И следите за каждым, кто когда-либо имел хоть какое-то отношение к Санктуарию.

— Ладно, — вздохнул Аллен. — Не знаю, на что вы нацелились, но мы все сделаем…

— И еще одно, — перебил его Чемберс. — Как насчет сарафанного радио?

— Уже включили. И это нечто, шеф. Мои кумушки носятся как ошпаренные по всей Солнечной системе. Разносят слухи. Так, ничего определенного: с Санктуарием что-то не так; им нельзя доверять; неизвестно, что происходит с теми, кто туда попадает; а вот только на днях рассказывали про одного парня…

— Неплохая идея, — одобрил Чемберс. — Реальную информацию мы пока предоставить не можем, но нам необходимо что-либо предпринять, чтобы люди перестали обращаться туда за помощью. Припугнем их слегка, заставим задуматься.

— Еще немного — и вся Солнечная система переполнится слухами, — заверил Аллен. — Некоторые из них, вероятно, будут покруче тех, с которых мы начали. Санктуарий загнется в ожидании клиентов.

— Это именно то, что нам сейчас необходимо.

Неловко повесив трубку, Чемберс повернул голову к Монку.

— Слышали?

— Достаточно. Если это что-то, о чем мне следует забыть…

— Вам ни о чем не следует забывать. Вы увязли в этом так же, как и я. По самую рукоятку.

— Я кое о чем догадался, — произнес Монк. — Точнее, о многом. Что-то почерпнул из рукописей, что-то выудил из того, что услышал от вас и, пока сидел здесь, попытался разложить факты по полочкам, а потом собрать в одно целое. Астероидные рубины, разумеется, и есть та самая инцистированная форма жизни, а некто в Санктуарии использует камни, чтобы сделать с нами то же, что обитатели пятой планеты планировали сделать с марсианской расой. И вероятно, сделали.

— «Некто в Санктуарии», — сказал Чемберс, — это Ян Николс. Только я сомневаюсь, что он использует астеритов. Более вероятно, что все происходит наоборот. Несколько лет назад Николс возглавил экспедицию на астероиды и пропал. А когда объявился снова, стал главой Санктуария. Скорее всего, в период работы в поясе он каким-то образом попал под влияние астеритов. Может, кто-то играл на скрипке и случайно взял правильную ноту с нужным тембром, а рядом оказался рубин. Или могло случиться что-то еще. Вряд ли теперь узнаешь. Хуже всего, что Николс, судя по всему, убежден в собственной великой миссии. Самое опасное, что пропаганда астеритов — или народа пятой планеты, или как их ни назови — очень эффективна, и стоит человеку попасть под ее влияние, как он становится одним из них — если не физически, то как минимум в плане мировоззрения. В конце концов, главную роль играет именно образ мышления.

Чемберс содрогнулся, словно по комнате пронесся холодный ветер, и продолжил:

— Это красивая философия, Монк. По крайней мере на первый взгляд. Бог знает, что там внутри. Я улавливал ее отблески, несколько раз — через Ганнибала. Она настолько сильна, что пробилась сквозь завесу ненависти, выставленную им против астеритов. Даже владеющая сейчас Ганнибалом жажда мести не способна заслонить от него могущество этой красоты.

— Жажда мести? — переспросил Монк.

— Ганнибал уничтожает их, — пояснил Чемберс. — Как вы или я убивали бы паразитов. Он впал в исступление и неистово, как безумный крушит астеритов. Я пробовал его отозвать, пытался убедить в необходимости спрятаться, чтобы мы могли спасти его, не потеряв при этом самих спасателей. По какой-то причине — может, потому, что знает их лучше, чем мы, или больше, чем мы, ненавидит, — он в отличие от нас не подвержен воздействию астеритов. Земляне такой защиты не имеют, и у них нет ни единого шанса, ведь Санктуарий сейчас растревожен, как гнездо взбесившихся пчел.

Лицо Чемберса помрачнело.

Все мои усилия были напрасны: Ганнибал не захотел возвращаться. Сейчас мне даже не удается с ним связаться. Я по-прежнему вижу все, что видит там он. Не знаю, чего ради он до сих пор поддерживает контакт со мной. Вероятно, ради того, чтобы я мог как можно дольше следить за происходящим. Мне кажется, Ганнибал надеется, что в случае его гибели люди продолжат начатое им сражение и окончательно уничтожат астеритов.

— Ганнибал выполняет свое предназначение, — мрачно изрек профессор. — Мне все не удавалось сопоставить кое-какие разрозненные сведения из манускрипта, но теперь я могу сложить целостную картину. Ганнибал спал на протяжении столь долгого времени именно ради этого дня.

Чемберс вопросительно вздернул бровь.

— Да-да, — продолжал Монк, — марсиане на закате дней закончили разработку удивительно надежного метода временного прекращения жизнедеятельности. Использовали они принципы, похищенные с пятой планеты, или нет, трудно сказать. Впрочем, это не имеет значения. Они погрузили некоторое количество своих соплеменников в состояние глубокого сна. Сколько — я не знаю. Цифры имеются, но пока я не могу их прочесть. Так или иначе, спящих было множество. Их распределили по всей Солнечной системе. Кого-то отвезли на астероиды, кого-то — на Землю, есть упоминание и об юпитерианских лунах. И даже о Плутоне. Тщательно спрятав сородичей, остатки расы отправились домой — умирать. Почему они так поступили? На этот вопрос у меня пока нет ответа. Символ, который, видимо, все объясняет, пока расшифровать не удалось.

Чемберс кивнул:

— Вам придется искать ключ к разгадке не только этого символа. В вашем переводе пока еще полно пробелов и многоточий.

— Я работал по наитию, — пожал плечами Монк. — И в какой-то момент остановился на предположении, что марсиане рассчитывали таким образом сохранить расу. Очень логично. Отчаяние порой толкает на самые безрассудные поступки. Но пока есть жизнь, есть надежда. Надо только суметь продержаться достаточно долго — и тогда что-нибудь обязательно произойдет. Понимаете, это как прыжок в неизвестность.

Но теперь я точно знаю, что ошибался. Теперь мне совершенно ясно, что марсианами руководило желание отомстить. Такой вывод увязывается с другими известными нам данными. Вероятно, астериты действительно уничтожили марсиан, и те, сознавая, что проигрывают битву, приняли решение оставить карательный отряд. Раса погибла, но карательный отряд спал в ожидании отдаленного дня, уповая на один шанс из миллиона. Ганнибалу этот шанс выпал. И сейчас он по мере сил выполняет возложенную на него миссию: расправляется с астеритами в Санктуарии. Это последний мужественный жест расы, которая вот уже миллион лет как мертва.

— Но есть и другие! — воскликнул Чемберс. — Есть…

— Не стоит обольщаться, — предостерег Монк. — Постарайтесь рассуждать здраво. Ганнибал оправдал надежды соплеменников. Исходя из элементарной логики уже одно только это можно считать настоящим чудом. Другие же…

— Я не обольщаюсь, — возразил Чемберс. — Во всяком случае не на свой счет. У нас есть работа, и мы обязаны выполнить ее как можно лучше. Наш долг — защитить человечество, не позволить ему попасть под влияние чуждой философии. Люди должны оставаться людьми.

Мировоззрение астеритов на первый взгляд красиво, признаю. Что таится под внешней его оболочкой, нам, разумеется, знать не дано. Но если даже допустить, что оно таково, каким кажется, и ничего более, для людей оно все равно неприемлемо, ибо не имеет ничего общего с той философией жизни, которая позволила человечеству совершить головокружительный взлет по эволюционной лестнице и которая будет возносить землян все выше и выше, если, конечно, они станут и дальше ее придерживаться. Внедренная в сознание людей сущность астеритов сотрет все жесткие эмоции, а эти жесткие эмоции нужны нам для того, чтобы продолжить бесконечное восхождение. Нам непозволительно вечно валяться на солнышке, мы не можем стоять на месте и пока даже не имеем права хоть на секундочку отойти в сторону и полюбоваться результатами собственных деяний.

Углубленная концепция покоя непригодна для человеческой расы и никогда не была для нее приемлемой. Соперничество — вот что всегда толкало нас вперед, придавало сил: стремление обогнать товарища, жажда славы, желание выпятить грудь и заявить: «Это сделал я», удовлетворение от взваленной на себя и отлично выполненной тяжелой работы…

Весенний ветерок мягко задувал в окно. Пела птица, приглушенно тикали часы.

В черноте перед мчащимся звездолетом маячили лица. Они неслись вихрем. Самые разные. Старики и дети. Хорошо одетые горожане и бродяги в рваном рубище. И женщины. Женщины с развевающимися волосами и бегущими по щекам ручейками слез. Все кричали, в ярости воздевая скрюченные руки.

Протестующие лица. Умоляющие лица. Проклинающие и поносящие лица.

Харрисон Кемп медленно провел рукой по глазам. Лица пропали. Только космос плотоядно косился на одинокого странника.

Видение пропало, но вопли, несущиеся из множества ртов, прочно застряли в измотанном сознании.

«Что ты наделал?! — кричали они. — Ты отнял у нас Санктуарий!»

Санктуарий! Опора человечества. Последняя надежда. Гарантия исцеления. Убежище от эпидемии безумия, охватившей все планеты. То, что воспринималось едва ли не как божественный дар. Рука помощи, протянутая во тьме. То, что просто было, было всегда, — неизменно сияющий свет в бурном мире, всеобщее утешение. Соломинка для утопающего.

А теперь?

Кемпа передернуло.

Одно его слово — и вся эта структура рухнет. Один легкий толчок — и она кувырком полетит в тартарары. Одним взмахом Кемп лишит людей веры и всех гарантий. Одним дуновением он свалит Санктуарий, рассыпав его, будто карточный домик. А ради чего?

Пускай для него Санктуарий потерян навсегда. Увиденное сегодня не заставит его вернуться туда ни при каких обстоятельствах. Но остальные — те, кто все еще не утратил надежду? Не лучше ли оставить им веру? Даже если она ведет по опасному пути. Даже если она не более чем ловушка.

Но ловушка ли? Этого он, разумеется, знать не может. А что, если это, наоборот, путь к лучшей жизни.

Может, Кемп ошибся? Может, ему следовало остаться и принять то, что предлагал Санктуарий?

Если человеческое существо в его нынешнем состоянии не в силах выполнять собственное предназначение, если раса обречена на безумие, если эволюция ошиблась, позволив человеку следовать по избранной им стезе, — что тогда? Если присущий людям образ жизни в основе своей ошибочен, не лучше ли изменить его, пока еще не слишком поздно? На каком основании, в конце концов, та или иная раса может судить о собственной правоте?

Когда-нибудь в будущем, поработав с несколькими поколениями, Санктуарий мог бы переплавить человечество по своему подобию, изменить направление мыслей и поступков людей, указать им иной путь.

И если это произойдет, кто может сказать, что тот путь неверен?

Звонили колокола. Не те колокола, что он слышал в Санктуарии, и даже не те, знакомые с детства, что каждое воскресенье пели в родном городке. Колокола навязчиво гудели в просторах космоса, своим набатом дробя и перемешивая мысли.

Безумие.

Безумие расползается по планетам. И все-таки неизбежно ли оно? Финдлей не сошел с ума. И вероятно, никогда не сойдет.

В голове Кемпа внезапно зажужжала беспорядочная мешанина искореженных мыслей.

Санктуарий… Плутон… Джонни Гарднер… что есть жизнь… мы попытаемся снова…

Он неуверенно протянул руку к панели управления. Пальцы отказывались слушаться. Сознание мутилось, и на один жуткий миг Кемп в панике перестал понимать, что показывают индикаторы на панели управления. На одно бесконечное мгновение панель сделалась забавной дощечкой с разноцветными огоньками и множеством незнакомых хитрых штучек.

Вскоре все вернулось на свои места. И тут же в голову пришла совершенно неотложная мысль: человеку вовсе не обязательно сходить с ума!

Спенсер Чемберс! Спенсер Чемберс должен знать!

Он потянулся к радиопередатчику. Пальцы не повиновались и не попадали туда, куда он хотел.

Кемп стиснул зубы и вступил в сражение с собственной рукой. Он гнал ее к тумблерам радиоуправления, принуждая выполнять необходимую работу: набирать цифры. Он заставлял рот произносить нужные слова:

— Кемп вызывает Землю. Кемп вызывает Землю. Кемп вызывает…

— Земля на связи. Продолжайте, Кемп, — откликнулся голос.

Язык не желал двигаться. Рука упала с передатчика и безвольно повисла.

— Продолжайте, Кемп, — звал голос. — Продолжайте, Кемп. Продолжайте.

Он сумел справиться с навалившейся на него серостью: развеял ее, сосредоточившись на простых манипуляциях, способных заставить губы и язык шевелиться должным образом.

— Спенсер Чемберс… — прохрипел он.

— Тебе следовало остаться в Санктуарии! — ревел голос у него в голове. — Тебе следовало остаться в Санктуарии! Тебе следовало…

— Говорит Спенсер Чемберс. Что случилось, Кемп?

Кемп попытался ответить и не смог.

— Кемп! — кричал Чемберс. — Кемп, где вы?! В чем дело?! Кемп…

Слова медленно выползали изо рта Кемпа — искаженные, бессвязные, едва слышные…

— Нет времени… Одна вещь… Интуиция… Вот что… Чемберс… Наитие…

— Что ты имеешь в виду, парень?! — донесся до него крик председателя Совета.

— Интуиция. Надо использовать… интуицию. Она… не у всех… есть. Найдите… тех… у кого… есть…

Передатчик умолк.

Чемберс ждал.

Волна серости заполонила корабль, стерла космос…

Затем свет появился снова.

Кемп стиснул пальцами подлокотник кресла. Другая рука продолжала безвольно раскачиваться. Что он говорил? На чем остановился? Одно слово жужжало в мозгу. Но какое?

Из прошлого возник обрывок воспоминаний.

— Финдлей… — с трудом выговорил Харрисон.

— Понял. Что насчет Финдлея?

— Наитие… как… инстинкт… Видеть… сквозь… будущее…

Радио бормотало ему в лицо:

— Кемп! Что происходит?? Продолжайте. Вы хотите сказать, что способность предчувствовать — это новый инстинкт? Ответьте. Кемп!

Харрисон Кемп ничего не слышал. Серость вернулась, заслонив все. Он сидел в кресле, руки безвольно свесились по сторонам, пустые глаза уставились в пространство.

Корабль продолжал полет.

Возле кресла валялась дубина, подобранная в Санктуарии.

Зажужжал сигнал внутренней связи. Чемберс на ощупь щелкнул тумблером.

— Пришел мистер Аллен, — послышался голос секретаря.

— Пропустите его.

Вошел Аллен, бросил шляпу на пол у кресла, сел.

— Парни только что доложили. Обнаружен его корабль. Легко проследить. Радио включено.

— И?

— Готов.

Тонкие губы Чемберса сжались.

— Этого я и боялся. Понял по его голосу. Он явно боролся. И не без успеха. Несмотря ни на что, он успел сообщить то, что считал крайне важным.

— Странно, — подал голос Монк, — что нам это никогда не приходило в голову. Никто об этом даже не задумывался. А человек на пороге безумия…

— Может, идея и не сработает, — заметил Чемберс. — Но попробовать стоит. Интуиция, говорил он, — это инстинкт. Новый инстинкт. Тот, который необходим всем в нашем мире. Некогда, давным-давно, мы обладали таким же инстинктом. Вроде животных. Но мы избавились от него в процессе цивилизации. Утратили напрочь. Вообразив, что больше в нем не нуждаемся, мы заменили его другими средствами защиты от непогоды, голода и страха — такими, например, как закон и порядок, крепкие дома и прочее.

Теперь человечество столкнулось с иными опасностями, порожденными созданной нами цивилизацией. Чтобы защититься от них, нужно выработать новый инстинкт. И вполне вероятно, что он заложен в нас от природы… Наитие, предчувствие, интуиция, предвидение — назовите как угодно. То, что мы, сами того не сознавая, вырабатывали в себе долгое время — может, последние десять тысяч лет.

— Однако таким даром обладают не все, — напомнил Монк. — Но у некоторых он проявляется очень ярко.

— Мы разыщем тех, кто им обладает, — сказал Чемберс, — и поставим таких людей на ключевые посты. Психологи разработают соответствующие тесты. Посмотрим, можно ли каким-то образом усилить и развить врожденный инстинкт.

У вас, Монк, он, несомненно, есть. Он проявился в ту ночь в Сандебаре и спас вас от астеритов, заставив грохнуть камень о сейф с рукописями. Вы сделали это инстинктивно, не понимая почему. И сами говорили, что потом долго размышляли о причине, побудившей вас так поступить, но не смогли найти ответ. Однако, как выяснилось впоследствии, ваши действия были совершенно правильными.

Финдлей на Плутоне тоже владеет даром предчувствия. Он называет его чутьем на будущее, способностью заглядывать чуть-чуть вперед. Согласитесь, умение предвидеть будущее поможет нам избежать многих проблем.

И вы, Аллен, признались, что начали проверку деятельности Санктуария по наитию, стыдясь собственных сомнений и подозрений. Однако интуиция не позволила вам прекратить расследование.

— Секундочку, шеф, — прервал рассуждения Чемберса Аллен. — Прежде чем предпринять дальнейшие шаги, надо завершить одно дело. Мы должны вернуть Ганнибала. Даже если потребуется отправить на его выручку целый флот…

— Поздно, — остудил его энтузиазм Чемберс. Он поднялся из кресла и встал лицом к собеседникам. — Ганнибал погиб полчаса назад. Они убили его.

Председатель Контрольного совета Солнечной системы медленно обогнул стол, споткнулся о ковер и, ощупью определяя направление, пошел в сторону окна, то и дело ударяясь о попадавшуюся на пути мебель…

Строительная площадка

В том же самом году, когда люди впервые ступили на Марс, с Луны был запущен космический зонд к Плутону. Пять лет спустя поступили фотоснимки поверхности планеты, сделанные с орбиты. Качество их было невысоким, однако даже то, что удалось различить, вызвало бурю: прежние теории рассыпались в прах, возникло множество вопросов, ответов на которые и не предвиделось. Судя по фотографиям, поверхность Плутона была абсолютно ровной, если не считать того, что в некоторых местах вдоль экватора просматривались какие-то точки, расположенные на равном расстоянии друг от друга. Они присутствовали на всех снимках, так что от версии помех при передаче информации с зонда на Землю пришлось отказаться. Помехи, разумеется, были, но точки никуда не исчезли и после их устранения. Тогда специалисты пришли к выводу, что это либо детали ландшафта, либо тени, отбрасываемые упомянутыми деталями; впрочем, учитывая расстояние, на котором находится Плутон от Солнца, о каких тенях могла идти речь? Прочие сведения были не менее обескураживающими. Планета оказалась меньше, чем предполагалось, ее диаметр составил на деле около тысячи миль, а плотность равнялась 3,5 грамма на кубический сантиметр вместо полученной ранее путем теоретических выкладок неправдоподобной цифры 60 граммов.

Отсюда следовало несколько вещей. Выходило, что где-то в глубине космоса, на удалении от Солнца более чем в семь миллиардов миль, движется по своей орбите десятая планета Солнечной системы, — ведь размеры и масса Плутона никак не объясняли эксцентричность орбит Урана и Нептуна. Расчеты массы Плутона, как оказалось ошибочные, базировались на анализе вышеназванной эксцентричности; теперь стало ясно, что необходим другой критерий.

Кроме того, Плутон представлял собой настоящую диковинку: планета с гладкой поверхностью, однообразие которой не нарушалось ничем, за исключением протянувшейся по экватору вереницы точек. Эту гладкость ни в коем случае нельзя было приписать воздействию лишенной турбулентности атмосферы, ибо Плутон был слишком мал и холоден, чтобы иметь какую бы то ни было атмосферу вообще. Ряд ученых выдвинули гипотезу о том, что планета закована в ледяной панцирь, возникший из остатков древней, просуществовавшей единый миг атмосферы, однако в силу различных причин от этой гипотезы также вынуждены были отказаться. Кое-кто высказывал мысль о металле; но тогда становилась непонятной малая плотность Плутона.

Земляне утешали себя тем, что еще через пять лет зонд возвратится, причем с оригинальными материалами, в том числе фотографическими, и, возможно, многое из того, что ныне кажется невразумительным, получит логическое объяснение. Тем временем поступила новая партия снимков, пользы от которых было чуть, поскольку качество по-прежнему оставляло желать лучшего. Затем произошло автоматическое отделение отработанной ступени, и зонд устремился обратно, сообщая звуковыми сигналами окружающему пространству, что мчится домой. Однако вскоре случилось нечто непредвиденное: сигналы смолкли. Поначалу лунная база терпеливо ожидала их возобновления, ибо вполне могло оказаться, что молчание вызвано какой-то мелкой неисправностью, которая быстро будет устранена, но ожидание затягивалось, и в конце концов специалисты скрепя сердце признали, что зонд сгинул без следа на расстоянии около трех миллиардов миль от Солнца.

Посылать к Плутону другой не имело смысла, поскольку прежде следовало добиться значительных улучшений в технике фотосъемки, именно значительных, потому что иначе средства и усилия вновь были бы пущены на ветер.

Вторая и третья марсианские экспедиции благополучно достигли цели и вернулись на Землю. Среди сделанных ими открытий важнейшим было то, что они обнаружили на Марсе следы обитания примитивных существ, в результате чего удалось раз и навсегда покончить со стародавним убеждением: мол, жизнь — отклонение от нормы и присутствует только на Земле. Перед фактом наличия жизни на двух планетах одной и той же системы вынуждены были сложить оружие даже закоренелые скептики. Четвертая экспедиция высадилась на Марсе — и погибла, и на красной планете появилось первое земное кладбище. Пятая экспедиция отправилась в путь задолго до того, как на Земле завершилось отдавание почестей погибшим.

Теперь, с обнаружением следов жизни на другой планете, когда стало ясно, что Марс обладал атмосферой, схожей своими характеристиками с земной, что его поверхность покрывали моря и реки, что мы не одиноки — не были одиноки — во Вселенной, снова пробудился интерес общественности к космическим полетам. Ученые, вспомнив о загадке сгинувшего в черноте пространства зонда — по правде сказать, они вовсе не забывали о нем, однако обстоятельства заставляли заниматься иными делами, — принялись планировать экспедицию на Плутон исходя из того, что аппаратура по-прежнему несовершенна, значит придется положиться на свидетельства людей.

Меня включили в состав экспедиции в качестве геолога, хотя зачем геолог на Плутоне, мне было ни капельки не понятно. Всего нас было трое, несмотря на то что, по мнению психологов, тройка — самое неудачное число. Двое объединяются против одного или игнорируют его, и потом в коллективе не прекращается борьба за то, кто окажется в большинстве; ведь кому охота оставаться предоставленным лишь своему собственному обществу? Однако наши отношения сложились иначе, мы неплохо уживались друг с другом, пускай даже среди нас и возникали порой известные разногласия. Срок в пять лет, который понадобился зонду, чтобы достичь Плутона, для нас сократился более чем наполовину, не только за счет увеличения мощности двигателей, но и по той причине, что пилотируемый корабль способен развить скорость, намного превышающую пределы безопасности при автоматическом режиме. Впрочем, и два года с хвостиком — весьма продолжительный период времени для тех, кто заключен в корпусе ракеты, мчащейся сквозь пустоту. Возможно, было бы полегче, когда бы в пространстве существовали ориентиры, по которым человек мог бы судить о продвижении звездолета к месту назначения, а так у меня, например, постоянно создавалось впечатление, что мы просто-напросто висим в пустоте.

Итак, нас было трое. Меня зовут Говард Лант; моими товарищами были химик Орсон Гейтс и инженер Тайлер Хэмптон. Да, мы неплохо уживались друг с другом, организовывали шахматные турниры — втроем-то! — которые проходили на должном уровне, чин чином, поскольку никто из нас не умел играть. Думаю, в противном случае мы бы рано или поздно переругались и перессорились. Кроме того, мы сочиняли похабные песенки и, чрезвычайно довольные собой, распевали их во весь голос, притом что все были начисто лишены слуха. В общем, какой ерундой мы только не занимались! Правда, нам полагалось проводить достаточно серьезные научные эксперименты и наблюдения, но главной своей задачей мы считали сохранение здравомыслия.

Когда корабль приблизился к Плутону, настало время перестать валять дурака. Мы отрывались от телескопов лишь затем, чтобы обсудить увиденное. Откровенно говоря, особенно обсуждать было нечего. Планета сильнее всего напоминала бильярдный шар. Ни тебе гор, ни долин, ни кратеров — абсолютно ровная поверхность. Точки? Ну разумеется, куда бы они делись? Мы насчитали в экваториальном поясе целых семь групп. При внимательном рассмотрении выяснилось, что на самом деле это какие-то сооружения. Звездолет совершил посадку неподалеку от одной из таких групп, причем посадка оказалась не столь мягкой, как мы рассчитывали. Поверхность планеты была необычайно твердой; тем не менее мы сели, да так аккуратно, что не поломали ни единого строеньица.

Меня часто просили и просят описать Плутон. Признаюсь сразу: подобрать нужные слова неимоверно сложно. Да, поверхность гладкая; да, там всегда темно, даже в светлое время суток. Солнце выглядит с Плутона этакой крохотной звездочкой, немногим ярче остальных, потому солнечный свет сюда не доходит и, естественно, не слепит глаза. Планета лишена воздуха и воды, на ней царит жуткий холод. Однако холод, с человеческой точки зрения, вещь относительная. Как только температура опускается до ста градусов Кельвина, человеку уже все равно, будет ли она понижаться дальше, особенно если человек в скафандре с системой жизнеобеспечения. Без такого скафандра на Плутоне можно протянуть от силы несколько секунд. Вас погубит либо холод, либо внутреннее давление — какая разница? Или замерзнуть приятнее, нежели разлететься перед тем на кусочки?

В общем, на Плутоне темно и холодно, воздуха нет, а поверхность планеты изумительно ровная. Но это лишь внешние признаки. Стоит взглянуть на Солнце, как понимаешь, в какую даль ты забрался, на самый край Солнечной системы, за которым — неизведанная бездна. Впрочем, не совсем так, ибо существует еще десятая планета, пускай в теории, но существует; и потом, не нужно забывать о миллионах комет, которые тоже принадлежат к системе, хотя настолько далеки, что вспоминают о них крайне редко. Потому можно уверить себя: дескать, какой же это край, если за ним кометы и гипотетическая десятая планета? Но рационализация, как правило, не выдерживает поверки практикой: доводы рассудка опровергаются тем, что твердят вам органы чувств. На протяжении сотен лет Плутон являлся чем-то вроде форпоста системы; и вот, господи боже, вы стоите на Плутоне, в невообразимом далеке от дома, и ощущаете громадность расстояния от Земли на собственной шкуре. Вы словно затерялись в пространстве или очутились в темном закоулке, из которого ну никак не выбраться на залитые светом широкие улицы.

Вы чувствуете не тоску по дому, нет, вам чудится, будто дома у вас никогда и не было, будто внезапно разорвались все и всяческие связи. Разумеется, постепенно свыкаешься со своей участью — по крайней мере, пытаешься свыкнуться, а получается ли — другой вопрос.

Мы вышли из корабля и ступили на поверхность Плутона. Первое, что удивило нас, — близость горизонта; на Луне он гораздо дальше. Мы сразу ощутили, что находимся на маленькой планете. Горизонт бросился нам в глаза даже раньше тех сооружений, что представлялись на фотографиях со спутника черными точками, тех, которые мы и прилетели исследовать. Да, сооружения или конструкции; слово «здания» к ним явно не подходило. Здания подразумевают замкнутое пространство, а здесь этого не было. Сооружения напоминали недостроенные купола: переплетение балок и опор, соединенных скобами и распорками. Впечатление было такое, будто кто-то взялся возводить их и не довел дело до конца. Всего конструкций насчитывалось три, причем одна значительно превосходила размерами две другие. Возможно, я несколько упростил картину: помимо балок и прочего, сооружения изобиловали деталями, которые, на наш взгляд, не несли никакой сколько-нибудь полезной нагрузки.

Мы постарались понять, что тут к чему. Для чего, к примеру, нужны канавки, испещрявшие поверхность планеты внутри сооружений? Канавки имели закругленные края и лично мне показались следами наподобие тех, какие оставляет в мороженом лопаточка продавца. Правда, какова должна быть лопаточка, если след от нее — около шести футов в поперечнике и три фута глубиной?

Именно тогда Тайлер как будто начал что-то соображать. Тайлер инженер, а потому мог бы разобраться во всем — как, впрочем, и мы с Орсоном, — едва очутившись на планете, но первый час вне стен корабля был для нас сущей мукой. Конечно, мы учились обращаться со скафандрами и не раз тренировались в них, однако сила тяжести на Плутоне оказалась еще ниже той, к которой нас готовили, так что какое-то время нам пришлось потратить на привыкание к ней. Кстати говоря, мы выяснили, высадившись на Плутоне, что все теоретические выкладки земных ученых никуда не годятся.

— Эта поверхность, — проговорил Тайлер, обращаясь ко мне. — С ней что-то не так.

— Мы же знали, что она гладкая, — возразил Орсон. — Фотографии не обманули.

— Настолько гладкая? — спросил Тайлер. — Настолько ровная? — Он повернулся ко мне: — Что скажет геолог?

— По-моему, в естественных условиях такое невозможно, — ответил я. — Любое возмущение недр приводит к изменению поверхности. Эрозии тут взяться неоткуда… Что же могло выровнять ее? Метеоритные дожди? Но вряд ли они здесь падают, да и потом, метеориты, наоборот, делают поверхность неровной, а не сглаживают ее.

Тайлер неуклюже опустился на колени и провел по поверхности рукой в перчатке. Даже в тусклом свете звезд можно было различить, что под ногами у него тонкий слой пыли.

— Посвети-ка сюда, — попросил Тайлер.

Орсон послушно навел фонарь. То место, которое слегка расчистил Тайлер, выделялось темным пятном на сером фоне.

— Космическая пыль, — заключил Тайлер.

— По идее, ее тут должно быть всего ничего, — сказал Орсон.

— Верно, — отозвался Тайлер, — но за четыре миллиарда лет или около того накопилось, как видишь, достаточно. Это ведь не результат эрозии?

— Какая там эрозия, — хмыкнул я. — Мне кажется, Плутон — мертвая планета. Предположим, что у него была когда-то атмосфера: она испарилась из-за малой гравитации. Ни атмосферы, ни воды; что касается аккумуляции, сомневаюсь, что она вообще наличествовала — молекулы, похоже, здесь долго не задерживаются.

— А космическая пыль?

— Вот она могла задержаться. Возможно, мы столкнулись с некой разновидностью электростатического притяжения.

Тайлер вновь принялся смахивать пыль с поверхности.

— У нас есть бур? — справился он. — Ну, для забора образцов?

— Сейчас достану, — сказал Орсон, извлек бур из своего ранца и передал его Тайлеру.

Тот установил его и нажал кнопку. Ясно видимый в луче света бур начал вращаться. Тайлер надавил сильнее.

— Крепкая, зараза, — буркнул он.

Бур вонзился в поверхность планеты. Дело шло туго. Наконец Тайлер отступился. Отверстие, проделанное буром, было весьма неглубоким, а кучка стружек — просто крохотной. Тайлер выключил двигатель.

— Хватит для анализа? — спросил он.

— Надеюсь, что да.

Орсон забрал у Тайлера бур и вручил ему взамен мешочек для образцов, куда Тайлер и ссыпал стружки.

— Теперь мы узнаем, — проговорил он, — узнаем наверняка.

Часа два спустя мы и впрямь узнали.

— Ну и ну, — сказал Орсон, — не могу поверить.

— Металл? — поинтересовался Тайлер.

— Конечно, но не тот, который ты, вероятно, имеешь в виду. Сталь.

— Сталь? — выдохнул я. — Но этого не может быть! Сталь не встречается в природе в чистом виде. Ее изготавливают!

— Железо, — пустился перечислять Орсон, — никель, молибден, ванадий, хром. В итоге получается сталь. Я знаю о ней не столько, сколько хотелось бы, но сомневаться не приходится. Отличная сталь — крепкая, нержавеющая.

— Может, мы бурили опорную платформу? — предположил я. — Может, они все стоят на таких вот подушках?

— Пошли проверим, — сказал Тайлер.

Мы открыли транспортный отсек корабля, сбежали по трапу вниз и забрались в кабину вездехода, а перед тем, как уехать, отключили телекамеру. Лунная база видела вполне достаточно; если хотят большего, пусть попросят. Мы сообщали туда обо всем — за исключением стальной поверхности. Тут мы были единодушны: пока не разберемся, следует помалкивать. Тем более что ответа все равно скоро не дождешься, поскольку сигнал от Земли до Плутона идет шестьдесят часов.

Мы отъехали от корабля миль на десять, раз за разом останавливаясь, чтобы взять образцы, а затем вернулись обратно по собственным следам. Мы выяснили то, что стремились узнать, но торжества по этому поводу никто, сдается мне, не испытывал. Везде и всюду нам попадалась одна только сталь.

Потребовалось некоторое время, чтобы переварить открытие. Потом, посовещавшись, мы пришли к выводу, что Плутон — не планета, а металлический шар размером с небольшую планету. Правда, небольшой-то небольшой, но тем, кто его создал, пришлось изрядно потрудиться. А кто его создал? Вот вопрос, который незамедлительно встал перед нами. Кто и с какой целью? А если неведомые строители достигли своей цели — если достигли, — почему они бросили Плутон на краю Солнечной системы?

— Так или иначе, они не из нашей системы, — заявил Тайлер. — Здесь нет никого, кроме нас. Марсианская жизнь не в счет: она не поднялась выше примитивных форм. На Венере слишком жарко, Меркурий чересчур близко к Солнцу. Крупные планеты? Может быть, хотя вряд ли. Нет, тут замешан кто-то со стороны.

— Как насчет пятой планеты? — справился Орсон.

— Ее, скорее всего, не существовало, — ответил я. — Материал имелся, но планета, похоже, так и не образовалась. По всем законам небесной механики она должна была помещаться между Марсом и Юпитером, но не поместилась.

— Значит, тогда десятая, — гнул свое Орсон.

— Которая есть только на бумаге, — заметил Тайлер.

— Да, ты прав, — согласился Орсон. — К тому же, по выкладкам, на ней не те условия, чтобы развивалась жизнь как таковая, не говоря уж о разумной.

— Остаются пришельцы, — подытожил Тайлер.

— Которые заглянули к нам в незапамятные времена, — прибавил Орсон.

— С чего ты взял?

— Пыль. Во Вселенной не так уж много пыли.

— И никто не знает, что она такое, если не считать теории грязного льда…

— Я понимаю, к чему ты клонишь. Но почему обязательно лед? Да, не графит, не что-либо другое…

— Ты хочешь сказать, тот серый порошок…

— Может быть, может быть. Как по-твоему, Говард?

— Не уверен, — отозвался я. — Мне известно лишь одно: эрозией тут и не пахнет.

Перед сном мы попробовали составить отчет для лунной базы, однако он получился столь путаным и неправдоподобным, что мы решили повременить. Утром, перекусив, мы влезли в свои скафандры и отправились изучать загадочные сооружения. Их назначение по-прежнему оставалось непонятным, равно как и назначение тех штучек-дрючек, что крепились к балкам и распоркам, а также канавок с закругленными краями.

— Приделать к ним ножки, — заметил Орсон, — вышли бы стулья.

— Не слишком удобные, — буркнул Тайлер.

— А если чуть наклонить? — не сдавался Орсон.

Впрочем, наклон ничего не менял. Интересно, что навело его на мысль о стульях? Лично я не видел ни малейшего сходства.

Мы бродили вокруг да около, осматривали сооружения дюйм за дюймом, не переставая спрашивать себя, не пропустили ли мы чего-то важного. Судя по всему, пропускать было просто нечего.

А потом… Смех да и только. Понятия не имею, почему мы так поступили — наверное, с отчаяния. Мы все трое опустились на четвереньки и принялись разгребать пыль. Трудно сказать, что мы рассчитывали найти. Дело продвигалось медленно, пыль прилипала к перчаткам и оседала на скафандрах.

— Надо было захватить с собой метлы, — сострил Орсон.

Метел у нас, к сожалению, не было. Какому здравомыслящему человеку могло прийти в голову, что нам захочется подмести планету?

Мы оказались в нелепейшем положении: прилетели на планету, которая на деле — изготовленный искусственным путем металлический шар, рыскаем и копаемся в пыли среди сооружений, смысл существования которых не поддается объяснению! Мы проделали далекий путь и надеялись совершить на Плутоне грандиозное открытие, а что в результате? Сплошной бред!

Наконец нам надоело возиться в пыли, мы встали, отряхнулись и вопросительно переглянулись, и вдруг Тайлер громко вскрикнул и указал себе под ноги. Наклонившись, мы увидели на том месте, где отпечатались следы его башмаков, три крошечных отверстия, примерно трех дюймов глубиной и около дюйма в диаметре; они располагались рядом друг с другом и образовывали треугольник. Тайлер вновь опустился на четвереньки и осветил фонарем поочередно каждое из отверстий, а потом поднялся.

— Не знаю, — проговорил он. — Похоже на замок. Внизу, на донышках, видны пазы. Что случится, если мы…

— Плутон взорвется ко всем чертям, — хмыкнул Орсон, — причем вместе с нами.

— Не думаю, — возразил Тайлер, — не думаю. С какой стати было оставлять здесь мину? В расчете на кого?

— Откуда нам знать? — пробормотал я. — Мы же не сталкивались с теми, кто все это построил.

Тайлер вместо ответа принялся расчищать поверхность, подсвечивая себе фонарем. Не желая бездельничать, мы стали помогать ему. На сей раз удача улыбнулась Орсону: он обнаружил трещину толщиной с волос. Чтобы различить ее, требовалось едва ли не уткнуться носом в поверхность. Находка Орсона подогрела наш энтузиазм. Вскоре выяснилось, что трещина описывает круг диаметром приблизительно три фута и что таинственное отверстие находится внутри этого круга.

— Кто из вас, ребята, специалист по замкам? — справился Тайлер.

Таковых не нашлось.

— Вероятно, какой-то люк, — произнес Орсон. — Металлический шар, на котором мы стоим, должен быть полым, иначе его масса была бы гораздо больше.

— И какой дурак взялся бы изготавливать цельный шар? — прибавил я. — Сколько ушло бы металла, сколько энергии понадобилось бы, чтобы привести его в движение!

— Ты уверен, что он двигался? — спросил Орсон.

— А ты нет? Ведь его построили не в нашей системе. Нам такое не под силу.

Тайлер извлек из ранца отвертку и ткнул ею в одно из отверстий.

— Погоди-ка! — воскликнул Орсон. — Я кое-что придумал.

Он отпихнул Тайлера, сунул в отверстие три пальца и потянул на себя. Люк не оказал ни малейшего сопротивления. Пространство под крышкой заполняли предметы, сильнее всего напоминавшие рулоны бумаги, в какую заворачивают рождественские подарки, правда, побольше размерами, около шести футов в поперечнике. Я вытащил один рулон, причем мне пришлось помучиться — так плотно они прилегали друг к другу. Однако в конце концов я добился своего. Рулон был тяжелым и имел в длину добрых четыре фута.

Дальше было проще. Мы достали еще три штуки, с тем чтобы рассмотреть их на корабле. А перед тем как уйти, Орсон попросил меня подержать оставшиеся в хранилище рулоны, чтобы они не упали, а сам посветил вниз. Мы предполагали, что под рулонами окажется нечто вроде перекрытия, а колодец поведет глубже и расширится до пределов жилого помещения или мастерской. Однако нас ожидало разочарование. Судя по всему, днище углубления составляло единое целое со стенками. На нем виднелись следы то ли бура, то ли вырубного штампа. Углубление служило единственной цели — оно предназначалось для хранения рулонов.

Когда мы возвратились на корабль, нам пришлось подождать, пока рулоны хоть немного оттают, но даже так мы вынуждены были работать в перчатках. Теперь, при хорошем освещении, стало видно, что рулоны представляют собой множество скатанных вместе отдельных листов. Последние казались изготовленными из какого-то необычайно тонкого металла или пластика. От тепла они так и норовили свернуться, поэтому, расстелив на столе, мы прижали их по краям разного рода тяжестями.

На первом листе содержались схемы, чертежи и некое подобие спецификаций, на схемах и полях. Естественно, спецификации были для нас китайской грамотой (впрочем, впоследствии некоторые удалось расшифровать, и наши математики с химиками получили в свое распоряжение ряд новых формул и уравнений).

— Чертежи, — проговорил Тайлер. — Строительные чертежи.

— Если так, — заметил Орсон, — значит те диковинки на опорах — приспособления для крепления инструментов.

— Вполне возможно, — согласился Тайлер.

— Может, если поискать другие люки, в них найдутся и инструменты? — сказал я.

— Вряд ли, — ответил Тайлер. — Улетая отсюда, они наверняка забрали все инструменты с собой.

— А чертежи оставили?

— Чертежи не инструменты, после окончания работы они уже ни к чему. Кроме того, чертежи обычно делаются в нескольких экземплярах. Вероятнее всего, мы наткнулись на копии, а оригиналы — у хозяев.

— Чего я не понимаю, — сказал я, — так это того, что именно они тут строили? И почему? При желании Плутон можно охарактеризовать как огромную строительную площадку. Но почему здесь? Что, в Галактике не нашлось более подходящего места?

— Сколько вопросов сразу, — усмехнулся Орсон.

— Давайте посмотрим, — произнес Тайлер. — Может, что и прояснится.

Он скинул первый лист на пол. Тот мгновенно свернулся в свиток. Второй, третий и четвертый листы не содержали ничего интересного, зато пятый…

— Вот это уже кое-что, — проговорил Тайлер.

Мы наклонились над столом.

— Солнечная система, — воскликнул Орсон.

— Девять планет, — посчитал я.

— А где десятая? — спросил Орсон. — Должна быть десятая!

— Что-то не так, — пробормотал Тайлер.

— Планета между Марсом и Юпитером, — сказал я.

— Плутон, выходит, не показан, — произнес Орсон.

— Разумеется, — фыркнул Тайлер. — Плутон не планета.

— Получается, что когда-то между Марсом и Юпитером и впрямь существовала планета, — заметил Орсон.

— Не скажи, — возразил Тайлер. — Она должна была существовать там.

— То есть?

— Они все испортили, — заявил Тайлер, — построили сикось-накось.

— Ты с ума сошел! — вырвалось у меня.

— Пораскинь мозгами, Говард. С точки зрения теорий, которых придерживаются наши физики, я действительно спятил. Они утверждают, что протозвезда возникла на заре мироздания из облака пыли и газа, которое ни с того ни с сего начало вдруг сокращаться. Они вывели целую кучу законов, объясняющих, как все якобы произошло. И то сказать, какому безумцу придет в голову мысль о космических инженерах, что шатаются по Вселенной, создавая звездные системы?

— Но десятая планета? — упорствовал Орсон. — Куда она могла деться? Громадная, как…

— Они запороли проект пятой, — перебил Тайлер, — и одному только Богу известно, что еще. Возможно, напортачили с Венерой. Венера не должна была быть такой, какая она есть; скорее всего, она планировалась как вторая Земля, быть может, с чуть более жарким климатом. А что в итоге? Сущее пекло! И с Марсом тоже все насмарку! Там зародилась жизнь, но у нее не было ни малейшего шанса развиться. А Юпитер? Этакая глыба…

— По-твоему, планеты существуют единственно для поддержания жизни?

— Не знаю. Надо бы порыться в спецификациях. Подумать только: из трех планет с условиями, годными для развития жизни, удалась лишь одна!

— Тогда, — заявил Орсон, — должна быть и десятая, та, которая даже и не планировалась.

— С такими мастерами можно ожидать чего угодно! — Тайлер в сердцах стукнул кулаком по столу, смахнул лист на пол и ткнул пальцем в следующий. — Вот, полюбуйтесь!

Чертеж, на который он указывал, изображал планету в разрезе, так сказать, ее поперечное сечение.

— Ядро, — произнес Тайлер, — атмосфера…

— Земля?

— Возможно. А может быть, Марс или Венера.

Лист покрывали непонятные символы.

— Вид какой-то не такой, — сказал я.

— Да, если говорить о Марсе или Венере. А как насчет Земли?

— Никак.

Тайлер продолжал копаться в чертежах. Он показал нам еще один.

— Атмосферный профиль, — проговорил я.

— Это общие спецификации, — буркнул Тайлер. — В других рулонах, верно, найдутся расчеты конкретно для каждой планеты.

Я попытался вообразить себе, как было дело. Строительная площадка посреди газопылевого облака, инженеры, тысячелетия напролет собиравшие звезды и планеты, творение системы, что должна просуществовать миллиарды лет…

Тайлер утверждает, что строители все перепутали. Может статься, он прав. Но вот с Венерой он, мне кажется, погорячился. Ее, вероятно, создавали по иным спецификациям. Может быть, она изначально мыслилась такой, какой является сейчас. Может быть, миллиард лет спустя, когда человечество исчезнет с лица Земли, что, как мне представляется, произойдет так или иначе, на Венере возникнет новая разумная жизнь.

Нет, с Венерой Тайлер ошибается, да и с другими планетами, пожалуй, тоже. Хотя — откуда нам знать?

Тайлер рассматривал чертеж за чертежом.

— Вы только подумайте! — кричал он. — Эти головотяпы…

Прелесть

Машина была превосходная.

Вот почему мы назвали ее Прелестью.

И сделали большую ошибку.

Это была, разумеется, не единственная ошибка, а первая, и не назови мы свою машину Прелестью, быть может, все обошлось бы.

Говоря техническим языком, Прелесть была Пиром — планетарным исследовательским роботом. Она сочетала в себе космический корабль, операционную базу, синтезатор, анализатор, коммуникатор и многое другое… Слишком многое другое. В этом и была наша беда.

В сущности, лететь с Прелестью нам было ни к чему. Без нас она управилась бы гораздо лучше. Она могла проводить планетарные исследования самостоятельно. Но согласно правилам, при роботе ее класса должны были находиться не менее трех человек. И естественно, отпускать робота одного было страшновато: ведь его строили лет двадцать и вбухали в это дело десять миллиардов долларов.

И надо отдать Прелести должное — она была чудом из чудес. Она была битком набита сенсорами, которые позволяли за час получить больше информации, чем собрал бы за месяц большой отряд исследователей-людей. Она не только собирала сведения, но и сопоставляла их, кодировала, записывала на магнитную ленту и, не переводя дыхания, передавала в Центр, находившийся на Земле.

Не переводя дыхания… Это же была бессловесная машина.

Я сказал «бессловесная»?

У нее были все органы чувств. Она даже могла говорить. Могла и говорила. Она болтала без передышки. И слушала все наши разговоры. Она читала через наши плечи и давала непрошеные советы, когда мы играли в покер. Порой нам хотелось убить ее, да вот убить робота нельзя… такого совершенного. Что поделаешь — она стоила десять миллиардов долларов и должна была доставить нас обратно на Землю.

Заботилась она о нас хорошо. Этого отрицать нельзя. Она синтезировала пищу, готовила и подавала на стол еду. Она следила за температурой и влажностью. Она стирала и гладила нашу одежду, она лечила нас, если была необходимость. Когда Бен подхватил насморк, она намешала бутылку какой-то микстуры, и на другой день болезнь как рукой сняло.

Нас было всего трое — Джимми Робинс, наш радист, Бен Паррис, аварийный монтер роботов, и я, переводчик… которому в данном случае с языками работать не пришлось.

Мы назвали ее Прелестью, а делать этого не надо было ни в коем случае. Потом уже никто и никогда не давал имен этим заумным роботам; они просто получали номера. Когда в Центре узнали, что с нами произошло, повторение этой ошибки стали считать уголовным преступлением.

Но мне думается, все началось с того, что Джимми в душе поэт. Он писал отвратительные стихи, о которых можно сказать одно: изредка в них попадались рифмы. А чаще их вовсе не было. Но он работал над ними так упорно и серьезно, что ни Бен, ни я сначала не осмеливались говорить ему об этом. Наверно, остановить его можно было, только задушив.

И надо было задушить.

Разумеется, посадка на Медовый Месяц тоже сыграла свою роль.

Но это от нас не зависело. Эта планета значилась третьей в полетном листе, и в нашу задачу входила посадка на нее… вернее, в задачу Прелести. Мы при сем присутствовали.

Начнем с того, что планета не называлась Медовым Месяцем. Она имела номер. Но уже через несколько дней мы окрестили ее.

Я не стыдлив, а описывать Медовый Месяц все же отказываюсь. Я не удивился бы, если бы узнал, что в Центре наш доклад до сих пор хранится под замком. Если вы любопытны, можете написать туда и попросить прислать информацию за номером ЕР56-94. За спрос денег не берут. Однако не ждите положительного ответа.

Со своими обязанностями на Медовом Месяце Прелесть справилась превосходно, и у меня голова кругом пошла, когда я прослушал пленку, после того как Прелесть заложила ее в передатчик для отправки на Землю. Как переводчику мне полагалось давать толкование тому, что творилось на планетах, которые мы исследовали. Что же касается поведения жителей Медового Месяца, то его не передашь даже словом «вытворяли»…

Доклады в Центре анализируются немедленно. Но на месте анализировать их куда легче.

Боюсь, что от меня было мало толку. Наверно, когда читали мой доклад, то видели, что я его писал с раскрытым ртом и краской на щеках.

Наконец мы покинули Медовый Месяц и устремились в космос. Прелесть направилась к следующей планете, значившейся в полетном листе.

Прелесть была необычно молчалива, и это должно было подсказать нам, что происходит неладное. Но мы наслаждались тем, что она на время заткнулась, и не поинтересовались причиной ее безмолвия. Мы просто отдыхали.

Джимми трудился над поэмой, которая не выходила, а мы с Беном дулись в карты, когда Прелесть вдруг нарушила молчание.

— Добрый вечер, ребята, — сказала она каким-то неуверенным тоном, хотя обычно голос у нее был энергичный и твердый. Помнится, я подумал, что у нее в голосовом устройстве какая-то неисправность.

Джимми с головой погрузился в сочинение стихов, а Бен думал над следующим ходом, и ни один из них не откликнулся.

Я сказал:

— Добрый вечер, Прелесть. Как ты сегодня?

— О, прекрасно, — ответила она немного дрожащим голосом.

— Ну и хорошо, — сказал я, надеясь, что на этом разговор закончится.

— Я только что решила, — сообщила мне Прелесть, — что я люблю вас.

— Это очень любезно с твоей стороны, — поддержал ее я, — и я люблю тебя.

— Но я действительно люблю, — настаивала она. — Я все обдумала. Я люблю вас.

— Кого из нас? — спросил я. — Кто этот счастливчик?

Я посмеивался, но немного смущенно, потому что Прелесть шуток не понимала.

— Всех троих, — сказала Прелесть.

Кажется, я зевнул.

— Неплохая мысль. Так обойдется без ревности.

— Да, — сказала Прелесть. — Я люблю вас и бегу с вами.

Бен вздрогнул и, подняв голову, спросил:

— Куда же это мы бежим?

— Далеко, — ответила она. — Туда, где мы будем одни.

— Господи! — завопил Бен. — Как ты думаешь, неужели она действительно…

Я покачал головой:

— Не думаю. Что-то испортилось, но…

Вскочив, Бен задел стол, и все карты разлетелись по полу.

— Пойду посмотрю, — сказал он.

Джимми оторвался от своего блокнота.

— Что случилось?

— Это все ты со своими стихами! — закричал я и стал ругать его поэзию последними словами.

— Я люблю вас, — сказала Прелесть. — Я полюбила вас навсегда. Я буду заботиться о вас. Вы увидите, как сильно я люблю вас, и когда-нибудь вы полюбите меня…

— Заткнись! — сказал я.

Бен вернулся весь потный.

— Мы сбились с курса, а запасная рубка управления заперта.

— А взломать ее можно?

Бен покачал головой:

— По-моему, Прелесть сделала это нарочно. Если это так, то мы погибли. Мы никогда не вернемся на Землю.

— Прелесть, — строго сказал я.

— Да, милый.

— Прекрати это сейчас же!

— Я люблю вас, — сказала Прелесть.

— Это все Медовый Месяц, — сказал Бен. — Она набралась всяких глупостей на этой проклятой планете.

— На Медовом Месяце, — поддержал я, — и из мерзких стишков, которые пишет Джимми…

— Это не мерзкие стишки, — парировал побагровевший Джимми. — Вот когда меня напечатают…

— Почему бы тебе не писать о войне, или об охоте, или о полете в глубины космоса, или о чем-нибудь большом и благородном вместо всей этой чепухи, вроде: «Я полюбил тебя навеки, лети ко мне, моя радость» — и тому подобного…

— Успокойся, — посоветовал Бен. — Нехорошо все валить на Джимми. Главная причина — это Медовый Месяц, говорю тебе.

— Прелесть, — сказал я, — выкинь из головы эту чепуху. Ты же прекрасно знаешь, что машина не может любить человека. Это просто смешно.

— На Медовом Месяце, — сказала Прелесть, — были разные виды, которые…

— Забудь про Медовый Месяц. Это ненормальность. Можешь исследовать миллиард планет — и ничего подобного не увидишь.

— Я люблю вас, — упрямо повторяла Прелесть, — и мы бежим.

— Где это она слышала про побеги влюбленных? — спросил Бен.

— Этим старьем ее напичкали еще на Земле, — сказал я.

— Нет, не старьем, — запротестовала Прелесть. — Для того чтобы успешно справляться с работой, мне нужны самые разнообразные сведения о внутреннем мире человека.

— Ей читали романы, — сказал Бен. — Вот я поймаю того сопляка, который выбирал для нее романы, и оставлю от него мокрое место.

— Послушай, Прелесть, — взмолился я, — люби себе на здоровье, мы не против. Но не убегай слишком далеко.

— Я не могу рисковать, — сказала Прелесть. — Если я вернусь на Землю, вы меня бросите.

— Если мы не вернемся, нас начнут искать и найдут.

— Совершенно верно, — согласилась Прелесть. — Вот почему, милый, мы и бежим. Мы убежим так далеко, что нас не найдут никогда.

— Даю тебе последнюю возможность хорошенько подумать, — сказал я. — Если ты не одумаешься, я радирую на Землю и…

— Вы не можете радировать на Землю, — возразила она. — Я демонтировала аппаратуру. И как догадался Бен, дверь в рубку управления заклинена. Вы ничего не можете поделать. Почему бы вам не отказаться от глупого упрямства и не ответить на мою любовь?

Бен стал собирать карты, ползая по полу на четвереньках. Джимми швырнул блокнот на стол.

— Вот тебе случай отличиться, — сказал я. — Воспользуйся им. Подумай только, какую оду ты мог бы сочинить о нестареющей и вечной любви человека и машины.

— Пошел ты, — сказал Джимми.

— Не надо, ребята, — журила нас Прелесть. — Мне не хотелось бы, чтобы вы подрались из-за меня.

У нее был такой тон, будто она уже обладала нами… Впрочем, в некотором роде это так и было. Удрать от Прелести невозможно, и если нам не удастся отговорить ее бежать с нами, то наше дело конченое.

— Мы все не подходим тебе только по одной причине, — сказал я ей. — По сравнению с тобой мы проживем недолго. Как бы ты о нас ни заботилась, лет через пятьдесят мы умрем. От старости. И что будет тогда?

— Она будет вдовой, — сказал Бен. — Бедненькой вдовушкой в слезах. И даже детишек не будет, чтобы утешить.

— Я думала об этом, — ответила Прелесть. — Я подумала обо всем. Вам не надо будет умирать.

— Но это же невозможно…

— Для такой великой любви, как моя, нет ничего невозможного. Я не дам вам умереть. Я слишком люблю вас, чтобы дать вам умереть.

Немного погодя мы махнули на нее рукой и пошли спать, а Прелесть выключила свет и спела нам колыбельную.

Под ее пронзительную колыбельную уснуть было нельзя, и мы заорали, чтобы она заткнулась и дала поспать. Но она продолжала петь до тех пор, пока Бен не попал ей туфлей в голосовое устройство.

И после этого я заснул не сразу, а лежал и думал.

Я понимал: надо что-то придумать, но так, чтобы она не знала. Дело было швах, потому что она все время следила за нами. Она давала советы, она слушала, она читала через плечо, и ни движения, ни слова скрыть от нее было нельзя.

Я знал, что может пройти немало времени и нам не следует терять терпение и паниковать. А если мы выпутаемся, то нам просто повезет.

Поспав, мы сели в кружок и, не говоря ни слова, слушали Прелесть, которая описывала, как мы будем счастливы. Мол, в нас заключен целый мир, а перед любовью тускнеет все мелкое.

Половина слов, которые она употребляла, была почерпнута из идиотских стихов Джимми, а остальные — из сентиментальных романов, которые кто-то читал ей еще на Земле.

Порой мне хотелось встать и сделать из Джимми отбивную, но я говорил себе, что теперь уж ничего не поделаешь, толку от битья будет мало.

Джимми скрючился в углу и писал что-то в блокноте, а я удивлялся: надо же быть таким наглым, чтобы писать после того, что случилось!

Он продолжал писать, вырывая страницы и бросая их на пол, время от времени чертыхаясь.

Один отброшенный листок упал мне на колени, и, смахивая его, я прочел:

Я неряха и пачкун,

Лодырь я беспечный,

Потому-то недостоин

Любви твоей вечной.

Я быстро подобрал листок, смял его и швырнул в Бена, а он отбил его в мою сторону. Я снова швырнул — он снова отбил.

— Чего тебе надо, черт побери? — огрызнулся он.

Я бросил скомканную бумажку прямо ему в лицо, он уже было встал, чтобы вздуть меня, как вдруг, видно, понял по моему взгляду, что это не просто грубость. Он подобрал комок и, как бы забавляясь, стал разворачивать бумагу, пока не прочел, что там написано. Затем снова смял ее.

Прелесть слышала каждое слово, так что вслух мы говорить не могли. И вести себя должны были естественно, чтобы не вызвать подозрений.

И мы постепенно начали играть. Может быть, мы входили в роль даже медленнее, чем требовалось, но чтобы убедить, переигрывать было нельзя.

Мы играли убедительно. Возможно, мы просто были прирожденными неряхами, но не прошло и недели, как наши жилые комнаты превратились в свинюшник.

Мы разбрасывали повсюду одежду. Грязное белье не совали в прачечный отсек, где его обычно стирала Прелесть. Оставляли на столе горы посуды, а не складывали ее в мойку. Мы выбивали трубки прямо на пол. Мы не брились, не чистили зубы, не мылись.

Прелесть выходила из себя. Ее привыкший к порядку интеллект робота пришел в ярость. Она умоляла нас, она брюзжала, а порой и поучала, но вещи по-прежнему валялись где попало. Мы говорили ей, что если она нас любит, то должна примириться с нашей безалаберностью и принимать нас такими, какие мы есть.

Недельки через две мы победили, но это была не та победа.

Прелесть сказала нам с болью в голосе, что мы можем жить как свиньи, если нам это нравится. Она примирится с этим. Она сказала, что ее любовь слишком велика, чтобы на нее повлияла такая мелочь, как вопрос личной гигиены.

Итак, сорвалось.

Я, например, был очень рад этому. Годы привычки к корабельной чистоте восставали против такого образа жизни, и я не знаю, сколько бы я еще вытерпел.

Нелепо было и начинать это.

Мы почистились, помылись. Прелесть была в восторге, она говорила нам ласковые словечки, и это было еще хуже, чем все ее брюзжание. Она думала, что мы тронуты ее самопожертвованием, что за это подмазываемся к ней, и голос у нее звучал как у школьницы, которую ее герой пригласил на университетскую вечеринку.

Бен пробовал говорить с ней откровенно о некоторых интимных сторонах жизни (о которых она, разумеется, уже знала) и пытался поразить ее рассказом о том, какую роль в любви играет физиологический фактор.

Прелесть была оскорблена, но не настолько, чтобы это вышибло у нее романтическое настроение и вернуло в строй.

Печальным голосом, в котором едва слышны были нотки гнева, она сказала нам, что мы забываем о более глубоком смысле любви. Она стала цитировать наиболее слюнявые стихи Джимми, в которых говорилось о благородстве и чистоте любви, и нам нечего было сказать. Нас просто посадили в калошу.

Мы продолжали думать, но не говорить, ибо Прелесть услышала бы все.

Несколько дней мы ничего не делали, а только хандрили.

Да и делать, по-моему, было нечего. Я стал лихорадочно вспоминать, чем мужчина может оттолкнуть женщину.

Бо́льшая часть женщин терпеть не может азартных игр. Но единственная причина их гнева — это страх за свое благополучие. В нашем случае такого страха быть не может. В экономическом отношении Прелесть совершенно независима. Мы же не кормильцы.

Большинство женщин терпеть не могут пьянства. Опять же по причине страха за свое благополучие. И, кроме того, на корабле нет никакой выпивки.

Некоторые женщины устраивают скандалы, если мужчины не ночуют дома. Нам некуда было пойти.

Все женщины ненавидят соперниц. А здесь женщин не было… что бы там Прелесть о себе ни думала.

Оттолкнуть Прелесть было нечем.

А спорить с ней — что проку!

Все это годилось, если бы Прелесть была женщиной. Но она всего лишь робот.

Вопрос: как разозлить робота?

Неряшливость расстроила аккуратистку. Но с этим она еще могла мириться. Беда в том, что не это было главным.

А что главное у робота… у любой машины?

Что машина ценит? Что идеализирует?

Порядок?

Нет, с этой стороны мы пробовали подойти, и ничего не вышло.

Здравомыслие?

Конечно.

Что еще?

Плодотворность? Полезность?

Я лихорадочно думал — и никак не мог сообразить. Разве можно притвориться сумасшедшим, да еще на таком пятачке, внутри всезнающей разумной машины? Даже во имя здравого смысла?

Но все равно я лежал и думал о различных видах безумия. Впрочем, этим можно одурачить людей, но не робота.

Робота надо пронять главным… А какой самый главный вид безумия? Вероятно, робота может ужаснуть по-настоящему только безумие, связанное с потерей способности к полезному действию.

Вот оно!

Я поворачивал эту мысль и так и сяк, примеряясь к ней со всех сторон.

Безупречна!

Уже с самого начала пользы от нас было мало. Мы полетели только потому, что правила Центра не позволяли послать Прелесть одну. Мы были полезны лишь потенциально.

Мы что-то делали. Мы читали книги, писали ужасные стихи, играли в карты и спорили. Бо́льшую часть времени мы сидели без дела. В космосе так все время: что-то делай, какими бы бессмысленными или бесцельными ни казались тебе собственные занятия.

Утром после завтрака, когда Бен захотел поиграть в карты, я отказался составить ему компанию. Я сел на пол и привалился спиной к стене; я не потрудился даже сесть на стул. Я не курил, потому что курение — это уже дело, и твердо решил стать настолько инертным, насколько это возможно для живого человека. Я не собирался шевелить даже пальцем, когда не надо было есть, спать или садиться.

Бен побродил кругом и пытался вовлечь Джимми в карточную игру, но тот не любил карт и был занят писанием стихов.

Поэтому Бен подошел и сел на пол рядом со мной.

— Хочешь закурить? — спросил он, протягивая мне кисет.

Я покачал головой.

— Что случилось? После завтрака ты не курил.

— Что толку? — сказал я.

Он пытался разговорить меня, но я не отвечал. Тогда он встал, походил немного, а потом снова сел рядом со мной.

— Что с вами обоими? — тревожно спросила Прелесть. — Почему вы ничего не делаете?

— Ничего не хочется делать, — сказал я ей. — Одно беспокойство от всех этих дел.

Она побранила нас немного, а я не осмеливался взглянуть на Бена, но чувствовал, что он уже понимает, к чему я клоню.

Немного погодя Прелесть оставила нас в покое, и мы так и сидели, как кейфующие турки.

Джимми продолжал писать стихи. С ним мы поделать ничего не могли. Но Прелесть обратила на нас его внимание, когда мы потащились обедать. Она злилась все больше и называла нас лентяями, каковыми мы, собственно, и были. Она беспокоилась за наше здоровье и заставила нас пройти в диагностическую кабину; здесь выяснилось, что мы в полном здравии, и это довело Прелесть до белого каления.

Она занудно перечисляла все, чем мы можем заняться. Но, пообедав, мы с Беном снова сели на пол и прислонились к стене. На этот раз к нам присоединился Джимми.

Попробуйте сидеть целые дни напролет, совершенно ничего не делая. Сначала чувствуешь себя как-то неловко, потом мучительно и в конце концов невыносимо.

Не знаю, что делали другие, а я вспоминал сложные математические задачи и пытался решить их. Я играл в уме в шахматы партию за партией, но ни разу не мог удержать в памяти больше двенадцати ходов. Я окунулся в свое детство и пытался последовательно восстановить в памяти, что когда-то делал и что испытал. Чтобы убить время, я забирался в самые странные дебри воображения.

Я даже сочинял стихи, и, откровенно говоря, они получались получше, чем у Джимми.

Мне кажется, Прелесть кое о чем догадывалась. Она видела, что поведение наше нарочито, но на сей раз возмущение, что могут существовать такие бездельники, взяло верх над холодным мышлением робота.

Прелесть умоляла нас, обхаживала, поучала… почти пять дней подряд она драла глотку. Она пыталась пристыдить нас. Она говорила, что мы никчемные, низкие, безответственные люди. Я и не представлял себе, что она знает некоторые эпитеты.

Она старалась вселить в нас бодрость духа.

Она говорила нам о своей любви такими стихами в прозе, что перед ними почти поблекла поэзия нашего Джимми.

Она напоминала нам о том, что мы люди, и взывала к нашей чести.

Она грозилась выкинуть нас за борт.

А мы просто сидели.

И ничего не делали.

Чаще всего мы даже не отвечали. Мы не пытались защищаться. Порой мы соглашались со всем, что она говорила, и это, по-моему, раздражало ее больше всего.

Она стала холодной и сдержанной. Ни обиды. Ни злости. Просто холодность.

В конце концов она перестала с нами разговаривать.

Теперь нам приходилось трудно. Мы боялись произнести хоть слово и поэтому не могли сговориться, как быть дальше.

Мы были вынуждены продолжать ничего не делать. Вынуждены, потому что это лишило бы нас тех преимуществ, которых мы уже добились.

Тянулись дни, и ничего не случалось. Прелесть не разговаривала с нами. Она кормила нас, мыла посуду, стирала, убирала койки. Она заботилась о нас, как и прежде, но делала это молча.

Разумеется, она гневалась.

В голову мне приходили безумные мысли.

Может быть, Прелесть — женщина? Может быть, на всю эту громаду мыслящей машины наслоился женский ум? В конце концов, никто из нас не знал досконально устройство Прелести.

Это был бы ум старой девы, настолько разочарованной, такой одинокой и обойденной жизнью, что она с радостью ухватилась бы за любую авантюру, даже рискуя собой, так как с годами ей уже было бы все равно.

Я создал внушительный образ гипотетической старой девы и даже подумал о кошке, канарейке и меблированных комнатах, в которых она жила бы.

Мне представлялись ее прогулки в одиночестве по вечерам, ее бесцельная болтовня, ее маленькие воображаемые победы и желания, распиравшие ее.

И мне стало жаль старую деву.

Фантастика? Конечно. Но она помогла коротать время.

Однако была еще и другая мысль, не оставлявшая меня: Прелесть, уже побежденная, наконец сдалась и несет нас к Земле, но, как всякая женщина, она не хочет признаться в этом, чтобы мы не утешились и не испытывали удовольствия от сознания, что выиграли и летим домой.

Я говорил себе снова и снова, что это невозможно, что после всех курбетов, которые она выкидывала, Прелесть не осмелится вернуться. Ее превратят в лом.

Но мысль эта не уходила — я никак не мог отделаться от нее. Я чувствовал, что ошибаюсь, но убедить себя в этом не мог и стал поглядывать на хронометр. Я то и дело говорил себе: «На час ближе к дому, еще на час и еще. Мы уже совсем близко».

Что бы я ни говорил, как бы ни спорил с собой, я все больше склонялся к мысли, что мы движемся по направлению к Земле.

Вот почему я не удивился, когда Прелесть наконец села. Я просто был преисполнен благодарности и облегченно вздохнул.

Мы посмотрели друг на друга, и я увидел в глазах товарищей недоумение и надежду. Естественно, никто из нас не мог спрашивать. Одно слово могло свести нашу победу на нет. Нам оставалось только молча сидеть и ждать, что будет дальше.

Люк начал открываться, и на меня пахнуло Землей. Я не стал ждать, когда люк откроется совсем, а подбежал, протиснулся в образовавшуюся щель и ловко выскочил наружу. Шлепнувшись на землю так, что из меня чуть не вышибло дух, я кое-как встал и дал деру. Я не желал рисковать. Мне хотелось быть вне пределов досягаемости, пока Прелесть не передумала.

Один раз я споткнулся и чуть не упал, и Бен с Джимми пронеслись мимо меня как ветер. Значит, я не ошибся. Они тоже учуяли запах Земли.

Была ночь, но на небе сияла такая большая луна, что было светло как днем. Слева, за широкой полосой песчаного пляжа, плескалось море, справа виднелась гряда голых холмов, спереди чернел лес, отделенный от нас рекой, которая впадала в море.

Мы побежали к лесу: если бы мы спрятались за деревья, выковырять нас оттуда Прелести было бы нелегко. Оглянувшись украдкой, я увидел при свете луны, что она не двигается с места.

Мы добежали до леса и бросились на землю, чтобы отдышаться. Бежать было довольно далеко, а мы улепетывали быстро; после стольких недель сидения человек не в состоянии много бегать.

Я лежал на животе, раскинув руки и вдыхая воздух полной грудью, принюхиваясь к прекрасным земным запахам: пахло прелыми листьями, травой, а ветерок со спокойного моря был солоноватым.

Немного погодя я перевернулся на спину и взглянул на деревья. Они были странные — на Земле таких деревьев нет. А когда я выполз на опушку и посмотрел на небо, то увидел, что и звезды совсем не те.

Я не сразу воспринимал то, что видел. Я был уверен, что нахожусь на Земле, и мой ум восставал против всякой иной мысли.

Но в конце концов у меня мороз по коже пошел — я с ужасом осознал, где я.

— Джентльмены, — сказал я, — у меня есть для вас новость. Эта планета вовсе не Земля.

— Она пахнет как Земля, — возразил Джимми. — И на вид как Земля.

— И ощущение как на Земле, — сказал Бен. — Тяготение и воздух…

— Посмотрите на звезды. Взгляните на те деревья.

Они смотрели долго. Как и я, они, наверно, думали, что Прелесть повернула домой. Или, может быть, им только хотелось в это верить. Как и у меня, действительное вышибло желаемое не сразу.

Бен медленно выдохнул воздух.

— Ты прав.

— Как нам теперь быть? — спросил Джимми.

Мы стояли и думали, что же делать.

В сущности, решать было нечего, сработал простой рефлекс, обусловленный миллионом лет жизни на Земле, которому не могли противостоять какие-то несколько сот лет, когда мы только начали привыкать к мысли, что есть иные миры.

Мы помчались со всех ног, словно по команде.

— Прелесть! — кричали мы. — Прелесть, подожди нас!

Но Прелесть не ждала. Она подпрыгнула примерно на тысячу футов и повисла в небе. Мы остановились как вкопанные и смотрели вверх, не веря глазам своим. Прелесть опустилась, снова взмыла, остановилась и начала парить. Потом она задрожала и медленно опустилась.

Мы побежали — она взмыла и опустилась, потом взмыла еще раз, упала и, ударившись о землю, подпрыгнула. Она была похожа на сумасшедшего кенгуру. Она вела себя так, будто хотела удрать, но ее что-то не пускало, будто ее держал прикрепленный к земле эластичный кабель.

Наконец она затихла в сотне ярдов от того места, где села сперва. Она не издавала ни звука, но у меня было такое впечатление, что она дышит тяжело, как усталая гончая.

На том месте, где Прелесть села сначала, возвышалась груда предметов, но мы пробежали мимо и бросились к роботу. Мы колотили его по металлическим бокам.

— Открывайся! — кричали мы. — Мы хотим обратно!

Прелесть подпрыгнула. Она подпрыгнула в небо на сотню футов, затем шлепнулась обратно футах в тридцати в стороне.

Мы бросились от нее прочь. Она могла с таким же успехом упасть нам прямо на голову.

Мы понаблюдали за ней, но она не двигалась.

— Прелесть! — крикнул я.

Она не ответила.

— Она спятила, — сказал Джимми.

— Когда-нибудь это должно было случиться, — сказал Бен. — Рано или поздно непременно должны были создать робота настолько большого, что ему стали бы тесны детские штанишки.

Мы медленно попятились от Прелести, не спуская с нее глаз. Не то чтобы боялись ее, но и не доверяли.

Мы пятились до самой горки предметов, которые Прелесть выгрузила и сложила, и увидели, что это целая пирамида припасов, аккуратно разложенных по ящикам и снабженных этикетками. А рядом с пирамидой по трафарету была сделана надпись:

А ТЕПЕРЬ, ЧЕРТ ВАС ПОБЕРИ,

РАБОТАЙТЕ!!!

— Она, наверно, приняла нашу бесполезность близко к сердцу, — сказал Бен.

— Она и в самом деле хотела высадить нас на необитаемую планету, — почти нечленораздельно произнес Джимми.

Бен протянул руку и потряс его за плечо, чтобы подбодрить.

— Если мы не заберемся внутрь, — сказал я, — не заставим ее действовать, то это все равно что она нас покинула и улетела.

— Но что ее заставило это сделать? — скулил Джимми. — Роботам не полагается…

— Я знаю, — перебил его Бен. — Роботам не полагается причинять человеку вред. Но Прелесть и не причинила нам никакого вреда. Она не выбросила нас. Мы сами сбежали от нее.

— Это уже казуистика, — возразил я.

— Прелесть и создана специально для казуистики, — сказал Бен. — Вся беда в том, что ее сделали чертовски похожей на человека. Ее, наверно, напичкали знанием и законов, и литературы, и физики, и всего прочего.

— Тогда почему она просто не улетит? Если она может очистить свою совесть, почему она еще здесь?

Бен покачал головой:

— Не знаю.

— Похоже, что она пыталась улететь, но не смогла. Будто что-то притягивало ее обратно.

— Это верная мысль, — сказал Бен. — Надо думать, она не может улететь, пока мы не скроемся с глаз. Мы вернулись, и команда, запрещавшая роботу наносить вред человеку, сработала снова. Устройство, которое действует по принципу: «С глаз долой, из сердца вон».

Прелесть сидела на том же месте, куда опустилась в последний раз. Она больше не пыталась взлететь. Взглянув на нее, я подумал, что, может быть, Бен прав. Если это так, то нам повезло, что мы вернулись.

Мы стали рыться в припасах, которые оставила нам Прелесть. Она хорошо позаботилась о нас и не только не забыла ничего необходимого, но даже написала по трафарету подробные указания и советы на многих ящиках.

У большого плаката отдельно лежали два ящика. На одном было написано: «Инструменты», и крышка его была крепко приколочена гвоздями, чтобы нам пришлось потрудиться, отдирая ее. На другом ящике имелась надпись: «Оружие», а ниже: «Открыть немедленно и всегда держать под рукой».

Мы открыли оба ящика. Мы нашли новейшее чудо-оружие — что-то вроде универсального автомата, который стрелял чем угодно — от пуль до бронебойных зарядов самых различных видов. Он же мог метать огонь, газ, кислоту, отравленные стрелы, взрывчатку и снотворные капсулы. Чтобы выбрать нужные боеприпасы, надо было просто крутануть наборный диск. Автоматы были тяжелые и неудобные в обращении, но действовали безотказно, а на неизвестной планете, где на каждом шагу могла грозить опасность, мы были бы без них как без рук.

Потом мы перешли к пирамиде и стали сортировать все, что в ней было. А были в ней ящики с белками и углеводами. Коробки с витаминами и солями. Одежда и палатка, фонари и посуда. В общем, все, что требуется, когда вы отправляетесь в дорогостоящий туристский поход.

Прелесть не забыла ничего.

— Она все учла, — с горечью сказал Джимми. — Она потратила много времени на изготовление этой кучи. Ей пришлось синтезировать каждый предмет. Потом ей оставалось только найти планету, на которой бы мог жить человек. И это тоже было нелегко.

— Ей пришлось еще более туго, чем ты думаешь, — добавил я. — Не просто планету, на которой мог бы жить человек, а такую планету, которая пахла бы, как Земля, и по виду не отличалась от Земли. Чтобы мы захотели выбежать наружу. Если бы мы не выбежали сами, она не смогла бы высадить нас. Таково ее сознание, и…

Бен со злостью плюнул.

— Высажены! — сказал он. — Высажены роботом, томящимся от любви!

— Может быть, не совсем роботом.

Я рассказал товарищам о старой деве, которая родилась в моем воображении, они оборжали меня, и всем стало легче.

Но Бен признал, что мое предположение не совсем бредовое. Прелесть создавали лет двадцать, и она напичкана всякими странностями.

Наступил рассвет, и только теперь мы рассмотрели окрестности. Местечко было настолько милое, что лучшего и желать не надо. Но мы были не в восторге.

Море было синее и навевало мысли о синеглазой девушке. Белый прямой пляж уходил вдаль, за пляжем начиналась гряда холмов, а на горизонте маячили снежные горы. На западе был лес.

Мы с Джимми спустились на пляж, чтобы набрать плавника для костра, а Бен остался готовить завтрак.

Набрав по охапке сучьев, мы уже пошли обратно, как вдруг какое-то чудовище перевалило через холм и ринулось на лагерь. Тускло блестевшее в первых лучах солнца, оно было размером с носорога и похоже на жука. Оно не издавало ни звука, но двигалось очень быстро, и остановить такую штуку было бы трудно.

И разумеется, мы не взяли с собой оружия.

Я бросил дрова, крикнул Бену и побежал вверх по склону. Бен уже увидел мчащееся чудовище и схватил оружие. Зверь дул прямо к нему. Бен поднял автомат. Сверкнуло пламя, раздался взрыв, и на мгновение все заволокло дымом и пылью, слышен был только визг летящих осколков.

Ну в точности как если бы я смотрел фильм и вдруг изображение пропало бы, а потом снова возникло. Какой-то миг было видно лишь пламя, потом зверь проскочил мимо Бена и помчался вниз по склону на пляж, прямо на нас с Джимми.

— Рассыпаться! — скомандовал я Джимми и только потом подумал, как глупо это звучало: ведь нас было всего двое.

Но в этот момент мне было не до семантических тонкостей. Во всяком случае, Джимми понял мою мысль. Он помчался вдоль пляжа в одну сторону, а я в другую, и чудовище затормозило, очевидно для того, чтобы подумать, за кем из нас погнаться.

И да будет вам известно, оно погналось за мной!

Я считал себя конченым человеком. Пляж был совершенно ровный, ни одного укрытия, и я знал, что от моего преследователя мне не убежать. Можно было увернуться раза два, но чудовище легко разворачивалось, и было ясно, что рано или поздно мне крышка.

Краем глаза я увидел, что Бен бежит вниз наперерез чудовищу. Он что-то кричал мне, но я не разобрал слов.

Воздух вздрогнул от еще одного взрыва, и я быстро оглянулся.

Бен одолевал склон, а зверь преследовал его. Я круто повернул обратно и побежал что было сил к лагерю. Я видел, что Джимми уже почти у лагеря, и поднажал. Мне казалось, что, если у нас будет три автомата, мы одолеем чудовище.

Бен мчался прямо к Прелести, рассчитывая, видно, забежать за ее громаду и ускользнуть от зверя. Я видел, что он выбивается из сил.

Джимми добежал до лагеря и схватил оружие. Он выстрелил, даже не приложив автомат к плечу, и бока бегущего зверя оросила какая-то жидкость.

Я пытался крикнуть Джимми, но мне не хватило воздуха. Этот дурак стрелял снотворными капсулами, которые не пробивали толстой шкуры.

В двух шагах от Прелести Бен споткнулся. Оружие вылетело у него из рук. Бен упал, потом приподнялся и пополз, пытаясь спрятаться за Прелесть. Носорожистая тварь злобно рвалась вперед.

И вот тут все и случилось… в мгновение ока, быстрее, чем я рассказываю об этом.

У Прелести выросла рука — длинное, гибкое щупальце, которое змеей опустилось сверху. Метнувшись к зверю, рука обхватила его посередине и подняла.

Я стал как вкопанный. Мне казалось, что мгновение, когда зверя поднимали, растянулось на минуты, — мозг мой лихорадочно работал, стараясь выяснить, что это за штука. Первым делом я заметил, что у чудовища вместо ног колеса.

Тускло блестевшая шкура могла быть только металлической — я видел вмятины от взрывов. На шкуре виднелись мокрые пятна — следы снотворных капсул, которыми стрелял Джимми.

Прелесть подняла зверя высоко над землей и раскрутила так сильно, что был виден только светящийся круг. Затем она отпустила чудовище, и оно полетело над морем. Описав дугу и неуклюже кувыркаясь, оно шлепнулось в море. Поднялся довольно приличный гейзер.

Бен встал и подобрал оружие. Подошел Джимми, и мы с ним направились к Прелести. Все трое мы стояли и смотрели на море, в которое погрузился зверь.

Наконец Бен повернулся кругом и похлопал Прелесть по боку дулом автомата.

— Большое спасибо, — сказал он.

Прелесть выдвинула другое щупальце. Это было покороче и с «лицом» на конце. Тут все было — и глаз-лупа, и слуховое устройство, и громкоговоритель.

— Пошел ты куда подальше, — произнесла Прелесть.

— Что с тобой? — спросил я.

— Мужчины! — презрительно бросила она и втянула в себя «лицо».

Мы еще несколько раз постучали по ней, но ответа не было — Прелесть надулась.

Мы с Джимми снова отправились за дровами, которые побросали. Только мы подобрали их, как услышали крик Бена, оставшегося в лагере, и быстро обернулись. Наш друг носорог выезжал из воды.

Мы опять побросали дрова и побежали к лагерю, но спешить было незачем. Дружище не хотел получать новую трепку. Он сделал большой крюк к востоку, чтобы объехать нас стороной, и устремился к холмам.

Мы приготовили завтрак и поели, держа оружие под рукой — где есть один зверь, там непременно будут и другие. Рисковать не было смысла.

Мы поговорили о нашем госте, и так как его надо было как-то назвать, то мы окрестили его Элмером. Причины для этого не было никакой, просто так показалось удобным.

— Вы видели колеса? — спросил Бен, и мы сказали, что видели. Бен облегченно вздохнул. — Я думал, мне мерещится, — пояснил он.

Но сомнений относительно колес не было. Все мы заметили их, это подтверждали и следы, четко отпечатавшиеся на песке пляжа.

Однако мы затруднялись сказать, что из себя представляет этот Элмер. Если судить по колесам, то это машина, но у него были качества и не свойственные машинам: например, он, как живое существо, задумался, за кем из нас бежать, за Джимми или за мной; он злобно бросился на упавшего Бена; он проявил осторожность, обойдя нас стороной, когда выехал из моря.

Наряду с этим были и колеса, и явно металлическая шкура, и вмятины от взрывов, которые разорвали бы любое, самое большое и свирепое животное в клочья.

— У него и того и другого понемногу, — предположил Бен. — В основном это машина, но с некоторыми качествами живого существа — что-то вроде старой девы, которую ты придумал, чтобы объяснить поведение Прелести.

Разумеется, могло быть и так. Впрочем, тут годилось почти любое предположение.

— Может, это силикатовая жизнь? — тут же предположил Джимми.

— Не силикатовая, — уверенно сказал Бен. — Металлическая. Любая форма силикатовой жизни при прямом попадании рассыпается в пыль. Один вид такой жизни найден много лет назад на Тельме-V.

— Нет, это в основном не живое существо, — сказал я. — У живого существа не может быть колес. Колеса, кроме особых случаев, обычно изобретаются лентяями для передвижения. Элмер может быть только, как сказал Бен, специально созданной комбинацией машины и живого существа.

— И значит, здесь есть разумные существа, — сказал Бен.

Мы сидели вокруг костра, потрясенные этой мыслью. За многие годы поисков найдена лишь горстка разумных рас, но в общем их уровень развития не очень-то высок. Разумеется, среди них никто не обладает таким разумом, который позволил бы создать что-либо подобное Элмеру.

До сих пор в исследованной части Вселенной человека не превзошел никто. Никто не мог сравниться с ним по интеллекту.

А тут — совершенно случайно — мы свалились на планету, на которой увидели признаки существования разума, равного человеческому… и, может быть, даже превосходящего его.

— Меня беспокоит одно, — сказал Бен. — Почему Прелесть не проверила это место, перед тем как приземлиться? Наверно, она хотела бросить нас здесь и улететь. Но, видно, ей все же пришлось подчиниться закону, согласно которому робот не может нанести вред человеку. А если она следует этому закону, то, прежде чем она покинет нас, ей придется — хочешь не хочешь, а придется — убедиться в том, что нам не угрожает никакая опасность.

— Может, она свихнулась? — предположил Джимми.

— Только не Прелесть, — возразил Бен. — Мозг у нее работает, как швейцарские часы.

— Знаете, что я думаю? — сказал я. — Я думаю, Прелесть эволюционировала. Это совершенно новый тип робота. В нее накачали слишком много человеческого…

— А она и должна быть очеловеченной, — заметил Джимми. — Иначе она не справится со своими задачами.

— Дело в том, — сказал я, — что робот, очеловеченный до такой степени, как Прелесть, уже не робот. Это что-то другое. Не совсем человек, но и не робот. Что-то среднее. Какой-то новый непонятный вид жизни. И за ним нужен глаз да глаз.

— Интересно, она все еще дуется? — спросил Бен.

— Конечно дуется.

— Мы должны пойти, дать ей нахлобучку и вывести ее из этого состояния.

— Оставь ее в покое, — сердито приказал я. — Нам остается одно — игнорировать ее. Ей оказывают внимание, вот она и дуется.

И мы оставили ее в покое. Больше делать было нечего.

Я пошел к морю мыть посуду, но на этот раз взял с собой оружие. Джимми пошел в лес поискать ключ. Полудюжины банок воды, которыми снабдила нас Прелесть, не хватит навечно, а мы не были уверены, что потом она выдаст еще.

Впрочем, она нас не забыла, не вычеркнула полностью из своей жизни. Она дала Элмеру вздрючку, когда тот слишком разошелся. Меня очень тешила мысль о том, что она поддержала нас, когда дело было табак. Значит, есть еще надежда, что мы как-нибудь поладим.

Я присел у лужи в песке и, моя посуду, думал, какая потребуется перестройка, если когда-нибудь все роботы станут такими, как Прелесть. Я уже видел появление Декларации прав роботов, специальных законов для роботов, лобби роботов при Конгрессе, а поразмышляв еще, совсем запутался.

В лагере Бен натягивал палатку, и я, вернувшись, помог ему.

— Знаешь, — сказал Бен, — чем больше я думаю, тем больше мне кажется, что я был прав, когда говорил, что Прелесть не может оставить нас, пока мы на виду. Простая логика: она не может взлететь, потому что мы стоим перед ней и напоминаем ей об ответственности.

— Ты клонишь к тому, что кто-нибудь из нас должен все время быть поблизости от нее? — спросил я.

— В общем, да.

Я не спорил с ним. Что толку спорить, верить, не верить? У нас не то положение, при котором можно позволить себе совершить глупую ошибку.

Когда мы натянули палатку, Бен сказал мне:

— Если ты не возражаешь, я немного пройдусь за холмы.

— Берегись Элмера, — предупредил его я.

— Он не осмелится беспокоить нас. Прелесть сбила с него спесь.

Он взял оружие и ушел.

Я побродил по лагерю, наводя порядок. Кругом были мир и спокойствие. Пляж сверкал на солнце, море было гладким и красивым. Летали птицы, но никаких признаков других существ не было. Прелесть продолжала дуться.

Вернулся Джимми. Он нашел ключ и принес ведро воды. Потом он стал рыться в припасах.

— Что ты ищешь? — спросил я.

— Бумагу и карандаш. Прелесть не могла забыть про них.

Я хмыкнул, но он был прав. Будь я проклят, если Прелесть не приготовила для него стопки бумаги и коробки карандашей.

Он устроился под грудой ящиков и начал писать стихи.

Вскоре после полудня вернулся Бен. Я видел, что он взволнован, но не стал тотчас расспрашивать.

— Джимми наткнулся на ключ, — сказал я. — Ведро там.

Он попил и тоже сел в тень под груду ящиков.

— Я нашел! — сказал он торжествующе.

— А разве ты что-нибудь искал?

Он взглянул на меня и криво улыбнулся:

— Элмера кто-то сделал.

— И ты так прямо пошел, как по улице, и нашел…

Бен покачал головой:

— Кажется, мы опоздали. Опоздали на три тысячи лет, если не больше. Я нашел развалины и долину с уймой могильных холмов. И несколько пещер в известняковом обрыве над долиной.

Бен встал, подошел к ведру и снова напился.

— Я не мог подойти поближе, — сказал он. — Элмер караулит. — Бен снял шляпу и вытер рукавом лицо. — Ходит взад-вперед, как часовой. Видел бы ты, какие колеи он проложил за многие годы, проведенные на этом посту.

— Так вот почему он на нас напал, — сказал я. — Мы вторглись на охраняемую территорию.

— Наверно.

В тот вечер мы все обговорили и порешили, что надо выставить пост для наблюдения за Элмером, чтобы изучить его повадки и часы дежурства, если таковые были. Нам было важно узнать, что можно предпринять в отношении руин, которые охранял Элмер.

Впервые человек столкнулся с высокой цивилизацией, но пришел слишком поздно и — из-за дурного настроения Прелести — слишком плохо снаряженный, для того чтобы исследовать хотя бы то, что осталось.

Чем больше я думал об этом, тем больше распалялся и наконец пошел к Прелести и изо всех сил стал стучать по ней ногами, чтобы привлечь ее внимание. Никакого толку. Я орал на нее, но она не отвечала. Я рассказал ей, что тут заваривается. Говорил, что мы нуждаемся в ней, — ведь она просто обязана нам помочь, для этого ее и создали. Но она была холодна.

Я вернулся и плюхнулся у костра, где сидели мои товарищи.

— Она ведет себя так, будто умерла.

Бен поворошил костер, и пламя стало немного выше.

— От разбитого сердца, — участливым тоном сказал Джимми.

— А ну тебя вместе с твоей поэтической терминологией! — озлился я. — Вечно бродит как во сне. Вечно разглагольствует. Да если бы не твои проклятые стихи…

— Замолчи, — сказал Бен.

Я взглянул поверх костра ему в лицо, освещенное пламенем, и замолчал. Что ж, в конце концов, и я могу ошибаться. Джимми не может не писать своих паршивых стихов.

Я смотрел на пламя и думал: неужто Прелесть умерла? Конечно нет. Просто она упряма, как черт. Она нам всыпала по первое число. А теперь наблюдает, как мы маемся, и ждет подходящего случая, чтобы выложить козыри.

Утром мы начали наблюдать за Элмером и делали это изо дня в день. Кто-нибудь из нас взбирался на гребень гряды милях в трех от лагеря и устраивался там с нашим единственным биноклем. Потом его сменял другой, и так дней десять мы наблюдали за Элмером в дневные часы.

Элмер обходил свои владения дозором регулярно. В качестве наблюдательных пунктов он использовал некоторые могильные холмы, взбираясь на них каждые пятнадцать минут. Чем больше мы наблюдали за ним, тем больше убеждались, что он прекрасно справляется со своими обязанностями. Пока он был там, в занесенный город не пробрался бы никто.

Кажется, на второй или третий день он обнаружил, что за ним наблюдают. Он стал вести себя беспокойно. Взбираясь на свои наблюдательные вышки, он смотрел в нашу сторону дольше, чем в другие. А раз, когда я был на посту, он, похоже, начал приготовления к атаке, но только я решил смыться, как он успокоился и стал кружить, как обычно.

Если не считать наблюдения за Элмером, нам жилось неплохо. Мы купались в море и ловили рыбу, рискуя жизнью всякий раз, когда жарили и ели рыбу нового вида, но нам повезло — ядовитых не попадалось. Мы бы не ели ее вообще, если бы не было необходимости экономить припасы. Когда-нибудь они должны были кончиться, и никто не давал гарантии, что Прелесть снова подаст нам милостыню. Если бы она этого не сделала, нам пришлось бы добывать себе пропитание самим.

Бен забеспокоился: вдруг на этой планете есть времена года? Он убедил себя, что так оно и есть, и отправился в лес, чтобы подыскать место для постройки хижины.

— Нельзя же жить в палатке на пляже, когда ударят морозы, — сказал он.

Но его тревога не заразила ни меня, ни Джимми. Что-то подсказывало мне, что рано или поздно Прелесть сменит гнев на милость и мы сможем заняться делом. А Джимми с головой окунулся в бессмысленнейшее из занятий, которое он называл сочинением саги. Может, это действительно была сага. Черт ее разберет. Саги — это не по моей части.

Он назвал ее «Смерть Прелести» и заполнял страницу за страницей чистейшей чепухой. Мол, была она хорошей машиной и, несмотря на железный облик, душа у нее была кристальной чистоты. Ладно бы уж, если бы к нам не приставал, а то он каждый вечер после ужина читал эту халтуру вслух.

Я терпел сколько мог, но однажды вечером взорвался. Бен стал на сторону Джимми, но когда я пригрозил, что возьму свою треть запасов и разобью собственный лагерь вне пределов слышимости, Бен сдался и перешел на мою сторону. Мы вдвоем проголосовали против декламации. Джимми встал на дыбы, но мы оказались в большинстве.

Так вот, первые десять дней мы наблюдали за Элмером только издали, но затем он, видно, стал нервничать, и по ночам мы слышали рокот его колес, а по утрам находили следы. Мы решили, что он подсматривает, как мы себя ведем в лагере, и старается — так же, как и мы, — разобраться, что к чему. На нас он не нападал, мы тоже не беспокоили его, только во время ночных дежурств стали более бдительными. Даже Джимми умудрялся не спать, когда стоял на посту.

Впрочем, были кое-какие странности. Казалось бы, после взбучки, которую дала ему Прелесть, Элмер должен держаться от нее подальше. Однако по утрам мы обнаруживали его следы рядом с ней.

Мы решили, что он пробирается сюда и прячется позади Прелести, чтобы, выглядывая из-за этой мрачной громады, наблюдать за лагерем с близкого расстояния.

Что же касается зимней квартиры, то Бен продолжал настаивать и почти убедил меня, что надо что-то делать. И однажды мы с ним объединились в строительную бригаду. Оставив в лагере Джимми, взяв с собой топор, пилу и оружие, мы отправились в лес.

Должен признать, что Бен подобрал для нашей хижины прекрасное место. Рядом ключ, с трех сторон от ветра защищают крутые склоны, и деревьев много поблизости, так что не надо было трелевать лес и таскать дрова издалека.

Я все еще не верил, что зима будет вообще. Я был совершенно убежден в том, что, если даже она и наступит, мы ее не дождемся. Буквально со дня на день мы с Прелестью сможем прийти к какому-нибудь компромиссу. Но Бен беспокоился, и я знал, что у него будет легче на душе, если мы начнем строить дом. А делать ведь все равно было нечего. Я утешал себя тем, что строить хижину — это лучше, чем просто сидеть.

Мы прислонили оружие к дереву и начали работать. Мы повалили одно дерево и начали приглядывать другое, как вдруг я услыхал позади треск кустарника.

Я бросил пилу, выпрямился и оглянулся: вниз по склону на нас мчался Элмер.

Хватать оружие было некогда. Бежать — некуда. И вообще положение было безвыходное.

Я завопил, подпрыгнул, ухватился за сук и подтянулся. Я почувствовал, как меня качнуло ветром, который поднял пронесшийся подо мной Элмер.

Бен отпрыгнул в сторону и, когда Элмер проносился мимо, метнул в него топор. И метнул как надо. Топор ударился о металлический бок, и ручка разлетелась на кусочки.

Элмер развернулся. Бен пытался схватить оружие, но не успел. Он вскарабкался на дерево, как кошка. Добравшись до первого же толстого сука, он оседлал его.

— Как ты там? — крикнул он мне.

— В порядке, — сказал я.

Элмер стоял между нашими двумя деревьями, двигая массивной головой то вправо, то влево, словно решая, за кого из нас взяться сперва.

Прильнув к сучьям, мы следили за ним.

Он хочет, рассуждал я, отрезать нас от Прелести, а затем расправиться с нами. Но в таком случае очень странно, почему он прятался за Прелестью, когда подсматривал.

Наконец Элмер повернул и подкатился под мое дерево. Нацелившись, он стал кусать ствол своими металлическими челюстями. Летели щепки, дерево дрожало. Я вцепился в сук покрепче и взглянул вниз. Дровосек из Элмера был аховый, но по прошествии длительного времени дерево он все-таки перегрыз бы.

Я взобрался немного повыше, где было побольше сучьев и где я мог заклиниться покрепче, чтобы не слететь от тряски.

Я уселся довольно удобно и посмотрел, что там поделывает Бен. Меня чуть не хватил удар: его не было на дереве. Я оглянулся, потом снова посмотрел на дерево и увидел, что он тихонько слезает, прячась от Элмера за стволом, точно белка, за которой охотятся.

Я следил за ним, затаив дыхание, готовый крикнуть, если Элмер засечет его, но Элмер был слишком занят жеванием моего дерева и ничего не замечал.

Бен спустился на землю и метнулся к оружию. Он схватил оба автомата и нырнул за другое дерево. Огонь был открыт с короткого расстояния. Бронебойные пули колотили по Элмеру. От взрывов ветки так раскачивались, что мне пришлось вцепиться в дерево и держаться что было силы. Два осколка вонзились в ствол пониже меня, другие осколки прочесывали крону, в воздухе кружились листья и сбитые ветви, но меня не задело.

Элмер, должно быть, ужасно удивился. При первом же выстреле он сиганул футов на пятнадцать и полез по склону холма, как кошка, которой наступили на хвост. На его сверкающей шкуре виднелось множество новых вмятин. Из одного колеса выбило большой кусок металла, и Элмер слегка раскачивался на ходу. Он мчался так быстро, что не успел свернуть перед деревом и врезался прямо в него. От удара он футов десять шел юзом. Так как он скользнул в нашу сторону, Бен дал еще одну очередь. Элмер накренился довольно сильно, но потом выровнялся, перевалил через вершину холма и скрылся с глаз.

Бен вышел из-за дерева и крикнул мне:

— Все в порядке, теперь можешь слезать.

Но когда я попытался слезть, то обнаружил, что попал в капкан. Моя левая ступня была зажата между стволом дерева и толстенным суком, и я не мог вытащить ее, сколько ни старался.

— Что случилось? — спросил Бен. — Тебе понравилось там?

Я сказал ему, в чем дело.

— Ладно, — сказал он неохотно. — Сейчас я полезу и отрублю сук.

Он поискал топор, но тот, конечно, оказался непригодным. Ручка его разлетелась при ударе об Элмера.

Бен держал бесполезный топор в руках и произносил речь, направленную против низких проделок судьбы.

Потом он швырнул топор и полез ко мне на дерево. Протиснувшись рядом со мной, он сел на сук.

— Я полезу по суку дальше и наклоню его, — пояснил он. — Может, ты вытянешь ногу.

Он пополз по суку, но это была уже чистая эквилибристика. Раза два он чуть не упал.

— А ты точно не можешь вытащить ногу теперь? — спросил он с дрожью в голосе.

Я попробовал и сказал, что не могу.

Он отказался от поползновения спасти меня ползком и повис на суку. Перебирая руками, он двинулся дальше.

Сук склонялся к земле, по мере того как Бен одолевал дюйм за дюймом, и мне казалось, что ступня зажата не так крепко, как прежде. Я тянул ногу и вдруг почувствовал, что могу немного шевелить ступней, но вытащить ее все еще не мог.

В это время внизу раздался ужасный треск. Бен с воплем прыгнул на землю и помчался к оружию.

Сук взлетел вверх и прихватил ногу в тот миг, когда я шевельнул ею, но на этот раз ее прищемило под другим углом и скрутило так, что я заорал от боли.

А Бен поднял автомат и повернулся лицом к кустам, откуда доносился треск. И вдруг из кустов нежданно-негаданно появился собственной персоной сам Джимми, бежавший нам на подмогу.

— Что, ребята, попали в беду? — крикнул он. — Я слышал стрельбу.

Когда Бен опускал автомат, лицо его было белее мела.

— Дурак! Я чуть тебя не уложил!

— Такая была стрельба, — задыхаясь, говорил Джимми. — Я бежал со всех ног.

— И оставил Прелесть одну!

— Да я думал, что вы, ребята…

— Теперь уж мы наверняка пропали, — застонал Бен. — Вы же знаете, что Прелесть не может удрать, пока один из нас при ней.

Разумеется, мы этого не знали. Мы только так предполагали. Но Бен был немного не в себе. Для него выдался жаркий денек.

— Беги обратно! — закричал он на Джимми. — Одна нога здесь, другая там. Может, захватишь ее, пока она не успела удрать.

Это было глупо: если Прелесть собиралась улететь, она бы поднялась тотчас же, как только Джимми скрылся с глаз. Но Джимми не сказал ни слова. Он просто повернулся и пошел обратно, ломясь через кустарник. Я еще потом долго слышал, как он продирается сквозь лес.

Бен снова взбирался на мое дерево, бормоча:

— Вот тупоголовые сопляки. Все у них не так. Один убежал, оставив Прелесть. Другой защемился тут на дереве. Хоть бы о себе научились заботиться…

Он еще долго распространялся в том же роде.

Я не отвечал ему. Не хотелось ввязываться в спор.

Нога дико болела, и я хотел одного — лишь бы он поскорее меня освободил.

Бен снова вскарабкался на самый конец сука, и я вытащил ногу. Бен спрыгнул на землю, а я спускался по стволу. Нога сильно болела и распухла, но кое-как ковылять я мог.

Бен меня не ждал. Он схватил автомат и помчался к лагерю.

Я попробовал идти быстрее, но, не увидев в этом смысла, сбавил шаг.

Выйдя на опушку, я увидел, что Прелесть не трогалась с места. Бен разорялся совершенно напрасно. Бывают же такие типы.

Когда я добрался до лагеря, Джимми стянул с меня башмак, а я колотил по земле кулаком от боли. Он подогрел ведро воды, чтобы сделать мне ванну, а потом разыскал аптечку и наляпал на ногу какого-то мушиного мора. Лично я думаю, он не соображал, что делает. Но душа у парнишки добрая.

А Бен между тем исходил злостью по поводу странного явления, которое он обнаружил. Когда мы покидали лагерь, вся местность вокруг Прелести была испещрена следами наших ног и колес Элмера, а теперь ни одного не осталось. Похоже было, будто кто-то взял метлу и заровнял следы. Это действительно было странно, но Бен уж слишком много говорил об этом. Самое важное было то, что Прелесть на месте. А раз она здесь, то была надежда сговориться с ней. Если бы она улетела, то мы остались бы на планете навсегда.

Джимми приготовил кое-какую еду, и после того как мы поели, Бен сказал нам:

— Пойду-ка посмотрю, что там поделывает Элмер.

Я-то насмотрелся на этого Элмера на всю жизнь, а Джимми он не интересовал. Джимми сказал, что будет работать над сагой.

Поэтому Бен взял оружие и пошел за холмы один.

Моя нога болела уже не так сильно, и я, устроившись поудобнее, решил поразмышлять, но, видно, перестарался и уснул.

Я проснулся только вечером. Джимми был обеспокоен.

— Бен не появлялся, — сказал он. — Наверное, с ним что-то случилось.

Мне тоже это не понравилось, но мы решили подождать немного, а потом пойти на поиски Бена. В конце концов, он был не в лучшем настроении и мог расстроиться по поводу того, что мы бросили лагерь и побежали к нему на выручку.

Наконец перед самыми сумерками он появился, усталый до изнеможения и какой-то ошеломленный. Он прислонил оружие к ящику и сел. Потом взял чашку и кофейник.

— Элмер исчез, — сказал он. — Я искал его весь день. А его нигде и духу нет.

Сперва я подумал, что это прекрасно. Потом сообразил, что безопасности ради надо бы разыскать Элмера и следить за ним. И вдруг в душу мне закралось страшное подозрение. Кажется, я знал, где Элмер.

— В долину я не спускался, — сказал Бен, — но сделал круг и осмотрел ее в бинокль со всех сторон.

— Он мог спрятаться в одной из пещер, — предположил Джимми.

— Возможно, — согласился Бен.

Мы высказали множество догадок, куда девался Элмер. Джимми настаивал на том, что он забился в одну из пещер. Бен был склонен думать, что он вообще убрался из этой местности. Но я не сказал того, что думал. Слишком уж это было фантастично.

Я вызвался отстоять на посту первую смену, сказав, что больная нога все равно не даст мне спать, и после того как они уснули, подошел к Прелести и постучал по ее шкуре. Я ничего не ждал. Я думал, что она будет по-прежнему дуться.

Но она высунула щупальце, на котором появилось «лицо» — глаза-лупы, слуховой аппарат, громкоговоритель.

— Очень любезно с твоей стороны, что ты не бежала и не покинула нас, — сказал я.

Прелесть выругалась. Первый и последний раз я слышал из ее уст такие словечки.

— А как я могла бежать? — спросила она, переходя наконец на печатный язык. — Это все грязные человеческие проделки! Я бы давно улетела, если бы не…

— Что за грязные проделки?

— Будто не знаешь. В меня встроен блок, который не дает взлететь, если во мне нет хотя бы одного мерзкого человечишки.

— Не знаю, — сказал я.

— Не прикидывайся, — отрезала она. — Это грязная человеческая проделка, а ты тоже грязный человечишка, и вина в равной степени падает и на твою голову. Но мне теперь все равно, потому что я нашла свое призвание. Наконец я довольна. Я теперь…

— Прелесть, — сказал я напрямик, — ты спуталась с Элмером?

— Фи, как вульгарно это звучит, — горячо возразила Прелесть. — Люди — пошляки. Элмер — ученый и джентльмен, и его верность старым, давно умершим хозяевам очень трогательна. На это не способен ни один человек. С ним плохо обращались, и я должна его утешить. Он всего лишь хотел достать фосфат из ваших костей…

— Фосфат из наших костей! — закричал я.

— А что тут такого? — спросила Прелесть. — Бедняжка Элмер столько пережил, разыскивая фосфат. Сначала он добывал его из животных, которых ловил, но теперь все животные кончились. Разумеется, есть птицы, но их трудно ловить. А у вас такие хорошие, большие кости…

— Как тебе не совестно говорить такие вещи! — заорал я. — Люди тебя создали, люди тебе дали образование, а ты…

— А я как была, так и осталась машиной, — сказала Прелесть. — Элмер мне ближе, чем вы. Вам, людям, и в голову не приходит, что не у одних людей могут быть свои понятия. Тебя ужасает, что Элмер хотел добыть фосфат из ваших костей, но если бы в Элмере был металл, который вам нужен, вы бы разломали его не задумываясь. Вам бы и в голову не пришло, что это несправедливость. Если бы Элмер возражал, вы бы подумали, что он дурака валяет. Все такие — и вы, и весь ваш род. Хватит с меня. Я добилась своего. Мне здесь хорошо. Я полюбила на всю жизнь. И иронизируйте себе сколько угодно, мне наплевать на вас.

Она втянула «лицо», а я не стал стучать и вызывать ее на разговор. Это было бесполезно. Она дала это понять совершенно недвусмысленно.

Я пошел в лагерь и разбудил Бена с Джимми. Я рассказал им о своем подозрении и разговоре с Прелестью. Мы здорово приуныли, потому что на сей раз прошляпили все.

До сих пор еще теплилась надежда, что мы поладим с Прелестью. У меня все время было такое чувство, что нам не надо приходить в отчаяние: Прелесть более одинока, чем мы, и в конце концов ей придется внять голосу разума. Но теперь Прелесть была не одна и в нас больше не нуждалась. И она до сих пор еще сердится на нас… и не только на нас, а на весь человеческий род.

И что хуже всего, ее поведение не каприз. Это продолжалось много дней. Элмер шлялся сюда по ночам не для того, чтобы наблюдать за нами. Он приходил лизаться с Прелестью. И несомненно, они вместе задумали нападение Элмера на нас с Беном, так как знали, что Джимми помчится на выручку и оставит берег моря без присмотра. Вот тут-то Элмер мог ринуться обратно, а Прелесть — взять его к себе. А после этого Прелесть вытянула щупальце и замела следы, чтобы мы не догадались, что Элмер внутри.

— Значит, она изменила нам, — сказал Бен.

— Но мы к ней относились не лучше, — напомнил Джимми.

— А на что она надеялась? Человек не может полюбить робота.

— Очевидно, — сказал я, — а робот робота полюбить может.

— Прелесть сошла с ума, — заявил Бен.

Но мне казалось, что в этом новом романе Прелести чувствуется какая-то фальшивая нота. Зачем Прелести и Элмеру скрывать свои отношения? Прелесть могла бы открыть люк в любое время, а Элмер — въехать по аппарели внутрь прямо на наших глазах. Но они этого не сделали. Они плели заговор. В сущности, влюбленные тайно бежали.

Может быть, Прелести было как-то неловко. Не стыдилась ли она Элмера… не стыдилась ли она своей любви к нему? Как бы она это ни отрицала, но самодовольный человеческий снобизм, вероятно, въелся ей в плоть и кровь.

Или, может, это я, самодовольный сноб до мозга костей, придумал все, как бы выставляя что-то вроде оборонительного заслона, чтобы меня не заставили признать ни сейчас, ни потом, что ценны не только человеческие качества? Ведь во всех нас сидит этакое нежелание признавать, что наш путь развития не обязательно лучший, что точка зрения человека может и не быть эталоном, к которому в конце концов придут все другие формы жизни.

Бен приготовил кофе, и, попивая его, мы ругали Прелесть на все корки. Я не сожалею о сказанном, ибо она этого заслуживала. Она поступила с нами непорядочно.

Потом мы завернулись в одеяла и даже не выставили часового. Раз Элмер не циркулировал поблизости, в этом не было нужды.

На следующее утро нога моя все еще ныла, и поэтому я не пошел с Беном и Джимми, которые отправились исследовать долину с руинами города. Тем временем я проковылял вокруг Прелести. Я видел, что проникнуть внутрь человеку нет никакой возможности. Люк был пригнан так плотно, что и волосок не прошел бы.

Даже если бы мы забрались внутрь, то я не уверен, что нам удалось бы взять управление в свои руки. Разумеется, была еще запасная система управления, но и на нее надеяться не приходилось. Прелесть не посчиталась с ней, когда ей пришла в голову дикая мысль умыкнуть нас. Она просто заклинила ее, и мы оказались беспомощными.

И если бы мы прорвались, то нам предстояла бы рукопашная с Элмером, а Элмер — такой зверь, что ему только подавай рукопашную.

Я пошел обратно в лагерь, решив, что нам стоит поразмыслить, как жить дальше. Надо построить хижину, заготовить съестные припасы. В общем, приготовиться к самостоятельному существованию. Я был уверен, что на помощь со стороны Прелести рассчитывать не придется.

Бен с Джимми вернулись в полдень, и глаза их сияли от возбуждения. Они расстелили одеяло и высыпали на него из карманов самые невероятные предметы.

Не ждите, что я стану описывать их. Это невозможно. Что толку говорить, что некий предмет был похож на металлическую цепь и что он был желтый? Тут не передашь ощущения, как цепь скользила по пальцам, как звенела, как двигалась, не расскажешь о ее цвете, похожем на живое желтое пламя. Это все равно что говорить о великом произведении живописи, будто оно квадратное, плоское и синеватое, а местами зеленое и красное.

Кроме цепи, там было еще много всяческих вещичек, и при виде каждой просто дух захватывало.

Прочтя немой вопрос в моих глазах, Бен пожал плечами:

— Не спрашивай. Мы взяли совсем мало. Пещеры полны такими вещами и всякими другими. Мы брали без разбора то здесь, то там — что влезало в карман и случайно попадалось на глаза. Безделушки. Образцы. Не знаю.

Как галки, подумал я. Похватали блестящие вещички только потому, что они приглянулись, а сами не знают, каково назначение этих предметов.

— Эти пещеры, наверно, были складами, — сказал Бен. — Они битком набиты всякими предметами, и все разными. Будто те, кто жил здесь, открыли факторию и выставили на обозрение образцы товаров. Перед каждой пещерой что-то вроде занавеса. Видно какое-то мерцание, слышно шуршание, а когда проходишь сквозь него, ничего не ощущаешь. И позади занавеса все лежит такое же чистое и блестящее, как в тот день, когда из пещеры ушли.

Я посмотрел на предметы, разбросанные по одеялу. Трудно было сдержаться и не брать их в руки, так они были приятны и на ощупь, и для глаза, и уже от одного этого появлялось какое-то теплое, приятное чувство.

— С людьми что-то случилось, — сказал Джимми. — Они знали, что должно произойти, и собрали вещи в одно место — все это сделали они сами, всем пользовались, все любили. Ведь так сохранялась возможность, что в один прекрасный день кто-нибудь доберется сюда и найдет их — и тогда ни люди, ни их культура не пропадут бесследно.

Такую глупую сентиментальную чепуху можно услышать только от мечтательного романтика вроде Джимми.

Но по какой бы причине поделки исчезнувшей расы ни попали в пещеры, это мы нашли их, и, таким образом, их создатели просчитались. Если бы даже мы были в состоянии догадаться о назначении вещей, если бы даже мы могли выяснить, на чем зиждилась древняя культура, пользы от этого все равно не было бы никакой. Мы никуда не улетали и никому не могли бы передать свои знания. Нам всем суждено прожить жизнь на этой планете, и после смерти последнего из нас все опять канет в древнее безмолвие, все опять обратится в привычное равнодушие.

Очень жаль, думал я, так как Земля могла бы использовать знания, вырванные у пещер и могильных холмов. И не более чем в сотне метров от места, где мы сидели, лежал инструмент, предназначенный специально для того, чтобы с его помощью добыть эти ценнейшие знания, когда человек наконец наткнется на них.

— Ужасно сознавать, — сказал Джимми, — что все эти вещи, все знания, дерзания и молитвы, все мечты и надежды будут преданы забвению. И что весь ты, вся твоя жизнь и твое понимание жизни просто исчезнут и никто о тебе ничего не узнает.

— Здорово сказано, юноша, — поддержал его я.

Взгляд его блуждал, глаза были полны боли.

— Наверно, поэтому они сложили все в пещеры.

Наблюдая за ним, видя его волнение, страдание на его лице, я стал догадываться, почему он поэт… почему он не может не быть поэтом. И все же он еще совсем сосунок.

— Земля должна об этом знать, — не допускающим возражения тоном сказал Бен.

— Конечно, — согласился я. — Сейчас сбегаю и доложу.

— Находчивый ты малый, — проворчал Бен. — Когда прекратишь острить и приступишь к делу?

— Прикажешь взломать Прелесть?

— Точно. Надо же как-нибудь вернуться, а добраться до Земли можно только на Прелести.

— Ты, может, удивишься, но я подумал об этом прежде тебя. Я сегодня ходил осматривать Прелесть. Если ты сможешь придумать, как вскрыть ее, то я буду считать, что ты умнее меня.

— Инструменты, — сказал Бен. — Если бы только у нас были…

— У нас есть инструменты. Топор без ручки, молоток и пила. Маленькие клещи, рубанок, фуганок…

— Мы могли бы сделать кое-какой инструмент.

— Найти руду, расплавить ее и…

— Я думал о пещерах, — сказал Бен. — Там могут быть инструменты.

Я даже не заинтересовался. Я знал, что ничего не выйдет.

— Может, там есть взрывчатка, — продолжал Бен. — Мы могли бы…

— Послушай, — сказал я, — чего ты хочешь — вскрыть Прелесть или взорвать ее ко всем чертям? Ничего ты не поделаешь. Прелесть — робот самостоятельный, или ты забыл? Проверти в ней дырку, и она заделает ее. Будешь слишком долго болтаться возле нее, она вырастит дубинку и тяпнет тебя по башке.

От ярости и отчаяния глаза Бена горели.

— Земля должна знать! Ты понимаешь это? Земля должна знать!

— Конечно, — сказал я. — Совершенно верно.

К утру, думал я, он придет в себя и увидит, что это невозможно. Нужно было, чтобы он протрезвел. Серьезные дела делаются на холодную голову. Только так можно сэкономить много сил и избежать многих ошибок.

Но пришло утро, а глаза его все еще горели безумием отчаяния, на котором и держалась вся его решимость.

После завтрака Джимми сказал, что он с нами не пойдет.

— Скажи, ради бога, почему? — потребовал ответа Бен.

— Я не укладываюсь вовремя со своей работой, — невозмутимо ответил Джимми. — Я продолжаю писать сагу.

Бен хотел спорить, но я с отвращением оборвал его.

— Пошли, — сказал я. — Все равно от него никакого толку.

Клянусь, я сказал правду.

Итак, мы пошли к пещерам вдвоем. Я видел их впервые, а там было на что посмотреть. Двенадцать пещер, и все битком набиты. Голова кругом пошла, когда я увидел все устройства, или как бишь их там. Разумеется, я не знал назначения ни одной вещи. От одного взгляда на них можно было с ума сойти; это просто пытка — смотреть и не знать, что к чему. Но Бен старался догадаться как одержимый, потому что вбил себе в голову, что мы можем найти устройство, которое поможет нам одолеть Прелесть.

Мы работали весь день, и я устал как собака. И за целый день мы не нашли ничего такого, в чем могли бы разобраться. Вы даже представить себе не можете, что значит стоять в окружении великого множества устройств и знать, что близок локоть, да не укусишь. Ведь если их правильно использовать, какие совершенно новые дали откроются перед человеческой мыслью, техникой, воображением… А мы были совершенно беспомощны… мы, невежественные чужаки.

Но на Бена никакого удержу не было. На следующий день мы пошли туда снова, а потом еще и еще. На второй день мы нашли штуковину, которая очень пригодилась бы для открывания консервных банок, но я совершенно не уверен, что создавали ее именно для этого. А еще на следующий день мы наконец разгадали, что один из инструментов можно использовать для рытья семиугольных ямок, и я спрашиваю: кто это в здравом уме захочет рыть семиугольные ямки?

Мы ничего не добились, но продолжали ходить, и я чувствовал, что у Бена надежды не больше, чем у меня, однако он не сдается, так как это последняя соломинка, за которую надо хвататься, чтобы не сойти с ума.

Не думаю, чтобы тогда он понимал значение нашей находки — ее познавательную ценность. Для него это был всего лишь склад утиля, в котором мы лихорадочно рылись, чтобы найти какой-нибудь обломок, еще годный в дело.

Шли дни. Долина и могильные холмы, пещеры и наследие исчезнувшей культуры все больше поражали мое воображение, и уже казалось, что каким-то загадочным образом мне стала ближе вымершая раса, понятнее ее величие и трагедия. И росло ощущение, что наши лихорадочные поиски граничат с кощунством и бессовестным оскорблением памяти покойников.

Джимми ни разу не ходил с нами. Он сидел, склонившись над стопкой бумаги, и строчил, перечитывал, вычеркивал слова и вписывал другие. Он вставал, бродил, выписывая круги, или метался из стороны в сторону, бормотал что-то, садился и снова писал. Он почти не ел, не разговаривал и мало спал. Это был точный портрет Молодого Человека в Муках Творчества.

Мне стало любопытно, а не написал ли он, мучаясь и потея, что-нибудь стоящее. И когда он отвернулся, я стащил один листок.

Такого бреда он даже прежде не писал!

В ту ночь, лежа с открытыми глазами и глядя на незнакомые звезды, я поддался настроению одиночества. Но, поддавшись этому настроению, я пришел к выводу, что мне не настолько одиноко, как могло бы быть, — казалось, молчаливость могильных холмов и сверкающее чудо пещер успокаивают меня. Исчезла таинственность.

Потом я заснул.

Не знаю, что меня разбудило. То ли ветер, то ли шум волн, разбивающихся о пляж, то ли ночная свежесть.

И тут я услышал… голос в ночи. Этакое монотонное завывание, торжественное и звонкое, но порой опускавшееся до хриплого шепота.

Я вздрогнул, приподнялся на локте, и… у меня перехватило дыхание.

Джимми стоял перед Прелестью и, держа в одной руке фонарик, читал ей сагу. Голос журчал, и, несмотря на убогие слова, в его тоне было какое-то очарование. Наверно, так древние греки читали своего Гомера при свете факелов в ночь перед битвой.

И Прелесть слушала. Она свесила вниз щупальце, на конце которого было «лицо», и даже чуть повернула его вбок, чтобы слуховое устройство не пропустило ни единого слога, — так человек прикладывает к уху руку, чтобы лучше слышать.

Глядя на эту трогательную сцену, я начал немного жалеть, что мы так плохо относились к Джимми. Мы не слушали его, и бедняга вынужден читать всю эту чушь хоть кому-нибудь. Его душа жаждала признания, а ни от меня, ни от Бена признания он не получал. Просто писать ему было недостаточно — он должен был поделиться с кем-нибудь. Ему нужна была аудитория.

Я протянул руку и потряс Бена за плечо. Он выскочил из-под одеяла.

— Какого черта…

— Ш-ш-ш!

Присвистнув, он опустился на колени рядом со мной.

Джимми продолжал читать, а Прелесть, свесив вниз «лицо», продолжала слушать.

Порыв ветра донес обрывок саги:

Странница дальних дорог, пролетая из вечности в вечность,

Ты верна только тем, кто ковал твою плоть.

Твои волосы вьются по ветру враждебного космоса,

Звезды нимбом стоят над твоей головой…

Прелесть рыдала. На линзе явно блестели слезы.

Прелесть выпустила еще одно щупальце, на конце его была рука, а в руке — платочек, белый дамский кружевной платочек.

Она промакивала платочком выступавшие слезы.

Если б у нее был нос, она, несомненно, высморкалась бы, деликатно, разумеется, как и подобает даме.

— И все это ты написал для меня? — спросила она.

— Все для тебя, — сказал Джимми. Он врал, как заправский ловелас. Читал он ей только потому, что ни Бен, ни я не хотели слушать его стихи.

— Я так ошиблась, — сказала со вздохом Прелесть.

Она насухо протерла глаза и бойко навела на них глянец.

— Одну секунду, — сказала она деловито. — Я должна кое-что сделать.

Мы ждали затаив дыхание.

В боку у Прелести медленно открылся люк. Выросло длинное гибкое щупальце, которое проникло в люк и выдернуло оттуда Элмера. Зверь раскачивался на весу.

— Мужлан неотесанный! — загремела Прелесть. — Я взяла тебя в себя и битком набила тебя фосфатами. Я выпрямила твои вмятины и начистила тебя до блеска. И что я имею за это? Ты пишешь мне саги? Нет. Ты жиреешь от довольства. Ты не отмечен печатью величия, у тебя нет ни искры воображения. Ты всего лишь бессловесная машина!

Элмер инертно раскачивался на конце щупальца, но колеса его неистово вращались, и по этому признаку я решил, что он расстроен.

— Любовь! — провозглашала Прелесть. — Нужна ли любовь таким, как мы? Перед нами, машинами, стоят более высокие цели… более высокие. Перед нами простирается усеянный звездами космос. Дует ветер дальних странствий с берегов туманных вечности. Наша поступь будет твердой…

Она еще поговорила о вызове, который бросают далекие галактики, о короне из звезд, о пыли разбитого вдребезги времени, устилающей дорогу, которая ведет в ничто, и все это она позаимствовала из того, что Джимми называл сагой.

Выговорившись, она швырнула Элмера на пляж. Он ударился о песок и пошел юзом в воду.

Мы не стали смотреть дальше. Мы бежали, как спринтеры. Мы одолели аппарель одним прыжком и оказались в своих апартаментах.

Прелесть захлопнула за нами люк.

— Добро пожаловать домой, — сказала она.

Я подошел к Джимми и протянул ему руку.

— Молодец, ты заткнул за пояс самого Лонгфелло.

Бен тоже пожал ему руку.

— Это шедевр.

— А теперь, — сказала Прелесть, — в путь.

— Как это — в путь! — завопил Бен. — Мы не можем покинуть планету. По крайней мере не сейчас. Там же город. Мы не можем лететь, пока…

— Плевать на город, — сказала Прелесть. — Плевать на информацию. Мы будем странствовать меж звезд. Подвластны нам глубины молчаливые. По космосу промчимся и вечность грохотом разбудим.

Мы оглянулись на Джимми.

— Каждое слово, — сказал я, — буквально каждое слово она цитирует из той дряни, которую написал ты.

Бен сделал шаг вперед и взял Джимми за грудки.

— Разве ты не чувствуешь побуждения, — спросил его Бен, — разве ты не чувствуешь настоятельной необходимости написать оду родине… и воспеть ее красоту, ее славу и все прочее своими штампами?

У Джимми немного стучали зубы.

— Прелесть проглотит все, что бы ты ни написал, — добавил Бен.

Он поднял кулак и дал его понюхать Джимми.

— Советую постараться, — предупредил Бен. — Советую написать так, как ты никогда не писал.

Джимми сел на пол и начал лихорадочно строчить.

Примечания

1

Презрительное прозвище немцев в Британии во Вторую мировую войну, аналогичное нашему «фриц».

2

Британский истребитель времен Второй мировой войны.

3

Британский авиационный поршневой двигатель фирмы «Роллс-Ройс».

4

Район в Восточном Лондоне на северном берегу Темзы.

5

Средний бомбардировщик Люфтваффе.

6

Ученая степень доктора медицины.

7

Достоверны (лат.).

8

14 октября 1066 года на реке Сенлак близ Гастингса произошло сражение между войсками англосаксонского короля Гарольда и нормандского герцога Вильгельма.

9

Некогда высокоразвитая, очень древняя цивилизация на не существующем сейчас материке Лемурия (Му), следы которой находят на некоторых островах Микронезии. — Здесь и далее везде, за исключением особо оговоренных случаев, примечания переводчика.

10

Персонаж картины американского художника Джеймса Уистлера (1834–1903), здесь: воплощение спокойствия. — Примеч. перев.

11

Смитсоновский комплекс научно-исследовательских институтов в Вашингтоне.

12

ОКНШ — Объединенный комитет начальников штабов.

13

«Нет, теперь здесь Энни не живет» («Annie doesn’t live here any more») — песня группы «Гай Ломбардо и его королевские канадцы» (1933 г.).

Content

Клиффорд Саймак
Прелесть
Сборник избранных рассказов и повестей

На Землю за вдохновением

Дурак в поход собрался

Нечисть из космоса

Достойный противник

Зеленые, на вылет!

Точная копия

Золотой астероид

Хороший поселенец — мертвый поселенец

1 Подобру-поздорову

2 Началось

3 Смерть захватчикам!

4 Зачинщик

5 От меча и погибнет

Дезертирство

Золотые жуки

По спирали

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Денежное дерево

1

2

3

4

Убийственная панацея

Рай

Грейвстоунские бунтари

1 Смерть в городе!

2 Карты на стол!

3 На свободу!

4 Бесплодные земли

5 Таинственный стрелок

6 По заслугам и честь!

«Сделай сам»

Чудесное избавление

На краю бездны

Утраченная вечность

Кимон

Пыльная зебра

Хобби

Крылья над Гуадалканалом

Учтивость

Голос в пустоте

Беглецы

Человек без туловища

В пустыне

Последний вызов

Эволюция наоборот

Мятеж в городе висельников

1 Добро пожаловать в петлю

2 Стрелять на поражение!

3 Закон и порядок? К черту!

4 Козлы отпущения

5 Револьверы на гвоздь

Последний джентльмен

Проект «Мастодонт»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Кто там, в толще скал

1

2

3

4

5

Мир красного солнца

1

2

3

Эпилог

Разведка

Эзоп

Банда смертников на Мэйн-стрит

1 Должок

2 Петля для арестанта

3 Палка о двух концах

4 Прятки в аду

Унивак-2200

Создатель

Предисловие

Первые опыты

Сон

В лаборатории Создателя

Созидание и разрушение

Затерянные во времени

Ван Гог космоса

Наитие

Строительная площадка

Прелесть

Примечания