Валентина Чемберджи

В доме музыка жила

© В. Н. Чемберджи, текст, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

* * *

Памяти моих родителей Зары Александровны Левиной и Николая Карповича Чемберджи

От автора

Эта рукопись – дань памяти моих родителей, композиторов и музыкальных деятелей Николая Карповича Чемберджи и Зары Александровны Левиной. Положенная в основу идея естественно вылилась в рассказ о музыкантах, среди которых я выросла и провела жизнь. На ее страницах появляются не только великие композиторы, исполнители и музыкальные критики, но и незаслуженно обреченные на забвение достойные восхищения люди, написать о которых я всегда считала своим долгом.

Я старалась избежать описания необязательных подробностей, неблаговидных поступков, а порой даже и преступлений, связанных с конъюнктурой, с реальной опасностью или обусловленных натурой иных действующих лиц: страшно причинить боль живым, не хочется никого судить, не пришло время. Но главная причина состоит в том, что трудно поддающееся определению внутреннее чувство категорически запрещает мне описывать проявления зависти, бездарности, интриганства, моральную нечистоплотность, неизбежные во все времена, а в наше, может быть, особенно.

В этой рукописи находит свое отражение лишь определенная доля правды, но все, что я пишу, – правда; ничто не служит другим целям, кроме совершенно искреннего желания рассказать о том, чему я была свидетельницей.

Жанр рукописи – не мемуары, а, скорее, наброски к портретам музыкальных деятелей в драматическом контексте истории нашей страны. Если бы этим скромным страницам можно было предпослать эпиграф, я выбрала бы утешительные слова Герцена:

«– Кто имеет право писать свои воспоминания?

– Всякий. Потому что никто их не обязан читать».

Глава первая. Папа

Папа родился 24 августа 1903 года в Царском Селе. Его отец, мой дедушка, Карп Владимирович Чемберджи, был придворным медиком; пугливо озираясь, мама говорила, что лейб-медиком Его Императорского Величества. Насчет лейб-медика не знаю, но судя по обращению «Ваше сиятельство», которое я нахожу в корреспонденции дедушки, по эполетам и прочим внушительным изобразительным деталям на его фотографии, он состоял в крупном чине. Фамилия «Чемберджи», последними носительницами которой являемся мы с дочерью Катей (спасибо Владимиру Познеру – ее папе, моему первому мужу, который не возражал против замены ее фамилии), свидетельствует о восточных корнях его происхождения – числился он армянином, крымским. И правда: ведь Алтунжи (две изумительные, миниатюрные, изысканно породистые старушки, которых я несколько раз в жизни видела в Москве в доме Спендиаровых-Мясищевых) тоже, видимо, были из крымских армян. Карп Владимирович жил и работал при дворе в Царском Селе – это я знаю определенно.

В книге Г. А. Поляновского[1] о моем папе говорится, что Карп Владимирович служил в Мариинской Санкт-Петербургской больнице для бедных, но это уже дань времени – лечить полагалось только бедных. Видимо, дедушка представлял своим дворянством и высоким положением в обществе некоторую опасность для родителей. Сколько раз я ни спрашивала маму о судьбе дедушки – просто хотя бы где и когда он умер, где похоронен, – мама ни разу мне ничего вразумительного не ответила.

Характерно, что я не могла получить ответа и от гораздо больше озабоченных своим происхождением, чем мама-«плебейка», сестер Спендиаровых. Они тоже то ли ничего не знали, то ли не хотели мне говорить. На все эти вопросы, наверное, ответил бы мне папа, но он слишком рано умер. Слишком рано и для себя (в сорок четыре года), и для меня, которая рано осталась без отца и ответов на многие вопросы, и для мамы, которая уже больше не вышла замуж.

Карп Владимирович Чемберджи был женат на Валентине Афанасьевне Спендиаровой, родной сестре Александра Афанасьевича Спендиарова, композитора, классика армянской музыки, друга Глазунова, Лядова, Аренского и других замечательных русских композиторов; у них родился сын Коля. Коля Чемберджи. В детстве я слышала, как взрослые то и дело склоняли это имя и фамилию: «Надо спросить у Коли Чемберджи, надо посоветоваться с Колей Чемберджи», и т. д. Бабушка Валя, Колина мама, умерла, когда сыну исполнилось два года. Помнил ли он ее? Не знаю. Странно называть ее бабушкой, потому что на портрете, который стоит теперь на шкафу в комнате моего сына Саши (раньше маминой), она – юная девушка, и красота ее облагорожена какой-то необыкновенной милостью и мягкостью черт. Старинная внешность, скромная прическа, слегка вьющиеся волосы. Чистый облик. Есть и другие фотографии начала века: она поднимается по склону горы вместе с Карпом Владимировичем, с кружевным зонтиком в руках, изящная, тоненькая, хрупкая. Внушительный вид тогда еще молодого деда подчеркивает легкость ее фигурки. Или еще: в шляпке, затеняющей часть ее всегда застенчивого лица. Она умерла от туберкулеза.

В нашем доме (где все лучшее и дорогое неизменно падало и разбивалось) уцелело единственное свидетельство ее художественной одаренности: настенная фарфоровая тарелка с написанным на ней нежным девичьим лицом, обрамленным светлыми локонами. А ведь висели еще две: одна с веткой сирени, а другая с портретом молодой дамы в потрясавшей мое воображение шляпе, явно писанным с натуры. Обе разбились.

В честь Валентины Афанасьевны меня назвали Валей.

Тарелки, фотографии, портрет, имя – даже то немногое, что сохранилось, делает ее членом нашей семьи, нашей жизни.

После смерти бабушки Вали Карп Владимирович, обожавший маленького папу до безумия, не желая (а, может быть, и не имея возможности) бросить свою службу, отправил двухлетнего сына в Крым, в Судак, где в большом и богатом доме (ставшем после революции зданием Дома отдыха Министерства обороны) жил его дядя – Александр Афанасьевич Спендиаров со всей своей семьей. В Ялте, на Екатерининской улице стоял другой, городской дом Спендиарова.

Я помню его семью живущей в Судаке во флигеле «для прислуги», который оставили вдове Спендиарова, – достаточно просторном деревянном доме, чтобы там могли поместиться и, никого не стесняя, жить в свое удовольствие все дети и гости Спендиаровых.

Крым послевоенного времени. По сравнению с довоенным – другая земля. Запущенный, замусоренный, и с годами все сильнее и сильнее, под русскими ли, под украинцами ли. При татарах – вылизанный, включая саму землю, ухоженный, жемчужина природы, и теперь, повидав много, скажу: может быть, один из самых красивых уголков южной Европы.

Прекрасно помню бабушку Варю – Варвару Леонидовну Спендиарову – царственную в своей простоте и строгой красоте, с седеющими волнистыми волосами, уложенными в пучок, представительную женщину, мудрую, добрую, строгую. Шестеро детей (четыре дочери и два сына) так же, как и все остальные, слушались ее беспрекословно. У меня сохранились детские фотографии ее очаровательных дочек вместе с папой. Девочки в каких-то сказочных кружевных платьицах, в локонах и лентах, и папа в неизменной белой матроске.

Эти девочки и в детстве и уже после папиной смерти были неизменными участницами моей жизни – тетя Ляля, тетя Марина, тетя Таня и (меньше) тетя Мира. Все были красавицами и, что удивительно, совершенно непохожими друг на друга.

Они и в квартиру нашу входили по-разному: тетя Ляля вступала, тетя Марина вплывала, тетя Таня впархивала, а тетя Мира вламывалась.

Тетя Марина, рыжеволосая, голубоглазая, романтическая красавица, учила Светлану Сталину пению (об этом я знала по рассказам) и на всех перекрестках громогласно и непрестанно каждому встречному и поперечному поносила своего папашу, за что по статье «индивидуальный террор» получила положенный срок и угодила в лагеря. Она заведовала там художественной самодеятельностью. Марина Александровна учила зэков петь, и они ее обожали. А когда она была реабилитирована, то, вернувшись в Москву, в первом же троллейбусе, в который втиснулась, встретила своего мужа, посаженного вслед за ней, – Виктора, и он тогда же, прямо в троллейбусе, сказал ей, что за это время женился на другой женщине, с которой подружился «у себя» в лагере.

Тетя Марина отличалась каким-то Богом данным ей чувством отсутствия преград – беспрепятственности в осуществлении своих намерений. Она действовала как таран, ничего никогда не откладывая. Но эта ее «тараническая» деятельность всегда была направлена на добро. Я бы не назвала ее оптимисткой, потому что это слово слишком бледно в сравнении с несколько абстрактной убежденностью тети Марины в повсеместной победе справедливости и добра.

Очень явственно, будто сама была свидетельницей, помню этот рассказ о троллейбусе, Викторе, лагере, помню непривычный облик жалким образом одетой тети Марины и, как мне показалось уже тогда, полное несоответствие рассказываемого сиянию ее голубых глаз. Кстати говоря, она уже было начала высказывать свои обычные филиппики в адрес отца народов, но тут мама на всякий случай быстро отвлекла ее.

Тетя Марина стряхнула с себя прошлое, вышла замуж за армянина по имени Сюзан, что уже само по себе привлекает внимание, написала и издала в серии ЖЗЛ книгу о своем отце – Александре Афанасьевиче Спендиарове. Открыла в Ялте музей, посвященный ему. Вряд ли все это было так уж легко, но перед тетей Мариной рушились все препятствия. Кстати, о некоем благоволении к ней высших сил, снабдивших ее таким характером, говорит такое маленькое происшествие. В конце войны или сразу после войны мы с папой и мамой снимали на лето пол-избы в деревне Чиверево на Московском водохранилище, куда из «далеких» Химок (так называли тогда нынешний Речной вокзал) плавали катера, названные в честь наших знаменитых летчиков: Беляков, Байдуков, Чкалов, Громов. Деревня Чиверево, живописно расположенная на высоком речном берегу, была предпоследней остановкой перед конечной – Тишковом. Вот туда, в Чиверево, приехала к нам как-то тетя Марина, пошла с нами купаться и уронила в песок свое обручальное кольцо (наверное, еще с Викторовых времен – толстое, червонного золота). Поохала и пошла с нами домой. На другое утро она сказала мне: «Послушай, девочка, сходи, пожалуйста, на берег, поищи, может быть, найдешь мое кольцо». Я отправилась на речку, недоумевая и не представляя себе, где и как искать кольцо. В песке! Все же я послушно нашла «вчерашнее» место, и в первой же зачерпнутой горсти сверкнуло кольцо. Такое могло произойти только с кольцом тети Марины.

Лето в Чивереве запомнилось мне очень яркими картинками. Этим летом папа часто приезжал к нам в нашу деревенскую избу. Тогда же в этой деревне жил и заядлый яхтсмен композитор Голубенцов, поселившийся здесь, потому что широкие просторы Московского водохранилища позволяли ему много времени проводить на яхте. Папа, близко с ним знакомый, взял меня однажды покататься на ней. Очень хорошо помню его в тот момент, сильного, бешено темпераментного мужчину с каким-то даже опасным блеском в глазах, ловкого, умелого, склонного к риску. Тогда же он раз и навсегда разрешил проблему моего обучения плаванию: поднял меня на руках и бросил в воду. Папа прекрасно плавал, так что в случае чего мгновенно вытащил бы меня, но я и сама тут же выплыла и с тех пор никогда не боялась воды. Папа и Голубенцов были очень довольны моим поведением и научили кое-каким операциям в управлении яхтой. Удивительный был день. И папа – стройный, с правильными чертами породистого и интеллигентного лица, выразительно очерченными полными губами, носом с горбинкой, веселыми, темными глазами за стеклами очков, высоким лбом и, главное, этой бьющей через край захваченностью, вовлеченностью. Таким я его уже не видела больше никогда.

Отбив у меня страх перед стихией воды, папа однажды очень пожалел об этом. За год до его смерти я отважно отправилась плавать в Балтийском море во время сильного волнения и чуть не утонула, меня спасли местные латышские красавцы. Как же папа возмущался мной, как доказывал мне всю безнравственность моего поступка, долго не мог простить меня.

Все сестры были совершенно разными. Замечательная поэтесса и талантливая переводчица Татьяна Спендиарова, тетя Таня, порывистая, темпераментная, худенькая, легкая, с маленькой, гладко причесанной темной головкой с пучком сзади, с мелкими, идеально правильными чертами лица, черными, живыми, горящими глазами, кулинарка, хранительница традиций – «наполеон», куличи, пасхальные яйца – живет в моей памяти человеком умиления. Но умиления действенного. Скажем, ее умилили стихи Овсея Дриза, тут же она вступала с ним в близкое знакомство, помогала ему всем, чем могла, будучи известным членом Союза писателей. Он уже и сам как личность умилял ее, она начинала обожать не только его стихи, но и самого поэта, что обычно вызывало у окружающих активное чувство протеста, в данном случае и против стихов, и против поэта – Овсея Дриза. (Восторженность тети Тани часто ослепляла ее, и она бывала жестоко наказана за свою безоглядную доверчивость и преданность.) Но вот появлялась книжка: «Овсей Дриз. Стихи. Перевод с еврейского Татьяны Спендиаровой». И можно было заплакать над этими стихами. Слезами умиления и восторга.

– Зара! – кричала тетя Таня, впархивая на порог квартиры (она никогда не предупреждала о своем приходе). – Бросай все и иди сейчас же сюда! Ты только посмотри, послушай, какую прелесть я принесла. Некогда?!! Бросай немедленно? Ты в жизни ничего подобного не видела (коронная фраза тети Тани). Зара, ты меня слышишь? Иди сюда немедленно! Слушай.

И тетя Таня начинала вдохновенно, но без поэтических придыханий читать стихи. И мама, преодолев момент естественного сопротивления, вскоре заслушивалась. В оценках поэтических произведений тетя Таня не ошибалась никогда. И вскорости я уже видела на газетных полях пять нотных строчек, набросанную на них мелодию, а потом уже слышала по радио или со сцены: «Зара Левина. Вокальный цикл на стихи О. Дриза, перевод Татьяны Спендиаровой». Последнее мамино сочинение.

Все это я очень живо вспомнила две недели тому назад, в Германии, присутствуя при картине, которая уж точно умилила бы и тетю Таню, и маму, не так уж склонную к умилению. Моя дочь Катя играла на рояле «Тик-так», некогда знаменитую мамину песенку на стихи тети Тани, внучка Маша подыгрывала на флейте, а внук Коля пел. Живет «Тик-так». Живет тетя Таня.

Тетю Миру, художницу, я видела в жизни едва ли четыре-пять раз. Она была пролетарских взглядов и не желала иметь ничего общего с «буржуазными» сестрами. Меня однажды ни с того ни с сего, кажется в знак одобрения, больно ударила в живот. И, конечно, среди буржуек-сестер особой нелюбовью выделяла тетю Лялю, Елену Александровну Спендиарову-Мясищеву.

Младшая из сестер, тетя Ляля, больше похожая на отца, с легким отпечатком армянского происхождения в истинном аристократизме внешности – лицо с камеи: изящный, с горбинкой нос, совершенный овал лица, точность и легкость очертаний небольшого рта и карих глаз. Вьющиеся рыжеватые волосы. В отличие от своих сестер тетя Ляля следила за модой, одевалась изысканно, я никогда не видела ее в халате и тапочках. Всегда на каблуках, всегда элегантная. Она оставалась такой до конца жизни. Обитательница и хозяйка роскошного особняка на Николиной Горе и огромной квартиры на улице Грановского, тетя Ляля содержала все это хозяйство в идеальном порядке, и ни в доме, ни на участке – нигде не было ни соринки, ни пылинки. Большой участок полого спускался с холма, заканчиваясь тщательно возделанным огородом, зарослями малины и смородины. Таких овощей и таких ягод я больше и не видывала нигде, и не пробовала. Красота и вкус их находились в полной гармонии. Каменный дом, увитый зеленью (во второй раз я увидела такие увитые зеленью дома, беседки и веранды спустя тридцать лет во Франции), россыпи цветов – роз, лилий, георгин, астр, теннисный корт и крокетная площадка. В детстве я играла там в крокет, в юности научилась играть в теннис.

Страстной приверженностью к порядку и качеству всех составляющих жизни тетя Ляля была обязана не только себе, но и своему мужу, одному из крупнейших авиаконструкторов, Генеральному конструктору ОКБ, которое сейчас носит его имя, генералу Владимиру Михайловичу Мясищеву, создателю большого числа советских военных самолетов. (Каким-то странным образом страсть к авиации унаследовал от дяди Володи мой сын Саша, не связанный с ним кровными узами.) Только теперь дядя Володя становится известным широкому кругу людей – его имя появилось в кроссвордах, а это верный признак славы!

Владимир Михайлович Мясищев – поляк по происхождению – заслуживает того, чтобы о нем писали отдельные книги, и их теперь пишут. Я со своей стороны могу сказать только, что он-то уж был не просто красив, а красавец из красавцев: каштановые волосы, пышные, но строго зачесанные назад, ясные большие голубые глаза, гармония всех черт лица, каждая из которых близилась к совершенству (не существует ни одной его фотографии, на которой это не было бы очевидно), холодноватый, говоривший всегда и только тихим голосом, непререкаемый авторитет для тети Ляли и дочери Маши, сверхзасекреченный, необыкновенно талантливый, награжденный всеми высшими наградами и званиями страны, имевший так называемый «открытый счет», но, к постоянному огорчению и страданию тети Ляли, именно по причине своих великолепных изобретений в военной авиации никому не известный. А когда люди узнали о нем, ни его, ни тети Ляли уже не было на свете.

По-моему, дядя Володя по возможности не замечал власть. Смысл его жизни составляли одержимость творчеством, работой и домом. Дядя Володя, во всяком случае при мне, никогда не говорил о политике, но весь уклад жизни в особняке, выстроенном на Николиной Горе по его личному проекту, во всех деталях противоречил обесцененным семейным радостям советского образа жизни. Гонг к обеду, безупречный фарфор, накрахмаленные салфетки, серебряные подставочки для приборов, миллионы всяких вилок и ножей, рюмок и стаканов для собственноручно приготовленного дядей Володей к обеду легкого фруктового напитка, подаваемого в большом кувшине (сам обед, впрочем, всегда был до аскетизма скромен), безукоризненные манеры, и всеобщая робость перед ним. Помню, я за этими обедами чувствовала себя как слон в посудной лавке и боялась рот раскрыть.

Само собой разумеется, и он отсидел положенные ему три года в шарашке вместе с Туполевым и, по-моему, Яковлевым – главным, как считала тетя Ляля, «врагом и завистником» дяди Володи.

Все стоит у меня перед глазами, но, может быть, больше всего запомнилась повторяющаяся каждый день картина: около семи часов вечера к задним воротам, на которые выходил огород, подъезжал «ЗИМ» дяди Володи, возвращавшегося с работы, в последние годы жизни из ЦАГИ, и в этот момент из дома вылетала – именно вылетала – его легконогая внучка Варя с огромным бантом на голове и летела через весь участок прямо в объятия дедушки. Варе позволено было все, но, правду сказать, она никогда не злоупотребляла любовью деда.

У Спендиаровых были еще два сына – Тася и Леся, но про них я почти ничего не знаю. Когда началась война, бабушка Варя отказалась покинуть дом и ее вместе с Тасей расстреляли пришедшие в Судак немцы. Лесе удалось бежать, и он тоже прожил «другую жизнь» в каком-то захолустье на Украине. Мягкий, деликатный, европейского образования, он был застенчив и робок и хорошо еще, что нашел жену, которая преданно ухаживала за ним всю жизнь.

Карп Владимирович очень скучал по сыну Коле. У нас дома сохранились два старинных альбома: гладкий красный (блестящий, с картинкой на красном лаке обложки и золотым замочком) и из черной кожи с золотым тиснением (в нем хранятся открытки Карпа Владимировича, которые он ежедневно посылал Коле в Судак). Открытки сами по себе хороши, на многих из них сфотографированы корабли (папа всю жизнь рисовал их, с большим настроением, передавая одновременно гибкость, твердость и победность линий), а уж от рождественских открыток просто глаз оторвать невозможно – они и с блестками и будто бы со снежинками, есть и пасхальные, раскрашенные самым радостным образом, и очаровательные букеты незабудок – каких только нет, и с видами Царского Села, и Санкт-Петербурга. И папа, наверное, на них отвечал, но эти ответы канули в бездну вместе с дедушкой. Открытки, мне кажется, дают представление о той нежнейшей любви, которую Карп Владимирович испытывал к сыну. Первая адресована двухлетнему мальчику:

11.12.05

Ялта. Дом Спендиарова.

Николаю Карповичу Чемберджи.

Папа любит Колю, а Коля любит папу.

Ялта, Екатерининская, д. Спендиарова.

Николаю Карповичу Чемберджи.

Еще скажу тебе на ухо, мой Колюнчик, что я хочу тебя поцеловать. Папа.

Петербург, 19 ноября 1906 г.

27.1.08

Ялта, Екатерининская ул., д. Спендиарова.

Николаю Карповичу Чемберджи.

Пишу тебе, дорогой сыночек, из Севастополя. Море было очень бурное, и меня сильно укачало. Сейчас сажусь в вагон железной дороги и еду в Симферополь. Твой папа.

Адрес тот же.

Пишу тебе, мой хороший сын, из Севастополя. Море волновалось мало и качки почти не было. Сейчас еду в Симферополь по железной дороге. Крепко тебя целую. Твой папа.

Ялта. Николаю Карповичу Чемберджи.

Екатерининская ул., д. Спендиарова 29.01.08

Пишу тебе, мой хороший сынок, в дороге, между Симферополем и деревней. Сейчас 12 часов – время твоего завтрака. Надеюсь, что ты хорошо сегодня позавтракал. Твой папа.

Симферополь. 6.11.08

Ялта, Екатерининская, д. Спендиарова.

Коле Чемберджи.

Мой милый Коля, не смогу выехать и в пятницу. В субботу приеду непременно. Целую тебя несчетное количество раз. Твой папа.

28.1.10 Петербург

Ялта, Екатерининская, д. Спендиарова,

Николаю Карповичу Чемберджи

Дорогой мой Коля! Вчера от тебя не было письма. Пиши письма ежедневно и опускай в почтовый ящик всегда в одно и то же время. Несчетно тебя целую. Твой папа.

Без даты и места.

Почему папа любит Колю? Потому, что Коля хороший мальчик.

Написаны все открытки бисерным, изящным и в то же время твердым мужским почерком, безупречного вкуса; этот почерк не менее выразительно свидетельствует о благородном происхождении деда, чем его эполеты. Есть и фотографии с папой на руках – папа, конечно, все в том же неизбежном матросском костюмчике. Почему-то папа на них всегда печальный. Может быть, перед фотокамерой? Или потому, что у него нет в его жизни мамы? Не знаю. А дедушка – серьезный и отчасти величественный.

Итак, с двух лет папа жил в Крыму, то в Судаке, то в Ялте в семье Спендиаровых, воспитывался вместе с сестрами и братьями Спендиаровыми – они его нежно любили, никогда не обижали, а он был отчаянным шалуном. Помню, папа рассказывал про свою любимую шутку под названием «бездымный порох», которая состояла в следующем. Сестры Спендиаровы в белоснежных кружевных платьицах, в сопровождении бонн и гувернанток, выходили на прогулку. Папа же забирался на дерево и оттуда бросал на них связанный в узелок носовой платок, в котором была собрана в большом количестве пыль, и это служило поводом для всеобщего веселья.

Была у папы и няня, преданная ему до последних минут своей жизни. Она заботилась о папе, пыталась переслать ему из Ялты многие из принадлежавших ему вещей – секретер, очень много книг, серебро. Сохранилась ее фотография: очень строгое, простое русское лицо. Няня заменяла папе маму.

Разумеется, в семье учили языкам, и папа совершенно свободно владел английским, немецким и французским языками, как и все сестры Спендиаровы. И это удивляло меня до бесконечности. Просто в голове не укладывалось: как это можно говорить на трех языках? Зачем?! Сама не знаю почему, но я понимала, что для чего-то это нужно. Конечно, языки не пригодились папе в его уже взрослой жизни – разве что он мог перечитывать в оригинале некоторые из любимых книг, уцелевших после войны у нас дома на Третьей Миусской – Готвальда – Чаянова. Остановились теперь на имени Чаянова. Почему? Бог весть. Но все же лучше, чем Готвальд.

Жизнь в доме Спендиарова во многом предопределила дальнейший путь папы – и то, что он стал композитором. Потому что Спендиаров рано обратил внимание на папину музыкальность, стал развивать его творческие способности, и успехи пришли быстро. Пианистическое образование тоже, видимо, было серьёзным, поскольку впоследствии, по приезде в Москву, позволило папе зарабатывать на жизнь, работая тапером в кинотеатрах.

В детстве папа верил в Бога, регулярно посещал церковь, и вера его была так же естественна, как жизнь. Папа отличался цельностью натуры – мама частенько называла его «прямолинейным», но мне кажется, что за прямолинейность мама принимала по-детски чистое желание, чтобы все было понятно, справедливо и складывалось в единую картину правильного устройства мира. Наивный? Да, конечно. Скорее, чем прямолинейный. Всем таким мальчикам, знавшим европейские языки, образованным, верующим, нежно воспитанным, привыкшим к любви и полному взаимному уважению, революция порушила разом все. Разом и во всей России. Навсегда ли, не знаю. Иногда кажется, что навсегда.

Что же мой папа? Лет семнадцати, восторженно поддавшись натиску идей всеобщего равенства и братства, в который раз несущих людям обман и разрушение, облеченных в России в особо криминальную форму, сознавая свою чудовищную «вину» за некоторую избранность, он бросил все и ринулся в Москву. В свои неполных двадцать лет, не испытывая ни малейших сомнений в справедливости и правильности всего происходящего. Он без сожалений расстался со всем, что ему принадлежало, и без гроша в кармане, один, без всякой помощи оказался в Москве. Я совсем мало знаю о том, как шла его жизнь до поступления в Московскую консерваторию. Про таперство я уже говорила. Давал уроки английского языка, делал технические переводы. Наверное, сочинял для себя. Увлекался словесами, внешней шелухой, в которую облекали свою губительную деятельность большевики, и во все это верил.

Написала все это и подумала: нет, не так. Были ведь люди, которые его опекали и ему помогали. Армяне. Варт-Бароняны. Тоже из «бывших». Какое счастье, что мне представляется случай написать о них, добрейших, бескорыстных, одних из лучших людей, встреченных мною в жизни. Папа был их любимый Коля – Колечка, а маму они, правду сказать, не так жаловали, чего она простить им никогда не могла. Тут, конечно, уместен вопрос: откуда я все это знаю. Очень просто. Когда, десятилетия спустя, родилась я, мои занятые родители сдали меня на три года в эту семью, регулярно меня навещали и умилялись моей уже тогда ярко выявившейся аккуратности (знаменитый рассказ о том, как в возрасте двух лет я стою в своей детской кроватке и развешиваю мокрые пеленки на ее перильцах). Варт-Бароняны – «кисловцы» – жили в Кисловском переулке, на Кисловке, в огромной квартире, раньше принадлежавшей им, а теперь «уплотненные» и имевшие в своем распоряжении две комнаты.

Видимо, они были связаны с папой или дружескими или родственными отношениями, а может быть, это были тоже крымские армяне, оказавшиеся в Москве. Глава семьи – Галуст Гаврилович Варт-Баронян, невысокий, бритоголовый, породистый, строгий на вид, но добрейший Галя, его жена Анна Карповна (для меня Нюня) и их родственница Анна Никитична – Аня, – до конца своих дней горевавшая о ранней смерти дочки Белочки, чьим овальным портретом я любовалась первые двадцать лет своей жизни, и посвятившая жизнь обожаемым ею Гале и Нюне. Кстати, теперь-то я понимаю, что они-то, может быть, и рассказали бы мне все, что знали о дедушке. Теперь уже поздно.

В семье кисловцев я росла в любви и нежности. Мне все разрешали, мне читали удивительные и очень красивые, красные с золотом, книжки, меня носили на руках, когда я болела ветрянкой, и только один раз не то чтобы рассердились, но несколько обеспокоились. Дело в том, что я с самого детства была почему-то совершенно положительной особой и поэтому даже в столь раннем возрасте мне доверяли. Но однажды я решила вынуть из горки все чашки, блюдца, сахарницы, чайнички, тарелки и блюда и расставить их на краю дивана. Я долго и терпеливо этим занималась, и когда в комнату вошла Аня, она ахнула: на самом изгибе потертого бархатного дивана, сильно накренившись, стояли бесчисленные предметы роскошного кобальтово-синего с золотом севрского сервиза (остатки былой роскоши). Я как раз уже почти кончила свою работу. Аня сдержалась, не вскрикнула и ласково вывела меня из комнаты, потом позвала на помощь Галю и Нюню, которые вместе с Аней расставили все по местам. К счастью, ничего не разбилось.

Эту историю кисловцы любили рассказывать, когда я каждое воскресенье приходила к ним уже студенткой университета. Я мало что тогда понимала, кроме того, что идти туда, к двум старым женщинам (Галя уже давно умер от рака), было для меня настоящим праздником. Я надевала все самое лучшее, что у меня было, и отправлялась туда на весь день. Мы обедали. Они были очень бедны, обед носил символический характер, но ритуалы соблюдались со всей тщательностью (даже не «соблюдались», а просто иначе и не могло быть) – фарфор, закуски, тающие во рту пирожки из ничего, три блюда, чай с лимоном. Ах, какой это был чай. В стаканах в серебряных подстаканниках, непередаваемо медового цвета, с ломтиком лимона, и разговоры, разговоры.

Их все интересовало – почему я поступила на классическое отделение филологического факультета (это им страшно нравилось), что я там изучаю, что читаю, с кем дружу. К ним же я привела в один прекрасный день 1957 года и своего будущего мужа – Владимира Познера. Они были знакомы и с другими моими друзьями, но вопрос был решен ими категорически в его пользу. Помимо всех его внешних и внутренних достоинств, думаю, немалую роль сыграло и знание иностранных языков. И легчайшие ошибки, которые Володя делал в ту пору в русском языке, их умиляли. А какие манеры?! Короче говоря, кисловцы пришли от него в восторг. Но и Володе надо отдать должное: в бедно одетых и совсем уже немолодых женщинах он разглядел, почувствовал очарование былого, высокую культуру, такт, интеллигентность, широкий круг интересов и доброту ко мне.

Про маму не спрашивали. Отчасти я понимаю, почему. Мама ведь как бы забыла их, и, наверное, им было это обидно: все же они заложили основы моего воспитания.

Из «своей» квартиры они впоследствии переехали в отдельную крошечную квартирку в Хлыновом тупике (по соседству, рядом с улицей Герцена): поднявшись по грязной, пропахшей кошками лестнице на второй этаж, я звонила в дверь, и мне открывала худенькая Аня в неизменном черненьком платьице с белоснежным кружевным воротничком, легкая, подвижная, до конца жизни оставшаяся брюнеткой с легкой проседью, а в комнате уже сидела строгая Нюня и поджидала меня. Иногда заходил сын Нюни и Гали Володя, – по-моему, замечательный молодой человек, но твердокаменная Нюня не любила его жену, не могла ему ее простить; и сама, и сын были несчастны из-за этого. Нюня – Анна Карповна – где-то работала надомницей, рукодельничала, немного зарабатывала, но главное, она принадлежала к первым «книжницам». У тогдашних книжников было настоящее братство. И как только в книжном, чаще всего на улице Горького, магазине появлялась на прилавке очередная новая книга, начинал неумолчно трезвонить телефон, члены братства договаривались о дежурствах, они дружили, они читали, они любили эти книги и не рассматривали их как источник обогащения или свидетельство престижа. Собственно, об этом можно было бы и не говорить.

Самым большим знаком доверия со стороны Нюни было то, что она давала мне читать все, что я просила. А просила я много. Меня почему-то больше прельщали дореволюционные издания, с которыми Нюня расставалась на неделю легче, чем с новенькими, только что из типографии томиками собраний сочинений, купленными на последние деньги. По-моему, и Аня, и Нюня считали начавшееся издание настоящей литературы какой-то странной выходкой советской власти, которая в любой момент могла принять сколь угодно причудливую форму.

К вечеру я возвращалась домой как из другого мира, но в ту пору, конечно, не вполне отдавала себе отчет, в чем состояла радость общения с ними. Конечно, они уже давно умерли. Я очень рада, что мне представился случай рассказать о них. Последней деталью, запомнившейся мне из их жизни – смерти, было то, что Анин кот Мурзик в день ее смерти выбросился из окна.

Так как получилось очень печально, приведу смешной эпизод из моей университетской жизни, косвенно связанный с кисловцами. Аня подарила мне тонюсенькое золотое колечко с бриллиантиком, принадлежавшее Белочке. Я, конечно, его не носила, – думаю, меня сочли бы сумасшедшей, если бы во времена нашей юности я нацепила на палец кольцо. Но я очень любила его и, заметив однажды, что из него выпал бриллиантик, отыскала его на дне коробочки, завернула в бумажку (!) и положила в университетскую папку, намереваясь когда-нибудь отдать кольцо в починку. И вот однажды во время занятий по латинскому языку, которые вела уже отнюдь не молодая, полная, величественная, статная, женственная, с высокой старинной прической, в пенсне Жюстина Севериновна Покровская, во время чтения текста о том, после чего, где, как и когда Цезарь одержал победу над очередным небольшим народом, жившим там-то и там-то и оказавшим ему долгое и упорное сопротивление, я развернула бумажку и, обнаружив, что камешка нет, громко сказала, разумеется, в свой адрес: «Вот старая дура». Никогда не забуду, как Жюстина Севериновна, прервав чтение и опустив пенсне, воззрилась на меня преисполненным удивления взглядом. Что мне было делать? Сказать, что это не о ней, было бы так же неловко, как объяснять, что это я сама себя критикую. Пришлось промолчать. А камешек так и потерялся.

Думаю, что на первых порах жизни в Москве, задолго до моего появления на свет, папа чувствовал себя у кисловцев как дома. Он поступил в Московскую консерваторию по классу композиции к Анатолию Николаевичу Александрову, «Толику», как ласково называли его и коллеги, и студенты, и соседи по дому. Анатолий Николаевич Александров со всей своей семьей жил потом, когда построили первый дом композиторов, в нашем же подъезде, на восьмом этаже. Я узнала его хорошо уже после того, как не стало папы, но по легкомыслию или из робости не догадалась порасспросить его о годах папиного учения. Из многих воспоминаний об Анатолии Николаевиче самое яркое – это как мы стоим с ним на крыльце старой столовой в Рузе, пережидаем летний быстрый дождь, и он просто шпарит мне один за другим длиннейшие палиндромы. Вот уж и дождь прошел, и кругом сверкают политые им цветы, листья, трава, кусты, а Анатолий Николаевич продолжает произносить палиндромы.

Анатолий Николаевич жил в нашем подъезде лет двадцать. Потом, когда семья его разрослась, – я была пионервожатой в классе его внучки Лены, теперь матери пяти или шести детей, живущей в радостном сознании своей силы, красоты, полезности, – они переехали в другой, 4-й подъезд, в пятикомнатную квартиру. Анатолий Николаевич постепенно терял своих близких. Сначала, довольно молодой, умерла его дочь Татьяна Александровна, потом жена – в прошлом балерина, – не потерявшая до самой смерти изящества и изысканности, невысокая блондинка с рыжиной, всегда необыкновенно любезная, Нина Георгиевна. Именно она, как выяснилось из рассказа Святослава Теофиловича Рихтера, преподавала ему пластику в тот недолгий период, когда он решил дирижировать. Сам же Анатолий Николаевич дожил до девяноста с лишним лет и мирно скончался, оставив после себя много учеников и музыки, камерной, симфонической, оперу «Бэла» по Лермонтову, которую, как мне вспоминается, все ставили-ставили и никак почему-то не поставили. Царствие ему небесное. Был человеком из прежней жизни.

Я много думала о том, почему мой честнейший папа совсем не разобрался в произошедшем. Вступил в партию. Видимо, роковую роль не только для него, но и для многих его сверстников сыграло взрывоопасное совпадение идеалистического возраста с идеалистическими и на вид красивыми идеями. Конечно, папа горячо верил словам, с рождения верил во все доброе, вычитанное в книгах, и до приезда в Москву не сталкивался с проблемами реальной жизни. И еще: все же музыка была относительно далека от властей – они, как, впрочем, и почти все остальные, ничего в ней не понимали. Власти понимали «слова», а писавшие серьезную музыку, симфоническую или камерную, могли сочинять достаточно свободно, не прибегая к помощи «слов». Им никто не мешал.

Да! Ну а как же Шостакович? Преступных гонений на него я не забываю ни на минуту.

Сокрушительный удар по опере «Катерина Измайлова», знаменитая статья «Сумбур вместо музыки», каких только страшных уничижительных слов не бросали ему и коллеги, и чиновники всех рангов… Но в то же самое время мне совершенно очевидно, что если бы хоть кто-нибудь услышал, что говорил Шостакович во всех своих симфониях, квинтетах, квартетах и других «бессловесных» сочинениях, сгнить бы ему в тюрьме, как… несть им числа. А вот без слов жил всё-таки.

Музыковеды с легким сердцем приписывали ему в самых отчаянных финалах его сочинений «просветление» («просветленный финал»), – это когда разве что не слышен стук забиваемых в крышку гроба гвоздей.

И Шостакович продолжал писать: должен ли гений отвечать в творчестве на современные его жизни события – это трудный вопрос. Особенности личного человеческого склада неразрывно связаны с этим вопросом. Гений мог жить в своём мире, не допуская в него политику. До той поры, впрочем, когда она не становилась войной.

Однако похоже на то, что именно гении так или иначе с сокрушительной силой выражали суть своего времени. И, мне кажется, нет в XX веке ни художника, ни писателя, ни композитора, который бы с такой болью, яростью и полнотой описал все чудовищные страдания, насильственную смерть, уродства, принесенные в мир коммунизмом и фашизмом, как Шостакович. Для кого-то, может быть, это просто трагический гений, но для тех, кто прожил жизнь в нашей стране, Шостакович стал выразителем трагедии нашего народа, его горькой тяжкой доли. Как пишет Анна Ахматова в стихотворении «Музыка», посвященном Д. Д. Шостаковичу: …Она одна со мною говорит, Когда другие подойти боятся, Когда последний друг отвел глаза, Она была со мной в моей могиле…

В Шостаковиче помещаются и Бунин с его «Окаянными днями», и Булгаков, и Платонов, и Зощенко.

Для нашей семьи важно написать, как реагировал на гонения Шостаковича папа.

Однажды, уже в конце 80-х годов, Ира Будашкина, дочь композитора Николая Павловича Будашкина, писавшего музыку для русских народных инструментов, в свое время известного композитора, автора любимых песенных мелодий («И были три свидетеля»…) – одна из немногих оставшихся на своих местах жителей нашего второго подъезда – зашла ко мне и протянула стенограмму Первого съезда советских композиторов.

– Почитай, – сказала Ира, – тут есть речь твоего папы и много еще чего интересного.

Признаюсь, я не без опаски сразу же бросилась искать папину речь и, о, какое я испытала облегчение. Больше всего я боялась, что он присоединится к хору хулителей Шостаковича, – член партии, занимавший уже тогда видное положение, – и в стенограмме, кстати, я нашла немало поразивших меня выступлений, совершенно неожиданных. Но папа оказался молодцом. Победила порядочность. Как подумаешь, к кому можно с полным правом отнести это когда-то вполне неэкзотическое качество, хватит пальцев на одной руке. Так вот папа, не скрывая своей полной растерянности, сказал примерно следующее: да что же это мы, друзья («товарищи», конечно, «товарищи»), вчера только взахлеб хвалили Шостаковича, считали его гением, а сегодня вдруг начали поносить его! Это же просто невозможно, ни в какие ворота не лезет.

Помню свое чувство огромного облегчения. Ведь люди, как мне кажется, вовсе не обязанные подпевать, подпевали. Впрочем, осуждать их – это самое простое, никто не обязан рождаться героем, а время стояло страшное. Одни и в самом деле быстро поверили партии и правительству, но, конечно, были и такие, которые спасали себя, в душе не принимая партийной абракадабры. Скажу, что, несмотря на все помои, которые в «перестройку» модно лить на Тихона Николаевича Хренникова, тогда еще совсем молодого человека, он хоть и осудил «формалистические приёмы», но выступил не оголтело, как многие его старшие соратники, а мягко, с явственно слышащимся глубочайшим уважением к Шостаковичу.

Среди хулителей оказались, к моему удивлению… нет, не стану их называть. Однако, на мой взгляд, это было не так омерзительно, как вещающие сейчас в обстановке полной свободы, в частности свободы от порядочности, нынешние носители идей современной музыки, недостойные мизинца гения. Многие модные нынче представители композиторской профессии обвиняют Шостаковича за вступление в партию, за какие-то вынужденные поступки. И, естественно, не упоминают о действиях Шостаковича, требовавших гражданского мужества, в тех случаях, когда они имели смысл. И Шостакович добивался правды. Но, главное, конечно же, музыка, в которой сказано все, что не под силу ни их дарованию, ни морали.

Но вернусь к папе. Человек бурного общественного темперамента, он со всей страстью и верой наивного человека бросился в самое месиво, варившееся вокруг искусства. Массовое искусство – эта идея увлекла его. Соблазн приобщить к искусству широкие пласты населения в молодые годы оказался очень сильным.

Папа писал наряду с симфоническими сочинениями, не вызывавшими у правителей ни малейшего сочувствия, массовые песни, марши! У него были очень известные марши, и какой-то из них, недавно мной услышанный, показался мне даже как бы народным, без автора. Я очень удивилась, что этот марш написал папа.

Всецело преданный новым идеям, папа активно и бурно участвовал во всех музыкальных мероприятиях, связанных с лозунгом «искусство в массы». Они с мамой выступали (вместе с другими своими коллегами, молодыми композиторами) на заводах, фабриках, вели кружки. Папа со своей любовью пошутить однажды поставил маму в весьма затруднительное положение. Композиторы сидели на сцене в неизменном и неизбежном «президиуме», и пока длились какие-то ура-патриотические речи, папа искусно и незаметно опускал маме (тогда еще не его жене) за шиворот ключи. И когда мама пошла к роялю, они всю дорогу, звякая, падали на пол.

Папа был членом РАПМа, не из активных, а так называемый «попутчик»; дружил с Виктором Белым, Борисом Шехтером и самым, как всегда считали, талантливым и честным создателем песен для рабочих и крестьян – Шурой Давиденко. Так называла его мама. Среди ценнейших фотографий, принадлежащих моей семье, где можно найти самые неожиданные снимки, запечатлевшие, например, папу и Хачатуряна во время работ по упаковке муки (!), или маму на приеме у Хрущева, с выразительным скептическим выражением лица и скептически же сложенными на груди крест-накрест руками, хранится и фотография Шуры Давиденко, красивого, молодого, светлоглазого и светловолосого, с трогательной надписью маме и папе.

Хранится у нас дома и напечатанный на плохой серой бумаге сборник «Музыкальная самодеятельность», № 7, Москва, Музгиз, 1934 г., полностью посвященный памяти рано умершего композитора А. Давиденко, «его творческой и музыкально-общественной деятельности». Как важно прочитать подлинный документ эпохи – только таким образом можно восстановить атмосферу, дух времени. Другой язык, всеобщее умопомрачение. При том, что Александр Давиденко был и в самом деле чистым и талантливым человеком. Посвящая ему прощальные слова, Владимир Георгиевич Фере, тоже житель нашего дома, впоследствии большой специалист по киргизскому фольклору, говорит: «Идейная стойкость и принципиальная непримиримость – эти качества были хорошо известны как друзьям, так и врагам Давиденко. Его отличала всегда непреклонная воля в достижении намеченной цели, исключительная прямолинейность и прямота в суждениях и действиях, сугубо честное отношение к творческой работе своей и других. Некоторые музыкальные обыватели приписывали ему демагогические приемы в спорах. О, как ошибались те, которые осмеливались произносить подобные суждения».

Еще один фрагмент из речи Фере, где он рассказывает об обстоятельствах смерти А. Давиденко. «Он умер, возвратившись с демонстрации в день пролетарского праздника 1 мая, с той демонстрации, которую он безгранично любил, которую никогда не пропускал без участия в ней, с той демонстрации, во многих и многих колоннах которой, без сомнения, звучали в этот день его песни…» В сборнике есть воспоминания А. Суркова, Р. Глиэра, Д. Локшина, М. Чулаки, А. Новикова и др. и, конечно, их все предваряет манифест рапмовского вождя Л. Лебединского: «Композитор масс».

Руководитель «Проколла», страстный борец за массовую песню, Давиденко скончался недолгое время спустя после разгрома «мудрым» постановлением ЦК тех организаций, которым он служил верой и правдой: РАПМа, РАППа, РАПХа. На этот раз неожиданная и в кои веки спасительная мудрость ЦК для него как раз явилась ударом. По-разному убивали людей в те времена.

Есть в книге и папины воспоминания. «Когда я в первый раз побывал на собрании «Производственного коллектива» при Консерватории, я ушел с этого собрания с двойным чувством: с одной стороны, своего поражения, с другой – с огромной зарядкой для дальнейшей работы, – пишет папа. – Таков был метод воспитания людей в «Проколле». Организатор и вдохновитель этого коллектива, Александр Давиденко, умел сочетать в себе непримиримость и принципиальность критики с чутким подходом к каждому вновь завербованному товарищу. Заставляя глубоко задумываться и пересматривать свой творческий багаж, он никогда не запугивал, не оглушал, а, напротив, в огромной степени стимулировал волю к работе».

В тридцать четвертом году папе было около тридцати лет, революция и послереволюционная вакханалия лжи во имя всеобщего равенства уже крепко поработала над сознанием в прошлом верующего, воспитанного на мировых культурных ценностях, русской музыке и литературе Коли Чемберджи, любимца Спендиарова и его дочерей. Конец папиных воспоминаний ясно говорит о доброкачественности его новых воинственных (чего стоят обычные в ту пору выражения «завербованный», «запугивать» и так далее) убеждений: «Непреклонный боец, порой доходивший в отстаивании своих принципов до заблуждений и ошибок (намек на постановление ЦК. – В.Ч.), Шура Давиденко был для многих музыкальной «совестью», ибо Шура был самым честным, самым безупречным в своем общественном облике музыкантом и товарищем, образцовым и замечательным типом композитора, созданного нашей революцией».

Такие дела.

Папа вместе с Леоном Атовмяном и Лемпертом основал Музфонд СССР, еще тот, первый, на «Собачке», как обычно говорили, подразумевая Собачью площадку. Был его первым председателем. Папа заботился в основном о проблемах высшего порядка, восстановлении справедливости по отношению к членам Музфонда, поскольку был окончательно и бесповоротно лишен практической жилки. Атовмян же был гением практики и сделал много добра всем композиторам и их семьям и в мирное, и в военное время. Уже исполнилось больше семидесяти лет со дня нашей победы в Великой Отечественной войне, а мы с Катей по сей день укрываемся американскими шерстяными одеялами, выданными Атовмяном во время войны членам Музфонда.

Папа, Атовмян и Лемперт открыли знаменитые теперь Дома творчества – Рузу, Иваново. О Рузе я напишу отдельно, потому что, как и многие «композиторские дети», провела там чуть ли не треть своей жизни.

Папа много сочинял – я плохо знаю его ранние сочинения, скорее всего, несущие на себе отпечаток молодости, поисков, стремления «приблизиться к массам» и уже некоторого овладения новым языком. О сочинениях немного позже.

Папа жил, как говорили все и при его жизни и после смерти, на износ. Председатель Музфонда, заместитель председателя Оргкомитета Союза композиторов СССР, председатель множества всяких комиссий на радио, реперткомов и пр., всеобщий любимец, отдававшийся всему, чем бы ни занимался, безраздельно, горячо и беззаветно; он в самом деле никогда не думал о себе, олицетворяя идеал пропагандируемой большевиками самоотверженности, и музыку писал по ночам. Уже умерли те люди, которые много-много раз рассказывали мне об этом. Вспоминаю, как лет десять или больше тому назад Александра Федоровна Шапорина, вдова композитора, женщина очень строгая и прямая, уже совсем старенькая, столкнувшись со мной в дверях все того же нашего второго подъезда, вдруг крепко схватила меня за руку и держа ее в своей сухой горячей руке, сказала:

– Ты знаешь, что твой папа был кристальным человеком?

Она сказала это неожиданно и с большим напором. Я ответила, что знаю, потому что именно это слово часто слышала от помнивших его людей. Но она сказала как-то особенно выразительно и, я бы сказала, требовательно.

А между тем арестовывали близких людей, исчезали из дома частые его посетители. Один из самых близких друзей Лев Квитко.

Читая «Дневник» Корнея Чуковского (1930–1969), невольно возвращаюсь к вере в Сталина. И какие люди верили! Б. Пастернак и К. Чуковский тщились разглядеть вождя на каком-то мероприятии: «Я оглянулся: у всех были влюбленные, нежные, одухотворенные и смеющиеся лица. Видеть его – просто видеть – для всех нас было счастьем. К нему все время обращалась с какими-то разговорами Демченко. И мы все ревновали, завидовали, – счастливая! Каждый его жест воспринимали с благоговением <…> Пастернак шептал мне все время о нем восторженные слова, а я ему, и оба мы в один голос сказали: «Ах, эта Демченко заслоняет его!» (на минуту). Еще из того же «Дневника»: «Косарев – обаятелен. Он прелестно картавит, и прическа у него юношеская. Нельзя не верить в искренность и правдивость каждого его слова <…> Ничего фальшивого, казенного, банального он не выносит. Какое счастье, что детская литература наконец-то попала в его руки. И вообще в руки Комсомола <…> для всего творческого подлинного здесь впервые будет прочный фундамент»[2].

Все это написано в 1936 году.

А вот и о Квитко. Сама я помню его только как большого, полного человека в сером костюме, очень-очень доброго. Это самое яркое воспоминание о нем. Доброта. И еще большой серый том чудесных стихов с трогательной дарственной надписью, исчезнувший из дома вскоре после исчезновения Квитко. Корней Иванович много раз и с необыкновенной теплотой и по отношению к творчеству, и по отношению к самому человеку упоминает Квитко, большого друга моих родителей. Привожу одно из высказываний:

«1936 год. Был у меня Квитко. В великолепном костюме, в европейском пальто. Читал замечательные стихи про медведя, обедал у нас. Квитко зовет в Киев. Он любит советскую власть поэтично и нежно»[3].

Я душой вздрогнула, читая в «Новом мире» «В соблазнах кровавой эпохи» Наума Коржавина. Вздрогнула оттого, насколько точно Коржавин выразил мои чувства по отношению к тем, кто, подобно папе, позволил себя обмануть: «Те, кто, пользуясь чужим задним умом, пытается забросать сегодня грязью наивность духа ИФЛИ, должны знать, что эта грязь рикошетом вернется к ним, как всякая плебейская низость»[4].

Нетрудно предположить, как с течением времени начала разрываться душа у папы, чтившего верность в дружбе, верность идеям. Верность. Полагаю, что подобные терзания испытывало немало честных людей. Не все всё понимали. Не все притворялись. И только те, кто продолжает «верить» после хрущевского доклада на XX съезде, вызывают во мне ужас и отвращение.

Болезненная драма, произошедшая в папиной жизни и оставившая горький след в моей памяти, касается его отношений с Арамом Ильичом Хачатуряном. Всю эту историю помню как сейчас.

Самым близким другом моих родителей был Арам Ильич Хачатурян. Он жил над нами, этажом выше, и я справедливо считала себя первой слушательницей всех его сочинений, поскольку его кабинет располагался над моей комнатой и, несмотря на особую, специально для дома композиторов, толщину стен, я слышала каждый звук. Арам Ильич любил свою музыку, играл ее с огромным увлечением, но только ее. Помню, как он поразился, увидев на пюпитре маминого рояля Шопена, Скрябина, Бетховена. «Зачем, Зара, тебе все это?» – искренно изумился он.

Хачатурян был председателем Союза композиторов, папа – его заместителем. Само собой разумеется, что основная часть работы падала на папу. Оговорюсь сразу. Всегда считала и считаю Хачатуряна исключительно талантливым композитором, развившимся несколько односторонне, наверное, именно потому, что так удивлялся, что можно играть не только свою музыку. Однако в жизни моих родителей он сыграл трагическую роль, и даже теперь, по прошествии многих десятков лет, мне тяжело писать об этом.

Хотя Арам Ильич и папа были очень близкими друзьями, рано или поздно суждено было им разойтись. Хачатурян, обладавший всеми чертами восточного деспота – необъективностью, достаточной жестокостью, а то и коварством, семейственностью, – человек, прежде всего, «личный», с одной стороны, и, с другой, папа, честный до, как говорила мама, «прямолинейности», от природы чуждый каким бы то ни было компромиссам, приверженный справедливости. Когда-то между ними должен был произойти конфликт.

Поводом послужило, скорее всего, недоразумение, разросшееся в глазах Арама Ильича в преступление, «предательство» со стороны папы. Составляя (не могу уже теперь сказать какой и когда) план радиопередач (а, может быть, и концертный репертуар), папа, стоявший во главе комиссии по составлению этого плана, ставил возле фамилий, предлагаемых к участию, крестики. Я и теперь точно не знаю, что обозначали эти крестики. Но только рядом с фамилией жены Хачатуряна – многотерпеливой Нины Макаровой (тоже композитора) – такого крестика не оказалось. О чем донес Хачатуряну его, пользуясь восточной терминологией, визирь – некто Камалдинов, вкрадчивый, гладкий – фигура нынче и вовсе позабытая. Как мне помнится, папа говорил маме, что как раз несмотря на свое скептическое отношение к творчеству Макаровой не собирался исключать ее из программы. Однако по доносу визиря разгневанный Арам Ильич, живя, как я уже писала, этажом выше, прислал папе оскорбительное письмо, в котором перечеркивал всю их дружбу, обвинял его в предательстве и в выражениях не стеснялся. Папа, крайне вспыльчивый, отличавшийся полным отсутствием хладнокровия, не счел возможным отвечать Хачатуряну по существу, поскольку его кодекс чести не позволял ему ни оправдываться, ни объясняться по поводу незаслуженных оскорблений, – он сделал совсем другое: красным карандашом он поправил все орфографические ошибки, во множестве рассыпанные в тексте письма Хачатуряна, и вернул ему письмо со своими исправлениями. С этого момента все было кончено. Прошло не менее тридцати лет, прежде чем Арам Ильич, не помню уж где, соблаговолил «заметить» маму, а через сорок лет даже дал мне интервью для американского радио. (В начале восьмидесятых годов я сделала десять интервью с выдающимися деятелями музыкальной культуры СССР и не считала возможным исключить из их числа Арама Ильича.)

Вскоре после этой ссоры у папы случился первый инсульт. Несчастье произошло с ним в ВОКСе (существовало в те времена такое престижнейшее Всесоюзное Общество Культурных Связей с заграницей). Во время приема он упал на пол без сознания. Наверное, он и умер бы тогда же, если бы крупнейшие врачи, которых по случайности не добил еще Сталин, не распорядились, чтобы его оставили лежать на месте падения три дня. Если бы его попробовали транспортировать в больницу, он умер бы сразу. Было это в 1946 году. На этом, собственно, почти кончилась папина жизнь.

Его положили в кремлевскую больницу, с потерей речи, парализованного, он пролежал там несколько месяцев. Я бы сказала, что жизнь его совсем кончилась на этом, если бы не два обстоятельства: одно значительное, а другое – не очень.

Одно – это настоящий папин героизм и творческий взлет. Он научился писать левой рукой (правой он так и не владел уже до конца своей недолгой жизни) и написал одно из своих лучших, а, может быть, и лучшее сочинение: Симфониетту. Сравнивая с каллиграфически выписанными папой партитурами сочинений, написанных до болезни, особенно больно смотреть на рукопись Симфониетты: выведенные нетвердой рукой ноты, волнистые линии тактовых черт, волнистые хвостики нот. Однако папина врожденная аккуратность сделала партитуру абсолютно читаемой. Написанная смертельно больным человеком, на пороге ухода из жизни, пронизанная страданием, Симфониетта и в своем необычном ритме, и в своих щемящих, но не мрачных темах – это композиторский успех. Надо сказать, что мама – это я уже забегаю вперед – несколько десятков лет спустя попросила замечательного музыканта Григория Соломоновича Зингера переложить это сочинение для четырех рук с тем, чтобы показать его на радио, в Союзе композиторов или Министерстве культуры. Зингер (в своем роде святой человек), увлеченный папиным сочинением, очень высоко его оценивший, с энтузиазмом, совершенно бескорыстно выполнил мамину просьбу и сделал прекрасное переложение. Дальше я помню совсем немногое. Мама и Зингер замечательно играли Симфониетту в четыре руки и пытались записать свое исполнение на магнитофон с тем, чтобы где-нибудь представить ноты вместе с пленкой. Но запись почему-то не получилась. Увы, мама не довела так удачно начатое дело до конца.

В начале семидесятых годов Геннадий Николаевич Рождественский начал понемногу исполнение неизвестных до той поры сочинений советских композиторов. Мама, близко знавшая Наталью Петровну Рождественскую, замечательную камерную певицу, которая, кстати говоря, пела много маминых сочинений – детских камерных и романсов, – позвонила ей и попросила, чтоб Геня, сын, посмотрел Симфониетту. Наталья Петровна с готовностью откликнулась на эту просьбу, и ноты были переданы. Ответа долго не было, потом Наталья Петровна позвонила, попала на меня и попросила о встрече. Помню, как, полная плохих предчувствий, я шла к ней по дощатым мосткам вдоль тротуара на Садовой Триумфальной (шел очередной многолетний ремонт тротуаров) в серый пасмурный день с мелко моросящим с неба каким-то тюремным киселем. Неподалеку от дома меня ждала Наталья Петровна, как всегда скромнейше и старомодно одетая в черное суконное с котиковым воротничком пальто, с добрым интеллигентным лицом. Наталья Петровна, виновато улыбаясь, передала мне ноты, объяснив что-то невнятное, но обозначавшее отказ Гени исполнять папино сочинение. На этом все и закончилось.

Отвлекусь немного, чтобы объяснить, почему называю Геннадия Рождественского Геней. Я знала его с раннего возраста, так как Наталья Петровна, ее сестра Галина Петровна и Геня жили в соседнем подъезде. Эти женщины полностью посвятили свою жизнь всестороннему воспитанию талантливого мальчика. Вспоминаю, как, заглянув к нам домой и лишь бросив взгляд на одну из картин, Геня небрежно проронил: «А, Лорансен». У меня эта репродукция висела много лет – любимая картина матери Володи, француженки, но чтобы кто-нибудь из гостей сразу определил художника, – такого я что-то не помню. Энциклопедически образованный, великолепно читавший с листа любые партитуры (Николай Петрович Раков, живший этажом выше Рождественских, переиграл с ним в четыре руки все, что только было переложено или написано для четырех рук), следовательно, владевший полным арсеналом музыкальных знаний, он силами этих двух замечательных женщин стал тем, кого они хотели в нем видеть: дирижером с мировым именем, мирового масштаба.

Помню некоторые эпизоды из детства Геннадия Николаевича. (Их можно рассматривать как руководство к действию в тех случаях, когда подобные стремления продиктованы объективными качествами действующего лица.) У Гени был строжайший режим. Он выходил гулять ежедневно ровно на тридцать пять минут, и я помню, как в один зимний день он эти тридцать пять минут катал меня по нашему двору на санках.

В сорок седьмом или сорок шестом году в Яун-Ду-бултах на Рижском взморье (тогда там тоже был Дом творчества композиторов) мы жили в одном коттедже с Натальей Петровной и Геней. Мне было не то десять, не то одиннадцать лет, а Гене, мне кажется, шестнадцать. Наша совместная жизнь в одном маленьком коттедже убедительно свидетельствует о том, как немедленно (это было у нас в стране очень широко принято) изменились положение и жизнь папы после болезни. В пору его расцвета ему бы дали в основанном им Музфонде просторный отдельный коттедж, а теперь, больному, предложили разделить маленький двухкомнатный, где в одной комнате жили мы втроем, а в другой Наталья Петровна, Галина Петровна и Геня. И мы жили, конечно, очень дружно и часто играли в игру «из слов слова». Так как я в ту пору была девочкой более или менее начитанной, то неплохо играла в разные словесные игры. Так вот: если я делала из какого-нибудь слова двадцать других, то Геня делал сто. Еще помню, как великолепно он играл на рояле. Вообще в тот год на Рижском взморье жили многие замечательные люди: Давид Федорович Ойстрах, под страхом смертной казни заставлявший четырнадцатилетнего Игоря заниматься на скрипке, Святослав Теофилович Рихтер, игравший на пляже в волейбол, чем неизменно приводил меня в полное отчаяние, так как я боялась за его пальцы. Я была тогда смешной толстой девочкой, – по-видимому, очень смешной, потому что в восьмидесятые годы Святослав Теофилович рассказал однажды, что прекрасно запомнил меня. «Вы были очень смешная и симпатичная», – сказал он со своим характерным произношением твердого «ч». Запомнил, конечно, не из-за того, что я была такая смешная, а благодаря своей совершенно уникальной памяти. И мне очень жаль, что в моей книге о нем не без помощи влиятельных персон мало свидетельств этой памяти. Как-то в своей маленькой кухоньке на Большой Бронной Святослав Теофилович в течение пятнадцати минут (я записала его монолог на магнитофон) перечислил мне на память один за другим подряд не менее пятидесяти фильмов, которые он смотрел, начиная с первого, увиденного в детстве, и подряд все остальные, со всеми актерами, сюжетами, режиссерами и так далее. Из книги это выбросили, потому что это, мол, несерьезно. «Что он, киношник, что ли?» – спросила Нину Львовну Дорлиак очень важная дама.

Жили в тот год на взморье и победительные Ольга Васильевна Лепешинская со своим мужем, генералом КГБ Райхманом, и Юровские – Симона Давыдовна и Владимир Михайлович с сыном Мишей, уже тогда находившимся под плотной опекой семьи (так продолжалось и в консерватории, так это и по сей день, но уже в других землях и странах). Интеллектуальные, эрудированные отец и сын Коревы, высокие, красивые, обаятельные, без всякой спеси; Келдыши; красавчик Лева Гинзбург, «иностранец» Лепин.

Но вернусь к возможным причинам нежелания Г. Н. Рождественского исполнять Симфониетту моего отца. Это, конечно, всего лишь мои домыслы. Папа ведь при жизни не принадлежал к числу гонимых композиторов. Напротив, был, что называется, на волне. Его много исполняли, играли, Антонина Васильевна Нежданова пела его «Улыбку». Он принадлежал скорее к руководителям, фигурам нынче априори одиозным. Года два-три тому назад мой молодой друг, отличный музыковед, покинувший Россию по не зависящим от него обстоятельствам, сказал мне: «Валентина Николаевна, вы бы написали о своем отце, а то он выглядел слишком однозначно, рапмовец, партиец».

Не все произведения папы, написанные им в молодые годы, равноценны по качеству. На многих, я думаю, лежал отпечаток искреннего советского оптимизма и достаточно формальных поисков нового языка. Но Симфониетта была совсем другим сочинением. Папа стал человеком, побывавшим на пороге смерти, пережившим аресты близких друзей, разрыв с Хачатуряном, войну.

Мне бывает смешно и горько читать, сколько композиторов и с какой готовностью соглашались (только предлагай) с тем, что побывали на фронте. В ряде случаев невозможность этого очевидна по чисто хронологическим причинам. Папа же действительно побывал. В сборнике «Советские композиторы – фронту»[5] помещены две страницы его текста: «<…> Хотя я сделал кое-что на фронте как композитор, не это, однако, явилось определяющим итогом моего пребывания в частях действующей армии: да, по правде говоря, я слабо верил и тогда, и теперь в возможность плодотворной творческой работы в условиях переднего края. Я уделял основное время и внимание людям фронта, их повседневной и, так сказать, будничной боевой работе. И встреч с людьми я искал тоже преимущественно в обстановке их боевой деятельности. Должен сказать, что хотя рассказы бойцов и командиров дали мне очень много, но несравненно больше я испытал, когда по приказу командующего артиллеристы полка, расположенные позади нас, открыли огонь, действие которого мы наблюдали с наблюдательного пункта; или когда, отправившись на снайперскую “охоту”, я на обратном пути получил первое боевое крещение. Мысли и чувства, с которыми я вернулся с фронта в Москву, углубили и ускорили мою работу над “Героической поэмой” для симфонического оркестра, кое-какие наброски были мною сделаны еще до поездки на фронт.

Не могу сказать, чтобы результаты моего труда меня вполне удовлетворили, но, так или иначе, поэма была закончена и исполнена впервые в апреле 1943 года. <…> Следующую свою симфоническую работу я писал на основе более свойственных мне мелодических интонаций (преимущественно в духе армянской народной песни). Однако по пути к завершению этого очередного своего опуса я (в течение очень короткого времени) написал свой Третий струнный квартет в форме темы с вариациями. Сочинение это, по внешним своим признакам как будто никак не связанное с непосредственной тематикой войны, будучи, в сущности, глубоко лирическим высказыванием, воплощенным к тому же в сугубо камерном жанре и в вариационной теме, является, однако, в большей степени, чем все другие работы военного времени, моим творческим ответом на события Отечественной войны. <…>

Война научила всех, в том числе и нас, советских художников, относиться к своему труду с большей ответственностью и серьезностью, чем когда бы то ни было раньше. <…> Подняться до уровня великих задач, стоящих перед нами, оказаться на художественной высоте их воплощения в музыкальном творчестве – к этому должны быть направлены все наши стремления, вся воля…»

Такие совершенно искренние, наивные и ходульные фразы, типичные для того времени, написал папа вместо того, чтобы поделиться своими конкретными воспоминаниями о фронте, о тех днях, которые сдружили его с генералом по имени, как ни странно, тоже Николай Карпович, но Ефременко, часто у нас бывавшим, а потом исчезнувшим (увы, не знаю его дальнейшей судьбы). Он рассказывал нам с мамой о совершенном папином безрассудстве. О том, что папа не хотел подчиняться команде «Ложись», доставляя ему немало хлопот, но вызвал в то же время симпатию полным отсутствием инстинкта самосохранения, отвагой, самоотречением.

Аресты, война, болезнь стояли за лучшими произведениями папы, Третьим струнным квартетом, Симфониеттой.

Я упоминала и о втором – незначительном по масштабу – обстоятельстве, связанном с концом папиной жизни. Это обстоятельство носит совершенно личный характер. Из-за болезни отойдя от всех дел, папа получил возможность проводить время со мной. Немного этого времени было ему и мне отпущено. Он теперь уже не только точно знал, в каком классе я учусь (родители совершенно не были в курсе моих школьных дел), но и носил в кармане пиджака мой табель со сплошными пятерками и при каждом удобном случае им хвастался.

Больно вспоминать, как он прогуливался вдоль нашего дома по тротуару, волоча ногу, с повисшей рукой и виноватой улыбкой на лице.

Следующий, второй инсульт произошел непосредственно во время съезда композиторов. Через три дня он скончался дома, не приходя в сознание.

У меня есть стенограмма этого съезда, где предлагается почтить минутой молчания его память. Папа похоронен на Новодевичьем кладбище, и на его памятнике выгравировано «Лауреат Сталинской премии». Долгие годы мне было очень горько читать эту надпись, это проклятое имя на памятнике моего папы. Горько и теперь. Но я решила ничего не менять. Во-первых, так хотела мама, а во-вторых, мне кажется, такие вещи менять нельзя. Премия была присуждена ему за Третий струнный квартет. Начинающийся как рыдание, он всегда вызывает у меня слезы.

И еще одно сочинение папы, которому, я надеюсь, суждено возродиться к жизни, это балет «Сон Дремович».

Либретто написано Касьяном Голейзовским – одним из самых выдающихся балетных постановщиков мира, человеком немыслимой силы фантазии. Ему очень понравилась музыка. Но и у этого балета судьба сложилась неудачно. Голейзовский великолепно поставил его силами Хореографического училища Большого театра, и я прекрасно помню премьеру концертного исполнения этого балета (или генеральную репетицию?) на сцене Зала имени Чайковского. Особенно мне понравился танец цыплят. Стояли в ряд большие яйца, и из них вдруг выбежали – вылупились желтые воздушные создания и под остроумную музыку исполнили очаровательно окрашенный юмором необычный танец. Вообще все было необычным и, насколько я теперь могу осознать, в балетном смысле камерным и вместе с тем праздничным, трогательным. Успех был огромный, но тут как раз подоспело постановление партии, подвергшее уничтожению всю деятельность Голейзовского как формалиста, чуждого, безыдейного и дальше весь набор привычных эпитетов. И это при том, что Голейзовский практически был создателем, например, фильма «Цирк». Постановку сняли в тот же миг, как вышло постановление. Осталась партитура. Сюиту из балета записали на радио, и один из номеров балета, «Колыбельную», каждый вечер играли перед сном для детей, как теперь по телевизору «Спят усталые игрушки» А. И. Островского. Поэтому отчасти папино имя было так хорошо известно представителям старшего поколения, поколения родителей, которых уж давно нет.

После смерти папы исполнение его музыки прекратилось. Боюсь, клятвы Д. Б. Кабалевского, произносившиеся им над гробом папы, а потом, спустя двадцать восемь лет, над гробом мамы, играли роковую роль в судьбе их произведений. Об этом я еще напишу.

В шестидесятые годы мама взяла партитуру из Хореографического училища ГАБТа и сделала переложение нескольких номеров партитуры для фортепиано. Их издали, играют в музыкальных школах. Но когда совсем уже недавно, в 1993 году, дирижер Проваторов, с которым я волею судьбы встретилась в Мадриде, попросил у меня партитуру балета Чемберджи «Сон Дремович» с тем, чтобы, может быть, поставить его, выяснилось самое ужасное: балет пропал. Дома я нашла лишь несколько страниц партитуры и все. Ни в ЦГАЛИ, ни в библиотеке училища ГАБТа нот не оказалось. Так что рукописи горят. Осталась лишь партитура сюиты по балету «Сон Дремович». И либретто Голейзовского в ЦГАЛИ. И я понимаю, что восстановление балета потребовало бы немалого времени и желания, не говоря уже о реальном воплощении.

Так трагически рано, в сорок четыре года, оборвалась папина жизнь. Но папа успел окунуть меня в мир истинных духовных и душевных ценностей жизни. Он первым стал давать мне книги. И чуть ли не самой первой из них мне вспоминается изумительно изданный до революции, красный с золотом, с восхитительными иллюстрациями под папиросной бумагой, Жуковский. Как завороженная, я рассматривала эти иллюстрации сначала сквозь папиросную бумагу (чтобы продлить удовольствие), потом отгибала ее и читала подписи: например, «Ундина», такое красивое имя! Так я прочитала «Ундину», читала ее много-много раз – не все было мне понятно, но пришло чувство красоты, в те годы, конечно, неосознанное. В этом же томе мне запомнился перевод «Лесного царя» Шиллера – я все никак не могла поверить в трагический конец стихотворения. Благодаря Жуковскому я на всю жизнь получила особое, романтическое представление об искусстве перевода.

«Светлана», «Раз в крещенский вечерок…» – ничего этого я толком не понимала, но тянуло таким обаянием, уютом, человечностью прошлого. Я изучила этот том вдоль и поперек.

И только потом папа дал мне Пушкина, я читала Сказки, «Повести Белкина», и «Барышня-крестьянка» нравилась мне отчего-то больше всего. Марк Твен, Фенимор Купер, Жюль Верн, Чарская (удивительно, что именно ее книги пропали из нашей квартиры за время недолгой нашей эвакуации из Москвы), Вальтер Скотт (никогда его не любила) – все это папа. А Майн Рид… Боже, какие имена на всю жизнь: Луиза Пойндекстер, Генри Пойндекстер, Исидора Каварубио де Лос Ланос, злодей Кассий Кольхаун, и предмет особой любви, но не такой выразительный – Морис Джеральд. А Зебулон Стумп… Сомневаюсь, что я могла бы с такой легкостью перечислить по именам героев куда более значительных литературных произведений. Из советских книг папа дал мне «Белеет парус одинокий» Катаева и «Два капитана» Каверина. Этой книгой я зачитывалась до одурения. Просто влюбилась в Саню Григорьева, Катю (именно тогда я решила, что назову своих детей Катя и Саша, и так оно и получилось), курящую Марью Васильевну, ненавидела предателя Ромашова и коварного Николая Антоновича. Капитан Татаринов внушал мне абстрактное восхищение. «Бороться и искать, найти и не сдаваться» – этот девиз, который придумал для своего героя Вениамин Александрович, очень сильно на меня действовал, и я не знала тогда, что именно так, как рыцарь без страха и упрека, прожил жизнь он сам.

С этой, одной из самых любимых в детстве книгой, связана случившаяся со мной трагикомическая история. Папа, бывало, брал меня с собой, когда наносил какие-нибудь не совсем официальные визиты. Так он привел меня когда-то, еще до своей болезни, к Борису Ливанову. Я знала, что это один из знаменитых актеров МХАТа, робела, но вовсю рассматривала внушительную фигуру этого человека, говорившего непередаваемо глубоким и оглушительным басом. Ливанов решил уделить внимание и мне, он приблизился и спросил: «А что ты сейчас читаешь, девочка?» – «Два капитана», – ответила я. – Уже прочитала». – «А какая часть тебе больше понравилась, первая или вторая?» – спросил Ливанов. И тут я «схитрила». Мне, конечно, больше нравилась первая часть, я перечитывала ее десятки раз, а вторую никак не могла осилить до конца. Но ведь я наверняка ничего не понимаю, – подумала я про себя, – и раз он спрашивает, когда тут и так все ясно, это означает, что вторая лучше и я просто в ней не разобралась. На первый взгляд слишком очевидно, что первая интереснее. – Вторая, – ответила я. – Жаль, – коротко ответил Ливанов и потерял ко мне всякий интерес. Был мне хороший урок: говорить правду. Вообще-то я всегда говорила правду, но был и другой казус, повлиявший на мои понятия чести и честности.

Как и все дети, я не любила заниматься. Я училась в районной музыкальной школе на Пушкинской площади, во дворе бывшего там когда-то кинотеатра «Центральный». Уже тогда, конечно, существовала знаменитая ЦМШ, школа для особо одаренных детей, куда, однако (конечно, не с такой обязательностью, как теперь), отдавали своих чад разные крупные начальники и музыканты. Мама хотела, чтобы я училась в ЦМШ, ей нравились пьески, сочиненные мною во время эвакуации, – в особенности «Коровушка печальная» (мама утверждала, что я называла ее «Коровушкой бычальной»). Но папа категорически отказался отдавать меня в эту школу, считая крайне неудобным, чтобы его дочь появилась в известной школе как бы по протекции.

Как-то в отсутствие моих родителей я благополучно прогуляла положенные мне для занятий сорок минут во дворе, где мы с упоением играли в тогдашние знаменитые детские игры: прятки, салочки, штандер, двенадцать палочек, прыгали через веревочку, играли в волейбол и т. д. Потом я вернулась домой, а тут и папа пришел. На вопрос о занятиях я ответила утвердительно. Да, мол, занималась. И ушла в свою комнату. Потом меня стала мучить совесть, и я решила, что будет очень красиво признаться в том, что на самом деле я не занималась. Я пошла к папе и гордо призналась в своей лжи. Никогда не забуду, как кровь буквально бросилась ему в голову, он побагровел и, в первый и последний раз, довольно чувствительно дал мне понять свой гнев. Именно за это так называемое «благородство» признания. Оно показалось ему хуже, чем, в общем-то, невинная и обычная детская ложь.

Наши вкусы обычно совпадали. Папа и сам любил «Три толстяка» Олеши, и я вслед за ним влюбилась в очаровательную атмосферу этой книги, нежную, романтическую. В ее замечательный сюжет, тайное обаяние имен (Суок!) – вообще участие принцев, кукол – все, без чего трудно (и не надо) представить себе детство.

Я рылась в полном собрании сочинений Тургенева, и почему-то особенно сильное впечатление произвела на меня повесть «Клара Миличъ» (издание было дореволюционным, присланным папе его няней). По-видимому, на меня всегда сильно действовало обаяние имен, названий.

Рядом с зачитанными томами Тургенева лежали почему-то растрепанные тома из полного собрания сочинений Салтыкова-Щедрина, и их я тоже читала – эти собрания были куда более полными, чем те, с которыми я имела дело впоследствии. Дореволюционные, неоскопленные издания сильно отличались от тенденциозно и трусливо подобранных сборников советского времени.

Однажды по радио «Свобода» я услышала какую-то особенно глубокую характеристику происходящих сейчас событий, настолько поразившую меня уровнем мышления, что я, мысленно отбросив как возможных авторов любимых мною Стреляного, Селюнина, Войновича и прочих, выслушала передачу до конца, и тут-то и оказалось, что весь этот анализ принадлежал Салтыкову-Щедрину. Благодаря папе я прочитала в детстве Сервантеса и несколько романов Диккенса. Как я благодарна папе за то, что в чтении нашла опору, которая помогла и помогает мне выстоять в шаткой нравственной атмосфере жизни, которую мы все прожили.

Романы Диккенса производили на меня огромное впечатление, в особенности «Домби и сын», «Оливер Твист». Я рыдала над ними, а впоследствии Урия Гипп и Ромашов слились для меня в одну фигуру предателя.

Помню, единственным разочарованием, постигшим меня, было имя Агнеса. Я умудрилась прочесть всю книгу, читая это имя как Ангеса, и мне оно казалось волшебно-прекрасным. И вот, помню, году в 44-м – еще шла война – мы с мамой спускаемся к Черному морю по длинной-предлинной лестнице, и я взахлеб рассказываю ей про Ангесу. И вдруг мама спокойно, как будто ничего не случилось, поправляет меня: наверное, Агнеса. Я не могла поверить, плакала, побежала домой, проверила имя на каждой странице, где оно встречалось. Агнеса.

Был август, мы жили на Кавказе, в Мокапсе, в Доме отдыха Большого театра. Ходили в горные аулы, там покупали кукурузу и груши дюшес – огромные, золотые, сочные. Жители были полны доброжелательности и достоинства. В нашем коттедже под полом жили змеи. Вокруг ходило много нарядных красивых людей – артистов Большого театра. Я их боялась и смотрела на них только издали. По-моему (тайно, конечно), влюбилась в молодого мужчину, как я теперь понимаю, типа Грегори Пека. Почему-то он всегда ходил в коричневой модной городской шляпе. К сожалению, выяснилось, что у него была жена. Мне было тогда восемь лет.

Давал мне папа и роскошно иллюстрированную «Историю искусств» Гнедича, и именно тогда я прониклась античностью, Римом, Грецией… Этим летом, блуждая по Форуму в Риме, где мы с моим мужем Марком в буквальном смысле этого слова сбили себе в кровь ноги, я ни на минуту не забывала «Римский Форум» – иллюстрацию из Гнедича. Только на ней все в целости и сохранности, как оно когда-то было. Не удивительно ли, что, кончив классическое отделение Московского университета, я помнила в этот момент (в эти часы) именно Гнедича, картинку, увиденную в шесть или семь лет, и вовсе не перебирала своих как бы фундаментальных знаний, полученных в университете. У Гнедича я впервые увидела Венеру Милосскую, Парфенон.

Каждое воскресенье папа водил меня в Большой театр на оперу или балет. Я переслушала все шедшие тогда на сцене Большого театра оперы-сказки Римского-Корсакова. Они шли днем, специально для детей. Видимо, очень важно вовремя увидеть все, предназначенное единственно для восхищения, и тем спастись от не всегда нужных рефлексий, возникающих на месте отсутствия непосредственного воздействия.

Помню еще и то огромное впечатление, которое произвела на меня сама сцена Большого театра. В антракте папа, личность там известная, попросил, чтобы мне разрешили вместе с ним пройти на сцену. Очутившись на ней, я просто не могла поверить, что сцена – это такая громадина, высоченная и широченная, – целая площадь. Это чувство потрясения и врезавшийся в подкорку характерный театральный запах декораций, кулис, бутафории навсегда остались в памяти. И гордый папа, державший меня за руку. Гордый тем, какое чувство я испытала благодаря ему. На эту сцену десятки лет спустя я запросто попала благодаря Саше, который играл на ней Скрябина на вечере памяти Пастернака, избегала ее вдоль и поперек в поисках каких-то нужных для представления причиндалов. Но это были уже совсем другие времена и нравы.

Вместе с папой ходили и в драматические театры. Вместе посмотрели раз десять «Город мастеров» Тамары Габбе – обожали этот спектакль, все в нем было в меру: зло – горбун в черном, страшно загримированный – и победа добра. С этим жила, а в жизни больше видела победу зла. Увы.

Очень хорошо помню (вплоть до платья, в которое была одета, – благо, их было раз-два и обчелся), как мы с папой смотрели «Обыкновенный концерт» в театре Образцова. Этот замечательный спектакль Образцова в самом начале назывался именно «Обыкновенный концерт», и в этом и была вся соль. Как же мы с папой хохотали в тот вечер, до слёз, до боли в скулах. Однако в «инстанциях» сочли такое название неуважительным к простому советскому концерту и рекомендовали Образцову переименовать его в «Необыкновенный». Папа настолько огорчался от этого переименования, что даже не искал ему никакого оправдания. Как бы мне хотелось, чтобы из этих по существу небогатых воспоминаний сложился хоть сколько-нибудь внятный образ папы.

Приложение

Большой друг нашей семьи и мой лично – Эсфирь Михайловна Рачевская, человек редкой душевной чистоты – написала безыскусные, трогательные воспоминания о своей дружбе с папой и мамой. Она подружилась с папой особенно тесно за два года до его кончины, и мне хотелось бы привести некоторые отрывки из ее воспоминаний, которыми она заполнила половину общей тетради в красной клеенчатой обложке, хранящейся у нас дома.

Инженер по образованию, Эсфирь Михайловна в определенный период своей жизни сопровождала в ссылку нашего генерального конструктора Сергея Королева, с которым очень подружилась, как и со всей его семьей. Ее главной чертой была доброта. Когда она скончалась, я ощутила, что потеряла последнего близкого человека, который печалился и радовался печалями и радостями моей семьи. Жить стало холоднее, ушел человек, любивший моих родителей, меня и моих детей. Никто ее не заменил. И после концертов, которые Саша давал с семилетнего возраста, его не ждал «лимонник».

«<…> В июле месяце 1946 года я по путевке приехала в подмосковный санаторий на станции Подлипки.

По приезде в санаторий меня поместили в трехместную комнату на первом этаже. Рано утром я услышала крик одной из отдыхающих в нашей комнате: “Держите вора!” Я открыла глаза и увидела молодого, высокого, рыжего человека, собиравшего наши вещи, сколько можно было удержать в руках. Услышав крик, он выпрыгнул в окно и исчез.

Осведомленная об этом происшествии, дирекция явилась к нам в комнату. Узнав приметы вора, директор сказал: “Это тот самый вор, который ограбил вчера композитора Чемберджи. Он влез к нему в комнату и на глазах у композитора снял со стула его пиджак и удрал”.

Директор сказал: “Эти два случая впервые произошли в нашем санатории. Надо немедленно сообщить об этом в милицию, чтобы они начали поиски этого вора”.

Таким образом я узнала, что Николай Карпович находится в этом санатории. Николай Карпович Чемберджи и его жена Зара Александровна Левина жили в доме композиторов на Третьей Миусской с 1938 года, где жили и мои родственники – семья Григория Семеновича Гамбурга. Григорий Семенович Гамбург был отличным музыкантом-альтистом, композитором и дирижером Оркестра кинематографии, профессором Института имени Гнесиных. Он был образованным человеком, наделенным острым умом и своеобразным юмором. Эти качества Григория Семеновича привлекали Николая Карповича и Зару Александровну, поэтому они часто бывали в семье Гамбурга, где я с ними познакомилась.

<…> На следующий день после того как нас обокрали, я встретилась с Николаем Карповичем. Он обрадовался встрече со мной, так как нуждался в общении с людьми, знавшими его раньше.

Прошло шесть лет со времени нашего знакомства. Я с трудом узнала Николая Карповича. Он плохо ходил, рука несколько повисла, речь была нечеткая, он часто заикался. Николай Карпович заметил мое смятение и сказал: “Вот такое несчастье меня постигло – инсульт. Зара поместила меня в этот санаторий для того, чтобы я дышал свежим воздухом и был под наблюдением врачей”. Я ответила: “Болезнь ваша в общем прошла, теперь постепенно будете поправляться, и все у вас пройдет бесследно”. Он добродушно улыбнулся. На следующий день приехала Зара Левина, она меня сразу узнала и очень обрадовалась, что и я нахожусь в этом санатории. Она отвела меня в сторонку и сказала, что ездит в санаторий предупреждать дежурную сестру, чтобы та не называла Николаю Карповичу его настоящее давление, которое у него всегда очень высокое. Он должен быть уверен, что выздоравливает, это надо ему всячески внушать.

Обязанность предупреждать дежурных сестер, чтобы они не говорили Николаю Карповичу правду о его настоящем кровяном давлении, я взяла на себя. Кроме того, я обещала в свободное от процедур время находиться с Николаем Карповичем. Я честно выполняла свои обещания, позднее обязательства перешли в потребность, так как общаться с Николаем Карповичем было очень интересно. Он был разносторонне образован, много знал.

Однажды в санатории показывали какой-то интересный фильм. Николай Карпович почувствовал, что мне хотелось посмотреть этот фильм, и заявил, что тоже пойдет в кинематограф. Мы пошли. Я усадила Николая Карповича у открытого окна, чтобы ему легче дышалось. Только начался фильм, как показ его прервали. На сцену вышел человек и сказал: “Чемберджи, Рачевская, назвал еще две фамилии девушек, которые жили со мной, – на выход!” Он повторил это два раза. Мы вышли и увидели легковую машину. К нам подошел милиционер и сказал: “Садитесь”. На наши вопросы: куда? зачем? – он ответил: “Там узнаете”. Я настаивала на том, чтобы Николай Карпович не ехал: больной человек, не надо его тревожить. Милиционер ответил, что мы едем в Клязьму, это рядом. “Вас задержат ненадолго, обратно довезут на этой же машине до санатория”. Мы недоумевали, но поехали.

Привезли нас в милицию, провели в большую комнату и ввели мальчика лет 12–14, цыгана со жгучими черными заплаканными глазами и черными кудрями, а за ним ворвались человек двадцать цыганок и цыган. Они шумели, жестикулировали, бросали на нас злобные взгляды. На нас напал столбняк. Мы не понимали, что происходит, при чем здесь мы. Тогда милиционер, обращаясь к нам, спросил: “Узнаете?” Мы хором спросили: “Кого?” “Вора, который обокрал вас”, – ответил он. “Мы же давали приметы вора, – сказали мы, – высокий, худой, рыжий молодой человек, при чем тут этот мальчик – цыган?” Тогда милиционер освободил мальчика. Цыгане теперь улыбались нам дружелюбно, они увели с собой мальчика, милиционер извинился перед нами за недоразумение и довез нас на машине до санатория. Мы попросили милиционера, чтобы нас больше не водили на опознание, пусть уж лучше вещи пропадут. Но милиционер ответил: “Таков порядок. Вора надо найти”.

На следующий день приехала Зара Александровна, она долго смеялась своим заразительным смехом. Вместе с тем она опасалась, как отразится наше путешествие в милицию на здоровье Николая Карповича. Все обошлось благополучно.

Николай Карпович и я обычно сидели на открытой террасе, примыкавшей к его комнате. Николай Карпович вспоминал свои детские и юношеские годы, которые он провел в Крыму, в Ялте, в семье своего дяди, известного композитора Александра Афанасьевича Спендиарова. Он с благодарностью вспоминал, как тепло относилась к нему вся семья Спендиаровых. Матери своей он не помнил. Она умерла молодой от чахотки. Валентина Афанасьевна была талантливой художницей, некоторые ее произведение сохранились у Николая Карповича до сих пор. Рассказывал, как он любил море, как его тянет к морю, голубому небу, солнцу. Судьба свела его с Зарой – она так же, как и он, тосковала по Крыму, по морю. Он говорил, что Зара – самый дорогой и любимейший его друг, она поддерживает его в самых трудных жизненных ситуациях. Обладает даром понимать людей, Зара – талантливый музыкант и композитор, и что это очень важно, когда близкий человек понимает твою творческую деятельность. Он нуждался в ее поддержке, так как считал, что Зара сильнее его духом. Говорил о дочке Валечке, которую любил безгранично. Зара и Валечка, эти два существа, ради которых он хотел жить и творить.

Однажды во время мертвого часа мы сидели на террасе и мирно беседовали. Вдруг Николай Карпович стал страшно смеяться, весь трясся от смеха, указывая рукой на человека, идущего мимо нашей террасы. Я посмотрела на этого довольно солидного человека в очках – он был босой, ноги выше колен обнажены, через плечо перекинуто одеяло, на голове в виде чалмы повязано полотенце. Николай Карпович знал этого человека – известного хирурга. Оказалось, что в этот жаркий день, поскольку в Подлипках не было реки, хирург поехал поездом на Клязьму (одна остановка). После купанья он вышел на берег, оказалось, что все его вещи украли. Он вынужден был возвращаться в Подлипки в одних плавках, из проходной позвонил в свой корпус, чтобы ему вынесли одежду, – ему принесли одеяло и полотенце, и потому он шел в таком виде. Нас рассмешил еще один эпизод: мимо нашей террасы прошла народная артистка Варвара Николаевна Рыжова. В руках у нее были: гамак, гвозди, молоток, клещи, подушка. Встречные отдыхающие, видя, как она тащит эту тяжелую ношу, забрали у нее это хозяйство, подыскали ей место в парке и с трудом повесили гамак. Варвара Николаевна легла в гамак и начала что-то углубленно читать. Но не успела она начать, как появилось солнце, оно мешало ей читать, тогда она попросила проходящих изменить место. Они трудились, мокрые от жары, клещами вытаскивали гвозди, нашли место и с большим трудом снова повесили ей гамак. Только она улеглась, как солнце пришло и на новое место. Так ей несколько раз перевешивали гамак, пока она, разозлившись, не попросила отдыхающих отнести к ней в комнату все ее хозяйство: гамак, гвозди, молоток, клещи, привезенные с собой из Москвы. Все такие смешные эпизоды вызывали у Николая Карповича положительные эмоции. Он был весел, речь стала почти нормальной, он стал уверенней ходить. В такие минуты его не покидало чувство юмора. В остроте юмора ему нельзя было отказать.

Но случилось непредвиденное. В один из воскресных дней мы, проводив Зару Александровну с Валечкой в Москву, возвращались обратно. По аллее санатория навстречу нам шел на вокзал профессор Егоров – он был у кого-то в гостях. Когда мы поравнялись, профессор Егоров подошел вплотную к Николаю Карповичу, поздоровался с ним, посмотрел на него в упор и спросил: “инсульт”? Николай Карпович ответил: “да”. Тогда профессор Егоров махнул рукой перед лицом Николая Карповича, сказал: “безнадежно” и ушел.

Николай Карпович сразу стал спотыкаться. Из его руки выскользнул мячик, которым он тренировал пальцы поврежденной руки. Еще немного, и мы упали бы оба, потому что удержать его я не могла. К счастью, неподалеку от нас я увидела актрису Серафиму Германовну Бирман, она возвращалась с теннисного корта вместе со своим партнером. Я крикнула: “Помогите!” Они услышали и мгновенно подбежали к нам. Мы втроем почти на руках принесли Николая Карповича в его комнату. Тут же появились и санаторные, и отдыхающие врачи. Заре Александровне нашли комнату вблизи санатория сроком на десять дней. Врачи, Зара Александровна и я провели огромную напряженную работу, чтобы убедить Николая Карповича в том, что у него нет ничего серьезного, что все позади.

Понемногу Николаю Карповичу стало лучше, он снова стал ходить, речь стала улучшаться, давление немного понизилось, хоть и оставалось еще высоким. Зара Александровна пригласила нас с Николаем Карповичем к себе на “Зарин борщ”. Дело в том, что Зара Александровна варила по собственному рецепту такой вкусный борщ, что в семье он так и назывался “Зариным”. После санаторного обеда мы с Николаем Карповичем пошли есть “Зарин борщ” – он действительно был таким вкусным, что мы попросили добавки.

Вскоре срок пребывания Зары Александровны закончился, и они с Валечкой уехали в Москву. Мое пребывание в санатории тоже приближалось к концу.

В день моего отъезда вдруг открылась дверь в мою комнату. Вошел Николай Карпович с цветами. Я испугалась, так как жила на втором этаже, а Николаю Карповичу было строго запрещено подниматься по лестнице. Кроме того, я была поражена таким преподношением таких роскошных цветов – красные розы и белые лилии. В окрестностях санатория было совершенно невозможно достать такие цветы. Эта тайна не разгадана до сих пор.

Николай Карпович сказал, что после Зары я – его лучший друг, просил, чтобы я всегда была рядом с Зарой, что он ей это тоже сказал. Этот завет Зара выполняла до конца своих дней. Мы с Николаем Карповичем обнялись и долго плакали. К вечеру я уехала в Москву.

Через несколько дней уехал из санатория и Николай Карпович, несмотря на то что ему продлили срок.

В Москве мы виделись довольно часто, через некоторое время Николай Карпович с Зарой Александровной поехали в санаторий для ученых «Узкое». Им дали двухкомнатный номер, в одной из комнат я гостила у них пять дней.

Потом я уехала в длительную командировку, а когда возвратилась, Николай Карпович лежал дома без сознания.

Я узнала, что был съезд композиторов. Зара Александровна как делегат уехала на этот съезд. Она просила Николая Карповича не ездить, но он не послушался ее и поехал. Там он разволновался из-за некоторых несправедливых выступлений, ему стало плохо, – его привезли домой без сознания. Он так и не пришел в сознание и через несколько дней скончался в возрасте сорока четырех лет.

Во имя осуществления своих идей не только в музыке, но и огромной нервной общественной работе Николай Карпович пожертвовал своим здоровьем и своей жизнью.

Панихида состоялась в Союзе композиторов, где было несметное количество людей не только в помещении: вся улица была запружена людьми и машинами. Милиция сдерживала поток людей, пришедших проститься с Николаем Карповичем. Было огромное количество венков и цветов. Произносились проникновенные речи, некоторые композиторы выступали с проникновенными словами, обязывающими опекать Зару и Валю. Но, увы, эти слова остались пустыми. Никто семью Николая Карповича не опекал. У гроба стояла Зара Левина, она одной рукой держала за руку свою дочь Валю, а другой крепко сжимала мою руку».

Глава вторая. Наш дом

В 1938 году композиторы въехали в свой первый дом, который и по сей день стоит на старой московской улице. В 1938 году эта улица носила свое исконное название – Третья Миусская, под стать Первой и Второй Миусской, Миусской площади и своим соседкам – Тверским-Ямским улицам и переулкам. Короче говоря, на Миусах, как говорили и говорят до сих пор москвичи.

Дом был построен архитектором Людвигом по проекту, созданному им специально для музыкантов: если посмотреть на фасад дома немного издали, видно, что он имеет форму органа, и этому способствует разная высота этажей, сплошь застеклённые до самой крыши пролёты лестничных клеток, оконные полусферы, стремительные вертикали, взмывающие вверх, подобно трубам органа.

Спустя некоторое время после войны улицу в честь чехословацкого главы коммунистического режима переименовали в улицу Готвальда. Это было для москвичей совершенно новое название, и, объясняя адрес, надо было каждый раз добавлять: «бывшая Третья Миусская». «Аааааа». «Чехизация» наших краев была вызвана местонахождением чехословацкого (тогда именно так) посольства и многочисленных сопутствующих ему учреждений, вызвавших волну дальнейших переименований в окрестностях: Гашека, Фучика и т. д.

И вот на пятом году перестройки Готвальда заменили на Чаянова. Замечательный ученый, идеалист, создавший продуманную теорию сельскохозяйственных артелей, верно служил отечеству, за что – никто не удивится – и был расстрелян в тридцать седьмом году. Не обрело покоя его светлое имя. Почти никто не знает, кто это. Теперь, когда называешь улицу Чаянова, обязательно надо добавить: «бывшая Готвальда». «Аааааа».

Почему не вернули улице принадлежность к славным Миусским, не догадаешься. Чиновничьи фантазии при всей своей незамысловатости логике не поддаются.

Итак, в памятном для композиторов старшего поколения (увы, почти никого из них уже нет с нами) 1938 году, счастливые и молодые, они въехали в свой первый дом (один из первых советских кооперативов). Въехали и в самом деле чуть ли не все жившие в ту пору советские композиторы. И поэтому я задала тогда свой известный вопрос: «Мама, а Петуховен в нашем доме живет?» Спустя долгое время кто-то рассказал об этом в моем присутствии как анекдот. Когда я запретендовала на авторство, то встретила некоторое недоверие. Уже не было в живых Лидии Антоновны Раковой – она с неиссякаемым удовольствием не уставала напоминать о моем вопросе и мне самой, и всем окружающим. Жившая в соседнем подъезде Лидия Антоновна, крошечная женщина, в прошлом балерина, жена профессора Московской консерватории Николая Петровича Ракова, преподававшего до самой смерти инструментовку на композиторском факультете Московской консерватории. О нем мне еще предстоит рассказать.

Упомянув слово «кооператив», я вспомнила и о том, как Сталин, когда дом уже был построен, вдруг расщедрился и вернул композиторам их взносы, из-за чего они получили возможность купить мебель и обставить свои новые квартиры. Был он, конечно, злодеем непростым, умел при случае и покупать, не только убивать. Наверное, все новоселы чувствовали к нему благодарность.

Кажется, я могу вспомнить в точности всех обитателей нашего второго подъезда, по крайней мере, с нашей стороны. Мы жили на третьем этаже. Под нами жил нарком Николай Антонович Соснин (это тоже одна из повадок советской власти – поселить в интеллигентском доме какого-нибудь номенклатурного работника). Уровень жизни Соснина существенно отличался от композиторского. Это я поняла, когда, подружившись с его дочерью Маришей, получила в подарок на день рождения ящик пирожных, и эти эклеры, «наполеоны», корзиночки врезались в память невиданным натюрмортом. Надо сказать, о жене Соснина («самого» я плохо знала, хоть он и был всегда очень любезен при встречах, некий таинственный господин в синем пальто и синей шляпе, мягко нырявший в черную машину) я сохранила самые теплые воспоминания. Удивительно добрая, совершенно лишенная какой бы то ни было спеси, связанной с высоким положением мужа, Татьяна Валериановна, красивая, деятельно сочувствующая, всегда готовая прийти на помощь, вызывала в воображении героиню тургеневских времен, с их добрым сдержанным достоинством и скромностью, – вот уж это качество намертво вышло из моды.

Сейчас я подумала, что наш второй этаж был в те времена этажом Татьян. Напротив этой Татьяны жила другая – в ту пору для меня «тетя Таня» Поляновская – несчетное количество раз я бывала в гостях у тети Тани, она угощала меня хворостом – хозяйка была изумительная – и выслушивала все мои детские, а потом и недетские рассказы. Что в ней всегда поражало меня, хоть в слова не облекалось: безупречность. Безупречность внешнего облика, аккуратные седые букольки, наглаженные блузки, ни одной лишней детали в туалете, немножко кружева, камея у воротничка, всегда ласковый голос. В наши времена всеобщей распущенности, грубости, узаконенной свободы в лексиконе я не могу ее представить себе. Что бы она делала…

Над нами, в квартире 22 жил Арам Ильич Хачатурян, в квартире 24 – его жена композитор Нина Владимировна Макарова и их сын Карен (Реник), в квартире 26 – композитор Николай Павлович Будашкин с женой, двумя дочерьми и двумя сыновьями, в квартире 28 – Дмитрий Борисович Кабалевский с женой Ларисой Павловной и сыном Юрой, в квартире 30 – Анатолий Николаевич Александров с женой Ниной Георгиевной и дочерью Татьяной и, наконец, на самом последнем – девятом – этаже композитор Иванов-Радкевич с женой и детьми, Костей и Наташей, обладательницей самой толстой золотой косы в Москве и ее окрестностях. В дальнейшем многое переменилось: в квартиру Александрова, переехавшего в четвёртый подъезд, переселился Юрий Александрович Шапорин с женой и двумя сыновьями – тогда для меня Славиком и Шуриком – моими товарищами по дворовым играм.

В дальнейшем Кабалевский и Хачатурян переехали в дом композиторов на улице Огарева. Анатолий Григорьевич Новиков с женой и двумя красавицами дочерьми Мариной и Любой и Вано Ильич Мурадели с женой как признак наивысшего расположения властей получили право на переезд в высотный дом на Котельнической набережной. Что ж, «Эх, дороги, пыль да туман, / Холода, тревоги да степной бурьян», – эту песню я пела, аккомпанируя себе на «своём» пианино и всякий раз заливаясь слезами всю войну. Вано Ильич прославился песней о Бухенвальде, другими, как тогда говорили, «партийно-патриотическими песнями», но более всего вошёл в историю как бы не через парадный подъезд, а благодаря тому, что попал в число заклеймённых постановлением 1948 года композиторов – врагов народа – Прокофьева, Шостаковича, Хачатуряна. Попасть в эту компанию при любом раскладе, с моей точки зрения, было знаком почета. Но дело было не в музыке его оперы «Великая дружба». Она шла бы себе и шла, поскольку никаких признаков западного упадничества и всякой буржуазной пакости там не было. Но вот случилось так, что Сам Хозяин, любитель и «знаток» опер, скрывшись за спины единомышленников и сидя как всегда в ложе слева от сцены, уловил какие-то дикие с его точки зрения несуразицы в либретто, касающемся истории Грузии, и просто вышел из себя. Так бесславно кончилась жизнь оперы «Великая дружба» Вано Мурадели, а заодно и великих сочинений Прокофьева и Шостаковича.

Напротив Сосниных, как я уже говорила, жил Георгий Александрович Поляновский с Татьяной Семеновной и сыном Светом. Напротив нас жил Юрий Сергеевич Милютин с женой Ксенией Алексеевной и дочерью Наташей, над ними, напротив Хачатуряна, жил композитор Чугунов, и одна комната в этой квартире принадлежала как рабочий кабинет папе, потому что два композитора (мама и папа) не могли жить в одной квартире. Выше – Григорий Семенович Гамбург с женой и дочерью, композитор, альтист и постоянный дирижер всех фильмов, снимавшихся на Мосфильме, над ним Старокадомский, Половинкин. Кажется, всех вспомнила.

Предназначенный композиторам дом отличался необычайной толщиной стен, сообщающих интимность процессу творчества, не делая каждую ноту докучливым достоянием соседа.

Для меня, однако, самым интересным и любимым персонажем среди этого созвездия имен была наша лифтерша – Паня. Создание удивительное, – по-видимому, татарка, широкоскулая, некрасивая, в постоянном надетом набок темно-синем берете, из-под которого выбивались неровно отрезанные жесткие черные волосы, с черными, глубоко посаженными, диковато выглядывавшими из-под низкого лба глазами, настолько курносым носом, что он состоял как будто из двух частей под прямым углом, неказистая, робкая; но главное состояло в том, что Паня была добрая, и мне это было ясно. Сердиться у нее не получалось.

Она сидела внизу на холодной площадке рядом с лифтом и свято выполняла свои обязанности, состоявшие именно в том, чтобы сидеть рядом с лифтом, в ту пору очень красивым, сделанным под красное дерево, с зеркалом, скамеечкой и медными украшениями, не то что нынешний сейфообразный «Отис». Мое воспитание по переезде в новый дом было поручено теперь ей. Родителей, конечно, или не было дома, или они сочиняли и их нельзя было беспокоить, и функцию кисловцев теперь выполняла Паня. Ее воспитание, как ни странно, в чем-то совпадало с заданным на Кисловке курсом – она старалась сделать из меня благонравного ребенка. Это было очень трудно – по лестнице я спускалась только верхом по перилам и, съехав таким образом с шикарным завершающим спуск через несколько ступенек соскоком, я здоровалась со своей любимой Паней и улепетывала во двор, где и проводила почти весь день. Паня замирала в ужасе перед моим эффектным финальным прыжком с перил и просила вовремя прийти обедать.

Одной Пане (не родителям!) я могла признаться в том, что при первой же возможности тайком бежала в гости к тете Кате Мещерской, – она жила в шестом подъезде, став женой некоего седовласого музыкального деятеля (ничего о нем не знаю), им принадлежала одна комната в коммунальной квартире. Всегда весёлая, радушная хозяйка своего домашнего очага, открытая к радости (и это после стольких лет тюрьмы, лагерей), она притягивала меня своей книжной непохожестью ни на кого из обитателей дома. Я обожала ее, и она относилась ко мне с трогательной нежностью. Вышила мне на грубой холстинке изящную салфеточку с надписью: «Пей чай, тетю Катю вспоминай», дарила какие-то удивительные вещицы из своей дореволюционной жизни: крохотный голубой термометр, «чугунок» из тончайшего фарфора (конечно же, как я уже писала в первой главе, как вещь истинно драгоценная, он разбился), совсем крохотную куколку. Она давала мне читать красные старинные книги из серии «Маленькие короли», она рассказывала мне часами о своей жизни, я тоже делилась с ней всем, что происходило в моей девятилетней жизни. Из-за нее я раз и навсегда поняла, что такое «порода». Вытянутое лицо, крупный нос, небольшие добрые голубые глаза, светлые мелкие кудряшки, обрамлявшие лицо, сухощавая фигура, элегантность облика. Она не была красива. Она была прекрасна. Выражение ума, доброты, высокого миропонимания, всепрощение, кротость, бескорыстие делали ее такой. Не удивительно ли, что Паня ценила все это по достоинству? Она понимала все.

Паня не очень хорошо разбиралась в специфике занятий жителей нашего дома, но относилась к ним с уважением. Мне очень нравилось, как она произносила некоторые слова: Михаила Рафаиловича Раухвергера из соседнего подъезда она называла Урахвербером, Анатолия Николаевича Александрова только Александро́вым (с ударением на «о»), а волейбол, в который я играла, улетболом. Вот уж действительно «народная этимология», которую я много лет спустя изучала на языкознании в университете.

Сейчас, когда я пишу о Пане, ее уже нет. А годы, описываемые мною, это конец войны и ранние послевоенные. Как определить природу такого человека, как Паня? Видимо, совсем необразованного, далекого от общественных проблем и вместе с тем настолько доброго и ответственного, что родители вполне могли спокойно доверить ей отчаянного ребенка, каким я была в детстве? Видимо, ей в полной мере было присуще врожденное чувство душевной культуры. Многие-многие годы спустя Паня переселилась в соседний, первый подъезд, где ей дали комнату. Она стала как-то по-новому, нарядно одеваться и вела себя уже без всякой робости, с большим достоинством. Я любила ее всю жизнь. Для меня всегда было большой радостью встретить ее рядом с домом и рассказать про свои дела. Паня знала, когда у меня экзамены, никогда не забывала спросить, как и что я сдала, гордилась моими успехами. Как сейчас помню ее радостный возглас при виде меня, уже взрослый девицы, ее заинтересованное лицо и вопросы, вопросы без конца. Не без оснований Паня считала меня своей воспитанницей.

Жизнь в новом доме била ключом. Я помню шумные сборища в нашей квартире, куда стекались друзья из всего дома, – Григорий Семенович Гамбург с женой Рахилью Соломоновной – Илей (Иля дожила до 96 лет и в 1998 году скончалась в своей 25-й квартире, оставаясь до конца своей жизни в здравом уме и твердой памяти), Арам и Нина, «Урахвербер», Кабалевский, Раков. Шум стоял страшный. Предполагалось, что я могу в этом гаме спать. Что мне запомнилось? Музыка, споры, взрывы хохота всю ночь напролет. Однажды, помню, я проснулась в тишине, пошла на разведку и обнаружила, что дома никого нет. Тогда в ночной рубашке я вышла из дверей, поднялась этажом выше к Хачатуряну и предстала перед всей компанией как немой укор. Родители вернулись.

Я, конечно, была совсем маленькая, но почти уверена в том, что в новом доме композиторов в эти два предвоенных года царили дружба и неподдельная радость общения. Веселье. Вот что запомнилось мне из тех первых лет.

Между тем это были одни из самых страшных лет отечественной истории. Впрочем, не весь ли двадцатый век…

Нашу семью война застала в Крыму, в доме Варвары Леонидовны Спендиаровой, куда мы приехали на лето. В ночь на 22 июня выла собака бабушки Вари, и бабушка сказала, что это плохая примета. А наутро объявили, что началась война. Конечно, совсем смутно помню, как в семье начались споры: бабушка Варя с сыном Тасей не хотели уезжать и не уехали. Их, как я уже писала, по семейным преданиям, расстреляли немцы. Тетя Ляля с дочкой Машей, мама, я, тетя Таня – все срочно выехали в Москву в переполненном поезде. Прекрасно помню обстановку общей паники в Феодосии, переполненное здание вокзала, растерянные лица, слёзы, неизвестность, – меня посадили около сваленных в кучу наших вещей – сторожить… Тогда-то и спасла меня тетя Ляля Спендиарова, прибежавшая за мной и часто впоследствии вспоминавшая, как на перроне, перед набитым до отказа поездом я произнесла: «Я, кажется, вступила в сырость»…

Москва, тревога, неизвестность. Мама не желает уезжать со мной в эвакуацию и оставлять папу в Москве. Она стоит над сундуком, растерянно перебирает какие-то вещи и очень определенно возражает папе. Но, несмотря на эту определенность, я чувствую почему-то, что на этот раз, как ни странно, папа одержит верх и мы куда-то поедем. Так и случилось. На вокзале в суматохе, неразберихе среди теряющих друг друга беспомощных родственников, очень аккуратно уложенные в полосатые наматрасники вещи Хренниковых, которые Клара Арнольдовна успела упаковать фундаментально.

Мы пробыли в эвакуации совсем недолго. В конце концов после обычных мытарств мы оказались в Уфе, в одной комнате с очень симпатичной старушкой. Туда приехал потом ненадолго папа и написал даже «первую башкирскую оперу» «Карлугас» («Ласточка»). Она долго шла на сцене уфимского оперного театра. Смутно помнятся мне в Уфе папин друг, веселый, быстрый дирижер «Петя» Славинский с каверзными дочерьми Фридой и Мурой, и Наталья Петровна Рождественская. Из личных впечатлений самое яркое – слово «строфа», красивое и совершенно непонятное. Книг не было, но у нашей хозяйки, старенькой бабушки, в чьей комнате нам выделили угол, как сейчас помню, нашлась хрестоматия для шестого класса, и в ней было это загадочное слово «строфа».

Еще помню разноцветные бархатные шнурки – потрясающую игрушку, которую мне подарила бабушка, и кусок сахара на весь день, который я честнейшим образом на весь день и растягивала. Вообще моя «примерность», наверное, была бы и вовсе противной, если бы одновременно я не была такой сорвиголовой во всем, что касалось детских забав, в особенности зимних, например, катания на санках с самых высоких и обледенелых гор и пр. Поэтому, помню, когда я, снова благодаря папе, вовремя читала «Детство Никиты», то просто кожей ощущала морозный воздух и счастье, испытанное Никитой, когда, встав утром, он обнаружил у крыльца новые, пахнущие свежим деревом санки. Ведь говоря о санках военной поры своего детства, я, конечно, имею в виду обыкновенную фанеру. Но то, что случилось потом, было хуже всякой фанеры. Потому что, когда мы уже вернулись в Москву, мне купили санки, но не нормальные, а с каким-то мягким стульчиком, украшенным бахромой, с высокой спинкой – в общем двухэтажные, которых я страшно стеснялась, считала позором. Уфу, в отличие от Свердловска, вспоминаю даже с нежностью. Может быть, из-за бабушки, или потому что мама много была дома, со мной, – холод был страшный, но у меня был мягкий продавленный диван, и после гуляния мне было очень уютно засыпать на нем, размышляя над таинственным словом «строфа».

Мы вернулись с мамой из Уфы в Москву в 1942 году, раньше всех в нашем доме. Помню, как в Уфе Наталья Петровна Рождественская увещевала маму не торопиться. Тут я должна сказать, что мама каким-то естественным образом, не задаваясь глобальными вопросами, чувствовала полную уверенность в том, что война – явление временное, что она скоро кончится нашей победой и все снова будет, как раньше. Когда папа, напичканный всей информацией, к которой имел доступ в силу своего положения, позволял себе высказывать опасения, мама презрительно называла его «паникером», и папа немедленно стушевывался.

В Москве все было темно. Затемнение. На окна опущены шторы из синей плотной бумаги, две белые бумажные перекрещивающиеся полосы на стеклах, в небе повисли аэростаты, каждый день объявляли воздушную тревогу. Бомбили театр Вахтангова, Большой театр, Арбат, Гоголевский бульвар. Мама и тут оставалась верна себе. Мы ни разу не спустились в бомбоубежище, находившееся в нашем же доме. Мы садились в нашей передней втроем, папа, мама и я – с куклой Тамарой на руках, и пережидали тревогу втроем, так как мама твердо внушила нам с папой мысль, что мы должны погибнуть все вместе. Мне, вероятно, по молодости лет (шести) не было страшно. С родителями разве может быть страшно? Поскольку объявление по радио звучало так: «Тревога миновала», помню, уже тогда все с удовольствием приняли на вооружение вопрос знаменитой бабушки Покрасс (матери братьев Покрасс, которые, конечно же, тоже жили в нашем доме): «Миновало уже было?» С семьей братьев Покрасс у меня связано много забавных воспоминаний. Знаменитое высказывание их мамы: «Си – во всем мире си», – разве не замечательно? С чьих-то слов знаю о будто бы происшедшем в Кремле разговоре после просмотра Сталиным американского фильма «Три мушкетера».

– Это тот Покрасс, который написал песню о Гражданской войне? – спросил Сталин.

– Нет, товарищ Сталин. Этот живет в Америке.

– Жаль, – сказал Сталин.

По приезде в Москву в военные годы меня поразили три вещи: метро, печенье «Метро» (очень удачное сочетание печенья с шоколадом) и галоши, которые мама покупала в «лимитном» магазине. Красота галош. Этот незабываемый малиновый цвет подкладки. Черный ослепительный блеск резины. Жаль, что галоши, несмотря на мои отчаянные старания, быстро теряли свой праздничный вид. Конечно, я тогда не понимала, что такое лимитный магазин. Просто очень хороший магазин и все. Навсегда запомнила американскую помощь, поступавшую композиторам, как я уже писала, благодаря Атовмяну. Папину клетчатую куртку, шерстяные одеяла, которые нам служат до сих пор, и, конечно, толстый американский шоколад. Из страшных военных воспоминаний, кроме охватившей взрослых паники во время выезда из Крыма, со мной, как самые сильные, остались два: первое – это мамина спина в драповом пальто под вздрогнувшим и вроде тронувшимся с места вагоном поезда, под которым мы зачем-то пролезали глубокой ночью, а потом долгая поездка опять же не знаю куда на запряженной лошадьми бричке в кромешной тьме и постоянно мигавшими вокруг и позади зелеными огоньками. Когда мама спросила нашего извозчика, что это такое, он равнодушно ответил: «волки». Еще как меня рвет (я болела коклюшем) прямо на черную кожу роскошного дивана, а мама почему-то довольна (впоследствии я узнала, что это происходило в кабинете какого-то крупного партийного шишки, который, по мнению мамы, расщедрился и предоставил нам жилье, только испугавшись моей рвоты). Это было в Свердловске, который показался мне тогда очень красивым и совершенно обольстил словом «Кафе», написанным большими синими буквами. Притягательность и таинственность этого слова сохраняется для меня по сей день.

Вот и весь мой личный военный опыт. Страха у меня не было никакого, потому что его не было у родителей, – лет мне было уж совсем мало, чтобы понимать что-нибудь.

Вот что я хорошо помню – это праздник Победы – 9 мая 1945 года, когда мы с моей главной подругой Нелли пошли на Красную площадь, и весь этот путь по улице Горького, запруженной толпой счастливых, смеющихся, плачущих от радости людей, и, конечно, салют. Люди были полностью объединены в чувстве счастья. (Нечто подобное мы все пережили в 1991 году после путча. Он и путчем-то не был – где же ленинские телеграф, железная дорога и еще что – но тогда показалось, что коммунистам пришёл конец.) Узнать правду о войне довелось многие годы спустя, уже после смерти папы и только после смерти нашего отца генералиссимуса. И то не сразу. Все было ложью, и книги, и веселые фильмы – все. Пока не появились книги Владимова, Быкова, Кондратьева, Ржевской, а в кино «Летят журавли», «Баллада о солдате», «Иваново детство» и многое-многое другое. Долго жили в полной лжи.

Наш же дом доживал оставшиеся три страшных года войны спокойно, если не считать воздушных тревог. Он был еще почти пустым, мы вернулись из эвакуации первыми.

Папа, как я уже писала, несколько раз ездил на фронт, мама сочиняла, папа тоже, они работали, а я еще в военном 1943 году пошла в школу, о которой вспоминаю всю жизнь с нежным чувством. Холодный класс, казарменный, недружелюбный, с тремя рядами черных парт, ядовитый цвет стен, каждая тетрадка на вес золота, перья рондо, «непроливайки», перочистки, девочки – я попала ровно на те десять лет, когда Сталин ввел раздельное обучение, – почему-то вспоминается все это как счастье. Странные вещи происходят в жизни: нас, например, учили, что хорошие манеры или галстук у мужчин – это пережитки буржуазного прошлого, что родители – это вообще нечто весьма второстепенное и подозрительное, что не следует обращать внимания на их мнения, а главное – это учителя, и много еще каким глупостям нас учили, но при этом научили писать всех каллиграфическим почерком, «с нажимом» и, вбив в наши головы некие идиотские и лживые идеалы, вбили одновременно и то, что они все же существуют. Поэтому, мне кажется, что лишившись их после смерти вождя народов и доклада Хрущева, мы заменили потерянное чем-то все же приобретенным: добросовестностью, честностью, наличием совести. Странно это все. Хоть и трагедию наше поколение тоже пережило страшную: полное крушение веры в то, что казалось незыблемым. Ведь после смерти папы я по ночам молилась Сталину, чтобы мама не болела.

Помню, на филологическом факультете были даже случаи самоубийств. Открывшиеся бездны совершенных преступлений сыграли в моей жизни существенную роль, изменив ее в совершенно неожиданном направлении. До разоблачения Сталина я была (видимо, в папу) ярой общественницей, в 14 лет уже секретарь комсомольской организации (это в седьмом-то классе – большая редкость) и тоже была наделена ораторским даром, во всяком случае, даром убеждения. Помню, убедила своей речью весь класс не списывать, не подсказывать и учить уроки.

Но поступив в университет, уже в 1958 году, отказалась заранее от всякой общественной работы и пошла на классическое отделение, где преподавали древнегреческий и латынь дореволюционные в основном профессора, и получила таким путем возможность, по крайней мере, никогда в жизни не врать, потому что в моей специальности этого не требовалось, если не ставить целью сделать карьеру, ссылаясь на любовь В. И. Ленина к древнегреческому языку.

Возвращаясь к обитателям нашего дома, № 4/6 по Третьей Миусской улице, хочу поделиться только тем, что видела и слышала, что пережила сама, – встречи, разговоры, длинные и мимолетные, дорогие мне детали прошлой жизни.

Например, незабываемые прогулки по Миусскому скверу с Самуилом Евгеньевичем Фейнбергом.

Композитор, пианист, профессор по классу фортепиано в Московской государственной консерватории, он возглавлял семью, богатую талантами, хотя, мне кажется, самым талантливым был именно он. Самуил Евгеньевич, с гривой седых волос, зачесанных назад, довольно длинных, носом с горбинкой, имел настолько вдохновенный облик, что никто бы не задумался, определив его принадлежность к искусству. Музыкант или художник, похожий одновременно на Эйнштейна и Листа. Это был добрейший, старинного склада человек, олицетворение изысканного аристократизма и интеллигентности без всяких отягчающих политических пристрастий и некомпетентного вмешательства в жизнь общества.

Брат Самуила Евгеньевича, Леонид Евгеньевич Фейнберг, был художником, мастером живописи. В юности он провел много времени в Коктебеле в обществе Марины Цветаевой и Максимилиана Волошина. Ему принадлежат многочисленные их фотографии, портрет Волошина он подарил мне, я его бережно храню. В своей книге «Марина Цветаева. Жизнь и творчество» Анна Саакянц пишет: «Благодаря Волошину, а также совсем юному тогда будущему художнику Леониду Фейнбергу, сделавшим множество снимков, сохранился «коктебельский» облик Марины Цветаевой»[6].

Когда я вспоминаю Леонида Евгеньевича как художника, у меня прежде всего встает перед глазами замечательное его полотно: портрет первой жены Марии Ивановны Коровиной.

Ее я никогда не видела, но даже от скупой на восторженные оценки людей мамы всегда слышала, что это была совершенно удивительная женщина, необыкновенной доброты, ума и высоты духа.

Леонид Евгеньевич был вовсе не похож на своего брата, красивый, благостный, с мягкими чертами лица. Он дожил до глубокой старости, был человеком верующим. В канун его смерти я видела поразительный сон: мне приснилось, что Леонид Евгеньевич из «царства белых цветов» – так это называлось во сне – делает один шаг и попадает в «царство розовых цветов». Море цветов приснилось мне. На другой день я узнала, что Леонид Евгеньевич скончался, и мне его смерть представилась во сне как шаг из царства белых цветов в царство розовых.

Дочь Леонида Евгеньевича и Марии Ивановны – Сонечка Прокофьева (конечно, в те времена – теперь уж скорее Софья Леонидовна, хотя, насколько я знаю, все по-прежнему называют ее Сонечкой), талантливая поэтесса, художница, а потом и драматург, но, пожалуй, наибольший успех ей принесло детское творчество. Все же я вспоминаю ее на первых порах как лирическую поэтессу. Однако лирические стихи были тогда не в моде. И она надолго забросила и поэзию, и живопись и обратилась к более насущным литературным профессиям, где преуспела. И все же мне кажется, что ее основным даром был поэтический. Она вышла замуж в первом браке за Олега Прокофьева, и уже взрослой женщиной я очень подружилась с сыном Сонечки и Олега – Сережей, внуком Сергея Сергеевича Прокофьева и Лины Ивановны Люберы, плодом воспитания Дюди – так называл Сережа Леонида Евгеньевича, внушившего Сереже глубокое религиозное чувство.

Сережа стал фанатическим последователем Штайнера, антропософом. Я помню, как все это начиналось в брежневской Москве, – тайные сборища, медитации, всегда в страхе перед КГБ. Но, надо сказать, КГБ, видимо, не придавал особого значения московским антропософам, не вмешивался в их деятельность и не опасался последствий медитаций. Помню, каких героических усилий потребовало от Сережи его призвание. Необыкновенно красивый, с глубоко сидящими синими сияющими глазами и аристократическими чертами лица, останавливающий на себе внимание всякого, кто видел его, Сережа за какие-то буквально считаные месяцы превратился буквально в живые мощи, только одни глаза сверкали на его исхудавшем лице. Сережа учил немецкий язык. Он овладел им в совершенстве, так как понимал, что в любом случае антропософские пути ведут в Германию, и начал изучение трудов Рудольфа Штайнера. Вот что значит призвание. На что он рассчитывал? Как мог представить себе свой отъезд в Германию? Ничто его, однако, не останавливало. Единственный человек, на кого он мог надеяться, был его отец, который после развода с Сонечкой женился на англичанке и уехал навсегда в Англию. Сонечка же вышла замуж за свою первую любовь – Виктора Белого, сына большого нашего общего с мамой друга – Виктора Аркадьевича Белого, о котором я еще обязательно напишу.

Отец прислал Сереже приглашение (к себе в Англию), и Сережа в брежневские времена не побоялся по дороге заехать в Германию, в антропософский центр, и, если я не ошибаюсь, уже тогда сделал там блестящий доклад на блестящем немецком языке, чем сразу же заслужил уважение немецких коллег. Он, однако, не остался ни у отца, ни в Германии, а вернулся в Москву и продолжал с полным фанатизмом отдавать всего себя антропософии. Не думаю, что так уж важны дальнейшие детали, но через несколько лет он уехал в Германию, потом в Швейцарию, и теперь уже автор толстых томов, посвященных антропософии. Сережа – удивительный пример преданности своему призванию. Ничто не могло его остановить на этом пути. Так я незаметно перескочила от дедов к внукам.

Вернусь снова к дедам – такая уж это семья. Невозможно оставить без внимания практически никого. После смерти обожаемой жены – Марии Ивановны Коровиной – Леонид Евгеньевич женился на Вере Николаевне Марковой.

Основной чертой внешности Веры Николаевны Марковой была некая неоспоримая значительность, монументальность. Очень крупная, полная, круглолицая, с большими холодными умными водянистыми голубыми глазами, зачесанными назад рыжеватыми, собранными в пучок жидкими волосами, всегда любившая изысканные одежды, о коих, впрочем, нисколько не заботилась, и на любом бархатном платье через очень короткое время в изобилии появлялись огромные пятна, приводившие в отчаяние Сонечку, преданно заботившуюся о ней и ее туалетах.

Вера Николаевна Маркова известна как блестящая, уникальная переводчица с японского и английского языков.

Но, боюсь, мало кто знает ее как по-настоящему большую поэтессу. Конечно же, сторонившаяся наших советских издателей, она жила в своем мире и не допускала никакого вмешательства в своё творчество. Ясно, что если бы она позволила себе хоть один раз «возникнуть» со своими стихами, последовали бы немедленные репрессивные меры (ну, например, перестали бы печатать ее достойные оригиналов (если не превосходящие) кружевные и вместе с тем литые переводы с японского), но она это прекрасно понимала, писала стихи и сшивала их в тетрадочки.

Помню тот торжественный день, когда меня удостоили величайшим доверием, и Вера Николаевна сама читала мне свои стихи, а потом дала несколько тетрадочек и домой. Стихи произвели на меня огромное впечатление. Помню, мне показалось, что они чуть ли не на уровне Ахматовой.

С Ахматовой ее роднила и царственность поведения, абсолютное сознание своей избранности, отнюдь не исключавшее известной скромности, и какое-то на редкость органичное высокомерное «незамечание» бандитов всех уровней власти. Вместе с тем меня немало удивляла ее полнейшая осведомленность и глубокий интерес ко всей политической жизни страны. Она регулярно слушала «Голос Америки», детально знала обо всем происходящем, и ее оценки всегда были отмечены свежим подходом и безошибочным проникновением в суть. Уже в послеперестроечные времена «Новый мир» опубликовал несколько раз подборки ее стихов, но эти публикации совпали с такой мощной волной хлынувшей со всех сторон света прекрасной русской литературы, что я даже не уверена в том, что читатель уразумел, что это стихи женщины, всю жизнь прожившей в России и писавшей свои в хорошем смысле «вневременные» стихи не в чужом далеке, а на Третьей Миусской.

Вот и в дневниках Чуковского я встретила упоминание о Вере Марковой как о замечательной переводчице с японского языка, но не как о поэтессе, чего Чуковский, может быть, и не знал. Надеюсь и уверена, что русский читатель еще откроет ее стихи как свое культурное достояние. Она дожила до глубокой старости. В марте 1995 года, будучи в Москве, я узнала, что она только что скончалась. Смею сказать, что она прожила прекрасную, счастливую, долгую жизнь, окруженная вниманием, любовью и глубоким уважительным восхищением Леонида Евгеньевича, а после его смерти Сонечки и ее детей. Хочется мне сказать, что в семье ее звали «Добрушка».

Сколько же замечательных людей жили в квартире С. Е. Фейнберга, обставленной старинной мебелью, где царят рояль, полотна Леонида Евгеньевича, столь же далекие от реалий советского быта, сколь и стихи Веры Николаевны, и книги, ноты, книги и ноты. Не могу не заметить одной довольно смешной и милой, как мне кажется, детали. Богом в семье был Самуил Евгеньевич. Он считался самым талантливым, и его сочинения ценились чрезвычайно высоко. Вопрос о его сравнении с Прокофьевым, за сына которого вышла замуж Сонечка, даже не вставал, настолько всем было очевидно превосходство творчества Самуила Евгеньевича, виднейшего профессора Московской консерватории по классу фортепиано и выдающегося пианиста.

Со слов его учеников, теперь уже профессоров Московской консерватории, я знаю, что Самуил Евгеньевич был замечательным педагогом, тончайшим музыкантом, с яркой индивидуальностью, прививавшим своим ученикам и ремесло, и преклонение перед искусством музыки, и поднимавшим их на самые необозримые высоты секретов исполнительского мастерства. Но я ведь пишу только о своих личных впечатлениях.

Как-то мама купила пластинки, на которых были записи Фейнберга. Он играл Баха. У меня уже было какое-то сложившееся представление о том, как принято играть Баха, и когда я услышала шопенообразное звукоизвлечение и явственно доносившееся увлеченное сопение и подпевание Фейнберга, помню, я немало удивилась. И что же? По прошествии стольких лет я не могу забыть этого исполнения, этого особенного звукоизвлечения и той свободы интерпретации, которую может себе позволить только глубочайшая убежденность в единственной своей правоте.

Странные истории случаются в жизни. В декабре 1997 года довелось мне побывать в Израиле (в качестве жены участника математического конгресса, проходившего в Тель-Авиве). В Хайфе мы зашли в гости к русскому математику В. Л. Он словно и не уезжал из России. По-русски обставленная квартира, русское гостеприимство, русские блюда, знаменитый «оливье», но, главное, телевизор! Установленный на российском канале. Идут «Вести».

Истинный любитель музыки, В.Л. собрал уникальную по полноте коллекцию компакт-дисков. Одно и то же сочинение можно послушать в четырех-пяти версиях, причем одна другой лучше. Кляйбер, Фуртвенглер… Пока я, растерявшись от предоставившихся возможностей выбора, металась от одного диска к другому, от одной полки к другой, хозяин вдруг сказал:

– Вот вы сейчас не смотрите. Я вам поставлю одну пластинку. Вы очень удивитесь, но, по-моему, это удивительное исполнение.

Он поставил диск. И зазвучал Бах, Прелюдия и фуга, в знакомом мне до тонкостей исполнении Самуила Евгеньевича Фейнберга.

В Хайфе. Прошло чуть ли не полвека. Правильно говорила мама-Покрасс: «Си» во всем мире «си».

Но я ведь собиралась описать наши прогулки с С. Е. Фейнбергом по старинному московскому миусскому скверу, в пяти минутах ходьбы от дома.

Стоило Самуилу Евгеньевичу завидеть меня на досягаемом расстоянии перед нашим домом, как он немедленно подбегал ко мне, хватал под руку и, не слушая никаких возражений, тащил меня в сквер, где мы почти бегом проделывали несколько кругов. Его седые волосы развевались от быстрой ходьбы, от ветра, который шелестел в кронах очень старых лип, и он без устали читал мне один за другим (я не преувеличиваю) латинские и греческие стихи, Катулла, Горация, Гомера, Сафо, в упоении, без пауз и, конечно, знал гораздо больше этих стихов, чем я, в ту пору студентка классического отделения.

Конечно, его вниманием к себе я была обязана именно этому. Как это я, знакомая ему с пеленок, Зарина дочь, поступила на классическое отделение и изучаю древние языки?! У всех окружающих моя профессия всегда вызывала только один вопрос: а зачем тебе это нужно? Ведь это «мертвые» языки! Я обычно не пыталась ничего объяснять, но именно мои занятия этими «мертвыми» языками вызывали такой восторг Самуила Евгеньевича. Да, кроме того, боюсь, что вряд ли он мог вспоминать с кем-нибудь еще столь любимые им гекзаметры, – я-то хотя бы его понимала, а иногда могла читать и вместе с ним. Пожалуй, кроме Самуила Евгеньевича я не встретила в жизни ни одного человека (не считая, конечно, корифеев моей профессии), который бы в таком количестве знал наизусть греческую и римскую поэзию. Как мне теперь жалко, что я ограничивалась выслушиванием его декламации и никогда не говорила с ним о поэтах, о самой поэзии, не спрашивала его ни о чем, – вечно куда-то спешила. Впрочем, наверное, спешила учить бесчисленные формы греческих глаголов.

Теперь в большой сумрачной квартире Самуила Евгеньевича остались Сонечка, ее муж Виктор и их дочь с мужем.

С Верой Николаевной покинул наш дом еще один представитель старшего поколения, поколения наших родителей; дом пустеет. Очень грустно стало на тротуаре возле нашего дома, и никогда уже не встретишь там никого из замечательных его обитателей прежних времен.

В первом подъезде я могла бы причислить к своим добрым друзьям Михаила Рафаиловича Раухвергера. Холодный, блестящий, очень уверенный в себе, в высшей степени жизнерадостный и весьма образованный человек, он тоже любил подолгу беседовать со мной на разные отвлеченные темы. Это был совершенно лысый, очень здоровый человек, с горящими черными глазами, темпераментный; наверное, у него был единственный, но крупный недостаток: будучи «детским» композитором, он, превосходный профессионал, писал как-то сухо, формально, не задевая ответных струн. Благодаря своей незаурядной энергии он числился среди достаточно известных детских композиторов, его балеты и оперы исполнялись, ставились и шли в театрах. Помню, уже много-много лет спустя я повела Сашеньку впервые в Кремлевский Дворец съездов на его балет «Снежная королева», надеясь, что сюжет сказки Андерсена и великолепные исполнители затмят музыку, но не тут-то было. Михаил Рафаилович отнесся к нам с Сашей со всем вниманием, билеты были в правительственную ложу, и все же, все же… Помню, мне немалых трудов стоило найти слова, чтобы поблагодарить его за доставленное удовольствие.

В то же время огромная часть его жизни была настоящим подвигом. Первая жена Михаила Рафаиловича – Тотеш – была парализована, и в течение десятилетий он каждый божий день спускал на улицу ее, сидящую в кресле, на воздух, и она «гуляла». Он ухаживал за ней преданнейшим образом до самой ее смерти; из-за этого брака у него так и не было детей, которых он так любил, так хотел, и он лелеял свою племянницу. И только после смерти Тотеш он женился на женщине (с ней я почти не знакома), которая всецело была предана ему и окружила его вниманием и заботой, которых он был лишен всю жизнь. Умер и Михаил Рафаилович; теперь, мне кажется, уже мало кто помнит его имя. «Урахвербер», как говорила незабвенная Паня.

Из композиторов в первом подъезде, как мне помнится, жил только Михаил Рафаилович, остальные квартиры были распределены не среди музыкантов. В последние десять-пятнадцать лет жила в этом подъезде ближайшая подруга мамы, а потом и моя – Эсфирь Михайловна Рачевская – Ася, – о ней я уже писала в главе о папе.

Среди жителей нашего (второго) подъезда родители (а после смерти папы мама) дружили с многими из соседей. На нашей площадке напротив жили Милютины: Юрий Сергеевич, Ксения Алексеевна и их дочь Наташа. Милютин был в зените своей славы. От Бога наделенный мелодическим даром, он наряду с Дунаевским возглавлял советскую оперетту, все спектакли проходили в Театре оперетты при полном аншлаге, отрывки из них постоянно звучали по радио и на концертной эстраде, его мелодии пользовались большой популярностью. Все наше население с удовольствием распевало «Разговор на эту тему портит нервную систему, и поэтому не надо огорчаться», в исполнении дуэта Лебедевой и Ярона.

Милютин, конечно, писал бы совсем другую музыку, если бы не жесткие требования, предъявляемые официозом к советской ипостаси этого жанра, находящиеся в полном и вопиющем противоречии с его сутью. Любви в оперетте уделялось далеко не основное внимание: обязательными мотивами были производственные, желательно сельскохозяйственные; конфликт между отсталыми и передовыми колхозниками, и никаких там тебе личных драм, снижающих жизнерадостность строителей коммунизма. Талантливый Милютин выкручивался как мог. Писал прекрасные песни: «Все стало вокруг голубым и зеленым», «Чайку», да и в своих опереттах он все же находил место для забавных дуэтов и прекрасных арий. Юрий Сергеевич нашел и такой выход: написал оперетту «Поцелуй Чаниты», где благодаря капиталистическому окружению Кубы можно было дать себе волю и воспользоваться особенностями этого веселого жанра. В его опереттах я услышала Татьяну Шмыгу, которая в первый же раз поразила меня всем комплексом своих качеств: изумительный, легкий, летящий, переливающийся голос, непередаваемая пластика, которой могла бы позавидовать любая опереточная дива мира, обаяние, красота, притягательность каждого движения, искренность, – все было при ней. В своем жанре это была звезда первой величины, и по сей день ей нет равных в нашей оперетте. При этом поражала серьезность, с которой она относилась к своему делу. Вспоминаю ее как-то в гостях у мамы. Не слишком даже заметная, невысокого роста женщина в очках, без косметики, не разодетая. Я ее не узнала. И как она преображалась на сцене! Соблазнительная красавица, соблазнительная и соблазняющая. Вслед за ней многие годы я видела на сцене Театра оперетты только жеманных, кичливых и визгливых примадонн. Я признательна Юрию Сергеевичу за то, что благодаря его опереттам имела возможность в течение многих лет слушать и смотреть Шмыгу, Ярона, Рубана. Ведь если бы не он, вряд ли что-нибудь подвигло бы меня идти в нашу казенную оперетту. Татьяна Шмыга, конечно же, заслуживает мировой славы. Производственные отношения, установленные в сюжетах советских оперетт, не позволили развернуться ее огромному таланту во всю мощь.

Юрия Сергеевича я помню всегда в полосатой пижаме и как будто чем-то напуганного, осторожного, говорящего тихим голосом, почти шепотом. Таким он был дома. В присутственных же местах безупречно элегантным, строго и дорого одетым, в костюмах, придающих вид джентльмена полнеющему мужчине среднего роста, с редкими зачёсанными назад волосами. И ни то, ни другое не вязалось с поистине безудержным лихим темпераментом, лукавством и весельем его музыки.

Обычно раздавался стук в дверь (не звонок), а тук-тук-тук, я или мама открывали: за дверью стоял Милютин и манил пальцем зайти к нему в гости. Родители или мама отправлялись по его зову в квартиру напротив и засиживались там надолго. Ксения Алексеевна, замечательная женщина, преданнейшая жена, с толстой косой вокруг головы, красивая – я бы сказала, настоящая русская красавица, темная шатенка, очень сдержанная, скромная, выставляла на стол домашнюю наливку и какие-то вкусные, часто самодельные пирожки, печенья и пр. Я не знаю, о чем они разговаривали, потому что нас с Наташей туда не допускали. У меня сохранилось одно смешное личное воспоминание о встрече с Юрием Сергеевичем. Однажды я услышала три заветных стука в дверь, открыла: на пороге стоял в своей неизменной полосатой пижаме Юрий Сергеевич – я рванулась было позвать кого-нибудь из родителей, но он сказал, что ему нужна именно я. Заинтригованная и робеющая, я тихо вышла и вслед за ним прошла в их гостиную, где стоял рояль и чудная старинная мебель. На столе красного дерева лежали раскрытые ноты с текстом. «Прочти», – сказал Юрий Сергеевич. И я прочла: «Но без расставаний ведь не было б встреч, да, ведь не было б встреч». Юрия Сергеевича волновал мягкий знак. Я сразу сказала, что он здесь не нужен. «Ты точно знаешь?» – спросил Ю.С. «Совершенно точно», – ответила я. Он недоверчиво поблагодарил меня, и я благополучно вернулась домой. Еще он любил, чтобы я пела ему «Чайку». У нас сложились исключительно доверительные отношения.

Очень знаменитый в те времена и обладавший солидным достатком, он, конечно, всегда опасался, что все это в любой момент может лопнуть, хотя никогда не рисковал, из осторожности вступил в партию, но, как мне теперь кажется, всегда понимал всю абсурдность музыкального руководства. В отличие от моих родителей, он писал музыку «для народа», находился «на переднем крае» и, конечно, мог попасть под колеса партийного механизма. Во время некоторого послабления легкой музыке он тут же написал прелестный фокстрот, но послабление тут же и прекратилось, фокстрот перестал звучать по радио, а отношение к Милютину получило оттенок подозрительности. Что говорить! Достаточно вспомнить трагическую судьбу талантливейшего Цфасмана, который мог бы составить славу нашей легкой музыки, джаза, которого и посадили, и гнобили, и позволяли ему исполнять изредка какие-то легкожанровые гибриды из советского оптимизма с примесью джазовых компонентов, которые он играл время от времени по радио с феерической виртуозностью. Судьба Милютина, конечно, сложилась более благополучно, но его сравнительно ранний инфаркт, конечно, на совести тогдашних руководителей искусства. Его часто вызывали на ковёр.

Но еще один талант остался вовсе невостребованным в этой семье. Талант модельера, которым обладала Наташа. Она была лет на пять меня старше, училась соответственно в старших классах, и мало что меня с ней связывало, кроме нашего общего секрета, который мы тщательнейшим образом скрывали от родителей, и моих, и ее. Я считаю Наташу первооткрывательницей, создательницей Барби, которой и духа тогда не было ни на Западе, ни на Востоке. Она рисовала высокую, изящную, красивую девушку (может быть, прототипом была Дина Дурбин, которую мы видели в трофейном американском фильме), с локонами до плеч, и это было только начало ее деятельности. Дальше она начинала одевать ее. Из самой обычной бумаги вырезались платья, юбки, блузки, – словом полный гардероб красавицы, включая купальный костюм, тапочки и халат, не говоря о ночных рубашках, бальных нарядах, пальто, манто и т. д. Все это с помощью нехитрых клапанов из той же бумаги закреплялось сзади, и это был поистине волшебный мир Наташиного творчества. А что же я там делала? Я была облечена доверием. Наблюдала и восхищалась. Вся эта игра была из не нашей жизни, – может быть, поэтому так глубоко скрывалась. Могу без преувеличения сказать, что эти часы, проведенные с Наташей за созданием «Барби», были для нас обеих настоящим счастьем.

Увы, Наташу постигла ужасная судьба, – не хочу приводить подробностей, скажу только, что она стала жертвой холодного и бесчувственного человека, который погубил и ее, и светлой памяти Ксению Алексеевну. Без участия советской власти.

Этажом ниже жили большие друзья (не папы!) – Поляновские. Георгий Александрович Поляновский, получивший до революции юридическое образование, решил по неизвестным мне причинам стать музыковедом. И это был как раз тот случай, когда музыковедом стал сентиментальный человек, ни интуитивно, ни профессионально не близкий музыке. Это не мешало ему успешно работать, писать бесчисленные рецензии, читать лекции и даже писать книги. С моей стороны такие отзывы о Поляновском могут показаться черной неблагодарностью, потому что именно он написал книгу о папе и часто и в самых елейных тонах писал о маме. Но что касается папы, боюсь, это была чистая конъюнктура. Папа занимал высокое положение, только что получил Сталинскую премию, и ничего не было легче, чем написать о нем брошюру, опустив такие ненужные детали, как происхождение и пр. Он написал даже две книги! Одна специально о Третьем квартете, а другая – как бы полная биография. К сожалению, в этих книгах не найдешь много правды. Папа чувствовал фальшь и, будучи человеком вспыльчивым, однажды не сдержался и высказал Г.А. все, что он думает. Поляновский не обиделся! Это называлось «Колечка погорячился». От мамы же папе влетело по первое число за «прямолинейность».

Но однажды мама сама прибежала домой разобиженная, расстроенная, со слезами на глазах, вызванными острым чувством несправедливости. После первого исполнения в Москве Восьмой симфонии Шостаковича мама испытала глубокое потрясение и, по-моему, до конца своих дней считала эту симфонию самой гениальной из симфоний Шостаковича. Под сильнейшим впечатлением она спустилась на этаж ниже к Поляновским и там, захлебываясь от переполнявших ее чувств, стала говорить об этой симфонии. Все это происходило в период, когда хвалить Шостаковича считалось глубоко предосудительным. Поэтому, как и следовало ожидать, Поляновский не только не поддержал маму, но мягко, в своей ласковой манере, как бы увещевая заблуждавшееся дитя, стал говорить, что это совершенно слабое, беспомощное, бессодержательное, мрачное, беспросветное сочинение и т. д. Мама встретилась со стеной непонимания, очень огорчилась, но, видимо, поверила, что Поляновский говорит искренно, хоть и чушь. И вдруг спустя много лет она прибегает домой, как я уже сказала, чуть ли не в слезах. Я спросила ее, что случилось, и мама в отчаянии говорит: «Ты знаешь, что сказал Георгий Александрович? (Пора гонений на Шостаковича к этому времени утихла.) Он сказал: «Помнишь, Зарочка, как ты ругала Восьмую симфонию? а мне она сразу понравилась! Потрясающее сочинение». Мама просто онемела от этого заявления и стала говорить: как же, ведь все было наоборот, но Поляновский твердо стоял на своем. Пишу об этом эпизоде неохотно, но хамелеонство стало одной из самых типичных черт людей, и Поляновский, как и почти все искусствоведы, противоречившие себе из-за политической конъюнктуры на каждом шагу, был лишь рядовым членом этой армии.

Несмотря на обиду, дружеские отношения между ними постепенно наладились, хоть мама и ходила к Поляновским главным образом из-за тети Тани – Татьяны Семеновны Поляновской, жены Георгия Александровича, которую очень любила. Так получилось, что я часто пишу о совершенно необыкновенных по своим тем или иным качествам женщинах. В моих оценках нет никакого преувеличения: все это было именно так, и я не только не проявляю излишней восторженности, но скорее робею в выражении своего восхищения. Конечно же, тетя Таня – одна из этих женщин. Не знаю почему, но теперь я больше не встречаю таких. Тетя Таня спокойная, приветливая, очень добрая, ласковая со мной, умная, великолепная хозяйка и любящая жена, всегда вызывала у меня особое чувство, – может быть, точнее всего будет обозначить это чувство как твердую уверенность в ее полной недосягаемости. И действительно: ее поведение, ее облик всегда были женственны и совершенно безупречны. Стол накрыт обязательно в столовой (а не в кухне, как это было в Москве принято), настроение у нее (насколько я могла судить, а я бывала там часто) всегда ровное, спокойное, исполненное доброжелательности. Единственные стычки, которые возникали между мной и тетей Таней, касались политики, где мы обе были неумолимы. Но не ссорились. Тетя Таня, казалось, позволяла любить себя обожающему ее Г.А., и для меня их отношения, их долгий брак всегда оставались загадкой. «И буду век ему верна». Что-то похожее чудилось мне в этом союзе. Нечего и говорить, что тетя Таня была преданной и верной женой, но почему-то ни разу в жизни не прослушала ни одной лекции Георгия Александровича и практически из дома не выходила, разве что изредка поднималась на один этаж, чтобы посидеть с моей уже больной мамой. Это всегда было целым событием. Тетя Таня одевалась с еще большей тщательностью, еще аккуратнее выглядели ее седые букольки, в квартире раздавался знакомый запах духов, она обязательно приносила с собой что-нибудь печеное собственного изготовления, и в ее посещениях ощущалась торжественность.

Георгия Александровича и тетю Таню связывало друг с другом общее несчастье: в раннем возрасте упал и тяжело повредил себе позвоночник их обожаемый сын Александр, которого они называли Свет. От природы он обладал выдающимися способностями, памятью и огромной эрудицией.

Но судьба распорядилась сделать его инвалидом на всю жизнь. И хотя он с отличием заочно окончил университет, ни тетя Таня, ни Г.А. (думаю, что руководила всем тетя Таня) не решились попробовать пустить его в жизнь, а оставили навсегда возле себя. Он существенно помогал Г.А., печатал для него, помогал ему своими недюжинными познаниями, работал вместе с ним и, не имея никакого общества, боготворил его. Умерли Георгий Александрович и тетя Таня. Теперь Свет – Александр Георгиевич – это одинокий, но не унывающий, гордый в своем одиночестве, едва способный передвигаться труженик. Он с фанатической преданностью делу отца приводит в порядок архив Георгия Александровича. Ни в одном из мест, где от Света безропотно принимают этот архив, его не смеют обидеть. В архиве отца заключен весь смысл его жизни. И эта его занятость дает ему силы, чтобы жить, выживать. Он всегда весел и приветлив.

Добрососедские отношения связывали нас со многими обитателями нашего подъезда. Сохранилось множество фотографий, где все они вместе, такие молодые, красивые, веселые. Среди них жена папиного друга – Григория Семеновича Гамбурга – Рахиль Соломоновна Гамбург, первая Сашина учительница по музыке, которая, помню, после двух первых уроков с ним прибежала к нам, буквально задыхаясь от волнения, со словами: «Ты знаешь, что у него абсолютный слух?!» Она же была свидетельницей того, как, сидя в своем детском стульчике, двухлетний Саша, услышав по радио музыку Хачатуряна, глубокомысленно изрек: «Это сто-то не Сопен». Я даже рада, что были свидетели, а то никто бы и не поверил.

В третьем подъезде на последнем, девятом этаже жил близкий и дорогой нам с мамой человек Николай Петрович Раков с неизменной спутницей жизни Лидией Антоновной, крошечной женщиной (Николай Петрович всегда гордился ее миниатюрностью), в прошлом балериной.

Рано поседевший красавец, со сверкающими темными глазами, крайне неуравновешенный, мрачный, знавший цену своему обаянию, белозубой ослепительной улыбке, сопровождающейся басовитым «ха-ха-ха», – редкой и тем более обворожительной, – столь же внезапно исчезавшей, как и появлявшейся. Композитор, великолепный преподаватель инструментовки (бессменный профессор Московской консерватории в течение более чем пятидесяти лет), дирижер, пианист.

Одни из самых счастливых основополагающих музыкальных впечатлений моей жизни – это игра Николая Петровича с мамой в четыре руки – симфонии Моцарта, Бетховена, Шуберта, Шумана, квартеты Бетховена, Бранденбургские концерты Баха, «Норвежские танцы» Грига, любимейшие мои «Симфонические танцы» Рахманинова, – всего не перечислишь.

Раков был щедро одаренной и многообразной личностью.

Ему принадлежит несколько замечательных сочинений. Среди них скрипичный концерт, который играл Давид Федорович Ойстрах, а потом обожаемый Раковым Олег Каган, чью запись он чуть ли не предпочитал ойстраховской; роскошный, написанный с подлинным размахом, пусть и равелеобразный, Симфонический вальс, который при жизни автора исполнялся по радио едва ли не каждый день, а потом постепенно исчез из эфира. Много внимания Николай Петрович уделял музыке для учеников музыкальных школ, и было бы справедливо заметить, что его пьесы, мелодичные, искренние, запоминавшиеся, свежие, во всем превосходили сухие и безликие опусы официально признанного корифея музыки для детей К., заполонившего эфир унылыми, вымученными звуковыми построениями и поучительными речами сомнительного псевдонаучного содержания.

Пьесы для учеников детских музыкальных школ прочно вошли в их репертуар, и отзвуки григовских гармоний свидетельствуют, на мой взгляд, о романтической сущности творчества Ракова, тоже «с севера дальнего». Он слышал и любил музыку, он выражал в ней свои чувства.

Николай Петрович никогда не участвовал в «общественной» жизни и никогда не писал «партийно-патриотических» произведений, не присоединился к создателям «Ленинианы» (соблазнившей иных из ставших впоследствии – с опозданием на полвека – авангардистами), и поэтому он так и не попал в обойму «лучших» советских композиторов, заложенную в каждую боевую статью. Нелегко всегда оставаться в тени.

Пушкин думал об этом, призывая свою Музу «не завидовать судьбе глупца в величии неправом».

К числу последствий перестроечных завоеваний я отношу разочарование многих таких «глупцов», которые лишились своего неправого величия на вечные времена. Разве что нескольким, особенно умелым дельцам удалось остаться на плаву. Но это уже благодаря отменному художественному вкусу нынешних правителей.

При жизни музыку Николая Петровича исполняли очень много и по радио, и в концертах, во многих городах СССР. Этим он был обязан исключительно своей энергии, выражавшейся, впрочем, лишь в том, что он без устали показывал свои произведения исполнителям, ездил по городам, по музыкальным школам, не пренебрегал никакими возможностями. Но ни одного неблагородного поступка не совершил.

Прошло уже двадцать лет со дня его смерти, и приятной неожиданностью для меня был звонок из Сабаделя (городка вблизи Барселоны) одного из профессоров тамошней консерватории, который собирался играть альтовую сонату Николая Петровича и спрашивал меня, не знаю ли я что-нибудь об авторе.

Насколько я знаю, Николай Петрович был сыном богатых калужских сахарозаводчиков, что, как и положено, он всю жизнь тщательно скрывал. Вспоминаю его поездки в Калугу, откуда он возвращался всегда с неизменной саркастической улыбкой, видимо, сравнивая ее нынешний облик с тем, что запомнилось с детства. Но никогда ничего не говорил. Его родителям принадлежали в Калуге многочисленные дома и предприятия. Но, как бы то ни было, независимо от революционных событий, Николай Петрович в любом случае собирался посвятить себя музыке, которая была его призванием.

Говоря о его политических взглядах, я замечу только, что он понимал все раньше, чем Хрущев сделал свой доклад. Но если советскую власть он воспринимал как неизбежное зло и только уже в самых крайних проявлениях ее преступной сущности приходил в ужас и позволял себе показать это, то по-настоящему его мучило, огорчало и волновало все, что было связано с новой музыкой. Тут его чувства были обострены, он не пропускал исполнений новых сочинений (не стану называть имен) и возвращался домой, убитый тем, что казалось ему очевидным: шарлатанство, противоречащее всему, чему он учился и учил, и тому, что писал, имело какой-то выморочный успех у публики. И он все задавал себе вопрос: неужто мода может делать такие чудеса, заставлять людей мимикрировать? Конечно, он не поддался новым веяниям, продолжая писать то, что чувствовал и хотел высказать в своей музыке. Он очень страдал, искренно не понимал, что происходит.

Его приходы к нам, равно как и уходы, всегда отличались полной внезапностью. Раздавался звонок в дверь: на пороге Николай Петрович. Он быстро проходил в квартиру и усаживался, отлично понимая, что ему очень рады. Мы с мамой начинали суетиться, накрывать на стол и пр. Но когда все было готово, он мог заявить: «Ну, я пошел», – и исчезнуть так же стремительно, как появился. Иногда, конечно, он оставался, и тогда чаще всего они садились с мамой за рояль и играли в четыре руки. Он великолепно читал с листа, маме же предпочитал в этом отношении только Геннадия Рождественского, жившего с ним в одном подъезде, и «Толика», как все его называли, – Анатолия Александровича Александрова. Мне разрешалось присутствовать при их игре, прекрасная музыка оживала, становилась близкой, осязаемой – не покидало ощущение счастья сопричастности ей. Одни из самых счастливых моментов моей жизни. Десятки лет спустя мне подолгу играл, иногда целую программу и не один раз (как он любил), Святослав Теофилович Рихтер. Я испытывала не только восторг, волнение, но и смущение, даже вину, что все это слышу я одна.

Я прожила несколько жизней, вместивших множество событий, каждое из которых легко могло быть единственным и главным в жизни.

Николай Петрович Раков обладал совершенно уникальным чувством юмора. Находясь в ударе, был неистощим и смел на выдумки. Рузское лето. Улучив момент, Николай Петрович похищает из нашего коттеджа мамину огромную соломенную шляпу и юбку в крупный горох и с совершенно невозмутимым видом катается на велосипеде по всей Рузе в этом одеянии, внезапно возникая то на аллеях, то на реке, то в лесу под взрывы хохота изумлённой публики. Он тоже открыл простой секрет: удачно одетый в женскую одежду мужчина – это уже очень смешно. Да еще на велосипеде, сверкая из-под подола пышной юбки мужскими ногами.

В Рузе Николай Петрович славился и как неутомимый любитель лесных прогулок. Природа была его страстью. Никогда не видела таких огромных букетов синих полевых цветов, лесных фиалок – существуют ли они все еще, эти чудеса природы? Заядлый грибник, он с уму непостижимой скоростью уносился вперед и исчезал в лесу, предоставив всю компанию самой себе. Потом, всем на зависть, присоединялся к отчаявшимся грибникам с переполненной корзиной грибов, прикрытых, как и положено, ветками.

Николай Петрович был отличным плотником. Сначала он чуть ли не собственноручно построил великолепный дом на берегу Москвы-реки, противоположном тому, на котором стоял дом творчества композиторов «Руза». К этому времени он уже устал от «светской жизни» и неуютно чувствовал себя среди нового «контингента» (в основном «песенников» и их чад и домочадцев), населяющего Дом творчества. Потом он купил себе дом в Эстонии, в местечке Кясму, которое неизменно называл «Кясьму», и уезжал уже туда на все лето, прихватив кусочек весны и осени.

Николай Петрович всегда был неравнодушен к Прибалтике, Эстонии в особенности, и ездил туда наслаждаться жизнью и одеваться. По возвращении он появлялся на нашей улице в безукоризненном сером или синем костюме, прекрасных ботинках на толстой подошве и, отвечая быстрой своей ослепительной улыбкой на восхищенные взгляды встречных, летел стремительной походкой в консерваторию.

Всегда ощущалось что-то дьявольское в его внешности. Таким мог быть Воланд.

Я уже упоминала, что родители обыкновенно были очень заняты и не всегда могли уделить мне внимание. Николай Петрович компенсировал некоторые их недочеты. Когда в моих передних зубах зияли две огромные дыры, он, как всегда неожиданно придя к нам, молча взял меня за руку и отвел к зубному врачу. Мне запломбировали зубы.

Все мое детство, юность и оба замужества прошли под неусыпным вниманием и надзором Николая Петровича. Он принимал близко к сердцу все события моей университетской и личной жизни. Его советы всегда были советами искренне любящего и заботливого старшего друга. Он писал мне замечательные, интересные, с бездной юмора письма, подписанные НикПет. Разумеется, я всегда с благодарностью ему отвечала. Но и тут он был неистощим на выдумки. Помню, мы с Володей Познером решили написать ему письмо таким образом: сначала Володя написал свою часть, а потом между Володиных строчек я написала ему свое письмо. Мы ждали в ответ похвалы за наше остроумие, но дождались совсем другого. Он ответил нам письмом, написанным по спирали, концентрическими кругами с середины листа. Поэтому мы вынуждены были читать его, постоянно поворачивая лист бумаги, что было не так уж удобно. Мы были наказаны за свою выходку.

В ранней юности из-за ошибочного диагноза мне пришлось провести в постели не один год, и Николай Петрович приходил навещать меня чуть ли не каждый день, он относился ко мне бережно, как бы не замечая плачевного положения девушки, запакованной в гипс, – обсуждал со мной книги, новости, музыку и никогда не «жалел» меня, что было бы невыносимо. Эта доброта Николая Петровича, решившего, по-видимому, в каком-то смысле заменить так рано ушедшего папу, дорогого стоит. Я очень его любила.

Помню последнюю трагическую встречу с ним в 1990 году. Уже несколько лет как скончалась Лидия Антоновна. Он быстро шел по тротуару вдоль бывшей Партийной школы, весь в черном. Стоял тихий август. Я торопилась и чуть ли не бежала навстречу. Николай Петрович остановил меня и, глядя в сторону, очень быстро, но веско проговорил: «Ты знаешь, что я очень болен?» Я мгновенно поняла, что он говорит правду, и залепетала в ответ, что все пройдет, он все придумывает; он молча пошел своей дорогой. Я осталась стоять убитая. В ноябре 1990 года он умер. Я осиротела после его смерти, потеряла близкого человека, заинтересованного друга.

Николай Петрович иногда снится мне – я просыпаюсь всегда с радостью оттого, что как будто повидалась с ним. И наши встречи во сне никогда не бывают печальными.

Но перед глазами стоит в буквальном смысле «черный человек», встретившийся мне вблизи от дома и предупредивший о своей скорой смерти.

В том же втором подъезде жила одна из самых дорогих маминых подруг – Людмила Павловна Глазкова.

Маму всегда привлекали талантливые люди. Людмила Глазкова была очень талантливой женщиной. Как обидно, что я ничем не могу подкрепить свои слова. Нет записей, нет пластинок. Она была женой ярого рапмовца Мариана Викторовича Коваля, о котором помню немного: лысый, угрюмый, часто навеселе и по старой памяти входивший в «обойму» тип. Сочинял что-то неудобоваримо ходульное, всеми теперь забытое. Однако при жизни считался важной персоной. Он бросил Людмилу Глазкову, женился на некоей молодой, всегда и всем недовольной особе, и Людмила Павловна, человек шекспировских страстей, безумно страдала, проклинала его, рыдала, потом хвалила, потом он возвращался, и она принимала его, потом он снова уходил. Наконец, ушел совсем, Она осталась с сыном Игорем, про которого я уже многие годы ничего не знаю, потому что он был старше и не принимал меня всерьез. Людмила Павловна ушла в работу, исследование фольклора, преподавание, стала давать концерты, писать стихи.

Мама виделась с Людмилой, как она ее называла, разве что не каждый день. Они никогда не могли наговориться. Помимо пламенных страстей Людмилу Павловну отличал глубокий, острый, мужской ум и великолепное фундаментальное образование. В прошлом она была оперной певицей, и я прекрасно помню фотографии, на которых она юной красавицей изображена в роли Царевны Лебедь, которую пела. Не знаю, почему она покинула сцену. Может быть, как раз потому, что сочла это своевременным, не желая терзать уши и глаза видом полной дамы в возрасте, играющей роль воздушной молодой красавицы, как это обычно бывает. Но актриса остается актрисой до конца своих дней, и артистичность облика, проявлявшаяся в манере одеваться или причесываться, до конца дней отличала Людмилу Глазкову среди прочих женщин. Брошка, оборка, бантик, платочек; Бог его знает, как это делается.

Когда я ее узнала, она уже не пела в опере, а писала стихи и страстно занималась изучением фольклора. На всю жизнь я запомнила концерт, когда Людмила Глазкова в том еще старом, находившемся в подвале нашего дома зале Дома композиторов (во время войны он превратился в бомбоубежище), где кто только не выступал, начиная от Шостаковича и кончая Мессингом, пела русские народные песни. Тогда я впервые поняла, какая в них заключена красота, глубоко запрятанная, внутренняя, скрытая. Не квазиразудалые и квазипечальные суррогаты, которые мы привыкли слышать и которые я, всем сердцем чувствуя их музыкальную и звуковую фальшь, не любила и не люблю.

Ее концерт стал для меня огромным событием. Она пела негромко, выразительно, органично, из тайная тайных. Это было особенное исполнение – я говорю не о голосе, а о скрытой, интимной, глубокой печали, слышавшейся в каждом звуке, проникновении в смысл каждого слова. Ни одной из этих песен я никогда не слышала. Слезы текли из глаз весь концерт, от начала до конца. Не только у меня.

Может быть, чтобы понять все, что происходило и происходит в России, послушать русские песни в исполнении Людмилы Глазковой было в некотором смысле не менее полезно, чем прочесть много томов по истории, которые она-то, кстати, читала.

Обидно за молодых певиц, которым теперь позволено петь все, что им вздумается, за то, что у них никогда не будет возможности услышать Глазкову, чтобы прикоснуться к истинному заложенному в русской народной песне смыслу. И, как это обычно бывает, ее исполнению все шло на пользу: и Коваль, бросивший ее, и сопротивление властей, не позволявших петь эти песни, и вместе с тем огромная духовная и душевная культура. Горечь, тоска, обида, обреченная удаль, безнадежность и жажда счастья, красоты – все было в этом пении. Ее не отпускали со сцены. Красивая, по-русски осанистая, в скромном черном длинном платье, она все выходила и пела и пела снова, и люди испытывали настоящее потрясение в тот вечер. Это было искусство!

Не помню, чтобы она еще пела концерты. Уж наверняка начальство было возмущено: что это за печаль и тоска?! Русский народ любит «Яблочко» и «Катя бережно торгуется, все боится передать».

Я почти ничего не знаю о ее стихах – знаю, что она писала стихи для песен и романсов. Один такой «жестокий» стилизованный романс мама написала вместе с ней: «Я разлюбила Вас, / В сердце огонь погас, / Прошлого мне не жаль, / Я холодна, как сталь» и т. д. – об объятой ревностью женщине. Этот романс, почти шутку, в исполнении Клавдии Шульженко публика очень любила.

В начале пятидесятых годов мама с «Людмилой» заходили в нашу столовую, включали телевизор, гасили свет и долго-долго разговаривали шепотом под оптимистические звуки, которые издавал телевизор. Я уже и тогда понимала, что они ведут «политические» разговоры, потому что никакие другие не нуждались бы в такой конспирации. Я не слышала ни одного слова, но, видимо, они хорошо друг друга понимали и уже совершенно трезво смотрели на многие события нашей истории, прошлого и настоящего.

Людмила Павловна привила и маме любовь к подлинной русской народной песне. В конце жизни мама встретилась с Анной Васильевной Рудневой, неутомимой исследовательницей и собирательницей фольклора, издавшей сборник русских народных песен. Для нескольких из них мама сделала обработки. Песни были иной раз в сложных размерах (я помню, например, пять четвертей, а не привычные четыре, три или две четверти). Все считалось в те абсурдные времена предосудительным: даже непривычный размер.

Трудно объяснить новому поколению, каким страхом была наполнена жизнь людей того времени, – страхом не только за себя, но и за родственников, детей, родителей. Я часто думаю о том, как теперь жестоко обвиняют поколение наших отцов и матерей за этот страх, панический страх всего населения оказаться в числе невинных жертв режима. И мне приходит в голову такая хронология этого страха: после периода слепой веры в победу высших идеалов, когда большинство людей было искренне убеждено в высокой справедливости властей, завертелась, неумолимо набирая обороты, кровавая мясорубка, и настолько это не могло сосуществовать рядом с высокими словами, что люди просто не в силах были поверить в реальность происходящего, – они только видели, как стремительно, словно в мультипликации, из кадра исчезают то отец, то брат, то друг, то великий поэт. Людей сковал страх перед ирреальностью происходящего. Но так или иначе уже многие знали, что им грозят именно смерть, пытки, потеря семьи. Даже я, еще девочкой, не могу забыть, какое впечатление чего-то не вмещающегося в мозги произвело на меня внезапное исчезновение из нашей жизни Льва Квитко вместе с подаренной мне им книгой стихов, которые я обожала. По тому, как мне не хотели отвечать, я понимала, что произошло что-то чудовищное, что мой ум и сердце отказывались принять.

При Хрущеве это зачастую были последствия того же страха: помню, как понуро брели гости после приема Хрущева, устроенного им интеллигенции в 1957 году (я была на нём с мамой, так как у нее не было мужа и ей разрешили взять меня), на котором Хрущев оскорблял Шагинян, упрекал Микояна за то, что он прозевал «Шагиньян», называл Алигер врагом. Все были уверены в том, что на следующий день уж Алигер-то точно арестуют. Когда этого не произошло, интеллигенция поняла, что, кажется, наступают другие времена. И они наступили. Каждое выступление Хрущева носило характер общегосударственного скандала, но иногда даже можно было ему возражать. При Брежневе страх пришел на смену не идеалам, а страху. Этот новый был не диким, а привычным страхом. Понемногу сажали или высылали диссидентов, выслали Солженицына, уехали со скандалом Ростропович и Вишневская, но уже не убивали. Люди перестали исчезать.

Когда после доклада Хрущева на XX съезде у меня открылись наконец глаза и я старалась не пропустить ни одной книги самиздата и тамиздата, буквально не в силах переварить чудовищные злодеяния, которым подвергли страну, я все думала: неужели люди так и не узнают правду, и, помимо страдания, испытала облегчение, когда Солженицын опубликовал «Архипелаг ГУЛАГ». Теперь так или иначе, рано или поздно, все смогут узнать обо всем.

Но, конечно, после периода другого, «привычного» страха никто не помышлял о том, что жизнь в нашей стране может перемениться кардинально, что ее жители вдохнут запах свободы. Как бы уродливо ни складывалась теперь жизнь в России (уродливая система не может развалиться красиво – только уродливо), все же мы узнали свободу печати, свободу передвижений. До Горбачева никому даже и не снился такой поворот истории. Наши родители до этого времени не дожили.

После смерти Сталина можно было хотя бы не совершать подлостей добровольно. Стало необязательным вступление в партию. Маму неоднократно уговаривали совершить этот шаг во все времена, сулили немедленное вознаграждение – премии, звания и т. д. Однако мама всегда отвечала одно и то же: «Пойми, дорогой Б., я бы с удовольствием, но я совершенно тупая и никогда не смогу выучить устав». «Но, Зара, мы не будем тебя спрашивать устав, ты просто подай заявление и все». Уговоры были бесполезны. Между тем, как известно, такой отказ означал существование как минимум на втором плане. Но тут уж каждый решал сам в меру своей порядочности. Вспоминаю еще один мамин аргумент: «Но вам же нужно состоять в блоке с беспартийными? Вот я и буду этими беспартийными». (Сейчас подумала, что молодые люди теперь могут и не знать об этом лозунге «блока партии с беспартийными, по-моему, «элементами».)

Во втором подъезде жили еще одни наши друзья – Юровские. Замечательный, добрый, интеллигентный человек Владимир Михайлович Юровский, композитор, симфонист, называвший меня Валенсией (и у меня всякий раз возникал в воображении томик Лопе де Вега из нашего книжного шкафа, и в голову не могло прийти, что увижу настоящую Валенсию), его жена, мудрая красавица Симона, и крошка сын. Это необычайно дружное семейство целиком посвятило себя воспитанию сына Миши. Владимир Михайлович был композитором-симфонистом; в Большом театре шел его балет «Алые паруса», и это уже было очень много. По радио звучали его симфонии. Он в хорошем смысле этого слова (без помощи партии и правительства) пробивался сквозь обычные для творческого труда препоны, дружил с порядочными людьми. Среди них можно было найти и Файера – главного балетного дирижера ГАБТа, и Преображенского, главного «принца» балетов ГАБТа и т. д. Я уже много раз убеждалась в том, что обе заповеди Михаила Афанасьевича Булгакова (насчет негорящих рукописей и «никогда ничего не просите, сами придут и все предложат») работают, увы, очень редко. Шуман – Шопена, Чайковский – Рахманинова поддерживали, открывали им дорогу, Римский-Корсаков оркестровал Бородина – много есть тому примеров. Тогда и рукописи не горят.

Симона Юровская, на редкость пикантная женщина, с усиками над верхней губкой, полная, но необычайно гибкая, выделывавшая буквально цирковые трюки на крышке рояля и тем развлекавшая гостей, олицетворяла собой умную и деятельную жену и мать. Великолепная хозяйка, она часто устраивала щедрые и веселые приемы, она сделала свой дом привлекательным, и мне доводилось встречаться там с многими выдающимися музыкантами. Судьба Миши Юровского сложилась с помощью родителей очень удачно. Тяжело далось Владимиру Михайловичу решение о вступлении юного Миши в партию, но… я уже слишком много писала о том, какие очевидные положительные последствия всегда имел этот поступок для дальнейшей жизни. Кто тогда знал, что впоследствии членство в партии лучше будет скрывать…

После внезапной смерти от инфаркта Владимира Михайловича убитая и сразу постаревшая Симона Давыдовна не захотела оставаться жить в своей квартире, в доме, где каждый шаг напоминал о Владимире Михайловиче. Она переехала вместе с Мишей куда-то на Кольцо, потом Миша женился, у них родились два сына и дочь, потом киевские родители Мишиной жены съехались с Симоной, при этом все продолжали жить необыкновенно дружно, а теперь Миша дирижирует одним из оркестров в Германии и живет в окружении всей своей семьи. Трагически рано умерший Владимир Михайлович был бы, конечно, счастлив: его главная мечта – успех дирижёрской жизни Миши – сбылась.

Однако ослепительный успех ждал впереди: внук Владимира Михайловича Владимир Юровский-второй, сочетающий в себе трудно соединяемые качества, воплотившиеся в нём с одинаковой силой: огромный талант, устремлённый в неустанный поиск неоткрытого еще музыкального богатства, страсть к работе, отвагу, красоту, облик… Не довелось дедушке услышать его, увидеть за дирижёрским пультом самых знаменитых сцен мира. Впрочем, кто знает… Может быть, какие-нибудь отрывочные законспирированные потусторонним миром сведения дошли…

Среди самых близких, а может быть, самыми близкими друзьями Юровских были Ольга Васильевна Лепешинская и ее муж генерал КГБ Л. Ф. Райхман. Его дочь от первого брака – Шура Райхман, похожая на Одри Хэпберн – была одной из самых близких подруг моей университетской юности. Ольгу Лепешинскую я больше всего помню на Рижском взморье в композиторском доме творчества в Яун-Дубултах. Там обычно проводили лето и Юровские, и пятилетний Миша пользовался популярностью благодаря своему знаменитому «пока», неизменно и членораздельно, не наспех произносимому им при прощании со взрослыми.

Необычно одетая, в платье других планет, с самыми синими глазами, которые я видела в жизни, Лепешинская не была красива, но фантастические туалеты, всенародная слава и сияние этих глаз всегда неудержимо влекли к ней все взоры. Прима-балерина ГАБТа, на сцене она ослепляла блестящей виртуозной техникой танца, которой, кроме нее, владела разве что Дудинская. Благодаря Ольге Васильевне мы с Шурой не выходили из Большого и без конца смотрели снова и снова знаменитые балеты: «Лебединое озеро», «Золушку», «Ромео и Джульетту», «Жизель» и «Алые паруса» Юровского. Благодаря Ольге Васильевне я десятки раз видела на сцене Галину Уланову, каждое появление которой вызывало у меня слезы. Она только возникала в каком-нибудь дальнем углу сцены, а у меня уже щипало в носу.

Уланова не нуждается в моих похвалах – ее гениальность не ставится под сомнение даже «самой» Майей Плисецкой. Для меня она стоит среди гениев двадцатого века рядом с Рихтером, Шостаковичем, Прокофьевым. Мало и плохо ее снимали. Все же имеющие глаза и уши поймут. Каждое ее движение было пронизано самой поэзией, музыкой, красотой, являло безупречный вкус, безграничное мастерство – словом, в ней жила непостижимая Тайна искусства.

В Яун-Дубултах появлялся огромный черный лимузин, из него выходили Райхман с Лепешинской, и все сразу ощущали значительность и далекость этой блестящей пары. Так как мы с Шурой виделись в Москве почти каждый день, я хорошо знала генерала Райхмана в быту и могу сказать только, что он был внимательным отцом и гостеприимным хозяином, к тому же обладавшим прекрасным образованием. И что же? Выяснилось, что именно этот милейший генерал лично допрашивал, например, мою тетю Марину Спендиарову. Тетя Марина потом рассказывала об этих допросах, потому что мне, конечно, хотелось совместить в голове две этих ипостаси. Она говорила: единственное, что отличало допросы генерала, это его невероятное высокомерие по отношению к ней. После развенчания культа личности и генерала Райхмана развенчали и куда-то переселили, так что я больше его не видела. Ольга же Васильевна осталась жить в первом доме по левой стороне улицы Горького, теперь Тверской.

Отчетливо вижу еще одну пару из третьего подъезда: балкон второго этажа, заросший или вернее усаженный какими-то диковинными растениями и цветами (ни у кого в доме такие не росли), среди цветов грузный невысокий мужчина с далеко выступающим животом, рядом выхоленная красавица, его жена, официально (это в те-то времена!) массу времени уделявшая своей внешности и провозгласившая, что желает быть красивой и ухаживать за собой столько, сколько нужно, чтобы нравиться мужу, а мужа она боготворила и называла Голубым Ангелом, и это настолько не вязалось с внешностью пузатого грузного мужчины, что постоянно вызывало беззлобные насмешки. Голубым Ангелом был Валентин Кручинин, сочинявший музыку для ресторанов, цирка и т. д. Почему и был богат. Но это так: картинка. Еще одна иллюстрация к жизни того времени, когда воззрения Натальи Константиновны Кручининой казались неприличными, крамольными, хотя при взгляде на нее любая женщина не могла не испытать желания походить на нее. Потому что красавиц было немало, но вот такая выхоленность, которую я, и то нечасто, встречала только на Западе, была совершенной редкостью. Объявлять о таких «буржуазных» штучках в открытую! Это уж увольте!

Юровские, Раковы, Наталья Петровна Рождественская, Людмила Глазкова – все это были близкие друзья мамы. И мои.

В четвертом подъезде жил самый «государственный человек» из нашего дома Тихон Николаевич Хренников, который бессменно руководил Союзом композиторов СССР уж не знаю сколько десятков лет. Был членом Ревизионной комиссии ЦК и т. д. и т. п. Все это известно. В разгар перестроечных лет хорошим тоном было изобличать его во всех грехах. Я не собираюсь вскрывать сущность сложного вопроса, мог ли находящийся при советской власти на самых высоких должностях человек оставаться человеком, но хочу сказать то, что знала сама по своему опыту, и это может внести крошечную деталь в его сложный и противоречивый портрет.

С Твардовским его объединяла некоторая общая опасная деталь биографии, обязывающий ко многому дамоклов меч.

Я помнила Тихона Николаевича, Клару Арнольдовну и их дочь Наташу из четвёртого подъезда с самого детства. Однако по делу мне пришлось впервые теснее соприкоснуться с ним во время болезни мамы и после ее ухода из жизни.

В 1965 году у мамы случился первый, очень тяжелый инфаркт. В тот же день я обратилась к Тихону Николаевичу и попросила его помочь положить маму в хорошую больницу. Я позвонила ему по телефону, робея. Он снял трубку. Он всегда сам снимал трубку. В годы, последовавшие после маминой кончины, я пыталась время от времени дозвониться кому-нибудь из ее знаменитых друзей – не стану приводить их имен, потому что занятость не вина. Ни по одному из телефонов никогда никто из них не ответил. Когда же, собравшись с духом, я набирала номер Тихона Николаевича, в трубке раздавалось ласковое и протяжное с интонацией наверх «аллооо». Я старалась всегда говорить как можно быстрее, чтобы не занимать его время, отчего моя косноязычность только усиливалась. Помню, как я сообщила ему о несчастье, – у мамы тяжелый инфаркт. Он очень огорчился и сам без лишних слов сказал, что сделает все возможное. Уже на следующий день мне позвонили из Кремлевского отделения Боткинской больницы, и маму положили туда. Хорошо, что именно туда, потому что там были не «анкетные», а настоящие врачи, и они ее выходили, хотя положение сначала было угрожающим. Во время маминой болезни я всегда обращалась непосредственно к Хренникову, а так как у мамы было пять инфарктов, мне пришлось сделать это много раз, и он всегда помогал мне. Могу ли я забыть об этом? Никогда. Это было дело, а не слова.

Благодаря прекрасным врачам Кремлевского отделения Боткинской больницы мама прожила после первого инфаркта еще двенадцать лет.

Кроме очевидной демократичности, государственность Хренникова заключалась и в том, например, что его знаменитая в обществе жена Клара Арнольдовна могла уже в дверях своей квартиры, в момент моего ухода (не помню, по какому случаю я оказалась там в это утро) спросить: «Валюша, а вы едите по утрам овсяную кашу?» Я честно ответила, что никогда. Клара Арнольдовна страшно возмутилась и сказала: «Как же так! Мы с Алексеем Николаевичем каждое утро обязательно едим на завтрак овсяную кашу». Никогда не отличавшаяся сообразительностью, я только потом поняла, что речь идет об Алексее Николаевиче Косыгине, у которого Хренниковы регулярно завтракали. Не могу не заметить, что Косыгин, как это и было всегда известно, не в пример своим последователям, отличался скромностью и ел на завтрак овсяную кашу. А в Испании я случайно узнала, что ели на завтрак члены брежневского Политбюро. Оказывается, авокадо! «Вы не едите авокадо? Так ведь это была основная пища Политбюро Брежнева». Мы стали есть авокадо. Это действительно прекрасный плод. Но каждый раз мешает воспоминание о стариках, жующих авокадо на своих высоких должностях. Так что не так-то все просто с анекдотами об их долголетии. Секрет в авокадо.

По своему положению Хренников давным-давно, вслед за Мурадели, Новиковым, Хачатуряном и Кабалевским, должен был бы переехать из нашего дома не в огаревский, тоже для композиторов, и даже не в высотку на Котельнической набережной или площади Восстания, а в самый что ни на есть цековский. Но он отказывался от предложения переехать в Плотников переулок столько, сколько это было возможно, до последнего. (Практически его вынудили сделать это – члену Ревизионной комиссии ЦК по чину не полагалось жить на нашей Миусской – Готвальда.)

«Государственность» Хренникова я прочла однажды в его глазах. Могу сказать, что трижды в жизни столкнулась глаза в глаза с взглядом государственного человека.

Все три раза эти государственные взгляды были совершенно одинаковыми – тяжелые, стальные, непроницаемые, но проницающие насквозь. Начну с первого. Первый государственный взгляд устремил на меня американский посол в период жизни с Владимиром Познером. Мы пришли на прием в посольство – было это еще до рождения Кати, то есть примерно в 1959 году. Для меня в те годы оказаться на приеме в американском посольстве было все равно, что на Луне. Акулы империализма и так далее. Посол стоял в дверях и, не поднимая глаз, пожимал каждому из проходящих мимо него гостей руку в ответ на их вежливые, чтобы не сказать заискивающие, «здравствуйте». Я же умудрилась от страха сказать послу вместо «здравствуйте» «до свиданья». И он поднял на меня тяжелый взгляд, без удивления, без улыбки, и это был первый государственный взгляд.

Второй свинцовый государственный взгляд принадлежал Тихону Николаевичу.

Мамы уже не было. Незадолго до своего ухода из жизни она сказала мне: «Имей в виду, что второй фортепианный концерт – это мое лучшее сочинение». Отлично помню, как мама еще в Рузе показывала этот концерт именитому дирижеру, и он обещал ей дирижировать им. Но что касается него, то (как раз в отличие от Хренникова) дозвониться ему оказалось полной утопией. Потеряв надежду, я даже написала ему, но (в отличие от С. Т. Рихтера, который рано или поздно отвечал всем своим корреспондентам) знаменитый дирижер, конечно, не удостоил меня ответом. И вот я хорошо помню по прошлой своей жизни: когда делать было нечего и все двери оказывались наглухо запертыми, что я делала? Что делали все? Обращались к «Тихону», как его называли между собой. И он всегда, если мог, помогал. Я совершенно не собираюсь забывать об этом. К этому я еще вернусь. После тщетных попыток связаться с дирижером я позвонила Тихону Николаевичу, услышала ласковое «аллооо» и попросила его о встрече. Он предложил мне зайти в тот же вечер. (Все же не могу не вспомнить об одной подробности: я пришла во время передачи «Время» – показывали какую-то забастовку в Риме; я, хоть и волновалась перед предстоящим разговором, все же бросила взгляд на экран телевизора и лишний раз подивилась красочности толпы, великолепно одетой, веселой, и лица… лица… Каждое привлекало внимание породистостью, романским обликом, отсутствием агрессивности. В тот самый момент, когда я об этом подумала, Клара Арнольдовна вдруг произнесла: «Тиша, посмотри, какая унылая, однообразная толпа». Я просто онемела от удивления. Но, видимо, каждый видит то, что хочет увидеть. И Кларе Арнольдовне хотелось почему-то увидеть итальянцев именно такими, унылыми и однообразными.) Но вот кончилась программа «Время», и Тихон Николаевич пригласил меня за стол, – по-моему, у него не было даже кабинета, потому что он всегда проявлял необыкновенную доброту ко всем многочисленным родственникам Клары Арнольдовны и ими были заселены все комнаты.

«Слушаю тебя», – сказал Тихон Николаевич, и я сбивчиво, как всегда в ответственные моменты, стала рассказывать ему про второй мамин фортепианный концерт, про ее слова, что это лучшее сочинение, про дирижера – ну в общем все, что так волновало меня в этой истории. Я взглянула на Тихона Николаевича, вольготно сидящего в красном бархатном халате в широком удобном кресле, и просто-таки споткнулась о его взгляд: он смотрел на меня глазами государственного человека, решавшего в тот момент, насколько справедливо и достойно внимания то, что я говорю. Он всегда высоко ценил маму как композитора и, наверное, уже прикидывал мысленно, кому он может поручить исполнение концерта. Я поняла, что говорю не с хорошим знакомым, знавшим меня с рождения, а с государственным деятелем. Я почти не узнала его глаза, полуприкрытые веками, и из-под полуопущенных век этот самый стальной государственный взгляд, лишенный каких бы то ни было сантиментов. Чтобы окончить этот рассказ о мамином фортепианном концерте, скажу только, что Тихон Николаевич и на этот раз оказался верен себе, и вскоре концерт был записан на радио в исполнении Бориса Петрушанского и Московского симфонического оркестра под управлением Вероники Дударовой. Это была одна из моих немногочисленных побед.

В других случаях честь победы над забвением принадлежит только музыке. Появилось великолепное новое издание романсов в Москве. Или как это случилось только что, когда оркестр Берлинского радио исполнил по радио, а потом и записал на компакт-диск оба фортепианных концерта мамы. Такое торжество справедливости я рассматриваю как чудо.

Т. Н. Хренников не сомневался в том, что мама была награждена по заслугам. К сожалению, его неправота обнаружилась только в тот трагический момент прощания с мамой в зале Союза композиторов, который неотступно стоит передо мной. В картинной позе Кабалевский, обращаясь уже к телу, сказал: «Да, Зарочка, при жизни ты не была избалована почестями». В тот момент я была в очень плохом состоянии и все же не могла с ужасом в душе не прореагировать на эту фарисейскую фразу. Я-то хорошо знала, почему мама не была избалована почестями.

В свое время мне посчастливилось стать другом кристальной чистоты человека – Заруи Апетовны Апетян. Лет за десять до своей смерти она, больная раком груди, вызвала меня к себе (я в то время работала над переводами с английского замечательных статей и интервью С. В. Рахманинова для издаваемого ею трехтомника Литературного наследия С. В. Рахманинова, но это тема для отдельного разговора. Сколько благодарных откликов получила теперь «пробитая» благодаря ее твердости и уверенности в святости выполняемого ею долга «Автобиография» Рахманинова в пересказе Оскара фон Риземана, которую мне довелось перевести). Поэтому, идя к Заруи Апетовне, я думала, что она, необычайно дотошная во всем, что касалось точности перевода и верности стиля, вызывает меня по этому поводу. Оказалось, совсем другое. Заруи Апетовна считала, что скоро ей придется расстаться с жизнью, относилась к этому философски, смотрела правде в глаза (благодаря удачной операции она прожила еще несколько лет и даже защитила докторскую диссертацию) и решила перед своей кончиной открыть мне правду.

В течение многих лет она была членом комитета по Государственным премиям (тогда Сталинским). Она сказала мне: «Я хочу, чтобы вы знали, кто каждый раз (а выдвижений было пять) кривился и считал, что вашей маме не надо давать премию. Я хочу, чтобы вы знали: это был Кабалевский».

И при этом кощунствовать над гробом! Страшное время породило фарисеев.

Хренников тогда же после прощальной церемонии подозвал меня к себе и стал уверять, что мама, конечно же, получила звание народной артистки, к которому была представлена и официально уведомлена об этом уже несколько лет тому назад. Мне пришлось разубеждать его. Так что, как и все власть имущие, он тоже был в некоторой степени изолирован от информации. Он знал, что мама представлена к этому званию, и был уверен, что она его получила, а уж кто на этот раз постарался с таким промедлением, которое опередила смерть, я не поручусь.

Напишу и про третий государственный взгляд, которого удостоилась здесь, в Каталонии. Так получилось, что на семьдесят первом году жизни Франсиско Самаранч, родной брат Хуана Антонио Самаранча, бессменного председателя Олимпийского комитета, захотел изучать русский язык, и я оказалась его учительницей.

Ежедневное общение с ним в течение полугода оставило заметный след в моей жизни. Все было здесь внове в моей барселонской жизни. Помню, я так боялась опоздать к началу урока (первый же разговор с сеньором Франсиско по телефону явно указывал на его строгий характер), что накануне специально поехала по его адресу, чтобы на другой день не было никаких неприятных неожиданностей. Впоследствии оказалось, что и сам сеньор всегда поступал так же в подобных случаях.

Сразу же произвела на меня впечатление его улица, широкая авенида Тарадельяс, с аллеей посредине и двусторонним движением в два ряда. В старом, начала века, красивом доме сеньор Франсиско занимал шестой этаж. Все это я рассмотрела и на следующее утро поехала на свой первый урок. Не скрою, все мне было интересно, но когда сеньор со словами “Ya voy? Ya voy” («Иду, иду» исп.) открыл мне дверь, сердце у меня упало. В тот самый момент, в первый же миг нашей встречи я подумала, что в один прекрасный день я приду и не застану его у дверей. И кто-нибудь скажет мне страшное. Изжелта бледный, с тонкими чертами все еще прекрасного лица, аристократическими руками, он, это было очевидно, уже стал жертвой пожирающей его болезни. Учтивый, очень строгий, крайне серьезный и обреченный сеньор.

Мы прошли через анфиладу из трех комнат, обставленных старинной, несколько обветшавшей, но красивой мебелью, с большими настенными портретами, в его кабинет с камином, подошли к столу, накрытому скатертью, с аккуратно приготовленной бумагой, ручками и пр.; сеньор подставил мне кресло, и мы начали заниматься русским языком! Что больше всего отличало учебный процесс, кроме прилежания и старательности, так это пунктуальность, я бы сказала, даже некая ритуальность наших занятий. Каждый день в перерыве мне предлагали кофе, черный и крепкий донельзя; сеньор курил и пил этот кофе – после четырех инфарктов, с одной почкой и уже больной, как я потом узнала от него, раком. Он вскоре проникся ко мне полным доверием, и оно простиралось от показа мне всех результатов его медицинских исследований до переписки с некоей швейцаркой, организовывавшей помощь в реконструкции Большого театра. Почему-то он доверял мне совершенно. Швейцарка хотела знать его мнение, так как мой ученик был опытным адвокатом. Он с гордостью рассказывал мне о своем брате, который, мол, снимает трубку и запросто говорит с Клинтоном или с кем угодно еще. Так как Хуан Антонио, бывший посол в СССР, знал русский язык, подозреваю, что сеньор Франсиско, которого брат обещал летом взять с собой в Санкт-Петербург, хотел удивить его своим русским.

Должна сказать, что если бы молодые испанцы проявляли столько рвения, сколько проявлял мой сеньор, они бы выучивали даже русский язык с большей легкостью. Никаких штучек из всяких там «ускоренных методов» он не признавал и желал знать все досконально. Конечно, память его подводила, но через месяц мы могли уже немного говорить на самые простые темы. Он исписывал десятки листов бумаги, учась писать на кириллице, и, что очень меня тронуло, возмутился, что у меня нет дубликатов тех упражнений, которые я для него сочиняла. Вместо «Клава – наш депутат». Он не поленился сделать копии сам, но потом уж я следила за этим и каждый раз показывала ему, что у меня есть несколько экземпляров.

Пожалуй, это был самый большой консерватор, которого мне довелось встретить в жизни. Аристократ и консерватор. К России относился с огромным пиететом и не уставал повторять, что все там будет прекрасно. Нужна только сильная власть, лучше всего – царь.

У него были готовые теории на все случаи жизни, совершенно антидемократические. Он не считал, что выборы должны быть всеобщими, так как «народ ничего не понимает»; был убежден, что демократия ведет к распущенности, неумению и нежеланию работать, коррупции. Очень высоко ценил Франко. Что говорить, – я, конечно, не особенно спорила с ним, – мне было интересно из первых рук услышать столь неожиданные взгляды. Помню, как он ворчал, что я разговариваю с домработницей. «Ее дело убирать, – ворчал себе под нос сеньор, – и ничего больше». А я, мол, такая важная сеньора (жена Марка, «катедратико» из Барселонского университета) и замечать ее не должна. В этом случае, впрочем, мы пришли к молчаливому соглашению, что я все же буду с ней разговаривать. Замену испанского языка каталонским он называл «катастрофой», хотя по происхождению принадлежал к одной из самых знатных каталонских семей и давал мне читать на каталонском языке либретто опер Вагнера, считая их переводы великолепными примерами каталонского языка.

Видимо, были у него соображения более широкого масштаба, чем амбиции каталонских политиков. Кстати говоря, везде можно натолкнуться на труднопостижимые масштабы коррупции, – вся Каталония упала в обморок, когда ВДРУГ выяснилось, что Жорди Пужоль, признанный политик и глава автономии, оказался владельцем «заводов, газет, пароходов» в Швейцарии. Это был настоящий удар. Даже мы, иностранцы, с трудом могли в это поверить. Впрочем, только из-за недостатка воображения. Оказавшись разоблаченным, он быстро изменил свою манеру поведения, и на смену вкрадчивой любезности пришла злоба и грубость. А я-то… Как-то в одной из газет были помещены фотографии квартир членов правительства. Скромные, двух – трехкомнатные помещеньица, и самая маленькая у кого? У Пужоля. Мы восхищались, рассказывали друзьям. И вот что оказалось.

Вернусь к сеньору Франсиско. Все домашние – сыновья, внуки и, может быть, даже сеньора Арасели, веселая и приветливая жена сеньора Франсиско – считали его занятия капризом, но он упорно продолжал трудиться, пока не произошло именно то, о чем я подумала, увидев его впервые. Однажды я пришла, мне открыла сеньора Арасели… Через три дня сеньор Франсиско скончался в больнице, и чуть ли не последними его словами перед тем, как впасть в бессознательное состояние, была просьба предупредить Валентину, чтобы зря не приезжала. В памяти у меня он остался как достойнейший человек, с тонким юмором, огромным жизненным опытом, настоящими глубокими знаниями во многих областях, как джентльмен, аристократ, труженик, убежденный в своей правоте, не знавший сомнений в политических взглядах.

Через неделю нас пригласили на отпевание. Мы пришли в католический собор, весьма аскетического вида, и неожиданно увидели, как собирается буквально праздничная толпа, все разодетые, дамы с «укладками», в драгоценностях, все любезные друг с другом, – как говорится, люди одного круга, наконец, собравшиеся вместе и жаждавшие общения, веселые, – меня очень покоробило, что о сеньоре Франсиско как будто никто и не помнил. Мне и до сих пор кажется, что не все эти люди отдавали себе отчет в том, по какому поводу они собрались. А может быть, это особенная сдержанность. Таковы традиции. Скорее именно традиции. Голосить не положено. На передних скамьях расположились сеньора Арасели, четыре сына, внуки, Хуан Антонио Самаранч. Когда священник кончил читать проповедь, он объявил собравшимся, что теперь они могут, пожалуйста, без всяких лишних слов, пожатием руки выразить соболезнование сеньоре Арасели и уходить через такие-то двери. Мы стали в очередь. А я-то действительно была глубоко расстроена смертью сеньора Франсиско, на глазах у меня стояли совершенно неуместные слезы, и когда сеньора Арасели меня увидела, она буквально бросилась в мои объятия. Легкое замешательство, вызванное таким нарушением ритуала, заставило взглянуть на меня самого сеньора Самаранча. Кто-то что-то шепнул ему на ухо обо мне, и я снова ощутила на себе тяжелый, без всякого выражения, налитый свинцом взгляд. Но мы уже шли к указанным дверям и вскоре очутились на улице. Царствие небесное сеньору Франсиско.

Возвращаясь к Тихону Николаевичу, думаю, что как раз та самая демократичность, о которой я писала, и была высшим проявлением его государственности. Члены Союза композиторов в своем подавляющем большинстве его любили, а это немало. Он оставался на своем высоком посту при всех режимах не только благодаря гибкому поведению, но, конечно, благодаря этой любви.

Государственный ум Тихона Николаевича выразился, в частности, в том, что его «alter ego» во всех сферах деятельности оказалась Таисия Николаевна Кошко, личный и всецело преданный ему секретарь. Без рассказа о ней неполным был бы и рассказ о Хренникове. Высокая, крупная, представительная блондинка, импозантная, всегда собранная, элегантная, с очень породистым лицом, носом с горбинкой и небольшими проницательными светло-зелеными глазами, Таисия Николаевна не была только лишь идеальным секретарем. Этого ой как мало. Прежде всего это была личность, а не просто исполнительная и точная помощница. Она обладала быстрым и достаточно глубоким умом, великолепным чувством юмора, моралью, притягательностью, интуитивным чутьем в отношении людей, их поступков и даже их творческого веса. Она была осведомлена обо всех проблемах членов Союза композиторов, их жен и детей. Многие решения она брала на себя, и, насколько я могу судить, это были мудрые решения. Дверь в ее кабинет всегда была открыта, туда мог заглянуть и войти каждый, – правда, Таисия, как называла ее мама, никогда не выпуская изо рта сигареты, своим низким глухим голосом постоянно говорила одновременно по множеству телефонов (дел у Хренникова было невпроворот), но если было очень нужно, то Таисия Николаевна делала паузу, выслушивала пришедшего и в мгновенье ока проникала в суть дела. Все очень любили ее. Она умерла внезапно, от инфаркта – помню общее горе и знак вопроса (что теперь с нами будет?).

Пришлось Тихону Николаевичу подыскивать на смену Таисии Николаевне нового секретаря. Ею стала Кара Долуханян, вдова композитора Александра Долуханяна, трагически погибшего в автомобильной катастрофе на пути в Рузу на обледенелом Минском шоссе, – машина врезалась в каток. Взять ее к себе в секретари было актом доброй воли со стороны Хренникова, так как, во-первых, давало ей средства к существованию, а во-вторых, отвлекало от тяжелых личных переживаний. Но вот чего нельзя было не заметить: Кара была копией Таисии Николаевны – рост, манеры, низкий голос. Это поражало. Но не было уже мамы, и я ничего не могу сказать о ее рабочих качествах. Я в заветном «Таисином» кабинете больше не бывала.

Жаль, конечно, что Тихона Николаевича окружали не особенно талантливые люди, часто бессовестные льстецы, оцепившие его плотным кольцом. Но разве это не бессмертная особенность, присущая власти? Уходят лучшие, и на смену им приходят ничтожества, рвущиеся ближе к заветному пирогу.

Интересно, что когда после перестройки все знаменитые, официально признанные поэты, писатели, композиторы и художники остались знаменитыми, но знаменитыми плохими писателями, композиторами, поэтами и художниками (и это одно из завоеваний перестройки) – радостно было наблюдать, как перестали звучать бездарные произведения, написанные по всякому случаю, к каждому шагу партии и правительства, исчезли с книжных прилавков произведения литераторов, каждый из которых мог бы теперь поменять свою фамилию на настоящее имя Демьяна Бедного, то есть все Придворовы, – этого не случилось с музыкой Хренникова. Как это ни удивительно, я не знаю ни одной песни или оратории типа «Ленинианы», которая принадлежала бы перу Хренникова. Остались симфонии, любимые песни, знаменитая «Колыбельная Светланы», «Как соловей о розе», прекрасная театральная и киномузыка, не имеющие никакого отношения к политике. Чаще всего это была музыка к комедиям. Хренников остался известным композитором России, но не плохим, а хорошим.

И теперь два слова о предательстве, неизбежно сопровождающем власть. Некая энергичная дама, профессор консерватории, большой мастер закулисных интриг, никогда не отличавшаяся чистотой помыслов, вскоре после начала перестройки опубликовала в газете «Культура» разгромную статью о Хренникове, сопровождавшуюся как в добрые старые времена подборкой писем в поддержку. Я вскользь просмотрела статью (вот тут надо отдать справедливость автору – пишет она прекрасно), а потом стала смотреть подписи единомышленников. И напоролась на одну. Вот, подумала я, этот-то наверняка вступит в спор с профессором. Я, да и все слишком хорошо знали, сколько сделал для автора этого письма Тихон Хренников. Тут, впрочем, и его вина была. Потому что новый грузинский друг был неискренним человеком и лишённым дара композитором. Основной его чертой была угодливость и полная уверенность, что с помощью лести и денег можно достичь абсолютно всего. Не знаю, как насчет денег, но лестью он, во всяком случае, добился многого: роскошной квартиры в Москве на улице Огарева, поступления сына в Московскую консерваторию, чинов, званий и так далее. Конечно, никто его всерьез не принимал, но он получил то, чего хотел. И вот, настроенная на защиту высокого покровителя, я начинаю читать его письмо… и, о ужас! Он во всем и всецело поддерживал даму, по обыкновению бездарно и довольно безграмотно. Такие бывают дела.

Помню, прочтя эту статью, один из друзей мужа, математик, сказал, что после нее впору покончить с собой. Но недаром же наш Тихон Николаевич был государственным человеком, он и не думал о таком исходе. Просто на время ушел со сцены. А сейчас мало кто и помнит о той статье, а Тихон Николаевич выступает по радио «Свобода» и так же жив для радостей жизни и музыки, как раньше.

Если попытаться отвлечься от собственного опыта общения с Хренниковым, то скорее всего напрашивается вывод, что он – искуснейший политик с органически присущей ему интуицией, сумевший не погибнуть, а удержаться над пропастью, каждый раз останавливаясь перед бездной бурлящих порогов политического и социального безумия. Что мог сделать Хренников в неумолимых тисках безграмотной и агрессивной по отношению ко всему талантливому власти? Противостоять ей? Бороться с ней? Но об этом могут с презрением к старшему поколению говорить только нынешние юнцы, видимо, не давшие себе труда прочитать Солженицына, Гроссмана, Василя Быкова. Мог он, конечно, уйти. Но пусть мне покажут примеры отказа от власти.

Как музыкант и композитор Хренников не мог не понимать, что Шостакович в каждом своем сочинении проклял советскую власть, считая ее вечной. И что ж? Он мешал тому, чтобы каждое исполнение нового сочинения Шостаковича становилось событием? Этапом жизни?

Гений компромисса, Т. Н. Хренников, однако, никогда (насколько я знаю) не творил зла сознательно, как это делали другие. Кто, например, заставлял иных маститых музыковедов писать книги (даже не хочется называть их книгами), скорее, многостраничные пасквили на Шостаковича, шельмовать музыку Прокофьева? Да никто. Они делали это сами, по собственному желанию, и потом с обезоруживающим отсутствием совести, буквально через несколько лет, взахлеб писали этим же композиторам восторженные дифирамбы. Можно было только подивиться, с какой легкостью они предоставляли читать свою писанину тем же самым читателям, в памяти которых еще так живо звучали их проклятия. Это ведь делалось добровольно, чтобы снискать себе материальные или иные блага.

Роль Клары Арнольдовны в жизни Тихона Николаевича была совсем не так проста, как поговаривали: мол, всем управляет она. Вовсе нет. Если называть ее основное качество, которое представляется мне даже завидным, то это – оптимизм. Она действительно носила розовые очки и, думаю, в многотрудной деятельности Тихона Николаевича была ему очень нужной и верной опорой. Прошедшее время я употребляю только потому, что говорю о прошлом. Вспоминаю ее во время просмотров фильмов еще в старом (нашем) Доме композиторов, все в том же «бомбоубежище». Смотреть с ней фильм было сущим наказанием. На протяжении всей картины она во всеуслышание комментировала происходящее на экране: «А, он уходит. А теперь, смотрите, она пришла и говорит с ним» и т. д. К.А., конечно, раздражала своими комментариями весь зал. Но было в этом ее искреннем желании объяснить всем происходящее на экране что-то от наивности и глубокой веры, что, в общем-то, все думают одинаково правильно и хорошо. Когда рядом с тобой близкий человек все время думает, что все хорошо и правильно, это помогает.

В этом же, четвертом подъезде жил первый учитель музыки С. С. Прокофьева Рейнгольд Морицевич Глиэр. Конечно, человек не только другого поколения, но и совсем другого толка, никогда не покинувший прошлого, в котором продолжал жить. Конечно, совершенно далекий от политики. Какая же политика в «Концерте для голоса с оркестром»? Или в балете «Красный мак»? Романтической социальной утопии с китайским уклоном, на фоне вполне традиционного балетного сюжета. И Уланова, ах, Уланова.

Три его дочери настолько не были похожи друг на друга (вплоть до цвета волос), что это уже само по себе поражало. Авторитетная, эффектная блондинка Валя; преданная и ласковая Нина Рейнгольдовна, привлекательная не только правильностью черт, но и добрым выражением лица; и знаменитая в кругах композиторских жен, да и не только, Лиля Глиэр. Лиля, шатенка, интересная, эффектная, с не просто прокуренным голосом, а как бы и вовсе без голоса, отличалась такой элегантностью и изяществом, что для меня и по сей день осталась олицетворением поэта «высокой моды». Лиля с огромным искусством шила, вязала, плела кружева, делала шляпки и ни в чем не уступала моделям модных парижских журналов. В любой толпе, на любом приеме она бросалась в глаза своей замешенной на изысканной фантазии одеждой. А с дочерьми Лили – Сэнтой и Лолитой – мы дружили в детстве и немало проказили, впрочем безобидно. С Сэнтой играли на двух роялях «Снегурочку» моего папы из балета «Сон Дремович».

Выходишь из дома. У стенки слева от нашего подъезда стоит Юрий Александрович Шапорин. Мне семнадцать лет. Он ласково манит меня пальчиком подойти к нему. Я доверчиво подхожу, он говорит: «Повернись спиной». Я поворачиваюсь и в тот же миг чувствую, как он изо всех сил тычет мне пальцем в спину. «Не сутулься!» И хотя больно, но я не сержусь, я ему благодарна за заботу. Неспешно прогуливается с Ниной Георгиевной или с дочерью Таней Анатолий Николаевич Александров. Стремительно, никого не замечая, мчится куда-то Николай Петрович Раков. Добродушно улыбаясь, ждет у подъезда свою черную «Волгу» Тихон Николаевич Хренников. С постным и озабоченным лицом с ним разговаривает Дмитрий Борисович Кабалевский. Всегда веселого Вано Ильича Мурадели провожает верная его подруга Наталья Павловна, бывшая, по-моему, на двадцать лет старше мужа, но его пережившая. А вот все взоры устремляются на красавицу из шестого подъезда (это подъезд, предназначенный шишкам, а не композиторам) – это Галина Семеновна Кафтанова, в прошлом певица, сейчас же всеобщая любимица. Грустно сложилась ее старость. Больная, бедная, одинокая (муж оказался за решеткой), со следами былой красоты, умершая в одночасье. Мама с ней дружила близко. Боже, вижу их всех живыми. А никого уж нет. И не пролетит с развевающимися на бегу седыми волосами Самуил Евгеньевич Фейнберг, и не пройдет с изысканным выражением лица и изысканной же походкой его брат, Леонид Евгеньевич, и не увидишь удаляющуюся в розовом костюме и с розовым бантиком в русой косе Людмилу Глазкову, и не выйдет из подъезда наша Галина Семеновна, не гуляет с Эсфирью мама, некому ткнуть меня в спину… Печально стало на тротуаре возле нашего дома. Не вижу ушедшим никакой замены. Не только в нашем доме, но и в нашей жизни.

После войны построили еще четыре (!) дома для композиторов: на проспекте Мира, на Студенческой, в Воротниковском переулке и самый главный, потеснивший, наконец, с первой позиции и наш дом – Дом композиторов на улице Огарева, куда вместе с Хачатуряном и Кабалевским и выехали с Миусской и Союз композиторов, и зал дома композиторов, и библиотека (что для меня было самым тяжелым переживанием, так как Рахиль Исаевна и славная библиотекарша Тамара – тогда еще девчушка с косичками, а потом достойная и надолго молодая женщина, давали мне все, что я просила, а в дальнейшем даже стали допускать меня к стеллажам, и я набирала огромные стопы книг и среди них Мережковского, Белого и прочих, в то время считавшихся «несуществующими»). Итак, все помещение Союза композиторов опустело, и ему долго не находили применения, пока, наконец, не остановились на некоем загадочном образовании под названием «Бюро пропаганды». Там кипела какая-то таинственная, совершенно, как мне кажется, противозаконная деятельность, оплачиваемая деньгами и спиртными напитками. На месте книжной библиотеки оказалась (не в полном своем объеме) нотная, а внизу в зале сначала шли кинокартины (и среди них хорошие), а потом и картины стали показывать только на Огарева, и наступила пора полного захирения этого в недавнем прошлом блестящего, а теперь всеми покинутого помещения. В годы войны зал служил бомбоубежищем, а сейчас, в середине девяностых годов, «новые русские» затеяли здесь крупномасштабный ремонт и что-то, оказавшееся в дальнейшем одним из отделений очередного банка.

И вот я назвала еще четыре дома, построенных для композиторов, – впрочем уже не столько и не только для композиторов, сколько для их чад и домочадцев, и среди этих композиторов было много замечательных – Арно Бабаджанян, Аркадий Островский, Марк Фрадкин, Оскар Фельцман, Владимир Молчанов, Моисей Вайнберг, Виктор Белый, Александра Пахмутова, Матвей Блантер и многие, многие другие.

Совсем отдельно, не в «композиторских» домах, жили Сергей Прокофьев и Дмитрий Шостакович.

Напишу о них только то, что видела собственными глазами.

Сергей Сергеевич Прокофьев жил на улице Чкалова, в том же доме, где по стечению счастливых для меня обстоятельств жили также тетя Ляля и дядя Володя Мясищевы-Спендиаровы, Давид Федорович Ойстрах, Самуил Яковлевич Маршак, Генрих Густавович Нейгауз.

Сергей Сергеевич жил в этом доме после окончательного возвращения из-за границы вместе со своей первой женой Линой Ивановной Любера – камерной певицей и двумя их сыновьями – Олегом и Святославом. Мама и папа с довоенных времен были хорошо знакомы с ними. Я же впервые увидела Прокофьева в сороковые годы в доме творчества Иваново, где он проводил лето с Мирой Александровной Мендельсон-Прокофьевой, ставшей в 1948 году его второй женой.

Незабываемым осталось первое впечатление от встречи с Прокофьевым. Я, конечно, не отдавала себе отчёт в том, что вижу живого гения, – мне никто ничего об этом не говорил. Я, как обычно, носилась сломя голову по двору перед ивановским особняком, как вдруг откуда ни возьмись, как бы даже ниоткуда, на крыльце возник лысый господин с дамой под руку, в очках, довольно важный, даже недоступный, и не потому, что держался высокомерно или спесиво, – напротив, совершенно естественно, но так же естественно было и то, что он не относится к кругу отдыхавших или «творивших» обитателей дома творчества. Он принадлежал к какой-то другой породе людей, и это ощущалось во всем его облике. Высокий, совершенно невиданным образом одетый, – как теперь я понимаю, в твидовом костюме, даже, кажется, тройке, белой рубашке с галстуком, – стройный, мне он показался очень красивым.

Каждый представитель моего поколения, без всяких сомнений, знает, что все отдыхающие или творящие на досуге ходили в то время исключительно в полосатых пижамах или сатиновых шароварах и теннисках. Представить себе в этом облачении Прокофьева – это все равно, что, скажем, Юлия Цезаря в джинсах. Вот так я их вижу: на фоне ивановского особняка, с не совпадающими, как на сюрреалистическом портрете, деталями: стройный, высокий, выхоленный господин с большими руками и тоненькая, гибкая, даже ломкая брюнетка, которую он гордо держит под руку.

В дальнейшем благодаря родителям я познакомилась с ними обоими, страшно робела перед Сергеем Сергеевичем, радовалась Мире Александровне. Но уже осознавала в соответствии со своим разумением, что Прокофьев – великий композитор. Я поняла это после того, как посмотрела в Большом театре «Золушку» – балет, оставшийся самым любимым на всю жизнь. Впечатление от Улановой в роли Золушки и музыка балета слились для меня в одно неразрывное целое, и я могла бесконечно слушать музыку, и бесконечно трепетать перед Улановой.

С. Т. Рихтер не раз говорил мне, что балетная музыка С. С. Прокофьева («Золушка», «Ромео и Джульетта») слишком хороша. Она настолько хороша, что ее надо слушать только отдельно, чтобы ничего не мешало. «Вот «Жизель», – замечал он, – это настоящий балет. И музыка в нем не мешает наслаждаться Улановой». Интенсивность восприятия искусства (я такого больше не встречала) мучительно заставляла Рихтера как бы раздваиваться, когда и музыка была гениальна, и балерина.

Страшно жаль, что по своей детской дурости и родительскому недосмотру я потеряла два из трех писем Прокофьева, которые он написал мне на своих именных бланках, подписав их СПркфв. Теперь осталось одно. Мама рассказывает в своих воспоминаниях: «Валина дружба с Сергеем Сергеевичем заключалась в очень милой переписке, которую мы сохранили. (Именно не сохранили. – В.Ч.). Сергей Сергеевич совершенно серьезно пригласил именно ее на премьеру «Золушки». Через несколько дней Вале пришло письмо от Сергея Сергеевича с просьбой написать, что ей больше всего понравилось в балете «Золушка». Валя ответила, что ей больше всего понравились часы. Сергей Сергеевич настолько серьезно относился к мнению детей, что снова написал ей: «Я с тобой согласен».

Я, конечно, немало знаю о Прокофьеве и от мамы, и от его жен, детей и внуков, и от партии и правительства – последние преждевременно и в один день со своим кумиром (5 марта 1953 года) свели его в могилу. И, конечно, из книг, а теперь и из гениального Дневника.

С момента появления постановления, обрушившегося на Прокофьева и Шостаковича и некоторых других разноценных композиторов, в доме у нас воцарилась тяжелая, удушливая атмосфера, и мама не сочла нужным скрывать от меня убийственный смысл идиотской выходки «меломанов» из КПСС. Уже забыт изуверский и одновременно убогий язык подобных постановлений: «…противники русской музыки Шостакович, Прокофьев, Шебалин… сторонники упадочнической, формалистической музыки… ведут к ликвидации музыки».

Потом раскаявшиеся в своей «далекости» от народа композиторы написали соответствующие произведения, доступные широкому слушателю. Прокофьев написал ораторию «На страже мира», и она, о чудо, тоже оказалась потрясающей. Помню, с каким восторгом я, вслед за Зарой Долухановой, пела: «Пишут по белому черным, пишут по черному белым, перьями пишут и мелом: «Нам не нужна война». Прокофьев не изменил себе, его почерк слышался в каждой ноте. Это был Прокофьев. А жить ему оставалось с 48 до 53 года всего-то ничего. При его породе, при его стати здорового, полного сил человека легко можно было бы предположить, что ему отпущен долгий срок. Поэтому, перечисляя неисчислимые жертвы, уничтоженные напрямую, можно присоединить к ним и Сергея Прокофьева, который при всем своем изначальном желании приноровиться к царству идиотизма и жестокости все же не выдержал их напора и умер от инсульта шестидесяти трех лет. Похороны его прошли незаметно (как же! ведь в этот же день отдал концы отец народов и лучший друг детей), но прошли годы, и пятого марта в газетах пишут больше о Прокофьеве, чем об усаче. Можно ли назвать это исторической справедливостью? Не знаю. Рана слишком свежа все еще.

Напишу несколько слов и о Лине Ивановне, и о Мире Александровне. Мне легко это сделать, потому что, в отличие от многих, я не принадлежала к «лагерю» ни той, ни другой и могу объективно написать то, что помню сама.

Я познакомилась раньше с Мирой Александровной. Хотя первая встреча произошла именно с Линой! В предвоенные годы она явилась мне однажды как яркое разноцветное видение необычайной красоты. Конечно, до меня раз или два доходили какие-то смутные слухи о том, что Лину Ивановну – первую жену Сергея Сергеевича и мать его сыновей – тсссс – тихо! кажется, посадили в тюрьму. За что?! Говорят, за спекуляцию… Иностранка к тому же…

Так как я видела Лину Ивановну всего несколько раз, то все это пролетало мимо моих ушей, и я восприняла появление у нас в доме Миры Александровны Мендельсон-Прокофьевой, – Миры Мендельсон, как называла ее мама, – как нечто само собой разумеющееся. Это была совсем некрасивая, но очень изящная, худенькая женщина, она мило картавила, говорила в нос, черные волосы были причесаны по тогдашней моде, с «валиком» впереди, но были собраны сзади на старинный манер. Почему-то помню ее всегда одетой в черное, что еще более оттеняло тонкость и ломкость ее фигурки. Для меня все то время, что я видела и знала ее, она была олицетворением доброты и скромности.

Получилось, что в период нашего знакомства я по ошибке некоей знаменитой дамы-врача должна была проводить в постели месяц за месяцем, и мне хорошо запомнилось, что Мира Александровна была необычайно внимательна ко мне, часто меня навещала, подолгу разговаривала со мной, приносила всякие немыслимые сладости. Думаю, что и письма Сергея Сергеевича, адресованные мне, были не столько проявлением, как думает мама, его интереса к детям, сколько вниманием ко мне со стороны Миры Александровны. Впрочем, это мои домыслы.

В то время она казалась мне идеальной женой Прокофьеву. Она совершенно растворилась в нем, говорила всегда и только о Сергее Сергеевиче, для нее не существовало никаких интересов, кроме его интересов, она выбирала советские либретто для его опер, вселяла в него веру в окружающую действительность, стараясь примирить его с ней, была помощницей, женой, другом. В детстве всё главное для него олицетворяла мама. Теперь он находил опору в Мире Александровне. Он был счастлив с Мирой Александровной. И в том описании их первого появления передо мной я не сказала об одном, очень важном: они оба были совершенно счастливы друг другом – это бросалось в глаза, и часть необыкновенности четы Прокофьевых, представшей моему взору, заключалась и в этом тоже.

Как трагична жизнь. Как недолго пришлось им быть счастливыми. Сергей Сергеевич много болел, дух его был угнетён и сломлен, но он не переставал писать музыку даже и в больнице. Лечили его безграмотно.

Смерть Сергея Сергеевича совершенно потрясла Миру Мендельсон. Часть наследства, доставшуюся ей после смерти Прокофьева, она полностью отдала на строительство школы имени Прокофьева и вскоре умерла от разрыва сердца в своем кабинете с телефонной трубкой в руке во время разговора, посвященного делам школы.

Если же начать не с «моей», а с настоящей хронологии, то следовало бы рассказать сначала о Лине Ивановне. Рассказы о ней, ее биография есть во многих воспоминаниях, в том числе и ее сына Олега Прокофьева, опубликованных в Париже. Сергей Сергеевич женился на Лине за границей и, окончательно вернувшись на родину, привез с собой и свою Пташку, как он ее называл. Она рассказывала, как Сергей Сергеевич, поначалу восторженно отнесшийся к новой России, идя с ней по улице, подвел ее к предвыборному плакату и сказал: «Смотри, Пташка, как у них все интересно: они выбирают из одного человека».

Я познакомилась с Линой Ивановной в конце пятидесятых годов и много общалась с ней с шестидесятых годов. Не берусь сказать, сколько лет было ей в это время, – немало, как получается. Но возраст не имел над ней власти, она оставалась женщиной: брюнетка с проседью, с горящими глазами, привлекательная, энергичная, остроумная до конца своих дней, которые провела в Париже, Швейцарии, Лондоне. (Рихтер очень метко сказал, что в глазах ее всегда выражалось нетерпение.) Сережа Прокофьев, ее внук, рассказывал, что в Швейцарии «авиа» («бабушка» по-каталански, поскольку русское «бабушка» звучит с оттенком безнадежности) живет в одном отеле с Набоковым, и они очень дружат.

Лина Ивановна ни в чем не походила на Миру Мендельсон. Она была очень эффектна, любила успех, была настоящей светской женщиной в полном и лучшем смысле этого слова. Она свободно владела европейскими языками, обожала приемы, словесное пикирование, мужское внимание. Всегда была изумительно одета, изысканно, дорого, украшения носила необыкновенные, с огромным вкусом. В конце жизни Лина Ивановна привязалась к своему внуку – Сереже, сыну Сони Фейнберг-Коровиной-Прокофьевой и Олега Прокофьева. Высоко ценила в нём трудолюбие, кристальную честность и целеустремлённость.

В молодости, еще заграницей, она пела вокальные сочинения Сергея Сергеевича, в Советском Союзе ей почти не пришлось петь. Жили Прокофьевы небогато, поскольку все композиторы, пишущие так называемую серьезную музыку, до вступления в конвенцию жили уж никак не богато. Спасали Сталинские премии. Это относилось и к Прокофьеву, и к Шостаковичу. Зато после вступления в конвенцию… в неблагодарную страну полились молочные реки как следствие исполнения во всех странах мира величайших композиторов века.

Со времени переезда Прокофьева в СССР прошло двенадцать лет, когда в 1948 году Лину Ивановну посадили «за шпионаж» и сослали в лагерь Абезь, вблизи Воркуты, в Заполярье. Незадолго до этого женой Прокофьева стала Мира Мендельсон. Начало семейной драме было положено еще до войны, но о чрезвычайно сложных ее обстоятельствах я не считаю себя вправе писать мимоходом. Об этом я подробно написала в своей книге. Мира Александровна и Сергей Сергеевич любили друг друга, но тень перенесенного, непростые отношения Миры Александровны с сыновьями, болезни омрачали жизнь Сергея Сергеевича.

Лина Ивановна навсегда останется его первой любовью, первой женой Сергея Прокофьева, которой он гордился, восхищался, матерью детей Прокофьева, бабушкой внуков Прокофьева, красавицей певицей Линой Любера.

После лагерей Лина Ивановна, обладавшая несокрушимым здоровьем, оправилась довольно скоро. И если при жизни Прокофьева она жестоко страдала от присутствия рядом с ним Миры Александровны, то после его, а вскоре и ее смерти, почувствовав себя его единственной полноправной вдовой, гордо распрямила спину и стала непременным украшением всех музыкальных мероприятий, связанных и не связанных с именем Прокофьева. Ее приглашали на все правительственные приемы, в особенности когда приглашались иностранцы: Лина Ивановна в совершенстве владела шестью языками, и она блистала, блистала, блистала…

Но, по-видимому, советские приемы «а-ля рюс» не вполне удовлетворяли Лину Ивановну, которой было с чем сравнивать их в общем-то убожество, если иметь в виду искусство беседы, вовремя сказанные колкости, умение ответить на любую шпильку да и даже просто настоящее мужское внимание, так и не освоенные в России.

Ей захотелось вернуться на Запад. Как только об этом стало известно, большая часть ее светских друзей немедленно отвернулась от нее. Опять же отдаю должное Хренникову, оказавшемуся в числе немногих, кто не отвернулся, а продолжал приглашать ее всюду, куда мог. На эти же годы приходится и очень интенсивное общение Лины Ивановны с мамой, со мной. Это было в шестидесятые и семидесятые годы.

Она ходила всегда на высоких каблуках, в тесно обтягивающих ее статную фигурку костюмах или «маленьких платьицах от Кристиана Диора», всегда благоухала французскими духами, была в меру щедра, очень следила за собой. Помню, она гостила у нас в Рузе году в семьдесят втором, и вся ванная комната оказывалась заставленной многочисленными флакончиками, кремами и прочей косметикой самых известных фирм мира. Она очень много времени проводила в ванной, но выходила оттуда действительно как цветок. Когда она уехала, мне было очень жаль, потому что из жизни ушла очень яркая краска: настоящая, высокого класса западная женщина, вдова Прокофьева.

Мне всегда было очень интересно с ней – само искусство светского общения доставляло мне удовольствие, а она была в этом великая мастерица. Историю ее отъезда я помню хорошо. Ей посоветовали обратиться с письмом лично к Андропову. КГБ поиздевался над ней предостаточно. Они или не отвечали ей, или, как это у них водилось, удивленно пожимали плечами и говорили, что никакого отношения к ее отъезду не имеют: при чем здесь КГБ? Решают эти вопросы вовсе не они. Лина Ивановна писала туда бесчисленные письма, но реакция была всегда именно такой: или молчание, или недоумение. И вот с чьей-то помощью письмо, которое я напечатала на машинке, попало в руки Андропова. Через три дня Лина Ивановна получила заграничный паспорт и разрешение покинуть СССР. Это чистая правда – я свидетельница того, как это произошло. Лина Ивановна была счастлива и благодарна.

Потом, помню, я помогала писать ей (печатала на машинке) какие-то финансовые распоряжения, касающиеся то ли детей, то ли внуков. Это было очень забавно: я писала весь текст, а когда дело доходило до цифр, выходила из комнаты, и Лина Ивановна должна была сама впечатать эти цифры. Но она каждый раз ошибалась, и все начиналось сначала. Наконец, после третьего раза ей надоели бесплодные попытки засекретить эту часть документа, и она продиктовала мне энное количество цифр, которые совершенно не оформились для меня в некое число. Уладив все дела, Лина Ивановна уехала в Париж, и я посылала ей открытки на улицу мадам Рекамье, что очень ей подходило. Впрочем, ей, наверное, подошли бы многие названия парижских улиц. Через несколько лет поступило первое тревожное известие от Сережи: «авиа» больше не ходит на каблуках. И действительно, симптом был тревожный. Но потом мы узнали, что «авиа» переехала в Швейцарию, дружит с Набоковым и все у нее хорошо.

Лина Ивановна скончалась в Лондоне в 1989 году и похоронена под Парижем, в Медоне, рядом с матерью Прокофьева, Марией Григорьевной[7].

Шостакович – одна из самых трагических фигур двадцатого века, видимо, созданный Господом для того, чтобы яростно поведать человечеству о чудовищных преступлениях, свидетелем которых он стал, родившись в России и потому самым острым образом испытав на себе ужасы большевизма, фашизма, Второй мировой войны, борьбы с «космополитизмом», «формализмом» (ставшее нарицательным выражение «сумбур вместо музыки» – это ведь о нем). Я не раз слышала такую точку зрения: когда и где бы Шостакович ни родился, он все равно бы над всем издевался и видел бы только темные стороны жизни. Или даже больше: страшная действительность благоприятствовала его гению. И такое думали иные.

Шостакович – жертва и глашатай непоправимой трагедии, о котором не должна рука подниматься еще ни писать, ни говорить. Потому что до этого сгустка боли еще страшно дотрагиваться. Можно только преклонить колени перед честностью гения, позволившего излить в нотах громадность и тяжесть испытаний, выпавших на долю его народа. Писать о нем легко, толковать о поступках, женах – это пока еще богохульство. Слишком много понаписали о Шостаковиче еще при его жизни. Как через Баха (и не забывая, что Бах – «ручей» по-немецки) Бог разговаривал с людьми обо всем на свете, так через Шостаковича Бог говорил о страшном, безумном, направленном на уничтожение человеческой души. Грех упоминать его имя всуе, как сейчас это модно делать. (Эти мысли посетили меня в который уже раз, но с огромной силой негодования при беглом знакомстве со сборником о Шостаковиче “Pro et contra”).

Говоря о собственных впечатлениях о Дмитрии Дмитриевиче Шостаковиче, замечу, что я видела его часто и много, и в домах творчества, и дома. Мама очень дружила с женой Шостаковича Ниной Васильевной, и я бывала у них, так как дружила с их детьми «Галишей» и Максимом. Галиша, необычная внешне, с раскосыми светлыми глазами и всегда туго заплетёнными косичками, отличалась независимостью характера и суждений, она была мне очень мила. Но Максим-то! Он был феерически одарён в детстве по части всякого рода радиотехнических изобретений. Его комната фактически представляла собой радиостудию, которую он сделал собственными руками: собрал диковинные аппараты, чудо пятидесятых годов. Сорвиголова, отчаянный водитель, смельчак. Как не вспомнить об этом сейчас, слушая, как он дирижирует сочинениями боготворимого им отца.

Я прекрасно помню, что с самого раннего детства эта фамилия внушала мне такое благоговение, что я, например, всякий раз удивлялась и чувствовала себя гордой оттого, что Шостакович, как обычно, очень вежливо, даже тепло отвечал на мои «здравствуйте, Дмитрий Дмитриевич». И это при том, что мне всю жизнь были глубоко безразличны личные контакты со знаменитостями. Я их не искала, я их всю жизнь бежала. Шостакович – это было другое, недоступное, великое. Не знаю, почему я это ощущала. Наверное, так относились к нему в семье, но не могу не вспомнить и того впечатления, которое произвела на меня в детстве услышанная по радио Пятая его симфония. Помню, что слушала и мне казалось, что сейчас меня просто разорвет на куски нечеловеческое напряжение, которое я ощущала в музыке.

Позволю себе нарушить хронологию на лет эдак около пятидесяти и заглянуть далеко вперед. В двенадцатом номере журнала «Знамя» за 1996 год опубликованы редкие по достоверности тона в описании точно уловленной атмосферы дома Шостаковичей воспоминания о нем Флоры Литвиновой. К тому же и прекрасно написанные, свободным, своим языком, где обязательно каждое слово.

Меня в ее «Воспоминаниях» поразило сходство наших мнений не только по существу написанного, но в особенности по поводу Четвертой симфонии Шостаковича, которая, будучи услышана мною много-много позже Пятой, явилась для меня полным музыкальным откровением. После убийственных, уничижительных, оскорбительных гонений, которым подвергли Шостаковича, он сам снял с исполнения Четвертую симфонию, и вот теперь она прозвучала в Большом зале консерватории как не тронутое еще властями откровение гениального композитора.

Мои воспоминания о Шостаковиче чисто зрительного характера. Вот он в Рузе: скромный, по-мальчишески постриженный, в очках, с непослушными вихрами, страшно нервный, не слишком-то общительный. Уткнувшись в свою тарелку, быстро ест, не поднимая глаз. Ходил по Рузе такой анекдот: подходит к Шостаковичу во время обеда представитель некоей азиатской республики и говорит: «Шостакович, помоги написать симфонию! Помоги, а?» И Шостакович отвечает: «Доем – помогу, доем – помогу».

Потом быстро уходит работать и работает все время, с перерывами на завтрак, обед и ужин. Вот он в Большом зале консерватории, та же скромность, скорее даже застенчивость, чуть ли не робость. Знаменитое, всем его видевшим известное легкое и быстрое почесывание волос у виска, вот он поднимается на сцену, чтобы поклониться ревущему от восторга залу, вот боязливо быстрыми движениями наклоняя голову, с чуть ли не виноватой улыбкой кланяется потрясенной рукоплещущей аудитории. Вот он на репетиции – сама напряженность, и любое замечание начинается с похвалы. Вообще склонен был всех и все хвалить в жизни.

Со слов самого уважаемого мною из музыковедов я знаю – он очень образно обо всем рассказал, – как смертельно боялся Шостакович всякого соприкосновения с властью, как готов был на все, лишь бы только «они ушли» (если с чем-нибудь обращались к нему), как твердо был уверен, что царство советов установилось навеки и никто никогда не посягнет на это царство зла, а если и посягнет, то тут же окажется в небытии, но и посягательства никакие невозможны, так непоколебима его вечная мощь.

Хорошо помню один его социально выразительный поступок. На фоне всячески поощряемых усилий в доведении музыки народов СССР до цивилизованного уровня он не выдержал несправедливости по отношению к композитору Василенко, который всю жизнь писал партитуры для узбекского «классика», музыкально безграмотного: тот не мог писать музыку не только в партитуре, но и в клавире тоже. Между тем Василенко пил и погибал в нищете, а «классик», ректор консерватории, царствовал в Узбекистане, как сановная феодальная персона или даже просто царек; его именем называли улицы и площади, на дне его бассейна лежали драгоценности для купавшихся в нем гостей, ему давали в Рузе лучший коттедж, перед ним заискивали, его боялись. И вдруг Шостакович во всеуслышание разоблачил типичное для советских времен жульничество, правда, «в особо крупных размерах», и сделал это так доказательно, что пришлось, несмотря на всю дружбу народов, теплые чувства к узбекам и так далее и тому подобное, лишить «классика» и ректорства, и всех самых наивысших званий. И стал он временно жалким и никому не нужным. Самое интересное – конец этой истории. Умер Дмитрий Дмитриевич, и немедленно «классик» воцарился снова на всех своих постах, и звания ему вернули. Как знакомо.

Каким Шостакович особенно ярко мне запомнился? Как и о Прокофьеве, есть одно, особенно запомнившееся зрительное воспоминание Я как-то пришла в гости к Галише и Максиму и никогда не забуду, как Шостакович открыл мне дверь в повязанном поверх брюк фартуке и, извинившись, как всегда, снова побежал на кухню – готовить детям обед.

Вот этого Шостаковича в фартуке я не могу забыть. Его первая жена – Нина Васильевна, – которую он боготворил и которая была ему верным другом, – в это время отсутствовала. Нина Васильевна, независимая, яркая и незаурядная, всегда жила своей жизнью, не принося жертв. Физик, она с увлечением работала по своей специальности. Она не принадлежала к тем избалованным «женам», которых недолюбливала моя мама, но сама была личностью: красивая, с очень выразительной, одухотворенной внешностью, живым лицом, синими глазами, заразительно смеющаяся, золотая блондинка с распущенными по плечам волосами, концы которых завивались крупными локонами, с пронзительным умным взглядом.

Нина Васильевна часто улетала по своим делам, а Шостакович оставался с детьми. Как он любил своих детей! Как радовался бы сейчас успехам Максима, которого хотел видеть за дирижерским пультом. Аккомпанировал ему на втором рояле специально сочиненное им для экзамена в ЦМШ произведение. Эти три человека – Нина Васильевна и дети – Максим и Галиша – были самыми любимыми существами Шостаковича на протяжении всей его жизни до трагической смерти Нины Васильевны. Античный мудрец говорил, что никто не может быть назван счастливым до своей смерти. Трагически ранняя и неожиданная смерть настигла Нину Васильевну в самолёте. Дмитрий Дмитриевич осиротел. Почва ушла у него из-под ног. Но судьба оказалась милостивой к нему. Он встретил Ирину Антоновну и в ней нашёл покой и пристанище для своего мятежного духа. Они никогда не расставались. После смерти Дмитрия Дмитриевича Ирина Антоновна Шостакович полностью посвятила себя служению его творчеству, соединяя в себе скромность, достоинство и энергию.

Очень многое я знаю о Шостаковиче понаслышке, из самых достоверных источников, но, как обещала, писать об этом не буду.

Есть у меня история, косвенно связанная с его дружбой со Святославом Теофиловичем Рихтером.

Неистовый ревнитель порядка во всем, будь то письма, открытки или ноты, картины, альбомы и т. д., Святослав Теофилович время от времени проводил как бы ревизию всего своего огромного – не знаю даже как назвать – архива будет неправильно, ну скажем, просто всего, что есть у него и лежит в разных ящиках секретера, в больших картонных коробках на полках аскетических комнат. Я однажды принимала участие в одной из таких разборок. Сортировала письма. И вот в тот памятный день нашла два письма: одно – от Генриха Густавовича Нейгауза и другое… Сначала долго не могла понять, что это за письмо, разбирала характерный корявый почерк и вдруг поняла, что это письмо Шостаковича! Я побежала с этим известием к Святославу Теофиловичу и сказала ему, что нашла письмо Шостаковича. И Рихтер подарил мне это письмо. Уже много лет мне хочется опубликовать его вместе с его историей, но все кажется, что еще не пришло его время и оно потонет в океанском прибое новейших биографических сведений, публицистики и разных интереснейших эссе, которыми переполнены сейчас наши толстые журналы. А теперь, когда толстые журналы еле-еле теплятся живыми, без денег и потока новых публикаций, может быть, уже и поздно. Но я верю в отклик в душах еще живых духом людей.

История этого письма такова: среди бесчисленных писем поклонников и поклонниц рихтеровского гения мне часто встречались письма от некоей Алениной (она не была москвичкой и писала Рихтеру откуда-то из провинции). Писала часто, и эти страницы, исписанные бисерным почерком, я всегда узнавала среди сотен других. Сами эти письма Алениной тоже могли бы, наверное, дать основу для всякого рода литературных произведений, потому что это пример какого-то особенно чистого, возвышенного и беспримесного преклонения женщины перед гениальным артистом. Так она годами писала и писала Рихтеру, откликаясь на всякий доступный ей его концерт, каждую выпущенную пластинку. Я этих писем не читала, потому что Аленина была жива, и мне не приходило в голову читать ее письма.

Как явствует из всего дальнейшего, в какой-то момент своей, видимо, не слишком счастливой жизни, Аленина обратилась за помощью к Шостаковичу, и он ответил ей. Шостакович всегда помогал всем, если мог, откликаясь на самые трудные просьбы. Одного музыканта даже вызволил из тюрьмы. Но, видимо, в случае с Алениной Шостакович не мог ничем помочь и написал письмо. Аленина же (поистине «есть женщины в русских селеньях»), предчувствуя расставание с жизнью и понимая всю бесценность оказавшегося в ее руках письма, переслала его Рихтеру! Чтобы оно не пропало, не затерялось, не исчезло. И оно не исчезло. Вот оно:

23.11.1962 Москва

Многоуважаемая тов. Аленина!

Ваше письмо я получил. Я совершенно согласен с Вами, что наше искусство должно почтить светлую память многих невинных людей, трагически погибших в дни сталинского произвола. Среди погибших был и М. Н. Тухачевский, память о котором мне особенно дорога, т. к. я очень хорошо его знал. Это был, можно сказать, мой старший друг.

Я поставил своей ближайшей задачей написать одно, а может быть и несколько сочинений, посвященных памяти многих погибших наших людей. Не знаю, хватит ли у меня на это сил, но приложу все свои старания для этой цели – цели моей жизни.

В Вашем письме много горестных слов. Трудно мне Вас утешить, но не теряйте мужества. «Деньги потерять – ничего не потерять. Друзей потерять – много потерять. Мужество потерять – все потерять» гласит старая немецкая пословица.

За все добрые слова по моему адресу примите мою самую сердечную благодарность.

Крепко жму руку.

Д. Шостакович

Глава третья. Руза

Прощай же, мир

моих волшебных снов,

молочных рек,

кисельных берегов.

«Мой старый друг» Овсей Дриз[8]

Таинственные вещи происходят в человеческом сознании. Или подсознании? Как только я решилась, наконец, писать о Рузе, – эта тема кажется мне неисчерпаемой, – в голове вдруг зазвучали – и надолго! – положенные на музыку мамой строки Овсея Дриза.

Голос Зары Долухановой в Большом зале консерватории, по радио; а потом как-то и божественный ее голос стерся, а сердце все повторяло эти слова:

Мой старый друг, облезлый наш буфет!

С тобой провел я много зим и лет,

Средь тысячи других, таких, как ты,

Всегда твои узнаю я черты.

Шафраном и корицей ты пропах,

Темно в твоих укромных уголках.

Пусть полочки твои подчас пусты —

Ты изобильный край моей мечты.

Сад яблоневый,

Сад грушевый мой,

Вишневый сад за дверкой потайной.

Мне показалось чудом, что помимо моей воли душа откликнулась на любовь к Рузе этой мелодией, этими строками, в которых с такой силой выражена интимная детская привязанность к чему-то сызмальства бесконечно дорогому. «Ароматы и звуки» детства, ощутимые и осязаемые в зелени лесов и лугов, течении реки, таинственных, только мне известных уголках, цветах, кустах, бурьяне, «опасных» зарослях и песке Острова – все это слилось для меня в строках:

Мне чудилось, что скрыто волшебство

В стеклянном кубке деда моего,

Неведомых он сказок полон был,

Он радужными гранями слепил.

Вот баночка варенья в уголке,

Хранится постоянно на замке.

Про то варенье говорила мать:

«Даст Бог, не надо будет доставать».

<…>

Сад яблоневый,

Сад грушевый мой,

Вишневый сад за дверкой потайной.

Прощай же, мир моих ребячьих снов,

Молочных рек, кисельных берегов…

Как полочки этого буфета, так до отчаяния знакома мне каждая прогретая солнцем, покрытая снегом или обледеневшая дорожка Рузы, каждый куст по пути к реке, каждое дерево, я чувствую на ощупь стены купален, ощущаю горячее сиденье лодки, слышу скрип весел в уключинах сначала стареньких, а потом новых лодок. Вот проехали вверх по реке женскую купальню (мужская располагалась по левую сторону пристани), пионерский лагерь на противоположной стороне Москвы-реки, и поплыли меж несравненных, поросших задумчивыми деревьями и веселыми кустами (а в прибрежной ряске на воде росли тогда еще во множестве белые лилии!) берегов, а вот и самое с детства таинственное: Остров! Течение стремится мимо него вниз буйным потоком, против него и не выгребешь, объезжаешь Остров справа, и это уже далеко.

Скоро пора и назад поворачивать. Вода несет лодку сама, надо только чуть-чуть подправлять направление, чтобы не ткнуться носом в берег.

Единственный необитаемый остров, на котором я побывала. В центре, как нарочно кем-то сделанная, песчаная в окружении густой зелени полянка, и если хватало смелости продраться сквозь кусты и проникнуть туда, то возникало совершенно ошеломительное чувство полной отрезанности от остального мира. Вечереет. Уже остывающий песок. Земная благодать.

Зимой в финских домиках, которые пришли на смену первым трем каменным, еще довоенным, потрескиванье дров в печке, сухое, взрывчатое, и дымок из трубы с его запахом – данью природы уюту; одна сторона печки выходила в ванную, а другая – в спальню или кабинет с роялем.

Крутой спуск по широкой лесной дороге (для нас она всегда была «горкой») и налево по тропинке к реке, по зеленой траве или утоптанному снегу (а по краям тропинки высоченные наметенные сугробы, и чуть шагнешь в сторону – провалился в снег чуть не по пояс). А можно нырнуть в снег прямо с крыльца домика; промокшие обледенелые лыжные штаны, одинаковые у всех фиолетово-чернильного цвета на байковой подкладке, уродливые до изыска, стук устанавливаемых и падающих лыж и лыжных палок (руки-то уже не действуют). Твердые, толстые от льда варежки.

Красно-золотые темно-зеленые, всех оттенков, дух перехватывающие цвета осени, тихий шум листьев под ногами, и весна. Но я не любила весны в Рузе – она была слишком требовательна, вызывала чувство почти что страха.

Все – в Рузе, которой я пою про себя: «Ты – сокровенный край моей мечты». Сад яблоневый, сад грушевый…

Я провела в Рузе много-много лет, во все времена года, с последних предвоенных до восьмидесятых. Почти полвека. Шутка ли.

В 1976 году, буквально накануне своего отъезда на лето в Рузу, скончалась мама. С тех пор я бывала там очень редко, два или три раза. Слишком бурные и тяжелые переживания вызывали во мне невозмутимые рузские картины. Словно ничего не изменилось и никто не умер.

Между тем умерли почти все постоянные обитатели Рузы – и Р. М. Глиэр из третьей, и К. В. Молчанов из пятой, а потом двадцать второй дачи, и М. И. Чулаки из пятнадцатой, и С. А. Баласанян из шестнадцатой, и В. И. Мурадели, Д. Б. Кабалевский, Н. П. Раков, А. И. Островский – нет, остановлюсь. Этот список слишком длинен и печален. Ни Лизы Лойтер, ни Раи Глезер, наших знаменитых «музыковедш». Все это были люди яркие, неординарные, которые сейчас, когда я вспоминаю о них, вызывают во мне острую боль разлуки с самыми близкими персонажами моей жизни. Не так, как в третьей эпохе из стихотворения Ахматовой «Есть три эпохи у воспоминаний». Я все еще в первой.

Руза видела мамин расцвет – она сочиняла, играла на бильярде, в теннис; Руза видела и ее болезнь; и долгие годы жизни, отравленные недугом, но так сильно скрашенные родными аллеями, дорожками и тропинками Рузы. Она видела и меня, сначала девчонкой, потом закованным в гипс подростком, потом уже и двух моих мужей, и моих детей. Мне трудно проглотить боль, которую вызывает во мне Руза. Боль счастливых дней.

Как я уже писала в первой главе, папа и Атовмян «открыли» Рузу еще до войны. Среди густого леса возникли три первых каменных домика, впоследствии получившие номера шестой, седьмой и восьмой. В послевоенное время поставили пять финских деревянных коттеджей. Они забрали у первых их номера и отдали им свои. Сейчас в Рузе больше тридцати коттеджей, и я с закрытыми глазами могу найти их и рассказать со всеми подробностями, как расположены комнаты, сколько их, где стоит печка, где какой рояль, в какой даче жил Дунаевский, в какой занимался Рихтер, в какой скончался Рейнгольд Морицевич Глиэр, какие дачи «давали» азиатским корифеям, какие грузинским и среди них Цинцадзе, Мшвелидзе, Тактакишвили, как обожали Рузу Бабаджанян и Долуханян, о чем судачили композиторские жены. В лесу позади третьей дачи встречаю на весенних проталинах Микаэла Таривердиева, и огромные грустные и отрешенные глаза его остаются в памяти навсегда. Андрей Эшпай, ослепительно красивый, играющий джаз Глена Миллера, влюбленный в Дани Робен, а вот уже с двумя сыновьями, талантливый, всеми любимый.

Но в те первые каменные домики мы еще с папой и мамой попали до войны. Об этом пишет в своих дневниках и мама: «Я помню, как зарождалась наша знаменитая Руза. Инициаторами создания этого дома были тогда Хачатурян, Лемперт, Чемберджи, Атовмян. Еще в 1940 году они искали подходящее место и остановились на Старой Рузе в 100 км от Москвы, расположенной на холме, в густом, девственном лесу, а внизу текла чистая, прозрачная река – Москва, обрамленная живописными берегами. В 1940 году на верхушке холма были сооружены три первых каменных домика, каждый из двух комнат. Первыми жителями этих каменных домиков были Шапорин с семьей, Хачатурян с Ниной Макаровой и мы, то есть Чемберджи, Валя и я. Лес был тогда настолько густой, что направление к даче Шапорина мы угадывали только по дымку от их самовара.

Трудно было найти и дачу Хачатуряна. Но так как он сочинял тогда свой скрипичный концерт, то мы отыскивали его дачу по звукам. А уж до реки приходилось продираться сквозь бьющие по лицу ветки осины, орешника, через высокую траву. Никаких дорожек тогда не было, вниз к реке вела горка! К концу лета чуть дальше от подножия этой горки построили двухэтажный дом, в котором была столовая и несколько комнат для жилья. Приехали Кабалевский, Мурадели, Белый. Николай Петрович Раков сочинял тогда свою Первую симфонию (без инструмента). Писал сразу партитуру. Он соорудил яхту и вообще ощущался как «царь природы». Нас поражало его профессиональное умение управлять яхтой, переплывать реку, держа в одной руке над головой свою одежду. На своем старом любимом велосипеде он каждый день ездил за восемь километров за молоком; как никто, собирал грибы. Раков знал наизусть всю округу и «заводил» нас в необыкновенно красивые места.

Все мы, молодые, веселые, составлявшие дружную компанию, не замечали времени, используя его для работы, музыки, споров, разговоров, показа сочинений друг другу, общались с местными жителями, которых тогда насчитывались единицы. Среди них колоритнейшей фигурой был Иван Иванович – сторож, походивший на приложение к лесу. Немногословен, добр, по-своему мудр. На людей он смотрел своими небольшими, очень проницательными глазками и, если произносил «будь-будь» или «дай Господи на пасху», это означало его расположение. (Миниатюрный, со всегда всклокоченными волосами, одетый в какие-то невразумительные лохмотья цвета хаки, похожий на лешего, Иван Иванович по совместительству служил лодочником. – В.Ч.) Его ночная колотушка поначалу делала жизнь в Рузе не такой жутковатой, кроме тех ночей, когда он выпивал и лежал в канаве до утра, пока его не вытащат.

На следующий год Рузы не стало. Немцы разбомбили большой дом у подножия горки. Шла война…» После войны Рузу отстроили далеко не сразу, и я боюсь сказать точно, в каком году в ней стало возможно жить и работать. Как это ни претенциозно звучит, но в Рузе, которая стала называться «Дом творчества композиторов», композиторы действительно работали. Музфонд «давал» Рузу «под какое-нибудь сочинение», и композитор должен был написать его за время своего пребывания там и представить Музфонду. Композиторы обычно выполняли свои обязательства. Руза – это было два месяца счастья за баснословно низкую цену, полагавшиеся в общем-то всем членам Союза композиторов и Музфонда. Никто не хотел им пренебрегать. Оговорюсь, что Музфонд олицетворяло, прежде всего, «низшее звено» – чудная женщина Тамара Исаковна. Мудрая, обаятельная, неизменно приветливая, лично знавшая весь творческий состав СК СССР вместе с детьми, сочинениями и всем прочим. Она распределяла путевки. Музфонд старался выполнить свои обязательства по отношению ко всем членам Союза, но все же дефицитные летние месяцы, время вокруг Нового года обычно оставлялись для именитых завсегдатаев и главных «братьев» из республик. В Рузе были действительно созданы идеальные условия для творчества. Помню, мои друзья из Франции, побывав в Рузе, сказали, что не могут представить себе на Западе ничего подобного. И в самом деле: роскошная жизнь на Западе стоит баснословно дорого, неважно, писатель ты или композитор.

Коттеджи стояли (особенно вначале) на больших расстояниях друг от друга, никто никого не слышал. В них были обычно три комнаты, терраса, печка, ванная, все удобства, ковры, телевизоры, великолепные рояли (!) (в маленьких, самых старых, о которых я уже писала, – пианино). И все это в смешанном лесу, деревья как на подбор, высокие, стройные, нигде, кроме Малеевки, ни видела больше таких елей, тенистые аллеи. И знаменитая волейбольная площадка, на которой не иначе как «резались» в волейбол в неизбежных сатиновых шароварах цвет и гордость советской музыки.

У многих были свои любимые способы времяпрепровождения, но, как мне помнится, с утра все композиторы работали у себя в коттеджах, пока члены семьи загорали, купались, катались на лодках. Потом «кормильцы» и сами шли на реку, потом обедать – вкусно, по-домашнему, потом спать. И в Рузе в самом деле был мертвый час. Я бродила в это время без дела по пустым дорожкам и томилась от сознания того, что сейчас-то все можно, и купаться, и все лодки свободны, и в волейбол поиграть, но не с кем. К пяти часам все тянулись к столовой выпить горячего крепкого чайку.

После чая центром общественной жизни становилась волейбольная площадка. Все устремлялись туда. Жаждущих играть хватало на много волейбольных команд. Но, помню, было такое неписаное правило: если появлялся вблизи площадки кто-то из заработавшихся композиторов, ему немедленно уступали место в команде. Играли азартно. Забывал обо всем на свете знаменитый профессор консерватории Лев Николаевич Наумов. В упоении игрой он не очень ловко метался по площадке: беря мяч, как бы взлетал куда-то вкось, как большая, легкая птица. Знаменитые подачи «с руки» Симоны Давыдовны Юровской, получившие славу подач, которые по таинственным причинам было невозможно взять, и эта слава помогала не брать их. Со мной же произошел на волейболе «трагический» случай.

Мое поколение, за немногими исключениями, выросло в московских дворах. У нас тоже был в детстве огромный просторный двор, ничем не засаженный и дававший неограниченные возможности бегать, прыгать, играть в салочки, волейбол – во что хочешь. Поэтому я с детства играла в волейбол, любила его и на детском уровне умела играть. Что и позволяло мне участвовать в рузских волейбольных игрищах наряду со взрослыми. (Вообще к числу немногих фактов, которыми я горжусь как своими достижениями, относится почетная грамота, выданная мне два-три года спустя в Артеке как капитану лучшей женской волейбольной команды пионерского лагеря Артек. И хотя эта грамота – маленькая, неказистая – никуда не годится в сравнении с школьными почетными грамотами, с усатой и лысой физиономиями слева и справа вверху, я ею очень гордилась всю жизнь и сейчас горжусь.)

Шло лето. Руза переживала свой расцвет. Летом здесь жили чуть ли не все пишущие композиторы. И вот пронесся слух, что писатели из Малеевки (Дом творчества писателей), находившейся в трех километрах от «композиторов» (обитателей называли именно так: «композиторы», «писатели», позже появились «вэтэошники»), приглашают на дружеский матч «композиторов». Новость чрезвычайно взбудоражила «композиторскую общественность» Рузы. Важно было не ударить в грязь лицом. И тут, раз уж я упомянула Малеевку, не могу удержаться, чтобы не сказать, чем она тогда была для меня. Если Руза оставалась всегда совершенно родной, почти как московская квартира, то Малеевка реяла в ореоле таинственности (писатели!), почти как та потайная дверца, за которой хранилось вишневое варенье.

Желтый двухэтажный особняк в глубине территории писательского дома творчества, тоже в зелени, но не в густом лесу с вырубками, а в конце расчерченной аллеи: словом, «французский сад». Когда «композиторский» автобус въезжал на территорию Малеевки, ехал мимо двух знаменитых малеевских прудов (они всегда казались мне более романтичными, чем Москва-река), потом по аллее, пока перед ним не вырастал дом с колоннами, помню, все внутри замирало. Как же: сейчас увижу настоящих писателей.

«Композиторы» обычно ездили к «писателям» смотреть фильмы. Это было в период «Старой столовой», к которому относится все самое прекрасное в жизни обитателей дома композиторов в Старой Рузе.

Гости поднимались по ступенькам с балюстрадой, отворяли помпезную дубовую дверь, поднимались по лестнице, устланной ковровой дорожкой, на второй этаж, покупали билеты и рассаживались в зале.

Должна признаться, что с детства у меня осталось ощущение, что взоры всех писателей были устремлены исключительно на приехавших зрителей. И когда мы приезжали в Малеевку много лет спустя, я, будучи молодой, а потом уже не совсем молодой женщиной, сохраняла это чувство. Оно оставалось, видимо, до того самого момента, когда я приехала в Малеевку уже членом Союза писателей и только тогда оценила в полной мере ни с чем не сравнимую прелесть Рузы, уединенные коттеджи, царственность леса, тепло от весело потрескивающих в обжигающих руки печках дров. Одной из самых обаятельных черт Рузы всегда было то, что вы жили там как дома, разве что немного лучше, чем дома. Малеевка, конечно же, более официозна. Но и Малеевка… Стоит уйти с территории – на лыжах ли зимой, пешком ли летом, – оказываешься в девственных лесах, среди полей, лугов, перелесков, рощ. И ни души. Человеческая рука и нога ничего не сумели там испортить, и деревеньки, если дойдешь до дальних, все аккуратненькие, чистенькие, и куры с петухами – цветные, а не белые. Сейчас, как говорят, и Малеевка вслед за Рузой пришла в полный упадок. Все запущено, никому не нужно. Можно только представить себе, что сделали бы из Малеевки или Рузы умные руки рачительного хозяина. Но увы… Помню, как сокрушался по этому поводу в Малеевке человек с оголенной совестью, талантливейший Вячеслав Кондратьев.

Итак, Малеевка вызвала Рузу на волейбольный поединок. Я постоянно играла в одной команде с Кабалевским, Мурадели, другими большими дядями и нередко вызывала похвалы, находящиеся в контрасте с возрастом и полом. Это, видимо, и сбило с толку Кабалевского, который, посоветовавшись с другими игроками, пригласил меня (!) участвовать в матче. Я, конечно, безумно испугалась, сначала отказывалась, но потом согласилась. Роковой поступок. Одетая, помню, в пестрый детский сарафанчик, я села среди уважаемых композиторов в автобус, и, вместе со зрителями, он помчал нас в Малеевку. Когда члены команды разместились на волейбольной площадке, в лесной тени, взоры многих зрителей, полагаю, действительно устремились на меня ввиду полного несоответствия «занимаемой должности» (вырвалось). Однако масштабов позора, который меня ожидал, никто не мог себе вообразить. Страх и волнение так сковали меня, что я как бы впала в оцепенение и не только не проявляла быстроты реакции и самоотверженности, но попросту не могла взять ни одного мяча. Без всяких преувеличений. Помнится, братья писатели даже старались иной раз дать мне мяч в руки, но ничего не помогало. Обуреваемая одной жгучей мечтой – скрыться как можно скорее куда угодно от этого ужаса, – я «гробила» все мячи подряд. Композиторы проиграли.

В тяжелом молчании мы ехали назад. Вечером во время ужина в столовой я сидела, не поднимая глаз от тарелки, и тихие слезы вечного стыда лились из моих глаз. Никто из присутствующих в столовой не смотрел на меня. И вдруг (вот ведь как неоднозначны люди) среди всеобщего молчания поднялся со своего места Кабалевский, подошел ко мне и очень теплыми словами, умно и ласково утешил меня – во всяком случае у меня прошло чувство, что жизнь кончена. Я всегда помнила этот его поступок.

Дмитрия Борисовича всегда трудно было понять. Когда, лет восемь-десять спустя, мы с мамой встретили его у нового огаревского дома, он тоже ласково спросил меня, какой экзамен я только что сдала. Я ответила, что «диалектический материализм». На что он, похвалив меня за полученную «пятерку», с горящими вдохновением глазами сказал: «А теперь будет «исторический материализм», это еще (!) интереснее». Расставшись с ним, я долго истерически хохотала. Будучи студенткой МГУ, да еще между четвертым и пятым курсами, я уже хорошо знала цену этим предметам, в особенности беспредметному историческому материализму, еще одному варианту истории КПСС. Этот Кабалевский вписывался для меня в сложившийся образ, но тот, волейбольный, ему противоречил.

Вернусь к Рузе. Она росла. К первым трем каменным домикам прибавилось еще пять финских. Эти пять, как и первые три, тоже стояли в густом лесу. Первый и второй – слева от столовой, третий по правую сторону, четвертый выходил на волейбольную площадку, а пятый стоял на краю оврага, круто спускавшегося и так же круто в густом лесу взбегавшего вверх. «Как молоды они были». Композиторы. Потому что только молодые люди рисковали сначала спуститься в овраг, а потом подняться по узкой тропинке в пятый коттедж. Через несколько лет эту тропинку расширили, превратили в метровой ширину дорожку. Очень долгое время это был любимый коттедж Кирилла Владимировича Молчанова. Он жил в нем вместе с женой Мариной Владимировной Молчановой, бывшей в первом браке замужем за замечательным художником, много сил отдавшим ГАБТу, Дмитриевым. Дмитриев скончался в один год с папой, в 1948 году. Марина Владимировна принадлежит к одной из ярких звезд из плеяды красавиц – жен композиторов. Высокая, изящная, с точеными чертами лица, опасными черными глазами, черными волосами, небольшим ртом, чем-то слегка, но очаровательно капризным – то ли в своих очертаниях, то ли в выговоре, всегда необычно, эффектно одетая по собственной моде, с длинными экзотическими серьгами, подчеркивающими линии высокой шеи и еще более оттенявшими прелесть небольшой черной головки; она обращала на себя внимание, приковывала его к себе в миг своего появления где бы то ни было. Вся эта немыслимая красота сочеталась в ней с великолепными человеческими качествами: добротой, дружеской и супружеской преданностью; она великолепная мать и, как Корнелия, мать братьев Гракхов, в ответ римлянке, хваставшейся своими украшениями, попросила, чтобы она подождала, пока вернутся из школы ее дети, и, указав на них, сказала: «Вот мои украшения», так и Марина Молчанова могла бы сказать о своих детях – Анне Дмитриевой, тогда очаровательной маленькой темноглазой девочке с косичками и обнаружившимися способностями к теннису, а потом одиннадцатикратной чемпионке СССР, и Владимире Молчанове, – широко известных и любимых в России, благородных, талантливых, честных, скромных и бесстрашных. Потом, когда у Ани Дмитриевой (я учила ее латинскому языку – она оказалась очень способной ученицей) уже родились свои дети, молчановским домом стал двадцать второй коттедж. Так и оставалось до 1976 года, который стал годом моего прощания с Рузой, хоть изредка я и бывала там позднее уже с Сашенькой. «Прощай же, сад моих волшебных снов, Молочных рек, кисельных берегов».

На пяти финских коттеджах, вопреки ожиданиям, строительство в Рузе не прекратилось.

Было бы смешно предполагать, чтобы в Рузе, как и в любом заведении Муз-Лит-Худ и прочих фондов, не процветало воровство. В Рузе с ним боролись из года в год одним и тем же способом: сменой директоров. Только одного, угрюмого, с глазами по обе стороны носа, помню по фамилии: Гамаюнов. И мораль на глазах менялась. Когда назначали нового директора лет эдак сорок тому назад, это было ЧП. Как же! Все шепотом извещали друг друга о том, что обнаружено, мол, воровство и теперь назначен новый директор, чтобы его прекратить. На короткое время резко улучшалось питание в столовой, но эти улучшения становились все более кратковременными. По вечерам особенно наблюдательные обитатели дома творчества с юмором наблюдали, как из столовой шли официантки с неподъемными сумками. Никто их не осуждал. Многие понимали, что они кормят семью с пьющим мужем. Что же до директоров, то тут масштабы были иные, вели, как всегда, все выше и выше, и не мне об этом судить.

Построили три больших, просторных уже не «коттеджа», а дома, девятый, десятый и одиннадцатый. Девятый, мне кажется, так и остался последним по правую сторону широкой аллеи, ведшей в переехавшую «контору», десятый высился на довольно открытом месте по левую руку от старой ли, новой ли столовой, а одиннадцатый еще дальше, по левую руку по другой аллее, очень живописно стоял в прорубленной среди леса нише. К нему вела дорожка, отходящая от аллеи, и, кроме крыльца, с основной аллеи ничего не было видно. И обитатели этих трех больших домов долгие годы в летние месяцы были одни и те же. В девятом доме жили Юровские, десятый долгое-долгое время назывался «хренниковским», и Хренников охотно разрешал занимать его в свое отсутствие. А одиннадцатый был коттеджем Новикова. Помню, когда жарким летом 1973 года у мамы кончилась двухмесячная путевка и надо было уезжать, Сергей Артемьевич Баласанян, большой наш друг, попросил в Музфонде, чтобы август маме разрешили провести в «хренниковском» коттедже, и согласие последовало незамедлительно. Очень скромно и замкнуто жил всегда в одиннадцатом коттедже Анатолий Григорьевич Новиков с женой (я называла ее тетей Клавой, а она меня чистой «статюэткой») и своими красавицами дочерьми – Любой и Мариной. Для меня Новиков, прежде всего, был автором песни «Эх, дороги, пыль да туман», которую я очень любила играть и петь, при этом всегда обливаясь слезами. Он написал множество песен и известный в то время всем и каждому «Гимн демократической молодежи».

В последние годы мама часто прогуливалась с Новиковым по рузским аллеям, и их прогулки, вот уж поистине смех и грех, характеризовались тем, что Новиков все время очень тихо говорил что-то себе под нос, а мама, которая плохо слышала, исправно поддакивала и соглашалась, улавливая смысл по интонациям. Не знаю, понимал ли Новиков, что мама его почти не слышит, но они оба очень любили эти прогулки.

В девятом же доме, как я уже говорила, жили Юровские, и их пребывание в Рузе я помню больше всего почему-то по шараде «со-сна», талантливо показанной мамой и Владимиром Михайловичем: он «крепко спал» на диване, а мама будила его, тормошила, он же ничего не понимал, потому что был «со сна». Целое показывалось жестом в сторону окна, за которым во множестве росли сосны, ели, березы, в данном случае важно было, что сосны.

С детства запомнились рузские шарады, в которые с увлечением играли и дети, и взрослые. Некоторые из них служат мне поводом рассказать о людях, почти ныне позабытых. Однажды мы играли своей детской компанией: к детям, впрочем, можно было причислить меня, остальные скорее были в нежном отроческом и юношеском возрасте. Команда, игравшая против нас, показала нечто, состоявшее из четырех слогов и трех частей, которые мы почти (именно почти!) отгадали; отгадали и смысл целого – это была река во Вьетнаме. И тут мы встали в тупик: никто не знал названия реки во Вьетнаме. По чьему-то предложению мы пошли (единственный раз в жизни!) на жульничество; не помню с кем, меня бегом отправили к Виктору Марковичу Городинскому узнать про реку. Мы ворвались в коттедж Виктора Марковича, который писал что-то при свете лампы на уютной террасе, и с места в карьер (надо было спешить) спросили: «Виктор Маркович, назовите, пожалуйста, реку во Вьетнаме!» Не поднимая головы от рукописи, Виктор Маркович сказал: «Иравади». Мы подпрыгнули до потолка и помчались обратно – все подходило. И противники признали себя побежденными.

Было чуть-чуть стыдно, но теперь я даже рада, что Иравади напомнила мне о Викторе Марковиче, энциклопедически образованном, блестящем ученом и писателе-музыковеде. Я должна признаться, что не читала его работ, – тогда была мала, а теперь у меня их нет. Подозреваю, однако, что это могли быть интересные работы, так как ему был присущ талант выражения своих мыслей, и при такой эрудиции его сочинения должны были быть интересными. Кроме того, можно сделать вывод и от противного, поскольку Городинский, пользовавшийся всеобщим, мне помнится, уважением, в «обойму» (у музыковедов тоже была своя «обойма») не входил и держался обособленно, не водя дружбы с теми из них, кто по заказу ругал Шостаковича и Прокофьева, хвалил Шостаковича и Прокофьева, проклинал Шостаковича и Прокофьева и тут же ничтоже сумняшеся превозносил их. Когда разрешали. Виктор Маркович в эти игры не играл. У него было двое детей, и о его дочери – Ноэми – Номочке – я напишу несколько слов.

Вдруг стало известно, что в Рузу приезжает какой-то французский композитор, и все просто онемели от ужаса, потому что решительно некому было говорить с французом по-французски, да и вообще никто никогда живого француза не видел. И тут поползли слухи, что Номочка будто бы знает французский язык. Никто, конечно, этому не верил, но время шло, приезд композитора неумолимо приближался, и по обрывочным репликам, которые мы ловили, становилось все более ясно, что Номочка действительно знает французский язык. И вот приехал композитор. Дальше прошу вообразить такую сцену: по главной аллее прогуливается Номочка с композитором, а все остальные следят за ними из кустов, окаймляющих центральную аллею, и от изумления не могут вымолвить ни слова. Я, конечно, тоже была в их числе. Вспоминаю этот эпизод как один из самых удивительных в моей жизни. Говорит по-французски! При этом с французом. Француз живой. Теперь, конечно, этого чувства потрясения нельзя представить. Многие говорят на нескольких европейских языках, причем молодые лучше нас; французы перестали быть диковинкой, так же как и прочие представители Запада. Но тогда! Под низко опущенным железным занавесом. При жизни Сталина. Номочка к тому же была совершенно очаровательным созданием, с лицом как с камеи, пушком над верхней губкой, красиво и скромно убранными черными волнистыми волосами, изящно одетая. Хрущев правильно говорил о личных контактах, так же как Горбачев о «человеческом факторе». Думаю, французский композитор вынес из своей поездки в Рузу самое благоприятное впечатление о советских гражданах, так как в собеседницы ему Бог послал не косноязычную безграмотную переводчицу из КГБ, а интеллигентную, широко образованную, очаровательную девушку. Таких и во Франции поискать надо. Когда я была девочкой, Номочка привечала меня, но потом наши дороги разошлись ввиду разницы в возрасте, но если я не ошибаюсь, то встретила ее имя среди специалистов по языкам северной Европы.

Таким событием было в те времена знание иностранного языка.

Очень захотелось рассказать то ли анекдотическую, то ли реальную историю в честь Николая Петровича Ракова, который обожал ее рассказывать и, закончив, разражался всегда эдаким свойственным ему дьявольским смехом, басистым раздельным ха-ха-ха-ха. История заключалась в том, что однажды он то ли тонул, то ли просто купался и решил подшутить. В любом случае, он был обнажен и находился на противоположном «композиторскому» берегу реки. В это время в лодке плыли мимо Номочка с мамой. Ну, сказать про Номочку, что она была целомудренно воспитана мамой, – это ничего не сказать. Номочка была воплощением целомудрия. И вот, несмотря на душераздирающие крики Николая Петровича: «Помогите! Помогите! Тонууу!» – мама и дочка, плывшие в лодке, будто бы отвернулись и проплыли мимо. Чтобы не увидеть обнаженного мужчину. Что-то, наверное, послужило основанием для этой истории; в разных редакциях Н.П. рассказывал ее постоянно.

С Городинским и шарадами была связана еще одна история в Рузе. Одно время все так увлеклись шарадами, что перед столовой в ожидании ужина играли буквально пол-Рузы на пол-Рузы. С переодеваниями, костюмами и так далее. И вот уже не помню, какое «ставили» слово, но только в целом надо было показывать похороны Городинского. И вот под импровизированные звуки движется похоронная процессия, Городинский в соответствии с возложенным на него заданием неподвижно лежит в чем-то вроде гроба. Все увлеченно играют эту сцену, произносят надгробные речи, видимо, настолько реалистически, что в какой-то момент Виктор Маркович вдруг страшно обижается, расстраивается, выскакивает из гроба и убегает. Тут, помню, всем стало не по себе, и шарады такого вселенского масштаба на этом закончились. В общерузской версии они больше не возобновлялись.

Хотя, как я помню себя уже замужем, мы играли по вечерам с Алисой Туликовой, Наташей Хренниковой, Аней Дмитриевой и другими уже у себя по домам.

Жизнь шла, все становились мамами, папами, взрослыми, играли уже только в своем узком кругу, и когда однажды веселой взрослой компанией мы ни с того ни с сего стали играть на бильярде в «гоб – доб», безобиднейшую, как известно, игру, заглянувшая туда композитор Людмила Л., видимо, расценив наши действия в силу своего разумения, побежала к директору и сказала, что дочери Зары Левиной и Серафима Туликова с компанией занимаются развратом прямо на зеленом сукне. Она вообще почему-то нас ненавидела.

Потом старую контору превратили в двенадцатый коттедж и по его образцу и подобию построили маленький тринадцатый и четырнадцатый. В двенадцатом доме помню Сигизмунда Абрамовича Каца, одного из самых остроумных людей, с которыми я встречалась. Автора многих известнейших песен, в том числе, например, «Шумел сурово брянский лес». В период, когда все наши газеты освещали каждый шаг гостящего в СССР шах-ин-шаха и шахини, Кац с женой Валей вышел на крыльцо своего двенадцатого дома и во всеуслышание объявил: «Перед вами Кац-ин-Кац и его Кацыня». Не сомневаюсь, что ему обязаны своим происхождением многие анекдоты. Помню, как в Сортавале, еще одном из домов творчества, завсегдатаем которого он стал, Кац рассказывал нам перед ужином разные истории своей юности, эпизоды, связанные с таперством и застревавшими в стареньком инструменте клавишами, которые надо было успевать выковыривать, и уж как мы хохотали!

В тринадцатом и четырнадцатом коттеджах несколько лет подряд жили неразлучные «фамилии» Власов и Фере. Владимир Власов и Владимир Фере. Власов всю жизнь почему-то считался и являлся необычайно важной персоной, и, по-моему, никто точно не знал причин этой необыкновенной сановности и многозначительности его фигуры в неизменных полосатых пижамных штанах. Он прославился романсом «Фонтан», но в композиторской-то среде все знали, что и романс написал не он, а другой Власов, безвестный оркестрант. Однако Власов от авторства никогда не отказывался. Да, как кроссвордистка я знаю, что он часто фигурирует в кроссвордах как автор балета «Асель». Нечего и говорить, что не успели еще высохнуть чернила на его ручке, выводящей ноты «Асели», как она была поставлена в ГАБТе с такой же быстротой, с какой забыта сейчас. Почему? В чем был секрет его всемогущества? До сих пор не понимаю. Интересно, что я уже написала эту часть воспоминаний, когда О. Л. Чулаки прислала мне книгу М. И. Чулаки «Я был директором Большого театра»[9], где о Власове написано буквально то же самое! Ну, уж если ОН не знал, значит вопрос не такой праздный.

Знаю, что они с Фере (веселым и симпатичным) постоянно занимались киргизской народной музыкой, и в Киргизии шли их балеты и оперы. Не знаю уж, какого они были качества, но Власов и Фере в этом преуспевали. У Фере была замечательная жена. Тамара Фере, очень эффектная тёмная шатенка с длинными распущенными волосами, крупно вьющимися, куда-то всегда устремленная, быстрая, лёгкая, очень свободная в движениях, почему-то никогда не имевшая времени, но я пишу о ней не только потому, что все детство мне было приятно с ней встречаться и общаться (Фере жили в нашем доме), но и потому, что отмечаю людей, которые воплощают в себе полностью какое-то качество. В случае Тамары Фере это был оптимизм. Состояние уныния не было ей известно.

Нынешнее поколение и понятия не имеет о том, какие широкие возможности открывались перед теми композиторами, которые решали посвятить себя «поднятию» музыки той или иной республики, – такая деятельность всячески поощрялась и морально, и материально.

Затем наступила очередь пятнадцатого и шестнадцатого домов. Пожалуй что, они так и остались самыми большими, состояли из четырех комнат, двух террас и тоже стояли в лесу, немного на отшибе. Шестнадцатый дом вообще был последним на одной из сторон территории, пока еще ниже, совсем уж в глубине чащи много лет спустя не поставили странный, вытянутый двадцать восьмой.

В пятнадцатом и шестнадцатом коттеджах жили попеременно Михаил Иванович Чулаки с женой Ольгой Лаврентьевной и сыном Витей и Сергей Артемьевич Баласанян с женой Кнарик Мирзоевной и дочкой, моей рузской подругой, Кариной.

Михаил Иванович Чулаки в ту пору, как и всегда, вел класс композиции в Московской консерватории, но, что решительно выделяло его из всех самых влиятельных персон, он был директором Большого театра. Впрочем, думаю, что в периоды своего директорства (а он возглавлял ГАБТ дважды, с 1955 по 1960 год и с 1963 по 1970) он, конечно, мало сочинял и, наверное, мало преподавал.

Во всяком случае от многих его учеников я прекрасно знаю, каково было его отношение к ним, сколь заботлив и внимателен к ним был Михаил Иванович, действительно отец родной. Его ученики могли чувствовать себя как за каменной стеной. Причем, насколько я могла судить, его отношение не было ни в коей мере протекционизмом – просто он был одинаково заботлив и к сочинениям, и к быту своих учеников, и его преподавательская деятельность сочеталась с Основной, Главной.

Сейчас ведь все смешалось, и Большой театр стал ареной сражения Больших амбиций, в чем заключается одна из трагических ошибок нынешнего безвременья с его потерей всех ориентиров. Когда вскрылись все преступные деяния советской власти, слинявшей с исторической сцены без осуждения и покаяния, я все мучилась: неужели так никто и никогда не узнает правды?! Ведь все было фальсифицировано, история, философия, газеты-близнецы состязались в форме подачи лжи и так далее. Но вот появился Солженицын. Появился «Архипелаг ГУЛАГ», и все узнали. За это честь ему и хвала на веки вечные. Но вот другое: а как жили вообще люди? Чем? Чем увлекалась молодежь? Как одевалась? Как проводила время? Вечера в школе или университете, как они проходили? А комсомольские собрания? А персональное дело комсомолки такой-то, сделавшей аборт? Это же была совершенно сюрреалистическая жизнь. И как это теперь объяснить? Например, на Западе иногда стараются объективно излагать нашу историю, и в телевизионных передачах мелькают кадры нашей хроники «Новости дня». Все эти мускулистые, грудастые, веселые, задорные, боевые строители и строительницы коммунизма или развитого социализма или чего там еще, вот они трудятся под песни, вот они пляшут, вот они стучат молотками в забое и так далее. И что же? Я решительно считаю, что никто никогда не поверит, что все это от начала до конца ложь, кроме старческих фигур наших руководителей, которых хоть как загримируй – все бесполезно.

Это неожиданное отступление я сделала для того, чтобы пояснить: никто теперь не отдает себе отчета в том, что во времена моей молодости директор Большого театра был недоступным, недосягаемым небожителем, общавшимся с музами и великими артистами Большого театра. Конечно, даже и я при всей своей наивности знала, что не меньше, чем с вышеперечисленными персонами и божествами, директору приходилось общаться с ЦК, Министерством культуры и так далее и тому подобное. Большой театр был политическим лицом страны, и нужно напрячь воображение и представить себе, как скован был в каждом своем движении Чулаки. И это были ведь не все трудности. Как и в любом коллективе артистов, в таком грандиозном скопище разнокалиберных дарований, как балет и опера Большого театра, где работали гении обоих полов, атмосфера должна была быть настолько сложной, что коварства и ненависти хватило бы, наверное, на десятки оперных театров мира, – все это еще к тому же заквашенное на партийности, беспартийности, связанных с ними властью, доносами, бессовестным протекционизмом, отсутствием морали. Не знаю, кто и как мог и могли с этим справиться. Но Чулаки, видимо, обладал той совокупностью дипломатических и интеллектуальных дарований, которая позволила ему в бытность директором поставить (постановщиками были Касаткина и Василёв) «Весну священную» Стравинского! Вот это была сенсация! Стравинский вообще представляется властям фигурой сомнительной, а тут ГАБТ! Иностранцы увидят. Не знаю, как ему это удалось. Но только репертуар Большого театра значительно обогатился операми и балетами, дирижировали прекрасные дирижеры, пели и танцевали с вдохновением наши артисты. Я глубоко убеждена, что Чулаки все это удавалось в силу, прежде всего, компетентности, потому что он был не чиновником, а композитором. Композитор. Владеющий профессией. Нужно ли объяснять, какая разница между паучком – номенклатурным чиновником – и композитором. После него власть взяли чиновники и довели-таки Большой театр до полного развала.

Можно только предположить, как был занят Чулаки, и я никогда не задумывалась над тем, каков он в жизни. Видела его в основном в Рузе, в «старой столовой». Строго поблескивали стёкла очков без оправы. Крупная лысая голова. Всегда очень элегантный. Замкнутый. Но вот ведь Руза. Нас с мамой пригласили к Чулаки. Тогда открылись магазины «Березки», у меня был неописуемо красивый брючный костюм, и мы пошли.

Я, надо сказать, очень робела. Но все оказалось просто, говорили на интересные темы, ни тени высокомерия или номенклатурного чванства, столь характерного для партийных чиновников, в бане они или в ложе театра.

Общение с Чулаки всячески украшала его жена, любимая моя Ольга Лаврентьевна. Тут я должна снова сделать небольшое отступление, посвятив его специально красоте рузских дам. И в первую очередь Ольги Лаврентьевны. Вот она стоит перед глазами, и так она прелестна, олицетворение “ewiger Weiblichkeit”[10], а слов настоящих у меня нет – все те, что есть, мне не нравятся. Она с достоинством играла роль первой дамы Большого театра – всегда соответственно положению одетая, загадочная молчаливая красавица. На самом же деле Ольга Лаврентьевна отличалась и отличается величайшей непосредственностью глубоко порядочного человека, без червоточинки, наличие которой позволило бы ей меньше убиваться по поводу царящих в Большом театре нравов, с которыми приходилось справляться Михаилу Ивановичу. Она обижалась на несправедливости прямо-таки по-детски, негодовала, возмущалась, но все это только в кругу самых-самых близких друзей. Ни в чем никогда не заинтересованных. К числу таких друзей принадлежала и мама, а потом уж и я. Ольга Лаврентьевна была очень добра к нам в отношении билетов – она считала нас достойными посещать все премьеры и вообще все выдающиеся спектакли Большого театра, и я до могилы буду благодарна ей за это. Мы с мамой посидели во всех, кроме той, что у сцены слева, ложах, и директорской, и правительственной. Я знала все подъезды, входы и выходы, например, из директорской ложи в фойе. Но дело, конечно, не во входах и выходах, а в том, что никогда бы даже мама, не говоря обо мне, не узнала так близко наших прославленных певцов, танцовщиц и танцовщиков, не увидела бы Чабукиани – Отелло, «Весну священную», «Кармен-сюиту» с Плисецкой, «Царя Ивана Васильевича». Васильев, Максимова, Плисецкая, оперная труппа – это стало частью всей жизни. Уланова уже не танцевала. Но однажды она появилась в директорской ложе. Как богиня скромности. Сидела на кончике стула. В антракте, не поднимая глаз, исчезла. Еще одна картина: Серебряный Бор, скамейка, на ней одинокая фигурка, исполненная изящества. Уланова. Оцепенение.

Но вернусь к Ольге Лаврентьевне, и пусть на фоне рузского пейзажа мелькнет ее изящная черноволосая головка – она никогда не давала насмотреться на себя вдоволь. Вот она бежит по тропинкам дома творчества в выцветшем ситцевом сарафанчике, и надо быть совершенно слепым к красоте, чтобы остаться равнодушным при виде этой картины. Впрочем, в сарафанчике ее можно было увидеть только бегущей с реки. О.Л. всегда была одета в стиле, безошибочно подходящем ее красоте. Брюнетка, с выточенными резцом грека милыми, легкими чертами, маленьким носиком, высокими скулами, зелеными, как трава, всегда смеющимися, с неким озорством и легчайшей насмешкой глазами, с лучиками собирающихся вокруг них морщинок, только красивших эти глаза, белокожая и одетая как бы в старинном стиле. Обязательно с кружевами, обязательно узкий разрез, но чуть-чуть ниже, чем та граница, которая лишила бы его пикантности, в кружевных до локтя перчатках (это, конечно, не в Рузе), и при всей этой очевидной старинности всегда по последней моде. Для меня ее умение одеваться осталось непревзойденным даже на фоне Лили Глиэр, которая могла быть и экстравагантной, и претендовать на самый высокий класс. Ольга Лаврентьевна одевалась так, что именно она, О.Л., становилась совершенно неотразимой, одежда служила ее оправой, подобранной со вкусом и естественностью. Как изумруд в легкой оправе. И хотя ее глаза лучились, и нередко раздавался ее чудный смех, она была абсолютно недоступна. Верная, любящая жена, друг и помощник Михаила Ивановича. К тому же замечательная хозяйка. В своей книге Михаил Иванович рассказывает, какие фантастические приемы она закатывала итальянской труппе «Ла Скала» Герингелли во время гастролей в Москве миланского театра. Эта женщина всегда была его гордостью, его счастьем. А для Ольги Лаврентьевны смысл жизни заключался в Михаиле Ивановиче и сыне, Викторе Ашкенази, первоклассном переводчике, отдавшем всю жизнь работе и журналу «Иностранная литература».

Вся Руза прожита вместе.

Все время, окорачивая себя, перехожу к другим обитателям пятнадцатой, реже шестнадцатой дачи, к Баласанянам, близким друзьям мамы и моим.

Открывается дверь и выходит на дорожку, заложив руки за спину, ласково и строго, но с юмором поглядывая из-под кустистых густейших бровей, Сергей Артемьевич Баласанян. Композитор с именем и долгое, самое трудное время глава всей так называемой «серьезной» музыки в Радиокомитете. Невысокий, кряжистый, с выразительными породистыми армянскими чертами лица, почти седыми густыми волосами. Облика настолько благородного, что выиграет перед любой красотой. Мужественный и по виду, и по сути человек. Мужчина. Глава семьи. Ответственность, глубочайшая порядочность, требовательность ко всем, но и к себе. Большой, тонкий и умный дипломат. И тоже к счастью. Потому что хоть и приходилось ему выслушивать лекции о «симфонических акциях», он свое дело знал туго, и во все самые мрачные времена симфоническая и камерная редакции Московского радио отличались высочайшим качеством передач. Иногда, конечно, приходилось смещать акценты с Прокофьева и Шостаковича, скажем, на Захарова или музыку братских народов СССР, но так как нашим руководителям было лень не спускать глаз с музыки, то вскоре все становилось на свое место.

С раннего детства я знала его, прежде всего, как папу Карины, его дочери и моей подруги с детских лет. Благодаря этой дружбе я узнала, что родители могут быть строгими. (Мои этого мне никогда не давали почувствовать.) Строгость состояла в том, что когда мы с Кариной уплывали на лодке, нам было раз и навсегда строго-настрого приказано возвращаться к двум часам, то бишь к обеду. Карина бежала домой переодеваться, а я так и являлась с речки в чем была. Да и не было у меня ничего. Я уже писала, что с детства отличалась крайней положительностью, иначе никогда в жизни Сергей Артемьевич и Кнарик Мирзоевна не доверили бы мне Карину, бывшую на год меня младше. Все в этой семье дышало спокойствием. Непререкаем был авторитет отца. Медлительная Кнарик Мирзоевна медленно раскладывала пасьянсы, вязала, обожала посудачить обо всех знакомых, но никогда не покидала дома, не оставляла Сергея Артемьевича, пока он работал. Потом они вместе выходили и, принаряженные, шли в столовую, уже вместе с Кариной, и что ж, не стану опускаться до общей участи своих сверстников и говорить о том, что не вижу таких семей. Наверное, они есть. Просто я их не вижу.

Однажды я рассказала Сергею Артемьевичу, что сделала десять интервью с нашими выдающимися музыкантами для вещания на США, что узнала о них много нового. Спустя некоторое время Сергей Артемьевич предложил мне погулять с ним по дорожкам Рузы и спросил, знаю ли я, что он в течение десятилетий занимал очень высокий пост на Радио и владеет бесценными архивными материалами. И вот он подумывает доверить их мне в глубочайшей тайне. Не знаю, какой ветер дул у меня в тот момент в моей легкомысленной башке, только я, обрадовавшись, что такой архив существует, почему-то реагировала вяло и отложила работу с ним на неопределенное время.

В числе наиболее вопиющих ошибок моей жизни эта, несомненно, торчит на одном из заметных мест. Сейчас я думаю, что разочарованный Сергей Артемьевич, может быть, даже подумал, что я испугалась, и дипломатично перешел на другую тему. Я же, конечно, ничего не испугалась: пугаться – это не мое сильное место, просто мне казалось в тот момент, что у меня какие-то другие важные дела.

А потом, уже после ухода мамы из жизни, в ноябре 1978 года (мы с Мариком и Катей сидели в нашей кухне и жарко спорили о Катиной музыкальной судьбе) вдруг раздался телефонный звонок. Я подошла.

– Здравствуй, Валя, – раздался в трубке знакомый глуховатый голос Сергея Артемьевича.

– Здравствуйте, Сергей Артемьевич, – с радостью ответила я.

– Скажи, Валя, чем занимается сейчас Катя? Я слышал ее на авторском концерте твоей мамы, и мне очень понравилось, как она играет. По-моему, хороший музыкант.

– Ой, Сергей Артемьевич, – закудахтала я, – как же, спасибо большое. Она продолжает учиться в ЦМШ по классу фортепиано.

– А она не сочиняет?

– Да нет, по-моему.

– Скажи ей, чтобы она мне позвонила, я хочу с ней повидаться.

Этот звонок в большой мере решил судьбу Кати. Она училась тогда в восьмом классе ЦМШ по классу фортепиано; сольфеджио, гармонию и теоретические дисциплины она усваивала играючи. Марик к тому времени заставил ее подбирать мелодии, и она подбирала с одного раза симфонию ли, песню ли, любое джазовое произведение с поразительной точностью и легкостью. Я, пожалуй, больше такого и не встречала никогда. И вот ее, пятнадцатилетнюю, Сергей Артемьевич взял в свой класс по композиции в Московскую консерваторию. Естественно, Катя должна была быстро сравнять свой «пианистический» уровень с «теоретиками», из-за чего стала заниматься с такими выдающимися педагогами, как Ю. Н. Холопов, Н. С. Корндорф. Баласанян жучил ее с первого дня до самой своей смерти по-страшному. Говорил мне, что видит у нее огромные композиторские данные, потому так и мучает ее. Катя приходила домой нередко в слезах, но и в тоже время в восторге: как же – они играли в четыре руки все квартеты Бетховена. Баласанян учил ее читать партитуры, читать с листа во всех ключах, она узнала, что такое настоящее музыкальное образование, что такое отношение к сочинению.

Возможно, Сергей Артемьевич был иногда чересчур педантичен, я так и не согласилась с ним в том, что ученик должен обязательно бояться своего педагога, но теперь вот прошло много лет и я низко кланяюсь ему и за его строгость, и за его педантичность, не допускавшие ни малейшей слабины в выполнении заданий. Он открыл Кате путь в музыку. Катя всегда вспоминает его с неизменной нежностью.

После огромных пятнадцатого и шестнадцатого коттеджей пришла очередь более скромных, но очень симпатичных номеров семнадцатого, восемнадцатого и девятнадцатого. В них было по три комнаты и очень уютная терраса. Семнадцатый и восемнадцатый живописно расположились по обе стороны аллеи, ведущей от столовой, если стоять к ней спиной, направо. Деревья все еще были настолько густы, что дачи трудно было разглядеть в лесу. Не знаю, по нерадивости ли или это был чей-то замечательный план, но лес в Рузе не превращали в парк, а разве что прореживали. Так что если, возвращаясь с лыжной прогулки, ты оказывался не на расчищенной дорожке, ведущей к крыльцу, а, например, позади дома, то считай, что ты вовсе еще и не пришел домой, потому что требовалось немало сноровки, чтобы в лесу обойти дом кругом.

Бог с ним – что ж перечислять, когда и какие дачи построили. Езжай и смотри. А если нужен порядок строительства, то он, наверное, где-то отражен.

Часто бывало так, что в одной даче оказывались два или даже три человека, которые нуждались в инструменте. (Например, дети тоже занимались.) К тому же, например, существовал пансионат, небольшой и уютный, но в котором «творить» было не на чем. Только отдыхать. И вот в Рузе построили три прямо-таки игрушечных домика об одной комнате каждый, но в комнате той стоял рояль, а домишки назывались «творилки». Кто-то пустил это словцо, вполне возможно, что Кац, да так оно и осталось. В «творилки» записывались в очередь – чаще всего это были дети, но не всегда. Каждому полагался минимум час, а если выторгуешь, то и больше. Помню, Катя занималась в «творилке».

И вот я перехожу к центру всей рузской жизни – столовой, где протекала вся «светская» жизнь этих в общем-то очень занятых людей. Та, первая, любимая столовая, столовая моего детства, никогда не изгладится из памяти. Это был неказистый, одноэтажный, длинный барак. Разросшийся с течением времени за счет пристроенной к нему во всю длину террасы, «тамбура» с гардеробом, каких-то особо просторных помещений для кухонного царства. Столовая потеряла стройный архитектурный облик барака и вот уж поистине превратилась в «буфет» из стихотворения Овсея Дриза. «С тобой провел я много зим и лет. Средь тысячи других таких, как ты, всегда твои узнаю я черты. Шафраном и корицей ты пропах. Темно в твоих укромных уголках. Пусть полочки твои подчас пусты – Ты изобильный край моей мечты». Такой она и была для меня эта столовая. Крылечко! Летнее ли, овеянное запахами табака и флоксов, зимнее ли, обледенелое, скользкое. На нем пережидали дождик, закрывали лицо от зимнего ветра, прятались под зонтик и скорее «к себе домой» – такое было чувство.

Моим самым любимым временем был, конечно, полдник. В столовой никого не было. В сумрачном свете сверкали накрахмаленные скатерки, на каждом столике стояло блюдо и на нем – вот она «сказка» – то пирожки с яблоками, то сдобные из пухового теста булочки, иногда пирог с повидлом под перекрещивающимися палочками из теста, кекс! На старинном купеческом низком серванте темного дерева громоздились стаканы в мельхиоровых подстаканниках и два самовара. И вот ты наливал себе чай, садился за стол в одиночестве, тепло шло отовсюду, от тебя самого, если это было лето, от скатерти, от чая, всегда крепкого, вкусного, от угощения. Надкусываешь булочку, и вот оно, счастье.

Извечный спор между обитателями Рузы сводился к тому, когда в Рузе лучше: летом или зимой. Лето: тепло, река, легкая одежда, волейбол, лодки… А зима? Сказочно убранный снегом лес, каток, лыжи, вымокшие насквозь валенки и лыжные костюмы, и все это сушится у печки, издавая ни с чем не сравнимый запах свежести, снега, и влетаешь в столовую с разгоряченным лицом, потирая ушибленные во время лыжной прогулки места, а тебе уже готова селедочка, посыпанная зеленым луком, домашний суп, котлеты и… третье! А это ведь сплошь и рядом был заварной крем с черносливом!

Напротив меня ослепительный в своей американской кинокрасоте Лев Константинович Книппер, автор знаменитого «Полюшко-поле», альпинист, аристократ, племянник Книппер-Чеховой (следовательно, видел Чехова?!), неумолимый мой наставник, ибо он учит меня вести себя за столом. Держать вилку и нож. Сидеть прямо. Держать нож в правой руке, а вилку в левой и не перекладывать их по ходу поглощения пищи, и не болтать с полным ртом. Какой любезностью с его стороны было потратить столько времени на обучение хорошим манерам дочки Зары и Коли. Я вообще все свое детство фигурировала только как Зарина и Колина дочка. Потом Зарина. Сама по себе редко. И дружба бывала еще в те времена настоящей: Книппер считал своим долгом обучить Зарину дочку есть по-человечески. Кстати говоря, тогда же он преподал мне и другой урок, вернее, дал пищу для размышлений: если хочешь добиться чего-то от ученика, ты должен быть неумолимо строг.

Зимой трапезы всех обитателей Рузы происходили обычно в самом старом помещении (построенная позже терраса ввиду холодов была закрыта), и в моменты наплыва (зимние каникулы, например) ели в две смены. Какая же там царила всегда чистота. Как работали все на кухне – поварихи, подавальщицы. Каждая из них знала нас с пеленок, все они были ласковые, внимательные, расположенные. Эти деревенские люди (хватало ста километров от Москвы, чтобы можно было назвать их деревенскими) начисто теперь перевелись. Я не замечала в них ни тени неприязни. Напротив, уважение к труднопостижимому для них труду, именно уважение, а не смесь холуйства и хамства. Помню, одна из моих любимых подавальщиц Дуся все же спросила меня: – Валь, а твоя мама – композитор? – Да, композитор, – ответила я. – Настоящий прямо? – Настоящий. – Ну, хорошо, а кто же ей музыку-то пишет?

Существовала и официальная Руза. Например, принимали иностранцев, гостей Союза композиторов. Как-то приехала большая делегация поляков. Речь произносить было ну совершенно некому. Из знаменитостей в тот момент в Рузе был только Николай Павлович Будашкин, народный композитор по существу, а не по званию. Скромный, не любящий официоза человек, он отказывался наотрез, но его все же уломали. И, говорят, во время застолья, дождавшись паузы, Будашкин на неверных ногах поднялся над столом, поднял чарку, надолго задумался, а потом сказал: «Тяпнем!» Один из коронных рузских рассказов.

Таким же народным по существу был и талантливейший Мокроусов (его «Заветный камень» мне кажется одной из лучших песен в русской музыке XX века). Увы, он пил в общем-то беспробудно. К Рузе это имеет прямое отношение, потому что на противоположном берегу реки стоял безобидный сельмаг, раз и навсегда получивший прозвище «Мокроусовки», ввиду того, что именно там ежедневно покупал свои поллитровки композитор. Я же удостоилась по моим тогдашним понятиям большой чести. Как-то Мокроусов в компании друзей сидел на берегу реки уже в очень нетрезвом виде. Тут подвернулась им я, пришедшая под вечер совершить свою лодочную прогулку к Острову. Вместо этого мне пришлось по просьбе Мокроусова переплыть на другой берег, купить в «Мокроусовке» очередную бутылку и, держа ее над головой в одной руке, приплыть обратно. Я была встречена всяческими изъявлениями благодарности и поощрения.

Была Руза и новогодняя. Тогда в нее съезжались все «главнюки» (не могу не вспомнить рифмующегося «гимнюки» – так мгновенно прозвали композиторов, посланных в Рузу сочинять гимн). Меню обогащалось осетриной, черной икрой, но встречи Нового года все же не носили чопорного характера, и здесь свою лепту вносили, конечно, дети, уже подросшие, уже танцевавшие твист и рок и прочие танцы, но навсегда отдавшие душу шарадам.

Летом шла в ход и летняя терраса. Я помню, кто где сидел и какие были приняты неписаные законы. Но Бог с ними. А самое-то главное состояло в том, что Музфонд уже, видимо, настолько разбогател после принятия СССР в конвенцию по авторским правам, что уже грехом ему казалось и не построить новую столовую, по всем правилам шикарного дома творчества.

С этого момента начинается как бы новый этап в жизни Рузы, она потеряла свою полную домашность, стала более парадной. Но прежде чем перейти к этому новому периоду, о котором у меня мало есть что сказать, припомню еще некоторые забавные и интересные эпизоды из жизни старой Рузы со старой столовой.

Очень боюсь ошибиться годом, но, видимо, это ранние пятидесятые годы. К этому времени относится лето тесного общения в Рузе с Исааком Осиповичем Дунаевским. Кстати, вот он снова – мой лейтмотив о красавицах. Описать жену Исаака Осиповича легче, чем других, потому что она была как две капли воды похожа на боттичеллиевских красавиц. Если одеть какую-нибудь из них в самые модные одежды двадцатого века, не забыв и о высоких сапожках, можно получить представление о матери Максима Дунаевского.

Но неизгладимое впечатление оставили все же вечера, на которые совершенно секретно приглашал нас Исаак Осипович. Действительно, проходили эти встречи в обстановке полной конспирации. Например, мама понятия не имела, куда я скрываюсь на целые вечера. Мне обидны некоторые провалы в моей памяти: вот, например, я совершенно не помню, с кем ходила в гости к Исааку Осиповичу, а ведь нас было несколько человек. Он приглашал нас «на музыку». Тогда еще начисто нам неизвестную. Отвлекусь на минутку: мне совершенно никогда не был ясен этот человек. Ясен был только его огромный талант, которым Бог его не обделил. И что бы потом ни писали, всегда самым лучшим советским композитором в области так называемого легкого жанра оставался Дунаевский. Песни его пел действительно весь народ. «Широка страна моя родная» по всем статьям должна была бы стать гимном СССР, мешало лишь то, что автор – еврей. Такой гимн сделал бы честь стране, если, конечно, не вдумываться в слова, рисующие жизнь советского человека с точностью до наоборот. Для меня слова, «текст» всегда имели второстепенное значение, если речь шла о песне. Так было и в данном случае. Но вот что думал Дунаевский? Что он-то думал, когда писал ее? Может быть, не придавал словам значения – ведь это музыка из кинофильма. Дворянка Любовь Орлова так прекрасно пела ее, так к месту в этой выдуманной от начала и до конца идиллии. И автор, конечно, не мог знать о том, что песню подхватит весь народ. В результате, если кому и удалось в песенном жанре прославить советский строй, то, конечно же, Дунаевскому благодаря его огромнейшему таланту. Музыка ко всем александровским фильмам – это же шедевры. Да и «Вольный ветер».

Богатый, знаменитый, резко некрасивый, толстогубый, лысый, угрюмый человек зазывал к себе на «музыку».

Что же это была за музыка? Мне врезались в память два имени: Жаклин Франсуа и Има Сумак.

Складывается впечатление, что гораздо легче объяснить какие-то явления, отстоящие от нас на сотни веков, чем явления нашего века. Сюда я отношу, например, то чувство страха, которое пронизывало всю жизнь советского человека, его в лучшем случае двойную жизнь, а в худшем – просто жизнь недоумка, идиота, к категории которых можно было бы легко причислить меня. Вопиющее несоответствие, скажем, слов «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек» поистине страшной действительности: исчезновение один за другим поэтов, режиссеров, певцов, площадная ругань, обрушивающаяся на вчерашних героев с последующей их травлей при «полной поддержке трудового народа», травля писателей, начинавшаяся, как всегда, с писем «читателей». «Я книжки такого-то не читал, но…» Все это создавало атмосферу, которую, видимо, надо пережить. Или лучше не надо. Но, не пережив, не поймешь, не представишь. Не представишь и подвига несогласных, осмелившихся возвысить голос.

Кому теперь можно объяснить, что музыку было опасно слушать? Что мама или Н. П. Раков играли «Симфонические танцы» Рахманинова с модератором, что само имя Рахманинова долгие годы избегали называть, хотя «минута молчания» в честь погибших на войне солдат всегда сопровождалась музыкой из его Второго концерта.

Дунаевский, конечно, не принадлежал к героям. Вообще люди не рождаются героями все подряд. И никто не вправе требовать от них этого. Уже хорошо и то, на что он отважился. Не могу даже представить себе, каким образом в те времена глухого железного занавеса могла оказаться у него такая богатейшая коллекция выпущенных на Западе пластинок с записями самых известных легкожанровых певцов и певиц Европы да и не только Европы. Не стоит говорить, что артисты это были широко известные, впрочем всего лишь как лучшие представители своего жанра, французские шансонье. У Дунаевского в Рузе я впервые услышала Мориса Шевалье, Шарля Трене. Но потрясением оказалась Жаклин Франсуа. Смешно сказать, что мы и понятия не имели тогда (попробуй объясни это сейчас) ни о каком микрофонном пении и совершенно искренне поверили в глубокий, сочный, нежный, нюансированный голос певицы. Я уже знала тогда немного французский язык, и Жаклин Франсуа стала для меня настоящим культурным шоком. Я без конца задавала вопросы: как это может быть, чтобы такая потрясающая певица была неизвестна другим народам? Тем более, что слова песен были сугубо любовного толка и никакой опасности не представляли. Дунаевский на вопросы не отвечал, но совершенно явно получал удовольствие от успеха своей коллекции у юных слушателей (хоть убей, не помню, кто еще со мной был). А потом Има Сумак. Когда десятилетия спустя я услышала ее с микрофоном в Зале имени Чайковского, то и тогда нашла чему подивиться, но ведь, повторяю, о микрофоне понятия не имели, и вот все эти рулады, то в немыслимых верхах, то в басах, переливы, переходы, – как сказали бы в спектакле Образцова «суссурандо», – просто огорошивали нас. Мы могли даже воспроизводить кое-что наизусть, но подпольно. Спасибо Исааку Осиповичу.

Когда в дальнейшем мы услышали этих певцов въяве, то, хоть и с чувством глубочайшего разочарования, были больше других готовы к тому, чтобы оценить прелесть французского легкого жанра. Вообще же Дунаевский отличался природной мудростью, и я хорошо помню его крылатую фразу в передаче мамы. Тут, может быть, нужно некоторое объяснение. Антисемитизм властей имел волнообразный характер, часто иррационального толка. Я не говорю, конечно, о таких «движениях», как «космополитизм» или «дело врачей», которые заканчивались террором. Я говорю, так сказать, про мирные еврейские будни. Каждый композитор, естественно, внимательно следил за «Радиопрограммой», и вдруг на каком-то этапе с ее страниц без видимых причин совершенно исчезали еврейские фамилии. Потом волна почему-то отступала, и снова появлялись братья Покрасс, Фельцман, Фрадкин, Островский – в отличие от них Пахмутова была, скажем, всегда. Как и менее даровитые Аедоницкий, Захаров, Левашов и многие-многие другие, чьи имена теперь преданы забвению. Они писали песни к каждому изгибу линии партии. Даже и Щедрин со своими «А мы монтажники-высотники – да!» Песенники жили наперегонки, даже лучшие из них: по каждому случаю песню, раньше, скорее всех, желательно лучше всех. Часто, по-моему, лучше выходило у Пахмутовой.

Вообще судьба композиторов так называемых «песенников» довольно трагична. Всячески взлелеянные властью как прямые проводники партийных идей, они постепенно утратили чувство реальности в своей самооценке, снисходительно и насмешливо относясь к другим родам музыкального искусства. Это опять же не относится к Пахмутовой, писавшей и симфоническую музыку.

И лишь немногие терзались, задавали себе вопросы, хоть слава их гремела по всей стране. Например, большой друг мамин и мой Аркадий Ильич Островский, автор песен «Спят усталые игрушки» и «Пусть всегда будет солнце».

Некогда аккордеонист в джазе Утесова, он стал выделяться своими творческими способностями, и по поводу дальнейшего развития событий существуют две версии: то ли Утесов отпустил его с миром, то ли предложил выбрать: играй или сочиняй. Островский предпочел сочинять. И так как Бог наделил его щедрым мелодическим даром, то и слава пришла к нему быстро, тем более, что он с полной искренностью писал и о «Комсомольцах-добровольцах» и сочинял выпускной вальс к окончанию школы своего сына Миши, теперь академика, биолога. (Как гордился бы Аркадий Ильич!) Но вот пришла слава. Он даже как бы попал в обойму.

Часто бывая у нас, он услышал никому еще тогда не известную «Вестсайдскую историю» Бернстайна. Был совершенно потрясен богатством этой музыки по сравнению с жестокой куплетной формой; все разглядывал у нас на стенах репродукции Ван Гога и говорил: ну скажи, ну признайся, ведь не нравится же тебе, ты ведь притворяешься. Я очень ценила эти его мучения. Мечтой Островского было написать оперетту и самому оркестровать ее. Он бы, конечно, справился с этим, помешали ранняя смерть и некоторые обстоятельства личной жизни. Мама высоко ценила его песенное дарование и была влюблена в некоторые его песни.

Если возвратиться к Рузе, то мне памятны два случая с Островским, врезавшиеся в память навсегда. Обычно мы садились с ним на «светской скамеечке», справа от столовой, мимо которой все шествовали и шествовали наевшиеся композиторы, и он заводил со мной разговор, который, дай Бог ему легкой жизни на небесах, оказался пророческим. Островского, в отличие от Фейнберга, страшно раздражало то, что я занимаюсь греческим и латинским языками. Он не переставал мне указывать на всю бессмысленность этого занятия. «Ну что ты будешь с ними делать?» – патетически и горько восклицал он. Я пускалась в разные рассуждения о фундаментальных знаниях литературы, языков, а он говорил: «Слушай меня. Я знаю, что тебе надо делать: ты должна писать сама о чем-то на стыке литературы и музыки. Ты одна можешь это делать». Я, конечно, яростно спорила, мы кричали друг на друга, но он упорно твердил свое: «На стыке музыки и литературы». И вот уж нет его, милого, любимого, доброго Аркадия Ильича, я не могу дать ему почитать свою книгу о Рихтере, «Мнемозину», переводы Рахманинова, Стравинского. Как раз на том стыке, о котором он говорил.

Чтобы привести пример того, каким он был чистым человеком, и в назидание новому люду, приведу такой случай. Как-то засиделись мы с ним уже совсем поздно на нашей скамеечке, а мимо совершенно мирно шел и бубнил себе под нос что-то свое пьяный мужичонка. Уловив в его рассуждениях нечто многоэтажно матерное, Аркадий Ильич вдруг сорвался со скамейки, бросился на этого несчастного и обалдевшего пьяного, надавал ему тумаков и все приговаривал: «Будешь знать, как при девушке выражаться».

К гораздо более давним временам нашей жизни в Рузе относится тесное общение, например, с Симоном Коревым, отцом Юрия Корева, бессменного главного редактора журнала «Советская музыка». Мама оставила ему на попечение меня с моей подругой Нелли, а его на наше. Потому что в быту это был довольно беспомощный человек, и мне как-то хорошо запомнилась черная лохматая нитка, которой мы пришивали пуговицу к его пиджаку. Симон Корев читал нам лекции по зарубежной литературе и истории. Конечно, мало что сохранилось в памяти, но он был первым, кто вообще приоткрыл некоторые горизонты, ограниченные плотным занавесом. И незабываемая его ирония! В разговоре о таких корифеях, как Ажаев, Бубеннов и так далее. Мы как-то смекали и очень легко, что все это страшная чушь. Глиняные ноги были у колосса. Все рушилось при первом прикосновении.

Вообще пишу сейчас и вижу задним числом: осанке научил меня Шапорин, хорошим манерам Книппер, зубы вылечил Раков, подверг сомнению нерушимый мир идиотизма Корев.

Играть на бильярде учил меня в Рузе Эмиль Гилельс. Как сейчас помню его совсем не «длинные и тонкие», а покрытые рыжеватым пухом рабочие и плотные пальцы, ладные на зеленом сукне бильярдного сукна, вот он берет кий, мою руку и пытается показать мне, как нужно держать его. А я ничего не понимаю и думаю только о том, что ведь вот этими пальцами он извлекает из рояля те пластически совершенные звучности, которые раз и навсегда пленили меня, например, в его исполнении Третьего концерта Рахманинова.

Учил писать так, чтобы идеи автора вытекали из материала, а не навязывались читателю прямолинейно, Святослав Теофилович Рихтер. Правда, это уже не в Рузе, а в восьмидесятые годы в Чите, когда я впервые читала ему свою книгу о нем.

Но и Рихтер отдал свою дань Рузе. Помню, он был там как-то зимой. Ни с кем не общался. Я смотрела на него как на Бога во плоти, – скорее даже не смотрела, а изредка позволяла себе взглянуть. Но вот вечерами мы собирались (тайно, конечно) у стен его дачи и часами слушали, как он занимается.

Все пути ведут в Рузу.

Новую столовую, помпезное двухэтажное здание, строили так долго, что никто уже и не помышлял о том, что это строительство может завершиться. Но оно завершилось, и наступил период Новой столовой.

Самой большой потерей Новой столовой по сравнению со Старой был запах. В Новой столовой ничем не пахло, не жил там домашний запах печки, кухни, самовара. В то время как Старая… она была как театральные кулисы, она благоухала тайной и уютом. Но ведь запах театральных кулис, сцены существует во всех театрах мира, а запах Старой столовой в Рузе был единственным в своем роде: смесь печного отопления, – разложенных на обжигающих радиаторах обледенелых детских варежек, деревенского творога, сметаны, молока, – все это вместе складывалось в запах персонального рузского уюта, чего, конечно, была лишена воздвигаемая долгие годы и, наконец, воздвигнутая Новая столовая, с просторами, «достойными» главного все же в СССР Дома творчества композиторов. Новая столовая была построена фактически на том же месте, что и старая, если иметь в виду общее расположение служб дома творчества. Она расположилась позади. Но старую безжалостно снесли. И перед роскошной новой на месте старой разбили цветники и клумбы, проложили асфальтовые дорожки. Тоска.

В новой столовой все сидели за столиками, расположенными далеко друг от друга (и это ведь даже и хорошо), подавальщицы появились незнакомые, еда перестала быть домашней и стала более казенной, повеяло общепитом, и появились во множестве всякие знаменитости. Руза и прежде не была ими обделена, но теперь они съезжались косяками. В этой столовой я всегда робела – черта, впрочем, совершенно личная и ни от чего не зависящая. Ходить туда перестало быть удовольствием. Все стало чинно, обычно, скучно. Цель состояла в том, чтобы позавтракать, пообедать, поужинать. То общение, веселое, дружеское, смех, шутки, какой-то особый дух исчезли. Каждый приходил с членами своей семьи, семья рассаживалась по местам, поглощала пищу и удалялась. И уже было невозможно услышать, как внук Фере говорил во всеуслышание: «Хочю длюхое», – или сын одного композитора подходил к другому и говорил: «А мой папа сказал, что вы пишете ю-рун-ду». Само собой разумеется, трудно найти меньшего сторонника «коллективизма», чем я, но с новой столовой Руза стала другой. Дамы стали щеголять в продуманных туалетах, красуясь друг перед другом. Даже самый стиль общения изменился (конечно, не во всем была «виновата» новая столовая – стояли парадные брежневские времена). И захирел волейбол, а на смену ему мощно вторгся теннис. В Рузе всегда существовал плохонький теннисный корт, на котором играли все, кому не лень, и детишки тоже. Но наступившие в Рузе новые времена совпали с расцветом теннисной славы Ани Дмитриевой. Великолепно играл и Кирилл Владимирович, и уж просто превосходно красавец Володя Молчанов – молодой человек настолько красивый и хорошо воспитанный, что трудно было поверить в его еще и душевное благородство, а оно было. Как-то не хочется быть обвиненной в преувеличениях, но можно ли себе представить другую семью, где все, каждый по-своему, были бы настолько хороши собой? Само собой получилось так, что теннисный корт стал как бы вотчиной семьи Молчановых. Да и то: кто мог себе отказать в удовольствии посмотреть на игру Анны Дмитриевой с Володей Молчановым, не очень ей уступавшим? И сам Кирилл Владимирович играл превосходно, и его именитые гости, артист Симонов, хирург Красноглядов. Играли они в ослепительных белых формах – все это было ново, прежние незадачливые игроки превратились в зрителей, исправно приходящих смотреть теннис каждый день. В Рузе стали часто появляться Щедрин с Плисецкой, Елена Образцова, Евгений Светланов, Любимов с Целиковской, Луиджи Ноно. Жизнь менялась.

Отпала необходимость ездить «к писателям» смотреть кино, потому что в новой столовой, конечно же, был прекрасный кинозал. Теперь писатели приходили в Рузу и кино посмотреть, и с друзьями пообщаться. Помню – я жила уже в Малеевке, – с какой плохо скрытой гордостью говорили мои новые знакомые, что вечерком сходят в гости в Рузу к Таривердиеву. Я, конечно, никогда не говорила, что знаю и Рузу, и Таривердиева, и даже думаю, что не сразу бы мне и поверили. Так наступил второй период существования Рузы, период Новой столовой.

После перестройки Руза – первого ли, второго ли периода – умерла вовсе. Цены взлетели так же, как они взлетели на все. Руза стала доступна не столько композиторам, сколько коммерсантам. Новые русские стали наезжать туда своими компаниями, дух искусства исчез.

Вот я пишу сейчас об этом и снова и снова думаю: можно ли было считать Рузу, любой другой Дом творчества привилегиями? Конечно, можно. Правда, этими привилегиями пользовались не партийная номенклатура и их жены, не приносившие стране ничего, кроме вреда, а люди искусства, как-никак получившие образование и по мере своих сил участвовавшие в процессах, связанных с искусством, а во многих случаях приносившие государству немалые деньги. Искусство ведь никогда и нигде не могло прокормить себя. То искусство, которое можно таковым назвать. И что же? Написаны были в Рузе и великие произведения, написано и масса чепухи, живали там и графоманы, и творцы, и лгуны, и борцы. Но в целом из общения коллег, из духа творчества, скорее, возникали положительные импульсы. Значит ли это, что я сторонница привилегий? Нет, конечно. Но некий парадокс все же имеется. Или, например, художники… Куда им деться без поддержки со стороны государства? На кого надеяться? А если меценат так и не встретится? Но, видно, этот вопрос останется неразрешимым навсегда. И что можно найти несправедливого в том, что коммерсанты за свои деньги пользуются какими-то благами? Так заведено во всем мире. И потому Модильяни и Бунин, Ван Гог и Шуберт умирают в нищете. Может быть, в первоначальной попытке советской власти создать условия для работы людей искусства еще не скрывалось тех злых намерений превратить их в дальнейшем в своих холопов, которые с такой силой вылезли наружу впоследствии? Не знаю.

Во всяком случае, мне больно бывает наблюдать, как нынешние циничные мальчишки и девчонки из консерватории, набрав с собой кучу спиртного, едут в Рузу «погулять», да еще и рояль под рукой, на котором можно и порезвиться. Благо они умеют. Мне жаль и их, потому что они никогда не узнают, что такое Руза, мне жаль и Рузу, потому что она не возродится.

Музфонд не обделил композиторов домами творчества. Я, кажется, упоминала уже роскошный Дом творчества «за границей», в Латвии, в Яун-Дубултах, с его дюнами, соснами, белым широким песчаным пляжем, холодным морем – впрочем, пока, бывало, дойдешь до «по шейку», уже привыкнешь и к температуре. Там тоже происходили замечательные вещи. Например, капустник, который устроили под руководством Симона Корева молодые Лева Гинзбург, сын Корева Юра и всегда славившийся своим остроумием и музыкой ко всем спектаклям Образцова в ту пору Соля Каганович, а в дальнейшем композитор Солин. Один куплет из их капустника я даже запомнила: «Каждый день по вторникам / Все мы, как затворники, / сходимся покорненько / слушать музыкальный бред. / Мы не салон, мы не собес, а мы собрание повес, / у нас есть «Ха», у нас есть «С» (2 раза) – дальше была большая пауза и потом скороговоркой: «Художственный совет». Именно «художственный», потому что «е» не помещалось в такт. «Нас музыка чужая ужасно раздражает / и каждый, кто немножко хотя бы в ней понимает», – дальше не помню. Капустник проходил в желтом здании с белыми колоннами, находившемся на территории Дома творчества. Что же это было за здание? Уж не вилла ли чья-нибудь?

Было и чудеснейшее Иваново, среди полей, а подальше и лесов. Куда водил детей собирать грибы Вано Мурадели. Где «фирменной» игрой дома был роскошный из слоновой кости «Ма джонг», в который сражались все от мала до велика. Были, конечно, и доступные московским композиторам дома в республиках. Был небольшой, но роскошный, на берегу Черного моря, дом творчества «Курпаты», – правда, без роялей. Запомнившийся мне вторжением наших войск в Чехословакию, потому что я оказалась там именно в 1968 году.

И что же… «Мой старый друг, облезлый наш буфет, с тобой провел я много зим и лет. Среди тысячи таких, как ты, всегда твои узнаю я черты… Прощай же, мир моих ребячьих снов, молочных рек, кисельных берегов».

Прощай, Руза.

Глава четвертая. Мама

О маме мне все еще невыразимо трудно писать, ее уход из жизни продолжает вызывать мучительные воспоминания, сменяющиеся ужасом, хоть прошло уже двадцать с лишним лет с того момента, когда я в последний раз встретила ее сознательный устремленный на меня взгляд, полный дикого напряжения, страдания и тщетной надежды. Она уходила. Никогда не забуду, что это происходило под бравурные звуки вальса, доносившиеся через открытое окно, потому что 27 июня 1976 года в школе напротив шел выпускной вечер.

Мы прожили с мамой сорок лет. Из них двадцать девять мама была одна, так как папа, как я уже писала, умер, когда мне едва исполнилось двенадцать лет. Со смертью папы она потеряла любимого мужа, друга, единомышленника, коллегу, строгого судью во всем, что касалось творчества. Сквозь десятки лет у меня в ушах стоит это устойчивое словосочетание «Коля и Зара», «Зара и Коля». Они были очень счастливы друг с другом и неразлучны.

Оставшись одна, мама, помимо всего прочего, главного, остро чувствовала свое женское одиночество и на протяжении всей оставшейся жизни часто жаловалась мне, что в гостях, в обществе друзей, всегда оказывается «нечетной». Мама отделяла себя от сословия композиторских жен, считая их более «защищенными». В конце жизни ее ревнивое отношение к ним вдруг вспыхнуло желанием «быть не хуже других», и мама купила себе (ей было уже около семидесяти лет) два кольца и кулон. «Они» же все в бриллиантах, а у меня ничего нет!» Теперь что-то появилось, но и жить уже оставалось мало.

Хотя отпущенный маме срок не был трагически коротким, но даже лечившие ее врачи, наблюдая последовавшие друг за другом на протяжении двенадцати лет пять обширных инфарктов, с трудом приняли случившееся, настолько светлыми и живыми были ее мысли, чувства, речи.

Щедро наделенная природой не только мощным, бьющим через край творческим даром, но и даром жить, мудростью, мама, как это часто бывает, сохраняла в себе ту детскость, которая проявлялась со всей непосредственностью и в ее музыке, не написанной бы без способности удивляться, и в поступках, и в образе жизни, заразительном смехе, любви к разного рода играм, любви к молодым, которым она всегда была в радость.

Уже на закате жизни она говорила мне: «Я совершенно не чувствую своего возраста. Я такая же, как всегда». И в самом деле оставалась молодой. С молодым обликом, молодым образом мыслей, женственная и обаятельная, не любившая скучной правильности рассчитанных поступков.

А как она любила одеваться! Это целая поэма. Борьба двух школ. Ефимова, обшивавшая правительственных жен, строгая, приземистая, полноватая, не очень приятная и высоко ценившая себя женщина, шившая lege artis с соблюдением всей атрибутики высокой моды, но, на мамин взгляд, без полёта. И Ушкова, похожая на Симону Синьоре, кумир артистического мира, обыкновенно под хмельком, с мешками под глазами, низким хриплым голосом и нездоровым серым цветом лица, но были при ней вкус, шик, свобода, элегантность в фантазии и некая якобы небрежность. Мама злобно дергала на себе отлично сшитые шедевры Ефимовой, а потом мчалась к Ушковой и обмирала от ее полуготовых, едва воплощенных идей. Ушкова была настолько талантлива и смела, что могла одеть артистку буквально на живую нитку, наколоть платье и отправить в нем. Но какие линии!

Когда мамы не стало, мы – Катя, Марк и я – сами придумали проект надгробного памятника, постаравшись сделать его одновременно изящным и строгим. Поместили на нем знаменитые в нашей семье пять строчек со скрипичным ключом и срочно записанными на них нотами, которые так часто находили на газетных полях как основу будущего сочинения, и фотографию.

Долго не могли решить, какую выбрать фотографию. Есть чудесный мамин портрет самого последнего года, сделанный Семеном Исаковичем Хенкиным, нашим другом, десятилетиями работавшим фотографом в Союзе композиторов. Этот портрет я люблю больше всех других за мягкость и естественность позы, значительность облика. Но когда я спросила Виктора Аркадьевича Белого, какой снимок поместить на памятник, – этот портрет или фотографию совсем молодой, сверкающей белозубой улыбкой Зары Левиной, сделанную в тридцатые годы знаменитым Фабисовичем, – Виктор Аркадьевич в сердцах ответил мне: «Ну, конечно, молодую. Ведь она была артистка!»

Артистичность натуры сказывалась в жизненных пристрастиях. Больше всего мама ценила талант, радовалась, трепетала, восхищалась. Чувствовала талант безошибочно. Источником всех зол и в особенности зависти считала бездарность. Скисала от бездарности, в чем бы она ни проявлялась. Талант определяла так: «Талант есть не что иное, как искусство быть до мозга костей тем, чем ты являешься, верность себе; либо то, что ты делаешь, полностью тебя выражает, либо оно и гроша ломаного не стоит».

Не прощала равнодушия и неблагодарности. И потому было принято в доме все праздновать. Никакое радостное событие в жизни, независимо от своего масштаба, не должно было проходить незамеченным. Праздновали по-разному, но главным было приподнятое настроение, игры в шарады, в слова, вкусный стол; у каждого гостя на тарелке лежали сочиненные мамой стихи, обращенные именно к этому человеку: он должен был себя узнать и занять соответствующее место. Бывали, конечно, и более «камерные», проходившие на кухне, чисто семейные праздники по самым разным поводам – любой удаче любого члена семьи.

Мама постоянно будоражила творческие силы окружающих ее людей, жизнь протекала в повышенном тонусе. Учила меня (и научила!), что у человека просто не может быть свободного времени, не заполненного работой. Чем больше, тем лучше. Но и отдыхала весело, самозабвенно отдавая свое время фантазии, выдумке.

Смыслом ее жизни были музыка, творчество. Мама никогда «не высиживала» свои сочинения. Писала запоем, только по вдохновению, поэтому случались и большие перерывы. Но потом как вихрь налетал и бушевал безостановочно до того момента, когда некая сила, во всех случаях непостижимая, оставляла свое пристанище в маминой голове. В этой манере сочинять, может быть, и коренилось в нашем доме отсутствие культа сочинения: «Композитор работает. Тише, тссс». Причиной могло быть и то, что мама была женщиной-композитором и поэтому могла одновременно варить свой знаменитый борщ или печь в духовке картошку. Поставив на огонь кастрюлю, она уходила к себе в комнату и, погружаясь в другой мир, немедленно забывала о готовке. Часто блюдо сгорало вместе с кастрюлей, и распространившийся по квартире запах гари возвращал маму к реальности. Однажды она настолько углубилась в свои занятия, что дым повалил из-под дверей на лестничную площадку, Григорий Семенович Гамбург вызвал пожарную команду, пожарники взломали входную дверь и обнаружили маму сидящей за столом в своем кабинете за закрытой дверью, не ведая о том, что кухня была уже в клубах дыма. Иногда мама сетовала: «Посмотрите, – говорила она, – как все уважают труд композитора Н. Ходят на цыпочках, не смеют побеспокоить его». Но это была «теоретическая» зависть. Так или иначе, но твердо установленных часов каждодневного труда не существовало, а так как творчество требует полного уединения, мама сочиняла чаще всего ночью.

На рубеже шестидесятых и семидесятых годов мама написала «Мемуары». Часть из них уже печатались в журнале «Советская музыка». С небольшими сокращениями и комментариями я помещаю их здесь, так как в них содержится много исторической правды, касающейся не только маминой жизни.

«С какого момента я помню себя? Вернее, то, что меня окружало. В трехлетнем возрасте, когда мои родители переехали из Симферополя в Каховку и привезли меня с собой, я впервые увидела степь. Изображая какую-то птицу, я побежала в степь, по мягкой траве, махая руками, и мне казалось, что я далеко-далеко убежала. Мне казалось, что я лечу.

Еще помню пароход, его гудок, колеса и водяную пену, на которую могла смотреть часами.

Пожив недолго у дедушки и бабушки, мы переехали в город Александровск, ныне Запорожье. Там мы жили в одном дворе с моей тетей, у которой было много детей и пианино. Я ходила к ним и пыталась, чтобы никто не увидел, нажать клавиши пианино, которое было только у них. Со второго-третьего раза я уже наигрывала какие-то мелодии, очень “секретные”.

Во дворе мы играли с девочками и мальчиками в скакалки, прыгали на одной ножке. Некоторые дети были “богатые”, и мне казалось, что в их квартирах летают ангелы. Но так ни разу мне и не пришлось побывать в этих квартирах.

У меня тоже был “богатый” дядя в Симферополе, он был очень добрый и однажды прислал мне в подарок большую куклу. Мои подружки разобрали ее по частям, и я плакала.

По вечерам я “играла” на подушке, отчетливо слыша то, что я играю. По ночам мне часто снилось небо, падавшее на меня. Это было очень страшно, но никто не понимал моего страха.

В пять лет меня отдали учительнице музыки – Анне Яковлевне Подольской, – у которой я училась до одиннадцати лет. Когда мне исполнилось семь или восемь лет и я выучила с Анной Яковлевной романс Антониды из оперы “Иван Сусанин”, меня выпустили в концерте в Городском саду.

Помню кружевное платьице и красную розу, которую прицепил к моему платью какой-то господин из публики. Я в смущении убежала и долго пряталась от всех. Мне почему-то было стыдно.

Город шумел в ожидании предстоящего события: приезжало на гастроли трио в составе: Шор, Клейн, Эрлих. Наши знакомые и родственники настаивали на том, чтобы меня показали Шору. Как выяснилось потом, он сказал, что меня надо везти в большой город учиться, развивать мои композиторские способности…»

«…Одним из больших городов была Одесса. Но как ехать? С кем? Куда? Тут пришла на помощь богатая дама из Одессы, гостившая в то время у моей тети в Александровске. Мама с ней переписывалась, и впоследствии, когда я уже была постарше, дама, уезжая на курорт, разрешила пожить в ее квартире, пока я буду держать экзамен в консерваторию.

Мои родители решили перед отъездом в Одессу отвезти меня на остров Хортицу на Днепре, чтобы я набралась сил и здоровья перед ответственной поездкой: там сливки, свежая сметана и т. д. Мы поехали на катере по Днепру, в окружении сказочной природы, и должны были поселиться у моей учительницы. Но не успели мы сойти с катера и дойти до домика Анны Яковлевны, как появился урядник с рыжей бородой и шпагой на боку и сказал: “Чтобы в двадцать четыре часа вашего духа здесь не было. Евреям здесь жить воспрещается”. И мы с мамой, выпив все-таки по стакану сливок, поплелись обратно на катер и уехали обратно. Мне было очень больно за маму, но где-то в душе я была рада, что мы снова поедем на катере».

В течение всей жизни мама не уставала повторять мне, как она благодарна советской власти за то, что ей и ее родителям после революции разрешили жить в Москве, отменили черту оседлости. Эта «черта оседлости» звучала в маминых устах как что-то неотвратимое и страшное, я всегда испытывала ужас, когда мама употребляла это выражение. Она была благодарна советской власти всю жизнь. И только совсем незадолго до ухода из жизни, уже тяжело больная, вдруг как-то сказала мне: «Ты знаешь, если бы я была молодая, такая, как ты, в общем, если бы я была на твоем месте, я бы уехала. Сколько я потеряла за свою жизнь. И главное: сколько всего упустила в профессиональной жизни. Я писала бы по-другому».

Так мама сказала мне один-единственный раз. Я была ошарашена. Она была известным композитором, ее музыка звучала по радио чаще, чем можно было бы ожидать от исполнения камерной музыки, ее романсы пели лучшие исполнители страны, каждая ее строчка была напечатана и не один раз. Конечно, вне обоймы, без самых высоких званий… Но я отлично почувствовала, что дело было вовсе не в этом. И полностью неожиданное для меня заявление мамы было плодом глубоких и, видимо, горьких раздумий о том, чего в профессиональном смысле лишила ее жизнь в СССР, с плотным занавесом, отгораживавшим от артистических достижений всего мира, новых произведений, новых веяний, нормального хода событий в искусстве. Кому могло бы прийти в голову регламентировать жизнь искусства постановлениями? Насаждать искусственный песенный оптимизм? А ведь этим жили многие деятели искусства в нашей стране, многие стали жертвами советского взгляда на искусство, абсурдной идеи приоритета содержания над формой: кто-то перестал писать, кто-то стал писать неискренно, кто-то искусственно ограничивал свои выразительные средства. Но мама-то… Ведь одним из главных, может быть, достоинств ее музыки была органичность, искренность, и мне всегда казалось, что эти особенности делают ее музыку вневременной. Оказывается, все было не так просто, и я высоко ценю горькое признание мамы, то ли вырвавшееся у нее, то ли нарочно высказанное мне, но всего один раз в жизни.

«…И опять мы жили в Александровске, в мамином домике, недалеко от вокзала, который я очень любила. За каждым проходящим поездом мне хотелось бежать, бежать…

Помню, как однажды мы с двоюродным братом Левой Этигоном, услышав паровозный гудок, поспорили, какая это нота, и бежали домой, всю дорогу “гудя” ее. Я оказалась права и выиграла спор, но брат снисходительно буркнул: “Эх ты, девчонка…”»

Несмотря на объявленное равноправие, мама всю жизнь считала, что мужчины (во всяком случае, в ее профессии) не принимают женщин всерьез, не считают их равными себе в творчестве. Считают композиторство не женским делом. По прихоти судьбы я совсем недавно наткнулась на тонкие по обыкновению суждения на эту тему, высказанные одной из гениальных женщин прошлого века – Вирджинией Вульф в «Орландо». «У всех мужчин есть одна общая тайна: лорд Честерфилд о ней проговорился сыну под величайшим секретом: женщины – всего-навсего большие дети… Умный мужчина ими забавляется, играет, льстит им и балует их. Женщина прекрасно знает, что хотя великий ум ее задаривает своими стихами, хвалит ее суждения, домогается ее критики и пьет ее чай, это никоим образом не означает, что он уважает ее мнение, ценит ее вкус или откажет себе в удовольствии, раз уж запрещена рапира, проткнуть ее насквозь своим пером»[11].

Мама приводила такой простой пример: «Ты даже не представляешь себе, как важно иной раз поговорить с человеком, пообедать с ним, пригласить его к себе. И все мужчины это делают, а я же не могу…» Мама не любила концертов из произведений женщин-композиторов, постоянно отказывалась от участия в концертах, посвященных 8-му Марта. Всегда очень радовалась, когда в критических статьях ее сочинения или игру на рояле называли «мужскими». Вообще же определение ценностей искусства по «половому признаку» считала унизительным.

Я часто наблюдала у нас дома такую картину: друг или коллега садился за мамин рояль, на пюпитре которого сменяли друг друга недавно написанные ею сочинения, и такт за тактом изучал ее гармонии, неизменно обнаруживая находки, которыми восхищался, которым порой даже завидовал и, думаю, в этот момент забывал, что гармонические тонкости принадлежали перу женщины. А вот «Урахвербер» (сама тому свидетельница) всю жизнь относился к маме хоть и хорошо, но покровительственно, снисходительно. Вывод напрашивается сам собой. Думаю, немало ревности вызвала у коллег-песенников и талантливейшая Александра Пахмутова, очень любившая маму и написавшая о ней трогательные воспоминания.

Мамины романсы изучались в программе консерватории наравне с лучшими образцами русской камерной музыки. В то же время Наталья Дмитриевна Шпиллер рассказывала маме: «Зара, вы знаете, Н. спросил меня на днях, почему вы поете все Зару да Зару, а меня никогда?»

Этот человек был маминым другом.

Один из больших наших композиторов, уделявший всегда большое внимание вокальной музыке, пришел на концерт из маминых романсов. После концерта он подошел к маме и протянул ей программку с какими-то большими расплывшимися пятнами (она до сих пор хранится у нас дома), а потом сказал: «Зара, вы знаете, что это за пятна? Это мои слезы». И с этими словами повернулся и ушел. И что ж? Этот же самый прослезившийся композитор воспрепятствовал тому, чтобы наша выдающаяся певица, объявившая в «Правде» о своем намерении петь мамины романсы на стихи Сергея Есенина, осуществила его.

Такая же судьба постигла ее и в отношениях с шефом детской музыки композитором К. Дома сохраняю множество его писем к маме, переполненных такими комплиментами, о которых художник может только мечтать. Своим витиеватым почерком он объяснялся в любви к ее таланту, высшей простоте, искренности, мастерству. Он же всю жизнь неустанно заботился о том, чтобы не дать ей широкой дороги. В особенности, когда открылись границы. О его коварстве я уже писала в главе «Наш дом».

Где-то в конце шестидесятых годов К. организовал «Эстетическую комиссию по воспитанию детей и юношества» и пригласил маму быть своим заместителем. Он переадресовывал маме все детские письма, все сочинения, все, что не имело никакого «выхода» никуда. Действительно, несколько мальчиков и девочек получили от мамы квалифицированнейшие советы, побывали у нее, познакомились… и все. Письма и сочинения продолжали поступать непрерывным потоком, в то время как сам К. по нескольку раз в год ездил по разным странам с докладами об этом самом эстетическом воспитании и своими сочинениями как примерами его воплощения.

Работу, которую он поручил ей, мог бы с успехом делать любой студент консерватории. Отстранив маму от всякой деятельности (таким вот хитрым образом), К. продолжал забрасывать ее обескураживающе лестными письмами.

«…В один из летних дней объявили симфонический концерт из произведений Римского-Корсакова. Билетов у нас не было, и никто не думал о том, как нам хочется послушать этот концерт. Тогда мы решили взобраться на ветки деревьев, находящихся за оградой сада, откуда все было видно и слышно. Когда заиграли “Шехерезаду”, то во время медленной соль-мажорной части я свалилась с дерева, настолько была ошеломлена красотой этой музыки. Я забыла, очевидно, где сижу.

В 1914 году по главной улице, Соборной, проходили стройным шагом солдаты, чувствовалась тревога. На вопросы детей, что случилось, нам односложно отвечали: “Война”.

Вид проходящих войск, которым все со слезами на глазах махали руками, платочками, и на меня подействовал, и я тут же сочинила свой первый вальс: “Привет русским воинам”. Я помню его до сих пор. Он был торжественный и веселый.

Шла война, но я смутно помню это время. Помню, как мой отец грузил на баржу какую-то высокосортную пшеницу, по вечерам он делал мне игрушки. Это были сеялки, веялки, жатки, плуги, баржи. Очень хорошие это были игрушки. Мать преподавала русский язык в школе для глухонемых, а я продолжала учиться у А. Я. Подольской и в гимназии.

Помню начальницу гимназии, Нину Александровну, которая внушала нам страх. Во время уроков Закона Божия меня и еще одну девочку-еврейку выставляли из класса, а когда по коридору шел священник, мы прятались за шторы и весь этот урок мы фантазировали, что же это за урок и что происходит в классе.

И все-таки один раз мы решили спрятаться под последней партой и просидеть весь урок на корточках. Но не выдержали и, желая переменить позу, стукнулись головами о парту, на нас полились чернила. Батюшка, прохаживаясь по классу, услышал шум, вытащил нас за волосы и отвел прямиком к начальнице. Были большие неприятности, вызывали родителей и, поставив нам по четверке за поведение, предупредили об исключении из гимназии в случае повторения подобных проделок.

В одиннадцать лет я играла си-бемоль-минорное Скерцо Шопена, несколько Прелюдий Скрябина, сонаты Бетховена. В Одессу повезли меня мама и папа за месяц до экзамена. Жили мы у той самой дамы, которую я уже упоминала, – Фимы Исаевны – и у нее я готовилась к вступительному экзамену. Приняли меня на “старший курс”, то есть в высшее учебное заведение по классу фортепиано к профессору Брониславе Яковлевне Дронсейко-Миронович.

Ее огромный рост, очень представительная внешность и всегда торчащий в декольте букет цветов меня пугали, и мне больше нравились другие учителя, где было больше музыки и меньше гамм. Вообще я стремилась ходить в другие классы, где могла услышать новые для меня вещи.

Придя домой, я старалась по памяти воспроизвести все, что слышала в консерватории, увлекалась этим и не готовила уроков. Моя мать много усилий положила на то, чтобы я занималась “техникой”. Она сидела рядом со мной. Но стоило ей выйти на кухню или в другую комнату, как я вскакивала на стул и передвигала стрелку стенных часов на двадцать минут вперед. Бедный папа время от времени относил часы в починку, жалуясь мастеру, что они спешат.

В эти же годы я познакомилась с Бертой Михайловной Рейнгбальд, которая впоследствии стала моим другом. Разница (двенадцать лет) в нашем возрасте сильно ощущалась. Тем не менее дружба началась. Берта Михайловна приходила к нам в гости, садилась в кресло-качалку и просила не обращать на нее внимания и заниматься. Мама очень любила ее и радовалась нашему знакомству. Маме нравилась ее серьезная и глубокая заинтересованность во мне, а мне тогда трудно было оценить это. Но когда я заходила к ней в класс, то всякий раз замирала от того, как она показывала Баха.

Через некоторое время Берта Михайловна стала приглашать меня к себе домой. И это было для меня большой честью. Старшие сестры Берты Михайловны не слишком одобряли нашу дружбу, не видели в ней смысла, но она всегда защищала меня от их недоверчивых глаз. Через некоторое время Берта Михайловна совсем ушла в преподавание, и прошел таинственный слух о том, что у нее появился ученик, с которым она занимается каждый день и по несколько часов. Это был Миля Гилельс, ныне прославленный пианист Эмиль Гилельс. Хотя его никто в ту пору еще не слышал, но он был уже “знаменитым” в Одессе».

Портрет Берты Михайловны Рейнгбальд, несколько выцветший от прошедших десятков лет, но в красивой деревянной рамке стоял на мамином письменном столе до самых последних ее дней. Он и сейчас на месте.

«…Одесса была тогда музыкальным городом. Школа Столярского, создавшая Давида Ойстраха, Самуила Фурера и многих других. Вилли Фереро, семилетний дирижер, поразивший музыкантов, органист Карл Рихтер (отец Святослава Рихтера), игравший тогда в костеле. Мы часто ходили в костел, чтобы послушать Баха в его исполнении.

Двадцатый и двадцать первый годы были в Одессе очень сумбурными. Я помню смену властей, отсутствие в домах света, воды, вечерние перестрелки, голод, трупы на улицах, коптилки в квартирах и появление в нашей квартире Исая Браудо, ныне известнейшего и неповторимого органиста.

И. Браудо появлялся утром, с сияющей улыбкой на лице, напоминавшем то ли Шопена, то ли Байрона. Он приходил с железным чайником, пока еще без воды, тут же садился за мое пианино и играл Баха. Его исполнение Баха врезалось мне в память на всю жизнь как нечто возвышенное, чистое, великое, мощное. Тонкие, но цепкие пальцы охватывали сложную полифонию Баха как совсем простой, легко льющийся поток светлой, волнующей музыки.

Наигравшись вдоволь, он брал свой чайник, а я – кувшин, и мы отправлялись в очередь за водой. Вода была в подвале, и в очереди стояли кто с ведром, кто с кувшином, а Браудо – с маленьким чайником.

Все это происходило на Нежинской улице, в доме номер три. В нашем дворе жил также Борис Шехтер. Летом из его открытых окон на втором этаже неслись звуки арий из «Князя Игоря», а иногда и плоды проб собственного пера. Борис Шехтер попросил меня давать ему уроки фортепианной игры. Я начала заниматься с ним, но вскоре уроки прекратились, так как моя мама считала неудобным, чтобы девочка моего возраста давала уроки взрослому молодому человеку. Но через некоторое время наши встречи возобновились: стал приходить Шура Давиденко – высоченный, красивый, голубоглазый блондин, всегда с улыбкой и что-то замышлявший. Ходили слухи, что он дирижер церковного хора, но задумывает создание хора сегодняшнего дня. Ему хотелось приобщить к своей задумке всех музыкантов, знакомых и незнакомых. Он искал новое содержание, новое воплощение сегодняшних идей, ему хотелось сотворить массовое действо, втягивающее сотни людей, и не случайно появился впоследствии его замечательный хор “Улица волнуется”, который до сих пор является украшением хоровой литературы.

По моим воспоминаниям Одесса двадцатых годов представляла собой красочный, как яркая мозаика, город, в котором сменяли друг друга цвета солдатских форм, – утром одни, а вечером другие. В то же время не прерывалась связь консерватории с университетом, молодые и талантливые выступали там.

В одном из переулков собиралась писательская группа: Катаев, Олеша, Ильф и Петров, Хлебников, Рина Зеленая и многие другие. А мы, музыканты, шли в этот переулок и, не осмеливаясь войти в дом, ходили вокруг, заглядывали в окна и дышали воздухом новизны и таинственности. Оставалось два года до окончания консерватории. Работалось легко, интересно. Я особенно любила класс ансамбля: трио, квинтеты, сонаты для скрипки и фортепиано, для виолончели и фортепиано.

Однажды в консерваторию пришел из университета Михаил Косовский и обратился с просьбой выделить группу учащихся, которые согласились бы раз в неделю петь и играть в университете. Он был председателем музыкального кружка. Математик по профессии, Косовский, однако, читал даже цикл лекций по истории музыки. (Михаил Косовский стал первым маминым мужем. – В.Ч.) Я удостоилась чести быть выбранной для этих вечеров, и так начались мои выступления за пределами консерватории, в студенческой аудитории. Надо сказать, что этот период своей жизни я вспоминаю с восторгом. По вечерам в аудиториях не было света, горела одна свеча, тускло освещая клавиатуру, а аудитория была полна народу. Вначале я старалась играть наиболее доступную музыку – Листа, Шопена. Но потом оказалось, что студенты сочли праздником, когда была объявлена программа из произведений Баха, Шумана и Скрябина.

После восьми вечера не разрешалось выходить из дома. Но мы часто «пересиживали» и возвращались домой гурьбой, держась поближе к стенам домов, чтобы не попасть под пули частых перестрелок. Мы подвергались опасности, но когда выяснялось, что мы студенты, все всегда кончалось благополучно. Сколько музыки я у них переиграла! И Метнера, и Рахманинова, дошло даже до Прокофьева! Как они слушали! Я тогда только что выучила Вторую сонату Прокофьева, и моя увлеченность этим произведением влияла на восприятие слушателей.

Одесса, парки, улицы в акациях, мягкое тепло, ласковый воздух, южный колорит – все это участвовало в общем настроении, верилось в победу добра, красоты, природы и человека.

В консерватории шли занятия… Уроки в классе фортепиано, камерный класс, вечера-отчеты, экзамены и начало выступлений вне консерватории.

Вспоминается концерт на сахарном заводе. В программе – Трио Чайковского. Скрипка – Ортенберг, виолончель – не помню, фортепиано – я. После окончания пришла за кулисы пожилая женщина. Плача, она благодарила за то, что вдруг очень многое поняла, а плачет – сама не знает почему. Конечно, потому, что в этой музыке выражена трагедия человеческой души.

Где бы мы ни играли, пусть на самых дальних рабочих окраинах Одессы, мы никогда не позволяли себе снижать уровень профессионализма. Нам это и в голову не приходило. А слушатели с благодарностью откликались на серьезность наших намерений.

В одну из трудных зим в Одессе был объявлен симфонический концерт из произведений Скрябина. Меня взяла на этот концерт Берта Михайловна Рейнгбальд. Трудно описать мое потрясение от этой музыки. Море звуков, новых гармоний вливалось в уши, унося в мир богатейшего творчества, изобретательства, вместе с тем очень понятного. Нежнейший фортепианный концерт, Первая симфония, “Мечты” – все это наполняло сердце новой, свежей струей. Мне захотелось идти домой одной, без провожатых, я быстро вынырнула из толпы уходящих с концерта и шла по темным тихим улицам, все во мне пело, ничто меня не пугало. Придя домой, ошеломленная новыми звучаниями, я тихонько, с модератором, сочинила поэму для фортепиано, которую впоследствии часто играла во время классных вечеров. Конечно, сама поэма была подражательной, но я этого тогда не замечала. Записав на следующий день свою Поэму, я сыграла ее учительнице, и она посоветовала показать ее преподававшему тогда в Одесской консерватории профессору Малишевскому, который тут же принял меня на композиторский факультет. Тогда у него учился Клементий Корчмарев, но он уже кончал консерваторию.

Так что будучи выпускницей фортепианного факультета, я одновременно поступила на первый курс по классу композиции.

К выпускному экзамену я готовила двухчасовую программу (помимо ансамблей) и концерт для фортепиано с оркестром. Я по собственному выбору выучила концерт Скрябина, но мне не позволили играть его, а обязали выучить концерт Ляпунова. В сольную программу, помню, входили: си-бемоль-минорная Прелюдия и Фуга Баха, Соната фа-диез минор Шумана, этюды Шопена, Баллада Шопена и длящаяся сорок минут Соната Метнера соль минор. Зал был переполнен; как говорится, пришла “вся Одесса”. Требовали играть «на бис», и мне разрешили сыграть свою Поэму.

Через неделю я играла Концерт Ляпунова и Трио Чайковского.

Все это вспоминается как праздник молодости, легкости, увлеченности. Мне присудили Золотую медаль, про которую в дипломе было написано, но самой медали не выдали, – время было тяжелое.

Окончившим с отличием студентам дали дачу на Восьмой станции Большого Фонтана, где у нас была возможность отдохнуть. Обрыв, скалы, море, друзья – это было так замечательно.

По приезде домой, всю на ту же Нежинскую улицу, я понемногу снова начала заниматься, но тут появились Давиденко и Шехтер и стали говорить мне что-то вроде: “Все пробавляешься Скрябиным и Рахманиновым”, – называя эту музыку “салонной мурой”.

Они агитировали за музыку для народа, а не для “дамочек”, привлекали на свою сторону консерваторскую молодежь, раскалывали студентов на группы передовых и сентиментально отсталых и убедительно доказывали, что музыку Скрябина можно играть только для себя и для изысканной части интеллигенции и что все это отживает. Надо идти в массы. И все мечтали уехать в Москву, настоящий центр передовой мысли, где весь народ охвачен массовым движением и в науке, и в искусстве, и в политике. Все это очень увлекло меня. Шура Давиденко уехал из Одессы в Москву, я еще кое-где доигрывала свою “дамскую музыку”. Кроме того, у меня был страх перед возможностью переезда в Москву, так как я помнила, что евреев туда не пускают.

Мне казалось, что они с ума сошли, зовя меня с собой. Я продолжала в Одессе свою концертную деятельность, но уже была заражена мыслями о “всенародном” искусстве. Выяснилось, что в Москве живет моя двоюродная сестра – Мария Этигон, и хотя она со всей своей семьей ютилась в одной комнате, узнав, что я хочу в Москву, прислала мне приглашение. И вот я, выступавшая до того времени бесплатно, стала получать какую-то ставку, чтобы собрать деньги на билет.

Предстояла разлука с родителями, путешествие в неизвестность. Я собрала изрядную сумму денег и отправилась в это путешествие в состоянии большой неуверенности. Это было в 1925 году».

В начале семидесятых годов по просьбе составителей книги об Александре Давиденко мама написала о нём воспоминания.

«Мои воспоминания о Шуре Давиденко могут оказаться немного своеобразными. Наши пути при начале знакомства в Одессе были далеко не одинаковыми. Я кончала в это время консерваторию по классу фортепиано. Моя голова была целиком занята Скрябиным, Рахманиновым, Листом, Бахом, Прокофьевым, Метнером. А Шура Давиденко занимался хоровым искусством и весь был пропитан этим жанром музыки. Он был очень своеобразен, широко общителен, свободолюбив, красив. Светлый облик его был светлым буквально. Светлые волосы, синие глаза.

Он что-то всегда нес в себе, присущее и глубоко понятное ему одному, и, конечно, заражал всех встречавшихся на его пути своим особенным, сильным духом, уверенный в том, что именно он идет по правильному пути. Одесские встречи с ним ограничивались мимолетными разговорами, бессознательно заронившими в душу новое зерно предназначения музыкального искусства.

После окончания Одесской консерватории и концертной пианистической деятельности я переехала в Москву, и здесь мы вновь встретились уже в Московской консерватории. Шура стал вождем движения “Музыка в массы”, и я, конечно, примкнула к этому движению, изо всех сил стараясь сочинять массовые песни. Но они у меня не получались. Шура добродушно посмеивался и говорил: “Ничего, пробуй еще”. И вот началась борьба с самой собой. Неприятие в то время Скрябина, Рахманинова, Чайковского было вызвано (продиктовано) искренним желанием отвести внимание от личного, пусть даже настоящего чувства. В дальнейшем это все превратилось в движение порочное, отодвинувшее большое искусство на второй план и заморозившее развитие советской музыки.

У меня простая мелодия смешивалась с элементами накопленных знаний – получалось ни то ни се. Принеся как-то в класс Н. Я. Мясковского свою “Поэму о топоре”, я испытала чувство острой горечи. Он сказал “прелестно”, но с таким сарказмом, что я ушла заплаканная. А Шура, не в пример другим товарищам из “производственного коллектива”, все говорил: “Ничего, ничего, давай работай”. И надо сказать, что в конце концов я как-то нашла путь к песне и за “Красноармейскую песню” получила премию “Правды”, – ее исполнял Краснознаменный ансамбль под управлением А. В. Александрова.

Почему я об этом пишу? Потому что усматриваю в своем успехе заслугу Шуры Давиденко. Он научил нас общению с народом: рабочими, молодежью, детьми. <…> Советская песня имеет свою большую историю. И основоположником ее является Шура Давиденко. Его влюбленность в песню доходила до того, что он просил, когда умрет, чтобы идущие за его гробом пели: “Нас побить хотели”. И эту волю вспомнили его товарищи, когда хоронили внезапно, неожиданно покинувшего нас совсем молодым Шуру Давиденко. С ним ушел первый этап развития советской песни. Но его хоры “Улица волнуется”, “На десятой версте” живут по сей день».

К 1925 году мама пользовалась уже известностью как пианистка. Сохранились и афиши ее сольных концертов, и восторженные отклики прессы на них. Она владела большим репертуаром, и концерты ее проходили с неизменным успехом. Когда в дальнейшем мама отказалась от исполнительской деятельности в пользу композиторства, многие считали, что, будучи пианисткой, она снискала бы себе мировую славу, а в ее композиторство до поры до времени не верили. Современники, как правило, вообще не могут оценить композитора, пишущего в их время, а с исполнительством все было ясно: мама уже состоялась как пианистка. Она никогда не бросала игру на рояле, но на сцене играла уже в основном собственные сочинения.

Когда мама садилась за рояль, становилось очевидным, что она родилась для этого. Она с непостижимой легкостью и почти не занимаясь преодолевала технические преграды, которых будто и не существовало. Все, кто слушал маму за фортепиано, кто видел ее руки на клавиатуре, неизменно оказывались под впечатлением исключительной ее естественности, физической, виртуозной, артикуляционной – все неисчислимые составные пианистического исполнительского творчества были при ней, включая и такое важнейшее качество, как артистизм. Она любила сцену. Во время своих авторских концертов выходила всегда полная радости, раскрасневшаяся, пребывающая в созидательном (не разрушительном) волнении от встречи со слушателями, и все в ее игре дышало подлинностью, играла ли она свои сонаты для фортепиано или аккомпанировала вокальные произведения певцам и певицам, несравненному Давиду Федоровичу Ойстраху или замечательным виолончелистам, среди которых особенно восхищалась С. Н. Кнушевицким.

Рояль она любила как что-то родное, живое, самое дорогое.

В комнате, где она жила, обязательно должен был стоять рояль. Рояль, письменный стол и тахта, обстроенная полками для книг, журналов с нишей для любимых деликатесов (это уже во время болезни) – основные и постоянные в маминой комнате предметы мебели. Стены увешаны фотографиями и портретами любимых музыкантов, учителей, коллег. Блюменфельд, Рейнгбальд, класс Николая Яковлевича Мясковского, где все еще так молоды, большое собрание фотографий коллег, многие из которых снабжены самыми нежными надписями, большой портрет папы и мой детский. Три замечательных опуса Кукрыниксов – два городских пейзажа Куприянова и Соколова, писанные акварелью, и маслом написанная Крыловым дача в Малаховке (недолгое время еще при жизни папы мы жили в Малаховке по соседству с Кукрыниксами).

Вспоминаю, как все удивлялись в Рузе: мама никогда не спала в спальне, где, как положено, стояли великолепные кровати. Мама жила в кабинете, где стоял рояль, спала на диване. Когда я спрашивала ее, отчего, она горячо отвечала: «Здесь же рояль!» Помню, когда она возвращалась домой откуда бы то ни было, первым движением был рывок к роялю и россыпь пассажей. Увы, музыка неописуема, и я могу призвать в свидетели только тех, кто видел или слышал маму, да еще пластинки и радиозаписи.

Вернусь к воспоминаниям, связанным с переездом в Москву в 1925 году.

«…К этому времени у меня было уже несколько сочинений, в том числе Четвертая соната, с которой я держала экзамен в Московскую консерваторию на композиторское отделение и была принята в класс к Рейнгольду Морицевичу Глиэру.

Меня зачислили также педагогом по фортепиано в техникум имени Скрябина и дали двенадцать учеников, из которых трое были достаточно способными. Здесь я впервые увидела Д. Б. Кабалевского, он тоже вел класс фортепиано. Директор техникума, В. Селиванов, очень уважительно относился к Кабалевскому, даже заискивал перед ним, прислушивался к его требованиям и замечаниям. Я же была совсем одинока среди москвичей, опытных учительниц и дирекции.

Кабалевский, вспоминается мне, уже тогда всегда был очень занят, спешил, его ловили на ходу – он был самым важным лицом в техникуме. Помню, у меня был к нему какой-то деловой вопрос, но мне так и не удалось задать его.

К моим ученикам придирались на экзаменах, зачетах, считали, что я завышаю программу, но когда учащийся был способен на большее, чем было написано в программе, я пользовалась этим.

Усмешки старых педагогов надоели мне, и я начала подумывать об уходе из этого техникума, тем более, что стала посещать занятия, которые в ту пору изредка проводил в консерватории, чаще дома, выдающийся музыкант, добрейший человек – Феликс Михайлович Блуменфельд.

В первый приход к нему домой меня ошеломил пианист Владимир Горовиц – его ученик. Он играл фантазию на темы “Кармен”.

Кстати сказать, интересно, как я попала на эти занятия. Дело в том, что у Феликса Михайловича была манера заниматься в присутствии учеников. И я, в этой общей куче, была незаметна, он никогда не спрашивал и не интересовался, почему я здесь.

Горовиц играл настолько бурно, темпераментно, технически совершенно, выпукло, что его исполнение казалось чем-то сверхчеловеческим. Все мы, сидевшие в этой комнате, слушали как завороженные, не умея выразить свое восхищение, удивление, восторг. Но помог сам Феликс Михайлович. Когда он был доволен, то обыкновенно мычал. Прохаживаясь по комнате, он перестал мычать и с улыбкой сказал: “Вот как надо”.

Несколько дней я не желала играть, мне показалось, что после того, как я услышала Горовица, нет никакого смысла продолжать заниматься фортепиано. Больше мы его не слышали. Он уехал в Америку.

На одном из следующих уроков ко мне подошла дочь Феликса Михайловича – Наталья Феликсовна – и спросила: “Кто вы, девочка? Зачем вы приходите?” Конечно, я смутилась и сказала, что хочу учиться, слушая все, что происходит на уроках. Тогда она сказала очень просто и добродушно: “Пусть папа вас послушает”. У меня сделалось сердцебиение. Я подошла к заветному роялю и сыграла Четвертую балладу Шопена. Как же я была счастлива, когда Феликс Михайлович замычал и сказал: “Прекрасное туше. Приходите на уроки, возьмите Сонату Листа”. Я не шла домой, а всю дорогу прыгала. С этого времени я начала готовиться к концерту из пяти сонат. Это были си-бемоль-минорная соната Шопена, до-диез-минорная Шумана, Вторая соната Прокофьева, си-минорная Соната Листа и соль-минорная Метнера.

Проходя все это с Феликсом Михайловичем, я получила поток, ливень советов, запомнившихся мне на всю жизнь и ставших основой всей моей музыкальной жизни. На первый урок я принесла половину Сонаты Листа. Кроме техники, когда Феликс Михайлович давал специальные упражнения для трудных мест, началось оркестровое озвучивание этой музыки на рояле. Перенесение фортепианной фактуры в сферу оркестровых звучаний заставляло искать и находить звук, соответствующий тембру того или другого инструмента. Вот когда открылись неисчерпаемые возможности обращения с клавишами. Там, где он слышал струнные, приходилось искать протяженность, сцепленность легатиссимо, кларнетовая или фаготная звучности требовали совсем другого обращения с клавиатурой, педалью. Пианиссимо флейты сочеталось с левой педалью и тонким и четким прикосновением к клавише. Веские басы, тоже имеющие различные оттенки и значение, подчинение всей фактуры главной теме и так далее.

Большое значение Феликс Михайлович придавал пятому пальцу и давал для его укрепления чудесные упражнения. Самый слабый по природе палец нес на себе главную нагрузку и не только в смысле силы звука, но и других его функций – обязательно значительных.

Вот так вырастала музыка Листа в одном из его лучших произведений. Чувствовалось, что идет постройка огромного здания гениальной конструкции, наполненного чувствами, нежнейшей лирикой, потоками страстей. Последнюю страницу сонаты он показывал бесподобно. Это послесловие – тихое, уходящее, и щемящая тоска, и строгое просветление, вплоть до последней ноты в глубоком басу, столь значительной, что вы чувствовали философское завершение всего вышесказанного.

Эта соната начала у меня получаться так, как хотел того Феликс Михайлович, кроме октав в конце, про которые Феликс Михайлович говорил мне, что у меня “макаронные” руки.

Си бемоль минорную Сонату Шопена я не могла одолеть до конца, особенно скерцо. Мне и до сих пор это сочинение кажется одним из самых трудных в фортепианной литературе. Лихо у меня получался Прокофьев. А как его чувствовал Феликс Михайлович! Как он добивался прокофьевского, уверенно размашистого ритма во второй части.

Во время урока Феликс Михайлович всегда сидел за вторым роялем и вместо разговоров сам наигрывал куски разных сочинений, и сразу становилось ясным, как надо толковать произведение. Шуман у меня получался похуже, но все же концерт состоялся. Каким счастьем было выйти на сцену Малого зала консерватории, и каким счастьем было заниматься с учителем, которому безраздельно веришь!»

По просьбе близких Феликса Михайловича Блуменфельда мама написала о нем коротенькие воспоминания, которые мне хотелось бы привести в память о ее преклонении перед замечательным музыкантом и человеком.

«Одно из моих самых дорогих и значительных воспоминаний – это воспоминание о встречах-уроках у Феликса Михайловича Блуменфельда. Их даже трудно назвать уроками. Это – скорее бесконечные часы раскрытия глубокой сущности великого искусства музыки, ее предназначения, ее нужности.

Мне особенно запомнились те дни, когда, разучив Сонату Листа, я приносила на урок выученные ноты, как эти ноты наполнялись жизнью, смыслом, и еще одна очень важная отличительная черта преподавания Феликса Михайловича – клавиши рояля обретали оркестровую звучность.

Перед моими глазами встает незабываемый момент: я играла фразу из Сонаты Листа, и в это время в комнату неожиданно вошел (Феликс Михайлович занимался с учениками у себя дома) Генрих Густавович Нейгауз и вскрикнул: “Здесь же играют кларнеты!”, и фраза моментально зазвучала по-иному. Это замечание явилось стимулом для того, чтобы дома, разучивая всю сонату, находить оркестровые краски и в других местах. И Соната как-то выросла, стала значительней, весомее.

А как Феликс Михайлович показывал Шопена! Здесь был совсем другой характер звука. Вторая баллада сделалась увлекательной сказкой: замок с его таинственной жизнью, бурная и страстная борьба за спасение человека, лирические страницы любви, природы. И когда эти образы сопровождались поиском соответствующих звучаний рояля, получалась интересная картина, увлекающая и пианиста, и слушателя. О “часах” не было и речи. Занимались столько, сколько было интересно. Бескорыстная влюбленность в музыку передавалась ученикам, и каждый урок становился праздником. Урок никогда “не заканчивался”. От одной встречи с Феликсом Михайловичем до другой мы жили задачей выполнить его пожелание.

Огромный музыкант, светлый человек с глубоко характерными для него доброжелательностью и безмерной строгостью. Если Феликс Михайлович сердился, то он терял здоровье, потому что его реакция была не беспристрастным констатированием “хорошо” или “плохо”. Это был внутренне глубоко задевающий его, поглощающий человека целиком протест против небрежности, легкомыслия, лености, которые были ему органически чужды. И он по-настоящему страдал, когда видел отсутствие уважения к разучиваемым произведениям, его оскорбляли невежество, узость мировоззрения, неглубокое, равнодушное отношение к задаче, к ее выполнению. Его сестры, Ольга Михайловна и Наталья Михайловна, полностью жили интересами класса. Они сочувствовали, когда нам “попадало”, они так же радовались, когда нас хвалили.

Блуменфельд был дирижером, пианистом, композитором. Вся музыкальная литература была в его руках. Богатство внутреннего мира, доброта, высокая культура этого представителя музыкального расцвета в России всегда живет в продолжателях его традиций.

Племянник Ф. М. Блуменфельда, Генрих Густавович Нейгауз, получив в наследство великолепную школу пианизма, сумел ее развить и в свою очередь передать множеству своих учеников, которые прославили свои имена с помощью такого трепетно-беспокойного, глубоко заинтересованного в судьбах советского пианизма человека, как Генрих Густавович Нейгауз.

Я всегда помню, всегда полна преклонения, уважения, удивления и благодарности за то, что Феликс Михайлович Блуменфельд ввел меня в мир прекрасного, оставив навсегда во мне чувство благоговения перед самым замечательным видом искусства – музыкой.

Зара Левина»

«В это же время на композиторском факультете организовывался производственный коллектив студентов-композиторов под руководством А. Давиденко, называемый в то время “Проколл”. Я с горячностью и увлеченностью вступила в его состав. Здесь у меня образовалась новая среда, которая сметала почти все мои предыдущие достижения. Я с полной верой, с головой ушла в это молодое, горячее, прогрессивное движение, где считалось, что нужно покончить со всей этой музыкой для “салонных дамочек”, для “самоуслаждения” и так далее.

Моя душа разрывалась. С одной стороны, я не понимала, не знала, куда же деть весь багаж, накопленный с пятилетнего возраста, с другой – со всей искренностью хотела участвовать в борьбе за демократичность в искусстве, за связь с рабочей средой. Я поверила в то, что рабочим и трудящимся на полях нужно нести совсем другую музыку, и в “Проколле” обсуждался допустимый и недопустимый для приобщения масс к культуре репертуар. Но если в “Проколле” разрешали знакомить массового слушателя с Бетховеном, Мусоргским и даже Шуманом, то в последующем своем развитии “Проколла”, то есть в “РАПМе”, была сурово задана программа пролетарской музыки, и список дозволенных авторов ограничился до совсем узкого круга имен: Бетховен, Мусоргский, Коваль, Давиденко, Белый, Шехтер и “попутчик” Чемберджи».

Виктор Аркадьевич Белый, попавший в список допущенных для пролетарского восприятия композиторов, занимал большое место в нашей жизни.

Я помню его с детства в качестве давнего друга мамы, недоступного, почти высокомерного, «важного» человека. И только сблизившись с ним в последние годы жизни его и мамы, я поняла, что это тончайший интеллигент, человек благородный, скромный, добрый, всепонимающий, чуткий, – словом, необыкновенный человек. И когда я поняла все это, мне стал очевиден весь трагизм его судьбы, судьбы композитора, родившегося в начале века в нашей стране. Если романтические чувства не покидали его до последних лет жизни, можно представить себе, каким накалом отличалась его молодость. Он сочинил тогда песню «Орленок», воспринимавшуюся многими как народная.

Как он был задуман природой? Знаток и ценитель камерной музыки, автор сонат для фортепиано и скрипки с фортепиано, которые мне чуть ли не всего один раз довелось послушать по радио. Кстати, особенностью таких вот убежденных обманутых интеллигентных романтиков было полное бескорыстие. При той роли, которую Виктор Аркадьевич играл в Союзе композиторов, ему достаточно было намекнуть, что хотелось бы чаще слышать по радио свои сочинения, как эфир затрещал бы от восторженных излияний и комментариев к предлагаемым для прослушивания произведениям, как это бывало обычно. Но он никогда не делал этого, в отличие от многих, буквально наводнивших эфир своими пошлыми поделками, – в результате некоторые из них даже застряли в голове.

К., например, поспевал всюду. Взял на себя труд редактирования переписки Прокофьева с Мясковским и изъял оттуда все нелестные отзывы о себе. В. А. Белый отличался огромной щепетильностью. Всегда находясь у руля Союза композиторов, ближайший друг Тихона Николаевича Хренникова, автор большинства его докладов, Виктор Аркадьевич никогда ничего не хотел для себя. Жил в скромной обстановке в однокомнатной квартире на Студенческой улице, один месяц в году проводил в маленьком коттедже в Рузе. Помню, как там, собрав вокруг себя толпу композиторов, далеко не так хорошо знавших музыку, как он, Виктор Аркадьевич, читая с листа партитуру щедринского балета «Анна Каренина», говорил: «Это тема из третьего квартета Чайковского», а это… – и так далее. Помню вспыхнувшие тогда споры вокруг правомерности коллажей.

Я думаю о нем, я представляю его молодость (видимо, близкую по духу к молодости моих родителей), я вижу его, увы, в руководящих рядах «РАПМа» (никакой жалости, никакого снисхождения, никаких «буржуазных» чувств), я вижу и слышу, как он, язвительный и блистательный оратор, эрудит, считая себя правым и состоя на службе своего народа, расправляется с «устаревшей» музыкой Рахманинова или Скрябина. Это он-то, которого я как сейчас вижу сидящим с мамой за роялем и с трепетом и истинным наслаждением играющим в четыре руки ту самую «устаревшую музыку», которую беспощадно клеймил в своей идеалистической молодости. Слышу его скрупулезные замечания, обращенные к маме, которая могла иногда в своей полной свободе допустить некоторую небрежность, помню его счастливые удовлетворенные вздохи облегчения, когда при повторном исполнении какой-то части симфонии погрешность устранялась и мама проникалась каким-то его особым восторгом. Как же можно было заставить этого человека в молодости отречься от всего, что составляло смысл его жизни? «Великий дурман», – как говорил И. А. Бунин. Но это черта нашего времени, дурман оказался очень сильным.

Идеализм Виктора Аркадьевича распространялся и на женский пол, к которому он был глубоко неравнодушен, находил женщин изумительными созданиями природы, каждую встречу с очередным «неповторимым» созданием считал «окончательной» любовью и обязательно женился. Потом, однако, разочаровывался и кончил жизнь холостяком.

Его первая жена, Вера Петровна Россихина, музыковед, пикантная, рыжая, веснушчатая женщина, скрупулезно честная во всем, восторженная до экстравагантности, любила «Виктора» всю жизнь. Вера Петровна была еще одной из близких маминых подруг. В семидесятые годы уже глубоко скептически настроенная мама и наивная, дышащая, я бы сказала, воздухом прошлого века, Вера Петровна образовывали очаровательную пару. Непрерывно вступая между собой в горячие споры, они нежно любили друг друга и отдавали должное одна другой. «Ой! Зара!!!» – фактически взвизгивала Вера Петровна. «Что такое?!» – в ужасе спрашивала перепуганная мама. «Смотрите, Зара, какая птичка!»

Вера Петровна часто гостила у мамы в Рузе, мама читала в рукописи вышедшую впоследствии книгу Веры Петровны «Рассказы о русских композиторах» и писала мне в Москву: «С Верой немножко поцапались по поводу даденной мне для прочтения главы ее книги. Изящно, сентиментально, общо, но без существа. Пусть тогда не спрашивает. Но я надеюсь на то, что это уйдет так же, как и пришло, – не затрагивая глубин».

Конечно, в зрелости Виктор Аркадьевич не мог не понимать многого из того, что происходило в стране. Но долгие годы вынужденного отрицания самого дорогого принесли свой результат. Жизнь отторгла от него творчество. Прекрасные плоды высохли или вовсе не появились на свет.

Он досконально знал и все, что творилось в Союзе композиторов. Его рассуждения были остры, насыщены меткостью наблюдений и глубоким знанием реальности. И меня не покидало чувство, что этот человек уже не подвержен никаким сиюминутным, сильным отрицательным чувствам. Он знал уже все. Он все видел, все пережил. Остроумно называл плоских неинтересных людей «прямым бельем», в отличие от «фигурного», пользуясь терминологией прачечной, завсегдатаем которой был как завзятый холостяк.

Но, как оказалось, я ошибалась. Он ненавидел. И когда говорил об этом, терял спокойствие и изящество речи. Он не принимал новую музыку. И тут был совершенно неумолим. Считал композиторов-авангардистов преступниками против искусства. И вот тогда можно было понять, что он может быть и безжалостным.

Звонок в дверь. Я бегу открывать. На пороге Виктор Аркадьевич, безукоризненно элегантный, в неизменной фетровой шляпе, темном пальто и темном костюме, с цветами и конфетами, улыбающийся своей тонкой улыбкой, посверкивающий проницательными глазами из-за стекол очков, немножко весь треугольный, наверное, из-за головы, высокого лба и сужающегося до острого подбородка лица, как «добрый» персонаж из романа Диккенса или Евгения Шварца, почти волшебник. И потом – праздник юмора, интеллекта, музыка в четыре руки… Как совместить все это с «РАПМом»? Человек, сломленный эпохой, одна из разновидностей (еще не самых страшных) его жертв. Вспоминаю Виктора Аркадьевича и за игрой в «скрэбл», и постоянный его рефрен во время этой игры, когда мы стремились (и нам это удавалось!) поставить на «тройной счет» такие слова, как «шлейф» или «шофер», а Виктор Аркадьевич, совершенно лишенный честолюбия, ставил только «мот», «кот», «том» и в ответ на наши мольбы подумать хорошенько с улыбкой повторял: «Утопия, друзья, утопия».

В отношении к нему мамы иногда чувствовался привкус давней обиды, оставшейся, верно, со времен травившего ее «РАПМа». Среди фотографий друзей, висящих и по сей день в маминой комнате, есть, конечно, и снимок Виктора Аркадьевича с дарственной надписью. Но мне очень дорог его облик, запечатленный на фотографии класса Мясковского, фотографии исторической, на которой среди других светится изображение молодого человека с тонкой улыбкой, с внешностью художника, с красивыми, изысканными чертами треугольного лица.

Про другого корифея «РАПМа» – Мариана Коваля – я уже писала в связи с Людмилой Глазковой, помню, что все его сочинения отличались необыкновенной ходульностью и не несли в себе никаких признаков музыкального дарования. Шехтера знаю только по фотографиям, изображающим самоуверенного, ярко выраженного еврейского типа молодого человека. И Давиденко знаком мне только по фотографии, но к нему мама относилась всегда с большой теплотой.

«Эта пятерка пролетарских композиторов, – пишет мама, – высоко ценилась как основная группа, ядро “РАПМа”. Были и еще так называемые “попутчики”. Я постоянно спрашивала себя в глубине души: а кто же я? И втайне надеялась, что я попутчик. Но громко этого никто никогда не говорил.

С крайней робостью я посещала лекции Л. Лебединского, Келдыша, записывала их высказывания и старалась сочинять песни в стиле Давиденко. Но получалось у меня ни то ни се. Насыщая фортепианную фактуру разнообразной техникой, я затемняла мелодию, которая и сама по себе не была достаточно выразительной».

Песни, написанные на залихватские, агрессивные, революционные тексты, у мамы не очень хорошо выходили. Интересно, что ее популярная песня «Мы советской страны пионеры» – по музыке своей печальная. Как раз в том месте, где слова такие: «Нет на свете счастливей ребят», звучит запоминающийся, но минорный мотив, грустная интонация. Мы всегда очень смеялись по этому поводу. (Между прочим, насколько я могу судить (обо всём, что было до войны, я знаю только понаслышке), несмотря на Проколлы, «РАПМы» и прочее, мне кажется, что в то время еще не успели вытравить из сознания людей глубокое уважение к серьезной музыке. До полного торжества песни было еще далеко. Всяк сверчок знал свой шесток. Видно, это были еще остатки былой культуры.)

Иное дело – романсы, являвшие собой в иных случаях полное слияние слов и музыки, соединенных в естественный поток, словно подхваченный и записанный в своем следующем существовании. Мои попытки описания маминой вокальной музыки вдвойне неблагодарны, потому что, помимо того, что музыку вообще невозможно описать, меня легко к тому же заподозрить в пристрастности. Но я все-таки продолжу. Написанного еще до войны «Певца» пели в концертах, повторяя его «на бис», самые известные наши певцы. Написанные после войны романсы на стихи армянских поэтов, на стихи Есенина, вокальные миниатюры на стихи Эммы Мошковской пели Наталья Дмитриевна Шпиллер, замечательный музыкант и певица Наталья Петровна Рождественская, Надежда Казанцева, Елизавета Шумская, Зара Долуханова, Евгений Кибкало, Виктория Иванова, Тамара Милашкина, Нина Исакова, Мария Биешу, Александра Яковенко, Сергей Яковенко, Анна Матюшина. Я, наверное, не всех перечислила, но уже и этих имен достаточно. Хотела петь и Елена Образцова. Несколько раз она приходила к маме и пела маме ее романсы. Образцова пела тогда потрясающе и обладала удивительной внешностью – я уже несколько раз в жизни замечала, что есть люди, созданные как бы из другого материала, отличного от той материи, из которой сделаны остальные. Таким был С. Т. Рихтер. Такой мне представлялась и Образцова с полыхавшими пламенем огромными голубыми глазами. Таким предстал передо мной Прокофьев в Иванове. Этим списком я многое сказала, потому что мама не была ни композитором из обоймы, ни номенклатурным композитором, и эти замечательные певцы и певицы пели ее вокальную музыку исключительно по одной причине: она нравилась им, увлекала их, доставляла им удовольствие. Мамы уже не было, когда я получила из Франции письмо от певицы Лилианы Буане, которая называла маму Ахматовой в музыке и прилагала к письму программу концерта из маминых вокальных произведений, исполненных ею.

«…Надо со всей справедливостью признать, – пишет мама, – что Шура Давиденко относился к моим стараниям очень доброжелательно и часто говорил: “Зареха, не отчаивайся, работай, больше общайся с народом, пиши побольше, не бойся неудач, и будет толк”. Вообще же в “РАПМе” я была чужой, ко мне относились как к чужеродному телу, называя “мелкобуржуазной тварью”, “болотом”, писали, что я нахожусь в состоянии маразма. Меня убеждали в том, что рояль – это отживающий инструмент, что Большой театр скоро закроют, и в тому подобных ужасах.

На заводах и фабриках организовывались музыкальные кружки, и я была прикреплена к кружку на Электрозаводе, где у меня было двенадцать отличных ребят. В “РАПМе” мне в качестве испытания разрешили попробовать свои силы в пропаганде пролетарской музыки. Мои занятия с этими ребятами делились на две части: сначала лекция о пролетарском движении в музыке, потом сама музыка. Я играла им сонаты Бетховена, потому что ни у Коваля, ни у Давиденко, ни у кого из других членов “РАПМа” не было фортепианной музыки. Я тогда была в форме как пианистка, но далеко не в форме как лектор. Не имея ни лекторского, ни ораторского дара, я повторяла заученные фразы, и эта часть занятий протекала вяло. Но играла я с большим увлечением, и кружковцы полюбили наши встречи, особенно часто просили играть Восьмую сонату Бетховена – “Патетическую”. Они напевали ее, некоторые просто знали наизусть.

На каждое занятие я должна была приносить новый номер журнала “Пролетарская музыка” и читать им статьи оттуда.

Каково же оказалось мое положение, когда в очередном номере появилась разгромная статья обо мне. Называлась она “«Сочинения» Левиной”. Там говорилось, что жизнь идет мимо меня, что я пребываю в состоянии маразма, представляю из себя “болото” и мелкобуржуазное ничтожество и что, мол, сочинять музыку мне противопоказано.

Тон пренебрежения и уничтожения моей личности был основой этой статьи. Она была подписана двумя буквами: К.М. и Ю.Ж. – я уже не помню. Что мне было делать?

Помню, что свидания с Лебединским было очень трудно добиться, и меня переадресовали к Сарре Крыловой. Она мне сказала: “Ну и что же? Поезжайте в кружок и прочитайте им, что написано про вас, им будет ясна ваша сущность, а вам это полезно для роста”. И я поехала.

Занятия, как всегда, начались с чтения журнала. Когда я дошла до статьи обо мне и стала надтреснутым голосом читать ее, а слезы закапали на страницы журнала, староста кружка товарищ Семенов подбежал ко мне, вырвал у меня из рук журнал, разорвал его на клочки и бросил обрывки в угол. У него был взбешенный вид; не без усилий он сдержал себя и после паузы промолвил: «Переходим ко второй части занятий. Сыграйте нам “Патетическую”». Вся в слезах, я начала с этих могучих аккордов, постепенно увлеклась, забыла про все, сыграла до конца. Все ребята встали, хлопали и проводили меня до проходной будки.

Я, конечно, никогда не забуду этого порыва доброты, широты взглядов, особенно учитывая непрофессиональность моих кружковцев. Но это были люди.

Как говорят, беда не приходит одна.

Придя домой, воодушевленная и несколько окрыленная, я обнаружила извещение, приглашавшее меня на товарищеский суд в домоуправление. Я жила тогда в Нижнем Кисловском переулке в коммунальной квартире. В одной из комнат жил шофер Бабкин, который подал на меня в товарищеский суд за то, что я целый день “бренчу” на рояле, прямо с девяти утра, бездельничаю и неизвестно чем занимаюсь. Он просит выяснить мою личность, тем более, что ко мне приходят подозрительные мужчины, которые тоже бренчат. За что в таком случае я получаю свою рабочую карточку?

Ожидая дня суда, я очень волновалась.

Наконец суд состоялся. Помню, что после потока обвинений в паразитизме и тому подобном, встал председатель суда, пожилой человек с бородой, в пенсне, и сказал: “Товарищи, она – студентка консерватории и это ее хлеб”. Бабкин крикнул: “Громкий хлеб!” В общем постановили ограничить мои занятия временем с двенадцати до пяти часов, то есть именно теми часами, когда я была в консерватории. Несколько месяцев я почти не играла и заболела. Нервно заболела и почти год никуда не выходила из дома, перестала спать. Боялась встретиться с “рапмовцами”. Это тоже сочли позором, слабостью характера».

Будучи уже известным композитором и полностью посвятив себя композиторской деятельности, мама никогда не переставала заниматься на рояле. Правда, эти занятия не были чересчур продолжительными, однако помогали ей сохранить пианистическую форму для исполнения собственных произведений, которые она записывала на радио, исполняла сольно, в ансамбле с певцами или инструменталистами. Однако Бабкин, видимо, на всю жизнь напугал ее. Мама всегда занималась с модератором. Очень хорошо помню, как она занималась. Прежде всего на пюпитр ставилась свежая газета. Как правило, это была «Правда», по которой мама считала возможным судить о климате в стране. Впрочем, мама и газеты – это особая тема.

Выписывалось всегда все сколько-нибудь интересное. «Огонек» (ради кроссворда), «Знание – сила», «Наука и жизнь», «Крокодил» (недолго), а из газет «Известия», «Советская культура», «Вечерка», «Комсомолка», «Литературка», Радиопрограмма и так далее, но обязательно «Правда», которую мама не любила и читала по диагонали, – вернее, даже вовсе не читала. Но непременно смотрела тему передовой статьи и не случилось ли чего-нибудь. «Правда» была самой официозной газетой, все материалы были написаны повторяющимися из номера в номер клише, готовыми шаблонными фразами, и малейшее отклонение в этих клише указывало уже на какую-то тенденцию, могло служить отражением «мнения», спущенного сверху. С самого верха. Если отклонения шли в наметившемся направлении последовательно и обозначались все более определенно, это уже точно свидетельствовало о том, что грядет постановление или еще какая-нибудь убийственная мера в какой-то области. Все это вслух не произносилось, но было понятно без слов. У мамы, кроме этого, был еще и другой взгляд на помещаемые материалы. Она считала, что все надо понимать наоборот: если «они» пишут, что на Западе случилась железнодорожная катастрофа или в Японии произошло землетрясение, значит, и у нас произошло и то и другое, только в десять раз сильнее. Если где-то что-то не так, значит, это именно у нас не так. Таким путем можно было почерпнуть кое-какую информацию. Мы любили в самые плохие времена «Литературную газету», но больше всего, конечно, «толстые журналы» – «Новый мир», из которого даже и до Твардовского всегда можно было выудить что-то интересное, а уж при Твардовском! Это был живой источник духовной жизни, утешение, радость читающей публики. «Новый мир» времен Твардовского можно рассматривать только как нравственный и художественный подвиг. Выписывались и другие толстые журналы, но, конечно, не кочетовский «Октябрь».

Вообще у мамы были очень своеобразные политические взгляды. Думаю, что по натуре она, в отличие от папы, была глубоко аполитична. И в нормальной стране, не завоеванной коммунистами, политика вообще не коснулась бы ее. В данных же обстоятельствах своей жизни мама хотела знать, что происходит, что предвещают слышащиеся даже издалека раскаты небесного, то есть цековского грома. Все происходящее она понимала по-своему, умела освободить от словесной шелухи скупую информацию. Но больше всего меня забавляло мамино понимание «детанта» – разрядки, политики Брежнева. Она совершенно твердо заявляла, что все дело только в том, что Брежневу понравилось ездить на Запад. И о «личных контактах» Хрущева говорила то же самое. «Им просто нравится там, – уверенно говорила мама. – Как их принимают, где, как кормят». Я в ответ смеялась. А сейчас думаю, что, наверное, была доля правды в том, что она говорила. Стоит только вспомнить, например, страсть Брежнева к «Мерседесам», его коллекцию.

Всю почту сначала должна была смотреть мама. Пока она не посмотрит все, что оказалось в почтовом ящике, никто не смел дотрагиваться до почты. Наступало позднее мамино утро (ввиду бессонницы), она пила свой неизменный кофе с молоком и сахаром вприкуску и просматривала почту. Потом вставала, брала «Правду» и шла заниматься. Репертуар ее занятий я прекрасно помню. Сначала те самые упражнения Блюменфельда для пятого пальца, о которых она с таким восторгом рассказывает, потом какая-нибудь гамма во всех видах, потом этюды Шопена, Токката Шумана, ми-мажорный этюд Скрябина – эти сочинения живут во мне с самого детства, я знаю в них каждую ноту. Мама свободно, естественно и удобно устраивалась за роялем, в очках, на пюпитре «Правда», переворачиваемая по мере прочтения, и сами по себе играющие очень красивые руки (какой-то скульптор даже лепил их), будто бы созданные для игры на рояле, небольшие, изящные и в то же время достаточно сильные. Думаю, что секрет ее «формы» заключался скорее в природной виртуозности, но и эти изо дня в день продолжавшиеся всю жизнь утренние занятия тоже делали свое дело.

Совсем по-другому мама сочиняла. Здесь и речи не могло быть о соблюдении какого-то порядка или, упаси Бог, регулярности. Мама писала только в тех случаях, когда материал настолько переполнял ее, что ей оставалось только скорее-скорее записывать. Увлекшись стихами, – обычно она делила стихи на музыкальные и не музыкальные, не перетекающие в музыкальную ткань, – мама уходила к себе в кабинет – к этим периодам относится горение кастрюль – и один за другим в большом творческом волнении писала романсы; мысль ее работала непрерывно, через короткое время были готовы циклы на стихи армянских поэтов, на стихи Есенина, на стихи Эммы Мошковской и так далее. Романсы никогда не переделывались, мама не меняла ни одной ноты. Внешне это выглядело так: сначала размашистая нотная строка на полях газеты, на обрывке бумаги, потом уже готовый рукописный оригинал. Потом постоянные стоны, что, мол, поэтам хорошо: перепечатали пять копий и готово, а композитору написать пять экземпляров – это целое дело.

Помню и другое. Когда мама писала свою фортепианную Сонату, финал не приходил к ней. Шли месяцы, она страдала, занималась чем угодно другим, пока этот финал в один прекрасный день не явился к ней и был записан очень быстро. Думаю, что в спонтанности и полной искренности письма кроется секрет привлекательности маминой музыки. Это и есть чисто композиторский талант. Все слова типа «большой профессионал», «мастер», «знаток оркестра» мама выслушивала с вежливым равнодушием. Главным всегда считала талант, в рецензиях на свои сочинения искала только это слово. «Музыкальный», «музыкальная» тоже произносилось крайне редко и уже много значило. Все остальное воспринимала с долей здорового скептицизма. Нет, конечно, были и другие кумиры: природа, море, Пушкин.

У нее есть порывистая, выразительная миниатюра «Море», написанная на стихи Эммы Мошковской. И не знаю, мама ли подсказала Мошковской идею или стихи Мошковской сами по себе так органично выразили мамины чувства, но только труднее более точно воплотить мамино обожание моря, чем в этих слитых вместе с музыкальным восклицанием словах: «Море! Я к тебе бегу! Я уже на берегу!»

«…Зимой в “РАПМе” был объявлен конкурс на лучшее исполнение аккомпанемента к песне Коваля “Города и парки”. Ко мне пришел Коля Чемберджи и с гордостью сказал, что я могу принять участие в этом конкурсе.

Отчетливо помню: в кабинете директора консерватории собрались вожди “РАПМа”. Участвовали в конкурсе Выгодский, Люся Левинсон, Белый и я. В произведении Коваля было всего несколько аккордов. Жюри все же вынесло свое решение: мое сопровождение было признано мелкобуржуазным, Белого – интеллигентским, Левинсон – сентиментальным, Выгодский получил поощрение. Помню, во время этого бдения приоткрылась дверь кабинета, показалось лицо Генриха Густавовича Нейгауза, который прохрипел: “Чур меня, чур меня”, – быстро закрыл дверь и исчез. Ввиду того, что всякие провалы считались полезными, после этого провала меня и Чемберджи решили послать на Сталинградский тракторный завод для разучивания массовых песен и для наведения порядка в музыкальной школе Сталинграда.

Первая часть задания нам удалась, но вторая…

Мы пришли в школу как посланцы “РАПМа”; навстречу вышел декан фортепианного факультета Медведев, белый, как стена. Голос у него дрожал, а мы должны были добиться либо глубокой перестройки учебных планов, либо закрытия школы. Страдальческое лицо Медведева лишило нас смелости, и мы ограничились пожеланием сократить классы фортепиано, заменив их баяном, и ввести классы массового пения, где бы готовили пропагандистов пролетарской музыки в городе Сталинграде.

Мы ушли совершенно расстроенные, во-первых, потому, что не выполнили задания, а во-вторых, потому, что само это задание казалось нам сомнительным. Со дня возвращения в Москву во мне вспыхнул протест. Протест глубокий, резкий и бесповоротный. Я перестала ходить на лекции, перестала мучиться и в знак достоверности и убежденности в этом состоянии купила два билета во МХАТ на “Царя Федора”. На этот день была запланирована лекция Келдыша. И так как нас не было на лекции, поздно вечером пришли Давиденко и Шехтер и пригрозили нам исключением из “РАПМа”. Мне было уже все равно. Я твердо решила не возвращаться в эту организацию. Коля Чемберджи, услышав о моем решении, воскликнул: “Ты, действительно, болото!” и, хлопнув дверью, вышел. Я осталась одна. Принимала таблетки и играла, играла…

Вскоре меня пригласили дать концерт в Доме ученых. Я, не задумываясь, согласилась. Я соскучилась по общению с публикой, по особому ощущению волнения, подъема на сцене. После первого отделения, в котором я играла Чакону Баха, Прелюдии и фа-минорную Балладу Шопена, ко мне за кулисы пришел Отто Юльевич Шмидт и сказал, что в благодарность за удовольствие, которое я им доставила, Дом ученых дарит мне путевку в санаторий “Узкое”.

Через две недели я очутилась в обществе ученых. В ту пору в столовой в “Узком” стоял один общий длинный стол, а в торце стола всегда сидели супруги Черкасовы, хозяева санатория. Никогда не забуду пломбиры “Узкого”!

Примерно раз в неделю я по вечерам играла. Много музыки я там переиграла, и один отдыхающий даже выучил мой романс “Певец” на стихи Пушкина, и мы с ним выступали вместе.

Но все же нервы находились в растрепанном состоянии, так что мне предложили продолжить лечение в Болшеве.

Навещала меня в Болшеве только моя мама. Своих товарищей я давно уже не видела и не знала никаких музыкальных новостей. И вдруг ко мне в гости приехал Коля Чемберджи. Это было очень неожиданно.

Коля рассказывал, как меня поносят за разнузданность, враждебность, за то, что я увлеклась своими выступлениями как пианистка, что все от меня отвернулись и еще неизвестно, чем все это кончится.

Этот день был какой-то страшный, полный противоречий, неожиданностей и даже радостей. Было тепло, грело солнышко, мы дошли до лодочной станции, и Коля предложил мне выбрать лодочку и покататься по Клязьме. Я почему-то выбрала совсем маленькую и, ступив на ее край, тут же упала в воду, а лодка меня накрыла. Плавать я не умела, и у меня мелькнула мысль: как жаль, что я не успела попрощаться. Но Коля, великолепный пловец и ныряльщик, во всей одежде и пенсне нырнул, шаря руками по илистому дну этой речушки, и за подол вытащил меня на поверхность.

Очнулась я только в палате, где меня продолжали откачивать. Отлежавшись после шока, я, еще довольно синяя, захотела все же погулять, и мы пошли. После небольшой прогулки мы вернулись в гостиную, подошли к столику с газетами и на первой странице увидели постановление! О ликвидации “РАПП”, “РАПМ” и “РАПХ”. Сначала мы просто не могли поверить в это, ну а потом испытали огромную радость и очень весело ужинали. Никакие пилюли, никакой свежий воздух не оказали такого целительного действия, как это постановление.

Началась другая жизнь. Можно было любить Скрябина, Рахманинова, Листа, Прокофьева. Можно было без страха ходить в консерваторию, можно было поклоняться богам искусства, а, главное, не видеть, как твои друзья переходят на другую сторону улицы, завидев тебя, обруганную “РАПМом”.

В 1928 году я перешла в класс Николая Яковлевича Мясковского. Мне нравилась его музыка, современное письмо, группа учеников, в которой мне импонировали поиски нового в музыке. Методы преподавания были новаторскими, его личное обаяние, необыкновенно тонкая натура – все это вызывало во мне восторг. Я была счастлива, когда он согласился взять меня в свой класс.

Но так как годы моего учения в консерватории совпадали с расцветом “РАПМа”, занятия с Николаем Яковлевичем были довольно несуразными: на один урок я приносила часть сонаты для скрипки с фортепиано, а на следующий Поэму о топоре.

Но годы сделали свое. Приобщение к народной, настоящей народной песне помогло мне впоследствии соединить элементы народности с накопленными знаниями, заключавшимися в том, чтобы научиться развивать, вскрывать посредством разнообразной фактуры письма содержание, разворот тематического материала.

Если в моих первых сочинениях (Поэма для альта и другие ранние сочинения) музыка была несколько отвлеченной, то последующие произведения стали наполняться мелодическим материалом, взятым из народных попевок, которые я преобразовывала, придавала им настроение, которое было вызвано той или иной задачей.

Музыка стала для меня речью, выражающей мои мысли и их развитие. В то время музыкальными вершинами для меня были Четвертая, Пятая и Шестая симфонии Чайковского. Меня поражало гениальное обращение Чайковского с тематическим материалом, – слушая эту музыку, вы никогда не замечали момента начала разработки, репризы и так далее. А при разборе оказывалось, что трудно представить себе более четкую, отточенную форму, чем его аллегро, скерцо, финалы и так далее.

Глубокая насыщенность разработочного материала, которая не давала о себе знать, а дух захватывало от постепенного, нарастающего накала сочинения – вот предел мастерства. Умение преобразовывать, трансформировать тему, придавая ей и героический, и трагический, и лирический смысл, – пластично переводить тему из одного в другое состояние – это то, чему надо учиться композитору, что совершенно недостижимо без овладения всеми компонентами композиторского мастерства.

Полифония, гармония, контрапункт, фактура в годы моей учебы в консерватории были в запустении. И я вспоминаю одного человека, который неукоснительно, последовательно, несмотря на все препятствия, не очень доброжелательное отношение, к этим предметам, преподавал “строгий стиль”, задавая писать в этом стиле мотеты, каноны, придирчиво спрашивая со студентов. Генрих Ильич Литинский.

Сквозь толщу бурных событий, сквозь настойчивое движение за массовость, доступность, простоту мелодий, доходящую до примитива, Литинский настойчиво зазывал на свои занятия. Я до сих пор благодарна ему за то, что он заставил меня тогда написать два пятиголосных мотета и каноны.

В то же время у Павла Александровича Ламма, добрейшего и бескорыстного человека и выдающегося музыканта, происходили весьма примечательные встречи. Павел Александрович делал переложения симфоний Мясковского в восемь рук, и мы на двух роялях с удовольствием играли их. Анатолий Николаевич Александров, В. Нечаев, Е. Голубев и другие хорошо читали с листа и достаточно владели фортепиано. И те, кто играл, и те, кто слушал, чувствовали себя счастливыми.

В 1932 году я окончила консерваторию. Для выпускного экзамена я написала “Поэму о Ленине” для оркестра, хора и солистов на слова Суркова. Поэма была исполнена в Большом зале консерватории оркестром под управлением Бориса Хайкина. Успех был весьма средний, и я была очень недовольна собой. Я не понимала, в чем состоит моя ошибка, но понимала, что в чем-то ошиблась. А не получилось все. Бесформенность, недотянутость оркестровки, неправильное распределение кульминаций – одним словом, не хватало искреннего желания написать монументальное произведение о Ленине. Отсутствие мастерства и зрелости для такой задачи было видно невооруженным глазом.

В это же время я написала три романса на стихи Пушкина: “Певец”, “Я здесь, Инезилья” и “Безумных лет угасшее веселье”. Чувство неудовлетворенности, вызванное неудачной Поэмой, сменилось некоторой надеждой – я немного воспрянула духом после того, как Бронислава Яковлевна Златогорова исполнила эти пушкинские романсы. Я не могу не сказать, какое воздействие, какое ни с чем не сравнимое волнение я испытывала от Пушкина, от каждой прочитанной строки, каждого его слова.

Даже в самом раннем детстве, еще не понимая некоторых стихов, я испытывала трепет от сочетания слов, от музыки стиха, от наполненности каждого слова.

Когда я писала романс “Певец”, я даже не знала, что это стихи о соловье. Это была сама поэзия, сама музыка.

На выпускном экзамене все мои музыкальные работы были приняты, но оставался экзамен по диалектическому материализму. Я не могла сдать этот экзамен и не получила диплома. Не знаю, почему я не горевала из-за этого и даже не предприняла никаких попыток узаконить свое окончание Московской консерватории.

Может быть, потому, что я никогда не обращала внимания на так называемые документы.

В то время я была настолько занята своей общественной деятельностью, что не думала об этом. А теперь, когда слышу про себя, что Зара Левина окончила Московскую консерваторию по классу композиции, всегда чувствую себя неловко.

К тому времени относятся мои личные переживания, замужество (моим мужем стал Николай Карпович Чемберджи), участие в организации Союза композиторов, огорчения, радости, большой энтузиазм в построении нового общества, мне были близки новые взгляды, и у меня было ощущение, что все происходящее касается меня лично.

Годы от 1932 до 1941 были насыщены творческой жизнью, дружбой с такими замечательными людьми, как Прокофьев, Шостакович, Хачатурян, Александров, Фейнберг, Ламм, Гедике, Белый, Мурадели, Мясковский, Кабалевский, – всех не перечислишь. Из каждого из нас постепенно выковывался человек со своими особыми, присущими каждому чертами характера, степенью скромности, либо наоборот… Чувство дружбы, вначале стоявшее на очень крепких ногах, иногда разваливалось из-за внешних причин, а иногда из-за разного отношения к жизни, собственно, в конечном счете, из-за того, что не все одинаково понимали, что в жизни главное.

Большая дружба и любовь связывали меня с Н. К. Чемберджи. Мы были предельно строги друг к другу, критиковали каждое новое наше произведение, многое из написанного не увидело свет из-за откровенной и объективной критики друг друга.

Событием в нашей жизни стал въезд в новый дом, дом композиторов, который строился на наши деньги, а потом правительство вернуло нам все авансы и подарило дом на Третьей Миусской.

Какая это была радость! Новые, просторные квартиры, да еще на возвращенные деньги мы покупали мебель и устраивали свой быт.

В это же время разворачивалась работа по созданию Московского Союза композиторов. Тогда еще не было секций, а все слушали всё.

В издательстве был один художественный совет, в который входили Мясковский, Прокофьев, Юровский, Крейн и еще много замечательных музыкантов. Совет собирался один раз в месяц и прослушивал и симфонии, и квартеты, и романсы, и песни. И нужно сказать, что этот высокоавторитетный совет мог справедливо и правильно оценить любой из жанров. И сейчас порой мне кажется, что разделение на секции в Союзе композиторов и разделение издательских редакций по принципу жанров усложняет оценку произведений, а порой ограничивает требования к качеству произведений. Но об этом потом».

Причисляя равнодушие к свидетельствам бессовестности и считая его виновником многих бед, мама возмущалась возникшим позднее в Союзе композиторов разделением на многочисленные секции, не имеющие отношения к задачам подлинного искусства, не могла примириться с этим «делением музыки» и считала, что разбухший штат обслуживающего персонала, секционная обособленность, узкие взгляды их членов и многочисленные секретарши, так же как и неуклонно разраставшееся число домов творчества, уводят от искусства, порождая множество нахлебников, а также секционных носителей истины, губивших все живое. Она не переставала думать об этом, терзаться, насмехаться, бороться. Среди ее бумаг я нахожу листочки с сатирой на количество секций, на все увеличивающееся число околомузыкальных персонажей, которые в срочном порядке рождали себе подобных. Маме это казалось неправедным путем музыкальной жизни, равно как некомпетентность, политизация и равнодушие музыковедов. Прежде чем привести ее сатирические заметки на эти темы, скажу, что она глубоко уважала и ценила настоящих подвижников музыковедческого дела, больших ученых, таких, как Лев Абрамович Мазель, Григорий Михайлович Коган.

С Львом Абрамовичем Мазелем в последние десять лет жизни маму связывала очень трогательная дружба. Лев Абрамович Мазель – сюжет для отдельного рассказа. Не говоря о его высочайшем профессионализме, владении материалом и честнейшем служении чисто музыкальным задачам, Лев Абрамович даже и безотносительно к музыке представляет собой уникальную фигуру, отличаясь феноменальной памятью, вмещающей и глобальные процессы во всем их многообразии и мельчайшие детали, к ним относящиеся, то бишь все цифры, имена и отчества, годы рождений. Он умеет совершать в уме какие-то немыслимые по трудности числовые операции. Этот невысокий человек с пронзительными глазами метко окрестил нравственные тенденции нашего времени как полное «высволачивание». Он обладает несравненным и острейшим чувством юмора, будучи в состоянии смеяться и над собой. Лев Абрамович, номинально (но никак не по состоянию духа) находящийся в преклонном возрасте, стал туговат на одно ухо. Вспомню о своей последней встрече с ним, произошедшей год назад, примерно в это же время, то есть в июне 1995 года. Я не видела его к тому моменту долгое время. Он открыл дверь, улыбающийся, приветливый, веселый (!) в том же смысле, который вкладывал в понятие «веселье» Гессе. Кстати говоря, среди встретившихся мне на жизненном пути людей к Льву Абрамовичу Мазелю я бы отнесла это понятие с особым удовольствием. «Как поживаете, Валентина Николаевна?» – спросил он меня. Я что-то ответила, сказала, как рада видеть его в полном здравии. «А как Марк Самуилович?» – спросил меня Л.А. Тут я удивилась, потому что вполне допускала, что он помнит мое имя и отчество, потому что еще в Рузе он многократно певуче повторял «Ва-лен-ти-на Ни-ко-лавна» и доказывал мне, что в этих двух словах скрыта настоящая музыка (чисто фонетическая), но моего мужа он видел может быть, один или два раза в жизни и немало лет тому назад. Когда я выразила восхищение памятью Льва Абрамовича, он тут же мне ответил: «Но я же имею перед всеми вами одно преимущество: у вас в одно ухо влетает, а из другого вылетает. А у меня в одно ухо влетает, а из другого не вылетает, а задерживается в голове». Жалко, что у меня нет такой памяти, как у Льва Абрамовича, и я не могу пересказать те интереснейшие мысли, которыми он щедро делился с нами, когда приходил в гости. А те, что помню, не решаюсь приводить без его разрешения. Они касаются Дмитрия Дмитриевича Шостаковича.

В мамином архиве я нашла письмо Льва Абрамовича Мазеля, написанное мне в 1980 году, уже после смерти мамы.

«Уважаемая Валентина Николаевна! Прочел я в “Советской музыке” материалы к 80-летию Зары Александровны и на меня нахлынули воспоминания о ней, о встречах с ней в Рузе и у Вас в доме. Двадцать лет назад я изучал музыку Зары Александровны для детей в связи с работой на более общую тему <…>. Облик человека и музыканта запечатлелись в моей памяти необыкновенно ярко. Женская чуткость и интуиция и огромной глубины и силы мужской ум. При этом полная свобода от “побочных соображений”. Если кто-нибудь написал прекрасную музыку – это праздник, к какой бы “группе” ни принадлежал автор. И абсолютная независимость оценок».

Мамины сатирические зарисовки, касающиеся секций, разбухших штатов и музыковедов, написанные на случайных листочках, вырванных то из блокнота, то из общей тетради, они, как и многое, что осталось среди маминых рукописных текстов, не несут на себе следов систематической работы, являясь отражением сиюминутной мысли. И только по степени повторения одних и тех же мотивов (трудно сосчитать, сколько раз мама обращается к «забытому жанру» романса, проблеме новаторства, детской музыке) можно судить о круге постоянно занимавших ее проблем.

«Список» секций:

НАЗНАЧЕНИЕ НОВЫХ СЕКЦИЙ В СИСТЕМЕ СОЮЗА СОВЕТСКИХ КОМПОЗИТОРОВ:

Секция симфонической музыки для ОСУЖДЕНИЯ

Секция камерной музыки ДЛЯ АВТОРОВ

Секция хоровой фактуры БЕЗ МУЗЫКИ

Секция детской музыки для материальной помощи ВЗРОСЛЫМ

Секция легкой музыки для Охраны авторских прав

Секция ПЕРЕПИСКИ нот друг у друга (бывшая массовая)

Секция ОДНОЙ СТРОЧКИ (песенная)

Секция КИНОмузыки. Вход по БЛАГАМ.

Секция МУЗЫКОНЕВЕДЕНИЯ

Среди музыковедческой братии находились, конечно, и замечательные музыканты. Музыковед Елизавета Эммануиловна Лойтер принадлежала к числу близких маминых друзей. Невысокого роста, с желто-рыжим с сединой беспорядком на голове и яркими чистыми голубыми глазами, Лиза Лойтер, как называла ее мама, олицетворяла собой хрестоматийный тип представительницы русской интеллигенции. Умница, глубоко образованная, скромная, она, в отличие от многих своих коллег, действительно любила музыку и отдавалась своим восторгам самозабвенно, не думая ни о каких «мнениях», «указаниях» и так далее. Почему, следует неизбежный вывод, и не пользовалась известностью. Ей, однако, это не мешало жить и радоваться жизни. Помню, как она до слез (чтобы не сказать больше) хохотала в Рузе во время нашего показа так называемых «английских шарад». Английские шарады снял в своей картине «Пастораль» Отар Иоселиани, – видимо, это и в самом деле было занятное зрелище. Во всяком случае, я не помню ни одного человека, который бы, поиграв однажды, не увлекся этой игрой. Елизавета Эммануиловна приходила хохотать каждый вечер, и мы уж старались вовсю. Лойтер, увлекающаяся, живущая искусством, не признававшая фальши в любом ее проявлении, была другом-единомышленником, она пользовалась расположением и любовью самых достойных людей.

Мама, я думаю, скучала по настоящему музыковедению, настоящей критике, не подверженной веяниям политики. Но так как встретить единомышленников, которых волновала бы в первую очередь музыка, а не идеология, было очень трудно, она написала, например, такой «МОНОЛОГ МУЗЫКОВЕДА»:

«Товарищи! Со всей откровенностью мы должны поставить вопрос о том, какое отношение мы имеем к музыке.

Если говорить о музыке прошлого, то здесь мы сталкиваемся с многочисленными трудами о ней и можем приобщиться к высказываниям об этом роде искусства, и даже, не стесняясь, повторить ранее высказанные мысли о том или ином композиторе. Что же касается ныне здравствующих, о которых еще нет литературы, мы не можем брать на себя ответственность угадывать степень их талантливости, значимости. Это очень трудно, а, главное, беспокойно и рискованно. Кто знает, к чему может привести своя мысль? Вдруг она в скором будущем разойдется с мнением вышестоящих, вышесидящих, вышевисящих (на волоске) товарищей? Не оберешься неприятностей! А ну их!

Я вношу предложение: назначать наши собрания в те же дни и часы, когда собираются композиторы, предусмотреть разные помещения, чтобы не столкнуться с ними, а то еще заставят слушать их музыку!..

Кто за это предложение?

(Все)».

Осталась ненаписанной (может быть, и задумывалась только как перечисление действующих лиц) пьеса «Монологи».

Действующие лица:

15 Генеральных секретарей

10 председателей секций

20 секретарш

12 домов творчества

400 штатных служащих-помощников

5 композиторов

2 музыковеда

«Председателем Оргкомитета Союза композиторов был Арам Ильич Хачатурян. Первые встречи с Хачатуряном и дружба с ним увлекли нас. Он был тогда в расцвете своего таланта. Жил Арам Ильич этажом выше, и мы слышали все его новые сочинения, знали наизусть каждую строку, очень любили его музыку и его успех принимали как свой.

Свежие интонации, темперамент, сочность его музыкального языка буквально украшали жизнь, его концерты были праздником. Мы ходили на репетиции, концерты, наслаждаясь нарядностью, своеобразием ритмики, особым ароматом облачения армянского фольклора в европейский наряд.

Араму нравилось наше преклонение перед его музыкой. Его слава быстро росла. Он постепенно стал обрастать орденами, званиями, премиями. Наша дружба длилась около десяти лет. Мы были неразлучны, встречались каждый день, но надо сказать прямо, что заинтересованность носила односторонний характер. Мы постоянно интересовались его творчеством, жизнью, радовались его стремительному взлету.

Но однажды, когда мы чистосердечно, не задумываясь о разнице в славе, как обычно, спросили, где же мы будем отдыхать летом, он дал нам понять, что теперь нам уже не по пути и чтобы мы сами устраивали свой отдых, потому что у него теперь такие возможности, которые нам не по плечу.

Это заявление было первым ударом по нашей дружбе.

А за ним посыпались следующие несправедливые толчки против нашего представления о дружбе, мы перестали разговаривать друг с другом и перешли на переписку. Письма эти сохранились, и время нас рассудит.

Много тяжелого пришлось нам пережить. Николай Карпович заболел. Но музыку Арама Ильича мы по-прежнему любили, и когда я слушала его фортепианный концерт, вторая часть вызывала у меня слезы, я плакала чуть ли не навзрыд. Очень трогала меня армянская интонация, которая окружала меня тогда со всех сторон.

Совсем в другой манере использовал армянский фольклор Чемберджи. Его симфония “Армения”, Танцевальные сюиты, романсы в сопровождении квартета были больше от музыки Спендиарова, его родного дяди, у которого он провел свое детство, и были пропитаны влиянием друзей Александра Афанасьевича – Римского-Корсакова, Блуменфельда, Аренского, Комитаса.

Исключительная скромность Чемберджи, отсутствие честолюбия привели к тому, что его произведения исполнялись сравнительно редко и не входили в раз и навсегда установившуюся обойму фамилий главных композиторов.

В мои сочинения (тоже) проникали наиболее близкие мне по духу народные интонации. Особенно я любила сборник крымских напевов, потрепанный, старенький, без обложки и нескольких первых и последних страниц. Для меня сборник был неисчерпаемым источником разнообразных настроений, мыслей, извилистых ритмических линий.

В качестве примеров их использования я привела бы свою “Канцонетту” для виолончели и фортепиано, “Пастуший наигрыш” или третью часть фортепианного концерта (первого) – Скерцо.

Когда у нас родилась дочь, появилась прямая необходимость заводить коляску, одеяльце, распашонки… и детские песни.

Начав сочинять их “для дома”, я больше никогда уже не бросала музыки для детей. С ростом дочки взрослели и песни. От “Тик-так” до “Мы советской страны пионеры”, “Мы верны пионерскому знамени”; сначала дошкольные, потом школьные, спортивные песни.

Но где же удивительный мир вещей, людей, птиц, деревьев, морей, чувств, познавания жизни? И я всегда сочиняла песни и об этом, циклы, миниатюры. Пищу для этих сочинений давали Маршак, Чуковский, Барто, Милн, Овсей Дриз, английские, американские, румынские, испанские, норвежские народные песни.

Взрослые редко задумываются над тем, что чувствует ребенок, когда он каждый день видит новое. Первый поезд, звезды, кошку, самолет. И как часто ребенок любит не завершенную, прекрасную игрушку, а гвоздь, пробку, коробочку, палку. И как он дополняет своей фантазией весь этот бедный набор, ему это гораздо интереснее. Он активен в своем воображении, и как часто взрослые прерывают ход мыслей ребенка, который творит свою волшебную страну, а ему надо достроить ее. Получается конфликт, сражающий мечту, возникает внутренний накал сопротивления, и ребенок остается непонятым. Становится скрытным, заводит свои секреты, а потом преподносит родителям неожиданные черты характера.

В эти годы, увлекаясь детской музыкой, я написала: “Как у наших ворот за горою жил да был бутерброд с ветчиною” на стихи Корнея Ивановича Чуковского. Написала цикл на чудесные, короткие, предельно выразительные стихи С. Я. Маршака “Двенадцать месяцев”. Я еще не была тогда знакома с ним, но потом, когда мне приходилось видеться с ним в его доме, то, пробыв там несколько часов, я уходила, будто бы окончив университет.

С конкурсами на лучшую детскую песню мне не везло. Моя песня “Тик-так” не прошла даже на третий тур, “Тихий час” был отвергнут, даже не попав на прослушивание. Впоследствии я узнала, что комиссия сочла эти песни не детскими, трудными для детского восприятия.

Жизнь несколько опрокинула эти представления о скудости возможностей духовного мира детей…»

Спор о творчестве для детей мама вела десятилетиями, и только, может быть, в последние десять лет, когда сама жизнь доказала ее правоту, ей стали глубоко безразличны мелкие буквалистские сражения вокруг каждой ноты, написанной для детей, да они и прекратились.

Автор большого количества произведений для детей и о детях, мама всю жизнь отстаивала настоящую, без сюсюканья, не облегченную музыку для них. Она воевала за это не только в своем творчестве, давая наглядные примеры полной доступности, не прибегая к «педагогическому» упрощенчеству, считая, что детям по плечу самые высокие достижения музыкального искусства в области гармонии, полифонии, мелодии. Помню постоянную мамину войну с редакторами ее собственных сочинений, когда приходилось из-за некоего диеза или бемоля вступать в жаркие споры. В особенности страдала мама в первые годы после смерти папы, когда многим еще надо было доказывать свою композиторскую состоятельность и музыкальные редакторы вели себя с ней весьма авторитарно. Но и дети, и известнейшие взрослые исполнители пели ее сочинения для детей с таким удовольствием и так уверенно доказывали, что не нуждаются в скидках, что мало-помалу стала приходить и слава, и признание, и редакторы уже не вычеркивали неожиданный для них диез, а восторгались им.

Однако так называемые детские композиторы, специализировавшиеся только на детской музыке, вели с мамой упорную позиционную борьбу. Вера Герчик, Тамара Попатенко и другие, совсем уж никому не известные радетели за детей на заседаниях детской секции Союза композиторов постоянно советовали маме писать проще, доступнее, утверждая, что дети, мол, никогда такого не споют и так далее. Мама считала по-другому:

«Интересно отметить, что современные дети легко и сразу воспринимают музыку Прокофьева и Шостаковича, в то время как в моем детстве эта музыка показалась бы непонятной.

Значит, происходят какие-то процессы в самом времени. Зачем же замедлять процесс восприятия? Значит, дело не в интервалах, а в правдивости и интересности образа.

Мне довелось слушать детские хоровые коллективы в Эстонии, Венгрии: туда приезжали хоры из Лейпцига, дети от восьми до двенадцати лет великолепно пели многоголосые хоралы Баха, современную музыку с очень сложными модуляциями; это было даже удивительно и очень радостно. Что же? Наши дети менее музыкальны или менее податливы? Ничего подобного. Дело в том, что засилие массового пения заслоняет более серьезные задачи музыкального восприятия».

Мамина слава начинала быть настолько убедительной, что ее даже выбрали однажды председателем детской секции. Это был год войны с коллегами, отнявший у нее много нервов и сил и, конечно, не принесший никаких плодов.

В отличие от очень активных и неугомонных дам и господ (в основном дам) – деятелей детской секции – вспоминается композитор Людмила Тиличеева, талантливая, интеллигентная и скромная, остававшаяся, как и положено, в тени. Но она была человеком очень музыкальным, обладала отменным вкусом и была наделена композиторским даром. Мама очень дружила с ней, они были союзницами.

Ужасный метод беззастенчивого самопропихивания был не для Тиличеевой и не позволил ей занять достойное место среди авторов, пишущих для детей, хотя профессионалы, конечно, высоко ее ценили. Кстати говоря, многим сейчас покажется, что я кощунствую, но что-то от этого метода с огромным успехом взяла на вооружение Наталья Ильинична Сац, женщина яркая, талантливая, энергичная. Протягивая маленькому сыну Саше руку, она торжественным и томным басом произнесла: «Эту руку целовал Рахманинов», – что было чистой неправдой. Ее неукротимая энергия выразилась не только в самоувековечивании, но и в создании Детского музыкального театра, что было бы изумительно, если бы не современные спектакли с довольно убогой музыкой, которые там пошли. Может быть, Н. Сац была «немузыкальна»? Что же до ее отца, Ильи Саца, прославившегося чудесным маршем к мхатовскому спектаклю «Синяя птица», то он-то был «музыкальным парнем», как сказала мама о совсем другом композиторе. Все же низкий поклон Наталье Сац за Детский музыкальный театр. Хотя справедливости ради нужно вспомнить, что самый первый детский театр еще в 20-е годы организовала талантливейшая Генриетта Паскар: там шли «Соловей» Андерсена, «Маугли», «Щелкунчик».

Оставим детскую секцию в руках строгой, аскетичной, в мрачных, железных, круглых очках и с жидким пучком бесцветных волос на голове (десятилетия нисколько не меняли ее внешности) Веры Петровны Герчик и вроде бы душечки-пампушечки Тамары Попатенко (она была пампушечкой до того момента, пока, по ее мнению, не начинали ущемлять ее интересы, и тогда она не отступала, а добивалась своего). Они относились к маме как к талантливому, но избалованному ребенку, далекому от суровой реальности детского восприятия, и при каждом удобном случае устраивали ей выволочку.

В мамином архиве очень много набросков, где она пыталась в духе времени высказать свои пожелания детскому творчеству.

«Музыкальный язык произведений для детей не должен быть оторван от общих достижений в области гармонии, полифонии и острых современных ритмов. Безусловно, нужна большая осторожность в отборе настоящего новаторского репертуара, заслуживающего внимания. Еще не расшифрованы и не систематизированы неповторимые, истинно новаторские находки великого русского композитора Сергея Прокофьева. Достижения в области гармонии, полифонии, формы и мелодического языка Шостаковича, Прокофьева, Бартока, Шимановского, Барбера требуют создания новых учебников по гармонии, анализу форм, инструментовке…»

Думаю, что если чем-то и устарели мамины страдания по настоящей музыке, то только в части внешней атрибутики, названий, форм. Да еще, пожалуй, оптимизма. По сути же, мне кажется, она права во многом, – в частности, в том, что только лучшее достойно того, чтобы стать предметом изучения детской аудитории. Профанирование же в сочинении или исполнении музыкальных произведений, будь оно вызвано амбициями композиторов или неправедными путями проникших на Олимп исполнителей, приносит непоправимый вред и навсегда отвращает от искусства, поданного в скучном, равнодушном, псевдоклассическом или псевдоноваторском облике. Это очень просто, но это так.

«В тридцатые годы советская музыкальная культура мощно развернулась. В Москве появился Шостакович.

Я хорошо помню, как впервые увидела его на каком-то собрании. Он еще не был широко известен в Москве, но приковал к себе взоры всех присутствующих. Своеобразие его облика, поведения внушали непреодолимое желание поближе узнать его и его сочинения.

Это было то тревожное искусство, которое завораживает, идет впереди твоих мыслей, толкает на размышления. И если гении прошлого большей частью раскрывали свой внутренний мир и трогали струны человеческой души, возносили в мир мечты, раскрывали глубоко личное, трагическое или лирическое состояние, радости и печали, то Шостакович, очевидно, захватывал в своем творчестве такие огромнее пласты миров и катаклизмов общественных широт, что не всегда получалось переключиться на такой род искусства.

Ведь недаром после исполнения Седьмой, Восьмой, Десятой симфоний Шостаковича люди как бы на несколько дней заболевали, ходили ошарашенные этой музыкой. Она отражала тяжелые, глубоко пережитые Шостаковичем трагические, переданные иногда с сарказмом, события мира XX века, несущего и гибель, и муки людей, и уродливые, страшные порождения, столкновения взаимоисключающих взглядов, морали общества.

Признание Шостаковича приходило трудно и, я бы сказала, сначала бессознательно. Люди привыкли к тому, что если ты уж слушаешь музыку, то пусть она веселит и ублажает душу. А веселья в те годы было мало.

Мы все работали, продолжали стремиться к повышению музыкального уровня рабочей и крестьянской аудитории. И вместе с тем какое-то подкрадывающееся недоумение, непонимание происходящего вокруг нас не покидало ни на минуту. Все мы стали думать по-разному, перестали делиться друг с другом, стали отъединяться и даже бояться общения со своими товарищами. Зарождалось чувство подозрительности, недоверия, отчужденности. Было все мутно.

Но разобраться во всем этом нам не было дано. Догадки носили самый разнообразный и неопределенный характер.

И вот 1941 год – война.

Нас война застала в Крыму, в Судаке, в доме Спендиаровых. За день до объявления войны разразился небывалый шторм, снесший все постройки на берегу. Волны переваливали через дамбу и буквально докатывались до дома. 21 июня полоска берега как бы исчезла, и успокаивающиеся волны грозно, широко и медленно накатывались на сушу и несли с собой шуршащие камни. Небо с утра было зловещее, сине-красное с темно-голубыми просветами.

Собака по кличке Подхалимка выла почти сутки напролет. Варвара Леонидовна Спендиарова, вокруг которой мы собрались в большой комнате (все испытывали желание быть вместе) тихо сказала: “Либо кто-нибудь умрет, либо будет война”. В доме тогда были Тася – старший сын Спендиаровых, дочь Спендиарова Ляля с дочерью Машей, я с Валей и одиннадцатилетний Люлик – сын Татьяны Спендиаровой.

Утром мы все пошли в парк, так как к берегу нельзя было подойти. В парке было много народа из домов отдыха, местных жителей. И вдруг совершенно неожиданно очень громко заговорил репродуктор, возвестив о том, что началась война, что гитлеровцы бомбят Минск, Киев, а в Крыму объявляется “осадное положение”.

К вечеру все дома отдыха и санатории опустели, все уезжали кто как мог. По шоссе двинулись вереницы автобусов. Все меньше и меньше оставалось в Судаке людей. Закрывались лавчонки, стихала суматоха, и стало очень страшно. Нас никто не хотел забирать с собой, потому что мы не жили ни в санатории, ни в доме отдыха.

Три дня мы провели в полупустом темном Судаке. Мы ничего не знали и, предприняв все усилия, чтобы уехать, совсем было уже отчаялись. В конце концов комендант, уезжавший на последнем автобусе, все-таки взял нас с собой. Мы доехали до Феодосии, где скопилось невероятное количество людей, поездов, солдат. Никто не понимал, кто куда едет. Над головой пролетали самолеты, то немецкие со свастикой, то наши. Все ждали бомбардировки, и, видя пустые вагоны, люди залезали в них, не зная, куда поедут.

Тут же матери, жены, дети провожали своих сыновей, мужей, братьев, слышались и песни, и плач. Мы просидели двое суток на вещах, вдруг ночью кто-то отвел нас на запасные пути в пустой вагон. Этот вагон перевозили всю ночь с одного пути на другой в полной темноте, потом мы почувствовали толчок и поняли, что нас прицепили к поезду. Этот поезд двигался шагом. Нельзя было зажечь даже спичку. И мы ехали без света, чтобы поезд нельзя было обнаружить с воздуха. На рассвете поезд остановился. Джанкой. Трудно представить себе, что там творилось: хлынул народ, дети из Евпатории, курортники, командировочные с портфелями, военные. Поезд так наполнился, что не было возможности стоять на обеих ногах. На всех полках вплотную сидели люди, в коридорах тоже стояли одной ногой на полу, другой где придется. Мы с Валей простояли целую ночь, и только под утро мужчина уступил нам место на койке – это было уже блаженство – сидеть. Так мы ехали до Москвы семь суток. С вокзала мы с Валей шли домой пешком.

Москва была взволнована, улицы многолюдны, у репродукторов толпы слушали сводки, от которых разрывалось сердце.

Чемберджи в это время был в Башкирии, в Уфе, где писал оперу “Карлугас” по заказу Башкирского театра оперы и балета. Когда он, тоже с трудом, добрался до Москвы и мы встретились дома, стали поговаривать об эвакуации матерей с детьми.

Трудно себе представить, как я не хотела уезжать из тревожной Москвы. Настойчивость, с которой предлагали немедленно уезжать, угнетала. Я стояла в растерянности, не зная, что брать с собой, – разрешали до шестнадцати килограммов на человека. Нам с Валей – тридцать два. Сунули какие-то платьица, ботики, мыло, теплое и отправились на вокзал. На платформе стояли наши мужья, а мы, как во сне, тупо смотрели из окон, многие плакали, утешались лишь тем, что спасаем детей.

Этого чувства разлуки с товарищами, счастливцами, которые остаются и будут продолжать работать, никогда не забуду. Долго мы не могли прийти в себя. Когда начали рассаживаться, на одной из полок, предназначенной для человека, лежал огромный полосатый тюк с вещами, который никто из нас не мог сдвинуть с места. Нас все дальше и дальше увозили от беды, от горя, от страданий.

В конце концов мы очутились в местечке под Молотовом – нынешняя Пермь – под названием Лысьва. Получили дом с кухней, с изолятором на случай болезни детей. Все мы стали поварами, судомойками, уборщицами, бухгалтерами и т. п. Дети болели ангинами, их помещали в изолятор, мы варили манную кашу… Из хриплого репродуктора доносились обрывки сообщений о потерях городов, людей. Во всем этом было что-то постыдное. Я стала “бузить”, нарушать “покой”. Я мечтала уехать от этого благополучия, быть в среде людей, работающих, отдающих свои силы на помощь раненым, наконец, пишущих музыку, так нужную солдату, летчику на фронте, в тылу.

Тогда к роли искусства относились по-разному. Многие считали, что в таком испытании для страны вовсе не до музыки. Но я думаю, что эти люди заткнули уши ватой, потому что пели и на фронтах, и в городах: музыка неслась по радио целыми днями.

…Не было конца радости, когда из Москвы приехал за нами Чемберджи и забрал нас в Москву. Сам он тут же отправился на передовые позиции, где находился при одном из воинских подразделений, – он вернулся в Москву в победном настроении, так как “его подразделению” удалось захватить высотку. Вместе с Чемберджи приехал и командующий этим подразделением, тоже Николай Карпович, по фамилии Ефременко, находившийся в высоком чине.

Николай Карпович Ефременко говорил, как несмотря на полную неподготовленность в военных делах и совершенно нелепые методы выполнения заданий, Николай Карпович Чемберджи оказался на высоте. Удивляясь его храбрости и безрассудству, Н. К. Ефременко стал большим другом Н. К. Чемберджи.

Москва казалась мне по приезде из Уфы фиолетовой. Во время и после заката солнца не зажигали огней. Сверкающие лучи заходящего солнца отражались от фиолетовой бумаги, и сумерки оставляли впечатление тревожной красоты и неизвестности.

В доме на Третьей Миусской жили только наши мужья, и мой с Валей ранний приезд повлиял на настроение всего дома, на домашний огонек стали заходить товарищи: Милютин, Эуген Капп, приехавший из Эстонии, и многие другие. Тоскуя без семей, все стали постепенно выписывать их в Москву, несмотря на тревожное и опасное время. Жизнь до краев была заполнена работой, заботами, волнением.

Прибывали раненые, и мы работали в госпиталях, шли со своей музыкой прямо в палаты, играли и пели раненым. Наш Союз композиторов расширялся, разрастался, появилась и оборонная секция, возглавленная Книппером. Мы все сосредоточились вокруг него. Работа в этой секции кипела. И в Москве, и в Ленинграде. Написанные тогда песни живы и до сих пор, потому что были вызваны сердечным импульсом. Созданные Соловьевым-Седым, Новиковым, Блантером, А. В. Александровым, Листовым, Богословским, Покрассом, они становились народными, любимыми и необходимыми. Все старались тогда писать песни, вплоть до Николая Яковлевича Мясковского. Но это было далеко не легкое дело. Не всем это удавалось. По силе воздействия песни можно было сравнивать со статьями И. Эренбурга и А. Толстого, появлявшимися на страницах газет.

С начала войны я дала себе обет написать крупное сочинение, посвященное солдату, отдавшему жизнь за то, чтобы жили другие. Осуществила я это только в 1964 году, написав вокально-симфонический триптих “Ода солдату” на стихи Твардовского и Лидии Некрасовой. Я счастлива, что это произведение записано на радио и исполняется.

К концу 1945 года я закончила фортепианный концерт, сочинение программное. В первой части тема наступившей в стране тревоги борется с темой любви к жизни, к человеку. Эти темы сплетаются, преобразовываясь в траурный марш и в беспокойное соревнование, и в этой борьбе тема любви вырастает в торжество добра, торжество победы. Вторая часть – это печаль о погибших; печаль перебивается пастушьим наигрышем, вечностью природы. В конце второй части превалирует тема печали. Третья часть – это брызжущий поток продолжающейся жизни, полной оптимизма ритмов, красок, жизнерадостности. Жизнь продолжается.

В подарок от Сергея Сергеевича Прокофьева после исполнения этого концерта в Большом зале консерватории я получила его портрет с дарственной надписью. Концерт исполнила Нина Емельянова и симфонический оркестр под управлением Александра Гаука.

С Прокофьевым мне посчастливилось познакомиться в 1927 году, в первый его приезд из-за границы. Его приезд был грандиозным событием, всеобщим праздником искусства, торжеством музыки, торжеством гения, покорившего музыкантов каким-то невероятным скачком в будущее. Прокофьев играл свой Третий фортепианный концерт в Большом зале консерватории.

Тот, кто не слышал Прокофьева – пианиста, тот лишился в своей жизни чего-то непостижимого, необъяснимого. Эту игру я могу назвать только игрой гиганта. Никакие скачки, никакая аккордовая техника, двойные терции, сексты, октавы не были препятствием для Прокофьева. Его руки были особенными. Это бросалось в глаза, когда уже он выходил через весь зал на эстраду. Он выходил из задних дверей зала, шел по дорожке между рядами крупными шагами, с длинными, тяжело висящими руками и поднимался по ступенькам из зала на сцену. Это было триумфальное шествие одного человека.

Как же мне повезло, что Атовмян и мой муж договорились о встрече с Прокофьевым у него дома и взяли меня с собой. И я вдруг увидела совсем другого Прокофьева: простого, резко правдивого и вместе с тем делового и гостеприимного. С тех пор мой муж, я и даже Валя были дружны с ним.

Прокофьев снова уехал за границу – у него были контакты с разными странами, своими широкими шагами он пронес свою музыку по всему миру. Потом он навсегда вернулся на родину. Написал Пятую, Шестую и Седьмую симфонии, его музыка к кинофильмам “Иван Грозный” и “Александр Невский” обрела самостоятельное существование и слушается как чудо-музыка.

В 1948 году случилась трагедия с оценкой творчества наших лучших композиторов, гордости нашего искусства. Постановлением о формализме стерли и растоптали все лучшее, чем мы были богаты. Долго мы расплачивались за эту ошибку, и жаль, что об этом не только не вспоминают достаточно часто, но даже делается вид, что никакого такого постановления и не было. <…>

Сейчас много говорят о новаторстве. Много появилось систем, несущих новое как таковое. Цель – во что бы то ни стало не стать похожим ни на кого. Это увлечение умозрительным сочинением музыки удаляет от главного – от творчества. Только большое человеческое волнение может породить новую форму, новый прием.

Тысячелетия истории развития музыкального искусства показали, что не система рождает музыку, а музыка рождает систему; художник гениальный, талантливый выражает себя, не думая о том, какой системой он при этом пользуется, по какому расчету творит. Он создает новое, потому что награжден талантом первооткрывателя, а уж потом появляются последователи этого художника, появляется целое движение, продолжающее открытие, – и это превращается в систему. Все новое нелегко пробивает себе дорогу. Обычно любят то, что уже знают, принимают как свое, готовы без конца слушать одно и то же. А всякое будоражащее ум и сердце новое вызывает и недоумение, и возмущение, или просто его не замечают. <…>

Я вспоминаю первое исполнение Пятой симфонии Прокофьева. Три четверти зала уходили, чертыхаясь, понося эту сумасшедшую музыку. А через пять лет один из бранившихся сказал мне: “А знаете, пять лет тому назад я не мог даже дослушать эту симфонию, а сейчас она нравится мне все больше и больше”. Так, может быть, этот человек вырос, а не симфония стала лучше? То же происходило с симфониями Шостаковича, Стравинского.

Во время “Варшавской осени”, этого парада приемов, ошеломляющих, неслыханных по своей дерзости, оторванных от мысли и чувства, исполнялось произведение С. Прокофьева “Здравица”, когда композитор сумел те же двадцать минут, не выходя из до-мажорной тональности, продержать слушателя в состоянии подъема. Это, мне кажется, гораздо сложнее и требует подлинного мастерства и таланта. В исполненной Большим симфоническим оркестром под управлением Геннадия Рождественского Второй симфонии Прокофьева оказалось немало из тех приемов, которые якобы “открыли” новые композиторы, но все дело в том, что у Прокофьева эти приемы органически выросли из нового содержания, из глубокого музыкального образа, и никто не подумал о том, что слушает приемы. Слушали музыку.

1948 год. Постановление о формализме, смерть Эйзенштейна, Вильямса, Дмитриева, Чемберджи.

После смерти Николая Карповича у меня с Валей началась горестная трудная жизнь. На мои плечи легли большие заботы: воспитывать дочь, продолжать работать, не показывать своего горя, стараться не уйти целиком в свою печаль, встать навстречу ветру, который был обращен на меня неутихающим вихрем. Болезнь Вали, уложившая ее в гипсовую кроватку на полтора года (с ошибочным диагнозом. – В.Ч.), борьба за существование, принятие разного рода решений без привычной для меня моральной поддержки Николая Карповича.

По ночам заливая слезами подушку, я с утра принималась за любую работу, которая мне попадалась.

Интересно, что первой после всего пережитого оказалась музыка к пьесе английского комедиографа Пинеро “Опасный возраст”. Помог мне получить эту работу Тихон Хренников, который был в ту пор заведующим музыкальной частью Театра Красной армии. Нужно было сочинять оперетту, канканы, веселые куплеты, фокстроты. Я вспомнила тогда слова Мопассана: “У художника существует “душа-соседка”, которая живет помимо человека”. Я приносила музыку в театр и, сидя в темном углу зала, чтобы не видно было моих распухших глаз, с удивлением наблюдала, как Андрей Попов – талантливейший актер – отплясывал мой канкан то на столе, то на стуле, то на полу. Это был чудовищный контраст.

Спектакль получился очень веселый, и на генеральной репетиции зрители просто заходились от смеха. Но на генеральной же репетиции спектакль и скончался. Его запретили. (Насколько я помню, по двум причинам: “смех ради смеха” и иностранное авторство.) Вслед за этим я получила заказ на радио к детской передаче “Путешествие с корабликом”.

Я писала эту музыку с упоением, быстро, тем более что за пять-шесть дней надо было сделать девять номеров в партитуре. Передача идет по радио до сих пор.

Вот теперь мне хочется рассказать о своей горячей любви к радио. Дело в том, что я сблизилась с радио с первых дней его существования, когда первая его студия находилась на Никольской улице – это была одна комната, откуда и начались первые передачи под руководством товарища Гродзенского. Мои “выступления” пришлись на тот период ломки моего сознания, когда я, с одной стороны, давала сольные концерты из произведений великих композиторов как прошлого, так и настоящего, а с другой, участвовала в движении за массовость в искусстве, которому и были посвящены первые радиопередачи.

Одна из первых передач была посвящена массовой песне. Выступал баянист по фамилии Хмелик. Меня пригласили аккомпанировать ему песню Эйслера “Заводы, вставайте!” Я с удовольствием согласилась, хотя некоторые музыканты подсмеивались надо мной за такое “соглашательство”. Началась передача. Все двери закрыли, диктор объявил Хмелика. Мы тогда еще не привыкли к тому, что в студии во время записи или эфира нельзя ни кашлянуть, ни чихнуть, и эта тишина была трудной. Я сыграла несколько вступительных тактов, начал играть мелодию Хмелик. Вдруг он забыл свой текст, не знал, что играть дальше, и начал без конца повторять первый такт, как пластинка, которую “заело”. Я стала волноваться, подыгрывать ему, но ничего не помогало. Вдруг он встал, сложил баян и громко выругался. Перепуганный Гродзенский выключил микрофон, передача была прервана, и мы пришли в полное уныние.

Мои родители, которым я купила наушники, рассказывали мне потом, что сначала что-то шумело, журчало, потом прорвались какие-то звуки, а затем неожиданно все смолкло и кончилось. Вот с чего начиналось радио.

И с того момента и до сегодняшнего дня я уже постоянно была связана с радио – с его удачами и неудачами. Я любила на радио все, начиная с бюро пропусков, кончая студиями, редакциями, аппаратными, всеми людьми, которые работали и работают “без продыха”. Меня всегда привлекала кипучесть жизни радио, беспрерывные выдумки, редкая ответственность за эфир, какая-то хорошая утомленность, когда не успеваешь, а надо!..

Сколько раз композиторы откликались на почти невыполнимые заказы: напишите музыку к радиопередаче – девять номеров в партитуре, срок – четыре дня. И брались. Я и сама так написала музыку к “Путешествию с корабликом”, “Сказке о Бабаджане”, передаче “Чук и Гек” и другим. Эти срочные работы над партитурами, возможность экспериментальных попыток обрисовать тот и иной образ и тут же услышать результат, на ходу менять неудавшиеся места – все это научило меня более разумно справляться с инструментовкой других сочинений».

Много работая для детской музыкальной редакции, мама подружилась с ее заведующей Идой Федоровной Горенштейн. Весьма привлекательная женщина, крупная брюнетка с изящными чертами лица в стиле ретро, женственная, мягкая, хорошего нрава, веселая и очень серьезная в своей работе, Ида Федоровна, помимо многочисленных достоинств руководителя большой и серьезной редакции, отличалась совершенно бесценным качеством – она любила и, как говорится, чувствовала музыку. Я не раз видела на ее глазах слезы, вызванные искренней и талантливой музыкой. Конечно, ей приходилось иногда как члену партии (мог ли не член партии руководить одной из редакций на радио?!) идти на какие-то компромиссы. Но это случалось редко. В основном она руководствовалась чисто художественными ценностями, выкручиваясь из трудных ситуаций с помощью бессмысленных формальных доводов, убеждавших тем не менее руководство.

Вообще мне редко приходилось читать более чем заслуженные похвалы в адрес детского радиовещания. А между тем именно детское радиовещание подарило слушателям настоящие шедевры, радиопостановки, которые обожали не только дети, но и взрослые. Бабанова – Оле Лукойе; незабываемый артист и человек, талантливейший актер и режиссер – Николай Владимирович Литвинов – Буратино и много-много других ролей, а «Радионяня»? А «Клуб знаменитых капитанов»? Где это все? Причины исчезновения очевидны. Во-первых, ушел из жизни Николай Владимирович Литвинов, опровергнув еще одну «истину» сталинских времен. Он оказался незаменимым. Незаменимыми оказались и его талант, и энтузиазм, и теплые интонации его знакомого всем детям голоса, и его неистощимые выдумки, и его настоящая любовь к детям, уважение к ним, желание сделать их лучше. Во-вторых, под гнетом режима детское радио оказалось тем единственным прибежищем, где можно было позволить себе многое, что исключалось во «взрослом» вещании, и, прежде всего, фантазию, эту очаровательную ипостась таланта. Помню, что над обеими детскими редакциями, музыкальной и литературной, начальствовала Анна Меньшикова. Она была настоящим, не бутафорским, как Ида Федоровна, а «честным» членом партии. К чести ее могу сказать, что хоть и очень строго она решала многие вопросы, а все же часто брала на себя ответственность и разрешала на свой страх и риск подозрительные по тем временам, «безыдейные» передачи. Помню, все волновались, когда радиопередача шла на утверждение к Меньшиковой. Она могла и подпортить немного, но вот чего никогда не прощала – это халтуру. Ее увлекало по-настоящему высокое качество. Не помню теперь, под каким формальным предлогом «ушли» Иду Федоровну, а выжил ее взращенный ею же заместитель, некто К. Вот тогда-то все и кончилось. К. музыки не любил, он хотел только денег и «чтобы самому стать композитором».

«Одной из следующих моих работ были Три Симфонических вальса, о записи которых мне хотелось бы рассказать. В то время на радио главенствовал прекрасный, опытнейший дирижер, очень уверенно чувствовавший себя за пультом, Александр Васильевич Гаук. Многие считали счастьем попасть к нему в руки. И мне тоже повезло. Он согласился продирижировать мои вальсы.

На первой же репетиции, когда за пульты сели сто человек, а на дирижерскую подставку встал мощный, очень авторитетный хозяин оркестра, я почувствовала себя несчастной мухой, над которой сейчас начнут измываться оркестранты, придется что-то вычеркивать, что-то добавлять для густоты звучания и так далее. В Первом вальсе я после каждого периода вставила один такт – с одной паузой и двумя четвертями аккорды пиццикато, гармонически переводящие в другую тональность, и так во всем Первом вальсе. Я считала это своей находкой, освежавшей линию развития. Вдруг ко мне обернулся Гаук и громко крикнул: “Зара, кому нужны эти такты? Я думаю, их нужно убрать”. И обернувшись к оркестру, спросил: “Ну как, убираем?” В оркестре несколько человек пожали плечами, кто-то из группы деревянных высказался не в мою пользу, и Гаук сказал: “Прошу эти такты вычеркнуть”. У меня не было никакого мужества возражать, в горле стоял ком, и так это и осталось в партитуре и в голосах – перечеркнутым.

Прошло некоторое время. Главный редактор детского радиовещания Ида Федоровна Горенштейн хотела сделать мне подарок к дню рождения и, вызвав дирижера Жюрайтиса, сделала фондовые записи этих вальсов по тем нотам, которые взяли из библиотеки радио с вычеркнутыми тактами. Когда мне принесли домой пленку, то вместе с радостью и горечью я испытала какую-то безнадежную грусть.

И вот до сих пор “крутят” эти вальсы, уже много лет, с досадными для меня купюрами. Вступление ко Второму вальсу, которое Гаук тоже вычеркнул, Жюрайтис восстановил по собственному решению.

С 1950 до 1960 года я дневала и ночевала на радио. Я была связана почти со всеми музыкальными редакциями. И массовой песни, и эстрадной, и симфонической, камерной и детской, и везде мне было интересно.

В эстраде я работала редко, но никогда не старалась принижать эстраду в смысле гармонии, фактуры, развития материала. То же касалось и детской музыки».

В пору моей молодости исполнительница эстрадных песен Клавдия Ивановна Шульженко была настоящей знаменитостью. Попасть в число исполняемых ею композиторов было трудно. Клавдия Ивановна относилась к своему репертуару чрезвычайно требовательно. Прежде чем решиться на исполнение той или иной песни, она множество раз ее слушала, потом думала, снова слушала, пробовала петь, строила образное решение – я, пожалуй, и не знаю еще столь требовательных к репертуару эстрадных исполнителей. Каждая песня, которую она пела, превращалась в спектакль-миниатюру. Не обладая могучим голосом, К. И. Шульженко отличалась необыкновенной музыкальностью и артистизмом. Это делало ее пение художественным достижением. Одухотворенность, живой ум, женственность делали ее неотразимо привлекательной, ее простое лицо эффектным. Я уж не буду описывать ее ослепительные концертные платья отменного вкуса. А ее поклоны публике в пол? Все это вспоминается как праздник, несмотря на мое в общем-то достаточно скептическое отношение к так называемой советской песне. К. И. Шульженко сделала знаменитыми две мамины песни: «Малыш» и «Я разлюбила вас» на стихи Людмилы Глазковой. Всегда бисировала их. И, конечно, на не искушенного в музыке слушателя сильное впечатление производило мамино авторство в этих именно песнях, а не в симфонических или камерных жанрах. Мама всегда относилась к этой части своей популярности хоть и с юмором, но и с нескрываемым удовольствием.

Романсы, по-видимому, вершина маминого творчества, при советской власти не были модным жанром, хотя почти все так называемые серьезные композиторы отдавали ему дань. Почему этот жанр представляется мне особенно трудным? Просто потому, что в романсе не за что скрыться. Не нагромыхать оркестром, не вставить цитатку из другого романса, да и человеческий голос вынужденно остановит в дешевой погоне за чисто умозрительными эффектами. В романсе художник предстает нагим. Это его лирическое излияние. Есть у него талант сделать свое лирическое высказывание понятным, волнующим? Диктует ли ему что-то или кто-то способ выразить чувство? Или он вымучивает из головы пустопорожние мелодические изгибы, подкрепляя их добротной гармонией? Недаром очень редки удачи в области вокального жанра, где отсутствие таланта нечем заменить. Вспоминаю, сколько сил отдал сочинению романсов Юрий Александрович Шапорин. Счастливо слились в единое целое пушкинские стихи и найденный музыкальный образ в его романсе «Заклинание». Как и все прочее, гениальны вокальные циклы Прокофьева. Но среди других, находящихся как бы на огромном подъеме, авторов вокальной музыки все же основным кажутся ходули, на которые водрузили идею, а отнюдь не музыкальное образное решение. И сколько бы ни звучали эти надуманные сочинения на концертной эстраде или по радио, ничто не убережет их от забвения. «Заклинание» Шапорина пели и будут петь, этот романс волнует. Есть, конечно, и другие удачи. Мне не хочется называть десятки обреченных на забвение вокальных опусов даже великолепных композиторов. Вины ведь здесь нет, одна только беда. Между тем ведь вокальная музыка так хороша у русских композиторов – даже и самые неискушенные слушатели знают романсы Рахманинова, Чайковского, Римского-Корсакова, Мусоргского, Даргомыжского, Глинки. Можно и не перечислять.

Но советская «музыковедческая» мысль отодвинула романс как жанр на самое распоследнее место. Какие там личные чувства, какая там любовь. Это все временно отменили. И когда мама писала романсы (а она писала их всегда), то нередко встречала недоуменную реакцию коллег: в особенности «песенники» находили романсы никому не нужными.

Сколько горечи и боли вызывала у мамы судьба романса, на время скрывшегося в тени песен, распевавшихся народом. Мама не могла остаться равнодушной к этой тенденции. Перебирая пожелтевшие листки ее записей, я нахожу все новые и новые свидетельства ее глубокой заинтересованности в жизни романсов. Сохранилось даже ее письмо в Секретариат Союза композиторов. Не знаю, было ли оно отослано (думаю, что да), привожу его таким, каким оно сохранилось в архиве:

«В Секретариат Союза композиторов РСФСР. Предложение.

Хотелось бы возродить утерянную традицию постоянных (регулярных?) вечеров камерного пения, которые в данное время носят случайный характер и не имеют опоры, поддержки.

А тем временем советские композиторы уже насчитывают немалое количество интересной, отражающей свою эпоху, свое время, романсовой литературы, исторически необходимой советскому слушателю. В то время как песня, достойно получившая широкий размах, пропагандируется посредством радио, телевидения, фестивалей, романс забыт.

А ведь романс всегда был как бы летописью поколений и всегда отражал чувствования, раздумья о жизни, в тончайших оттенках выражая настроения своего народа.

Если Секретариат Союза композиторов сочтет нужным обратить внимание на этот раздел музыкального искусства, то с нашей стороны будет следующее предложение: в доме на улице Готвальда скоро будет готов зал – использовать этот зал как клуб камерной вокальной музыки, как советской, так и классической. Мы располагаем большим количеством исполнителей, которые откликнутся на этот зов – один раз в месяц устраивать вечера-показы с привлечением лекторов, прессы, любителей музыки.

В случае положительного отношения к этому предложению – просьба к Секретариату помочь в организации таких циклов.

Прилагаем список композиторов и исполнителей, привлекаемых для начала этой работы. Композиторы: Бах, Шуман, Шуберт, Григ, Вольф, Глинка, Танеев, Метнер, Рахманинов, Прокофьев, Свиридов, Хренников, Шостакович, Гаврилин, Шапорин, Веселов, Чапаев, Кажлаев и др. Исполнители: Зара Долуханова, Ведерников, Нина Исакова, Виктория Иванова, Сергей Яковенко, Дина Потаповская, Юренева, Биешу, Образцова, Синявская, Шапошников, Кибкало, Мазурок и др.»

Кстати говоря, когда такие вечера камерной вокальной музыки с большим успехом начали проходить и стали традиционными в гостиной квартиры Неждановой на улице ее имени, редкие концерты проходили без исполнения маминых романсов. Петь на этих вечерах с их особой, одухотворенной атмосферой считали за честь для себя наши лучшие вокалисты.

Судьба несправедливо обижаемого официозом романса занимает маму постоянно. Среди ее бумаг я нахожу статью «В защиту забытого жанра», в которой мама сетует на то, что во время 4-го съезда композиторов романс выпал из поля зрения вовсе, дает развернутую характеристику жанра и заканчивает статью так:

«Если сочиненный романс скучен и не вовлекает слушателя в атмосферу соответствующего настроения, то приходится искать причину такого печального факта. Грубо говоря, большей частью это происходит от недостатка таланта. И еще оттого, что при сочинении романса автор был озабочен только безукоризненностью формы, чтобы кульминация была одна и на месте, чтобы тема варьировалась по законам развития фактуры, диапазона голоса и так далее. А вот самое главное, то есть трепетная заинтересованность, личное волнение, творческое беспокойство отсутствуют. Незаметно для себя слушатель, не вовлеченный в музыку, начнет думать о своих делах, о чем-то другом. Когда же произведение несет в себе и те, и другие заботы, то оно будет незабываемо. Это и есть самое драгоценное качество музыки, добываемое напряжением всех творческих сил, когда в сочинении все принадлежащие человеку особенности, начиная от мозговых усилий и сердечного волнения, кончая физиологическими свойствами композитора – точный слух, музыкальность, – соединяются вместе. Я не боюсь сказать простое слово “музыкальность”. Я вкладываю в него очень серьезный смысл. Ведь даже композиторы бывают немузыкальными».

«Пятидесятые годы были обозначены увлечением романсовой литературой. Меня увлекали стихи Аветика Исаакяна, Сильвы Капутикян, Ованеса Шираза. Неисчерпаемая тема любви, вечно старая и вечно новая, у каждого из этих поэтов находила свое преломление. А я старалась воплотиться в того человека, от лица которого выражалось то или иное настроение. Любовная лирика занимала мое воображение. Любовь неразделенная, трагическая любовь, безмятежная, трудная, самозабвенная… Романсовая форма захватывала меня, и в этом помогли мне и мои исполнители, с которыми я с удовольствием работала.

Интересно было работать с Натальей Дмитриевной Шпиллер, Елизаветой Шумской, Викторией Ивановой, Ниной Исаковой, Евгением Кибкало, Александрой Яковенко, Сергеем Яковенко, Анной Матюшиной. Я любила аккомпанировать, играть в ансамбле с ними.

В те же годы начались мои встречи с Зарой Долухановой. Она росла на моих глазах, как буйный цветок. Мне кажется, она претерпела в своей жизни три периода. Первый – это торжество голоса, которым ее одарила природа. Но тогда ее голос имел некий привкус чисто восточного характера, а так как она пела русскую и зарубежную классику, то получалась некоторая несовместимость звучания, и по этой причине ее исполнительский стиль не был точным.

Во втором периоде своего развития Зара Долуханова откристаллизовала голос, он стал ровным, чистым и неповторимым по тембру. Слушатели получали истинное эстетическое наслаждение от пения Зары Александровны, и ее духовная углубленность, наполняющая содержанием исполняемые произведения, делала их как бы новыми, открывающими те стороны, которые до того были скрыты. В третьем периоде произошла неожиданная для всех метаморфоза.

Зара стала петь сопрано, и нам, всем почитателям ее исключительно своеобразного меццо, стало очень грустно. Куда делись ее грудные, неповторимой красоты, ноты? Но прошло некоторое время, и Долуханова запела и тем, и другим голосом, то есть она расширила свой диапазон и сумела скоординировать низкий и высокий голос. Последние ее концерты в 1965 и 1966 году свидетельствовали об обретении нового качества и поразили размахом, силой, насыщенностью звука, особенно в трудных и талантливых произведениях Гаврилина, Бриттена и других композиторов. Я лично счастлива, что есть несколько моих романсов в ее исполнении: “Горные вершины” и “Альбомное стихотворение” на стихи Лермонтова и четыре песни из еврейской поэзии на стихи Овсея Дриза в переводе Татьяны Спендиаровой: “Старый буфет”, “Кто я”, “Чудеса” и “Кап-кап”».

И в «Мемуарах», и на отдельных листках мама очень часто и много пишет об исполнительском искусстве. О том, что даже напечатанное музыкальное произведение ничего не представляет из себя до тех пор, пока не будет исполнено. О том, что исполнение может дать жизнь или убить новое сочинение, что исполнение может преобразить известное сочинение и дать ему новую жизнь, о том, что важнее всего, как исполнено произведение. Во время записей на радио мама очень страдала от того, что самое большое значение придавалось «чистоте» варианта, а не его художественной стороне. Она даже упрекает радио в том, что оно отправляет «в фонд» раз и навсегда не самую удачную запись, лишает слушателей многих новых интерпретаций.

«А ведь скольких интересных интерпретаций мы лишаемся, скольких новых открытий… Порой интереснее услышать трансляцию из зала, когда вы слышите дыхание слушателей, шум одобрения, характер аплодисментов, уловить дух общения исполнителей с публикой, а потом и живое вдохновенное исполнение, хотя и с “непозволенными” призвуками и даже кашлем в зале. На записи в студии нет ни помех, ни стуков, ни… вдохновения. А жаль! Если нет вдохновения, слушатель остается равнодушным.

Я думаю, в дальнейшем на Радио научатся записывать “скрытой камерой”, чтобы исполнитель не знал, что его записывают, и не слышал слова: “Внимание! Мотор!” При этих словах исполнителя сковывает чувство необходимости сыграть или спеть хорошо.

Самая, пожалуй, давнишняя дружба связывает меня с Викторией Ивановой. Виктория очень требовательна и “капризна”. Ее “капризы” – свойство художника, никогда не успокаивающегося на своем успехе. Иванова – тугодум. Она долго решает вопрос: петь или не петь предложенное ей произведение, и если она отказывается от исполнения не потому, что оно ей не нравится, это означает, что она не уверена в том, что сумеет донести до слушателя романс, песню. “Конфликт” с самой собой… Нравится, хочется петь, но свойства ее индивидуальности подсказывают, что это не ее задача. У Ивановой голос особенный, свой. Ее всегда можно узнать. Чистота интонаций, хрустальное звучание, благородная интерпретация, хороший вкус. Если композитору приносит большое удовлетворение то, что его узнают по почерку, то, например, включив радио, по первым же звукам узнаешь: “О, это Иванова поет”. На Иванову часто обижаются композиторы и даже начальство: “Мало поет!” Но имя ее очень популярно. Она не поет того, в чем не чувствует внутренней необходимости.

С Викторией Ивановой нас связывает, помимо дружбы, чувство творческого сотрудничества. Я подчеркиваю – творческого, потому что никакие личные симпатии между нами никогда не влияют на решение: исполнять или нет. Но каждое удавшееся музыкальное содружество является праздником, потому что это действительно рождение и претворение замысла композитора.

Ее первый приход ко мне был связан с моей глубокой и долголетней дружбой с чудесным человеком, большим музыкантом – Людмилой Павловной Глазковой. О ней мне хочется сказать особо как об интереснейшем, разносторонне образованном, преданном искусству, без капли корысти, человеке. Неповторимая исполнительница народных песен, не заезженных, а всегда свежих. Она умела их находить. Отобранные с большим вкусом из разных сборников, которые она всю жизнь искала, они обогащали ее репертуар. Ее редкие, примерно раз в год, концерты были праздником вокального искусства. Людмила Павловна Глазкова на протяжении всей своей жизни ни на минуту не переставала искать… Искать музыку для певцов, искать певцов для наилучшего исполнения музыки, сочетать певцов с композиторами. И вот звонок по телефону: “Послушайте очень интересную певицу Иванову – она только что окончила Институт имени Гнесиных”.

Состоялась наша первая встреча. Иванова спела мою детскую песенку “Тик-так”. Чистота интонации, безупречное чувство формы, чувство ответственности за каждый звук, за каждую паузу пленили меня. С тех пор прошло не меньше десяти лет. Он песенки “Тик-так” к романсам “И в эту ночь”, “Сосна”, романсам на стихи еврейских поэтов, миниатюрам на стихи Маршака и Эммы Мошковской. Этот наш постоянный репертуар продолжает пополняться.

Характерные черты Ивановой – это бескорыстное служение искусству, отказ от компромиссов, принципиальность. Она отшлифовывает линию вокальной кантилены, не теряя внутреннего накала, с неизменным вкусом. Все это дается большим трудом, и, как всегда в искусстве, то, что как будто естественно и просто, является плодом огромного творческого усилия и постоянного беспокойства. Я не помню ни одного выступления с Викторией Ивановой, когда бы перед выходом на сцену она была спокойна. Будь то детская аудитория или взрослая, самая разнообразная по уровню, певица всегда ответственна».

Я очень хорошо знала Викторию Николаевну – Вику (как мама ее называла) Иванову. Необыкновенно в ней было все. Она действительно никогда не пела того, что не признавала искусством. Таких примеров мало. И из советских композиторов пела, как мне кажется, только Прокофьева и мамины сочинения. Пела Баха, Грига, Шумана, Глинку, Варламова, Дебюсси, некоторые русские народные песни. Иванова – еще один пример «невхождения в обойму». Ее великолепно знали слушатели, высоко ценили и ценят музыканты, но она оставалась как бы в стороне от «успехов советского искусства». И, конечно, слава Богу. Хотя, думаю, при более благоприятном отношении к себе она могла бы иметь больше лучших залов и больше официального признания. Вот уж кто был аполитичен. Всей душой я чувствовала меру неприятия ею всей ахинеи, не имевшей никакого отношения к искусству.

Она не могла не тронуть человеческую душу своим пением. Соединение необыкновенно красивого, единственного в своем роде флейтового тембра с органичной музыкальностью, проникновением в музыкально-литературно-художественный смысл сочинения, полная искренность и та высшая простота, которая царит лишь на вершинах искусства, делали ее исполнение совершенно уникальным. Кстати говоря, в дальнейшем Виктория Иванова расширила свой репертуар. Как только это оказалось дозволенным, она стала петь очень много старинной, религиозной и светской музыки. Слушать ее всегда было счастьем. Человек необычайно трудной личной судьбы, Виктория Иванова, запрятав горе в тайниках души, к которым почти никто не имел доступа, была настоящей артисткой, полностью отдававшейся творчеству. Артистизм ее был не только вокального свойства. Она могла, если хотела, мгновенно стать центром любого общества. Помню, как у всех скулы болели от смеха во время ее монолога «С Таханроха я…» Несмотря на полноту, она отличалась невероятной гибкостью и во время репетиции с мамой проделывала в ее кабинете головокружительные кульбиты, перекувыркиваясь прямо на ковре. Еще не могу не вспомнить ее письма маме, непринужденные, изящные, остроумные, талантливые – маленькие шедевры.

Она действительно работала над сочинением так серьезно, как это только возможно. Потом, в один прекрасный день, присутствуя на репетиции совсем других музыкантов, я вдруг поняла, что эта скрупулезная работа, осмысление каждой ноты, штриха, фразы – все, о чем не подозревают слушатели, понятия об этом не имеют, даже когда пытаешься объяснить им, о чем речь, приводит к настоящему успеху.

Иванова поет только камерную музыку, предана ей и только ей – одна из лучших камерных певиц нашего времени. После 1976 года я следила за Ивановой по радио, я не видела ее с тех пор, как мамы не стало. Горе воздвигло стену между нами.

Первой исполнительницей чуть ли не всех маминых циклов романсов, написанных на стихи армянских поэтов, Сергея Есенина, многих миниатюр на стихи Эммы Мошковской была Нина Исакова.

На пожелтевшем клочке бумаги я неожиданно нашла вариант стихотворения Эммы Мошковской «Море», где вместо «моря» мама всюду написала «Нина» и изменила текст. Получилось так:

Нина, я к тебе бегу,

Я уже на берегу.

И дальше:

Свой романс к тебе несу.

Я пишу его тебе.

А поешь его ты мне.

Как меня мой разум (вместо «поезд») мчал,

Как он мчал, как он кричал:

Я без Нины (моря) не могу,

Нина! (Море) Я к тебе бегу!

Легко заключить, с какой нежностью мама относилась к Нине Исаковой. Она удивительный человек. Победительница вокального конкурса в Швейцарии, получила специальную премию за красоту и грацию. В самом деле, редкостная красавица, обладательница великолепного голоса, она умудрилась сохранить цельность натуры, незамутненность основных нравственных понятий, которые были ей присущи от природы. Солистка Театра имени Станиславского и Немировича – Данченко, певшая и Кармен, и Сонетку в «Катерине Измайловой», и Графиню в «Пиковой даме», народная артистка, депутат, она сохранила все данное ей Богом в неприкосновенности. Веселая (тоже в смысле Гессе, который такую веселость рассматривал как высшее проявление духовности), участливая, без тени зазнайства, не знакомая с капризами примадонн, простая в обращении. Может быть, не очень счастливая в личной жизни. Она всегда мгновенно откликалась на первый же мамин зов, прибегала, освещала своим присутствием любой самый пасмурный день и сразу же с увлечением бралась за новые романсы, записывала их на радио, пела в концертах и в авторских маминых концертах. У мамы есть коротенькая запись о ней:

«Моя дружба с Ниной насчитывает уже много лет. Все мои новые романсы я отдавала ей первой, и она, не жалея времени на репетиции, очень чутко относилась к пожеланиям автора. Ее оперная деятельность всегда сочеталась с камерным пением и это давало ей возможность донести до слушателей много прекрасной музыки, ее неисчерпаемые богатства. Если вспомнить концертную деятельность Зои Лодий, Анатолия Доливо, Веры Духовской, Назария Григорьевича Райского и многих других, то хочется пожелать и Нине Сергеевне продолжать работать в этом же ключе. А я бы хотела поблагодарить ее за то, что она дала жизнь и моей музыке».

Виктория Иванова и Нина Исакова были непременными участницами маминых авторских концертов, проходивших один или два раза в год в Малом зале консерватории, Октябрьском, Бетховенском или зале Дома композиторов на ул. Неждановой. Мама очень тщательно к ним готовилась. Репетировала со всеми участниками без устали. Ее работу с певцами и певицами не только перед авторскими концертами, но перед любым исполнением на радио или в концертном зале нужно было бы записывать на магнитофон как урок, во время которого торжествовали профессионализм, требовательность и точность. Больше всего она не выносила «бессмысленного вокала». Она заставляла своих исполнителей вдумываться не только в каждую мысль, но буквально в каждое слово, тем более что всякое слово в ее вокальной музыке всегда было глубоко прочувствовано музыкальными средствами. Она не успокаивалась до тех пор, пока не получала желаемого результата. Единственное, чего я не могу сказать, это что она начинала больше заниматься на рояле перед своими концертами, в которых участвовала и как пианистка. Это ее не волновало, сказывались природные свойства. Мама – композитор, за роялем, на сцене – это три компонента, составлявшие ее сущность. Свойственные ей непосредственность и естественность ни в чём не поражали так, как в этой сумме трех слагаемых: творчество, сцена, рояль.

Мама очень заботливо относилась к своим сценическим туалетам. Особенно хорошо мне помнится ее последний, как она выражалась, «вид». Серо-черное бархатное платье (мама обожала бархат), поверх платья черный же бархатный труакар без рукавов, застегнутый на бирюзовую пряжку, очень шли к ее уже почти седым волосам, крупной голове, значительным чертам лица, и все это в соединении с истинной женственностью.

Обыкновенно в начале концерта выступал какой-нибудь известный младший хор. Потом шла камерно-инструментальная музыка. Мама аккомпанировала свои виолончельные сочинения Евгению Альтману, скрипичные – Григорию Жислину, а в последние годы Олегу Кагану. Раньше виолончельные пьесы играл С. Н. Кнушевицкий. Мама считала его едва ли не лучшим нашим виолончелистом. «Мои виолончельные пьесы, – пишет мама, – впервые сыграл в авторском концерте С. Н. Кнушевицкий, прекрасный певец виолончели. Его звук отличался совсем особым свойством. Одновременно мягкий, сильный, глубокий, певучий и льющийся, тянущийся, как самый прекрасный человеческий голос». Потом звучала фортепианная музыка. Замечательно играла мамины «Танцы» для фортепиано Мария Гринберг. Фортепианную музыку играла и мама сама, и ее внучка Катя, которую, я писала уже, именно во время маминого авторского концерта заметил Сергей Артемьевич Баласанян.

Второе отделение обычно отдавалось вокалистам. И это был настоящий праздник вокальной музыки, доступной, утонченной, страстной, печальной, горькой, радостной. Единственный мамин романс патриотического содержания на стихи Ованеса Шираза «Без устали смотрел бы я» в исполнении Тамары Милашкиной был отмечен печалью, пронизан печальными армянскими интонациями. Непременным участником маминых концертов был Евгений Кибкало. С предельной выразительностью Кибкало пел мамин романс «Если я паду средь чужих полей»; он был красив, обаятелен и обладал прекрасным голосом, вкладывал в свое исполнение душу, – насколько я понимаю, его сценический расцвет на сцене Большого театра длился недолго, он взлетел, как комета, но не умел беречь себя. Ну и, конечно, Нина Исакова и Виктория Иванова. Прежде чем утрясти дату концерта, мама всегда выясняла, свободны ли в этот день Иванова и Исакова. Нина Исакова замечательно пела известный в то время романс на стихи Сильвы Капутикян «Качайтесь, качайтесь, каштаны» и другие романсы на стихи армянских поэтов, Пушкина, Лермонтова. Виктория Иванова тоже пела романсы на стихи армянских поэтов «И в эту ночь», «Красивые глазки», но и обязательно «Тимоти Тима» на стихи Милна, вокальные миниатюры на стихи Эммы Мошковской, Маршака. Всем певцам и певицам мама аккомпанировала сама – много раз я слышала от них, каким удовольствием было петь, когда у рояля была мама.

Их выступления всегда пользовались успехом. Публика откликалась и на музыку, и на исполнение; и мама, раскрасневшаяся, в своем красивом костюме, была счастлива в эти моменты.

В последние годы, имея на счету уже не один инфаркт, она не играла сама, а сидела в зале с кем-нибудь из моих подруг, и лицо ее принимало характерное сценическое выражение. Сохранилась фотография с последнего авторского концерта, рядом с маминым лицом нежный профиль подруги моей жизни – Нелли Тиллиб. Я никогда не сидела рядом, потому что очень волновалась и предпочитала сидеть одна. Так же, как теперь, во время игры моих детей. Ощущение сердца, которое гулко бьется в метре от груди, сопровождает меня на их концертах всю жизнь.

Атмосфера на маминых концертах всегда бывала приподнятая и не казенная. Однажды, во время концерта в зале Дома композиторов на улице Неждановой, я только было уселась в одном из последних рядов и приготовилась слушать, как вышедшая на сцену высокая представительная красивая дама-конферансье поставленным голосом, нисколько не предвещавшим необычность ее сообщения, объявила: «Где Валя, где сумка, где очки?» Все это осталось у меня – я забыла отдать маме ее сумку, и пришлось мне шествовать через весь зал с сумкой и очками.

Хорошо запомнился мне один концерт, проходивший в Октябрьском зале Дома союзов, в котором одно отделение было отдано маме, а другое – Эдисону Денисову. Помню, мое удивление сразу вызвало необычайное скопление публики. На маминых концертах зал был обыкновенно почти полон, но чтобы мне было буквально некуда сесть?! Я побежала в кассу, чтобы купить билет, но там висело объявление, гласящее, что все билеты проданы. Я просто стала в тупик. Что происходит? И публика валила валом, какая-то необычная, современная, интеллигентная, хорошо одетая. Мамино отделение было первым.

Тогда-то и произошел казус, долго служивший предметом шуток. Концерт вела музыковед Раиса Глезер, темпераментная, роскошная в своей пышной внешности, пылкая. Перед каждым произведением она произносила свой короткий комментарий. Боря Блох, хороший пианист, ныне гражданин Австрии, должен был впервые играть «Еврейскую рапсодию», только что написанное мамой сочинение, которое она посвятила памяти своего отца. Название со словом «еврейская» звучало по тем временам почти как вызов, слово резало слух. Раиса Владимировна, бедная, помнила о своем членстве в партии, боялась произнести вслух это неубедительное название, и текст ее прозвучал так: «Сейчас будет исполнена «Еврейская рапсодия» Зары Левиной. Но, – тут она возвысила голос до нот почти патетических, – это РРРусская музыка!» Было совершенно понятно, что она хотела сказать, но зал дружно рассмеялся. Опытная Раиса Глезер, однако, не смешалась и продолжала убеждать публику в своей идее. Боря блестяще исполнил это сочинение с положенной в основу еврейской народной мелодией и, награжденный бурными аплодисментами, покинул сцену. Не только «Еврейская рапсодия» – все сочинения принимались публикой очень хорошо. После антракта сцена была предоставлена Денисову.

И тут я, наконец, поняла, что такое стечение публики было вызвано сенсационно-авангардистским характером музыки Эдисона Васильевича, его «Струнным квартетом для духовых инструментов». Неслыханные звучности, трудно постижимая логика, глубоко запрятанная форма – все это было и осталось для меня недоступным. Однако публика была в восторге. Вообще концерт прошел «на ура», оба отделения. Я думаю, что аплодисменты были искренними в обоих случаях, но вот чего я не понимаю, так это настойчивого желания Эдисона Денисова продолжать давать концерты пополам именно с мамой, с одной стороны, и категорического отказа мамы, с другой. Эдисон Васильевич подходил ко мне в Рузе (и не один раз) и говорил: «Пожалуйста, передайте Заре Александровне, что я предлагаю ей повторить наше совместное выступление в любом зале, в каком она захочет». Я всегда передавала, но мама отвечала каменным молчанием, и я до сих пор не понимаю его причины. Я знаю, что музыка Денисова была ей чужда, и она, может быть, из-за этого не хотела такого соседства. Но, мне кажется, что-то есть и более сложное в его упорных предложениях и ее упорных отказах. Комментировать свой отказ мама категорически не желала.

Время не слишком торопилось залечивать рану, нанесенную внезапным одиночеством после ранней смерти папы, но оно же и постоянно требовало от мамы работы, и в этом, конечно, и заключалось ее спасение.

«Мое содружество с исполнителями, со слушателями, участие в жизни Союза композиторов, радио, телевидения, общение с детьми, письма со всех концов нашей страны, заказы совсем незнакомых мне людей, просьбы написать про то или иное явление жизни – все это давало мне право на существование, я стала чувствовать себя нужной. Творчество стало моим дыханием, нет большего счастья для человека, чем состояние беспрерывной занятости, когда сочинение становится необходимостью.

Наступали периоды, когда казалось, что голова пуста, нет ни одной музыкальной мысли. Длилось это иногда по два-три месяца. И как-то внезапно, как вихрь, налетало желание писать, и рука уставала, не успевая записывать все, что рождалось в голове.

К 1961 году у меня было уже около двухсот детских песен. Это были и дошкольные, и эстрадные, и пионерские, и песни о детях для взрослых, циклы, музыка для радиопередач. Увлечение детской музыкой несколько заслонило от меня те замыслы, которые лежали под спудом, но ждали своего воплощения.

Я решила оставить этот жанр и занялась подготовкой к осуществлению своей старой и заветной мечты – написать монументальное кантатно-ораториальное произведение, посвященное СОЛДАТУ. Мне хотелось, чтобы произведение, не снижая задач возможного для меня профессионального умения, доходило бы до сердца любого человека, у которого оно есть. Я работала над Одой солдату около двух лет. Когда писала Оду, думала о том, чего ищет человек в искусстве. Он ищет ответа на свои духовные запросы.

Чем в искусстве это достигается? Думаю, что прежде всего правдой. Когда художник является носителем той или иной идеи, которую он хочет передать слушателю и которая волнует его по-настоящему.

Когда говорят “наш век”, я могу себе представить его очень осязаемо, конкретно. Моя жизнь прошла в такие годы, что в памяти запечатлелся первый увиденный мною автомобиль, который принадлежал моему дяде, банковскому служащему, считавшемуся “богатым”. Мне было тогда пять лет. Мне запомнилось, что автомобиль назывался “Бенц”. Это была черная машина с высоким верхом, и когда мой дядя Я. Беньяш заводил ее, то собирались толпы мальчишек, девчонок, и он медленно, не спеша проезжал по улицам Симферополя, сидя за рулем и вызывая этим искреннее удивление и уважение.

Летом дядя предложил нам с мамой поехать на автомобиле в Евпаторию. Он взял с собой жену и нас. Картина нашего путешествия вспоминается мне как довольно неприглядная. Когда мы выехали из города, всех взрослых стало тошнить, им пришлось выйти из машины. Дядя не знал, что делать, ехать дальше или возвращаться. Отдохнув немного, все, белые как полотно, влезли в машину и поехали дальше. В Евпаторию приехали полумертвые».

Дядя, родственник известного и уважаемого режиссерами театроведа Раисы Моисеевны Беньяш, маминой двоюродной сестры и моей тети, с которой мы были в очень близких душевно отношениях. Театральная и сама, с экстравагантной внешностью, мальчишеской стрижкой, «тонно» одетая, она приезжала из Ленинграда, где жила в роскошной квартире, запомнившейся мне преобладанием темно-синего бархата старинной мебели, и обрушивала на наши головы потоки самой свежей информации о театре, политике, жизни высших сфер, своем кумире и друге Товстоногове. Ее приходы были всегда духовным пиршеством. Сейчас редкие мемуары, связанные с театральной жизнью, обходятся без упоминаний о ней, честном и талантливом критике.

«Там же, в Симферополе, я помню полет Уточкина. На площади собралось много народа. Уточкин поднялся на небольшую высоту, но самолет – одна из первых ранних моделей – упал. Уточкин разбился, долго лежал в больнице.

Если сопоставить этот первый автомобиль и этот первый самолет с современными чудесами техники, то такой скачок невозможно постичь сразу.

Когда мне приходилось подниматься в воздух на ТУ–104, Боинге, Каравелле, я всегда вспоминала Уточкина.

Итак, свободно и далеко летающие по всему миру самолеты, ракеты, спутники; телевизоры, транзисторы и много другой непостижимой техники; значит ли это, что искусство тоже должно идти по пути усовершенствования техники письма? Ведь каким бы миниатюрным ни был транзистор, все равно через него хотят услышать стихи, музыку, которые согрели бы душу, воздействовали на настроение.

А это уже область чувств, то есть того секрета искусства, которым владеют счастливцы. Нет прямого соответствия науки и искусства. Нельзя уговорить себя, что лист белой бумаги, заполненный одной кляксой внизу, и есть произведение искусства нашего века. Парад приемов не означает современного течения в музыкальном искусстве.

Отход от чувства, боязнь человеческих эмоций, специальный расчет в построении того или иного произведения когда-нибудь отойдут в область предания.

Чем пленяет сейчас посетителей Всемирной выставки в Монреале русское искусство? Туда летят наши прославленные артисты, летят на сверхскоростном самолете, чуде техники, почти на “ковре-самолете”, а потрясают там арией Бориса Годунова, балетом “Лебединое озеро”, русскими народными песнями. И что объединяет людей самых разных национальностей? Не техника и не атомные бомбы, а “Подмосковные вечера”, симфонии и балеты Прокофьева, симфонии Шостаковича. Именно в тот момент, когда я решила все свои силы сосредоточить на сочинении “Оды солдату” и дала себе клятву не писать ничего, пока не окончу его, в мою жизнь неожиданно буйно, несмотря на все мои протесты, вторглось необыкновенное существо. Это была поэтесса Эмма Мошковская.

(Жизнь Эммы Мошковской протекала весьма необычно. Если я не ошибаюсь, она приблизительно до сорока лет была, по собственному ее признанию, довольно посредственной певицей. И вдруг, как сказали бы в старину, на нее снизошло. Как назвать это снизошедшее? Вдохновением? Или из неисчерпаемых глубин человеческих возможностей вдруг родилось какое-то новое зрение? Новое видение окружающего? И полились стихи. Водопадами, потоками. Как плоды переосмысления или нового осмысления всего окружающего, всех оживших обыденных предметов, всего, что нас окружает. Мама, может быть, первой откликнулась на ее стихи со своим безошибочным чутьем на все талантливое. Но Эмма взлетела на поэтический небосклон стремительно. Вслед за мамой на ее стихи, даже на те же самые, хотя было из чего выбирать, стали писать другие композиторы. Мошковская стала выступать и в ЦДЛ, и на других сценах. Таким же нежданным, как это ослепительное начало, и глубоко трагическим был ее короткий закат. Не вдаваясь в подробности, скажу только, что она умерла от какой-то страшной в прямом смысле слова и непонятной болезни. – В.Ч.)

Она просила лишь послушать ее стихи. Свидание наше все откладывалось и откладывалось из-за моей занятости. Но оно состоялось.

Начав довольно индифферентно слушать ее стихи, я, незаметно для себя, стала то плакать, то смеяться, то поражаться. Это было настолько ново, самобытно, талантливо, что пройти мимо просто было невозможно и меня начало как магнитом тянуть к роялю то одно, то другое ее стихотворение. Уехав в Рузу, чтобы работать над “Одой солдату”, я вдруг за семь дней сочинила десять “Акварелей” на стихи Эммы Мошковской.

Ее стихи были совсем не похожи на те “рифмы-однодневки”, которые я получала в большом количестве. Она писала обо всем, что и она, и все мы видим на каждом шагу, но писала как о чем-то совсем другом. У меня теперь есть десять “Акварелей”, десять “Размышлений”, а еще десять “Музыкальных картин”. Об ее видении мира и размышлениях можно написать много своих размышлений. Я попробовала сделать это в музыке. Она, не желая того, буквально заставила меня оторваться от “Оды солдату” и окунуться в ее восприятие мира глазами удивленного, с широко открытыми глазами видящего новое и новое без конца человека. Чувство удивления бесконечно. Когда человек перестает удивляться, то о чем можно писать, что может давать пищу для творчества?

Мастерство Мошковской облекает в лаконичную форму, словно бы и наивную, жизненные образы, но между строк сквозит мудрое обобщение.

Эмма Мошковская – тонкое, нервное существо, кончиками пальцев чувствующая и сочувствующая всему, что происходит вокруг нее.

Мне кажется, что с Мошковской можно работать бесконечно. Потому что бесконечна сама жизнь».

Через несколько лет после первых маминых миниатюр на стихи Мошковской стали одна за другой выходить книги ее стихов, изданные по-разному, и роскошно, и скромно. Они имели огромный успех у детей и взрослых. Я тоже читала их своим детям. И, не скрою, в богатейшем мире опоэтизированных Мошковской образов находила порой и какие-то несовершенства. Я не принимаю их в расчет, потому что, мне кажется, понимаю их природу. В какой-то момент открыв как бы заново весь мир, заговоривший разом от имени всех неживых и живых предметов, Мошковская просто не поспевала за этими откровенными высказываниями каждого. Она торопилась записать все, что диктовали ей мосты, цветы, подъемные краны, слоны, дождь, камешки, метро, – все, с чем она встречалась. Радость открытий не оставляла ее ни на миг. У всех, кто слышал мамины миниатюры на ее стихи, это полное слияние двух удивлений, даже трех, включая Викторию Иванову, вызывало ответную реакцию. Я говорю не только о московских слушателях, друзьях, коллегах.

Совершенно неожиданно для меня концертмейстер Пермского оперного театра талантливая пианистка и музыкант Лариса Гергиева пригласила меня в Пермь на концерт из произведений Зары Левиной. Молодые певцы и певицы оперного театра с любовью и энтузиазмом пели и романсы, и «Картины», и «Акварели» на стихи Мошковской. В зале у многих стояли слезы в глазах. И помню бесконечные вопросы: «Как же так? Почему мы не знали всего этого раньше?» Увы, этот вопрос мне приходилось слышать много-много раз. Я привожу этот пример только для того, чтобы рассказать о непосредственной реакции слушателей. Один из непростительных грехов моей жизни состоит в том, что из-за жизненных обстоятельств я не проявила должной настойчивости, чтобы по свежим следам повторить этот концерт в Москве. Я, конечно, пошла в Союз композиторов, еще куда-то, но, как и положено, наткнулась на бюрократические трудности. Замечательный поступок артистов и Гергиевой, продиктованный исключительно музыкальными и никакими другими соображениями, не получил в ответ ничего, кроме удовлетворения от концерта в тот памятный пермский вечер. А как они все мечтали повторить его в Москве…

Но я-то хотела сейчас сказать и о другом. Я хотела сказать, что, помимо творчества, мамина жизнь была заполнена до предела. Встречи. Путешествия. Друзья. Общение, жажда общения.

Среди бесчисленных маминых встреч она выделила в своих мемуарах несколько, оказавшихся для нее особенно памятными.

«Время от времени судьба по разным причинам сталкивала меня с необыкновенными, как сама жизнь, личностями.

Миша Светлов.

В стихах Светлова – душа, ум, мудрость, беспредельная любовь к людям.

Светлов широко обнимал жизнь, видел ее во всех проявлениях, умел отличить главное от второстепенного, умел прощать и не замечал мелочей. Он их понимал и потому обращал в шутку. А вот о больших чувствах – чувствах добра, доброжелательности, о желании видеть все окружающее в лучшем свете писал он свои стихи. Его высказывания по каждому поводу были настолько меткими, поучительными! Недаром они приобрели афористическую форму и ценность.

Помню нашу встречу у ВТО не то в 1931, не то в 1932 году. Я горько пожаловалась на то, что мне тоскливо, что рапмовцы советуют мне бросить писать музыку, что я на распутье. Он очень ласково взял меня под руку и сказал: “Идем, старуха, к Бороде (это был шеф-повар ресторана ВТО) и испробуем его капусту – увидишь, ты поймешь, что стоит жить на свете”. Мы, действительно, зашли в ВТО и за столиком со знаменитой капустой он стал читать мне стихи, которые сочинил в тот день. Спросил: “Ну как?” Я была благодарна ему за то, что он окунул меня в море мыслей, в поэзию. И выходя, он сказал мне на прощанье: “А ты говоришь”. Вот и все. А как он мне тогда помог. Даже не знаю чем.

Светлов всегда писал стихи на животрепещущие темы. А остались они навечно. При жизни Светлова держали как-то в тени, в то же время прославляя поэтов, которые не оставили по себе и следа. Какая-то закономерность, идущая с давних времен, наводит меня на мысль, что кажущееся современникам “ненормальным” оказывается впоследствии тем, что остается, в отличие от создаваемого людьми, живущими по всем правилам, навязанным им обществом.

Помню первую встречу с Сергеем Михалковым. Это было еще раньше, году в 1928–1929-м.

Иду я по улице Горького, и вдруг раздается за моей спиной голос: “Хотите написать музыку на мое новое стихотворение, только оно о клопах”. У меня не хватило ни юмора, ни понимания. Я не поверила, что он говорит серьезно, а это было на самом деле. Меня даже оскорбило такое предложение: музыка, священная музыка, и вдруг клопы. Михалков уже тогда писал басни.

Впоследствии, немного ближе познакомившись с семьей Михалкова, с Н. П. Кончаловской, я стала больше понимать стиль их жизни. Как-то я позвонила Наташе Кончаловской (еще до войны мама написала несколько детских песен на ее стихи и переводы из английской поэзии. Их первыми исполнительницами были Наталья Дмитриевна Шпиллер и Наталья Петровна Рождественская. – В.Ч.) и попросила помочь мне достать билет на “Особое задание” Михалкова в Детский театр. Ответ был совершенно неожиданным: “Я, конечно, могу достать билеты, но зачем они вам?” Я долго не могла прийти в себя от такой свободы высказывания, вызванного, очевидно, большой уверенностью в себе, в своей защищенности.

Помню и другие встречи: например, с Иосифом Уткиным. Помню, как поразила меня его элегантность, в то время как мы все были одеты бог знает как. И как это ни казалось странным в то время, его элегантность, даже шик, сочетались с чудесными, наполненными искренним чувством патриотизма, лирики и юмора стихами. Благодаря знакомству и дружбе с Левой Книппером мне довелось бывать в обществе Ольги Леонардовны Книппер-Чеховой, ибо Лева был ее племянником и жил в ее квартире на Гоголевском бульваре.

Помню длинный стол, уставленный изысканными яствами, а в торце стола сидела величественная и довольно сердитая Ольга Леонардовна. Около нее весь вечер почему-то стоял Н. Волков. Остальные сидели. Однажды вечером там были Шебалин, Качалов, Мясковский. Книппер и Качалов сидели друг против друга. Так как я сидела рядом с Левой Книппером, то вдруг услышала, как они после некоторого количества выпитого сговорились и начали громко ругаться бранными словами, но с невозмутимыми и приветливыми лицами. Эксперимент им совершенно удался, так как никто из гостей этого не заметил. Они были страшно довольны.

Летом Ольга Леонардовна разрешила во время своего отсутствия провести две-три недели в ее домике в Гурзуфе.

Удивительно уютный уголок на берегу моря со “своей” бухточкой, защищенной со всех сторон скалами, и прямо в скале маленький домишко, почти игрушечная терраска – райский уголок.

Л. Книппер и мой муж Н. Чемберджи решили пойти на Яйлу и дали мне задание: за время их отсутствия научиться плавать. Видимо, после того, как я чуть не утонула в Клязьме.

Дав мне указания, как этого добиваться, они с сумками за плечами ушли. Кстати, Лева Книппер был отличным альпинистом.

Со следующего дня я приступила к выполнению задания, уходила в море до того места, где вода доходила до плечей, и бросалась в воду, стараясь удержаться на поверхности. И вдруг перед их приходом мне стало стыдно, я взяла и кинулась в воду с головой, подумав, что не умру же я, когда подо мной дно. И о чудо! Я почувствовала тот момент, когда поплыла. Честно скажу, это было огромной радостью для меня. После этого я в течение нескольких часов тренировалась и смогла не ударить в грязь лицом к возвращению из похода Левы и Коли.

Я пишу об этом потому, что в то лето мое достижение показалось мне очень важным и интересным. А для Левы и Коли оно было предметом легкого подтрунивания. Во всяком случае, уезжая из Гурзуфа, я была преисполнена уважения к самой себе. Представляю, какое удовлетворение должны чувствовать спортсмены, преодолевающие разного рода трудности.

Но почему-то иногда спортсмены хотят сочинять музыку, а композиторам так хочется стать умельцами в спорте.

Теперь эти вторые увлечения называют “хобби”. Я знаю композитора Эллера, который делает изумительные художественные трости. Балетмейстер Юрий Жданов автор прекрасных любительских фильмов, не говоря уже о его фотографиях. Святослав Рихтер рисует.

Если позволено сказать о себе, то, когда я еще не была так больна, я любила отвлечься от музыки, любила готовить и очень любила покупать, покупала много чепухи, но самый процесс приобретения каких-то чашек, свечей, настольных ламп доставлял мне огромное удовольствие. Когда мы уезжали из Польши, один польский композитор пришел к нам в вагон и спросил: “Где можно увидеть Зару Левину?” Ему кто-то ответил: “Идите по вагону, где увидите много ламп, там и Зара Левина”.

В 1961 году в Советский Союз приехал Игорь Федорович Стравинский, гений русской музыки, написавший такие шедевры, как “Весна священная”, “Жар-птица”, “Петрушка”, и много других, совершенно удивительных произведений. Конечно, все композиторы стремились его увидеть, услышать, поговорить с ним. Надо сказать честно, мне лично это было недоступно.

Он жил в гостинице “Москва”, и его окружали знаменитые гости. Но мне повезло. Елена Александровна Спендиарова с детства дружила с его племянницей, приехавшей специально из Ленинграда, чтобы встретиться с Игорем Федоровичем. Она часто заходила к Ляле пообедать, и у нее мы и встретились.

Воспользовавшись этой встречей, я попросила Ксению помочь мне увидеть где-нибудь Стравинского, чтобы хоть посмотреть на него. Это может показаться некоторой экзальтированностью, но во мне с детства засело чувство преклонения перед такими волшебниками музыки, как Скрябин, Рахманинов, – в юности мне снилось иногда, что увидев живого Рахманинова, я падала перед ним ниц и лежала на полу в знак поклонения. Ксения рассказала, что накануне в разговоре с ней Игорь Федорович высказал пожелание повидать не только тех композиторов, о которых пишут в газетах. Я тут же сказала ей, что принадлежу именно к этой категории. Все же к нему в гостиницу я не попала, а на прощальный банкет была приглашена.

Это было в Метрополе. Я не сводила глаз с Игоря Федоровича, но он больше молчал и был довольно хмур. Просил не произносить тостов, поэтому ужин проходил в тишине. Не привыкшие к такой тишине и спокойствию, особенно выпив вина, наши композиторы, дирижеры, исполнители начали понемногу проявлять признаки оживления, заключавшиеся в том, что они перебрасывали с одного края стола на другой шарики из хлеба, потом стали подталкивать друг друга и хихикать. Но вот прошло около трех часов этой трапезы. Встал Хренников, попросил наполнить бокалы шампанским и произнес прощальную речь о дальнейшем укреплении, углублении и расширении дружбы с Игорем Федоровичем. В ответ встал Игорь Федорович и, подняв бокал с шампанским, сказал несколько слов: “Тихон Николаевич сказал о расширении, укреплении и углублении нашей дружбы – я бы пожелал, чтобы она осталась такой”. На этом закончился вечер. И тут все пришло в движение. Щелкали фотоаппараты, прощались, желали друг другу счастья, и уже на вешалке разговор принял очень оживленный характер.

Состоялись интереснейшие концерты из произведений Стравинского. Но почему-то только, когда он у нас гостил.

Встречалась я с Полем Робсоном, с Питом Сигером. С Робсоном давно уже, в Ореанде, в Крыму. К нему шли толпы людей из санаториев, из крымских городов, он старался принять всех, но это было невозможно. Все хотели с ним сфотографироваться, увидеть его. Он пел прямо на улице, без сопровождения, и голос его разносился на большие расстояния. Его жена Эрланда всегда был озабочена его здоровьем и, как могла, старалась уберечь его от постоянных нашествий. Робсон очень хорошо пел негритянские песни и немало сделал для того, чтобы их полюбили наши слушатели.

Пит Сигер приехал в Советский Союз совсем недавно. Он приехал с женой и тремя детьми. Муж моей дочери, большой знаток и поклонник народных американских песен, знал Сигера лично, и поэтому Сигер со всей своей семьей приходил к нам в гости. Он никогда не расставался с гитарой. Дети усаживались на пол, им давали книги, мы садились в кружок, и Пит Сигер, как бы разговаривая, очень просто, и тем выразительнее, пел песню за песней. (Как-то раз одновременно с Сигером к нам в гости пришли Роже Вадим и Джейн Фонда. Роже Вадим, в длиннополом пальто, искусно бедняцкого вида, который вошел тогда в моду, сразу буквально прилип к мучившейся с манной кашей на кухне Кате, одетой в длинный нейлоновый халат и имевшей тогда пять лет от роду. Джейн же Фонда почтила нас с Володей своим присутствием за столом – мы пили чай. И тогда я впервые в жизни поняла, что такое длинные ноги, таблетки сахарина в чай и безусловно некоторое «звездное» высокомерие. Потом, кажется, мы с Володей поняли, что причиной-то был как раз Сигер, певший в соседней комнате, и некоторая несовместимость этих артистов, каждый из которых был в своем роде замечательным. Это были одни из самых трудных гостей, посещавших наш дом. – В.Ч.)

Сигер пел о горестях, радостях, труде, любви, мире. Вечер проходил в уютной беседе, в общении настолько тесном, что, казалось, мы все давно знаем друг друга. Сигер попросил доставить ему в Зал имени Чайковского бревно для песни о дровосеке. (“If I had a hammer”). Володя с братом притащили его на плечах к выступлению Пита Сигера. Не без труда проникли они с бревном в двери филармонии. Пит Сигер много рассказывал о своей ученице Джоан Баэз, о том, что за свои убеждения она подвергается в Америке преследованиям.

Подарок Сигера – пластинки Махелии Джексон и Эллы Фицджералд – доставляют нам огромное удовольствие.

Мне хочется признаться в том, что за последние годы у меня появилась непреодолимая жажда общаться с молодыми людьми, которые обогащают наши познания в литературе, музыке, живописи. Одно дело – читать, слушать, смотреть. Другое – быть участником их споров, разговоров, прислушиваться к свежим мыслям. Володя Познер, мой зять, и моя дочь – люди передовой части молодежи. Они многому меня научили, много я от них узнала.

У нас появилось много новых книг, литература американская, французская, книги о живописи, словари, подробнейшим образом знакомящие с мировой классической музыкой. Есть специальный оперный словарь, в котором можно найти все, что создано в опере всеми композиторами во все времена. Жаль, что наши издательства не выпускают справочных изданий подобного рода, необходимых и профессионалам, и любителя».

В своих воспоминаниях мама на этом кончает раздел «Встречи». Думаю, что растерявшись перед количеством этих встреч и поняв, что описать даже самые знаменательные из них попросту невозможно, мама решительно поставила точку.

Я опишу одну из них, произошедшую в 1957 году на даче Хрущева. Там, после разгрома альманаха «Москва» и сборника «Тарусские страницы», Хрущев созвал цвет московской интеллигенции, чтобы задушевно поговорить о проблемах интеллигенции на службе у народа. Эта встреча уже неоднократно описывалась. Наиболее адекватно, мне кажется, у Тендрякова в каком-то из толстых журналов. В прочих же случаях меня, каюсь, даже сомнения брали относительно присутствия того или иного автора на вышеупомянутой встрече.

Итак, в теплый, кажется майский, день интеллигенция «съезжалась на дачу». Тут встает вопрос о том, как же я туда попала. Очень просто. Все были «культурно» приглашены с супругой или супругом. Так как моего папы уже давно не было в живых, маме разрешили прийти со мной. Но «из детей» там была не только я. Наиболее знаменитым из гостей тоже разрешили взять с собой детей. Помню Наташу Хренникову и Витю Чулаки.

Адрес, конечно, держался в глубочайшей тайне, и маршрут был известен только посвященным. Так как у нас с мамой никакой машины и в помине не было, нас захватили с собой Чулаки на директорской машине Большого театра. Она была достаточно велика, чтобы шесть пассажиров и водитель просто потонули в ее просторах.

Мы ехали по Калужскому шоссе довольно долго. Наконец приехали, и я помню нас робко бредущими по дорожкам среди деревьев, вокруг пруда. По этим же дорожкам как бы непринужденно бродили Молотов, Шепилов, Булганин, Маленков, Микоян. Я помню свою личную встречу с Молотовым. Привыкшая к его портретам, изображавшим глубоко интеллигентного достойного джентльмена, я совершенно «не врубилась», как сказали бы сейчас, увидев перед собой невыразительного дяденьку в очках, но с ох каким стальным взором бесцветных глаз («государственным»). Мы поздоровались за руку, и я, при огромных провалах в памяти, и сейчас чувствую себя в любой момент на этой самой, посыпанной песком дорожке пожимающей руку в солнечный теплый день товарищу Молотову, одетому в летнюю рубашку без рукавов и легкие полотняные брюки.

Походив чинным образом с полчаса, все гости и хозяева направились к огромному П-образному столу. Вот все расселись. Во главе стола сидел Хрущев, рядом с ним с одной стороны Микоян, с другой, кажется, Шепилов (или Маленков?) и другие члены правительства, раньше знакомые мне исключительно по портретам, а по бокам стола уселись все приглашенные, за спинами которых в мгновение ока выстроились «официанты» – высокие красавцы, один другого лучше, с переброшенными через руку салфетками. Хрущев, тоже оказавшись в действительности куда более невзрачным, чем на портретах, одетый тоже по-летнему, немедленно встал и начал свою темпераментную речь. В это время он активно проводил кампанию за повышение производства мяса и молока на душу населения, и так получилось, что о чем бы он ни начинал говорить, пусть даже и о литературе, все равно в каждой фразе он сбивался на неизбежные мясо и молоко. Рефреном же его невразумительного и бесконечного по времени «выступления» была одна и та же фраза, которую он произносил, похлопывая по плечу Микояна: «Ну что, Анастас, – говорил он. – Прозевал Шагиньян?» Он именно так произносил: «Шагиньян». Мариэтта Шагинян каждый раз при упоминании своей фамилии вскакивала и совершенно безбоязненно начинала кричать в ответ, оправдывая все свои действия и нападая на Хрущева, которого считала неправым. Это была единственная из гостей, не ощущавшая, по-видимому, никакого страха ни перед кем. Ее тотчас усаживали на место, Хрущев продолжал и как только хлопал Микояна и упоминал Шагинян, она вскакивала, и это был как бы драматический лейтмотив программы. Все остальное, кроме «сцены казни Алигер», было удручающе однообразно.

Вначале Шепилов старался придать почтенному собранию светский характер, поднимал тосты, предлагал произносить тосты гостям. Но принимая все больше водки, пьянея на глазах, Никита Сергеевич вскоре покончил с этими поползновениями, окончательно взял инициативу в свои руки и говорил несколько часов что-то бессмысленное, соединяя, как я уже говорила, все на свете с мясом и молоком. Часа через полтора после начала обеда вдруг полил ливень, все выскочили из-за столов и бросились под деревья, где посвященные стали высказывать сомнения в ходе дальнейшего угощения: дадут или не дадут форель и шашлык из оленины. Но над столом в мгновение ока разверзся брезентовый тент, со стола исчезли признаки вмешательства дождя и угощение потекло своим ходом. И форели, и шашлыка из оленины было более чем достаточно, но тут-то у всех и пропал аппетит, потому что Никиту Сергеевича, так сказать, понесло. Он все больше увлекался, распалялся и вызывал на ковер Симонова, Федина и прочих руководителей Союза писателей, из коих, почти так же часто, как порицал Шагинян, хвалил «беспартийного» Соболева. Весь его запал был направлен против, по-моему, чуть ли не впервые появившегося в официальном толстом журнале смелого романа Дудинцева «Не хлебом единым».

Я помню длинную речь Федина, раз и навсегда поразившего меня тем, что можно долго говорить и не сказать ничего. Ну, просто ничего по существу. Он не был ни за, ни против, и за, и против. Он был совершенно согласен с Хрущевым, но в чем? Это было поразительно. Прекрасно помню выступление Константина Симонова, который буквально бил себя в грудь и все время задавал всем вопрос: как он, прошедший фронт, огонь и воду, мог оказаться таким близоруким, чтобы напечатать Дудинцева. В этом (равно как и в последующем поведении с Алигер) был весь Симонов: честолюбивый, хитрый, по мере сил совершавший гражданские поступки, но, чтобы не слететь с барки, от них же и открещивавшийся. Ведь напечатал же он в «Новом мире» Дудинцева. И для этого требовалась огромная смелость. А с другой стороны, охотно и истово признавал себя виноватым в этом. Близорукость, мол. Выступления Михалкова не помню. Больше, чем его выступление, всех удивила красовавшаяся на лацкане его пиджака медаль – знак лауреата Сталинской премии с окаянным профилем на золотом фоне. И это после разоблачительной речи Хрущева о культе личности?! Среди присутствовавших, пожалуй, каждый мог бы украсить себя этим значком, но никому и в голову не пришло то, что позволил себе хитроумный Михалков.

И все это было бы еще ничего, пока Хрущев не вызвал на ковер Маргариту Алигер. Она подошла к торцу стола, маленькая, худенькая, беспомощная. И тут Хрущев обрушился на нее со всем пылом разъярившегося пьяного мужика. Он орал, что она враг. Когда же Алигер робко возразила, что какой же она враг, Хрущев тут же завопил, что она и не может быть никаким врагом, какой-то бугорок, на который он плюнул, растер и нет его. Тут Алигер разрыдалась, и к ней подскочили с одной стороны Симонов, а с другой не помню кто и бережно повели ее на место. Про реакцию слушателей хорошо помню две вещи: Маршак уехал на кресле (почему-то он сидел на кресле с большими колесами) далеко, на берег пруда, куда никто не осмеливался даже посмотреть. Он был вторым, кроме Шагинян. Он не боялся. А у сидевшего напротив меня Эммануила Казакевича текла по щеке слеза. Он ее не вытирал. Воцарилось гробовое молчание. И тут, слава Богу, выяснилось, что шеф, заговорившись, опаздывает на поезд в Ленинград, куда отправлялся в тот же вечер. Его подхватили под белы рученьки и поволокли с банкета во внутренние покои, чтобы, наверное, переодеть и посадить на поезд. Гостям никто не сказал «до свиданья».

Стемнело. В тяжелом молчании все брели к своим машинам. И все без исключения были совершенно твердо уверены в том, что на следующий день и Алигер, и Дудинцев, а может быть, и другие будут арестованы. Никто вслух не высказывал этих предположений, но все было ясно и без слов. Молча возвращались мы домой вместе с Михаилом Ивановичем, Ольгой Лаврентьевной Чулаки и Витей. По пути каждый думал об одном и том же.

На другой день я пришла в университет. На семинаре по диалектическому материализму наш преподаватель, замечательный, умница, попросил меня рассказать о приеме, на который я попала. Я глухо рассказала обо всем, что видела и слышала.

Шли дни. Недели, месяцы. Никого не арестовывали. И тогда я поняла, что жизнь в самом существенном действительно изменилась. Людей больше не сажали и не убивали.

Мы с мамой не обсуждали действа, при котором присутствовали. Только вместе просматривали газеты на предмет сообщения об арестах. Мама бывала в Кремле и на других встречах с интеллигенцией. Одна фотография выразительно запечатлела скептическое выражение ее лица и позу во время одного из них.

Рассказывая о своих «хобби», выражающихся в любви к покупке разной недорогой домашней утвари и увлеченным приготовлением разных вкусных вещей (какие куличи! пирожки! С вишнями, с капустой, картошкой. Ах, всего не перечислишь. Я этого всего не умею), мама обмолвилась о своей болезни – чуть ли не в первый раз. Там же промелькнула и поездка в Польшу. Страсть увидеть другие страны бушевала в маме всю жизнь. И, как и все представители ее поколения, она и мечтать не смела о том, чтобы их увидеть. И вдруг, когда после смерти всеобщего погубителя приоткрылась щель в «железном занавесе» и стали разрешать групповые поездки за границу, мама, всю жизнь твердившая, что ни за какие деньги не сядет в самолет, села в первый же, на котором полетела в неизбежную для начинающих туристов Болгарию. Она была благодарным путешественником, ахающим, восхищающимся всем, чем только можно было восхищаться. С этого момента, до того как болезнь лишила маму возможности путешествовать, она не упустила ни одной из этих возможностей.

Как я уже говорила, все эти поездки тщательно планировались. Сначала список наиболее видных композиторов утверждался в секретариате Союза композиторов, потом в печально известном нашим двум поколениям иностранном (иногда его называли «первым») отделе, дальше уже все уходило на утверждение в высшие инстанции КГБ. Если сия организация разрешала сим лица посетить в течение недели какую-то страну в сопровождении одного или двух своих представителей, то и на этом не кончались их волнения. Следовало собеседование в райкоме, так сказать, изустное подтверждение лояльности и политической подкованности. Для мамы это, конечно, было самое страшное. Однако ходила и отвечала мрачным личностям на их скучные вопросы, выслушивала мораль про возможные провокации. И никто не смел вслух высказаться обо всех этих маразматических процедурах, потому что, само собой разумеется, никуда бы в таком случае не поехал.

В делегации, проверенной и прощупанной со всех сторон, представитель КГБ опирался на одного из ее членов. Помню, когда мама впервые оказалась в Париже, за коллег «отвечал» Сергей Артемьевич Баласанян. Главное его задание, как и во всех подобных ситуациях, состояло в том, чтобы все всё время были вместе. Это был 1958 год, я уже была замужем за В. Познером, и в Париже жила его тетушка, мадам Меркантон, ее подруга Бланка, известный во Франции химик, много других знакомых. В первый же вечер за мамой приехал замечательный, молчаливый (в противовес своей жене, тетушке Володи), безукоризненно воспитанный мсье Роже и увез маму к ним в гости. Ослепленная Парижем, поездкой с Роже в его машине, мама, однако, почти как Золушка, вовремя спохватилась и в полночь вернулась в гостиницу, где царил уже полный переполох. Сергей Артемьевич, хоть и мягко, но определенно попенял маме на ее легкомыслие, и засим все, «усталые, но довольные», отправились спать. Мама, к чести и ее и Сергея Артемьевича, тем не менее продолжала время от времени уходить в отрыв и проводила много времени в обществе французов. По приезде, помню, боялась, что больше ее никуда не пустят. Но вот ведь пускали. Так что трусить до одурения уже не надо было. Мало кто это понимал. Страх, внушенный страхолюдной властью, держался не только тогда, он жив и теперь. И по сей день многие люди боятся говорить по телефону о самых безобидных вещах, а уж о письмах и говорить не приходится. Но не будем же говорить теперь, что тот страх не имел основания. Ведь убивали же. Самих, членов семьи, ссылали, уничтожали.

Сначала полагалось съездить в страны народной демократии, чтобы удар (понимали же, мерзавцы!) по нервам счастливого советского человека был не таким оглушительным. Потом, когда эти счастливцы хоть немного привыкали к мысли, что существует другая, хоть и крайне подозрительная жизнь, их понемногу, в уже трижды проверенном составе, выпускали и в «капстраны».

Всем этим трижды заслуженным композиторам, известным всей стране, всегда выдавали жалкие гроши, предназначенные на покупку самых дешевых сувениров. Как мама и пишет о своих «хобби», обыкновенно она нацеливалась на предметы домашней утвари, железные лампы, глиняные цветные чашки из Югославии, ситцевые занавесочки на окна из Болгарии, зеленые бокалы из венецианского стекла из Италии. Я с грустью храню все эти вещи. Но не забываю, что мама-то была счастлива в эти моменты, когда в другой стране покупала что-то для дома. Смешной случай произошел по приезде из Польши, где мама, любившая экстравагантные детали туалета, купила странную огромную мохнатую шляпу рыжего цвета. Может быть, это был даже парик? Не знаю. В это время у нас проходил ремонт. И каково же было мамино потрясение, когда после долгих и бесплодных поисков шляпы она глазам своим не поверила, обнаружив ее в ведре с белилами. Маляр принял ее за нечто вроде хорошей кисти. Уж не помню, когда еще мы столько хохотали. Шляпы были маминой слабостью. Навсегда запомнилась мне сцена из моего детства – еще здоров был папа. Мы в кои веки отправились втроем гулять. И мама водрузила на голову огромную ярко-красную фетровую шляпу с широченными полями. Мы с папой решительно возражали, но мама была неумолима, она сказала, что это настоящая парижская шляпа, а мы с папой ничего не понимаем. Кончилось тем, что, выйдя из дома, мы с папой перешли на другую сторону улицы из протеста, а мама невозмутимо шагала по противоположному тротуару.

Приезжая из-за границы, советские туристы ни в коем случае не должны были хвалить другие страны. Напротив, если они хотели продолжать свои поездки, то должны были по мере возможности хулить страны, в которые так стремились поехать и из которых только что возвратились.

* * *

Последние двенадцать лет жизни мама провела уже без всяких путешествий, о чем очень печалилась. Первый тяжелый, обширный инфаркт случился у нее в 1965 году. Ее жизнь была в опасности. И снова низкий поклон сначала Тихону Николаевичу, который по моей просьбе немедленно определил ее в «кремлевский» корпус Боткинской больницы, и, конечно, изумительному врачу – Анне Ивановне, которая через полтора месяца подняла маму на ноги. Надо сказать, что, вероятнее всего, как раз Боткинский корпус «кремлевки» был чуть ли не лучшей больницей. Не для самых-самых. Не для номенклатуры, ни партийной, ни государственной. Сюда попадали в основном люди искусства. Я познакомилась в Боткинской с Павлом Антокольским, у которого тоже был инфаркт. Поэтому врачи там были не анкетные, а настоящие, с традициями, врачи старой закалки. Я преклоняюсь перед ними, перед их отношением к своему делу. Не знаю, сохранились ли эти традиции до сих пор, ведь я пишу о событиях более чем тридцатилетней давности. Анна Ивановна поначалу относилась ко мне так строго, что я не смела даже обратиться к ней. Видимо, как человек с большим жизненным опытом, она заранее была очень резко настроена против меня как представительницы «детей», сводящих родителей в могилу. Но потом, видя меня в больнице каждый день, она стала относиться ко мне настолько тепло, что это оказалось даже неожиданным для такой строгой замкнутой женщины. Я с самого начала видела, что несмотря на отсутствие внешней роскоши (в маминой палате было четверо больных) все делается на самом высшем уровне, с должной степенью серьезности и полной ответственностью. То ли дело Измайловская больница, в которой мама уже с третьим инфарктом лежала в 1971 году. Там мне пришлось побегать. У мамы была отдельная прекрасная палата, где она была одна (кстати, этого мама совершенно не выносила). Но лечение носило абсолютно абстрактный и формальный характер. Такое равнодушие, с которым я столкнулась в этой больнице, было связано то ли с тем, что в больнице отдыхали здоровые люди (что было вполне характерно для советских больниц, поскольку пребывание там было бесплатным), то ли с тем, что человеческая жизнь не входила в перечень ценностей для персонала. Помню, как-то я пришла в больницу и не нашла маму в палате. На мой вопрос я получила такой ответ: у нее были боли в области живота, и сейчас ее готовят к операции в связи с панкреатитом. Я ринулась искать ее и сняла буквально с операционного стола. Такие там могли происходить штучки.

В течение двенадцати лет, кочуя из больниц в санатории, мама, конечно же, любым больницам и санаториям предпочитала дом. Она большей частью лежала на тахте напротив телевизора, обложенная не только газетами, книгами, но и разными вкусностями, к которым принадлежали грецкие орехи в меду, маслины, копченая колбаса, «Мишки». К этим деликатесам никто из нас не имел доступа, разве что иногда – внуки.

Несмотря на болезнь, жизнь в доме шла полным ходом. Мама и вообще никогда не переносила одиночества, никогда не ночевала одна, даже когда была здорова, но с 1965 года до 1976, когда ее не стало, она вообще не оставалась одна ни на минуту. Именно в этом отчасти, может быть, и крылась причина той полной жизни, которую она вела. Так как я не выходила из дома за эти годы никуда, кроме как на работу (на это время мама всегда приглашала кого-нибудь), все наши и мои многочисленные друзья приходили к нам. Благодаря врожденной маминой жизнерадостности, которая удивительным образом уживалась в ней с глубочайшим скептицизмом, а также потому, что дом всегда был полон, он не превратился в дом тяжелобольного человека. И в последние двенадцать лет своей жизни мама часто бывала и весела, и счастлива, несмотря на неумолимо растущее число инфарктов. Все мои друзья ее очень любили. Когда маме позволялось вставать, она приходила к нам в комнату и сидя играла с нами в шарады. Она придумывала замечательные шарады: промежуток, Хру-Сталь. Эта последняя, по-моему, очень остроумна – показывали половину Хрущева, половину Сталина. Когда же маме предписывалось не вставать, мы все играли с ней в ее комнате в так называемую «интеллектуальную игру». В коробке во множестве были перемешаны карточки, на каждой из которых были написаны самые разные вещи: композитор, поэт, режиссер, название пьесы, рыба, дерево, марка машины, строчка из стихов, наука, небесное тело и т. д. и т. п. Наверное, около ста. Вытаскивали десять и играли на одну букву по три наименования, кто раньше кончит. Может быть, только дочь Катя так же любит играть, как любила мама. Помню, через несколько минут после того, как приходили наши друзья, раздавался звон колокольчика (он всегда стоял рядом с мамой), я прибегала, и мама спрашивала меня с надеждой: «А вы будете играть сегодня?» И даже когда это не совсем входило в планы пришедших, мы обязательно приходили к маме и играли с ней. Какое удовольствие она получала! Было нас иной раз больше десяти человек. И эффект в смысле самочувствия всегда был положительным. Надо ли говорить, что все вели себя безукоризненно, не забывая о присутствии среди нас болезни, но атмосфера была самая непринужденная. Спорные вопросы решали голосованием, что еще раз доказало мне всю несостоятельность этого способа выносить решения. Помню, Володя Познер написал в качестве марки машины на «с» «Сандерберд». Мы, конечно, о такой машине не слыхали и, к полному его возмущению, проголосовали против. Так же было и с мамой, которая в графу «рыба» написала «лобан». Мы тоже проголосовали против. Каково же было мое потрясение, когда именно на следующий день Алеша Наседкин рассказал, что накануне удил лобанов. Сколько было смеха, шуток – мама своим присутствием поднимала настроение. «Когда мы были молодыми…» И она, может быть, самая молодая.

Все ее беспокоило. Она читала по-прежнему многочисленные газеты и журналы. Читала все книги, которые я ей давала. Смотрела телевизор, с которым обращалась весьма непочтительно. Это был один из первых цветных телевизоров (я, кажется, писала, что мама обожала технические новинки), и он довольно скоро вышел из строя. Основными его «хобби» были два: перекрасить все на экране в фиолетовый цвет, так что могло показаться, что начали передавать что-то другое, или сплющить изображение до одного-двух сантиметров. Тогда мама запускала в него тапком. И это помогало, хоть и ненадолго. Она слушала радио, купила себе по тем временам просто чудо-приемник «Сони», маленький транзистор. Когда мама ковыряла его вилкой, мне было его жалко. С другой стороны, надо признаться, что вещи для нее никогда ничего не значили. Она любила новое, но вещи занимали положенное им место. Она была в курсе всех событий, называла Брежнева и Косыгина «Шустриком» и «Мямликом» – персонажами, кажется, популярной мультипликации или телепередачи? Не помню. Объясняла «детант», как я говорила, исключительно тем, что «нашим» понравилось ездить на Запад и в этом все дело. «Им нравится, им нравится!» – смотри, Валя, звала меня мама. И самодовольно добавляла, как будто принимала в этом участие с другой стороны: «Еще бы им не нравилось. Видишь, как он доволен».

Маме было очень важно, чтобы ее чувства и впечатления разделяли близкие люди. Прежде всего, конечно, я. Мама очень огорчалась, если я по каким-то причинам не могла сейчас же прийти смотреть телевизор, потому что мы с ней очень хорошо понимали друг друга.

Ужасно тяжко писать мне о последних месяцах ее жизни. У меня уже было двое детей, Катя и Саша. Мама в них души не чаяла.

Но все же в трех комнатах жило уже пять человек, – конечно, мамина комната была священной, но мамой овладело желание иметь какую-то студию, где бы никто не мешал ей работать. И она получила однокомнатную квартиру на улице Правды, в десяти минутах от нашего дома. Там довелось ей прожить всего три месяца. Поразительным было мамино стремление к тому, чтобы в новой квартире все было лучшее и новое. Помню, как мама вызывала на целый день такси (сейчас это кажется сказкой – все знали и любили ее в диспетчерской на Грузинской), и мы ездили с ней выбирать мебель. Из дома она взяла «для кухни» только небольшой столик красного дерева с подпиленными (чтобы влезал под рояль) ножками. Все остальное, начиная от кухонной утвари, миксеров и кончая занавесками и всей мебелью, было новое. Конфеты и напитки были куплены в «Березке».

Но жить там мама не смогла. С ней поселилась Анна Кузьминична (но это уже отдельный сюжет: честнейшая женщина, прошедшая войну, коммунистка с идеалами в лице Розы Люксембург и Карла Либкнехта, она сошла с ума в связи с полным крушением коммунистических идей, но осталась коммунисткой). Мы с детьми ли, без детей, проводили у мамы ежедневно несколько часов. Каждую ночь приходилось вызывать «Скорую». Последний месяц мой муж Марик ночевал в квартире «на Правде» каждую ночь. Однажды мама спросила меня: «Знаешь, что такое Марик? – Что? – Сундук с золотом», – ответила она. Вызвали известного кардиолога, консультировавшего маму, неумолимого, без сантиментов, талантливого врача Долгоплоска. Он взял лист бумаги и написал на нем девять пунктов. Первым был: госпитализация. Но мама наотрез отказалась ложиться в больницу. И снова ночь, и снова боли, и снова «Скорая». Неотвратимость.

Она не смогла жить там, «на Правде». 26 июня мы договорились, чтобы на следующее утро я выкупила ей путевку в Рузу, которая начиналась через два дня, а из Рузы она уже вернется домой, на Готвальда-Миусскую. Договорились, что я куплю ей много новых платьев.

Вечером позвонила Анна Кузьминична. Мы помчались «на Правду». Вызвали «Скорую». Этот день был последним днем маминой жизни. И последний взгляд был в мои глаза.

Только через три года, по дороге с работы, поздним вечером, в метро, на платформе станции «Комсомольская», я заставила себя до конца додумать случившееся, прожить в подробностях последние мгновения и почувствовала, что ком в горле чуть-чуть разжался, отпустил меня.

Не знаю, к кому обращен отрывок из приводимого здесь письма. Я нашла его среди бумаг. Темы знакомые, они тревожны и тревожат.

«Не только труд, беспрестанное познание, верность своим идеалам украшают жизнь человека, но еще одно, на мой взгляд, необходимое свойство, сопровождающее ту работу, которой ты занимаешься, – это увлеченность. А чтобы полюбить свою профессию и увлечься ею, важно обрести ее в себе и себя в ней. Очень важно не быть сторонним наблюдателем, брюзжащим критиканом, а как можно больше отдавать другим и свои знания, и свой опыт, быть полезным.

Это дает право на существование. Конечно, познавая даже маленькую частицу нашего мира, можно растеряться и стать сухим знатоком, растерять свои духовные силы.

Мне лично выпало счастье окунуться в мир музыки с пяти лет, и до сих пор я ни на минуту не остываю к любимой профессии.

Я очень люблю море, поэзию, детей. Я очень люблю собак и лошадей. Люблю игрушки, красивую посуду. Люблю вкусную еду и кухню (иногда). Больше всего я любила бы путешествовать, если бы этому не мешали разные причины.

Но все это потеряло бы всякий смысл, если бы я не могла сесть за рояль и поиграть Баха, Прокофьева, Шумана, Стравинского.

Я не успеваю знать все, что мне хочется знать.

Сочиняю я музыку обычно ночью, во время бессонницы. Я тогда ясно слышу и представляю себе и звучание, и общее целое, и много всегда думаю о том, чтобы мой соавтор, будущий слушатель, понял, что я хочу сказать. Мне помогает в этом моя исполнительская деятельность, благодаря которой я научилась чувствовать контакт с аудиторией, расстояние между сценой и залом. Я как бы сама сижу в зале и слушаю. И тут очень важно все произведение, особенно его разработочную часть, сделать искренним и естественным, несмотря ни на какие гармонические, контрапунктические и полифонические ухищрения. В этом состоит творческий процесс. Я не сторонник тех последователей авангарда, которые, считая исчерпанными все средства выражения, прибегают к неслыханным ухищрениям внешнего порядка, которые больше ошеломляют, чем захватывают.

Несомненно, средства выражения в музыкальном искусстве будут усложняться, обновляться, но не за счет научных расчетов, нотных чертежей, а за счет духовного богатства человека, который, развивая одновременно и мозг, и душу и оставляя время для раздумья, сможет вдохнуть в свою музыку нечто индивидуальное, неповторимое, но и не оторванное от всего, что его окружает.

Я очень польщена тем, что Вы называете меня выдающейся личностью. Но я никогда не ставила себе задачи стать ею. Мало того, я часто отталкивала те моменты в своей жизни, которые могли бы дать мне более пышное процветание…» (Может быть, это из письма режиссеру Столперу, с которым мама очень подружилась в кардиологическом санатории «Переделкино»… Не знаю. – В.Ч.)

А на отдельном листочке я нашла письмо о жизни.

«Как бы научиться понимать, что такое жизнь? И в чем она? Конечно, банально говоря, в борьбе! В борьбе с собой, с окружающей несправедливостью, в умении смотреть вглубь себя и не думать, что только то, чего требует твое нутро, – правильно! Думать о том, что все преходяще и меняется. Не упорствовать, не принимать решений непосредственно после порыва. Уметь ждать. Но не сложа руки. Работа и дети. Вот смысл жизни. Все остальное похоже одно на другое с некоторыми отклонениями. Удовлетворение от сделанного на благо другого дает силу, уверенность, широкий взгляд. Люди… Много людей должно окружать человека. И чем выше ты сам, тем лучше ты видишь их.

Когда я оглядываюсь на пройденный мною путь музыканта, мне прежде всего досадно, что я сделала меньше и хуже, чем могла, и только теперь я начинаю понимать, сколького я не сделала. Сколько мне не хватает в знаниях, профессионализме, в умении обращаться с материалом. Почти ни одно сочинение не кажется мне доделанным до конца.

Наслоения жизни, которые выпали на наш век, повлияли на неровное, с провалами, тормозами развитие нашего искусства. И время-то наше молодое, порывистое, с циклонами, обвалами, болезнями роста.

Вот только сейчас, мне кажется, я бы могла начать сначала и, может быть, лучше служить любимому искусству – музыке.

Как пианистка – я не доиграла. Как композитор – я не дописала. Раздумье за раздумьем наплывают на меня, и вихрь мыслей одолевает.

Практика, накопленная сочинительством, показала, что все же в творчестве есть что-то таинственное, не поддающееся точному объяснению. Это приходит в голову потому, что часто, когда сочинению уже несколько месяцев, а иногда и лет, то бывает непонятно, как оно получилось. Откуда появились форма, мелодия, гармония. И это поддается анализу после процесса сочинения, но никак не во время сочинения. А если произведение выдерживает время, то есть оно получилось, то в нем существует какая-то таинственная пропорция, “незаметный стиль”, то есть то, к чему нужно стремиться. Но несомненно, что в этой таинственности присутствует разум, управляющий чувствами. К чувствам я причисляю желание поделиться с людьми и радостью, и печалью, которые ты выразил в своем детище.

У художника ответы иногда опережают вопросы. Это тоже, как и о “таинственных пропорциях”, сказал Пастернак. И действительно, если обратиться к сочинениям Шостаковича, Прокофьева, то ведь так оно и есть. Когда Шостакович писал Седьмую симфонию, то он уже ответил на многие вопросы, которые задавались гораздо позже. Сила гения состоит в том, чтобы видеть дальше, его взгляд на мир длиннее: он может предвидеть – это высший дар.

Часто можно услышать, что язык музыки исчерпан, что роман устарел, что в пейзажах уже нет ничего нового. Это глубокое заблуждение. Ведь творчество – это жизнь. А жизнь бесконечна. И бесконечен метод высказаться, и бесконечен метод исполнительства, потому что бесконечна разность индивидуальностей.

Если раньше, да и сейчас, человек верил в Бога, то есть обожествленного человека, то в наш век остается вера в человека.

Эта вера вмещает в себя очень многое. И главное в ней – это вечное стремление. Стремление к лучшему, стремление к познанию, стремление к наилучшему выражению себя в искусстве.

На вопрос “как вы понимаете счастье?” я бы ответила, что счастье заключается в этом вечном стремлении. Вот достигнут предел мечтаний и этот момент является началом новых. Когда же этого беспрерывного стремления нет, то человек останавливается в своем развитии и быстро превращается в благополучного мещанина. Он начинает жаловаться на неудачно сложившуюся судьбу.

Жизнь человека строит любовь. Любовь к другу, любовь к детям, к труду и, наконец, к своему делу. Любимая профессия – это подарок судьбы, ибо этот подарок бесконечен.

От любых невзгод можно укрыться в своем труде, особенно если этот труд увлекает. Вот почему так важно суметь выбрать свое дело».

Послесловие

Ценность музыкального произведения мама определяла одним – его дальнейшей жизнью. Я помню борьбу, в которую вступали композиторы, чтобы на том или ином фестивале было единожды исполнено их сочинение. В Москве это был фестиваль «Московская осень». Ходить на концерты этого фестиваля было настоящим мучением – звучали произведения «секретарей» (подобно «секретарской литературе»), скучные, вымученные; именитые дирижеры шли иной раз на самые неожиданные выходки, лишь бы не участвовать в фестивале.

Мне радостно поставить точку в тот момент, когда сбылись мамины представления о жизни произведения. Прошло более четырех десятилетий, как ее нет, и вот вдруг (все кругом спрашивали: «А что, у мамы юбилей?») без всякой юбилейной даты дважды состоялся концерт из произведений Зары Левиной.

Мне трудно найти слова благодарности Галине Алексеевне Писаренко, явившейся его инициатором. Лучше расскажу, как это было. В январе 1998 года, спустя семь лет после смерти Святослава Теофиловича Рихтера, каменная, оцепеневшая, как-то необратимо уже изменившаяся, уходящая из жизни Нина Львовна Дорлиак, пригласив нас с Сашей к себе на ужин (она приготовил незабвенный картофельный салат Ольги Леонардовны), вдруг сказала мне: «Валюша, Галя просила вас передать ей ноты – она хочет сделать концерт из произведений вашей мамы. Будет петь сама и ее ученицы». Я, конечно, страшно обрадовалась, собрала ноты, сделала копии (многие романсы были в единственном экземпляре) и оставила их Нине Львовне для Галины Алексеевны.

17 мая 1998 года не стало Нины Львовны.

Ворошить тему полного осиротения на земле после смерти двух этих людей я не стану.

Я не очень верила в то, что концерт состоится, но, помня о том, что речь шла об осени, все же позвонила Галине Алексеевне и спросила ее, как обстоят дела. И услышала в ответ: «Конечно, концерт состоится. Их будет даже два. Один в зале Дома композиторов, в клубе у Григория Самуиловича Фрида, а другой в зале Антрепризы, 15 октября и 25 ноября 1998 года. Вы даже не представляете себе, с каким увлечением мои девочки учат романсы, они буквально дерутся за ноты».

Будучи любимым другом Нины Львовны и высоко ценимая Святославом Теофиловичем, Галина Алексеевна Писаренко несет в себе лучшие их традиции отношения к музыке: серьезность, глубину и отшлифованность в передаче намерений автора. За неделю до концерта меня пригласили в консерваторию на прогон концерта. Действительность превзошла все мои ожидания. Я хорошо знаю, что такое настоящий голос, и помимо всего прочего хотела бы сказать о поразительном чисто вокальном богатстве и музыкальной культуре исполнения в классе Г. А. Писаренко. Девочки выходили одна за другой, становились к роялю и в сопровождении Юлии Никитиной, волнуясь и стараясь, пели настолько хорошо, что мама, верно, удивилась бы, даже привыкнув к таким своим исполнительницам, как Виктория Иванова или Нина Исакова. Два отделения, составленные из романсов и вокальных миниатюр мамы, пропели мне за два часа волшебные девочки.

Справившись со слезами, я как могла благодарила их и рассказывала, что советовала мама при исполнении того или иного романса, какое огромное значение придавала каждому слову.

Всем сердцем чувствую, что Галина Алексеевна и студентки были бы достойны большой и развернутой рецензии на их концерты. И я даже попробовала робко обратиться в соответствующую газету. Но куда там… Обойма продолжает быть прежней. Бог с ней.

Я как многоопытная слушательница боялась, что на концертах они не будут так хорошо петь, как пели на репетиции. Но и тут все оказалось не так. Царственная в своей ослепительной красоте Галина Алексеевна, ее талантливые студентки, музыка создали ту редкую атмосферу, когда слушатели были не просто слушателями, а сопереживателями музыкального действа. Самые далекие от музыки люди говорили мне потом, что едва ли часто получали такое удовольствие на концерте.

Состоялись оба концерта, у меня есть их запись. Музыка живет. И в числе свидетельств этой жизни – сами ноты из библиотеки Московской консерватории. Почти истлевшие, прозрачные, тысячекратно подклеенные, надставленные, подписанные, дописанные там, где бумага совсем разорвалась.

«Ведь творчество – это жизнь. А жизнь бесконечна».

Барселона – Москва. 1994–1999

Коля Чемберджи. 1908 г. (?)

Зара Левина в возрасте пяти лет

Карп Владимирович Чемберджи с сыном Колей. 1906 г. (?)

Валентина Афанасьевна Спендиарова, мать Коли Чемберджи

Зара Левина со своими родителями

Дети Александра Афанасьевича и Варвары Леонидовны Спендиаровых – Марина, Татьяна и их старший брат – в чьей семье воспитывался маленький Николай Чемберджи

Поздравление с праздником Пасхи маленького Коли Чемберджи и его отца

Бабушка Валентины Николаевны Чемберджи – Валентина Афанасьевна Спендиарова

Николай Чемберджи. 1944 г.

Зара Левина в предвоенные годы

На фото стоят в первом ряду: Николай Чемберджи; во втором ряду: Варвара Леонидовна Спендиарова и Зара Левина; сидят в третьем ряду: Люлик (сын Татьяны Спендиаровой), Валя Чемберджи и Маша Мясищева. Крым. Судак. 1939 г.

Зара Левина в Одесский период

На фото: первый ряд сидят слева направо Л. Т. Атовмян, Л. Книппер, З. Левина; второй ряд: Н. Чемберджи; третий ряд: А. В. Гаук, А. В. Нежданова

Производственный Коллектив – «Проколл». На обратной стороне фото рукой В. А. Белого написаны фамилии всех членов этой организации. «Производственный коллектив студентов научно-композиторского факультета Московской Государственной консерватории (1927 год): 1-ый ряд: Н. К. Чемберджи, З. А. Левина, А. П. Копосов, С. Н. Ряузов. 2-ой ряд: Н. П. Чаплыгин, Б. С. Шехтер, А. А. Давиденко, В. А. Белый, Г. С. Брук, В. М. Тарнопольский. 3-ий и 4-ый ряды: Г. И. Литинский, Н. Я. Выгодский, М. В. Коваль, Д. Б. Кабалевский, В. Г. Фере, Д. В. Житомирский, Е. И. Месснер, В. Э. Ферман».

Изучение темы «Музыку в массы». Стоит в центре Н. К. Чемберджи

З. А. Левина аккомпанирует Людмиле Глазковой

Зара Левина аккомпанирует Святославу Кнушевицкому на своем авторском концерте

Экскурсия на строительство канала имени Москвы. На фото: Тихон Николаевич Хренников, Николай Карпович Чемберджи, Нина Владимировна Макарова, Виссарион Яковлевич Шебалин, Николай Яковлевич Мясковский, Арам Ильич Хачатурян, Дмитрий Борисович Кабалевский, Виктор Аркадьевич Белый, Клара Арнольдовна Хренникова. Осень 1935 г.

На фото в первом ряду третий слева Зиновий Компанеец, рядом Давид Ойстрах; стоят Н. П. Раков и Н. К. Чемберджи

Ида Федоровна Горенштейн и Аркадий Ильич Островский у нас дома

Концертная бригада на гастролях. Справа от З. А. Левиной Наталья Дмитриевна Шпиллер

На прогулке. На фото А. И. Островский, Н. С. Исакова, З. А. Левина

Зара Левина с О. В. Тактакишвили и В. И. Мурадели

Виктория Иванова во время авторского концерта Зары Левиной в Малом Зале консерватории

Авторский концерт З. А. Левиной. Поет Нина Исакова

Встреча Нового года в старом (нашем) Доме композиторов на Миусской улице. На лестнице, ведущей в зал и ресторан, среди гостей Д. Б. Кабалевский, З. А. Левина и К. А. Хренникова

Веселье на Миусской. На фото справа налево: Р. С. Гамбург, З. А. Левина, Н. К. Чемберджи, ?, М. Р. Раухвергер

В Кремле. На фото слева направо: А. Н. Цфасман, Д. Я. Покрасс, З. А. Левина, Ю. А. Шапорин, О. Л. Чулаки, Э. М. Мирзоян, А. И. Островский

В Кремле, на правительственном приеме музыкантов у Н. С. Хрущева. На фото справа налево: А. Н. Александров, позади Л. П. Кабалевская, З. А. Левина, К. А. Хренникова, В. П. Соловьев-Седой, Д. Б. Кабалевский, Т. Н. Хренников, Ю. А. Шапорин, Н. С. Хрущёв, за ним Д. Я. Покрасс, М. И. Чулаки

В Кремле. На фото справа налево: Е. Э. Жарковский, К. Е. Ворошилов, Н. Г. Минх, Д. Д. Шостакович, З. А. Левина, А. Н. Цфасман

В Кремле с членами правительства. На фото сидят справа налево: Е. А. Фурцева, Н. С. Хрущёв, К. Е. Ворошилов, В. И. Мурадели, А. И. Микоян, Т. Н. Хренников, З. А. Левина, Н. П. Мурадели. Стоят: Н. В. Нариманидзе, Э. С. Колмановский, Е. Э. Жарковский, Д. Д. Шостакович, Д. Я. Покрасс, Д. Б. Кабалевский. Третий слева Н. Г. Жиганов

Д. Д. Шостакович и Л. Т. Атовмян. Подпись на фотографии «Дорогому Лёве Атовмяну от любящего Д. Шостаковича. 3.V.1961 г.»

Зара Левина перед своим авторским концертом вместе с Людмилой Белобрагиной

Сергей Сергеевич Прокофьев. 1918 г.

Дмитрий Шостакович, Давид Ойстрах и Святослав Рихтер в Большом Зале консерватории 1968 г.

Святослав Рихтер с Валентиной Чемберджи. Звенигород. 1987 г.

Святослав Рихтер с женой Ниной Дорлиак

Виктор Аркадьевич Белый, музыкальный и общественный деятель, композитор

Поэт Лев Квитко

Николай Петрович Раков со своим зимним произведением. Руза. 1952 г.

Лев Книппер. Надпись на фотографии: «Дорогому Зара-Тустре от горячо его любящего Левы. Москва 1934 г.»

Людмила Глазкова, певица, поэтесса, близкий друг мамы

Генеральный авиаконструктор ОКБ-23 Владимир Михайлович Мясищев

Алиса Туликова и Люба Новикова

Алиса Туликова и Наташа Хренникова

На реке. На фото: М. Грачев, Софья Туликова, Лиза Листова, Люба Новикова, Наташа Хренникова, Маша Грачева

Арам Ильич Хачатурян, мама и я – первые жители в Рузе. 1940 г.

Руза зимой. Фото из личного архива Алисы Туликовой

Зимняя Руза. На фото: Сигизмунд Кац, Александра Пахмутова, Валентина Кац и Софья Туликова

На фото: Серафим Сергеевич Туликов и Николай Добронравов

На фото: Анатолий Григорьевич Новиков, Людмила Зыкина и Серафим Сергеевич Туликов

На фото: бессменный фотограф Союза композиторов – Семён Исаакович Хенкин и Кара Караев

Руза летом. Композиторы и их местные друзья и помощники. На фото в первом ряду сидят слева направо: Ида Федоровна Горенштейн, Серафим Сергеевич Туликов, Зара Александровна Левина, Леонид Ованесович Бакалов, Евгений Эммануилович Жарковский

На фото: приемный отец Серафима Сергеевича Туликова, Матильда Ефимовна Островская, Софья Яковлевна Туликова, Тихон Николаевич Хренников, Клара Арнольдовна Хренникова, Аркадий Ильич Островский

На рыбалке. На фото: Аркадий Ильич Островский, Николай Васильевич Нариманидзе, Серафим Сергеевич Туликов

Рузская волейбольная команда. Впереди с мячом А. С. Зацепин. В первом ряду слева направо: Катя Чемберджи, А. Я. Эшпай, Светлана Жарковская, Полад Бюль-бюль-оглы, Кара Долуханян, М. Я. Магиденко. Июнь 1975 г.

Зара Левина на одном из последних авторских концертов. Слева подруга моей жизни Нелли Тиллиб

Одна из последних фотографий З. А. Левиной. На стене весит портрет С. С. Прокофьева с надписью «милой Заре по прослушивании ее концерта». Фото С. И. Хенкина

Примечания

1

Поляновский Г. А. Н. К. Чемберджи. М. – Л., 1947.

2

Чуковский К. И. Дневник (1930–1969). М., «Сов. писатель». 1994. С. 141.

3

Там же. С. 131.

4

Коржавин Н. В соблазнах кровавой эпохи // «Новый мир», № 1, 1996. С. 178.

5

Советские композиторы – фронту. М., 1989. С. 38–39.

6

Саакянц А. Марина Цветаева. Жизнь и творчество. М., Эллис Лак, 1997.

7

В своей книге «XX век Лины Прокофьевой» (М, «Классика-XXI», 2008, 2017) я написала историю жизни Лины Ивановны, в самом деле вместившую в себя все или почти все основные события XX века, жизни трагической и в то же время прекрасной, вознесшей ее на вершины артистической жизни Америки и Европы и низринувшей в бездну сталинской России, где ее ждали несчастья, и среди них главным был разлад в семье и уход Сергея Сергеевича к Мире Мендельсон. Прокофьев и его музыка были главным в ее жизни. Она провела восемь лет в ГУЛАГе, под Воркутой, в Абези (приговорена была к 20 годам, но после смерти тирана была реабилитирована, чудом вернулась на Запад (снова вспомним Т. Н. Хренникова, который помогал ей выжить), и я узнала всё это в годы нашей очень тесной дружбы, возникшей после ее освобождения, несмотря на разницу в возрасте, и продолжавшейся до самого отъезда Лины Ивановны на Запад в 1974 году).

8

Перевод с еврейского языка Татьяны Спендиаровой.

9

Чулаки М. И. Я был директором Большого театра. М., Музыка, 1994.

10

Вечной женственности (нем.).

11

Вулф В. Орландо. СПб., «Азбука», 1997.

Content

Валентина Чемберджи
В доме музыка жила

От автора

Глава первая. Папа

Глава вторая. Наш дом

Глава третья. Руза

Глава четвертая. Мама

Послесловие

Примечания