Сергей Бычков

Священник Глеб Якунин. Нелегкий путь правдоискателя

Автор благодарит за поддержку в осуществлении издания инвестиционную группу «MESSIER»

© Бычков С.С., текст, 2021

© Благотворительный фонд «Фонд поддержки христианской культуры, науки и образования», текст, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

«Облачите меня в зэкову робу»

Вокруг имени священника Глеба Якунина еще при жизни клубилось немало легенд самого разного свойства. Более всего – неосновательных. Хотя с друзьями он был человеком открытым, для посторонних, особливо церковных и сугубо православных, всегда оставался загадкой. Быть может, поэтому о нем ходили самые нелепые слухи. Часть из них фабриковалась в недрах КГБ и даже озвучивалась в советской прессе. Были два автора – журналист Анатолий Белов и кадровый чекист Андрей Шилкин, которые выпускали – и не одним, а тремя – изданиями на протяжении нескольких лет пасквильный томик «Диверсия без динамита» тиражом по сто тысяч экземпляров, в котором отцу Глебу отводилось немало страниц. Не нравился он этому заведению и его сотрудникам. Правда, он не обращал внимания на заказных писак. Что касается его критической позиции по отношению к Русской Православной Церкви, хочу напомнить мысли католического богослова Романо Гуардини: «Кто хочет говорить о смысле Церкви, тот должен говорить и о Ее недостатках. Церковь не свободна от влияния трагизма всего человеческого в том смысле, что ее безусловные ценности связаны с человеком и тем самым с его несовершенством»1.

Наша дружба длилась сорок лет и не была омрачена ничем, несмотря на разность позиций по отношению к Церкви. Я разделял многие его критические взгляды на историю РПЦ советского и постсоветского периода, но всегда оставался в лоне Церкви. Я считал, что его правозащитная деятельность советского периода была необходима и всячески, в меру сил и возможностей, помогал ему. Его попытка создать альтернативную Церковь в России была мне чужда. По моему мнению, раскол вреден, поскольку обескровливает Церковь. Раскол всегда ведет к дроблению, а не к консолидации. Это противоречит заповеди Христа о единстве Его учеников. Об этом писал священник Георгий Флоровский: «Ибо раскол в Церкви есть всегда нечто противоречивое и противоестественное, парадокс и загадка. Ибо Церковь есть единство …Раскол, напротив, есть уединение, обособление, утрата и отрицание соборности. Дух раскола есть прямая противоположность церковности»2. Важно знать историю Церкви, чтобы понимать – во все времена Она была далека от совершенства. Более того, в различные исторические периоды Церковь часто отступала от заветов Христа.

Поэтому в XX столетии так остро встал вопрос об экклезиологии – богословской науке, изучающей природу и свойства Церкви. Что есть Церковь? Только ли социальный институт или же, напротив, глубинная жизнь, проявляющаяся в Ее таинствах и святых, которые сияли во все времена? Подобно Ее основателю, согласно Халкидонскому догмату, в Ней различаются две природы – человеческая и Божественная, которые соединены нераздельно. Человеческая природа Церкви несовершенна. Немало было в истории «разбойничьих соборов, разбойничьих патриархов и пап». Власть, полученная преемниками апостолов, слишком часто употреблялась ими не во благо Церкви. Как любая власть она развращает человека. И он не всегда способен достойно нести этот крест. Эту мысль очень тонко выразил преподобный Исаак Сирин: «Нет человека, который, приняв власть, остался бы без изменения».

Работая над биографией отца Глеба, я не мог не коснуться истории Демократического движения в СССР, поскольку он был активным его участником и лично связан со многими диссидентами. Но, понимая, что эта тема довольно обширная, вынужден был ограничиться наиболее важными событиями, сыгравшими свою роль в становлении и развитии взглядов опального священника. Тем более, что уже издано немало архивных материалов, помогающих осмыслению возникновения и развития Демократического движения^3. Оглядываясь назад, анализируя события недавнего прошлого, понимаешь, как много значили для верующих личности священников, противостоявших разгулу безбожия – архимандритов Тавриона (Батозского), Серафима (Тяпушкина), Иоанна (Крестьянкина), священников Александра Меня, Глеба Якунина, Сергия Желудкова, Николая Гайнова, Владимира Смирнова, Димитрия Дудко, Александра Егорова и многих других.

Сегодня, когда все чаще раздаются ностальгирующие голоса, превозносящие власть большевиков, которые якобы пеклись о нуждах народа, важно напоминать о человеконенавистнической природе коммунистической власти. Необходимо напомнить, что Русская Церковь была полновесно представлена в Демократическом движении. Деятельность двух священников – Сергия Желудкова и Глеба Якунина, а также мирян – Анатолия Краснова-Левитина и Бориса Талантова, погибшего в лагере, – наиболее яркое проявление противостояния российских православных христиан богоборческой власти. Не следует забывать и о противостоянии российского епископата, признанным лидером которого был исповедник и мученик архиепископ Ермоген (Голубев). Все они мужественно противостояли гонениям, обличая неправду богоборческого режима. Деятельность священника Глеба Якунина совпала по времени с важными событиями. Первое – решение Священного Синода РПЦ 1961 года о лишении священника права участвовать в жизни прихода. Второе – решение Синода о вступлении РПЦ во Всемирный Совет Церквей. И, наконец, третье – открытие в 1962 году II Ватиканского Собора, кардинально изменившего жизнь Католической Церкви. 60-е годы оказались своеобразным «осевым временем», когда веяние Святого Духа существенно изменило жизнь людей как на Востоке, так и на Западе.

И все-таки наиболее весомую долю в разоблачении той лжи о положении РПЦ в послевоенный период, которую распространяли не только официальные советские чиновники, но и ряд церковных иерархов, внес священник Глеб Якунин. В 1979 году ему удалось добыть секретные отчеты заместителя председателя Совета по делам религий Василия Фурова перед ЦК КПССС и предать их гласности. Поразительно его бесстрашие – он прекрасно понимал, что может принять мученическую смерть, но это не остановило его. До сих пор «фуровские» отчеты остаются основополагающими документами, свидетельствующими о рабском положении РПЦ в советский период. Ни один из светских или церковных исследователей не вправе игнорировать их, рассматривая положение Русской Церкви в советский период. В судьбе отца Глеба эти отчеты сыграли спасительную роль и смягчили, помимо желания властей и прокуратуры, приговор суда в августе 1980 года.

Он не был идеалистом, оторванным от реальной жизни, часто шел наперекор обстоятельствам. Я сознательно не касаюсь периода его жизни, когда он трудился над созданием АПЦ… Судьба и история созданной им Апостольской Церкви достаточно точно описана священником Павлом Бочковым в его пятитомном исследовании^4. Для того чтобы уяснить масштаб личности отца Глеба и его место в истории, автор счел необходимым сделать небольшой исторический экскурс в годы его юности, в недавнее прошлое исчезнувшей страны, коммунистической империи, вошедшей в историю под аббревиатурой СССР.

Приношу благодарность тем, кто помогал мне в работе над этой книгой – прежде всего матушке Ираиде Якуниной и ее дочерям – Марии Беловой и Анне Якуниной. Друзьям отца Глеба – Виктору Андрееву, Павлу Меню и Льву Пономареву. А также немалую помощь своими соображениями оказал мне художник Анатолий Ракузин (Париж). Отдельные главы этой книги публиковались на сайте Кредо-пресс. Приношу благодарность главному редактору сайта Александру Солдатову. Первую редактуру провела студентка Литературного института Мария Лаврова. Без их помощи эта книга не могла бы появиться.

Глава I

Москва в конце 40-х – начале 50-х годов

После кровавых экспериментов большевиков, развязавших в 1917 году Гражданскую войну, а затем спровоцировавших страшный голод 1921 года, после так называемых «чисток» и «большого террора» конца 30-х годов, организованных Сталиным, СССР напоминал огромное кладбище, по которому бродили как тени миллионы выживших заключенных и тех, кто еще пользовался призрачной свободой. Люди в этой стране не жили, а выживали. Победа во Второй мировой войне распахнула на несколько лет перед выжившими советскими солдатами и офицерами «железный занавес». После окончания войны они возвращались домой другими людьми. Солдаты везли часы и вещи, генералы – награбленный антиквариат и полотна великих художников, а кто-то из офицеров – запрещенные в СССР книги эмигрантских мыслителей и поэтов. Тогда многим казалось, что жизнь в стране должна кардинально перемениться. Но этого не произошло. Хотя неприметно менялась атмосфера советской жизни. Начали появляться кружки молодежи, которые, отвергнув догмы марксизма-ленинизма, искали смысл жизни. В послевоенной Москве из-под прилавков букинистов еще можно было приобрести полное собрание сочинений Владимира Соловьева, дореволюционные издания Сергея Булгакова, Николая Бердяева, Петра Струве и других мыслителей русского религиозного ренессанса начала XX века.

Виктор Красин и Петр Якир

Но политика террора против собственного народа продолжалась. Аресты уже не были такими массовыми, как в конце 30-х годов, но все равно не прекращались. В 1953 году, после того как умер Сталин, запахло переменами. После его смерти сначала немного, потом все чаще начали освобождать из лагерей и тюрем невинно осужденных людей. Были расстреляны чекистские палачи, занимавшие долгие годы ключевые посты в руководстве СССР – Берия, Абакумов, Рюмин, Меркулов.

XX съезд КПСС, на котором Никита Хрущев развенчал культ личности Сталина, стал знаком того, что в стране начались долгожданные перемены. Всемирный фестиваль молодежи, прошедший в 1957 году в Москве, стал еще одной освежающей струей воздуха, своеобразным призывом для мыслящей молодежи к творчеству и свободе. Начали появляться полулегальные литературные и художественные кружки, участники которых понимали, что их творчество не имеет шансов на публикации в официозных изданиях или же на участие в художественных выставках. Тем не менее, они продолжали творить, ища новые пути в искусстве.

Еще раз вернемся к концу 40-х годов, вспоминая тех первопроходцев, которые пытались осмыслить происходящее в СССР вне рамок официальной пропаганды и, найдя свое место в жизни, изменить ее. Характерным для этого времени было дело «Кузьмы» – Анатолия Ивановича Бахтырева (1928-1968). Его жизнь поначалу – обычная судьба советского мальчика. Отца потерял в раннем детстве. В начале войны был эвакуирован вместе с матерью. В 1943 году вернулся в Москву. Окончил школу-семилетку. Зимой 1946 года умерла мать. Он поступил проводником на железную дорогу. У него была своя комната, и это многое определило в судьбе компании молодежи, которая собралась около него. Дочь одного из участников кружка, Ильи Шмаина, Анна Великанова-Шмаина вспоминала: «У него можно было ночи напролет беседовать о возвышенном. В то время как у других были родители, они могли поинтересоваться: «Не пора ли спать? Не пора ли в школу?» Когда я просила отца описать, в чем был главный дар Кузьмы, папа сказал: «Он владел сократовским методом, как Сократ». То есть, он вызывал человека из себя. Среди множества его дарований выделялось одно – он был гениальный педагог. В его присутствии любой человек становился собой и обретал свободу»1.

Бракосочетание Льва Регельсона и Людмилы Ивановой. Крайний справа – Феликс Карелин

В 1948 году Бахтырев был призван в армию. А через месяц был арестован как лидер подпольного кружка молодежи. Политическое дело было сфабриковано МГБ. По делу арестованы В.А. Красин, Е.Б. Федоров, И.Х. Шмаин, И.И. Калина и Ф.В. Карелин (провокатор). Постановлением Особого совещания при НКВД Бахтырев был приговорен к десяти годам исправительно-трудовых лагерей. Большие сроки получили другие участники кружка. Великанова-Шмаина вспоминала: «Феликс Карелин стал вести в компании антисоветские разговоры. Они не то что возражали, но им это было неинтересно, не это для них было главным. Кроме того, он стал приставать к женщинам. Пройдя войну, он моей маме сказал: “Я разоблачил сеть шпионов!” То есть, он в СМЕРШе работал. Потом Феликс стал отдельно обрабатывать Витьку Красина, а Витька был человеком с бредовыми мыслями – единственный в компании с золотыми руками и разными познаниями. Он свободно говорил по-английски, причем сам выучился. С другой стороны, был очень легковерным и бестолковым. Феликс его отогнал от компании и внушил идею, что нужно проворачивать какие-то махинации, чтобы сбежать за границу. И вызвал его куда-то это обсуждать, спрятал магнитофон и все записал»2.

Карелин был сыном расстрелянного чекиста, который занимал высокие посты в ОГПУ-НКВД и курировал контрразведку^3. Когда отца в 1937 году арестовали, взяли жену и двенадцатилетнего сына и превратили в провокаторов. Феликс Карелин стал в конце войны профессиональным сотрудником НКВД-МГБ, получавшим зарплату и имевшим звание. У него была форма, оружие – все, как подобает. «Однако, однажды с ним что-то произошло, он пришел к ребятам и сказал: “Я провокатор, я сделал из вас группу, и всех скоро арестуют”». Непонятно зачем пошел к тетке и матери Жени Федорова и рассказал им: «Сушите Женьке сухари!» А тетка была партийная, она поехала сразу в приемную МГБ и рассказала, что он сделал. Поэтому и его арестовали. Но перед ребятами он действительно покаялся. А если уж тетка сказала, то кому нужен такой секретный сотрудник, о котором всем известно?

Все остальные брали на себя вину: Кузьма говорил, что он организатор группы, папа на себя наговаривал… В общем, никто не сказал ни одного плохого слова про другого, поэтому, когда они вышли на свободу, встретились радостно, никакая тень не разделяла их. У моего папы была очная ставка с Феликсом, перед которой ему дали прочесть показания Феликса, и он с немалым интересом узнал, какой он антисоветчик. Потом следователь не то вышел, не то не заметил, и папа стал читать следующий лист, который оказался показаниями Феликса на его отчима, скульптора Шан-Гирея, что он в целях террора выкалывал глаза статуям товарища Сталина. Понятно, что, будучи скульптором, он делал статуям зрачки. Это не восемь-десять лет, а расстрел. Следователь, заметив, что он читает, выхватил у него из рук дело и сказал: «Это не тебе, ты что!» Тут же ввели Феликса. Потрясенный папа, забывший о своей судьбе, сказал: «Феликс, что ты написал про этого скульптора? Что ты о нем рассказал? Ведь ты же убиваешь человека!» – тот ответил: «Ах, Илюша, если бы ты знал, что он сам о себе наговорил!». То есть, его пытали»4.

Члены кружка – Красин Виктор Александрович (1929), Федоров Евгений Борисович (1929) и Шмаин Илья Хананович (1930) – были арестованы 19 января 1949 года и приговорены ОСО к восьми годам ИТЛ (Красин за побег с этапа получил дополнительный срок). Калина Ирина Игнатьевна (1928) была арестована в апреле 1949 года, приговорена ОСО к пяти годам ИТЛ. Карелин Феликс Владимирович (1925) был арестован в конце января 1949 года и приговорен ОСО к восьми годам ИТЛ. С 1949 по 1954 год Бахтырев отбывал наказание на общих работах в Степспецлаге, в районе Джезказгана, в медных и угольных шахтах. Будучи сиротой, посылок не получал. Неоднократно помещался в Барак усиленного режима (БУР), в больницу. Позже, в связи со смягчением режима, был этапирован в обычный лагерь – вблизи порта Ванино и Совгавани. Работал на строительстве судоремонтного завода и жилых домов. В 1954 году, после смерти Сталина, началось переследствие. Содержался в Лубянской и Лефортовской следственных тюрьмах. 2 октября 1954 года были сняты политические обвинения. Он был реабилитирован и освобожден^5.

Илья Шмайн

Дочь Ильи Шмаина вспоминала: «Феликс находился в другом лагере, он сидел в одном бараке с Львом Николаевичем Гумилевым. От него набрался христианства. Как рассказывал Лев Николаевич, который относился к нему очень хорошо: «Он был такой еврей, знаете ли, недоучка – и сразу все! Этот Феликс, я ему еще Евангелия не рассказал целиком, а он уже бежал проповедовать, не крещенный еще!» Потом он его крестил, был крестным. В 1955 году из лагеря приехал и встретился с моей мамой возле нашего дома Лев Консон, впоследствии известный писатель в Израиле, а тогда только что освободившейся молодой зек. Он привез маме письмо от Феликса Карелина и его фотографию. Мама спросила: «А Феликс еще не выходит?» – «Когда он выйдет, кто знает? У него двадцать пять лет срок!» Мама ахнула, говорит: «Почему?»6.

Лев Консон (1927-2005) был узником сталинских лагерей. На фронте во время войны погибли отец и брат. В 1943 году шестнадцатилетним юношей был арестован по обвинению в антисоветской деятельности. Пока шло следствие, находился во внутренней тюрьме Лубянки. Был помещен в одиночный бокс, где можно было только сидеть и стоять. Объявил голодовку и был переведен в общую камеру. Там произошло знакомство с писателем Аркадием Белинковым. Был осужден и направлен на Дальний Восток, в Совгавань. В 1949 году в Озерлаг. В лагере находились французы, испанцы, японцы, матрос из Израиля. Возникла группа молодых заключенных разных национальностей, в состав которой вошел и Консон.

Когда на лагпункт прибыл лейтенант Красной Армии, а затем «власовец» Энгельс Слученков^7 (лагерная кличка «Глеб»), знакомый Консона по штрафной колонне, он стал руководителем группы, а Феликс Карелин – его помощником. Была разработана программа, устав, и даже прозвучали клятвы. В какой-то момент они поняли, что среди них провокатор. Тогда Феликс объявил, что знает человека, который на них стучит. «А как докажешь?» – «Убью его, казню». Подумали и сказали: «Да, надо, чтобы ты его убил. Тогда ясно, что это не ты, а он». Потому что тот человек в отчаянии указал на Феликса. И Феликс убил его заточкой, нанеся четырнадцать ранений. И был немедленно арестован внутренним лагерным следствием, получил двадцать пять лет, но не расстрел. Из показаний на следствии выяснилось, что Феликс был провокатором. После этого вся группа была заперта в Барак усиленного режима (БУР), а потом отправлена в Центральный Тайшетский следственный изолятор. Слученков всю ответственность за дела организации и за убийство взял на себя. Сидел в камере смертников, потом приговор заменили и отправили его в Джезказган. Весной 1954 года он принял активное участие в восстании заключенных в концлагере Кенгир.

Консон два года провел в одиночной камере. Пытался бежать из лагеря, но был пойман. В 1955 году был освобожден и направлен в ссылку на поселение в Казачинский район Красноярского края. Работал на прокладке дорог в тайге и на лесоповале. Вернулся в Москву, женился на Елене Суриц, внучке первого советского посла в Афганистане Якова Сурица. Принял крещение у священника Александра Меня, которому поведал лагерную историю с участием Феликса Карелина. В 1983 году Консон эмигрировал в Израиль^8. Часть срока Карелину была заменена ссылкой, и в 1958 году он освободился, но тогда еще не был реабилитирован…

Феликс был изломанным человеком, темпераментным и страстным. Он мог, как в народе говорят, «по книжке говорить» – много часов. Будучи человеком со схематическим складом ума, как вспоминал священник Александр Мень, он мог бы принести много пользы и для Церкви, и для дела, если бы не его безудержная натура. Освободившись, женился на актрисе, которая получила распределение в Иркутск, и отправился с нею работать в театре. Там он узнал о Мене и Якунине, которые в то время жили и учились в Иркутске. Пытался их найти. По рассказам составил превратное представление о Мене, воображая, что он визионер или мечтательно настроенный человек. И только в начале 60-х годов в Москве Якунин его разыскал и привел к отцу Александру на приход.

Позже отец Александр вспоминал: «Карелин отвел меня в отдельную комнатку и сразу стал рассказывать, как он сидел в одиночке, как там, тоскуя, начертил на стене шестиконечную звезду и стал над ней размышлять. И у него возникли системы мироздания, системы искупления. Я на него смотрел с такой скорбью – как смотрят на умалишенных. Он быстро все смекнул и больше мне этой «крутистики» не излагал. Но Глеб был им прельщен, и в Москве прокатилась волна восторгов вокруг Феликса. Он устраивал публичные толкования Апокалипсиса и книги Даниила. Все пребывали от него в полном упоении, а через месяц почему-то выгоняли из дома. Так произошло и с Анатолием Васильевичем Ведерниковым, и со многими другими. Он сначала производил исключительно хорошее впечатление, а потом – столь же исключительно отвратительное»9.

Бродильный процесс в советском обществе набирал силу с начала 60-х годов. Процесс над Андреем Синявским и Юлием Даниэлем стал первым громким политическим процессом начинавшейся брежневской эпохи. Писатели несколько лет тайно публиковали за границей свои рассказы и повести. Их псевдонимы Абрам Терц и Николай Аржак были раскрыты органами госбезопасности. Обоих писателей-«подполыциков» арестовали в сентябре 1965 года и предъявили обвинение в «антисоветской агитации и пропаганде» (статья 70 Уголовного кодекса РСФСР). В печати развернулась «разоблачительная» кампания. Но она вызвала совсем не те результаты, на которые рассчитывала власть. Не только за рубежом, но и в СССР начались общественные выступления в защиту арестованных писателей. Дело Синявского и Даниэля (как и за два года до этого дело Иосифа Бродского) вызвало резонанс не только в литературных кругах. В официальные советские инстанции были направлены десятки индивидуальных и коллективных обращений против преследований по политическим мотивам. Необычным стал «митинг гласности», состоявшийся 5 декабря 1965 года в центре столицы – на Пушкинской площади. Одним из лозунгов стало требование соблюдать процессуальные нормы: предстоящий процесс над Синявским и Даниэлем не должен быть тайной и безгласной расправой.

Процесс над Андреем Синявским и Юлием Даниэлем

В феврале 1966 Верховный суд РСФСР приговорил Андрея Синявского к семи годам лишения свободы, Юлия Даниэля – к пяти. Огромное значение, как отметил писатель Варлам Шаламов в «Письме к старому другу», имело мужественное поведение подсудимых на процессе. Писатель, проведший в сталинских тюрьмах и лагерях более двадцати лет, писал: «…Процесс Синявского – первый открытый политический процесс при советской власти, когда обвиняемые от начала до конца – от предварительного следствия до последнего слова подсудимых – не признавали себя виновными и приняли приговор как настоящие люди. Обвиняемым по сорок лет – оптимальный вариант возраста подсудимого на политическом процессе. Первый процесс за четыре с лишним десятилетия. Не мудрено, что к нему приковано внимание всего мира. Со времени дела правых эсеров – легендарных уже героев революционной России – это первый политический (такой) процесс.

Александр Гинзбург

Только правые эсеры уходили из зала суда, не вызывая жалости, презрения, ужаса, недоумения… У нас с тобой в памяти бесконечно омерзительные «раскаяния», «показания», «исповеди» героев процессов 30-х годов, таинственных процессов, сама организация которых скрыта от нашего общества. А ведь это не гротеск, не научная фантастика. Тайна, которую все знают и которую государство не хочет раскрыть в очередном покаянном заявлении. Ибо покаянные заявления бывают не только у частных лиц, но и у государств. XX и XXII съезды партии были такими покаянными заявлениями, вынужденными, правда, но все же покаянными. Пресловутых «признаний» в этом процессе нет. Это первый процесс без этой преступной «специфики», которой дышало сталинское время – не только каждый суд, но каждое учреждение, каждая коммунальная квартира…»10

Андрей Синявский превратил последнее слово в манифест свободы творчества. Материалы, связанные с делом писателей – отечественные и зарубежные выступления в их защиту, запись процесса, статьи советской и иностранной прессы – были собраны Александром Гинзбургом осенью 1966 года в документальный сборник, изданный в декабре того же года за рубежом под названием «Белая книга». Процесс Синявского и Даниэля привел к объединению отдельных интеллигентских кружков, началось серьезное осмысление идеи права, а также прав и свобод человека. Историки связывают возникновение в СССР общественного движения в защиту прав человека с событиями вокруг дела двух писателей.

Андрей Синявский (справа) и Юлий Даниэль в лагере

Следующий процесс над инакомыслящими год спустя прошел в Ленинграде. Наиболее серьезной и многочисленной структурой был Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа, возникший в начале 60-х годов в Ленинграде. Основателями ВСХСОН были Игорь Огурцов (востоковед по образованию) и его соратники – Евгений Вагин, Михаил Садо, Борис Аверичкин. Идеологией союза было избрано социал-христианство (третий путь). Одним из важнейших элементов общественной жизни они считали церковь, которую трактовали как «свободную общину верующих». ВСХСОН провозглашал три основных лозунга: христианизация политики, экономики и культуры. Христианский характер государства должен был воплощаться в Верховном Соборе, в который, по мнению организаторов, входили бы на треть лица высшей православной иерархии, и на две трети – пожизненно выбираемые «выдающиеся представители нации». Верховный Собор не должен был иметь административных полномочий и права законодательной инициативы, но имел бы право вето на любой закон или действие правительства, не соответствующие принципам социал-христианства. Глава будущего государства должен избираться Верховным Собором и утверждаться голосованием населения. Он был бы подотчетен Народному собранию. Предполагалось строительство государства переходного типа – от советской империи к российской.

Игорь Огурцов

Согласно уставу ВСХСОН, «христианской культуре присущ сверхнациональный характер, который в нашу эпоху сыграет решающую роль в деле сближения народов в единую человеческую семью». По отношению к другим религиям утверждалось, что «все известные религии должны пользоваться правом беспрепятственной проповеди и свободного публичного отправления культа (но не делить власть с православным духовенством в Верховном Соборе)». Большое внимание в идеологии ВСХСОН уделялось развитию личности. В области экономики члены ВСХСОН планировали сохранение огосударствления главных отраслей промышленности и земли, которая могла выделяться государством в индивидуальное пользование. Все остальное должно было контролироваться самоуправляющимися национальными корпорациями, земледелие – индивидуальными сельскими хозяйствами.

Михаил Садо

В отличие от большинства других нелегальных структур, существовавших в то время, члены ВСХСОН не планировали ограничиться только идеологической работой. Хотя организация занималась «сбором книг, перепечаткой их и переводами с целью взаимного ознакомления», в уставе ВСХСОН было записано, что каждый член этой организации – «не только пропагандист и организатор, но и солдат». Члены ВСХСОН готовились возглавить антикоммунистическое движение в России и насильственную революцию против существующего порядка, если таковая начнется. В связи с этим деятельность ВСХСОН была строго конспиративной: его члены были разбиты на тройки, и каждый знал лишь второго члена тройки и ее старшего (в чем имели немалое сходство с партией эсеров).

К моменту ликвидации ВСХСОНа в организацию входило двадцать человек и около тридцать человек были кандидатами. В феврале 1967 года прошли аресты – организация была ликвидирована. В декабре 1967 года и марте-апреле 1968 года состоялись два процесса. По первому процессу были осуждены руководители (И. Огурцов – пятнадцать лет и пять лет ссылки, М. Садо – тринадцать лет, Е. Вагин и Б. Аверичкин – по восемь лет). По второму процессу были осуждены на разные сроки семнадцать человек, в том числе Леонид Бородин – на шесть лет. Основатели организации – И.В. Огурцов, М.Ю. Садо, Е.А. Вагин, Б.А. Аверичкин – доныне не реабилитированы. Президиум Верховного Суда РФ подтвердил обоснованность приговора против руководителей ВСХСОН.

Глава II

Будущие священники в Сибири

Глеб Якунин родился в Москве и воспитывался в верующей семье, но, как сам впоследствии подчеркивал: «…мать была простая православная женщина, образования не имела. То была обрядовая вера. Так воспитывали. А вот когда надо было осмысливать духовные догматы, тогда я эту веру потерял». Его отец был царским офицером, дворянином и вынужден был всю жизнь скрывать это. Он подрабатывал, играя в оркестре на калрнете. Коренной москвич, он встретил Клавдию Здановскую и вскоре они поженились. Прекрасно понимал, что если поступит на работу, то рано или поздно обнаружится его происхождение и он будет репрессирован. Поэтому перебивался случайными заработками.

Иван Галактионович Якунин, дед Глеба

В начале Второй мировой войны семья была эвакуирована на Урал. Но там Павла Якунина предупредили, что к нему подбираются чекисты. Он уехал в Москву. Поскольку у него не было продовольственных карточек, он голодал. Работы не было, и в 1943 году он умер от голода. В Москве в это время жила его родная сестра. Но он понимал, что, если обратится к ней за помощью, поставит под угрозу и ее жизнь. Хоронила его соседка по коммунальной квартире. Она же известила мать о его кончине. Клавдия Иосифовна была почтовой служащей, работала на Главпочтамте. Постепенно после войны она перетянула с юга Украины младших сестер – Агафью и Лидию, которые прошли всю войну, служа в танковых войсках. Агафья окончила учительские курсы, а в Москве ухаживала за тяжелобольной женщиной. Благодаря этому ей удалось получить прописку Лидия устроилась на работу корректором в издательство «Советская энциклопедия», в которой трудилась в течение нескольких десятков лет.

Крайний справа – отец Глеба, Павел Якунин.

Кадетский корпус

Лидия Здановская с братом Иосифом

Глеб Якунин в детстве

Глеб потерял веру в пятнадцать лет, но позднее студентом в Иркутске обрел ее вновь под влиянием Александра Меня. В юности будущий священник прошел через увлечение оккультизмом. Позже он вспоминал: «…я не могу так претендовать называть его своим другом, но он был моим учителем. Вместе с ним мы жили в маленькой комнате. Я прошел долгий путь от йоги, антропософии, Штейнера… И вот, благодаря отцу Александру, я пришел к вере, и поэтому для меня это человек очень близкий. И чем больше изучаю его всю деятельность, он стоял как бы пророком. Будет актуально его учение, его проповедь для России и, может быть, для мира еще десятки, а может быть, и сотни лет»1.

Клавдия Иосифовна Якунина, мать Глеба

Увлечение теософией причудливым образом сочеталось с игрой на отцовском кларнете. Он оставался верен этому инструменту – своеобразному завещанию отца. О его гибели он узнал только после войны. Видимо, это известие глубоко ранило его душу – он яростно возненавидел Советскую власть. После окончания школы поступил на биологический факультет Пушно-мехового института, который располагался в подмосковной Балашихе. В конце 1954 года институт был расформирован. Еще год МПМИ функционировал без набора первого курса. Последний выпуск студентов-охотоведов (пятый курс) состоялся в 1956 году в Московской ветеринарной академии. Студенты-охотоведы третьих-четвертых курсов после расформирования института продолжили обучение в Иркутском сельскохозяйственном институте, в котором еще в 1950 году был создан факультет охотоведения. Студенты других специальностей МПМИ доучивались в других городах.

Глеб с дядей, Иосифом Здановским

Глеб уже учился в институте, когда Александр Мень только поступал в него. Сохранились письма середины 50-х годов будущего священника Александра Меня к невесте, Наталье Григоренко. Он описывал быт и жизнь московских студентов в Иркутске, куда был переведен их институт: «Мы с Глебом живем в одной комнате. Он парень хороший и свойский. Мы друг другу не мешаем. Тем более, ты ведь знаешь, я уже напрактиковался жить с разными людьми, и мне легко уживаться с кем угодно. Представь себе, что я хожу по Иркутску в таком виде, как на фотографии. Но здесь таких много, и никто не обращает внимания. Даже в институте. Ведь это Сибирь, а здесь бороды вполне в моде. А я избавлен хотя бы частично от бритья. Учти, что и бритв-то здесь нет. Глеб сейчас все трубит на кларнете. И, наверное, будет выступать у нас на вечере. Надо будет сходить его послушать, а то я еще не был у нас на вечерах ни разу». «Глеб, кажется, вылезает. Вчера вечером я прямо из леса зашел в «Муз. комедию» на фестивальный вечер, где он играл. Через два номера я ушел и просидел в фойе и буфете все время. Зашел в зал только на номер наших мальчиков. Все остальное было похоже на сон идиота или карикатуру»2.

С мамой, Клавдией Иосифовной

«Глеб, однако, афернул и едет в Александров. Он уезжает послезавтра и зайдет к тебе, когда у вас кончатся каникулы. Мы с ним в последние дни совсем на экзамены плюнули. Боюсь, как бы рикошетом не отлетели. На днях в филармонии устроили охотоведческий вечер. Сколотили джазик: Глеб, Ушаков, Том Самсонов и другие. Ударили по иркутским. Все были в ужасе. Мы пришли в самых вызывающих видах. Музыка была только “западная”. Ни одного вальса. Все плевали на провинцию и страшно стиляли. В общем, Иркутск впервые видел такое зрелище. Четвериков достал дикий галстук и повесил его между ног. Я вообще все это недолюбливаю, но здесь в пику дикарям хочется сделать что-нибудь ненормальное. Джаз лабал с выкриками, и ударник был на высоте. Танцы почти пять часов длились. Мы ушли, еле стоя на ногах»3. «Сейчас у меня замечательная жизнь. Мы с Глебом чувствуем себя превосходно. Знакомые дали мне напрокат приемник и энциклопедию. Можно жить спокойно и быть в курсе всех дел. Институт произвел на меня довольно мерзкое впечатление. Казенщина дикая. Студенты серые, тупые, резко от нас отличаются. Мы здесь как свежая струя. Например, характерно: собрались все у института ехать в колхоз. Мы пришли с воплями и стихами. А они стояли огромным молчаливым и запуганным стадом и дико на нас смотрели. Очень яркий контраст… Хозяйка меня кормит, и поэтому я даже в столовой не бываю. Вообще, оторвался и неплохо. Одно нехорошо. Приходится поздно ночью брести по темным закоулкам домой (мы во вторую смену). Если я долго не буду писать, то знай, что меня зарезали где-нибудь. Здесь это явление повседневное. А у меня даже ножа приличного нет»4.

Глеб Якунин – студент Пушно-мехового института

Александр Мень не сгущал краски – Сибирь в эти годы была страшна, поскольку после смерти Сталина из лагерей освобождались не только невинно осужденные, но и уголовники, которые оседали неподалеку от лагерей: «В городе сейчас новый взрыв бандитизма. Грабеж на сотни миллионов. Грабят банки, угоняют машины, убивают и калечат людей. Недавно был случай, когда двухлетний ребенок разорвал облигацию на десять тысяч. Отец отрубил ему обе руки, его судили. Говорят (но, наверное, врут), что на суде, ребенок плакал и кричал: «Папа, отдай мне ручки». Кроме этого, было несколько процессов сыновей, которые свезли своих матерей на помойки и завалили. Иногда мне среди этой человеческой гадости становится очень мерзко. Хочется уйти куда-нибудь, пожить хоть недолго среди нормальных. Но слава богу, в Иркутске есть нормальные (единицы). Может быть, тебе покажется, что я преувеличиваю, но ведь у каждого своя мерка и свой подход. Я соскучился по умным лицам и нормальным культурным людям, которым подобает быть в XX веке. А что здесь? Я расскажу тебе потом. Я узнал здесь больше, чем за всю жизнь, и потерял 50% своей веселости»5.

Власти СССР и в эти годы готовились к войне, поэтому студенты были обязаны в течение нескольких месяцев проходить военную подготовку: «Вот уже две недели, как я действую в роли солдата. Не сказал бы, чтобы это было похоже на курорт, но не так уж это ужасно, как рассказывал Глеб. Жизнь наша примерно такого характера. В семь часов орут подъем. Нужно моментально встать, одеться, умыться и пр. Потом сорок пять минут бегать и на турнике. Это не доставляет мне никакого удовольствия. Счастье, что погода не очень жаркая. Потом – учения. Бесконечные маршировки по пыльным дорогам, с шинелью, лопатой, автоматом и противогазом. В кирзовых сапогах. 14-го числа приняли военную присягу. Все время на стрельбище. Палим из всех видов оружия. Целые дни на полигоне. В долине между гор часто ночные занятия. Стрельба, ракеты, атаки, танки и пр. Это довольно интересно. Личного времени нет. То оружие чистим, то муштра, то учения. Но я умудряюсь и читать и даже писать. Приходится урывать по пять минут в окопах. Выроешь, замаскируешься, поставишь автомат и понеслась. Без сумки очень плохо. Даже Библию мою портативную некуда класть. Но теперь ношу ее с разрешения командира взвода под гимнастеркой. Даже ходил с ней раз пять в атаку»6.

Жизнь в провинциальном Иркутске заметно отставала от столичной: «Я увлекаюсь только приемником. Вечером мы с Глебом включаем неплохую музыку и даже заграничные станции на английском и пытаемся разобрать. Так как мы далеко и к нам заходят редко, я сделал в комнате обстановку и оформление согласно своим вкусам. Совершенно свободно. Между прочим, я с каждым днем все более и более убеждаюсь, что попал лет на двадцать пять назад. Такие здесь дикие представления, предрассудки и нравы. Даже в местных газетах появляются такие статьи, которые позднее 1930 года в Москве не могли бы появиться. Но это как обычно. Провинция в хвосте. Трамваев приходится ждать, и посадка на них такая, как у нас во время войны. Люди здесь пьют немало. Например, на сегодняшний вечер, как мне сказали, девушки потребовали, чтобы на каждого было не менее литра. Я же, напротив, здесь совсем не пью. Одним только заразился. Говорю «однако» чаще, чем нужно, как здесь все говорят. Вообще, наш московский выговор резко отличается от местного. Но в здешней отсталости есть и плюсы. Например, кроме журналов, которые я тебе как-то показывал, я здесь свободно достаю много других изданий того же рода. В Москве было трудно, т.к. сразу расхватывали»7.

Глеб Якунин на лыжах

Глеб Якунин уже в те годы отличался свободомыслием и умел отстаивать свои права: «На Первое мая у нас вдруг выпал снег. А мы с Глебом рванули на Байкал. Ехали в полукрытой машине. Промокли и замерзли. Но было очень весело. Глеб отчаянно бьется, но ему не хотят давать свободного диплома. Но я думаю, что он выиграет, т.к. его справки вполне достаточны». Тем не менее, получить свободное распределение после окончания института было очень трудно: «Мы с Глебом тут замыслили одну аферу. У него скоро практика. Он выпросил у декана разрешение поехать в Приокский (заповедник – С.Б.) Это значит – почти Москва. Я же хочу осуществить это летом. Не знаю, что выйдет, но надеюсь на это очень. Это вообще мечта. Комментарии излишни. И ты сможешь ко мне приехать. Но это только проекты, которые хранятся в тайне, а то любители набегут кучей. Как у вас весной сессия и каникулы? Сюда в Иркутск приехали какие-то товароведы с IV курса. Французские фильмы пошли у нас. Я пока только «Жюльетту» посмотрел. Такое расписание, что и в кино-то теперь сходить невозможно. Я смотрел «Жюльетту» с удовольствием, потому что очень устал (мозгами) и был очень доволен, что все ясно и думать не нужно. Я почти все свободное время провожу в библиотеке. Там столько замечательных книг, что я глотаю, конспектирую. Еле успеваю. Работа моя за три месяца продвинулась на двести страниц»8.

«Глеб фактически кончил. Но у него лажа. Он завалил один госэкзамен. Придется сдавать в будущем году. Это секрет от всех, так что никто не должен знать»9, – писал Александр Мень невесте. Учась в институте, он активно работал и формировался как духовный писатель. Уже тогда задумал создать серию книг, в которых прослеживались бы духовные искания человечества. В 1954 году закончил работу над первым томом – «Исторические пути христианства. Древняя Церковь».

В связи с планировавшимся скорым построением в СССР коммунизма, согласно планам Н.С. Хрущева, в ВУЗы с 1956 года был введен новый предмет – «Научный атеизм». Предмет ввели, а педагогов, которые бы могли качественно преподавать эту странную науку, не подготовили. Не было и учебников. Студентам-однокурсникам Александра Меня все это серьезно докучало, тем более, что нужно было готовиться к дипломным работам. Поэтому, зная осведомленность Александра в философии, они просили его дискутировать на занятиях. Дискуссии часто заканчивались полным фиаско преподавателя, который затаил злобу против неординарного студента. И как только представилась удобная возможность, он включился в травлю, приведшую к отчислению Александра Меня из института.

Вера Яковлевна Василевская, тетя Александра Меня вместе с племянником Иркутск, 1956 г.

Сокурсники знали о его христианских убеждениях, но относились к ним с уважением. Красивый, умный Александр неплохо играл на гитаре и пел. Девушки оказывали всевозможные знаки внимания, но он лишь отшучивался. Досаждали и друзья, уговаривая его жениться. Времени почти не было – он совмещал учебу с писательским трудом, хотя в тот момент студенты находились на сельхозработах. В это время после работы студенты обычно активно общались, дурачились, отдыхали на полную катушку. Его однокурсница вспоминала: «Учеба в институте не была для Меня просто необходимостью получить высшее образование; это была страсть к биологии, возможно, и способ, метод познавания человеческого бытия… Учился Алик хорошо, прогуливал меньше других, религиозную пропаганду среди студентов не вел, открытых учеников-последователей не имел»10.

О том, что за отцом Александром осуществлялся пристальный надзор со стороны партаппаратчиков и КГБ, свидетельствует разговор с митрополитом Палладием (Шерстенниковым)11 в 1968 году в Совете по делам религий, в ходе которого они живо интересовались прошлым двух священников – Александра Меня и Глеба Якунина. Во второй половине 50-х годов оба учились в Иркутске, а архиепископ Палладий в этот период возглавлял Иркутскую епархию. Во время учебы в Иркутске Александр Мень изредка прислуживал в кафедральном соборе и работал в епархиальном управлении истопником. Отец Александр позже вспоминал о служении архиепископа Палладия в Иркутске: «Приехав в 1955 году в Иркутск, я в один день посетил собор и баптистское собрание. Контраст был разительный. Полупустой храм, безвкусно расписанный, унылые старушки, архиерей, рычащий на иподиаконов, проповедь которого (очень короткая) напоминала политинформацию (что-то о Китае), а с другой стороны – набитый молитвенный дом, много молодежи (заводской), живые, прочувствованные проповеди, дух общинности; особые дни молодежных собраний, куда меня приглашали. Старухи у нас гонят, а тут меня приняли прекрасно, хотя я сказал, что православный»12. Тетушка отца Александра, Вера Яковлевна Василевская, занималась с проблемными детьми, а во время отпуска навещала племянника в Иркутске.

Ираида Якунина, жена Глеба

Видимо, в этот период она встречалась с владыкой Палладием, который почему-то считал ее биологом.

Там же Александр Мень познакомился с католическим священником: «В самый разгар изучения католичества (в 1956-57 годах) я в свободное от занятий в институте время работал в Епархиальном управлении истопником и близко соприкоснулся с разложением около архиерейского быта, которое очень меня тяготило. Но соблазн счесть нашу Церковь мертвой меня, слава Богу, миновал. Хватило здравого смысла понять, что церковный маразм есть порождение уродливых условий, а с другой стороны, я уже слишком хорошо знал (изучая Средние века) теневые стороны жизни и истории западных христиан. Как бы в подтверждение этому мне была послана удивительная «случайная» встреча. Я познакомился в Сибири с молодым священником-католиком, который учился в Ватикане и только что приехал с Запада. Его рассказы и книги, которые он привез с собой, открыли мне много замечательного и интересного, но сам он, мягко выражаясь, не мог вдохновить. Не буду писать о нем. Он много бедствовал и еще служит где-то в провинции. Одним словом, я понял, что маразм есть категория интерконфессиональная, а не свойство одного какого-то исповедания»13.

Венчание Глеба и Ираиды Якуниных

Как-то на очередные приставания друзей он неожиданно ответил, увидев, как вдали прошла девушка: «Вот она будет моей женой». Это была студентка их ВУЗа – симпатичная Наташа Григоренко, учившаяся на товароведа. Он тогда не был знаком с ней. Она ждала на дороге машину. Тут же перехватив грузовик, он подкатил к ней. Так они познакомились. Он сразу сказал Наташе, что сможет встречаться с ней только раз в неделю. Условие было принято. В 1956 году, учась на четвертом, предпоследнем, курсе, Александр женился на Наталье Григоренко. Венчал их в Москве отец Димитрий Делекторский в храме Иоанна Предтечи на Пресне, где Александр прислуживал юношей. В 1957 году у них родилась дочь Елена. В это же время им был завершен второй том из серии «Исторические пути христианства. – Церковь в Средние века». В 1958 году он завершил работу над первым вариантом книги «Сын человеческий», а также над рукописью «О чем говорит и чему нас учит Библия».

В студенческие годы духовником Александра был московский священник Николай Голубцов, который служил в храме Донского монастыря. В своих записках отец Александр вспоминал о нем: «Отец Николай очень много мне дал, и я не терял с ним связи до самой его смерти. Он мне говорил: «С интеллигенцией больше всего намучаешься (это он знал из своего опыта)». Но он был именно пастырем этого духовно-заброшенного сословия и мне это завещал. Он руководствовался принципом свободы. Никогда не проявлял узости. Главное: он был не жрецом, но пастырем. Это был для меня идеал (в свете воспоминаний моих близких о духовном руководстве и влиянии архимандрита Серафима Битюкова). После него исповедовался у Бориса Александровича Васильева»14. В мае 1958 года, когда уже был сдан первый государственный экзамен, придрались к тому, что он проходил шестимесячную практику не в Тюмени, куда его направили, а в Дубне, поближе к дому и жене. Его отчислили из института. Документы из института были тут же переданы в военкомат и его должны были забрать в армию. Спасло то, что весенний набор завершился, а осенний еще не начинался.

Позже он признавался: «В Иркутске еженедельно занимался в общей библиотеке, где доводил свое образование до нужной мне полноты. Прошел почти весь курс Духовной Академии. Рассчитывал, что поступлю туда после отработки трех лет. Об этом была договоренность с инспектором – архимандритом Леонидом (Поляковым). Был отчислен из института в мае 1958 года, когда уже сдал первый госэкзамен. Три года необходимой отработки отпали. Через месяц был рукоположен (был представлен А.В. Ведерниковым митрополиту Николаю (Ярушевичу), и он, спросив меня, люблю ли я свою профессию, и получив утвердительный ответ, благословил рукоположение). Был посвящен в дьяконы 1 июня 1958 года, на Троицу, в храме Ризоположения преосвященным Макарием (Даевым) Можайским (без экзамена) и направлен в приход села Акулово (под Одинцово)»15.

В 1958 году Глеб Якунин окончил Пушно-меховой институт. Немалую роль сыграло то обстоятельство, что в институте узнали о рукоположении Александра Меня. Для руководства института в те годы это был серьезный минус – их студент стал диаконом! Поэтому к Якунину отнеслись снисходительно и дали ему завершить учебу. Диплом ВУЗа значительно осложнил его дальнейший путь на церковной стезе. Хотя в том же 1958 году он поступил в Московскую духовную семинарию, но проучился лишь год – был отчислен со второго курса с формулировкой: за «несоответствие духу школы». На самом деле – за то, что отказался вернуть в библиотеку книгу Бердяева «Философия свободы», которую, как он считал, намеревались изъять из библиотечного фонда. Предложил возместить стоимость книги, но, несмотря на это, все же был отчислен.

В 1961 году женился на сибирячке Ираиде Степановой, с которой познакомился во время учебы в Иркутске. Она родилась и выросла в семье православных христиан. Отец, вернувшись с фронта, устроился плотником при военном госпитале, мать работала в столовой. Ираида с детства росла в верующей семье, воспитывалась в церковной среде. Ее дед и бабушка были раскулачены в начале 30-х годов и сосланы в Сибирь. Когда их дочь достигла совершеннолетия, родители тайком отправили ее на родину. Но деревенские соседи донесли и ее вновь этапировали в Сибирь. Мать Ираиды до старости боялась милиционеров. Завидев их, переходила на другую сторону улицы, чтобы избежать встречи. В Иркутске она вышла замуж, родила и воспитала трех детей. Семья жила при военном госпитале, где была защищена от провинциальных ужасов тех лет. 10 августа 1962 года Глеб был рукоположен викарным епископом Леонидом (Поляковым) в сан священника в Никольский храм города Зарайска Московской области. В мае 1963 года был назначен священником в Казанский храм города Дмитрова Московской области.

Глава III

Возвращение в Москву

Так оба друга к концу 50-х годов обосновались в Москве. Александр Мень всегда относился к отцу Глебу с любовью. Позже он вспоминал: «Мы с ним познакомились как соученики, потом вместе жили в Сибири. Он тогда занимался оккультизмом, теософией. Как-то незаметно христианизировался. Он человек темпераментный и страстный, которого в основном интересовала борьба. Больше ничего. Если когда-то можно было противника сокрушить, для него не было большей радости. Хотя человек он вообще ленивый, чистый в душе. В нем что-то детское осталось до сих пор»1. В истории с письмом патриарху и главе Советского правительства многое до недавнего времени оставалось малопроясненным. Многие подробности я слышал от непосредственных участников тех давних событий – священника Александра Меня, Льва Регельсона, Феликса Карелина и отца Глеба Якунина. Так что у меня была возможность выслушать все стороны.

Анатолий Васильевич Ведерников

В начале 60-х годов в Москве возникла группа единомышленников. В нее входили молодые священники – Глеб Якунин, Николай Эшлиман, Димитрий Дудко, Сергий Хохлов, Алексий Злобин, Владимир Тимаков. Их поддерживал влиятельный человек – секретарь «Журнала Московской патриархии» Анатолий Васильевич Ведерников. Позже отец Александр Мень вспоминал: «Я чувствовал, что положение ненормально: с епископатом, с «официальной» Церковью у духовенства возникает внутренний раскол. Мы перестаем им доверять: практически все епископы пошли на эту реформу, все согласились… И вот тогда, в конце 1962 года, я решил это положение изменить. Началось с самой невинной вещи. У меня было несколько друзей-священников, которые не кончили духовных академий; сам я еще только учился в Академии заочно. И вот я предложил: “Иногда мы собираемся по праздникам, на именины друг к другу ходим, – давайте будем собираться и обсуждать некоторые богословские вопросы, которые нас конкретно интересуют, а также делиться пастырским опытом, потому что нет у нас академии, – нашей академией станем мы друг для друга“. Все согласились. Входили в этот круг отцы Димитрий Дудко, Николай Эшлиман, Глеб Якунин, еще несколько батюшек – примерно десять человек. Они стали приезжать ко мне в Алабино, иногда мы собирались у них. Разговоры действительно шли в таких рамках. Некоторые делились проблемами, которые у них возникают на исповеди, другие говорили о богословских вопросах, которые им задают и которые они не могут решить. Но в конце концов все свелось к обсуждению того, что же нам делать, когда нет епископов. Сказать, что епископы нас предали, было бы слишком сильно… Но я все время настаивал на том, что Церковь без епископа – что-то ненормальное. Все-таки преемник апостолов – епископ, а мы только его помощники.

Архиепископ Ермоген (Голубев)

Чтобы избавиться от этого тягостного состояния, я написал архиепископу Ермогену (Голубеву) письмо. Примерно следующее: “Владыка, мы следим за вашей деятельностью в течение многих лет, видим, что вы отстаивали храмы, что вы не согласились с решением Архиерейского собора 1961 года… И, хотя мы принадлежим к другой епархии, мы просили бы Вас быть духовно – не административно – нашим архипастырем. Тогда мы будем себя чувствовать более нормально в церковном отношении”. Я писал от лица четырех – Димитрия Дудко, Николая Эшлимана, Глеба Якунина и себя. Владыка (тогда калужский епископ) ответил нам приветливо и обещал приехать. И приехал в Алабино как раз, когда у нас шел ремонт храма… Он все обошел, посмотрел, и потом мы посидели вместе. Во время встречи владыка говорил, что на Московской Патриархии почила печать обновленчества, что, в общем, это те же самые обновленцы, вся программа та же и тот же дух обновленчества, приспособленчества… Много суровых слов говорил в адрес Патриархии. Мы это понимали и сказали владыке: «У нас нет намерения нападать на Патриархию, критиковать ее. А вы будьте «нашим» епископом, и, когда у нас будут возникать проблемы, с которыми нужно обращаться к епископу, мы будем с ними обращаться к вам». На сем мы расстались, и жизнь потекла дальше»2.

Глеб Якунин и священник Николай Эшлиман

Это было время атеистического разгула, когда первый секретарь ЦК КПСС Никита Хрущев заявил, что через двадцать лет в СССР будет построен коммунизм и по телевидению он покажет народу «последнего попа». Отец Александр вспоминал: «В разгар всех этих безобразий мы с отцом Николаем Эшлиманом однажды прогуливались по нашему парку около дворца, и я сказал ему: «Давай соберем факты и напишем конкретно, адекватно и авторитетно, чтобы люди знали». Потом мы встретились с отцом Димитрием Дудко и с другими и стали эту идею обсуждать. И в конце концов пришла такая мысль: «Зачем говорить про это, когда надо искать корень. А корень зла в том, что все происходит от попустительства архиереев. Те представители Церкви, которым это полагается, не борются за дело Церкви. Теперь, после передачи власти старосте, любой староста может завтра закрыть храм по своему желанию. Потому что ее вызывают в райисполком и говорят: «Закройте!» – и она находит причины к закрытию. Все упирается в Архиерейский Собор 1961 года. Надо выступить против него». Стали мы это обдумывать. Краснов-Левитин стал свои мысли предлагать, и некоторые священники тоже.

Отец Николай Эшлиман и другие продолжали обдумывать проблему создания письма. Мы встретились у меня в Семхозе: приехал Анатолий Эммануилович, отец Дмитрий и отцы – Николай Эшлиман и Глеб Якунин. Анатолий Эммануилович привез страниц на десять проект письма к патриарху на тему, что все произошедшее незаконно, и сказал, что надо действовать «против». Но мы с отцом Димитрием Дудко образовали «правую фракцию» и сказали, что без епископа не будем действовать. Николай и Глеб остались в неопределенности, и тогда я предложил обсудить это дело соборно. Мы решили созвать более расширенный «собор». У Эшлимана на даче в Химках собралось десять человек для обсуждения. Всем было предложено высказать свое мнение, но кончилось это тем, что было предложено пригласить кого-нибудь из людей более старших – мы все были молодые, – в частности, Анатолия Васильевича Ведерникова. Некоторые не соглашались с его кандидатурой, другие были «за». Решили пригласить и его, и владыку Ермогена (Голубева). После этого собора мы пришли к общему выводу: надо все-таки выработать проект послания – Анатолий Васильевич даже предлагал, чтобы текст до отправления был зачитан лично патриарху в Елоховском соборе во время службы. Кое-кто выйдет – «Ваше святейшество!..» – и зачтет. Владыка Ермоген это одобрил. И стали думать, какой же должен быть текст. Тогда я написал текст на три страницы, где было все коротко изложено. Смысл был такой: реформа 1961 года противоречит не только церковной практике, но и государственным законам, потому что священник теперь не лишенец. Если он не может быть принят в церковную общину, то получается парадокс: он может быть избран членом местного совета, но не может быть избран членом церковного совета. В основном мой документ состоял из вопросов (в большинстве своем, риторических): как совместить с церковной практикой нынешнее положение…

Слева направо – священник Глеб Якунин, священник Николай Эшлиман и Феликс Карелин

Тогда отец Глеб сказал: «Нет, это для них слишком непробойно. Их надо долбить! долбить! Так, чтобы до них дошло». – «Ну, – ответил я, – если это вам не нравится, то пишите сами». Я знал, что Глеб никогда ни одной строчки не напишет, а Николай вообще-то пишет, но очень медленно – сверхмедленно! – и никогда не доводит до конца. Поэтому я был не особенно взволнован. И тут как раз пришло сообщение от Анатолия Васильевича Ведерникова (по непонятным причинам я не мог с ним встретиться): что это дело надо сейчас прекратить, что письмо сейчас писать не надо. Они обсудили это с кем-то (по-моему, со Шпиллером) и решили, что сейчас это несвоевременно. Это при Хрущеве имело смысл. Осенью 1964 года Хрущева сняли, начались перемены, и речь шла о том, чтобы завоевать хоть какую-то минимальную стабильность. То же самое решил владыка Ермоген. Глеб Якунин с ним встретился и потом рассказывал: «Я поговорил с ним сухо…» И они с Эшлиманом начали писать. У меня не было никакого страха за дело, потому что оба служили, и Дудко служил, и каждый из нас делал свое дело, все мы общались, а эта «улита» с письмом могла ползти лет пятнадцать-семнадцать. Но тут произошло «роковое стечение обстоятельств и пересечение судеб», началась «достоевщина»: к составлению письма подключился Феликс Карелин»3.

Об истории создания знаменитого письма 1965 года спустя многие годы Феликс Карелин писал в самиздатском журнале «Слово»: «Священник Глеб Якунин «Открытое письмо» не писал. Он торопился подписать бумагу, наскоро состряпанную А.Э. Красновым-Левитиным. С этим и пришел к отцу Николаю Эшлиману. Однако, когда отец Николай прочел левитинский «документ», он категорически заявил: «Эту цидульку я подписывать не буду». После этого началась серьезная и продолжительная работа над составлением «Открытого письма». В этой работе мне пришлось принять самое активное участие. Однако мое участие сводилось в основном к работе литературной. Что же касается духа «Открытого письма», то он почти всецело определялся личностью отца Николая»4. Эти строки писались в то время, когда отца Николая Эшлимана уже не было в живых. Но еще в конце 1971 году отец Глеб Якунин в телеграмме, направленной в Париж Н.А. Струве, подтверждал, что на самом деле у письма было три автора: «…2. Третий автор Открытого письма к Патриарху Алексию, Феликс Карелин, мой друг, никогда не наталкивал меня ни на какие, как Вы пишете, слишком резкие, а иногда и сумасбродные поступки. Я знаю Феликса Карелина как серьезного богослова, человека православного, церковного, духовно трезвого.

3. Повторив легенду о влиянии третьего на двоих, вымышленную людьми, не понимающими духа соборного единомыслия, Вы нарисовали перед читателями «Вестника» такой образ взаимоотношений между тремя авторами Открытого письма, который совершенно не верен. В заключение не могу не выразить свое глубокое сожаление, что Вы стали жертвой сознательной и злостной дезинформации, усердно распространяемой всевозможными гасителями духа. Говоря Вашими словами: сложность ситуации да не будет извинением наивности. Ради пресечения соблазна, пастырски прошу Вас опубликовать текст телеграммы в очередном номере “Вестника”»5.

Анатолий Эммануилович Краснов-Левитин

У Феликса Карелина не угасала идея рукоположиться. Он объехал много городов. До Москвы долго жил в Ташкенте. Архиереи встречали его с распростертыми объятиями, но потом прогоняли. В лагере он прошел большую школу. Были подробные беседы с католическими прелатами, с бывшими эсэсовцами, с еврейскими и латышскими националистами, с профессорами русской литературы. Как человек способный и быстро схватывающий, он многое усвоил и был довольно образованным. Заявлял, что он немец – у него, действительно, мать была наполовину немка, остальное – еврейское. Потом пережил обращение в христианство и был крещен. Крестил его «карловацкий», кажется, священник. Отец Александр Мень вспоминал, как однажды Карелин привел к нему своего лагерного друга, Льва Консона: «Консон изображал его в образе Ставрогина, который совращал зеленую молодежь и всех губил. В его представлении Карелин был страшным, демоническим человеком. Я подумал: если Феликс заслан ко мне как провокатор, зачем он привел Льва Консона, который все это поведал? Или он думал, что Лев не проговорится? И через некоторое время я Феликсу прямо сказал: «Лева рассказывал о Вашем таком… богатом прошлом…» Он сказал: «Ну, вы понимаете, что я не мог вам всего рассказать сразу. Подумайте – пришел и сказал: я бывший стукач и убийца». Мне крыть было нечем. Действительно, он был прав: если бы человек пришел и так отрекомендовался, то, при всем моем «либерализме», я бы его, конечно, как-то принял, но с величайшим трудом. Это стоило бы больших усилий. Было бы трудно погасить в себе шевелящиеся сомнения. Так он меня убедил.

Впоследствии о Карелине много слышал от людей, сидевших с ним в лагере. Рассказывали о его пророчествах: он там высчитывал по книге Даниила конец света. Это получалось довольно талантливо, и на людей малоосведомленных действовало потрясающе. Помню, ко мне приехал один из бывших студентов, с которым я учился. Он просил, чтобы Феликс при мне рассказал эту историю. Друг был поражен – у него прямо рот открылся. Я-то, признаться, ни во что это не верил, потому что знал, что книга Даниила написана совсем о другом, и Апокалипсис – совершенно другое. Эта библейская алхимия, которая им преподносилась, была мне нипочем. Но Глеб был в восторге; некоторые дамы записывали за ним. Роль Феликса в этот ответственный момент оказалась роковой. Глеб и Николай Эшлиман писали письмо. Но ни один, ни другой не «тянули», и они попросили помощи у Феликса»6.

Священник Глеб Якунин. Начало 60-х годов

Когда письмо было готово, они принесли его владыке Эстонскому и Таллинскому Алексию (Ридигеру), который был в то время управделами. По их свидетельству, глаза его потеплели, когда он принимал документ. Почему-то им казалось, что письмо произведет благоприятное впечатление, хотя и подозревали, что будут репрессии. Отец Александр считал этот шаг роковым: «Я думал, что их запретят немедленно по прочтении документа. В день подачи я встретил Карелина, и он сказал мне торжественно: «Началось!» Я был мрачен и ответил, что очень жалко – такие два человека выпадают из наших рядов. На что он сказал, как Кайафа: «Что стоят два человека в сравнении с великим делом!» Письмо было подано в официальном порядке. Второе, но уже заявление – более удачное, на мой взгляд, – было отправлено правительству. Какое это произвело впечатление в высших церковных кругах, сказать не могу. Старенький патриарх реагировал противоречиво. Сначала он сказал: «Вот, все-таки нашлись порядочные люди!» А один видный церковный деятель, в то время находившийся в заграничной командировке, прочтя письмо двух священников, сказал: «Ну теперь стоит жить!» С другой стороны, патриарх сказал: «Они хотят поссорить меня с властями». Однако, он даже не поинтересовался ими. Не захотел познакомиться»6. Осенью 1965 года письмо, подписанное двумя священниками, было отослано патриарху Алексию (Симанскому) и председателю правительства СССР Н. Подгорному. Мгновенно оно разошлось в машинописных списках, попало за границу. Обширные отрывки из письма зачитывались радиостанциями, вещавшими на СССР: «Би-Би-Си», «Голосом Америки» и «Свободой».

Священник Сергий Желудков

Оба священника продолжали служить на своих приходах. А документ читался где-то в верхах, печатался за границей, передавался по «Би-Би-Си», и так прошло три месяца. Вскоре после подачи письма Карелин вместе с отцами явился к Анатолию Васильевичу Ведерникову домой с этим письмом. Они с упоением читали его вслух друзьям. Не будучи людьми, привыкшими к собственной письменной продукции, они были довольны не самим фактом, а формой. Отец Александр с юмором вспоминал: «Надеюсь, меня простят за некоторую комичность изображения – назревала трагедия, но комичность заключалась в том, что они читали вслух – а там семьдесят страниц на машинке! Я, для упражнения в терпении, присутствовал и слушал это чтение, и вскоре знал письмо наизусть. Самая забавная история приключилась, когда мы с отцом Сергием Желудковым пришли к отцу Николаю Эшлиману, и он стал опять зачитывать вслух весь текст, как будто Желудков неграмотный. А тот сидел и не слушал его. Впоследствии он мне признался – в это время решал другую задачу: подписывать или не подписывать. Он вообразил, что ему предложат этот документ подписать. И так пропустил все мимо ушей, находясь во внутреннем борении под удавьим взглядом сенбернара отца Николая, который там сидел.

Священники Александр Мень и Сергий Желудков

Потом устроили чтение у Анатолия Васильевича. Полагаю, что Анатолий Васильевич был несколько оскорблен, что ему вслух читают документ такой длинноты. К концу чтения я почувствовал, что все накалились до предела. Я предчувствовал, что сейчас произойдет взрыв. Но было поздно, надо было ехать за город домой, я сказал всем: «Арриведерчи» – и уехал. Позже мне рассказывали – когда окончилось чтение, позеленевшие слушатели вскочили, и началось побоище. Карелину говорили: «Что вы тут написали, гордыня!» – а он кричал: «Федор Студит тоже так говорил!» Произошло бурное препирательство – малоизящное и совершенно бессмысленное»7.

Отец Александр Мень вспоминал: «В среде рядового духовенства это вызвало большой отклик. Я в то время учился на заочном отделении Ленинградской духовной академии. Приезжали священники из самых разных краев страны – многие слышали об этом по радио, собирали для них деньги и вообще были страшно вдохновлены их действием. Отношение изменилось лишь потом, когда выяснилась диссидентская позиция подписавших письмо священников. (Я тогда уже употреблял это слово, хотя в политике оно еще не присутствовало: я употреблял его на более законном основании, потому что диссиденты – это церковные раскольники, оппозиционеры церковные, а вовсе не политические.) Я им говорил, что диссидентская позиция не поведет, куда нужно. Но пока они все-таки еще считали меня «своим» и на торжественные молебны в честь месяца или еще какого-то юбилея этого дела меня приглашали. Конечно, Феликс был заводилой. Это были бесконечные пророчества, без конца говорили, что вот-вот поднимется все Православие и что патриарх Кирилл Болгарский на каком-то званом обеде сказал председателю Совета по делам религий, Владимиру Куроедову: «Что-то у вас непорядки, раз такие письма пишут». Впрочем, этим все и кончилось. Приходили к ним сочувственные письма из-за границы от отдельных частных лиц, присылали им деньги, помогали. Но, бесспорно, позиция ими была занята крайняя. Никакой поддержки на самом деле не оказалось. Все схлынуло и погасло.

Священник Александр Мень. Середина 60-х годов

Наступил решительный момент. Я думал, что важно им сохраниться как священникам. Я их умолял сделать все, чтобы сохранить себя на приходах. Таким образом, письмо письмом – они войдут в историю, они совершили акт своей гражданской и церковной честности, – но они продолжали служить Церкви. Однако диссидентство начинало в них играть. Причины были разные. Феликс Карелин был просто экстремист, его несло. Фантастический человек. А Глеб – человек искренний и горячий. Что касается Николая Николаевича, то он – человек безапелляционный, и, заняв какую-то позицию, он всегда говорил: «Вот так, так, так», – авторитарный был человек и признать свою ошибку не мог (в тот момент его это подвело). Это я сейчас говорю не в осуждение – дела давно минувших дней, – а для истории.

Священник Александр Мень и Глеб Якунин. Начало 60-х годов

Вызвал их митрополит Крутицкий и Коломенский Пимен^8, избранный позже патриархом, и предложил им написать объяснительную записку с тремя пунктами. Первый пункт, если не ошибаюсь, – не изменили ли они своих взглядов; второй пункт – что они собираются дальше делать, и третий пункт – не собираются ли они извиниться перед епископатом за нанесенное оскорбление. Вместо того, чтобы сесть и написать вежливое письмо, мол, мы никого не собирались оскорблять, мы написали это с церковных позиций и с гражданских, и что это скорее наше вопрошание, нежели обличение (а ведь текст был очень обличительный, там было чуть ли не полторы страницы цитат из пророка Иезекииля, хотя начинался: «Нижайшие сыновья Святейшего Патриарха, пишем»9), а потом они ему сообщили, что пишется в Писании и так далее. Но они не стали этого писать, а пошли к Феликсу, который им, как я полагаю, надиктовал резкий ответ (или вдохновил на него), мол, взгляды наши не переменились, все у нас точно. Получилось даже как-то обвинительно. На другой день они были запрещены – временно, на какой-то срок. Они ответили обличением Патриархии – что их незаконно запретили. И тогда уже не лично Патриаршим, а синодальным постановлением – весь Синод собрался – их запретили. Причем члены Синода, которые подписались, – я потом выяснял, мои друзья спрашивали, – никогда их не видели – ни отца Николая Эшлимана, ни Глеба Якунина, – и вообще в этом деле не разобрались и даже по-моему им не интересовались»10.

13 мая 1966 года они были запрещены в священнослужении указом митрополита Крутицкого и Коломенского Пимена (Извекова). Ему патриархом Алексием I было поручено провести увещевательные беседы со священниками Глебом Якуниным и Николаем Эшлиманом. После беседы патриарху Алексию I был представлен доклад, на котором 13 мая 1966 года последовала резолюция: «<…> считаю необходимым освободить их от занимаемых должностей с наложением запрещения в священнослужении до полного их раскаяния, причем с предупреждением, что, в случае продолжения ими их порочной деятельности, возникает необходимость прибегнуть в отношении их к более суровым мерам, согласно с требованием Правил Церковных». 23 мая священники Глеб Якунин и Николай Эшлиман обратились с апелляцией в 1966 году в Священный Синод по этому поводу. 8 октября 1966 года Священный Синод постановил: «Имея в виду Апостольские правила 39 и 55 и IV Вселенского Собора правило 18, – запрещение Святейшим Патриархом священников Московской епархии Н. Эшлимана и Г. Якунина, до их раскаяния, наложено справедливо; апелляцию их, грубую и вызывающую в отношении Святейшего Патриарха, о снятии с них запрещения, – оставить без удовлетворения».

Священники решили ответить обличением патриархии – что их незаконно запретили. Протоиерей Владимир Тимаков вспоминал: «Время шло, «декабристы» (так отец Владимир называл двух священников, поскольку свое письмо они подали в декабре 1965 года – С.Б.) написали патриарху новую петицию. Наша с отцом Александром Менем задача была – убедить ревнителей веры в том, что если уж и писать воззвание, то приемлемое и по содержанию, и по объему. Нам удалось уговорить отца Николая и отца Глеба обсудить все в спокойной обстановке у меня дома. Для помощи в работе над письмом мы с отцом Александром пригласили отца Всеволода Шпиллера. Это был вынужденный маневр, поскольку мы понимали, что лично у нас не хватит ни сил, ни авторитета для достижения цели.

Выслушав меня, отец Всеволод задумался, но потом дал согласие. «Декабристов» же мы просто поставили перед фактом встречи со Шпиллером. В беседе с Эшлиманом и Якуниным отец Всеволод был, как всегда, на высоте. Выслушал их аргументы и, не выражая прямо своего несогласия, весьма красочно показал, что письмо недостаточно аргументировано и не выдерживает никакой критики ни с фактической, ни с этической стороны. Заседали мы, помнится, не менее трех часов. Говорил, в основном, отец Всеволод, которого мы с отцом Александром всячески поддерживали. В конечном счете, отец Всеволод описал итог, к которому приведет письмо, если оно будет получено патриархом в таком виде, и посоветовал «декабристам» доработать текст, подойдя к этому с предельной ответственностью. Результатом встречи стало то, что второму обличительному письму хода дано не было. Первое письмо в какой-то мере все же встряхнуло интеллигенцию, второе – не увидело света»11.

Один из архиереев как-то ехал с другом отца Александра в машине, ему кто-то сказал: «Что ж вы погубили двоих ребят – они молодые, горячие, надо было с ними поговорить». – «Да, – ответил он, – мы-то их не знали». Первое, что сказал Митрополит Пимен, когда вызвал Эшлимана: «Так-то вы меня отблагодарили, Николай Николаевич!» (Он многое сделал для его рукоположения). А тот ответил: «Я вам лично ничего плохого сделать не хотел, но я должен был свидетельствовать…» На что митрополит Пимен, отбывший при Сталине два лагерных срока, сказал: «плетью обуха не перешибешь».

Прошло длительное время, западная пропаганда о них начала забывать. Отец Александр предпринял последнюю попытку: «Мне было жалко, что они потеряны для Церкви. Поэтому на свой страх и риск пошел к митрополиту Никодиму (Ротову), зная, что это единственный человек, который способен вести диалог, и сказал: «Владыка, я этих людей знаю. Это люди хорошие, выступали честно и искренно. Я считаю, в ваших интересах, как председателя Отдела внешних церковных сношений, этот инцидент ликвидировать. Но думаю, что ликвидировать это иначе как посредством личной встречи невозможно. Политика показывает, что личные контакты дают больше, чем любые взаимные проклятья. Не согласились бы вы встретиться?» Он говорит: «С удовольствием встречусь!» Я говорю: «Ваше преосвященство, я им не сказал, что пошел к вам. Это я сделал на свой страх и риск. Если бы я им сказал, то, быть может, они бы воспротивились, а так явочным порядком я им скажу». Отправился я с одним священником к ним. А у них, как всегда, сборище, в которое входили Капитанчук, Регельсон и другие. Я докладываю: «Отцы, патриархия в лице митрополита Никодима хотела бы с вами поговорить. Я был там». Они говорят: «Ну зачем ты пошел к нему? Незачем с ними разговаривать! Мы не желаем с этими типами иметь дело». Я говорю: «Вас не убудет. Пойдите, поговорите – вы ни разу ни с кем не вступили в диалог, нельзя же так… Пускай они злодеи-негодяи, но вы-то люди – пойдите!» «Нет! Ни за что! Ляжем костьми и даже говорить с ними не будем. Это же мразь и мелочь какая-то!»

Я оказался в дурацком положении. Пришел в Чистый переулок и говорю: «Владыка, они не хотят. Ничего не поделаешь». – «Ну, раз нет – так нет». Начал мне говорить: «Я хочу быть патриархом, потому что пока я единственный, кто способен на это дело, а они напрасно думают, что одни идейные, я тоже из неверующей семьи, из партийной. Обратился и пришел в Церковь. Но мы не можем допустить, чтобы государственные и церковные законы противоречили друг другу». Я говорю: «Конечно, не можем. Да никто этого и не требует вовсе. Речь идет о том, чтобы соблюдались законы – государственные и церковные». Он это пропустил мимо ушей. Говорил, что должно быть полное согласие между Церковью и государством. Я не отрицал этого – и сейчас не отрицаю! Раз уж существует государство, какие ни есть у него законы, – надо с ними считаться. Впоследствии, официальные лица мне говорили: какие злодеи эти Эшлиман и Якунин! Я отвечал, что злодеи – те, кто спровоцировали их на это письмо. Те государственные лица на местах, секретари обкомов, которые осуществляли закрытие храмов и монастырей. Хрущевские инструкции создали ситуацию, которая породила это письмо. Вот кто виновник. Виноваты не те, кто протестует против нарушений, а нарушители закона.

Патриарх Московский и всея Руси Алексий I (Симанский)

Потом начался некоторый застой – священники Глеб и Николай начали отрицать Церковь все больше и больше. Патриарха называли только по фамилии – Симанский. На основании теории, что митрополит Сергий незаконно возглавил Церковь, говорили, что и патриарх Алексий незаконный. Хотя это не связано с понятием законности. Незаконность одного патриарха не влияет на законность другого. Не существует общепризнанных канонов, как избирать патриарха. Значит, никто не может претендовать на законность или каноничность. Они не признавали патриарха – ездили частенько в Тбилиси, общались с грузинским патриархом. Тот к ним относился хорошо, давал деньги. В Грузии в те времена не действовали ни церковные, ни гражданские законы. Царил полный произвол. Им нравилось туда ездить. Они часто бывали в Новом Афоне, облюбовали несколько мест и жили там»12.

За рубежом письмо двух священников имело широкий резонанс в православной среде. На него сочувственно откликнулись в США протоиерей Александр Шмеман, а в Париже – Никита Струве. Он писал: «Письмами двух священников не только восстанавливается достоинство Церкви, ими продолжается старый процесс оздоровления церковного строя. С давних времен, с неудачной и ненужной попытки патриарха Никона подчинить себе гражданскую власть, Церковь поработилась государству, тем самым утратив и свою внутреннюю свободу. Подчинение государству ведет неминуемо к утрате соборного начала, замененного своего рода непогрешимым авторитетом одного лица или небольшой группы. Подчиняться государству Церковь может лишь в лице своего возглавителя или верхушки, но не как свободное целое. Не случайно в синодальный период не было соборов, хотя фактически они были возможны. Конечно, нельзя провести знак полного равенства между подчинением Церкви правовому и номинально христианскому государству и порабощением Церкви государству активно безбожному. Во втором случае подчинение Церкви имеет кощунственный характер, хотя и находит себе ряд смягчающих обстоятельств.

Двухвековое синодальное пленение замутнило экклезиологическое сознание: некоторым, даже за рубежом, акция двух священников кажется непонятной и даже предосудительной по той только причине, что истина выражена не церковной властью, а независимо от нее и даже против нее. И это вопреки истории, которая гордится мужественным стоянием за правду одиноких лиц, будь то епископов (Иоанн Златоуст, Марк Ефесский), монахов (Максим Исповедник) или мирян (литовские братья), вопреки догмату Церкви утверждающему, что хранителем истины является весь народ Божий.

Письмо двух священников показывает, что заветы Всероссийского Собора 1917 года, смело вернувшегося к соборносвободной экклезиологии, не забыты. В трудных условиях церковных гонений оно стремится их продолжать и воплощать. Как экклезиологическое свидетельство, письмо двух священников имеет значение не только для данной ситуации в России, оно имеет силу для всего православия, я сказал бы даже – для 13 всего христианского мира» .

Глава IV

Катастрофа

Отрыв от реальности для священников, оказавшихся отстраненными от пастырского служения, оказался весьма опасным. Наиболее близким по духу отцу Александру Меню был священник Николай Эшлиман. Ему посвящены, быть может, наиболее проникновенные строки в его воспоминаниях. Немало помогли восстановить подлинный ход событий и воспоминания отца Александра конца 70-х годов. Незаурядная личность отца Николая занимает в них весомое место: «Отец Николай Эшлиман переживал пору своего расцвета. Он был оригинальнейшей личностью. Мы с ним встретились в 1956 году и сразу понравились друг другу. Он был аристократ в душе, человек с аристократическими манерами. В нем было что-то артистичное. Он свободно играл на фортепьяно, лепил, рисовал. В нем было что-то от богемы. У него один предок был шотландский деятель, второй – грузинский князь. Мать – дворянка из знатного рода. Яблочков, который изобрел электричество, тоже – двоюродный дед. Сам он прошел сложный путь богоисканий – увлекался мистикой, оккультными учениями, пел в храме, у него был отличный бас. Его женой была живая светская особа, симпатичная Ирина. Внучка Сергея Юльевича Витте, известного российского государственного деятеля.

Иерей Николай Эшлиман и о. А. Мень. 1960-е годы

Дом их на Малой Дмитровке, напротив Колонного зала, был своеобразным салоном, где собирались известные люди, пили, говорили, спорили. Николай вставал, говорил виолончельным голосом, авторитетно подавляя всех. У него были разнообразные знания, хотя достаточно поверхностные.

Слева направо – митрополит Никодим (Ротов), архиепископ Алексий (Ридигер), патриарх Алексий I (Симанский, сидит) и митрополит Пимен (Извеков). Конец 60-х годов. Кремлевский дворец

Он был очень обаятельным человеком, разносторонним и привлекающим. О нем говорили с придыханием: «Николай Николаевич!» У него были проекты – что-то перекрасить, перестроить, создать. Воцерковление произошло сравнительно недавно. Я познакомился с ним у Володи Рожкова, который тогда был студентом семинарии. И сразу почувствовал интеллигентного, умного человека. Он был старше меня. Как всякий человек барственного склада, никогда ничего не доводил до конца. Он не закончил художественного образования – немножко играл, хорошо и захватывающе. Числился художником, расписывал храмы, немного пел. Всего было понемногу, но все получалось очаровательно. Это человек, от которого все были без ума. Мы с ним тогда подружились. Он нашел себя в священстве и преобразился. Вся муть слетела, как будто ее не было. Далось ему это трудно. Когда он просил рукоположения как певчий храма, то стал приходить в канцелярию Патриархии, где тогда был архимандрит Никодим (Ротов), нынешний митрополит Ленинградский. Уже тогда он отличался чудовищной способностью к волоките. Видимо, он пророчески предчувствовал, во что это выльется. Но каждый день, как на работу, Николай ходил к нему и ему говорили: «Приходите завтра».

Вряд ли бы архимандрит Никодим помог Николаю Эшлиману рукоположиться. Но возлюбил его Пимен, ныне патриарх Московский. Он души не чаял в Николае Николаевиче, как в певце и был расположен к нему. Задумал владыка Пимен, тогда еще молодой епископ, рукоположить Эшлимана не мытьем, так катаньем. Он его уговорил поехать в Кострому, где временно исполнял обязанности Костромского епископа, и там его рукоположил. Потом, сделав ход конем, перевел в Москву. Его служение было потрясающим. Во-первых, голос. Во-вторых, молитва в нем пробудилась необычайно. Он был человек, склонным к мистическому и к мистификации. Он мне рассказывал историю, как вдруг в алтаре сама вспыхнула лампада. Я относился к этому снисходительно, любя его. Хотя всегда говорил, что от мистики такого рода до мистификации всего один шаг. Он с большим вдохновением рассказывал о снах, которые видела монахиня в его храме, явление дьявола в каком-то образе. Его сильно увлекала демонология.

Служил он, как редко кто служил когда-либо. Проповедовал отлично. Народ его очень полюбил. Он служил в Куркино. Там большой приход. Это практически Москва. Я присутствовал на его службе и видел, как народ его любит. Потому что он был барин. В хорошем смысле слова. Они чувствовали в нем господина. Это сразу психологически ощущалось. Он, естественно, это принимал. У нас, интеллигентов, психология другая. Мы с ним как-то зашли в кафе – только стали вводить самообслуживание. Он не мог ходить с подносом. Зовет девушку и договаривается, чтобы она пришла и обслужила нас. Не потому, что ему лень было встать. Это было ему органично присуще. Он был наделен редким шармом. Как говорил отец Владимир Рожков, в Москве было три самых знаменитых гурмана-кулинара – Эшлиман на втором месте. Он готовил сверхъестественные виды пищи. Все быстро схватывал. Прочитает что то в «Науке и религии» и уже рассказывает, как специалист в этом деле»1.

С отцом Николаем в первой половине 60-х годов отец Александр постоянно общался. Это было подлинное родство душ: «Не было никого, с кем бы я тогда так тесно был связан. Причем эта связь перешла почти в телепатическую. Мы сравнивали, какие проповеди говорили в один и тот же день, и оказывалось, что мы говорили одно и то же. Возникло исключительное единство, хотя мы очень разные люди. Он был обращенный, а я церковным человеком с детства. Он был аристократом – я им не был никогда. В период нашей близости, совместных работ и встреч мы обсуждали приходские дела, как нам работать в Церкви. В это время начались самые активные антирелигиозные выступления. 1958 год – это начало хрущевской атаки. Началось закрытие храмов, пресса была полна выпадов против Церкви»2.

Карелин Ф.В.

Отец Александр вспоминал печальные события, которые последовали вслед за запрещением в служении двух священников. Эта история существует в двух вариантах. Один принадлежит отцу Александру Меню. В конце 70-х годов он надиктовал на магнитофон воспоминания об этом периоде, не особо вдаваясь в подробности карелинского «откровения» и поездки москвичей на Новый Афон, поскольку в это время отдыхал на озере Селигер. Второй вариант изложен Львом Регельсоном, непосредственным участником описываемых событий. Отец Александр вспоминал: «И все время у них были «радения»: разговоры «за сухим или мокрым», воспламеняющие друг друга, когда все приходили в состояние накала: «Вот поднимется, вот начнется». В такой среде быстро развиваются апокалиптические веяния. Карелин, который всегда жил этим, тут же вонзался. Начинались размышления над книгой Даниила, над Апокалипсисом – то, с чем Феликс явился в Москву. Возникала накаленная, нездоровая атмосфера. Я предвидел, что вот-вот они душевно сорвутся. Тогда, чтобы как-то занять их и некоторых наших ребят-прихожан, предложил: «Вы все равно собираетесь, выпиваете. К чему эта говорильня? У нас огромный изъян: все толкуют про богословие, но в богословском плане невежественны – в том числе и вы. Давайте начнем хотя бы изучать богословие». Предложение было встречено бурно. В комнатке около Хамовнического храма собрались все. Были там и мои прихожане, и отцы, и Карелин. Он произнес тут же торжественную речь, от которой меня стошнило: сказал, что открывается «частная духовная академия», и он – «ректор академии». Я едва перенес эту ситуацию и больше ни разу не переступил порога этой комнаты, сославшись на занятость. Я не мог больше этого выносить – душа не принимала.

Мне был представлен на утверждение план их занятий. Так, по названиям было похоже на богословие. Стали они изучать и читать. С каждым разом я чувствовал по своим прихожанам, что они дуреют. Феликс – человек способный, талантливый, все быстро схватывал. Из обрывков того, что читал, строил свое, весьма схематическое, параноидальное, апокалиптическое богословие. Были интересные ходы, но в основном схемочки, одна на другую накладывались цифры. Что-то было в этом тягостное и неприятное. И потом слышу от ребят какие-то мракобесные заявления. Я говорю: «Где это вы нахватались такого?» – «А вот, мы там…». А дальше – хуже. Тогда я начал сопротивляться, говорил, что это совершенная чепуха. Меня задело следующее: перепечатали какую-то религиозную книгу (уже не помню, какую, но совершенно невинную) – и вдруг кто-то из мальчиков мне заявляет: «Цензура ее отклонила». Я говорю: «Что это за новости такие? Какая цензура?» Оказалось, эта «академия» уже породила цензуру: Карелин сказал, что эту книгу «нельзя пропускать». Со смаком стали поговаривать об инквизиции. Все катилось в сторону патологического фанатизма.

В этот период я усиленно учил иврит, переводил куски из пророков, готовился к писанию книги о пророках. С 1968 года мои книги впервые стали печатать. Правда, в 1967 году вышла книга Франциска Сальского. Еще в 1955 году в Сибири я нашел книжку Франциска де Саль издания 1818 года. Она мне очень понравилась, я решил обязательно сделать ее достоянием читающей публики. Вернувшись в Москву, нашел французский подлинник, а моя тетка, Вера Яковлевна Василевская, сделала перевод. Мы его пустили среди людей, и он впоследствии дошел до брюссельского издательства «Жизнь с Богом», где книга и вышла с предисловием одного из наших московских людей. А в 1968 году я впервые держал в руках книжку «Сын Человеческий» – не веря своим глазам. Она вышла анонимно, псевдоним «Андрей Боголюбов» издатели в Брюсселе придумали сами. И как раз в это самое время наступили два кризисных момента. Номер один – это доносы, которые на меня писал настоятель Покровского храма в Тарасовке, Серафим Голубцов, чудовищные по своей убойной силе. А второй – кризис в группе Эшлимана, Феликса и других.

Я чувствовал, что разрыв неизбежен – разрыв с людьми, которые уводят наших ребят в сторону. Случилось это на Рождество 1967 года, когда мы были приглашены к ним. Там присутствовали Регельсон, Капитанчук, они нас принимали с торжественностью, спрашивали, как нравится убранство – они навешали всяких символов, это была детская дурацкая игра. И потом за столом Феликс произнес проповедь – именно проповедь на моральную тему, причем это совпало с его собственными совершенно противоположными жизненными ситуациями. Все выглядело не только искусственно, но и фальшиво. На всех надели картонные короны, и у меня появилась мысль: сидят околпаченные люди. Я отказался, но на бедного моего друга, который со мною был – тоже духовное лицо, – все-таки умудрились напялить корону. Я потом ушел оттуда.

Слева направо – Лев Регельсон, священник Глеб Якунин и Виктор Капитанчук

Через несколько дней у нас с Регельсоном произошел разговор. «Мы в разных церквах», – сказал он. Я ответил, что Церковь одна, и что Феликс их губит, что его подослал либо КГБ, либо сатана – я до сих пор не могу решить, кто конкретно. Регельсон разъярился. А тут одна женщина сказала, что она якобы видела Карелина в тех местах, где не следует бывать – в приемной на Лубянке. Это был миф, как потом оказалось. Я это сразу воспринял как миф, но заметил, что раз такие вещи «ходят», это либо прямо действует сатана, либо сатана действует через врагов. Тогда Феликс явился ко мне, чтобы выяснить отношения. Мы ночью, после всенощной, ходили вокруг храма, а я его поддразнивал: вокруг нас кругами бегала собака. Я ему говорил, что это Мефистофель, который некогда пуделем ходил вокруг Фауста. Феликс быстро, лихорадочно крестился и оглядывался по сторонам. Я ему сказал, что он нанес огромный урон, частично разрушил наш приход и замутил голову нашим ребятам. А он сказал, что я не доверяю ему, что он ходил ко мне на исповедь, а теперь я предал его, перестав ему доверять. Я промолчал – не хотел говорить, что человек, который был секретным агентом в течение ряда лет, убийцей и провокатором, не может претендовать на прозрачность. Хотя я никогда не подозревал его в неискренности. И впоследствии убедился, что все подозрения относительно него были напрасными – он был совершенно честен»3.

И все же в конце 60-х годов произошел полный разрыв: «Я поставил ребят перед выбором: либо вы с ним, либо вы остаетесь в нашем приходе. С ним остались двое: Капитанчук и Лев Регельсон. Все остальные примкнули к нашему приходу. С ним остались Глеб Якунин и Николай Эшлиман. С ними я продолжал поддерживать отношения, но они все реже ко мне приезжали, и отношения становились все более холодными. Году в 1968, кажется, на каком-то торжестве, мы разговаривали с отцом Николаем, и он говорит: «Феликс – человек Божий, посланный свыше». А через три месяца приехал ко мне и сказал: «Это сатана, и я с ним порвал». Что же произошло? Группа, состоявшая из Николая, Глеба, Феликса, Капитанчука, Льва Регельсона без конца заседала у Николая то в саду, то в доме. Обсуждали, горячились, выпивали, мечтали. Жили мифами, полностью оторвавшись от действительности. Оперировали вымышленными ситуациями, слушали западное радио, которое еще больше подогревало фантастические картины: что все Православие поднимется, все перевернется, раскол, и так далее. Именно в это время я пытался вывести их на переговоры с Патриархией, но не удалось. Я был полностью занят работой – и приходской, и литературной»4.

А буквально через год после запрещения в служении произошли события, которые окончательно выявили сущность лжепророчеств Карелина. Многие годы спустя непосредственный участник всех событий, Лев Регельсон, вспоминал: «Афонские события начались ровно через год – в 1967 году, после очередной совместной поездки. Случилось так, что о. Николай Эшлиман задержался в Новом Афоне, и мы возвращались вчетвером: Карелин, Якунин, Капитанчук и я. В купе поезда продолжались наши обычные собеседования. И вот что с нами произошло. В какой-то момент мы осознали, что «шестая печать» Апокалипсиса Иоанна означает вовсе не атомную войну, как раньше полагал Феликс, но скорее какой-то геофизический катаклизм. Никакого откровения свыше при этом не было, мы просто непредвзято прочитали текст. Таких моментов у нас и до, и после было множество, и мы, как всегда, пережили это новое постижение с воодушевлением. Но сразу после этого произошло то, чего мы сами придумать никак не могли: путем сплетения символов, явно не случайного, нам было указана определенная дата, а именно 10 июля. Затем это число было подтверждено другим сочетаниям знаков, никак не связанным с первым.

Откровение исчерпывалось датой: нам не был указан год, а главное – не было указано, что же именно в этот день должно произойти. Все остальное мы «домыслили» сами, при этом, в силу еще недостаточной опытности, не всегда четко отделяя действительное содержание откровения от наших «добавлений». «Домыслили» мы следующее: 10 июля наступающего 1968 года, может (именно только «может») произойти некий катаклизм, например, столкновение астероида с поверхностью Земли. Ничего невозможного в этом нет: кстати, через месяц ученые заговорили о приближении к Земле астероида «Икар». Даже был депутатский запрос в британском парламенте: что собирается предпринять правительство в связи с этой угрозой? Но мы-то в поезде про этот «Икар» еще ничего не знали!? Однако даже после этих сообщений по радио мы не имели права ничего утверждать – была только некоторая вероятность столкновения. У нас хватило трезвости признать, что никакого определенного откровения на этот счет мы не получили; точно так мы об этом и рассказывали тем немногим, с кем сочли нужным поделиться»5.

Объясняя те давние события и ретроспективно оценивая их в начале XXI века, Лев Регельсон пытается придать им характер откровения, причем сам признается, что это не было «откровением свыше». Для человека верующего это означает, что так называемое «откровение» пришло «снизу», от лукавого. Тем более, что оно не сбылось. Тем не менее, он настаивает на истинности «откровения». А в тогдашней жизни православной Москвы это «откровение» приняло облик откровенного соблазна. Лев Регельсон после выхода книги отца Александра Меня «О себе» счел необходимым спустя с лишком сорок лет дать свою интерпретацию событий: «Тех, кому мы (в основном именно я, хотя в этом Феликс меня и удерживал) об этом рассказали, оказалось не более десяти-пятнадцати человек. А уж они разнесли все это дальше: и, конечно, без всяких этих наших оговорок и уточнений: что, мол, это только вероятность, а не уверенность, и что в крайнем случае речь идет только о начале длительной апокалиптической эпохи. Народ у нас в этих вопросах прост до наивности и лишними сложностями свой разум не обременяет: «конец света» – и все тут! Все или ничего! Считать «больше, чем до двух» в таких делах почему-то не принято. Конечно, речь идет не о «народе», а о нашей церковной интеллигенции. Поскольку вероятность катастрофы все же была, и мы не имели права ее игнорировать, то мы приняли вполне рациональное и компромиссное решение: проповедью не заниматься, осторожно сообщить о наших опасениях только ближайшим друзьям, а самим быть в этот день на Иверской горе.

Слева направо – священник Николай Гайнов с матушкой и дочерьми. Крайние справа – священник Глеб Якунин с дочерью Машей

При этом каждый поступал по своему личному усмотрению. Капитанчук и я взяли с собой жен с грудными младенцами, Феликс – больную престарелую мать. Был также привезен большой чемодан с бумагами и книгами: подготовительные материалы к анализу «новоявленного лжеучения митрополита Никодима Ротова». Мы полагали, что после ожидаемого катаклизма продолжится жизнь со всеми ее заботами: и церковные проблемы, которые нас тогда волновали, не только не исчезнут, но еще более обострятся. О. Глеб, в предвидении массового крещения местных жителей после этих событий, даже захватил с собой комплект икон и пятьсот крестиков. Отец Николай Эшлиман с января 1968 года от нас отошел, по-видимому, опасаясь публичного «позора», если «ничего не случится». Неожиданно появился отец Николай Гайнов: по своему духовному складу человек трезвый и рациональный, он отнесся к нашим ожиданиям со всей серьезностью и поехал вместе с нами. Но поехал один, без семьи, и через две недели вернулся, поскольку истекал его церковный отпуск. Отец Глеб тоже был один – его супруга энтузиазма не проявила, а настаивать, даже по отношению к членам семьи, никто из нас не считал себя вправе. Вот, собственно, и весь состав нашей паломнической группы. Получается два священника и три мирянина с семьями»6.

Эта поездка на Новый Афон и апокалиптические чаяния серьезно ударили по репутации двух священников. Эхом оно отозвалось и за рубежами России. Отец Николай Эшлиман разобрался в темных пророчествах Феликса Карелина. Поэтому он дистанцировался и от него, и от его тогдашнего окружения. Он увидел подлинную сущность Карелина и болезненно переживал крушение иллюзий, связанных с его деятельностью. Отец Александр Мень вспоминал: «Разочарование окончательно надломило его. После этого отец Николай Эшлиман сказал мне, что его представления о Феликсе как о божьем человеке никуда не годятся. И полностью от него отошел. Но катастрофа была для него слишком тяжела, он не смог этого пережить. Я пытался его поддержать. Он душевно настолько изменился, что стал совершенно другим человеком. Я никогда в жизни не встречал подобного рода метаморфозы личности. Весь слой духовности – значительный, насыщенный мистицизмом, – смыло начисто. Обнаружился изначальный слой, весьма поверхностный. Мы с ним, будучи по-настоящему близкими друзьями – вдруг оказались людьми совершенно чужими, которые не только не понимали друг друга, но которым не о чем было говорить. Я приехал через год на этот самый Афон – по следам «робинзонов», – пытаясь разобраться, что к чему. И его пригласил. Он поехал раньше, встретил нас радостный. Я думаю: «Может быть, мы найдем путь к возвращению…» Но он только непрерывно пил. Кавказ, сухое вино… Он сидел, начинал о чем-то рассуждать… Без конца был на людях… Мы сидели на берегу моря; он молчал – я понял, что мы разделены непроходимой бездной.

У него начались тяжелые депрессии, которые он разгонял только выпивкой. По некоторым признакам врачи, к которым я его устраивал, предполагали, что у него интоксикация туберкулезного типа, которая поражает нервную систему. Но это была гипотеза. В больницу он попадал неоднократно. Отец Николай не был той открытой русской душой, которая способна покаяться! Он человек аристократичный, ему было страшно, мучительно – не хотелось встречаться ни со мной, ни с кем-то еще из своих церковных друзей. Не позволял характер. Он мог существовать только «на коне». И это было самое тяжелое крушение человеческой судьбы, которое я когда-либо видел в жизни.

Протоиерей Всеволод Шпиллер

Я его звал, писал неоднократно. Когда узнал, что он странствует – нашел другую семью и ушел из дома, – я написал: «Может быть, это тебя останавливает? Так твои личные дела ничего не могут изменить в наших отношениях». Но он не откликнулся!

Необычайной одаренности пастырь получил непоправимый удар, который сшиб его с ног. Я считаю, что в этом в значительной степени повинен Феликс, который создал истерическую атмосферу, а отец Николай был склонен к экзальтации. Я знал, что он не выдержит. Нельзя было ежедневно жить в ожидании конца света, ждать знамений и знаков. Феликс остался с Капитанчуком и Регельсоном, затем по очереди со всеми разругался. Остался один, потом примкнул к неославянофилам, стал истинно русский человек. Иногда появлялся в московском храме Ильи Обыденного. Отпустил длинную седую бороду. Старушки, принимая его за священника, подходили к нему под благословение. Регельсон, которого он от себя отставил, приехал как-то ко мне в храм. Я не стал напоминать ему наш разговор о том, что мы в разных церквах. Я ему сказал, что храм наш открыт. Я не хотел, чтобы он возвращался в наш приход. Потому что видел – это бесполезно. Когда я только крестил его, он сразу стал мудрить, пошел в народ со своими идеями. А это плохо. Человек не успел дослушать, не успел дочитать, как уже что-то «выдал». Так ничему никогда не научишься»7.

Прошло три года. Отец Александр Мень вспоминал: «Вдруг на них сошло озарение, что скоро приближается конец света и что в этом году будут те знамения, которые описаны в Апокалипсисе: будут землетрясения и так далее. Они собрали массу людей и стали их уговаривать. Лев Регельсон ходил по домам знакомых и всем упорно говорил, что скоро будет конец света или, по крайней мере, Москва погибнет. Все кинулись из Москвы, продавая свое имущество, и уехали на Новый Афон. Вокруг Нового Афона был создан миф, что это место святое и там нет нечестивых… Ждали грандиозных событий, которые подвигнут к крещению массы. Они опять взяли с собой мешочки с крестиками, чтобы крестить толпы паникующих людей – хотя чего стоит такое, со страхом, крещение?

Я не придал этому значения и уехал отдыхать на озеро Селигер. А в это время наши знакомые сходили с ума – он подействовал на многих. Только Шпиллер успел их уберечь. На эту провокацию поддались три священника и двадцать мирян. Один священник, который туда поехал, бросил без всякого объяснения свой приход, его сняли со службы. Когда я вернулся в Москву, то с ужасом узнал, что тут было такое смятение в наших рядах. Были тяжелые переживания у этих людей, но – ничего из пророчеств не сбылось. Что касается Глеба, то он впал в некую такую грусть после всего этого, но его спасла более крепкая натура, чем у отца Николая. Потом он принял руководство группой по защите прав верующих. Эта деятельность из всех видов деятельности, пожалуй, самая подходящая и родная душе отца Глеба.

Из этой истории, из попытки создать некую церковную оппозицию можно сделать несколько выводов. Вывод номер один: оппозиция возможна, только когда есть, на что опираться. Во-вторых, для нее должны быть условия. В этом случае все было иллюзорно. Не было сил, на которые можно было опираться, не было условий. Мне казалось, что надо было непрерывно и терпеливо работать по выработке этих условий – хотя бы внутренних. Слишком тонкой была пленка из активных мирян, активных священников. Тогда активных священников на пальцах можно было пересчитать – десяток был (теперь их стало еще меньше). Надо было увеличить это число и работать на совесть. Я не хочу сказать, что против такого рода деятельности. Но я считал, что она преждевременна, что ничего еще не сделано для того, чтобы можно было выступить. И хотя я всегда ценил мужество в людях, но у меня вызывает тревогу курица, которая кудахчет, но снесла она еще только одно маленькое яичко. На самом деле – рано, рано… Для истории десять-пятнадцать лет – ничтожный срок. После того как в течение десятилетий церковная жизнь была разрушена и сломлена, после того как в течение столетий в нее вносились различные искажающие ее структуры, – для того чтобы возродить ее, нужна была совместная, сотрудническая, упорная и терпеливая, спокойная работа на местах, работа в приходах, работа с людьми – христианский труд»8.

Отец Глеб Якунин выстоял в этих нелегких испытаниях. Но надолго замолчал. Хотя внутренняя работа по осмыслению пережитого шла в нем постоянно.

Глава V

Страсти вокруг Ватиканского Собора

Для того чтобы понять события, разворачивавшиеся во второй половине 70-х годов, необходимо сделать небольшой исторический экскурс и возвратиться в период конца 50-х годов XX столетия, чтобы немного коснуться важнейших событий жизни Католической Церкви.

Священник Глеб Якунин приложил, быть может, больше усилий, чем кто-либо, чтобы пролить свет на крайне туманные отношения между РПЦ и Ватиканом. Благодаря ему становятся более прозрачными дипломатические отношения между двумя Церквами накануне Второго Ватиканского Собора.

Папа Иоанн ХХIII

В 1958 году был избран новый папа Римский, бывший патриарх Венеции Анджело Ронкалли, принявший имя Иоанна XXIII. На момент избрания ему было семьдесят семь лет, и кардиналы не ожидали, что новоизбранный папа сможет как-либо изменить жизнь католической Церкви. Однако, они ошибались. Уже в июне 1959 года новый папа объявил намерении созвать очередной Собор, который получил название II Ватиканского. Принимая это решение, папа знал о диагнозе, который был поставлен врачами: у него диагносцировали рак желудка. Однако, он отказался от операции, понимая, что может не перенести последствий наркоза. Менее, чем за год до его смерти, в 1962 году, Собор все же был созван и начал свои заседания. Основной задачей Собора папа считал оздоровление церковной жизни (эту тактику он называл «Аджорнаменто»), а для этого намеревался провести ряд важных реформ. В 1960 году впервые за четыреста лет произошла встреча в Риме папы с архиепископом Кентерберийским Джеффри Фишером. Это был первый шаг к налаживанию межхристианских отношений с протестантизмом. Вторая задача – избавление мира от войн, которые папа считал бичом человечества. Новый папа был талантливым дипломатом. Он добился того, что прошли переговоры между Римом и Фанаром, центром мирового Православия. Более того, он предложил Фанару и Москве, а также предстоятелям других Православных Церквей прислать на Собор своих наблюдателей.

Особую роль в налаживании межхристианских отношений сыграл Секретариат по христианскому единству, учрежденный папой Иоанном XXIII в 1960 году, и Отдел внешних церковных сношений Московского Патриархата, который в 1960 году возглавил архимандрит Никодим (Ротов). Когда в 1960 году в ЦК КПСС решался вопрос о смещении с поста руководителя ОВЦС митрополита Николая (Ярушевича), председатель КГБ Александр Шелепин высказался о его преемнике вполне определенно: «КГБ считал бы целесообразным на должность председателя отдела внешних церковных связей назначить архимандрита Никодима Ротова и выдвинуть его как представителя Русской православной церкви для участия в деятельности Всемирного совета мира и Советского комитета защиты мира»1. В течение трех лет архимандрит Никодим находился в Израиле, возглавляя Русскую духовную миссию.

Митрополит Никодим (Ротов)

Руководство КГБ и лично его председатель Александр Шелепин высоко оценили успехи молодого архимандрита Никодима (Ротова), проведшего три года в Израиле, возглавляя Русскую Духовную миссию^2. Не секрет, что, командируя за рубеж церковных деятелей, КГБ всегда вербовал их, предупреждая, что иногда придется выполнять не свойственную их сану работу. Благодаря усилиям Шелепина архимандрит Никодим (вскоре он стал архиепископом) сменил на посту председателя ОВЦС митрополита Крутицкого и Коломенского Николая (Ярушевича). Внешне архимандрит Никодим выглядел как обычный православный монах образца XIX века – не стриг волос, носил сапоги, никогда не появлялся в светской одежде. И его облик – он был невысокого роста, коренастый, неулыбчивый – не вызывал симпатий у советских чиновников. Но сотрудники внешней разведки КГБ высоко ценили способности молодого монаха. Еще в конце 50-х годов они познакомили его с молодым иезуитом испанского происхождения Мигуэлем (он сам себя называл Михаилом, следуя православной традиции) Арранцем^3.

В центре – митрополит Никодим (Ротов), протоиерей Виталий Боровой. Обсуждение участия во II Ватиканском Соборе. Обложка журнала Лайф

В конце 50-х – начале 60-х годов менялась внешняя политика РПЦ. Под влиянием протестов на Западе против новых гонений на Русскую Церковь, в ЦК КПСС было принято решение о более активном участии РПЦ в экуменическом движении. Богоборцы рассчитывали, что православный епископат, участвуя в экуменических встречах на Западе, будет свидетельствовать: в СССР нет тотальных гонений на христиан. В декабре 1959 года Советский Союз посетила делегация протестантской экуменической структуры – Всемирного Совета Церквей во главе с доктором Виссерт Хуфтом. Летом 1960 года патриарх Алексий I и ЦК ВСЦ обменялись приветственными посланиями. Это была своеобразная демонстрация открытости и свободы РПЦ перед Западом. 30 марта 1961 года Священный Синод по докладу епископа Ярославского и Ростовского Никодима (Готова) вынес решение о вхождении Русской Православной Церкви в ВСЦ. 18 июля 1961 года Архиерейский Собор Русской Православной Церкви, собравшийся в Свято-Троицкой Сергиевой лавре, одобрил позицию Священного Синода относительно вступления Русской Православной Церкви в ВСЦ. На этом же заседании Синода после доклада митрополита Тульского и Белевского Пимена (Извекова) было принято решение об отстранении священника от хозяйственной деятельности прихода. Таким образом, священник становился наемником, которого в любой момент могла уволить «двадцатка». После решения Синода РПЦ 20 ноября 1961 года на третьей ассамблее ВСЦ в Нью-Дели состоялось торжественное вступление Русской Православной Церкви в ВСЦ. Делегацию Русской Православной Церкви из семнадцати человек^4 возглавлял архиепископ Никодим (Ротов). Его сопровождали недавно ставший епископом Алексий (Ридигер), архимандрит Питирим (Нечаев), архиепископ Брюссельский Василий (Кривошеин), протоиерей Виталий Боровой. Вместе с Русской Православной Церковью были приняты православные Церкви из стран Восточной Европы (Румынская, Болгарская и Польская).

Встреча в Москве. Слева направо – второй – кардинал Виллебрандс, патриарх Алексий I, архиепископ Никодим (Ротов)

Первые переговоры представителей Католической Церкви с представителями Московского Патриархата по вопросу о приглашении православных наблюдателей на Ватиканский Собор прошли вовремя Генеральной ассамблеи Всемирного Совета Церквей в Нью-Дели. Она длилась с 18 ноября по 6 декабря 1961 года. Наблюдателем от Римско-Католической Церкви на ассамблее был секретарь Папского секретариата по единству христиан, монсеньор Йоханнес Виллебранде, которому удалось наладить добрые отношения с членами русской делегации. В отчете председателю Секретариата по христианскому единству, кардиналу Августину Беа, он отмечал: «У нас состоялись продолжительные беседы с несколькими русскими епископами и особенно с монсеньором Никодимом, которые произвели на нас самое лучшее впечатление»5. Общение с православными делегатами показало, что с их стороны «отношение к Католической Церкви в целом открытое, даже среди русских»6. По ходу разговора его тон становился все менее официальным и все более доверительным. Говоря о ситуации в Советском Союзе, архиепископ признал, что по отношению к Церкви она чрезвычайно тяжелая: в стране усиливается атеистическая пропаганда, государство оказывает на Церковь административное давление, многие покинули Церковь, другие не могут регулярно посещать храмы. «Мы вовсе не являемся коммунистами, – подчеркнул архиепископ, имея в виду иерархов Русской Церкви, – но католики должны понять нашу сложную ситуацию»7.

Внутри Совета по делам РПЦ в тот момент не было единого мнения относительного того, следует или нет выстраивать отношения с Ватиканом. Сталин не мог забыть призыва папы Пия XI в 1930 году молиться за гонимую Русскую Церковь. Советская пресса окрестила этот призыв как «крестовый поход» против коммунистической России. Не забыл Генеральный секретарь и его преемника – папу Пия XII, – который ставил на одну доску нацизм и коммунизм. Заместитель председателя Совета, генерал-майор КГБ Виктор Титов, сделавший карьеру в сталинские времена, относился враждебно к Ватикану. Это был опытный контрразведчик, он прошел Вторую мировую войну, работал под прикрытием в различных западных странах, даже в ООН. Виктор Титов считал, что Ватикан является открытым врагом СССР и необходимо разоблачать политику католиков (и в особенности – иезуитов). Архимандрит Никодим во время пребывания в Израиле, где он имел свободный доступ к источникам информации, внимательно следил за событиями в Риме. Он оказался не так прост и наивен, как казался некоторым чиновникам из Совета по делам РПЦ. Умный, энергичный, работоспособный, беспрекословно принимавший все правила игры, навязанные Церкви богоборцами, он умел предлагать и продвигать нестандартные решения. Им была разработана стратегия новой позиции РПЦ перед лицом Запада, которая была принята ЦК КПСС.

Кардинал Виллебрандс

На вопрос Виллебрандса, является ли позиция Русской Церкви, выраженная в статье «Журнала Московской Патриархии» под заголовком «Non possumus» («Мы не можем»), окончательной, архиепископ Никодим намекнул, что она может измениться, если изменится политика Ватикана: «Вопрос об официальном приглашении (наблюдателей Русской Церкви на Собор) является пока слишком деликатным, но если Рим проявит дружеский жест по отношению к Православной Церкви, все, без сомнения, станет возможным»8. Виллебранде со своей стороны выразил озабоченность католического руководства в связи с ликвидацией Украинской Греко-Католической Церкви в СССР в послевоенный период, что осложнило отношения между Римом и Москвой. В ответ архиепископ сдержанно признал, что «с этой стороны были допущены ошибки», призвав, однако, не останавливаться на этом препятствии, а надеяться, что в будущем можно будет преодолеть и его^9.

Член Политбюро Михаил Суслов

Вряд ли собеседники в Нью-Дели во всей полноте понимали друг друга. Виллебранде, конечно же, был информирован относительно развернутой в СССР новой попытки уничтожить не только христианство, но и другие вероисповедания. Но, как человек, выросший и сформировавшийся в свободном мире, он не мог представить себе, что химеру, уже потерпевшую крушение в начале 40-х годов, коммунистическое руководство вновь попыталось реанимировать. Инициатива гонений исходила от Михаила Суслова – главного идеолога послевоенных большевиков. Впервые в послевоенный период он пытался возобновить наступление на Русскую Церковь – сначала при жизни Сталина, в 1949 году, затем в 1954 году. Но борьба за власть внутри высшего руководства СССР и отчасти внешние обстоятельства помешали ему тогда развернуть новое наступление на религию. Однако в 1958 году этот миг настал. Сам Хрущев был равнодушен к проблемам религии – это была сфера весьма далекая от его интересов. Но уже при нем началось, завершившееся в эпоху Брежнева, формирование так называемого «коллективного руководства», в котором роль первой скрипки на протяжении почти четверти века играл главный идеолог партии Михаил Суслов.

8 мая 1958 года состоялось совещание работников отдела пропаганды, науки, школ и ВУЗов, культуры ЦК КПСС, Всесоюзного общества по распространению политических и научных знаний, Госполитиздата, газет и журналов, ЦК ВЛКСМ, Совета по делам РПЦ и Совета по делам религиозных культов. В результате этого совещания появилась записка Отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС по союзным республикам «О недостатках научно-атеистической пропаганды». В записке был подвергнут резкой критике Совет по делам РПЦ, возглавляемый Георгием Карповым. Если в 1949 и 1954 годах Карпову удалось противостать нападкам Суслова, то в этот раз ему пришлось подчиниться новому курсу.

Уже летом 1958 года Совет разработал ряд документов, ограничивающих деятельность Русской Церкви, в частности – «О монастырях в СССР» и «О налоговом обложении доходов предприятий епархиальных управлений, а также доходов монастырей». Эти документы легли в основу решений Правительства, принятых осенью 1958 года. А 4 октября 1958 года ЦК КПСС благодаря непрекращающемуся натиску главного идеолога Суслова принял секретное постановление: «О записке отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС по союзным республикам «О недостатках научно-атеистической пропаганды»». Таким образом Суслову удалось на этот раз привлечь внимание высшего партийного руководства к проблемам религии. Секретное постановление ЦК КПСС и решения правительства привели к тому, что Совету по делам РПЦ было рекомендовано «…в шестимесячный срок изучить вопрос о возможности сокращения количества монастырей и скитов и внести в Совет Министров согласованные предложения по этому вопросу»10. Так разворачивалось новое наступление на Русскую Церковь, которое привело к массовому закрытию монастырей, а также сотен храмов на территории всего СССР.

В течение 1958 года шли постоянные переговоры между патриархом Алексием и Карповым о резком сокращении монастырей и скитов. Совет по делам Русской Православной Церкви считал, что их слишком много – пятьдесят восемь монастырей и семь скитов. Возобновляя борьбу с религией, власти вновь резко подняли налоги на строения, а Совет требовал прекратить дотации монастырям из Москвы. Переговоры привели к тому, что было принято обоюдное решение сократить в течение двух лет двадцать два монастыря и семь скитов. Карпову было направлено письмо, подписанное патриархом, митрополитом Николаем (Ярушевичем) и протопресвитером Николаем Колчицким. В нем говорилось: «…находим, что при создавшихся условиях, когда выявлена необходимость продолжить сокращение количества монастырей, как это было в предыдущие годы до 1958 года, план сокращения, намеченный Советом, является наиболее безболезненным разрешением этого вопроса, вообще несомненно затрагивающего положение многих монашествующих, лишая их привычного положения в насиженных гнездах – монастырях. Безболезненность плана заключается главным образом в том, что предположено сократить не так уж много из общего количества существующих в настоящее время монастырей; что намечено, насельников сокращаемых монастырей перевести в остающиеся монастыри, и что главное, самое закрытие монастырей предполагается произвести не сразу, а постепенно – в течение ближайших лет. Этим достигается то, что не так остро будет воспринято как самими монашествующими, так и вообще верующими это сокращение…»11

Это была капитуляция представителей «старой гвардии», окружавшей тогда патриарха Алексия I церковной иерархии, перед новым натиском богоборцев. Вряд ли они представляли, к чему приведет это соглашение. Им казалось, что пора арестов и репрессий священнослужителей по надуманным обвинениям позади. Ведь по-прежнему их принимали в Совете по делам РПЦ, их не исключили из состава партийной номенклатуры, они по-прежнему могли выезжать за границу и яростно бороться за мир во всем мире. Пора иллюзий все еще продолжалась. Патриарху и митрополиту Николаю (Ярушевичу) казалось, что подобными уступками они отвоевывают позиции Церкви. Далекие от реальной жизни, они не понимали, что наступила новая эпоха. В апреле 1959 года Георгий Карпов, следуя секретной инструкции, предоставил правительству СССР согласованный план сокращения монастырей. Однако план этот не был принят. Началось своеобразное соревнование – каждая союзная республика принялась закрывать монастыри по своему собственному плану, не согласованному с Советом по делам Русской Православной Церкви. Готовились аресты епископов, несогласных с политикой коммунистов .

По результатам беседы в Нью-Дели у Виллебрандса сложилось впечатление об архиепископе Никодиме как о лояльном советском гражданине, который, однако, в первую очередь заботился о благе Церкви^13. И в этом он не ошибался. Новый глава ОВЦС МП понимал, что симбиоз Церкви и государства в том виде, как он сложился в годы правления Сталина, изжил себя и необходимо искать новые решения, которые бы позволили РПЦ выжить в эпоху новых гонений. Совет по делам РПЦ был реформирован, и вместо чекиста Карпова, уволенного в 1960 году, его возглавил партийный чиновник Владимир Куроедов. Более того, на Всесоюзном совещании уполномоченных Совета 21 апреля 1960 года он критически охарактеризовал работу предшественника: «Главная ошибка Совета по делам православной церкви заключалась в том, что он непоследовательно проводил линию партии и государства в отношении церкви и скатывался зачастую на позиции обслуживания церковных организаций. Занимая защитнические позиции по отношению к церкви, совет вел линию не на борьбу с нарушениями духовенством законодательства о культах, а на ограждение церковных интересов»14.

После возвращения из Индии архиепископ Никодим составил специальную записку – «Мысли в отношении Католической Церкви», датированную 21 марта 1962 года. В них впервые были изложены аргументированные доводы в пользу направления на Ватиканский Собор наблюдателей от Русской Церкви^15. Главным мотивом записки была озабоченность по поводу изоляции, в которой может оказаться Русская Церковь, если Константинополь и другие восточные Патриархаты примут приглашение направить на собор своих наблюдателей, в то время как русских наблюдателей там не будет: «Весь католический мир станет смотреть на Константинополь как на главный центр Православия»16.

Встреча Вселенского патриарха Афинагора с папой Римским Павлом VI. Иерусалим. 5 января 1964 г.

Этот аргумент мог подействовать на советское руководство, видевшее в патриархе Константинопольском Афинагоре, личном друге президента США Г. Трумэна, агента американского влияния. Присутствие на соборе делегации Русской Церкви могло, с точки зрения советской политики, стать противовесом этому влиянию. Архиепископ Никодим уже знал, что с 14 по 20 февраля 1962 года с целью выяснения православной позиции по вопросу о направлении наблюдателей на Собор Виллебранде посещал Стамбул и Афины и встречался с патриархом Афинагором. Патриарх положительно воспринял идею о направлении православных наблюдателей, однако, прежде чем дать окончательный ответ Риму, хотел узнать мнение других Православных Церквей. В феврале того же года патриарх Афинагор направил письмо по этому поводу в Москву, но получил неопределенный ответ. Не исключено, что именно записка председателя ОВЦС, адресованная, в первую очередь, Совету по делам Русской Православной Церкви, могла повлиять на решение советских партаппаратчиков. В начале лета 1962 года главный инспектор Совета Н. Филиппов направил в вышестоящие инстанции рапорт о II Ватиканском соборе, высказывая как чисто политические аргументы, так и аргументы архиепископа Никодима в пользу участия наблюдателей Русской Церкви на соборе. Так началось участие архиепископа Никодима в большой политической игре. Оставаясь в тени, он сумел достучаться до среднего звена сотрудников ЦК КПСС, у которых был непосредственный доступ к высшему руководству. Решение о посылке наблюдателей на Ватиканский Собор было принято вопреки мнению руководства Совета по делам РПЦ.

Вскоре после первой победы прошла беседа архиепископа Никодима с Виллебрандсом во время сессии Центрального комитета Всемирного Совета Церквей в Париже 11 августа 1962 года. Протоиереем Виталием Боровым, принимавшем участие в беседе, был составлен об этой встрече краткий меморандум на неполных двух машинописных страницах. Более развернут был рапорт Виллебрандса по результатам его парижских встреч с генеральным секретарем ВСЦ Виссерт Хуфтом и архиепископом Никодимом, хранящийся в Ватиканском архиве. Разговор епископов носил, по сравнению со встречами в Нью-Дели, более предметный характер и касался непосредственно вопроса о направлении наблюдателей на Собор. К этому времени патриарх Алексий I уже получил от ЦК КПСС положительное решение. Переговоры продолжались, и вскоре Виллебранде с официальной миссией, но по туристической визе, прибыл в Москву 27 сентября и находился в СССР до 2 октября 1962 года. 28 сентября он посетил Отдел внешних церковных сношений, где встретился с некоторыми иерархами Русской Православной Церкви и сотрудниками Отдела.

Основной диалог развернулся между монсеньором и протоиереем Виталием Боровым, преподававшим тогда историю западных исповеданий в Ленинградской духовной академии. Его с профессиональной точки зрения интересовал вопрос отношения между папством и епископатом в структуре Римско-Католической Церкви, оставшийся не проясненным на I Ватиканском соборе: «Можно ли предполагать, что когда собор будет выяснять роль епископов, то это будет как бы некоторым объяснением и дополнением к I Ватиканскому собору, который подчеркнул значение Папы? Если II Ватиканский собор будет заниматься только каноническим значением епископов и не скажет об их догматическом положении как целого, то не будет баланса между двумя соборами и не будет нового объяснения о епископском достоинстве». «Будет и богословское углубление этого вопроса», – заверил Виллебранде^17.

Кроме того, протоиерей В. Боровой ставил вопросы о статусе Поместных Церквей внутри Католической Церкви и о будущем Восточных Церквей, находящихся в единстве с Римом, что на протяжении столетий составляло основную проблему в православно-католических отношениях. Отвечая на столь непростые вопросы, Виллебранде откровенно признал, что проблема Восточных Католических Церквей слишком сложна, чтобы собор смог ее разрешить. В тот же день в Отделе состоялась личная беседа между архиепископом Никодимом и монсеньором Й. Виллебрандсом, на которой присутствовали протоиерей В. Боровой и переводчик Алексеев. Разговор касался процедуры работы собора, а также более подробно – политических вопросов, стоявших на повестке дня в связи с возможным направлением наблюдателей Русской Церкви на собор.

1 октября состоялась еще одна встреча архиепископа Никодима с Виллебрандсом, о которой не сохранилось свидетельств в российских архивах. Единственным, и тем более ценным, источником является отчет Виллебрандса, благодаря которому известно о вовлеченности патриарха Алексия I в процесс переговоров о направлении наблюдателей. Можно предположить, что он был косвенным участником встречи 1 октября, так как в присутствии Виллебрандса состоялся долгий телефонный разговор архиепископа Никодима с патриархом, находившимся в летней резиденции в Одессе. Патриарх выразил радость в связи с приездом в Москву представителя Святого Престола и просил передать ему слова приветствия. В свою очередь архиепископ Никодим настолько подробно, насколько это позволял сделать телефонный разговор, передал патриарху содержание переговоров с монсеньором и всю ту важную информацию (в первую очередь, политического характера), которую тот [монсеньор – прим, ред.] смог ему сообщить.

11 октября 1962 года в Риме был торжественно открыт Ватиканский Собор. В Москве внимательно следили, по каким руслам пойдет обсуждение проблем – не будут ли вновь, как и во время понтификата предшественника нынешнего папы, поставлены на повестку дня вопросы борьбы с коммунизмом и осуждение марксизма. Архиепископ Никодим не оставался праздным наблюдателем: пока решался вопрос о посылке наблюдателей от РПЦ на Собор, у него уже был свой информатор на Соборе – образованный и толковый, прекрасно владевший русским языком иезуит Мигуэль Арранц. Не без помощи советских спецслужб были налажены каналы связи через дипломатических представителей. Арранц писал ему: «Со времени объявления о созыве Собора в борьбу вокруг него втянулась вся наша иерархия. В самой курии стремились ограничить, урезать, и, если так можно выразиться, «обкорнать» почин папы Иоанна. В этой борьбе принимали участие все силы старой «ватиканской гвардии». Трудности такой борьбы для оппонентов папы были очевидны. Во-первых, папа как-никак самодержавен и вдобавок непогрешим. В своих решениях он безапелляционен и обладает вероучительной непререкаемостью. Во-вторых, сам папа Иоанн по природе не только осмотрительно настойчив и хитер, но и по-настоящему упорен до упрямства, коль скоро убежден в своей правоте. В-третьих, за истекшее время с начала своего понтификата он пережил большинство своих главных и наиболее могущественных оппонентов, противившихся созыву Собора. В-четвертых, за время своего правления он успел возвести в кардинальское достоинство полсотни лиц, большинство которых были его личными кандидатами. В-пятых (и это, вероятно, главное – прежде, чем дать свое генеральное сражение), папа-стратег ждал, чтобы вокруг него был собран весь епископат Римской Церкви»18.

Арранц понимал, чего ожидает от него архиепископ Никодим для выстраивания дальнейшей стратегии. Самым животрепещущим вопросом для него была одна проблема – станет ли Собор рассматривать проблему коммунизма? Арранц сообщал: «Папа Иоанн неоднократно давал понять, чего он сам ожидает от созываемого Собора. В энциклике «Ад Петри катедрам» папа сформулировал главный замысел Собора: «Основная цель – это дальнейшее развитие католической веры, нравственное обновление верующих и приспособление церковной науки к требованиям нашей эпохи». Папа Иоанн призвал также положить конец бессмысленным и зловещим тенденциям объявлять крестовые походы, распространенным прежде всего в наших куриальных кругах. «Коммунизм – враг Церкви, – заявил он, – но Церковь не имеет врагов». Тайна, которой окружены совещания центральной комиссии, позволяет иметь лишь частные суждения по поводу тех проблем, которыми займется Собор. Но кое-что, естественно, уже известно. На предсоборной конференции монсиньор Кастеллано, деятель «Католического действия», предложил, чтобы Собор заклеймил коммунизм, запретил любые формы сотрудничества католиков с коммунистами и осудил теорию марксизма. По мнению епископа Паренте, цель Собора состоит в том, чтобы «вернуть славу лику Церкви, укрепить религиозные чувства, отстоять права истины и Бога». Уже теперь слышатся призывы вернуться назад к Пию XII. Все это дает основание полагать, что проблема борьбы с коммунизмом будет в центре внимания Собора. Но согласно тактике, которую теперь применяет папа Иоанн в декретах, несомненно будут избегать термина «коммунизм». Ясно и то, что соборные декреты во многом будут обращены к католической молодежи. Вербовка священнослужителей из молодых, воспитание нового типа священника, более динамичного и близкого своим прихожанам, деятельность которого не ограничивалась бы алтарем и ризницей, – всем этим будет заниматься Собор»19. Последний тезис, высказанный Арранцем, привлек особое внимание архиепископа Никодима и на долгие годы стал образцом для подражания. За шестнадцать лет архиерейского служения архиепископ, а затем митрополит Никодим добился омоложения епископата РПЦ, совершив около двадцати архиерейских хиротоний^20.

Папа Павел VI

8 июля 1963 года кардинал Беа предложил Автокефальным Православным Церквам направить наблюдателей на вторую сессию Ватиканского Собора. На II Родосском Всеправославном совещании, которое проходило с 26 по 29 сентября 1963 года, было принято решение предоставить каждой поместной Церкви вынести суждение об отправке наблюдателей на Собор самостоятельно, без предварительных консультаций с Вселенским патриархом. Значимым этапом православно-католического диалога во время Ватиканского Собора стало паломничество папы Павла VI в Иерусалим и его встреча с Вселенским патриархом Афинагором. Желая заручиться поддержкой других Поместных Православных Церквей, патриарх Афинагор разослал официальное заявление о намерении встретиться с папой. Против этой встречи выступили архиепископ всей Эллады Хризостом II и Иерусалимский патриарх Венедикт. Патриарх Алексий I заявил, что эта инициатива является делом лишь Константинопольского патриархата, а не всего Православия.

Вселенский патриарх Афинагор с папой Римским Павлом VI. Встреча в Иерусалиме

На состоявшейся 5 января 1964 года на Елеонской горе встрече папа Павел VI и патриарх Афинагор обменялись взаимными приветствиями и «поцелуем мира», объявив о намерении всецело способствовать единению православной и католической Церквей. После этой встречи Константинопольский Патриархат принял решение направить своих наблюдателей на третью сессию Собора. 16 февраля 1965 года митрополит Мелитон, представлявший Константинопольский Патриархат на Соборе, передал от имени патриарха Афинагора папе Павлу VI предложение о снятии анафем и предложение наметить пути для «восстановления исконного единства, красоты и славы Церкви». 6 ноября 1965 года Священный Синод Константинопольского Патриархата одобрил эту инициативу патриарха Афинагора. В телеграмме Патриарха Алексия I от 28 декабря 1965 года, направленной патриарху Афинагору в ответ на запрос Константинопольского Патриархата о мнении других православных Церквей, данный акт оценивался «как действие вашей поместной досточтимой Церкви, обращенное к Церкви Рима», не имеющее богословского значения для всей полноты Святой Православной Церкви^21. 4 декабря 1965 года, накануне закрытия заседаний Собора, в базилике св. Павла состоялся прием некатолических наблюдателей папой Павлом VI^22. Удивительно, что окончание работы Ватиканского Собора совпало по времени со смещением с поста первого секретаря ЦК КПСС Никиты Хрущева и появлением письма двух православных священников. Гонения на РПЦ в годы правления Леонида Брежнева медленно пошли на убыль – вплоть до 1979 года.

Однако события начала 60-х годов аукнулись неожиданно спустя десять лет, когда тогдашним главой КГБ Юрием Андроповым была подана в ЦК КПСС записка: «В 1974 году отец Александр вновь попал в поле зрения сотрудников КГБ, которые сочли необходимым довести до высшего начальства сведения о так называемой «группе православных священников». Имеющиеся в органах госбезопасности материалы свидетельствуют о том, что Ватикан в идеологической борьбе против СССР пытается использовать возможности религиозных объединений в нашей стране. В этой связи особый интерес представляет его стремление расширить связи с Русской православной церковью (РПЦ).

Стремясь втянуть РПЦ в свою орбиту, Ватикан выступает инициатором проведения официальных межцерковных собеседований по различной тематике. Такие собеседования были проведены в 1967 г. в Ленинграде, в 1970 г. – в Бари (Италия) и в 1973 г. – в Загорске (Московская область). Ватиканские делегации, как правило, возглавлялись специалистом по СССР, кардиналом Виллебрандсом. На этих собеседованиях представители Ватикана, прикрываясь теологической фразеологией, пытались навязывать обсуждение политических вопросов.

На состоявшейся в июне 1973 года в Загорске встрече на тему «Справедливость, мир и религиозная свобода» представители Ватикана заявили, что «сейчас римская церковь не берет на себя обязательство программировать социальные структуры общества и в деле избрания той или иной формы общественных взаимоотношений полагается на христианскую совесть членов церкви». В итоговом документе они «признали» даже преимущества социалистического пути развития и правильность политики РПЦ по отношению к социалистическому государству.

Данный акт глава римской церкви Павел VI расценивает как шаг, который обеспечит ему диалог с Советским Союзом по государственной линии и будет способствовать укреплению позиций РПЦ. Учитывая веками сложившуюся антиримскую атмосферу в РПЦ, Ватикан стремится убедить ее иерархов в «обновлении» своей восточной политики, внушить им мысль о необходимости совместных усилий в деле сохранения веры. В своих выступлениях Павел VI утверждает, что «вера восточных церквей – это почти наша вера», называет католическую и православную церкви «сестрами, между которыми существует почти совершенное общение».

Этими идеями Ватикан стремится постепенно «пропитать» новое поколение духовенства, профессорско-преподавательский состав и слушателей духовных учебных заведений РПЦ, убедить их в том, что Ватикан перестал быть традиционным врагом православия. В этих целях Ватикан постоянно расширяет возможности поступления православных священников в свои учебные заведения, охотно идет на приглашение делегаций и паломнических групп РПЦ. Создавая необходимые условия для изучения жизни и деятельности католической церкви, знакомя с мероприятиями по противодействию атеизму, Ватикан делает все для того, чтобы они постепенно проникались уважением к католицизму. В результате отдельные лица из числа православного духовенства постепенно скатываются на прокатолические позиции, обвиняя руководство РПЦ в излишней лояльности к государству и неспособности «воспользоваться своим правом протеста против беззакония, творимого атеистическими силами в отношении церкви».

Группа прокатолически настроенных священников, возглавляемая А. Менем (Московская область), в своих богословских трудах протаскивает идею, что идеалом церковной жизни может являться только католичество. Указанные труды, нелегально вывозимые за границу, издаются католическим издательством «Жизнь с Богом» (Бельгия) и направляются затем для распространения в СССР…»23

Глава VI

Церковная Москва начала 70-х годов

Атмосфера Москвы начала 70-х годов прошлого столетия напоминала первичный бульон, в котором, по утверждению советского академика Александра Опарина, миллионы лет назад зародилась жизнь на планете Земля. Очередная недолгая оттепель (она продлилась чуть более десяти лет) наступила после так называемого дела «самолетчиков». Группа евреев, в основном рижских, планировала захватить самолет. В группу входил пилот-ленинградец Марк Дымшиц. Самым надежным он в общих чертах сообщал о плане захвата самолета. Остальным говорил, что может возникнуть рискованная возможность нелегально бежать в Израиль, но шанс на благополучный исход высок. После тщательной проработки плана была назначена дата акции – 2 мая 1970 года. Хотели перехватить самолет Ленинград – Мурманск и на половине дороги свернуть в Швецию.

Марк Дымшиц, следственное фото

В начале апреля 1970 года организаторами был сделан запрос о мнении официальных властей Израиля. Они были категорически против угона самолета и рассматривали это как провокацию. Но ее решила осуществить группа еврейских активистов из Риги во главе с Эдуардом Кузнецовым. Установив связь с Дымшицем, они планировали захватить небольшой самолет «Ан-2» во время его рейса в Приозерск, затем Дымшиц должен был пилотировать самолет в Швецию. По прилете предполагалось устроить пресс-конференцию о положении евреев в СССР. Мировое общественное мнение должно было побудить свои правительства оказать давление на СССР с целью добиться разрешения на выезд евреев в Израиль.

Эдуард Кузнецов

Всего в акции, которая получила кодовое название «Свадьба», принимало участие шестнадцать человек. Перед выездом на аэродром организаторам стало известно, что КГБ знает об их планах и арестует всех до посадки в самолет. Тогда Кузнецов сказал Мурженко и Федорову: «Ясно, что улететь не удастся. Вы не евреи, зачем вам подставлять себя ради еврейской проблемы эмиграции в Израиль? Мы не будем обижаться на вас, если вы сейчас не выступите с нами». Но те ответили: «Раз мы пошли с вами – пойдем до конца». В КГБ узнали о плане через осведомителей, поскольку в обсуждении операции участвовали более ста человек.

Осведомителей всегда хватало в СССР. И все же: «Во второй половине 1960-х годов значительные средства были брошены на усиление тайного политического сыска. В 1967 году КГБ резко активизировало свою агентурную работу. В течение года было завербовано 24 952 новых агента, что составляло 15% от всей агентуры и в два раза превышало количество «выявленных» в том же году инакомыслящих. Несложный подсчет показывает, что в целом агентура КГБ в конце 1960-х годов составляла около 166 тысяч человек, что весьма далеко от традиционных представлений советских людей об окружающих их повсюду тайных агентах КГБ, но достаточно, чтобы контролировать потенциально опасные для режима социальные слои и группы»1.

«Самолетчики» не являлись профессиональными заговорщиками. В КГБ решили воспользоваться их планом для того, чтобы устроить показательный процесс и подавить еврейское освободительное движение. 15 июня 1970 года в аэропорту Смольный под Ленинградом и в Приозерске были арестованы одиннадцать человек по подозрению в попытке захвата самолета. Вслед за тем в Риге, Ленинграде, Кишиневе и других городах были арестованы десятки еврейских активистов.

В декабре 1970 года состоялся суд. Подсудимым были предъявлены обвинения в измене Родине (попытке побега с незаконным пересечением государственной границы), попытке хищения в особо крупных размерах (угон самолета) и антисоветской агитации (составленный И. Менделевичем текст обращения с протестом против политического антисемитизма в СССР). Все подсудимые признали свое участие в подготовке операции, но отрицали вину и требовали права на свободную эмиграцию из СССР. 24 декабря 1970 года судебная коллегия по уголовным делам Ленинградского городского суда приговорила М. Дымшица и Э. Кузнецова к смертной казни за «измену Родине», И. Менделевича и Ю. Федорова к пятнадцати годам лишения свободы. Остальные участники получили разные сроки заключения. Приговор пробудил волну возмущения не только среди общественности Запада. Президент США Никсон звонил генеральному секретарю Леониду Брежневу, ходатайствуя за приговоренных к смертной казни. С заявлениями выступили премьер-министры Великобритании и Израиля. Протесты вынудили власти 31 декабря 1970 года заменить приговор о смертной казни М. Дымшицу и Э. Кузнецову на пятнадцать лет заключения, И. Менделевичу срок заключения был сокращен до двенадцати. Новый, 1971 год, как помню, встречали, с тревогой приникнув к радиоприемникам. И как мы ликовали, узнав об отмене смертного приговора. Большинство понимало – поскольку приговор к смертной казни отменен, наступила новая эпоха. На самом деле давление со стороны КГБ несколько ослабло. Советский авторитаризм сделал очередную уступку. «Самолетчики» пробили дыру в «железном занавесе» – советские власти пошли на уступки, и у евреев, желавших покинуть СССР, появилась легальная возможность эмигрировать. А вслед за ними – и у тех, кто соглашался покинуть страну по приглашению из Израиля, не будучи евреем.

Особенно веяние свежего воздуха ощущалось в Москве. Столицу этих лет трудно представить без священника Глеба Якунина. Он был одной из самых ярких и неординарных личностей не только в Русской Церкви, но и среди правозащитников. Уже тогда его имя было овеяно легендой. О нем сочувственно писал Александр Солженицын. К нему с уважением относились многие из московского духовенства. Я познакомился с ним летом 1973 года, когда он был под запретом и работал сторожем в храме иконы Божией Матери «Нечаянная радость» в Марьиной роще. Невысокого роста, коренастый, с огненно-рыжей шевелюрой и аккуратно подстриженной рыжей бородкой клинышком, он казался спокойным до тех пор, пока речь не заходила о приниженном положении Русской Церкви. Его отличали в обыденной жизни основательность и неторопливость, но в то же время чувствовался скрытый огонь, который он с трудом сдерживал в себе и который то и дело прорывался наружу. Это качество роднило его с первохристианами, которые чаяли скорого второго пришествия Христа.

Эсхатологический настрой он сохранил до конца своих дней. Ему казалось, что время слишком неповоротливо, что события разворачиваются слишком медлительно. Он стремился растормошить и заставить их двигаться быстрее. Ему недоставало терпения, его раздражали людская косность и слепота.

Несмотря на все невзгоды, пережитые им ко времени нашего знакомства, он твердо стоял на земле и был предельно открыт для друзей. А дружбе отдавался без размышлений, как будто с разбега бросался в воду. Его доверчивостью злоупотребляли, не раз обманывали, но открытость и широта были частью его натуры. Горячо и преданно любил ближних. Прежде всего – жену, дочь Машу, младших детей – Александра и Анну. Его тетки – Агафья и Лидия, сестры его покойной матери, были неотторжимой частью семьи, хотя жили отдельно. В то же время он без сожаления разрывал отношения с людьми, которые предавали его, пусть даже в мелочах. Особый случай – разрыв с чаровником и провокатором Феликсом Карелиным, с которым его связывали годы тесной дружбы. После освобождения из ссылки он полностью отдался семье. Порой казалось, что внутренний огонь несколько утих и он полностью отдался семье и священническому служению – он не восстановил связей с давними друзьями, которые сломались во время ареста. Но это было поверхностное впечатление.

Он долго осматривался, поскольку оказался в другой стране. Россия за те семь лет, которые он провел в тюрьме и ссылке, серьезно изменилась. Его звезда ярко вспыхнула в 1990 году, когда он был избран в Верховный Совет РСФСР и стал заместителем председателя Комитета Верховного Совета РФ по свободе совести, вероисповеданию, милосердию и благотворительности.

Он был заядлым книжником. Это была его страсть, которой он отдавался самозабвенно. Он целенаправленно собирал библиотеку. Охотился за «тамиздатовскими» изданиями, предпочитая издания ИМКА-press. Причем эта страсть слишком часто не позволяла ему погружаться в приобретенные книги. Самиздатовские книги проглатывал мгновенно и был в курсе всех литературных новостей Демократического движения. Он знал и любил книгу. Хорошо был известен среди московских книголюбов. Помню, как шел по Кировской улице (ныне Мясницкой), перелистывая на ходу новинку – только что приобретенный роман Феликса Светова «Покаяния отверзи мне двери», изданный в Париже. Навстречу – отец Глеб. Увидел в моих руках книгу и загорелся. Тут же состоялся обмен. Я получил дореволюционное издание С. Трубецкого «Учение о Логосе» и один из томов В.С. Соловьева. Позже ему пришлось разбрасывать свою библиотеку по надежным людям, поскольку «тамиздатовские» издания чекисты на обысках изымали.

Петр Якир

В Русской Церкви в послевоенные времена существовало негласное правило – заштатный священник обязательно должен служить при храме. Местные уполномоченные по делам религий знали об этом и свято соблюдали его. Если священник попадал за штат не по причине пьянства или блуда, а по политическим, необходимо было пристроить его под надежный присмотр настоятеля. В противном случае заштатный священник выпадал из поля зрения органов и мог, хотя и тайно, но безнаказанно крестить, отпевать, венчать. А это в СССР было недопустимо. В Марьиной роще настоятелем был друг юности отца Глеба – священник Владимир Рожков, недавно вернувшийся из Италии и делавший успешную карьеру. Несмотря на карьерные устремления и сотрудничество с органами КГБ, он оставался вполне терпимым человеком, не забывшим старых друзей. К отцу Глебу относился по-братски, не утеснял, предоставлял возможность петь и читать на клиросе, что приносило ему дополнительный заработок. Он опекал и друзей отца Глеба.

Лев Регельсон, оставшийся без работы, получил заказ от отца Владимира и написал для него книгу о священнослужителях, работавших в дореволюционной Государственной Думе. Она была издана католиками в Риме, а затем переиздана уже в новой России.

1973 год был особым по многим причинам. Год назад были арестованы лидеры правозащитного движения – Петр Якир, сын знаменитого командарма, расстрелянного Сталиным, и Виктор Красин, экономист, бывший политзаключенный. Оба были членами Инициативной группы по защите прав человека в СССР, возникшей в 1969 году. Оба были причастны к изданию самиздатского журнала «Хроника текущих событий». Время было тревожное – следствие по делу Якира и Красина длилось четырнадцать месяцев, и те, кого вызывали по их делу, свидетельствовали, что оба раскаялись и давали самые подробные показания против бывших друзей и соратников. Тем не менее «Хроника» продолжала выходить, освещая события не только на свободе, но и те, что происходили в лагерях, где томились политзаключенные. Только что в июне 1973 года вернулся из лагеря член Инициативной группы Анатолий Эммануилович Краснов-Левитин. Пока он отсиживал очередной срок, у него в квартире поселилась мачеха, а его выписали. Для начала, пришлось ему ехать в Александров на 101 километр и прописываться там. На помощь пришла тетушка отца Глеба – Лидия Иосифовна Здановская, жившая на Чистых прудах в коммунальной квартире. Они расписались в ЗАГСе и благодаря этому он получил прописку и смог легально проживать в Москве.

Тетушки отца Глеба. Слева крайняя – Лидия, крайняя справа вверху – Агафья Здановские. 1944 год

Анатолию Эммануиловичу выделили кровать в ее комнате, отгородив ширмой. Здесь же он, полуслепой, писал аршинными буквами свои зажигательные статьи. У него была машинистка, преданная ему Вера Лашкова, которая единственная успешно разбирала его каракули. К нему часто приходили молодые люди. Часть из них уже крестилась и исповедовала Православие, часть находилась в религиозных поисках. В уютной коммунальной квартире на удивление все жильцы ладили друг с другом. Отец Глеб часто навещал тетушку Агафью Иосифовну и ее младшую сестру – Лидию Иосифовну. Они с любовью относились к племяннику, а он чувствовал себя у них, как дома. Обе прошли войну, были старыми девами, в годы репрессий посылали в лагеря посылки епископам и священникам. Принимали тех, кто возвращался из лагерей. Обе продолжали трудиться, несмотря на возраст. Они были настоящими христианками – немногословными, радушными, всегда готовыми помочь в беде любому. Они по-матерински относились к молодежи, которая приходила к Анатолию Эммануиловичу.

Церковная Москва начала 70-х годов жила «преданьями недавних лет». Привлекали храмы, которые хранили и приумножали добрые традиции религиозного подъема начала XX века. Еще были живы прихожане знаменитого старца Алексия Мечева и его сына, священномученика Сергия Мечева – Б.А. Васильев, Д.Е. Мелехов, С.И. Фудель. Они свято хранили традиции, заложенные отцом Сергием и стремились передать их нам, молодым неофитам. Посчастливилось в эти годы общаться с оставшимися в живых представителями «солянского» прихода святых Кира и Иоанна – Е.С. Мень, М.В. Тепниной, Н.В. Трапани, монахиней Параскевой (Гришановой). Немало потрудился в эти годы на миссионерском поприще Н.Е. Пестов. Он всегда был открыт для общения с молодежью. Охотно принимала нас, несмотря на болезни, и делилась своим духовным опытом О.Н. Вышеславцева. У нее была собрана богатая духовная библиотека, и она давала книги молодым христианам. Все они понимали, что их время уходит, и поэтому спешили передать эстафету 20-30-х годов нам, молодым неофитам. Они хорошо знали московское духовенство, которое в те годы было не столь многочисленно, и всегда старались предостеречь нас от общения с теми священниками, связанными с КГБ. Причем делали это очень осторожно, не осуждая.

Архимандрит Таврион (Батозский)

В те годы христиане Москвы жили сплоченной и дружной семьей. Даже к радикалам типа Шиманова относились снисходительно. Самое важное – щедро делились религиозной литературой. Странное дело, мы не испытывали духовного голода, хотя купить Евангелие или Библию можно было только на «черном» рынке, причем приходилось выкладывать двухмесячную заработную плату. Еще живы были духовные старцы, которые охотно принимали паломников. Мы часто ездили в Спасо-Преображенскую пустынь, где служил пламенный архимандрит Таврион (Батозский), отбывший в сталинских тюрьмах и лагерях девятнадцать лет. Кто-то навещал старца Серафима (Тяпочкина) в Белгородской области. Кто-то ездил в Псково-Печерский монастырь к архимандриту Иоанну (Крестьянкину). Бывали в Грузии у архимандрита Андроника (Лукаша), ныне причисленного к лику святых, а также у схимитрополита Зиновия (Мажуги). О.Н. Вышеславцева направляла молодежь в Карпаты к архимандриту Иову (Кундре), который также был уже в 2000-е годы причислен к лику святых. Возвращаясь в Москву, мы делились друг с другом впечатлениями и открытиями. Паломнические поездки и общение с живыми исповедниками обогащало наши души. Именно в это время возникли молодежные братства. Георгий Кочетков и Александр Копировский уже тогда регулярно собирались для общей молитвы и доброделания. Аркадий Шатов и Валерий Суслин создали братство, которое объединило интеллигентную молодежь в служении больным. Большинство из них трудились санитарами в московских больницах. Возникало живое общение между братствами в совместной молитве.

Встречал я в то время Феликса Карелина. К середине 70-х он внешне стилизовался под православного священника – чинно шествовал с длинной окладистой бородой, летом носил соломенную шляпу, под которой православные священники обычно прятали нелепые косички. Когда он появлялся в Троице-Сергиевой лавре паломницы гурьбой спешили к нему под благословение, что чрезвычайно льстило ему. Но он уклонялся от них, разуверяя их, что он не батюшка. К этому времени он растерял почти всех своих адептов. Оставался один – психиатр и поэт Михаил Ярмуш. Но и тот вскоре отшатнулся от него. С Карелиным мне пришлось встречаться на даче у Ярмуша. Но поскольку я, как видимо, не представлял для него особого интереса, он не витийствовал в моем присутствии. Однако на Ярмуша, человека впечатлительного, действовал возбуждающе. Их «роман» длился недолго. Миша после долгих и мучительных колебаний решил, что Карелин – человек темный и поспешил разорвать с ним отношения.

В это время в Москве особо выделялись три храма – Ильи Обыденного, Николо-Кузнецкий и храм на Преображенском кладбище, где служил отец Димитрий Дудко. Самым традиционалистским был храм Ильи Обыденного. Настоятелем был отец Николай, человек высокого роста, преклонных лет и военной выправки. Прихожане шли на исповедь или к отцу Владимиру Смирнову, или же к отцу Александру Егорову. Священники, несмотря на многочисленность прихода, знали прихожан по имени, знали их семьи и проблемы. В храме хранилась чудотворная икона Божией Матери «Нечаянная радость». Сюда любил приезжать и служил молебны у иконы патриарх Пимен. В храме не допускали никаких новшеств, служба шла строго по Типикону, но сохранялась та особенная теплота и намоленность, отличавшая этот храм от других. Приход состоял из интеллигентных людей, в основном преклонного возраста, но часто бывала и новообращенная молодежь. Оба священника – и отец Владимир, и отец Александр – были интеллигентными, высокодуховными людьми и прекрасными исповедниками. В храме всегда было много молодежи.

Священники храма Илии Обыденного. Слева Владимир Смирнов, справа Александр Егоров

Николо-Кузнецкий храм славился благодаря настоятелю – протоиерею Всеволоду Шпиллеру. В юности он воевал в Белой гвардии, осел в Болгарии. Окончил богословский факультет Софийского университета, перед Второй мировой войной был рукоположен и служил в Болгарии. Николо-Кузнецкий храм привлекал художественную интеллигенцию. Послушать пассии отца Всеволода собирались лучшие представители как музыкального, так и художественного мира Москвы. Не всем была понятна богословская проблематика пассий, но ссылки на «парижское» богословие, упоминание имен и идей отца Сергия Булгакова, Николая Бердяева, Семена Франка, Николая Лосского и многих других привлекали не только интеллигентов. В его храме часто бывали и причащались до 1970 года запрещенные в служении священники Николай Эшлиман и Глеб Якунин. Прихожанкой храма была выдающаяся пианистка, профессор Московской консерватории Мария Вениаминовна Юдина, которую отец Всеволод отпевал. Он свободно принимал в Москве епископов и священников, приезжавших из-за рубежа. Он поддерживал отношения с опальным архиепископом Ермогеном (Голубевым). В его храме бывали и дружили с ним митрополит Сурожский Антоний (Блюм), архиепископ Брюссельский Василий (Кривошеин), священники из Америки Иоанн Мейендорф и Леонид Кишковский. Он переписывался с болгарским патриархом Кириллом, Павлом Евдокимовым, священником Борисом Бобринским, со многими зарубежными деятелями экуменического движения. Он подобрал двух интеллигентных священников – Александра Куликова и Владимира Тимакова, которые стали его единомышленниками. Мы тогда не понимали, какую цену приходилось ему платить за такую свободу. В 1967 году развернулась травля, памятная всем, кто в эти годы посещал его храм. Травил его церковный староста Александр Шушпанов – ставленник КГБ. Если бы не связи отца Всеволода в СССР и поддержка зарубежных кругов, он бы наверняка лишился прихода. Ему удалось выстоять, но приход все же был разграблен. В 1983 году были переведены в другой приход священник Александр Куликов и диакон Николай Кречетов. Тридцать три года продолжалось его служение в этом замечательном, никогда не закрывавшемся храме.

В московском храме святителя Николая Чудотворца (бывшем Успения Пресвятой Богородицы) на Преображенском кладбище с 1963 года служил отец Димитрий Дудко. Учась в Духовной академии, после войны в 1948 году он был арестован и осужден на десять лет лагерей только за то, что, находясь на оккупированной территории, опубликовал в газете свои стихи. На самом деле он писал стихи и даже читал их семинаристам, в которых критически относился к советской действительности. На него донес сокурсник, и вскоре последовал арест. В 1956 году, как фронтовик, был освобожден и восстановлен в академии, которую закончил в 1960 году, и получил назначение в московский собор Преображения, где находилась резиденция митрополита Крутицкого и Коломенского Николая (Ярушевича). При строительстве метро в 1963 году собор был взорван. Отца Димитрия перевели в храм святителя Николая на Преображенке. После публикации в «Новом мире» повести Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича» отец Димитрий вместе со священником Александром Менем в 1962 году отправились в Рязань, где познакомились с Солженицыным.

Дмитрий Дудко до рукоположения

Отца Димитрия связывала тесная дружба с Анатолием Красновым-Левитиным. В декабре 1973 года он начал выступать в храме с проповедями, призывая прихожан присылать записки с вопросами. Прихожане откликнулись, посыпались вопросы. Он сумел восстановить разорванную связь между священником и приходом. Дома он тщательно готовился к очередной проповеди, стремясь доходчиво отвечать на вопросы прихожан. Это было настолько необычно, что храм начали посещать представители московской интеллигенции.

Священник Дмитрий Дудк

Отец Дмитрий не пытался обходить острые вопросы – о свободе совести в СССР, о религиозных гонениях, в чем ему немало помогал Краснов-Левитин, поддерживавший и вдохновлявший его. Несмотря на то что отец Дмитрий обычно не произносил, а читал свои проповеди по тетрадке, они стали событием московской жизни. В его проповедях присутствовал элемент экзальтации, который заражал аудиторию. Большинство московских священников относились к отцу Дмитрию настороженно. Необычное поведение священника привлекало к нему все большее количество самых различных людей. Он много крестил, причем не в храме, а дома, не считая нужным духовно готовить людей.

О тех пороках, которые упоминал в своей проповеди отец Димитрий, немало писали и советские газеты. Но никто не разрешал священнику открыто говорить о том, что передовое советское общество, в котором коммунисты любовно пестовали человека будущего, заражено теми же грехами, что и растленное западное. Это был вызов. Именно так понимали проповеди отца Димитрия интеллигенты, которые собирались в Никольском храме, чтобы хотя бы один раз услышать их. По воскресениям непременно присутствовал Анатолий Краснов-Левитин. Как только на амвон выносили аналой и отец Димитрий выходил с тетрадкой из алтаря, из диаконских врат появлялся Анатолий Эммануилович и застывал на солее. Проповеди отца Димитрия казались тогда откровением – живые и доступные, они восстанавливали утраченную связь между священником и прихожанами. Накануне или в течение недельных служб прихожане могли подавать свои вопросы священнику. Он тщательно готовился, и люди могли услышать ответ на свой вопрос.

Эти проповеди начались с его обращения к прихожанам 8 декабря 1973 года. К маю 1974 года он провел десять бесед – они собирали множество интеллигенции, причем не только московской. Частенько в храме бывал и я. Любил стоять у чудной иконы Божией Матери «Знамение». Намного позже я узнал, что это был так называемый Серафимо-Понетаевский образ Божией Матери. Он был создан в середине XIX века неподалеку от Дивеево, в Серафимо-Понетаевской обители, созданной учеником преподобного Серафима Саровского, архимандритом Иоасафом (Толстошеевым). Он посылал сестер обители учиться в Академию художеств в Петербург. Одна из них создала этот необычный образ, который был признан чудотворным. Не знаю, как он попал в храм на Преображенке, но меня он притягивал. Божия Матерь изображена на нем совершенно юной, почти девочкой. Но в Ее облике столько чистоты, святости, уверенности в победе света, что этот образ, как магнитом, привлекал к себе самых разных людей. Послушать отца Димитрия приезжали христиане из других городов России. Московское духовенство с ревностью отнеслось к инициативе отца Димитрия – многим священникам казалось, что он нарушает неписанные правила игры, продиктованными Советской властью еще в конце 20-х годов. На фоне всеобщего благодушия, которое царило среди московского духовенства, он был возмутителем спокойствия. Молодые прихожане часто упрекали своих духовных отцов – почему они не следуют примеру отца Димитрия? Многим казалось, что настали иные времена и можно свободно проповедовать с амвона. Однако в мае 1974 года отец Димитрий был указом патриарха Пимена переведен в Московскую область.

Патриарх Московский и всея Руси Пимен на встрече с Генеральным секретарем Леонидом Брежневым

Весной 1974 года мне вместе с другом, Валерием Кочиным, пришлось провожать отца Димитрия на последнюю его встречу с прихожанами Никольского храма. Я не был прихожанином отца Димитрия, хотя часто бывал у него. И отец Глеб, и отец Димитрий жили неподалеку от станции метро Речной вокзал. Меня забавляло, что в том же самом доме, где жил отец Димитрий, но в последнем подъезде, проживал еще один диссидент – Рой Медведев. Бывая у отца Глеба, я часто захаживал домой к отцу Димитрию. Мне нравилась атмосфера дома – ее создавала матушка Нина Ивановна. В доме было уютно, и окружала атмосфера взаимной любви, в которой росли дети – старшая дочь Наташа и сын Михаил, ныне тоже священник, сотрудник одной из церковных структур, Отдела внешних церковных связей. Детей отца Димитрия травили в школе. Наташа воспринимала травлю спокойно и с достоинством – как первохристианка. Миша страдал и мучился.

Геннадий Шиманов

Наталья Солженицына (Светлова), знавшая его с начала 60-х годов, оставила верный портрет священника: «Очень русский по духу, он и обликом – очень русский: коренастый, с крупной головой, ясными голубыми глазами. С людьми, со всеми, – он ласково внимателен, слушает, о себе говорит мало, но от каждого общения с ним остается чувство: как глубока и радостна его вера! Человек он удивительно цельный и простой, и его проповедь находит прямой и точный путь к человеческому сердцу»3. Он был невысокого роста, с большой лысиной, седой и голубоглазый. Умел заразительно смеяться. Его отличали от других священников простота и доступность. Он начисто был лишен жреческого сознания – самый распространенный недостаток среди православных священников. В нем было что-то детское – простодушие и наивность, а также неподдельный интерес к каждому, кто приходил к нему. Он знал людей, умел подходить с неожиданными вопросами, которые распахивали для него самые закрытые сердца.

Священник Глеб Якунин Справа – Зоя Крахмальникова, Ираида Якунина

У отца Димитрия можно было встретить самых неожиданных и малосовместимых людей – от «православного комсомольца» (так называл его отец Александр Мень) Геннадия Шиманова до ныне покойного романиста Феликса Светова и его тогдашней супруги Зои Крахмальниковой. У него можно было встретить монархистов и, непременно, Александра Огородникова, быть может, самое трудное «дитятко» отца Димитрия. Саша Огородников уже тогда ощущал себя лидером, этаким «сверхчеловеком», которому много позволено. Он вел среди молодежи так называемый христианский семинар, в котором преобладали девицы, гордился внешним сходством со священником Павлом Флоренским. Он резко отличался от брата, который стал монахом с именем Рафаил в Псково-Печерской лавре. Отец Рафаил был скромен, даже застенчив, добр и открыт.

Хотя чрезвычайно удивил меня, когда признался, что, поскольку в России нет приличных дорог и гоночных машин, ушел в монахи. До пострига он был мастером спорта по автотреку. Он пришел в Псково-Печерский монастырь за год до смерти настоятеля, архимандрита Алипия (Воронова), личности яркой и примечательной. Он прошел войну, работал реставратором, немало потрудился после войны во время первичной реставрации Троице-Сергиевой лавры, насельником которой стал во время наместничества архимандрита Иоанна (Разумова), бывшего келейника митрополита, а впоследствии патриарха Сергия (Страгородского). Когда бывший наместник лавры стал епископом и возглавил Псковскую епархию, он пригласил отца Алипия в Псково-Печерскую обитель. Архимандрит Алипий сумел собрать в обители много просвещенной молодежи. Отец Рафаил принял постриг от архимандрита Гавриила (Стеблюченко), который сменил усопшего архи-мандриита Алипия и который ему единственному дал имя в честь архангела. К сожалению, отец Рафаил не смог вписаться в жесткий монастырский ритм. Он ушел на приход и купил подержанный Запорожец. Покрасил его в черный цвет. Эта машина и стала причиной его гибели в 1988 году. Он гонял на ней, как заправский автогонщик. Но провинция имеет свою специфику – слишком часто водители садятся за руль в нетрезвом состоянии. Виновник гибели отца Рафаила, водитель грузовика, скорее всего был пьян или после хорошей пьянки. Но это было еще советское время, и виновника гибели монаха особенно не разыскивали.

С Сашей Огородниковым отец Димитрий возился как с малым дитем. Его любил Краснов-Левитин. Думаю, что Саша напоминал ему самого себя в юности. Действительно, внутренне они были очень похожи – крайняя уверенность в себе, безапелляционность в суждениях, порою самых вздорных, и непонятный в христианских кругах бонапартизм. Анатолий Эммануилович был бездетен и Сашу любил как родного сына. Когда Сашу выслали из Москвы за тунеядство (на самом деле он работал дворником при психодиспансере и вел там свои семинары), отец Димитрий помог ему прописаться в Калининской области. В 1977 году, благодаря помощи брата, иеромонаха Рафаила, Саша купил дом в селе Редькино, неподалеку от Московской области. Его «семинары» продолжались в собственном доме. К нему приезжали друзья и соратники, в том числе весьма похожий на него, всклокоченный, но семейный Владимир Пореш из Ленинграда, где он вел подобный семинар.

Семинар получил известность на Западе в 1976 году, когда двух его участников – Сашу Аргентова и Георгия Федотова – насильно поместили в психбольницу. Это был период так называемой «разрядки», когда режим Брежнева активно заигрывал с Западом. Резонанс был настолько велик, что Аргентова и Федотова через несколько недель выпустили. В 1978 году в психбольницу был заключен еще один участник семинара – Сергей Ермолаев. Чекисты решили во что бы то ни стало разгромить семинар Огородникова. С 1978 года шли постоянные обыски у членов семинара, молодежь отлавливали и избивали. Помню откровение одного из старых чекистов, принимавших участие в разгроме: «Мы же вас еще в 30-е годы всех постреляли! Откуда вы взялись?» Это очень важное свидетельство полного непонимания мистической жизни Церкви. Еще Тертулиан говорил: «Кровь мучеников – семя Церкви». Чекистам, особенно старшему поколению, было непонятно – почему советская молодежь, воспитывавшаяся в атеистическом, духе, лишенная с детских лет храма и Священного Писания, приходит в Церковь? Им было невдомек, что человеческая душа не терпит пустоты, что она, по словам блаженного Августина «по природе христианка». Состав огородниковского семинара постоянно менялся, и то внимание, которое ему уделялось со стороны КГБ, повышало его статус в глазах Запада. Саша ощущал себя на гребне славы и внимания со стороны западных журналистов и советских правозащитников.

Он надумал в 1976 году с группой единомышленников издавать журнал «Община», который бы суммировал христианские поиски его семинара. И даже составил первый номер в единственном экземпляре. Первый номер журнала был изъят у Огородникова из-под матраца, когда он находился в больнице. Все семь экземпляров второго номера изъяли 21 мая 1978 года во время обыска. Журнал открывала статья самого Огородникова «Истоки и надежды». Он искренне считал, что ему свыше отведена некая особая роль. Он и тогда был непримиримым и бесстрашным борцом с Советской властью. Страсти обуревали его – он был неравнодушен к девицам. Когда одна из них забеременела от него, отец Димитрий употребил все свое влияние, чтобы они повенчались. Помню, как торжествовал отец Димитрий, когда венчание, после долгих откладываний все же состоялось в Гребнево. Гражданским браком Саша пренебрег. Когда супруга родила сына, а Сашу арестовали в первый раз, отсутствие гражданской регистрации значительно осложнило его жизнь в заключении. Жене отказывали в свиданиях и передачах, ссылаясь на то, что она не является родственницей Саши. Чекисты бесновались – после ареста Саша вел себя как барин. Он свысока обращался со следователями КГБ, которые считали себя элитой советского общества. Поэтому кары сыпались на него, как из рога изобилия, начиная с первого ареста в 1978 году, а затем во время второго срока в Пермском лагере.

Картина московской религиозной жизни этих лет была бы неполна, если не упомянуть священника Сергия Желудкова, который постоянно жил в Пскове, но регулярно наведывался то в Москву, то в Ленинград, где у него было множество друзей. Религиозный мыслитель и реформатор, будущий священник Сергий Желудков, родился 7 июля 1909 года в Москве, в купеческой семье, известной своей преданностью Православию. Он был шестым ребенком. Кроме него в семье было четыре брата и две сестры. Один из братьев стал крупным энергетиком, участвовал в разработке плана ГОЭЛРО. Одна из сестер вышла замуж за работника торгпредства и уехала с ним во Францию. Там воспитывались ее дочери, племянницы Сергея Алексеевича. После окончания VIII класса общеобразовательной школы в 1926 году Сергей Алексеевич начал посещать вольнослушателем обновленческую Духовную академию в Москве. Тогда это было единственное учебное заведение, в котором можно было получить духовное образование. Для него это были годы напряженных духовных поисков, встреч с людьми, углубленного самообразования.

Это был период духовных исканий русской интеллигенции, вернувшейся в лоно Церкви, и он наложил неизгладимый отпечаток на будущего священника. Сергей Алексеевич позже вспоминал, что, возвращаясь из Академии, часто заходил в мастерскую архитектора и академика Ивана Владиславовича Жолтовского, выпускника императорской Академии художеств, преподавателя Строгановского училища (после революции – ВХУТЕМАСа), с которым вел длительные беседы. Интерес к архитектуре сохранился у него на всю жизнь. В 1930 году он был вынужден прервать образование в Духовной академии – условия жизни не позволили ему учиться. Работал сначала десятником, потом техником-нормировщиком в различных строительных организациях. С 1933 по 1935 трудился техником, а затем старшим экономистом сметного отдела на строительстве Байкало-Амурской магистрали, которое осуществлялось ОГПУ-НКВД. Магистраль строилась руками заключенных, и школа жизни, которую он прошел совсем молодым, стоила многого. Но не любил вспоминать эти страшные годы. Ведь он работал «вольняшкой», когда другие «тянули срока». А если и вспоминал, то больше рассказывал не о себе, а людях, которых встречал на своем пути. В годы войны был старшим, а затем главным бухгалтером Мостотреста Наркомата путей сообщения. В действующую армию специалистов из НКПС не брали – работа эта приравнивалась к службе в армии. Сергей Желудков участвовал в возведении мостов в Сибири через Енисей, на Кавказе через Куру, в Магнитогорске и Свердловской области.

Осенью 1945 года он оставил светскую службу и стал псаломщиком Знаменского храма в Верхнем Тагиле. 22 мая 1946 года епископ Свердловский и Ирбитский Товия (Остроумов) рукоположил его во иерейский сан (целибатом – он был холост, но монашеский путь служения был ему чужд). Отца Сергия назначили третьим священником Всехсвятского храма города Свердловска. Здесь он прослужил два года и был направлен настоятелем в Знаменский храм Верхнего Тагила. В течение шести лет служил в различных храмах Свердловской епархии. В 1952 году поступил в III класс Ленинградской семинарии и блистательно закончил ее в июне 1954 года. В этом же году был назначен настоятелем Никольского храма в Любятове, в Пскове. С этим храмом связана вторая половина его жизни. По своему темпераменту он был борцом за правду и справедливость.

В 1959 году его прихожанка в Великих Луках, с детских лет страдавшая заболеванием позвоночника, чудесным образом выздоровела после того, как ее под руки провели вокруг часовни блаженной Ксении Петербургской. С тех пор она стал ходить. Девушку обвинили в распространении ложных слухов, завели против нее уголовное дело. Пытаясь защитить ее, отец Сергий обратился в ряд высоких инстанций. Более того, направил рапорт на имя Святейшего патриарха Московского и всея Руси Алексия I: «…в сентябре сама больная и близкие к ней люди, посещая храм, неоднократно сообщали мне, что больная подвергается тайным преследованиям и даже насилиям со стороны местных работников государственной безопасности, которые будто бы вынуждают ее отречься от своих религиозных убеждений. Будучи глубоко взволнован этими сообщениями, я по долгу совести обратился с жалобами в Центральный и областной комитеты КПСС, а также в центральный и областной органы государственной безопасности, с копией, конечно, моему епископу…»5

Вряд ли соотечественники, жившие в те страшные годы, смогут забыть их. Вряд ли смогут понять ту атмосферу сковывающего, жуткого страха поколения, которые выросли после крушения СССР. Кары обрушились на голову непокорного священника. Как он осмелился пожаловаться на действия госбезопасности? Отца Сергия отстранили от священнического служения, возбудили против него уголовное дело о клевете. К счастью, дело вскоре прекратили, но справку о регистрации, без которой ни один священник не мог служить на территории СССР, отобрали. Отец Сергий принадлежал к категории «неудобных людей». Его «обличали» за неуживчивость даже собратья-священники. Лишь два года прослужил он в Любятове. 10 января 1956 года был уволен за штат. Потом были попытки служить в Смоленске, в кафедральном соборе (с 24 апреля 1956 по 1 января 1957 года), Веневе, Тульской епархии (с 15 мая 1957 по 8 января 1958 года) и, наконец, в Великих Луках (с 14 ноября 1958 по 9 февраля 1960 года), где произошло его столкновение в разгар «хрущевских» гонений на Церковь с власть предержащими. После этого он единожды попытался устроиться и подал прошение во Владимирскую епархию.

В марте 1960 года был назначен священником в погост Заболотье, но прослужил лишь три месяца, после чего был запрещен в священнослужении. Неоднократно он пытался восстановить регистрацию, но все его попытки завершились неудачей. Он смирился, оформил мизерную пенсию (60 рублей), хотя хлопоты длились несколько лет.

В годы «хрущевских» гонений он активно выступал в защиту Церкви. Только за полгода, с октября 1958 по май 1959 года отпало от Церкви девять человек, среди них – профессор Ленинградской Духовной Академии Александр Осипов и молодой богослов из Саратовской семинарии Евграф Дулуман. Заявил о своем отходе от Церкви и священник Павел Дарманский, с которым отец Сергий учился в Ленинградской духовной семинарии. Он опубликовал в советской прессе статью «Почему я порвал с религией». Отец Сергий счел своим долгом ответить бывшему соученику. Так в Самиздате (отступники получили возможность открыто выступать со своими разоблачениями в советской прессе, тогда как верное Церкви духовенство не имело такой возможности) появилось первое его публичное выступление, обращенное к ренегату Дарманскому. Хотя оно не было подписано, подавляющее число духовенства прекрасно знало автора.

В своем письме отец Сергий писал: «…Нельзя научно доказать бытие Божье. Но нельзя научно доказать и обратного. Какая свобода для нашего выбора!» Отвечая на упреки Дарманского в адрес духовенства, отец Сергий глубоко заметил: «…если мы ведем себя недостойно, то это обратным способом показывает глубочайшую жизненность и правду святыни, которая не умирает в душе народа вопреки всему нашему недостоинству. Но я лично знаю, и Вы лично знаете многих священников, которых Вы незаслуженно оскорбили этим заявлением»6. А в 1968 году отец Сергий выступил с открытым письмом к правозащитнику Павлу Литвинову, предлагая ему поддержку. Он также обратился с письмом к зарубежным священнослужителям, в том числе к профессору Громадке, который возглавлял общественную религиозную организацию – Христианскую мирную конференцию с призывом выступить в защиту заключенного Анатолия Марченко и других советских правозащитников. Отец Сергий считал, что границы Церкви гораздо шире, чем это принято считать и включал в Нее всех «людей доброй воли». В письме к Литвинову он так выразил свое мнение: «Сегодня в России очень многие называют себя атеистами только по недостатку образования».

Пик его творческой деятельности выпал на начало 70-х годов. В 1973 году в Германии вышла его книга «Почему и я христианин», этим же годом датирована его работа «Общая исповедь». Протоиерей о. Александр Шмеман в предисловии к книге «Почему и я христианин» написал: «Перед нами свидетельство о возрождении …религиозной мысли в России. Эта книга оставляет впечатление света, радости, неумирающей надежды… нашелся брат и друг, с которым, возможно, не суждено встретиться в этом мире, но с которым соединяет неумирающий, единственный, животворный опыт «пресветлой красоты Христовой». В этот же период отец Сергий инициировал переписку между интеллектуалами Москвы и Ленинграда, позже получившую название «Христианство и атеизм». Отрывки из этого объемного труда публиковались в парижском журнале «Вестник русского христианского студенческого движения». В этом же журнале были опубликованы отрывки из его блистательной книги «Литургические заметки». В 1973 году вместе с Анатолием Эммануиловичем Красновым-Левитиным и другими одиннадцатью советскими интеллигентами он вошел в состав созданной московской группы «Международная амнистия». Так оказалось, что Русская Православная Церковь, которую в те годы обвиняли в приспособленчестве и конформизме, была представлена в правозащитном движении священником Сергием Желудковым. Его книги до сих пор вызывают споры. Особенно востребованной оказалась его книга «Литургические заметки»7.

Проводы А.Э. Краснова-Левитина.

Слева направо – почаевский монах о. Богдан, Агафья Здановская, священник Сергий Хохлов, его жена Вера Хохлова, Сергей Казило, в центре А.Э. Краснов-Левитин, позади его Людмила Бокова, рядом священник Дмитрий Дудко, Лидия Здановская, Вадим Шавров.

Лето 1974 года. Шереметьево

Основное его творческое наследие издано уже после крушения СССР. Хотя его «Общая исповедь» несет подзаголовок «пособие для священников», это скорее вынужденная конспирация советских времен. В те годы, если во время обыска изымалась самиздатская брошюра и на ней значилось имя автора, его неминуемо вызывали на допрос и даже могли возбудить уголовное дело. Отец Сергий прекрасно понимал это и в данном случае мог спокойно отвечать, что его брошюра адресована только духовенству Так укрывал свои работы его современник – ученый-химик, христианин-миссионер Николай Пестов. Книга отца Сергия «Почему и я христианин?» – своеобразный полемический вызов английскому философу Бертрану Расселу, издавшему книгу «Почему я не христианин?» и переведенную в СССР, была издана в Западной Германии издательством «Посев» в 1973 году, а переиздана в России в 1996 году. Благодаря хлопотам Краснова-Левитина в Швейцарии в 1980 году был издан первый том организованной им с интеллигентами Москвы и Ленинграда переписки под общим названием «Христианство и атеизм»8.

Отец Сергий был отважным человеком. Когда мне приходилось навещать его в Пскове, во времена зимнего одиночества, иногда наблюдал тяжелую борьбу со страхом. Позже я размышлял над словами Апокалипсиса, которые ставят в один ряд трусов с предателями, идолопоклонниками, убийцами и развратниками. (Откр. 21, 8). В синодальном переводе – «боязливых». Малодушие – один из самых распространенных и часто не замечаемых нами грехов. Его считают скорее «грешком», нежели серьезным грехом. Общаясь с отцом Сергием, я не мог бы назвать его бесстрашным человеком. Он прекрасно знал, что такое испытание страхом и насколько оно тяжело. Он вынужден был постоянно бороться с ним, но каждый раз побеждал. Для него не было секретом, что за ним постоянно следят. Еще бы – на весь Псков один-единственный диссидент. Мне рассказывали забавный случай, когда работники КГБ лютой зимой приехали проверить своего «подопечного». И были потрясены – температура в доме почти не отличалась от уличной. Печь не топилась, поскольку у него не было денег на дрова.

В признании-покаянии Виктора Красина, в прошлом одного из активных участников диссидентского движения, рассказывается, как он в 1972 году, не выдержав давления в ходе следствия, из малодушия и страха, раскаялся в своей деятельности, назвал при этом многих участников и призывал их на очных ставках прекратить борьбу с властями. Но вот как, по его же свидетельству, вел себя при этом Желудков: «…о. Сергий отказался подтвердить мои показания. Он говорит, что он священник и его убеждения не позволяют ему давать показания на арестованных. Он грустно смотрит на меня. Вмешивается Александровский (следователь) и начинает грубо на него нажимать. У отца Сергия дрожат руки. Он говорит, что у него нет самиздата и ему нечего сдавать»9.

Свою нищенскую пенсию в 60 рублей он раздавал нуждающимся. Отец Сергий, надев на себя все что было можно, продолжал работать. Надо отдать должное чекистам – вечером была прислана машина дров. Одна из его друзей, ленинградский преподаватель, отмечала его отношение к стукачам: «Жалость, даже сочувствие, вызывали у него недостойные люди: «Это трагическая душа… Пожалеть его надо». Даже люди, выбравшие недостойную профессию – он называл их «драконами» (сотрудники КГБ – С.Б.), – были для него не на одно лицо: «Везде есть хорошие люди. За некоторых из них я молюсь. Без них хуже было бы». Хотя не боялся осудить: «Это злой человек». Или: «Это похвальба, пижонство одно»10. Он внимательно относился к людям, будь то чекисты, которые постоянно следили за каждым его шагом, или работники милиции, которых принуждали проверять его гостей. Слежка за ним осуществлялась и во время его поездок. А он все же незаметно в 1972 году съездил на Западную Украину, на родину арестованного священника Василия Романюка и предоставил академику Андрею Сахарову полную информацию о положении его семьи.

Отец Сергий не афишировал своего священства – обычно ходил в мирской одежде с чужого плеча. Носил то, что ему отдавали друзья. Вот отдельные штрихи, характеризующие его отношение к единомышленникам. Так, например, надевая черную куртку и зимнюю старую котиковую шапку, он шутливо целовал ее и очень серьезно говорил: «Очень хороший человек подарил». Потом узнали, что подарок сделал правозащитник Павел Литвинов. Особое восхищение отец Сергий испытывал от встреч с Андреем Дмитриевичем Сахаровым. Он первый назвал академика святым XX века. В рясе отца Сергия можно было увидеть крайне редко. Небольшого роста, с седой, аккуратно подстриженной бородкой, лысый, подвижной, как ртуть, он проявлял неподдельный интерес к каждому новому знакомцу. В беседе всегда обращался на «вы», даже если говорил с ребенком. Возникало ощущение, что он наслаждается общением и, подобно Диогену, неутомимо ищет единомышленников. В воспоминаниях о нем ярко отмечена эта черта: «…когда Сергей Алексеевич появился в кругу близких нам людей, сразу стало очевидным существенное отличие его ото всех – каждый из этого круга стремился чем-то себя проявить – начитанностью, близостью к искусству, умением вести занимательную беседу, а Сергей Алексеевич ничем не хотел казаться, он просто оставался таким, какой есть, и при этом стал центром, к которому стремились все. Для себя Сергею Алексеевичу было необходимо одно богатство – общение с людьми, духовные контакты, без которых он тяжко страдал. Как-то в письме своему другу он написал: «…мне сейчас очень тяжело, я не могу жить без диалога». …У всех, кто его окружал, он стремился пробудить жажду общения, его радовали возможности различных встреч, переписок, любой формы единения людей. Часто он повторял «люблю знакомить хороших людей». Стремясь вовлечь в круг духовной работы своих друзей и знакомых, Сергей Алексеевич составлял и рассылал сборники текстов различных выписок, называя их «домашняя проповедь». Эти краткие и емкие послания значили очень много»11.

Основным делом своей жизни, своим особым призванием отец Сергий считал духовную поддержку «людей доброй воли», так он называл правозащитников. Подавляющее большинство советских правозащитников считали себя атеистами, хотя многие имели довольно смутное представление о христианстве. Многим отец Сергий писал в тюрьмы и лагеря, действенно помогал их близким. В воспоминаниях о нем есть одно яркое свидетельство: «После тяжелых событий в жизни Льва Друскина (один из питерских друзей отца Сергия – С.Л.), приведших к его отъезду из СССР, мы обсуждали с Сергеем Алексеевичем поведение и судьбы людей, связанных с этой историей. Все эти люди в той или иной степени подверглись давлению со стороны властей и по-разному это давление выдержали. «Все-таки это здорово», – сказал Сергей Алексеевич. «Что здорово?» – «Друзья, друзья-то какие оказались! Это прекрасно!» – «Но как же? Ведь многие испугались, перестали звонить и встречаться. Люди, которые считались преданными мужественными!» – «Ну и что же? Их можно понять. Они рисковали работой, это для них очень важно. Это жизнь! Ведь никто же не предал, не свидетельствовал против него!» – «Но один…» – «Ну, разве что один. Зато какие примеры мужества, верности! Это прекрасно!»12.

Он был живым воплощением духовного возрождения в СССР. В его переписке с узниками совести выражалась не только его гражданская позиция, но более всего – любовь, сострадание и страстное желание облегчить участь тех, кто лишен свободы, терпит притеснения. Он стремился раскрыть в их душах светлую веру христианина в предназначение человека. Одной из своих корреспонденток, католической монахине из Литвы, осужденной за распространение «Хроники Литовской Католической Церкви» и отбывавшей срок в лагере, отец Сергий систематически посылал перепечатанные им самим главы из воспоминаний А.Ф. Кони о докторе Гаазе. Отец Сергий считал, что пример высокого служения людям и безграничное милосердие доктора Гааза должны поддержать дух человека в заточении.

Он оставался подлинным христианином, верным Церкви, Ее догматам и таинствам, хотя многое пытался постичь рационально, не понимал, но честно писал об этом. Отец Александр Мень, горячо любивший его, в шутку говаривал: «Ну, отец Сергий… Он же еретик, но – благочестивый еретик!» На самом деле он гордился тем, что в годы брежневских, а позднее андроповских гонений в рядах правозащитников, открыто говоривших о гонениях на Церковь, находились православные священники – Сергий Желудков, Глеб Якунин, Николай Гайнов. Отец Сергий высоко ценил ум и глубокую веру отца Александра. Помню, как он пришел в восторг во время беседы с отцом Александром. Он пожаловался, что Русскую Церковь правозащитники справедливо обвиняют в приспособленчестве. На что отец Александр, по образованию биолог, ответил: «Это же прекрасно! Значит наша Церковь живой организм! Она приспосабливается, как перспективный живой организм!» Так отец Сергий получил в руки оружие, которым позже он постоянно пользовался в спорах с правозащитниками.

Необходимо поведать об отце Александре Мене, который сумел создать на окраине подмосковного города Пушкино живой и действенный приход. Когда его прихожане еще на закате СССР начали избирать путь священства, он создал для них «Памятку начинающему священнику»13, центральной мыслью которой было противопоставление священнического служения, как оно сформулировано в последней беседе Иисуса Христа с учениками, жреческому. Он подчеркивал важнейшим черты священнического служения в СССР: «Думаю, что одна из важнейших обязанностей – проповедь, миссионерство, так как мы живем в нехристианском окружении. Самое опасное – забыть об этом, замкнувшись в «благополучном» церковном гетто. Первые христиане называли себя учениками. Молодые батюшки же стремятся как можно скорее стать учителями. Они не стремятся к духовному и интеллектуальному росту. Останавливаются в самодовольстве или ремесленничестве. Бытовизм быстро заедает, и пастырская совесть заглушается самодовольством. Глохнут к проблемам обычных людей, особенно нецерковных. Смотрят на все с узкоограниченной точки зрения. Этому способствует наш всеобщий акцент на культе, который превратился в «работу», берущую массу сил и времени. На прочее не остается времени порой даже у тех, кто хотел бы служить «в духе и истине». У священника должны быть интересы, соприкасающиеся с «профессией», а одна «профессия» может привести к страшной рутине»14.

Часто в православии священник превращается в жреца или в требоисполнителя. О себе и о своем служении отец Александр ясно высказался в одном из писем прихожанину и другу, психологу Владимиру Леви: «Если бывают мистики, повенчанные со здравомыслием, то это – мой стиль жизни… У священников немного особое положение. Если писателю скажут, что он «единственный», – это его триумф, а для нас – катастрофа. Мы – рядовые, живущие присягой. Мы из той породы, которая «в одиночку в поле не воин». Кроме того, от чувства самости успешно оберегают неудачи, ответственность, утомление и опасность. Увы! И вообще у меня научный склад ума, а наука учит смирению. Ну сделал то-то и то-то. Ну одной книгой больше. Что это в сравнении с безмерностью задач? Я всегда ощущаю спиной все происходящее, все масштабы. Может быть, в этом и есть здравый смысл, которому учил любимый мной Честертон. А насчет сублимации вы правы. Она у меня в крови, застарелая. Это мы знали задолго до Фрейда и употребляли, пусть и бессознательно… И еще одно: личное. Мне служения вполне хватает, так как писанина есть лишь один из его вариантов. Просто нельзя говорить все время, нужно и письменно общаться с людьми. Может, порой и выйдет лучше. Один теолог зарубежный однажды сказал: «Отец Александр менее интересен, чем его книги». И, слава Богу! Тут мы близки. Книга есть вещь, стрела, пущенная из лука. Ты отдыхай, а она за тебя потрудится…»15

Еще в отроческие годы он уяснил важную жизненную истину: «Я, мальчишкой еще, слава Богу, догадался, что жить надо крупно. Крупно и просто. Не усложнять, не мельчить жизнь, не дробить – она и так на клочки раздираема… В делах своих, в побуждениях, в ценностях – все надо соединять. Соединяй и властвуй!»16 Окружающие поражались его умению беречь время. Быть может, поэтому, ему удалось сделать так много. Сам он в одном из писем так раскрыл секрет своих взаимоотношений с быстро ускользающим временем: «Я одним делом всю жизнь занимаюсь. И не я его делаю, но оно меня. Дело – дерево: один ствол на корнях, дальше ветви и ветки, мельче и мельче… Задачи разветвляются на дела, дела на делишки – как кровообращение: от сердца до капилляров… На каждый обозримый период стараюсь держать не более пяти дел, как пальцев на руке, потом только одна работа главная, как большой палец, а остальные сопутствующие, но их сумма по значимости примерно равна основной… Стараюсь соблюдать иерархию – отличать делишки от дел, дела от задач, задачи от Цели: если низшее наезжает на высшее, а не служит ему – к ногтю… Все, в общем, просто: ствол расписания крепкий, ветви бытия гибкие… Конечно, энтропия взимает налог, зряшные потери все равно происходят. Если в пределах примерно одной пятой от времени в целом – еще ничего… Когда ясно себе представляешь, к чему стремишься, то знаешь, чего и хотеть в каждый миг, что предпочесть, от чего отказаться, что предоставить случаю – когда идешь верной дорогой, время само себя бережет»17.

Отвечая в 1983 году на мой вопрос о пастырской работе, отец Александр, упомянул тарасовский период служения: «За этот период оформились окончательно основные методы и принципы работы. Цель: создавать предпосылки для образа жизни, мысли и устоев христиан XX века, без староверства. Тогда же, в связи с литературной работой, расширились связи с учеными и писателями. Целью общения считал необходимость создания «среды», в которой верующие чувствовали бы себя свободно. Действовал методом естественного отбора. Когда нужные отобрались, прекратил встречи дома (около 1967 года)»18.

Шутливо говоря о своих прихожанах, он говорил, что они делятся на три категории: «Больные, очень больные и бегущие по волнам». Когда же прихожанка Наташа Трауберг спросила его, чем отличаются больные от очень больных, он ответил: «Больные понимают, что они больны, а «очень» – нет». Но среди прихожан он всегда отличал «сотрудников» – тех, кто деятельно помогал ему в его миссионерской деятельности. Он спокойно отказывался от каких-то замыслов, если видел, что это по силам кому-то из его окружения: «Стараюсь делать лишь то, что кроме меня – никто… Если есть умеющий лучше, отдаю это ему…»19. Владимир Леви удивлялся тому, как он умел вдохновлять и сплачивать прихожан: «Вокруг него всегда было много добровольных сотрудников и помощников – и не только из паствы. Команда, и не одна даже, а несколько. Удивительно: люди-то были в большинстве далеко не подарочные – тяжелые, изломанные, часто и бестолковые, а все слаживалось, крутилось. Организатор веселый был, праздничный организатор!»20.

Отец Александр трезво смотрел на талантливых прихожан – без придыхания и преклонения. В одном из писем Владимиру Леви, которому иногда присылал «проблемных прихожан», признавался: «…Я не хочу давить. Его недостатки, о которых ты пишешь, – очень характерны для его сверстников сейчас (в этот раз Леви прислал к отцу Александру своего пациента, юношу – С.Б.). Повторяю, самое ценное, если он сам определится. Я же только акушер, помощник, не более. Разумеется, по отношению к нему (и другим) я мог бы действовать иначе. Но мне это претит. Какое-то внутреннее чувство говорит: «убери когти». Рожденное изнутри ценнее привнесенного…»21 Убирая когти, отказываясь от патернализма, или от искушения старчества, отец Александр предоставлял возможность прихожанам самостоятельно избирать путь – падать и подниматься, крепнуть, приходя от силы в силу. Владимир Леви так комментировал эти признания отца Александра: «“Когти” – это внушение, повелительность, авторитетность, гипноз, позиция “сверху”». Мог бы и так, разумеется: «слово его было со властью». Это можно было почувствовать – власть, сознательно не используемую. Будучи «выше», отец Александр никогда не был «сверху», но только рядом и вместе. Здесь и кредо его пастырской педагогики, и нечто большее: то самое доверие Бытию и Богу, о котором он говорил и писал и которым жил». Когда его упрекали в том, что многие его прихожане, в том числе и пишущий эти строки, не всегда достойны своего пастыря, он кратко отвечал: «Ангелов у нас нет».

Он всегда помнил слова своего духовника, священника Николая Голубцова, что российская интеллигенция – наиболее обездоленная в духовном плане часть общества, но в то же время и преисполненная всевозможных претензий. Сергей Аверинцев уже после гибели отца Александра метко назвал его «миссионером для племени интеллигентов». Советская интеллигенция – еще недостаточно исследованный общественный феномен. Причем интеллигенция 60-80-х годов – очень яркое и неоднозначное явление. Употребленный Аверинцевым термин «племя» отсылает нас с одной стороны к доисторическим временам и нравам, с другой, свидетельствует о глубинном родстве интеллигентов с российскими интеллигентами XIX века. После гибели отца Александра в августе 1991 года произошла попытка государственного переворота, окончившаяся провалом. Была создана парламентская комиссия, которая расследовала обстоятельства неудавшегося переворота. В ее состав вошел и священник Глеб Якунин. В его руки попало много документов как из архивов ЦК КПСС, так и из «церковного» отдела КГБ. Тогда стала известна кличка, которую в КГБ присвоили отцу Александру, – «миссионер». Сотрудники органов вкладывали в это понятие гораздо более широкий смысл, нежели Аверинцев. Отец Александр считал, что миссионерство – апостольское призвание каждого христианина.

Выдающийся русский мыслитель Георгий Федотов писал: «Сознание интеллигенции ощущает себя почти, как некий орден, хотя и не знающий внешних форм, но имеющий свой исписанный кодекс – чести, нравственности, – свое призвание, свои обеты. Нечто вроде средневекового рыцарства, тоже не сводимого к классовой, феодально-военной группе, хотя и связанное с ней, как интеллигенция связана с классом работников умственного труда… У всех этих людей есть идеал, которому они служат и которому стремятся подчинить всю жизнь: идеал достаточно широкий, включающий и личную этику и общественное поведение; идеал, практически заменяющий религию (у Чаадаева и некоторых других, впрочем, связанный с положительной религией), но по происхождению отличный от нее. Идеал коренится в «идее», в теоретическом мировоззрении, построенном рассудочно и властно прилагаемом к жизни, как ее норма и канон. Эта «идея» не вырастает из самой жизни, из нее иррациональных глубин, как высшее ее рациональное выражение. Она как бы спускается с неба, рождаясь из головы Зевса, во всеоружии, с копьем, направленным против чудовищ, порождаемых матерью-землей. Афина против Геи… В этом мифе (отрывок гигантомахии) – смысл русской трагедии, т.е. трагедии русской интеллигенции. Говоря простым языком, русская интеллигенция «идейна» и «беспочвенна»…»23

Система ценностей, которые были сформированы в конце 60-х годов в СССР среди лучшей части интеллигенции, была родственна сознанию российских интеллигентов XIX века, хотя многим отличалась – сказались страшные годы коммунистического авторитаризма. Но соединяющей нитью оставалась русская культура, и она позволяла безошибочно распознавать духовное родство в любой обстановке и среде. Приход отца Александра состоял не только из интеллигентов, хотя именно они составляли его стержень. Было бы странным полагать, что он уделял больше времени (как их называли в приходе) «москвичам» в ущерб местным старушкам. Он никогда не отказывался освятить дом или причастить на дому болящую прихожанку. Причем никогда не упоминал о вознаграждении. Более того, если видел, что люди живут бедно, всегда старался помочь деньгами, продуктами или вещами. Делал это по-евангельски – незаметно. Большинство прихожан из местных относились к нему с любовью и уважением.

Отец Александр вспоминал, что переход из Тарасовки стал неким водоразделом в его жизни: «Перешел я в Новую Деревню и уже целиком занялся работой: перестал бывать всюду, перестал ездить в Москву, стали гаснуть и обрываться все связи. Многие уехали – тут началась так называемая «алия»24. Уехал Меерсон^25. Я не хотел, чтобы он уезжал, но у него сложилась такая личная ситуация, что он уехал. Уехал Глазов^26, уехали многие. А были хорошие дни, когда собирались все у Гриши Турчинова^27 (который тоже уехал), и он показывал свой кукольный спектакль с какой-то подоплекой… Мы с Померанцем^28 рассуждали о метафизике, триединстве по отношению к разным мистическим системам… Все это ушло в прошлое: ночные путешествия по Беляеву-Богородскому^29, по Ленинскому проспекту, и апостольские рейды по Москве, в которых меня иногда сопровождал Желудков. Все это ушло в прошлое, потому что я понял, что это ничего особенно не дает, кроме усталости, а людей, которых нужно, Бог Сам пошлет – тем более, что людей становилось все больше»30.

Его повседневная жизнь внешне мало чем отличалась от жизни миллионов советских людей. В начале 70-х годов в одном из писем своей прихожанке, уехавшей на Запад, он не без юмора описывает свой обычный день: «…Встал он, болезный, рано утром, в пять, когда еще полумрак среди деревьев, и зашагал по тропке к поезду. А в блаженно пустой электричке дочитывал правило, молился по четкам и изучал кое-что, касающееся «дней древних». А потом дорога к храму, и солнце, восходящее над полями и лесом. А потом полумрак и тишина и исповедь полтора часа: печали, грехи, сомнения, трудности житейские и внутренние. Все может отнять лишь божественный огонь литургии, который расплавляет земную кору. Два-три слова в конце о празднуемой святой (Марии Магдалине), затем требы: панихида, молебны, крестины. Не успел покрестить, как везут покойника. Вокруг гроба вся семья: похожие и разные. Унесли гроб, робко приходит пожилая чета: хотят повенчаться на склоне дней. «Очень хорошо!» – отвечает им и, пропуская неуместные слова (о чадах и прочем), совершает таинство, напоминая им о том, что теперь на них благословение Божие, хотя они и всегда были мужем и женой. Потом чужие заботы, проблемы, и прочее. А время идет, и уже вторая половина дня. Дорогу обратно по традиции нужно использовать для закупки корма. И блаженное возвращение в сад. Пока еще не холодно, садится бедный кюре за стол и вновь погружается в «дни древние», во времена Хасмонеев и Иродов. А потом – проверять английский у сына, пилить дрова, поглядывая за забор, в даль, где виднеются золотые купола Лавры. Преподобный всегда с нами. Потом все за стол, а перед сном, если есть что хорошее, смотрят все телевизор или читают. Правда, далеко не всегда бывают дни такие безмятежные. Бывают и черные, бывает и трудно. Но мы же должны благодарить за каждый день, отпущенный нам. Вот я и благодарю, описывая его Вам, благо Вы любите лирику…»31 Сегодня даже трудно постичь, что священник должен был пилить дрова, чтобы истопить печь. А дом был достаточно велик. Топили углем, чтобы подольше сохранить тепло. Поэтому в повседневный список забот входила закупка дров и угля. Их нужно было не только купить, но привезти, разгрузить и перевезти поближе к печи. Лишь в начале 80-х годов их дом был подключен к магистральному отоплению. И этот сам по себе обыденный факт высвободил для отца Александра массу дополнительного времени.

Спустя десять лет после этого письма я задал ему тот же самый вопрос – как проходит его обычный день. Это было в 1983 году, когда начались «андроповские» гонения на Церковь, но он уже был свободен от множества забот, связанных с отоплением: «Обычно я сажусь за работу в девять утра, а до этого – все необходимое, включая молитвенное правило и прочее. Пишу до первого часу, а потом занимаюсь домашними делами (или в саду). В два часа обедаю. После обеда – уборка, просмотр журналов, художественной литературы, отвечаю на письма (их довольно много: в среднем пять-семь в день). С пяти до шести или позже – в саду или в доме. До семи часов – редактура своего и чужого, слайды, сценарии и прочее. В семь часов ужин. Потом – отдых в виде чтения или ТВ. Ложиться стараюсь не позже десяти-одиннадцати часов. Когда служу, то возвращаюсь по-разному. Обычно после пяти часов. И тогда расписание идет обычным ходом. Издавна имею привычку читать Священное Писание и Отцов на сон грядущий. Утром читаю два правила: одно дома, а второе – по пути. В праздничные дни, если возможно, во второй половине дня – «размышления» над текстом Священного Писания или на основе духовных книг. Прежде систематически ездил в Москву и принимал дома людей. Но уже больше десяти лет уезжаю в Москву мало и дома живу отшельником (из-за обилия народа в церкви)»32.

В начале 80-х годов я подружился с архиепископом Курским и Белгородским Хризостомом (Мартишкиным). Он в те времена по совместительству занимал пост заместителя председателя Отдела внешних церковных сношений. Обычно в пятницу вечером он уезжал в Курск и выходные проводил там, совершая богослужения и занимаясь епархиальными делами. Несколько раз приглашал меня с собой. Он был живым, общительным человеком с глубокой верой. Я давал ему читать Вестник РХД, который издавался в Париже, другую «тамиздатовскую» литературу, запрещенную в СССР. Он знал, что я являюсь прихожанином отца Александра Меня. Как-то, когда мы вдвоем в купе ехали на поезде в Курск, он задал мне два вопроса о нем. В ОВЦС, здание которого тогда располагалось на улице Рылеева, мы разговаривали очень осторожно – скорее всего оно было оборудовано прослушками. В поезде мы могли говорить обо всем, ничего не опасаясь. Первый вопрос, который задал владыка: «Какие у него сбережения?» Я помню, что как-то я спросил об этом отца Александра. Он открыл коробку из-под монпансье и показал пятьсот рублей, отложенные на «черный» день. Второй вопрос прозвучал прозаически: «Есть ли у него автомобиль?» Я ответил, что автомобиля нет. «Так это же Божий человек!» – с удовлетворением воскликнул владыка Хризостом. А он прекрасно знал жизнь подсоветских священников, их порою безудержное стремление к стяжанию.

Глава VII

Переломный год

1974 год стал переломным для всего правозащитного движения. После высылки Солженицына для большинства участников Демократического движения стало ясно – необходимо искать опору не столько на Западе, сколько в СССР. Движение становилось все более разветвленным. При многообразии мнений и направлений среди правозащитников их объединяло неприятие марксистско-ленинских догм. Государство, созданное Лениным и Сталиным, воспринималось как тоталитарное, с которым не могло быть никаких сделок. Бесповоротное освобождение советского общества от чар марксизма-ленинизма началось в середине 60-х годов. Этот процесс не был однородным и захватывал, как правило, интеллигенцию. Хотя среди диссидентов встречались представители рабочих и служащих, наиболее благодарной средой была молодежь, чаще всего студенческая. Огромную роль в формировании Демократического движения играл Самиздат. В конце 60-х и начале 70-х годов Самиздат стал многограннее: появились статьи политического, культурного, этнического, религиозного и философского содержания. Процесс над Синявским и Даниэлем 1966 года, «Белая книга», собранная Александром Гинзбургом и вобравшая в себя все материалы, связанные с этим процессом, вторжение советских войск в Чехословакию в августе 1968 года, поэтическое движение СМОГов (Самое молодое общество гениев) – все это, вопреки репрессиям, способствовало становлению движения, которое значительно позже получило название Демократического. Оно объединило вокруг себя лучшие силы российской интеллигенции в борьбе против советского тоталитаризма. Признанными харизматическими лидерами, несмотря на то что на некоторые аспекты движения они смотрели по-разному, стали Александр Солженицын и Андрей Сахаров. Координаторами – Петр Якир и Виктор Красин. В заключении уже томились первые герои движения – Владимир Буковский, Александр Гинзбург, Петр Григоренко, Павел Литвинов и многие другие.

В центре – Александр Солженицын. На переднем плане – Никита Струве. Париж. Магазин русской книги

30 апреля 1968 года начала выходить «Хроника текущих событий» – машинописный информационный бюллетень правозащитников, выпускавшийся ими в течение пятнадцати лет, с 1968 по 1983 годы. Всего за это время вышло шестьдесят три выпуска «Хроники». Первоначально она замышлялась как информационное издание, сухое и далекое от эмоций. Но заряд информации, который нес в себе каждый номер, был столь значим, что по силе воздействия значительно превосходил лучшие художественные произведения о преступлениях коммунистов. «Хроника» сообщала о закрытых политических процессах, о заключенных спецпсихбольниц и лагерей, о наиболее «выдающихся» следователях КГБ, об обысках и арестах. Собственный печатный орган движения, выходивший тиражом в несколько десятков машинописных экземпляров, венчал тот бродильный процесс, который начался десять лет назад – с XX съезда КПСС.

Владимир Буковский

1968 год был объявлен Организацией Объединенных Наций Годом прав человека, в ознаменование двадцатой годовщины принятия ООН Всеобщей Декларации прав человека. В Советском Союзе этот год начался с судебного процесса над А. Гинзбургом, Ю. Галансковым, А. Добровольским и В. Лашковой – одного из самых громких политических дел брежневской эпохи; он начался преследованиями инакомыслящих, гонениями на людей, поднявших свой голос в защиту осужденных, ужесточением цензурного контроля над литературой. На титульном листе первого выпуска бюллетеня значилось: «Год прав человека в СССР». Чуть ниже стоял эпиграф – текст статьи 19-ой Всеобщей Декларации о праве каждого искать, получать и распространять информацию, а еще ниже – слова: «Хроника текущих событий». Первый составитель бюллетеня, Наталья Горбаневская, предполагала назвать его «Год прав человека в СССР». Название же – «Хроника текущих событий» обозначало жанр издания. В 1969 году на титуле появился новый девиз: «Год прав человека в СССР продолжается». Впоследствии он несколько раз менялся: «Движение в защиту прав человека в Советском Союзе продолжается», «Борьба за права человека в СССР продолжается», «Выступления в защиту прав человека в СССР продолжаются».

Академик Андрей Сахаров

Структура бюллетеня определилась в первых его выпусках. «Хроника» делилась на две части. Первая содержала подробное изложение главных, на взгляд составителей, событий, произошедших между датой, которой был помечен предыдущий выпуск, и датой текущего номера. Вторая состояла из постоянных рубрик, образованных по тематическому и, отчасти, жанровому признаку: «Аресты, обыски, допросы», «Внесудебные преследования», «В тюрьмах и лагерях», «Новости Самиздата», «Краткие сообщения», «Исправления и дополнения». Первоначальная рубрикация увеличивалась и усложнялась за счет новых проблем, попадавших в поле зрения правозащитников. Вскоре появились рубрики «Преследования верующих», «Преследования крымских татар», «Репрессии на Украине». Позже, в начале 1972 года возникла рубрика «Преследования верующих в Литве».

Илья Габай

Неизменным оставался стиль «Хроники»: сугубо фактографический. Неизменной оставалась тематика: нарушения основных гражданских прав и свобод в СССР, выступления в их защиту. Неизменными оставались принципы издания: стремление к максимальной точности и полноте информации, объективность в ее подаче. Составители «Хроники» не объявляли своих имен. В течение первых полутора лет его существования было широко известно, что основной труд по подготовке выпусков взяла на себя Наталья Горбаневская. Ее усилиями были подготовлены первые девять номеров, за исключением, может быть, третьего (в работе над ним активно участвовали Илья Габай и его жена Галина). Трудно сказать, почему в течение этого времени КГБ воздерживался от арестов. Возможно, причина заключалась в том, что нелегко было обвинить в «антисоветской пропаганде» или «клевете на советский строй» информационный бюллетень, беспристрастно и точно излагавший факты. Хроника не призывала к свержению Советской власти, не допускала грубых искажений. После ареста Горбаневской по обвинению в причастности к изготовлению и распространению «Хроники» в разные годы были арестованы: Юрий Шиханович, Петр Якир, Виктор Красин, Габриэль Суперфин, Сергей Ковалев, Александр Лавут, Татьяна Великанова, затем повторно – Юрий Шиханович. Но этот список неполон.

Наталья Горбаневская 1973 г.

Говоря о том, что Демократическое движения объединило вокруг себя лучшие силы, не следует понимать, что возникла некая организация, подобная партии профессиональных революционеров. Формирование партии в условиях тоталитаризма было заранее обречено на неудачу – контроль КГБ над обществом был глобальным: прослушивались телефонные разговоры всех подозрительных с точки зрения органов лиц, перлюстрировалась их переписка. Даже на кухнях российские интеллигенты старались разговаривать шепотом, не без оснований предполагая, что в квартире могут быть установлены подслушивающие устройства. Демократическое движение не было неким партийным монолитом, спаянным единым уставом. Даже редакционная коллегия «Хроники» постоянно менялась, причем вновь пришедшие не ведали о своих предшественниках, а те не знали о своих преемниках. Единственное, что было унаследовано от партии большевиков – это строжайшая конспирация.

Сергей Ковалев

Исследователь правозащитного движения и его участник, Людмила Алексеева, писала: «Между правозащитниками нет формальных связей – ни внутри ядра движения, ни между ядром и «периферией». У них нет ни лидеров, ни подчиненных, никто никому не «поручает» никаких дел, а может лишь сам делать задуманное, если не будет добровольных помощников. Никто не имеет каких-либо обязанностей, кроме налагаемых собственной совестью. Но именно из-за добровольности присоединения к этому братскому ордену люди действуют с самозабвенной активностью, какой не вызвать приказами и понуканием. Эта неформальная структура оказалась наиболее пригодной для советских условий (во всяком случае, на первых порах), показала свою эффективность. Для всякого дела находятся исполнители, вернее – они сами находят себе дело»1.

Из уст в уста передавались правила – как следует вести себя во время допросов, какие новшества применяются следователями КГБ. Пристально изучались Уголовный и Уголовнопроцессуальный кодексы. Информаторы и распространители «Хроники» разбивались на «пятерки» или «тройки». Их вдохновлял старший, который знал кого-то одного из редколлегии «Хроники». Редко знали друг друга и члены «пятерки». Участники движения внимательно изучали самиздатскую памятку сына Сергея Есенина – Александра Есенина-Вольпина – под называнием «Памятка для тех, кому предстоят допросы». Те, кто прошел школу Демократического движения, с благодарностью вспоминают своих учителей, в том числе и из КГБ. Немногословие почиталось добродетелью. Умение держать себя на допросе – неоспоримым достоинством. Если встречался с друзьями после допроса, то первый вопрос звучал трафаретно: «Сколько времени длился допрос?» Если больше часа – плохо. Это означало, что наверняка наговорил лишнего, и, быть может, следователь сумел тебя «раскрутить». К концу 60-х годов завершилось формирование структуры Демократического движения: «Отсутствие формальных связей между участниками движения не означает отсутствия у него структуры. Каркасом правозащитного движения стала сеть распространения Самиздата. Самиздатские каналы послужили связующими звеньями для организационной работы. Они ветвятся невидимо и неслышно, как грибница, и так же, как грибница, прорываются то тут, то там на поверхность открытыми выступлениями. Существует искаженное представление сторонних людей, что этими открытыми выступлениями исчерпывается все движение. Однако не выступления, а самиздатская и организационная поденщина поглощают основную массу энергии участников правозащитного движения»2.

Участие в Демократическом движении таких выдающихся личностей, как Солженицын и Сахаров, появление периодического нелегального издания «Хроника текущих событий» – побудили руководство КГБ к созданию новой структуры. 3 июля 1967 году председатель КГБ СССР Ю.В. Андропов направил в ЦК КПСС записку о целесообразности создания в рамках КГБ самостоятельного управления, которое бы отвечало за борьбу с «идеологическими диверсиями». 17 июля 1967 года Политбюро ЦК КПСС рассмотрело записку Ю.В. Андропова и приняло постановление № П 47/97 об образовании пятого управления КГБ СССР. 25 июля 1967 года был издан приказ председателя КГБ СССР № 0096, согласно которому штат пятого управления определялся в двести одно должностное лицо. Из пятнадцати созданных отделов шесть (все они были созданы в 1967 году) были призваны заниматься проблемами российской интеллигенции.

Генерал КГБ Филипп Бобков

Первый отдел работал по каналам культурного обмена, по творческим союзам, НИИ, медицинским и культурным учреждениям, иностранцам. Второй отдел совместно с Первым главным управлением КГБ (ныне Служба внешней разведки) против центров «идеологических диверсий империалистических государств» должен был пресекать деятельность «националистических и шовинистских элементов», а также «Народно-трудового союза». Третий отдел работал по линии студенческого обмена, студентов и преподавателей. Четвертый отдел занимался религиозными организациями и осуществлял кураторство над церковью. Пятый отдел разыскивал авторов анонимных антисоветских документов и листовок, проверял сигналы о фактах терроризма, а также был призван оказывать помощь местным органам госбезопасности по предотвращению массовых антиобщественных акций. И, наконец, шестой, аналитический, отдел осуществлял планирование и информационную работу, проводил анализ данных об «идеологических диверсиях»: «обобщение и анализ данных о деятельности противника по осуществлению идеологической диверсии. Разработка мероприятий по перспективному планированию и информационной работе». С 1969 по 1983 годы пятое управление возглавлял генерал Ф.Д. Бобков. Именно ему принадлежит мысль об обновлении кадров КГБ. По его заданию сотрудники пятого управления тщательно отбирали среди выпускников столичных ВУЗов наиболее талантливых и предлагали им работу в Аналитическом отделе. Бобкову удалось подобрать команду квалифицированных специалистов, которые на протяжении двадцати лет успешно боролись с Демократическим движением.

Демократическое движение не было однородным. В него довольно рано влились православные неофиты. В первую очередь националистического толка, к которым причисляли Владимира Осипова, основавшего самиздатский журнал «Вече». Считая себя православным монархистом, он объединил вокруг себя различных авторов. В 1971-1974 годах выходил машинописный журнал «Вече», православно-патриотической направленности, – тиражом пятьдесят-сто экземпляров. Он отважно указывал на обложке журнала свою фамилию и адрес. Вышло всего десять номеров. Также Осипов издал один номер журнал «Земля». За издание журналов, признанных «антисоветскими», был арестован в 1974 году и приговорен Владимирским областным судом к восьми годам лишения свободы. Среди его авторов был Геннадий Шиманов, явно недооцененный современниками. Я помню его. Он жил неподалеку от моего друга, поэта Геннадия Айги, и дружил с ним. Он способствовал его крещению, и одно лето они вместе с семьями снимали дачу в Кратово. Он, как и Осипов, считал себя православным, «Домострой» почитал как руководство к действию. Несмотря на семитскую наружность, часто высказывался антисемитски. Критиковал священника Александра Меня, называя его «иудейским потаковником» за то, что в приходе отца Александра было немало евреев, принявших крещение. Был человеком ярко авторитарным, никакой критики в свой адрес он не то чтобы не воспринимал, но просто не слышал.

Позже он вспоминал об Осипове и его журнале, не чуждаясь гиперболизации и облекая свои воспоминания в особый стиль патриотической лексики: «В настоящее время трудно представить себе, чем было «Вече» для его тогдашних читателей. Уже одни только слухи о том, что где-то в Москве издается самиздатский русский журнал, действовали на сознание возбуждающе. Журнал передавали из рук в руки, иногда на несколько дней, иногда только на ночь. Он будоражил умы, привыкшие к господству опостылевшей марксистской мякины и уже приучаемые к тому, что добрую идейную пищу надо искать на процветающем либеральном Западе. Журнал открывал читателям нечто невероятное, о чем было нельзя прочитать даже в самом фантастическом романе: возможность и праведность русской мысли, озабоченной состоянием и судьбою Русского Народа»3.

Он оказался самым востребованным и прочно забытым пророком в России XXI века, мечущейся в поисках идеологии. Еще в начале 70-х годов он начал переосмысливать свой диссидентский путь: «Объединить всех на антисоветской основе» – вот заветная мечта всех антисоветчиков. «Советская власть есть величайшее зло» – это их самый любимый лозунг. Но мы обязаны трезвыми, мы обязаны православными глазами смотреть на вещи. Величайшее зло – это не искать Божией правды и не созидать свою жизнь по этой правде. Будешь искать и будешь строить – и никакая власть тебе в этом помешать не сможет. Советская власть – это не только безбожие и величайшая в мире гроза, это также и некая тайна и орудие Божьего Промысла»4. Он первым среди российских диссидентов, задолго до имперских идеологов типа Александра Дугина или Вячеслава Никонова, всерьез заговорил о величии советской империи, противостоящей «прогнившему» Западу. В своих статьях 70-х годов он обращался к советскому руководству, убеждая его отказаться от безбожия и потихоньку, осторожно внушая своим гражданам мысль о существовании Бога. На него смотрели, как на сумасшедшего, как знавшие его диссиденты, так и присматривавшие за ним сотрудники КГБ. Тем более, что в свое время партийным тестем он был помещен в психиатрическую клинику за религиозные убеждения.

Однако именно его идеи были усвоены в новом столетии партийно-чекистским руководством. Но сам пророк не верил в то, что его идеи будут востребованы. «Вот почему будущее советского общества зависело от того, сумеет ли оно избавиться от разъедавших его ядовитых идей, которые превращали его в общество-машину и даже в общество-монстра. Если бы оно сумело избавиться от атеистической удавки и обратиться к самой чистой форме христианства, то советский социализм приобрел бы «второе дыхание». Или, правильнее сказать, ту духовную почву, которая сделала бы его ОРГАНИЗМОМ. В этом случае советское общество раскрыло бы в себе еще небывалые возможности и стало бы началом духовного преображения всего человечества. Не сумев же избавиться от безбожия и других, выраставших из него, ядовитых идей, оно обрекло себя на гниение и гибель, после которой остались на развалинах былого ничего не понимающие люди, бессильно мечтающие о былом. О близком былом или далеком, в зависимости от их уже новейших настроений»5.

Другое крыло в Демократическом движении представляли два православных – Анатолий Краснов-Левитин, бывший обновленческий диакон, лагерник, и уволенный за штат священник Сергий Желудков. Оба не только поддерживали диссидентов, но и принимали активное участие в борьбе за права человека в СССР. Анатолий Эммануилович Краснов-Левитин не старался выглядеть «генералом», не поучал, хотя часто бывал нетерпим. Когда речь заходила, к примеру, о митрополите Никодиме (Ротове), тогдашнем председателе Отдела внешних церковных сношений, он яростно утверждал, что тот не только является полковником госбезопасности, но обожает дома надевать форменный китель и разгуливать в нем. Хотя это утверждение даже тогда выглядело абсурдным, спорить с ним было бессмысленно. Авторитарным был и священник Сергий Желудков. Он буквально взрывался, если кто-то смел в его присутствии непочтительно отзываться о генерале Петре Григоренко, с которым он дружил, или об Александре Солженицыне. Несмотря на то что оба входили в состав правозащитной организации «Эмнисти интернейшнл» («Международная амнистия», которую КГБ квалифицировал как отделение ЦРУ в СССР), они часто не сходились во мнениях. Анатолий Эммануилович называл себя «человеком-скандалом». Иногда он позволял себе высказывать столь критические, а то даже и бранные суждения о мучениках Демократического движения, что его собеседники хватались за сердце. Но ему прощалось многое как бывшему зэку.

Помню приезд в Москву Звиада Гамсахурдиа и Мераба Коставы весной 1974 года. Они создали в Грузии Хельсинскую группу и активно сотрудничали с «Хроникой текущих событий». Благодаря отцу Глебу они смогли остановить епископа Гайоза (Кератишвили), который метил в патриархи после смерти Ефрема. Первая публикация в Хронике была связана с кончиной патриарха всея Грузии Ефрема II в 1972 году и похищением сокровищ Грузинской православной церкви. Главную роль в преступлении, как говорилось в показаниях свидетелей, приводившихся в обращении, сыграл секретарь патриарха, епископ Гайоз Кератишвили: «В 1964 году Г. Кератишвили был зачислен на исторический факультет Тбилисского университета, из которого был исключен за академическую неуспеваемость. До 1968 года он смог перейти лишь на второй курс. По неофициальным сведениям, был исключен за гомосексуализм…

После исключения из университета за помощью он обратился к Ефрему II, который не замедлил зачислить его на III курс духовной семинарии. Благодаря отвратительной интимной связи с Ефремом II эта аморальная личность сразу превратился в церковного деятеля с самым большим будущим… По приказу ректора семинарии, на основании специального медицинского заключения он был исключен из духовной семинарии. Его официально обвинили в гомосексуализме, в отравлении студента Г. Майсурадзе, в клевете и психической неполноценности… Невзирая на это, Ефрем II не смог расстаться с преступником Г. Кератишвили и, к удивлению для всех, принял его личным секретарем. Ефрема II устраивало иметь секретарем такую «редкую» личность… Он хотел иметь постоянно рядом педераста, который без отвращения соглашался на интимную связь с патриархом… Ефрем II собрал вокруг себя нижеперечисленных преступников и педерастов:

а) Епископ кутаисский Р. Петриашвили, уличенный за гомосексуализм в газете «Советская Абхазия».

б) Оболадзе – священник Сионского собора, неисправимый гомосексуалист, взяточник и шпион.

в) Г. Терзиев – священник Петропавловской церкви, педераст, любовник Ефрема II, разбойник… По указанию свидетелей, он грабит даже могилы на Петропавловском кладбище.

г) Чачуа – бывший священник Сионской собора (ныне покойный – убит собственным сыном), активный педераст…

Грузинский патриарх Давид

Епископ Гайоз (Кератишвили) взял на себя уход за больным патриархом Ефремом II, который был обречен на смерть. Добившись полной свободы действия и избавившись от нежелательных лиц, епископ Г. Кератишвили в содействии вышеуказанных преступников произвел взлом сейфа… и похитил драгоценные вещи большого исторического значения.

Похищены уникальные образцы грузинского искусства, спасенные от истребления в течение веков при нашествиях кровожадного Темур-Ленга, Шах-Абаса, Ага-Магомед-Хана и других врагов грузинского народа. Похищены иконы, обрамленные золотой и серебряной чеканкой и самоцветными камнями, драгоценные украшения, церковный инвентарь, старинные книги и другие драгоценности, преподнесенные в дар церкви грузинскими царями… Чтобы замести следы этого преступления, епископ Гайоз (Кератишвили) вырезал и уничтожил из книги учета имущества листы, на которых были перечислены похищенные им драгоценности. Он взломал запечатанный сейф, в котором хранилось завещание, и взамен этого завещания собственноручно составил новое завещание «патриарха», в котором наследником патриарха признавалось желательное для Гайоза (Кератишвили) лицо – митрополит Давид (Девдариани)…

С помощью сообщников Гайоз (Кератишвили) и Давид (Девдариани) составили из числа своих сообщников «Священный синод» и 2 июля 1972 года провели XI церковное собрание, на котором митрополит Давид (Девдариани) был избран патриархом Грузии»6. Как говорилось в «Обращении грузинской интеллигенции», прокуратурой был проверен и подтвержден факт хищения ценностей. Однако помощника районного прокурора Д. Коридзе, расследовавшего дело, вызвали в КГБ и предложили не усердствовать, а вскоре и вовсе уволили из прокуратуры. После того как в автокатастрофе погиб один из свидетелей, а с остальными серьезно поговорили в КГБ, дело заглохло. Никто не ожидал, что публикация в «Хронике» приведет к таким последствиям – осенью 1972 года был снят со своего поста первый секретарь Грузии Василий Мжаванадзе. На его место был назначен генерал КГБ Эдуард Шеварнадзе, который устроил масштабную чистку не только в партийных органах – в первые пять лет его пребывания на новом посту было арестовано более тридцати тысяч человек, половина из них – члены КПСС. Еще сорок тысяч были освобождены от своих постов. Чистка коснулась и Грузинской Церкви – исчез епископ Гайоз, а спустя пять лет скончался патриарх Давид VI.

Глава VIII

Трагедия протоиерея Всеволода Шпиллера

Вначале 1974 года в Париже был опубликован первый том «Архипелага ГУЛаг». Западные радиостанции, вещавшие на СССР, читали его отрывки. Многие вечерами не отрывались от радиоприемника, слушая сквозь грохот и скрежет глушилок новое произведение Александра Солженицына. А 13 февраля 1974 года был арестован сам автор. Московская и питерская интеллигенция с тревогой ожидали, как будут разворачиваться события. Когда стало известно, что писатель выслан за пределы СССР – в Западную Германию, – его поклонники ликовали. Советский репрессивный аппарат впервые дал сбой.

Архиепископ Брюссельский Василий (Кривошеин)

От лица РПЦ МП в газете «Советская Россия» 16 февраля публично выступил митрополит Крутицкий и Коломенский Серафим (Никитин): «Солженицын печально известен своими действиями в поддержку кругов, враждебных нашей родине, нашему народу». Более развернутая статья митрополита Серафима была опубликована в английской газете «Таймс». Ему ответил на страницах этой же газеты 7 марта митрополит Сурожский Антоний (Блюм): «И не думая быть изменником своей страны, Солженицын показал глубокую и жертвенную любовь к России в бесстрашной борьбе за человеческое достоинство, правду и свободу… он верит в то, что народ, который не умеет смотреть в лицо своему недавнему прошлому, не сумеет решить задачи настоящего и будущего». Его поддержал архиепископ Брюссельский Василий (Кривошеин), направив на имя Патриарха Пимена телеграмму, в которой выразил несогласие с позицией митрополита Серафима. Прервал долгое молчание священник Глеб Якунин, направив митрополиту Серафиму краткое письмо, в котором спрашивал: «Вам не страшно, Владыка, другим, большим страхом, и не совестно? – ведь в ГУЛаге погибли и наши мученики – вам ли об этом не знать?» С критикой выступлений митрополита Серафима выступили миряне – писатель Евгений Терновский и художник Эдуард Штейнберг.

Художник Эдуард Штейнберг и диссидент Сергей Ходорович

Николо-Кузнецкий храм славился благодаря настоятелю – протоиерею Всеволоду Шпиллеру. В юности он воевал в Белой гвардии, осел в Болгарии. Окончил богословский факультет Софийского университета, перед Второй мировой войной был рукоположен и служил в Болгарии. Когда в Болгарию после войны с визитом приехал патриарх Алексий (Симанский), его сопровождал отец Всеволод. Военная выучка, знание языков и прекрасное богословское образование привлекли внимание патриарха. Он решил во что бы то ни стало содействовать переходу отца Всеволода из Болгарской Церкви в РПЦ. Вернувшись в СССР, он обратился к тогдашнему председателю Совета по делам РПЦ Георгию Карпову, с которым его связывали не только деловые, но и дружеские отношения. Тот взялся хлопотать за бывшего белогвардейца и добился успеха – благо, тот в 1945 году получил Советское гражданство. В 1949 году по личному распоряжению генерального секретаря ЦК КПСС Иосифа Сталина отец Всеволод получил возможность приехать на постоянное жительство в Москву.

Патриарх видел его ректором возрожденной Московской духовной школы, которая в том же 1949 году переехала из Москвы в Троице-Сергиевскую лавру, лишь наполовину освобожденную от жильцов многочисленных коммунальных квартир. Поначалу отец Всеволод был назначен инспектором духовной школы. Патриарх понимал, что Церковь нуждается прежде всего в богословски образованных епископах и священниках. В годы сталинских репрессий подавляющее большинство епископата и духовенства, получивших образование в дореволюционных духовных школах, было физически уничтожено. Приходилось довольствоваться выжившими в годы репрессий обновленцами и их ставленниками. Патриарх понимал, что это рано или поздно приведет к деградации духовного сословия, приученного лишь к требоисполнению.

Протоиерей Всеволод Шпиллер

Но отец Всеволод слишком рьяно взялся за порученное ему дело, не понимая многих тонкостей тоталитарного советского общества, поскольку вырос и сформировался в свободной стране. Вскоре по настоянию уполномоченного по делам религий в 1951 году его перевели в Москву. Но он не потерял расположения патриарха – стал настоятелем Николо-Кузнец-кого храма, в котором сумел создать высокоинтеллектуальную и богословскую атмосферу. Постоянно сотрудничал с Отделом внешних церковных сношений и даже получил возможность выезжать за рубеж на богословские и экуменические конференции. Он получил богословское образование в Софийском университете в эпоху его расцвета, когда там преподавали Н.Н. Глубоковский и протопресвитер Георгий Шавельский. Которые, в отличие от него, не получили после окончания Второй мировой войны советского гражданства.

Отец Всеволод стремился занимать примиренческую позицию между тогдашними «государственниками», наиболее ярким представителем которых был ставший к тому времени митрополитом Никодим (Ротов), и «левыми», к которым он причислял священников Николая Эшлимана и Глеба Якунина. В то же время он не питал иллюзий относительно наличия канонического сознания у молодого епископата, в основном, из окружения митрополита Никодима. Более того, после доноса священника Анатолия Казновецкого, сопровождавшего митрополита Антония (Блюма) в период его пребывания в Москве в 1966 году, отец Всеволод по требованию митрополита Никодима написал развернутый доклад. В нем он постарался достаточно мягко и туманно разъяснить свою точку зрения на современный ему епископат. Отец Всеволод даже прибег к мнению профессора С.И. Троицкого, который приезжал иногда из Белграда в Москву, где читал лекции: «По его мнению, происходило это не от неинтеллигентное™ их (напротив, они были вполне интеллигентными молодыми людьми), а от того, что, будучи воспитанными в условиях еще не существовавшей никогда системы правоотношений, они приобрели совершенно новые «категории правового мышления», настолько своеобразные, что даже, как прежде казалось, само собой разумеющиеся правовые и церковно-правовые понятия в них не укладывались, и правопорядок в собственном смысле этого слова для них существовал один – государственный»1. В другом письме – митрополиту Антонию (Блюму) – отец Всеволод раскрывал, к чему приводит отсутствие канонического сознания у православного епископата: «И у вас, в русской и нерусской православной диаспоре, и у нас, внутри, в Русской Православной Церкви, подмена подлинной церковности самыми разными видами лжецерковности расцветала и продолжает расцветать особенно ядовитым цветом на почве действительно неправославного экклезиологического субординационализма. Того, который не только портит, а именно подменяет Церковь, как Жизнь подменяет формальным, на практике сделавшимся казарменнодисциплинарным и таким образом совершенно опустошенным принципом прежде всего подчинения»2.

Протоиерей Всеволод Шпиллер мужественно вел себя по отношению к решениям Архиерейского собора 1961 года. Не побоялся выразить свое отношение в письме-докладе заведующему Отделом по делам центрального управления церкви П.В. Макарцеву, ставленнику председателя Совета по делам религий при Совете Министров СССР В. Куроедова. Писал об этом и митрополиту Никодиму. Чтобы более полно понять события тех давних лет, необходимо вспомнить, что в 1968 году отец Александр Мень привел Александра Солженицына к отцу Всеволоду. У него возникла проблема – его первая жена Наталья Решетовская не принимала и не понимала религиозных убеждений Александра Исаевича. Отец Александр просил отца Всеволода, чтобы тот занялся ее катехизацией. Отец Всеволод на протяжении нескольких лет готовил к крещению Наталью Решетовскую по его же просьбе. Это был трудный и долгий процесс. Солженицын глубоко доверял отцу Всеволоду, и между ними возникла духовная близость. Об этом свидетельствует и две созданные им молитвы, которые Солженицын послал отцу Всеволоду в критический момент своей жизни в 1969 году. В одной из них он пишет о внутреннем смятении: «…Я как будто потерял способность делать верные шаги, и после каждого шага новое и новое чудовище заползает в меня и рвет – моя ошибка… Они разорвут меня, если Ты не пошлешь мне покоя и цельности. Бог мой! Я потерял внутреннюю ясность – это здоровье души, и только Ты меня сможешь снова в ней утвердить»3.

В тот момент, когда в душе Н. Решетовской произошел внутренний переворот, она узнала о том, что А. Солженицын создал новую семью. В 1970 году в жизни писателя произошли два значимых события – ему была присуждена Нобелевская премия по литературе, и он стал отцом сына, которого родила его секретарь, Наталья Светлова. Солженицын начал бракоразводный процесс с Решетовской. Поскольку в недрах КГБ была создана особая группа, занимающаяся только Солженицыным, сотрудники вмешались в этот процесс. Для защиты интересов Решетовской был избран молодой и талантливый адвокат Екатерина Иванова. Она, пытаясь разобраться во всех обстоятельствах случившегося, тайком забралась в багажник автомобиля и попала на дачу Растроповичей. Дача строго охранялась сотрудниками КГБ, и без их ведома никто не мог попасть туда. Произошла встреча с писателем, которому она поведала, кто ввел ее в этот процесс и курировал его. Солженицын публично поведал о ее откровениях. После этого она была отстранена от дела, но атмосфера скандала вокруг бракоразводного процесса нарастала. Это обстоятельство повлияло на позицию отца Всеволода. Отношения между ними были разорваны. И это не было тайной для сотрудников КГБ.

Александр Солженицын

18 февраля 1974 года, спустя пять дней после высылки Солженицына из СССР, появилось интервью отца Всеволода, данное им корреспонденту Агентства печати «Новости». Агентство возникло в 1961 году на базе Совфинформбюро, и первостепенной его задачей являлась внешнеполитическая пропаганда. Первоначально интервью было опубликовано лишь на Западе, но чуть позже вошло в книгу статей о творчестве Солженицына «Последний круг», изданную по-английски тем же АПН. В интервью о. Всеволод заявил: «На вопрос корреспондента, как я отношусь к мнению о Солженицыне как о «религиозном христианском писателе», выражающем мысли и настроения церковных православных людей, живущих в СССР, к мнению, высказанному в некоторых заграничных церковных кругах, я ответил: с Солженицыным я знаком, встречался с ним до того, как он был провозглашен лауреатом Нобелевской премии, и думаю, что читал большую часть его сочинений. Не читал опубликованные за границей в последнее время. Встречи с ним и чтение его на меня производили сильное впечатление. Разное. Но мнение о нем, считающее его «религиозным писателем» и даже выражающим наши, здешних православных церковных людей, мысли и настроения, я нахожу глубоко ошибочным.

При встречах с ним и при чтении многих его вещей создавалось впечатление, что он повсюду ищет правду, что поглощен стремлением к ней и хочет служить только ей всем своим оригинальным писательским талантом. Казалось, что он живет правдолюбием. Насколько оно воплощалось или не воплощалось – в его личной жизни, публично говорить и судить об этом нельзя не только священнику. Воплощалось ли в том, с чем он сам публично выступал, об этом вправе и даже должны судить все. Я думаю, что правду, как мы, христиане, понимаем ее и видим, Солженицын искажал.

Для нас, христиан, правда и добро, как и ложь и зло – больше и глубже, чем просто этические, моральные начала и понятия. В христианском понимании их они коренятся в последней, как мы говорим, в духовной, метафизической глубине вещей. В духовной глубине человека. В той же духовной жизни общностей, обществ, наций, народов, где возникает только им свойственный их характер, их «стать». Солженицыну не дано было достичь этой глубины.

Солженицын-писатель не понял, что трагическая борьба в мире добра и зла, правды и лжи – прежде всего духовная борьба. Что зло преодолевается противоположным ему добрым духом. Что ложь обличается правдой, но правда открывается человеку только в любви и любовью. Добро и правда, с одной стороны, и зло и ложь, с другой, – принадлежат к противоположным онтологически разным реальностям. Солженицын, исповедующий себя христианином, должен был согласиться с тем, что христианин лишь в любви и любовью может искать и находит единственно чистый источник духовной творческой энергии, обличающей и борющейся со злом и ложью. Ее активность не может вдохновляться злобой, ею она отравляется. Тем и страшна диалектика наших чувств, что злость самые лучшие и возвышенные наши чувства превращает в зло и ложь…

…Но здесь должно сказать, что, может быть, более всего с отысканием этой черты было связано все, столь трудно переживавшееся нашей Церковью из десятилетия в десятилетие и вошедшее в единственный в своем роде духовный опыт нашей Церкви. Солженицын не сумел подойти к нему даже издалека. Не сумел и не захотел. Вместе со многими лишь приблизившимися к Церкви, но как следует так в нее и не вошедшими, Солженицын-писатель остался ей чужим, подавленным, как нам кажется, слишком для него привычным, плоским, узко и мелко-рационалистическим подходом к вещам и отсутствием любви. Отсюда и требования его к Церкви, уже одной своей формой свидетельствующие, насколько он ей далек. Требования, высказанные с таким наглым самомнением и ни с чем не считающейся твердокаменной самоуверенностью.

За ними, однако, можно увидеть замысел – может быть, не его или не только его – вместо понятных и более чем позволительных разногласий в нашей Церкви по волнующим все христианство вопросам, внести в Церковь разъединение, раскол. Создать внутри Церкви опорный пункт действенной «христианской» альтернативы всему советскому обществу во всем. Солженицын не понял, что любая политическая материализация религиозных энергий, которыми живет Церковь, убивает ее, что, поддавшись такой их материализации, Церковь перестает быть Церковью. И что безусловный обязательный, священный миссионерский долг ее – о котором каждый священник знает, вероятно, не хуже приблизившегося к Церкви писателя – нельзя превращать в прикрытие истребляющей религиозные энергии какой бы то ни было политической их материализации.

Один вдумчивый и хорошо знающий Россию и Русскую Церковь английский рецензент книг Солженицына как-то писал: «Его (Солженицына) целью является изменить понимание русскими самих себя и понимание того, где они находятся» («Frontiers», vol. 14, № 4, 1971). К этому можно было бы добавить: не считаясь с опытом Церкви, он хотел бы изменить понимание русскими церковными людьми самих себя, своей церковности и понимание того, где они находятся. Это значит стать на один из путей, теперь многочисленных, псевдоцерковности»4.

Текст интервью отца Всеволода был опубликован лишь в апреле 1974 года в малотиражном Бюллетене Отдела внешних церковных сношений. Оно вызвало бурю негодований не только среди диссидентов, но и среди творческой интеллигенции. Английский историк религиозного диссидентского движения в СССР, Джейн Эллис, писала: «Протоиерей Шпиллер выбрал для выражения своей точки зрения такое неподходящее время и место, что это у многих вызвало серьезное беспокойство и подозрения относительно истинных его побуждений. Он мог высказаться по поводу церковности Солженицына и других верующих в любое другое время и в соответствующем церковном органе, а не через АПН. Более того, его упреки были направлены не по адресу: Солженицын никогда и не претендовал на роль религиозного или христианского писателя, а те на Западе, кто объявлял его таковым, едва ли могли понять адекватное, но довольно далекое от них изложение природы православной церковности и сделанное о. Всеволодом Шпиллером. Ему следовало учесть, что, давая свое интервью сразу после высылки Солженицына из страны, он становился для многих в ряды клеветников, поносивших писателя. Его интервью в сильно искаженном виде вошло в книгу, изданную по-английски, с целью дискредитации Солженицына, и многие верующие РПЦ сурово критиковали его за это»5.

7 мая 1974 года откликнулся священник Глеб Якунин: «Отец Всеволод! Хочу признаться: со смешанным чувством понимания Ваших переживаний и предосудительным злорадством прослушал Ваш голос в фальшивом квартете синодального хора, пропевшем анафематизмы «злобному… чуждому Церкви» Солженицыну. У Вас было преимущество перед остальными солистами – Вы пели искренне… Но были и свои неудобства: Вам пришлось согласиться запеть в хоре, недостойном Вас, в срок, не Вами выбранный, и к тому же Ваша партия была подправлена казенным дирижером… Теперь же трудно поверить в бескорыстность. Вы пропели ответственнейшую партию громогласно, но вышло фальцетом, к тому же на неумные и оскорбительные слова. Получилось точно по Вашей цитации: «предмет отвращения». При Вашей тонкой дипломатичности, высокой музыкальной (и не только музыкальной) интеллигентности это – тяжелый, но закономерный и поучительный финал – имманентная кара за Вашу позицию, давно бывшую двусмысленной, теперь же, споткнувшись о Солженицына, ставшую однозначной»6.

За день до этого письма группа диссидентов, среди которых были и отбывшие сроки в советских концлагерях, обратилась с открытым письмом к отцу Всеволоду: «Наконец московскому священнику В. Шпиллеру пришлось саморазоблачиться и приоткрыть свою неблаговидную роль в деле Солженицына, которую ему в течение длительного времени удавалось тщательно скрывать от общественности. Несколько лет назад, как раз в начале официальной антисолженицынской кампании, злоупотребив исповедью и доверием первой жены Солженицына, о. Шпиллер стал систематически подталкивать ее на шаги, враждебные Солженицыну, включая публичные выступления против него и писание мемуаров для АПН, целью которых была дискредитация ее бывшего мужа.

В 1972 году о. Шпиллер передал во влиятельные западные церковные круги письмо против Солженицына, но без права его публикации. Это письмо изобиловало грубейшими нападками на писателя. В частности, объявлялось, что Солженицын «не от Бога», что, как известно, есть высшая форма осуждения человека. Подобная форма выступлений исподтишка, очевидно, объяснялась тем, что о. Шпиллер опасался, что публичное выступление против Солженицына, который является гордостью всей страны, дезавуирует его упорно создававшуюся репутацию «оппозиционного» церковного деятеля. Это выступление о. Шпиллера из-за угла вызвало критику одного из виднейших представителей зарубежного Православия прот. А. Шмемана, помещенную в Вестнике РХСД № 106 за 1973 год.

Но всего этого, по-видимому, казалось недостаточным устроителям антисолженицынской кампании, по чьим указаниям с самого начала действовал о. Шпиллер. В феврале этого года, уже после высылки Солженицына, о. Шпиллер сделал корреспонденту АПН заявление, превзошедшее по степени утонченной лжи и грубейшего ханжества все, что говорилось против писателя. По-прежнему справедливо опасаясь осуждения среди людей, все еще доверявших ему, о. Шпиллер ухитрился и на этот раз постараться сделать свое заявление незамеченным в Москве. Но на сей раз правду утаить не удалось. Его заявление оказалось напечатанным под его именем, хотя, правда, в очень малодоступном ротапринтном издании «Информационный бюллетень Отдела Внешних Церковных сношений Московской патриархии» (1975, № 4, 4 апр.)…»7

Именно тогда отец Глеб Якунин остро почувствовал, что за спиной протоиерея Всеволода стоит «казенный дирижер». Он появился не в 1974 году, а намного раньше – после того, как советские войска вступили на территорию Болгарии, где в священном сане служил молодой священник. Для сотрудников НКВД не было тайной, что в молодости отец Всеволод воевал в Белой армии. Скорее всего, перед ним была поставлена дилемма – или он отправляется в один из сталинских концлагерей, или сотрудничает с НКВД^8. Отца Всеволода отличали, с одной стороны, высокое мнение о своих дарованиях (а они на самом деле были выдающимися) и, с другой стороны, духовная нетрезвость, поиск старцев. Это очень тонко подметил в своих воспоминаниях о Поместном Соборе РПЦ 1971 года архиепископ Василий (Кривошеин): «Хочу отдельно отметить мнение протоиерея Всеволода Шпиллера. Этот умный, образованный и культурный, но вместе с тем крайне субъективный и переменчивый в своих суждениях и оценках человек, мог для меня быть как бы выразителем мнения тогдашней церковной интеллигенции, чем духовенства. Хотя сам он себя считал кем-то вроде всероссийского «старца», духовного преемника епископа Афанасия (Сахарова) и архиепископа Серафима (Соболева). И действительно в те времена у него было немало духовных чад в среде интеллигенции и артистическом мире, но среди духовенства он был непопулярен и его считали гордым, аристократом и эстетом. Но, как бы то ни было, он был для меня один из наиболее интересных и свободных собеседников, встреченных в те годы в Москве. В данное время он был скорее в «проникодимовском» настроении»9. Митрополит Никодим (Ротов) уже в 60-е года прошлого столетия был известен как иерарх, который без колебаний исполнял любые задания властей. Он считал, что сотрудники КГБ – люди чаще всего недалекие, которых не представляет труда перехитрить. Поэтому, когда к нему обращались за советом молодые священники или епископы, подвергшиеся вербовке, он всегда уверенно отвечал: «Соглашайтесь! Мы их перехитрим!» История жизни и трагедия отца Всеволода (да и самого митрополита Никодима) свидетельствует о пагубности этих воззрений.

Справа – митрополит Питирим (Нечаев)

Особого рассмотрения требует отношение отца Всеволода к личности и творчеству Александра Солженицына. В книге, которая посвящена памяти протоиерея Всеволода Шпиллера и была собрана его сыном, необходимо обратить внимание на письма к нему мнимого иеромонаха Павла (Троицкого). Странно: отца Всеволода не удивило, что иеромонах Павел, будто бы скрывавшийся в Тверских лесах неподалеку от районного центра Кувши-ново, подробно описывал, как и о чем во время приема у председателя Совета по делам религий Куроедова беседовали два митрополита – Никодим и Питирим. Подобный, весьма странный, дар «прозорливости» должен был бы насторожить отца Всеволода.

Неужели подвижники уходили в затвор для того, чтобы описывать светские приемы? Связной между мнимым иеромонахом Павлом и отцом Всеволодом была Агриппина Истнюк, которая появилась у отца Всеволода в 1970 году. Якобы она регулярно ездила в Тверскую область и отвозила письма.

Этот отшельник очень живо и довольно странно для духовно умудренного старца отреагировал на интервью отца Всеволода и откликнулся письмом, которое датировано 11 апреля 1974 года: «Прочел несколько раз ваше интервью. Сказано прекрасно. Я просто не умею высказать своей радости, что господь еще не лишает нас, людей, такой одаренности и правдивости… Я слышал два раза выступления митрополита Антония (Блюма). Оба выступления разные, но основное в их содержании одно и то же: о Солженицыне. Я с ним не совсем согласен. В чьих руках Солженицын, к сожалению, не всем ясно. Ваше интервью многим может прийтись не по вкусу. Слушаю Би-Би-Си. Там принимают Солженицына как изгнанника за правду. И так думает большинство. А как в Москве – вы сами знаете. Очень по-разному о нем думают. В его религиозности я не уверен. За границей он развернет большую деятельность. Его погубила слава, и я с вами согласен: он для нас потерян…»10 Удивительные признания в устах иеромонаха, который неоднократно был арестован и провел долгие годы в заточении. «Архипелаг ГУЛаг» создавался как коллективный труд, в котором принимали деятельное участие бывшие зэки. И для них публикация книги Солженицына была торжеством правды. Поэтому странное впечатление производит безоговорочное осуждение арестованного и высланного писателя.

Отец Всеволод успешно справился с задачей, и в 1970 году произошло воцерковление первой жены Александра Солженицына Натальи Решетовской. Примерно в это же время в Аналитическом отделе КГБ была создана специальная группа, которая занималась только Солженицыным. Было принято решение внедрить не только в храм, но и в дом отца Всеволода агента КГБ. Это была некая Агриппина Истнюк, для которой сотрудниками органов была сочинена «легенда». Якобы она была после октябрьского переворота 1917 года сестрой Марфо-Мариинской обители, а потом сопровождала иеромонаха Даниловского монастыря, Павла (Троицкого), в ссылках. Истнюк появилась у отца Всеволода в то самое время, когда обнаружилось, что Солженицын обрел вторую семью. Через мнимого иеромонаха Павла чекисты умело влияли на отца Всеволода, так что тот публично выступил в феврале 1974 года против писателя, осудив и его, и его творчество. Солженицына вскоре арестовали и выслали из СССР. Безусловно, это обстоятельство немало повлияло на позицию священника. Это стоило ему разрыва с московской интеллигенцией, которая осудила его выступление.

Несмотря на тяжелый характер Агриппины, отец Всеволод все же терпел ее в своем доме, поскольку связь с мнимым иеромонахом осуществлялась только через нее. Переписка длилась вплоть до смерти отца Всеволода в 1984 году. Чекистам удалось влиять не только на отца Всеволода, но и на церковную молодежь, которая посещала его храм. Постепенно в переписку были втянуты будущий священник Владимир Воробьев, священник Аркадий Шатов (нынешний епископ Пантелеймон), братья Кречетовы, священник Дмитрий Смирнов, священник Александр Салтыков. Все они были негативно настроены по отношению к Советской власти. Чекистам удалось не только руководить жизнью этих молодых священников, но и изменить их взгляды^11. Большинство из них в 90-е годы вошло в состав епархиального совета Москвы, а позже заняло ответственные посты в иерархии РПЦ.

Последствия событий весны 1974 года для протоиерея Всеволода Шпиллера оказались весьма тяжкими. Скорее всего, февральское интервью было дано в помраченном состоянии. Сотрудники КГБ, работавшие с ним, не раскрывали всех подробностей дела Солженицына. Вряд ли они сами могли предполагать, что после ареста писателя его лишат гражданства и вышлют за рубеж. От отца Всеволода наверняка скрывали, что текст его интервью будет опубликован в западных СМИ. Но реакция многих его прихожан, а также друзей на Западе больно ударила по его самолюбию. Это было крушение талантливого пастыря. А вскоре пришло осознание опрометчивого шага. Отец Всеволод был авторитетен не только в СССР, но и за его рубежами. Выступления митрополита Сурожского Антония (Блюма) и архиепископа Брюссельского Василия (Кривошеина) в защиту Солженицына еще раз убедили его в том, что он совершил ошибку. В августе 1974 года отец Всеволод перенес тяжелый инсульт и только чудом выжил. В 1980 году врачи настойчиво рекомендовали отцу Всеволоду сделать операцию глаз. Но мнимый старец Павел посоветовал ему не делать операцию, и в результате отец Всеволод ослеп. Последние четыре года жизни он провел в слепоте.

Этот год стал переломным для нового видения сложившейся в СССР ситуации: «1974 год и прежде всего высылку Солженицына можно рассматривать как важную веху в жизни советских инакомыслящих, включая православных. Те, кто многие годы боролся за свободу слова, к 1974 году осознали, что брежневское коллективное руководство не собирается идти им навстречу и проводить какие-либо реформы. Они убедились и в том, что помощь Запада не является столь быстрой и решительной, как они рассчитывали поначалу. А изгнание Солженицына показало, что известность на Западе, вплоть до получения Нобелевской премии, не дает человеку возможности беспрепятственно приводить в жизнь свои идеи в родной стране. Это относится и к независимо мыслящим членам РПЦ, среди которых росла уверенность, что большой поддержки со стороны Запада ожидать не приходится и необходимо рассчитывать в основном на свои силы. Осознание этого пришло не сразу…»12

Живя в СССР, отгороженные от остального мира «железным занавесом», диссиденты и правозащитники представляли себе, что Запад внимательно следит за всеми процессами, происходящими в советской империи и живо реагирует на них. На самом деле существовало несколько радиостанций, которые вели свои передачи на русском языке. По роду службы сотрудники этих радиостанций отслеживали те события, которые оказывались в их поле зрения, и информировали своих слушателей в СССР. Передачи радио «Свобода» нещадно глушились, так что в столице его можно было слушать сквозь скрежет глушилок только ночью. Передачи радиостанций Би-би-си и «Голос Америки» были более доступными. Они-то и создавали иллюзию у правозащитников, что их деятельно поддерживают лучшие умы Запада. Существовали различные организации, созданные энтузиастами, типа Кестон-колледжа – детище священника Майкла Бурдо. Они существовали на пожертвования, но нельзя недооценивать их роль. Они собирали документы о преследовании инакомыслящих, переводили их на английский язык и занимались рассылкой в различные государственные структуры. Представители второй волны эмиграции создали «Народно-трудовой союз», издавали журналы «Посев» и «Грани», которые изредка попадали в СССР. Наиболее полно стремился воссоздавать жизнь и деятельность правозащитников парижский журнал «Вестник русского христианского движения». Мало кто знал и понимал, что журнал издается несколькими энтузиастами под руководством Н.А. Струве. Значительное место в освещении событий занимала газета «Русская мысль», издававшаяся в Париже Зинаидой Шаховской. Оказывало существенную помощь православным в СССР небольшое католическое издательство в Брюсселе «Жизнь с Богом», руководимое Ириной Посновой.

Частично эти иллюзии были рассеяны событиями, произошедшими после ареста и высылки А. Солженицына. Тем не менее, «открытые письма» регулярно продолжали появляться. Часть иностранных журналистов в Москве, устав от коммунистического официоза, налаживали отношения с правозащитниками и через них на Запад попадали материалы, создававшиеся правозащитниками. Но таких были единицы – они мгновенно становились известны КГБ, который отслеживал каждый шаг иностранных журналистов. Люди, становившиеся передаточным звеном между диссидентами и иностранными журналистами, оказывались под прессом советской карательной машины. Так, весной 1976 года было совершенно нападение у дверей квартиры писательского дома на поэта и переводчика, бывшего лагерника Константина Богатырева. Подстерегавший его человек оказался профессионалом – один удар привел к перелому основания черепа. Не приходя в сознание, он спустя несколько месяцев скончался в больнице. Он дружил с Генрихом Беллем и академиком Андреем Сахаровым. Свободно встречался с иностранными журналистами и передавал им многие материалы Самиздата. А два года спустя после издания на Западе романа «Факультет ненужных вещей» был зверски избит в фойе ресторана Центрального Дома литераторов группой неизвестных поэт и писатель, лагерник Юрий Домбровский. Спустя два месяца он скончался в больнице от внутреннего кровотечения.

Сотрудники КГБ тщательно следили за правозащитниками, стремясь перекрыть все каналы. Тем не менее, живые ручейки Самиздата продолжали просачиваться на Запад, достигая радиостанций и свободной прессы. Они делали важное дело – развеивали коммунистическую пропаганду, на которые тратились огромные деньги, доказывая, что СССР продолжает оставаться тоталитарным государством, которое подавляет все свободы своих граждан. Поэтому 70-е годы XX века стали важным этапом не только в формировании новых отношений между мыслящей интеллигенцией Запада и СССР, но и в предоставлении возможности читать, хотя и тайком, запрещенную литературу. Благодаря этому формировалось новое отношение к недавнему прошлому своей страны. Попытки коммунистов доказать, что Сталин извратил идеи Ленина, которые были верны, развеивались в прах.

Лев Регельсон. 1976 год

Существенно изменили ситуацию в правозащитном движении Хельсинские соглашения, которые были подписаны представителями СССР. Священник Глеб Якунин одним из первых осознал всю важность этого документа, ибо оно придало правам человека и религиозной свободе высокий международный статус. В это же время укрепился тандем – отец Глеб привлек к правозащитной деятельности мирянина Льва Регельсона. Он был генератором идей, а Лев воплощал их в слове. Отец Глеб был придирчивым редактором и добивался, чтобы в совместных документах царила ясность и в то же время не допускал перехлестов. Он стремился к тому, чтобы проблемы верующих в СССР стали наконец понятны западным христианам вопреки утверждениям коммунистической пропаганды, будто бы в стране верующие не подвергаются дискриминации. Письмо 1975 года, направленное V ассамблее Всемирного совета Церквей, стало образцом и поэтому впервые в истории диссидентского движения в СССР получило международный резонанс.

Глава IX

События в далеком Найроби

После высылки Солженицына, всколыхнувшей российскую интеллигенцию, священник Глеб Якунин начал активную правозащитную деятельность. Лев Регельсон вспоминал об этом периоде: «Новый этап общения с о. Глебом – работа над следующим церковным документом: «Обращением к Церковному Собору 1971 г. по поводу новоявленного лжеучения митрополита Никодима (Ротова)». Отец Глеб в работе активно участвовал, но не стал подписывать письмо, поскольку уже был под синодальным «запрещением», а по канонам от запрещенных клириков «жалобы» не принимаются. Период нашей особенной близости начался с момента изгнания Солженицына в 1974 году, когда мы с отцом Глебом, не сговариваясь, каждый отдельно выступили с протестами в адрес власти. В течение последующих нескольких лет мы написали примерно четырнадцать совместных обращений и заявлений, самым нашумевшим из которых было «Обращение к 5 Ассамблее ВСЦ в Найроби» – о подрывной работе КГБ в экуменическом движении.

В ноябре 1974 года отец Глеб обратился с открытым письмом к архиепископу Волоколамскому Питириму (Нечаеву), который 3 ноября дал интервью советскому агентству «Новости» и которое затем прозвучало на радио Би-Би-Си. В нем он заявил, что не обязательно крестить детей, а также утверждал, что Русской Церкви не обязательно заниматься благотворительностью, поскольку социалистическое государство взяло на себя эти функции. В этом письме отец Глеб заявил: «…Вы по существу призвали Церковь сузить, отстранив от Нее детей… Ваши слова по поводу воспитания детей оскорбляют родительские чувства верующих отцов и матерей, и более того, они есть в прямом смысле антирелигиозная пропаганда. Такого учительства из уст иерарха, можно с уверенностью сказать, мир не слышал за всю историю христианства…»1

Священник Глеб Якунин и Лев Регельсон.

Лето 1976 года

Я помню, с каким негодованием откликнулся на это интервью архиепископа Питирима в своей проповеди бывший лагерник, исповедник – архимандрит Таврион (Батозский). Он внимательно следил за событиями религиозной жизни и слышал по радио откровения митрополита Питирима. Свое мнение высказал и архиепископ Брюссельский Василий (Кривошеин): «…запрещение Церкви обучать детей и юношей вере есть насилие над Нею, попрание Ее прав и вместе с тем попрание прав человека…»2

В 1975 году иеродиакон Варсонофий (Борис Хайбулин) и мирянин Глеб Милешкин направили письмо христианам Португалии. Поддержав их инициативу, с письмом к христианам Португалии обратились также священник Глеб Якунин и Лев Регельсон. Прошло семь лет со дня смерти Антониу ди Салазара, которого коммунистические идеологи в СССР без каких-либо весомых оснований считали диктатором нацистского толка. Будущее страны представлялось туманным, поскольку к власти рвались португальские коммунисты, финансово поддерживаемые из СССР. В связи с этим российские христиане напоминали христианам Португалии о явлении Божией Матери в Фатиме в 1917 году, когда прозвучали грозные предостережения о роли России в судьбах мира: «…Несколько месяцев политической свободы в России наглядно показали, что свободу легче завоевать, чем сохранить, что свобода приводит к рабству, если она не уравновешена чувством ответственности, что национальная катастрофа неизбежна, если отдельные классы, сословия, группы поставят свои частные интересы выше народного единства. Духовный раскол нации, начавшийся в России после свержения монархии, на политической поверхности выразился в классовой и сословной вражде и безудержном партийном эгоизме. Партии, провозгласившие принципы народной свободы, демократии и социализма, проявили удивительную неспособность к реальному политическому строительству, будучи охвачены стойким комплексом страха к власти павшей, и в то же время полной беспомощностью перед опасностью тирании грядущей…

Человеческая история имеет нравственно-педагогическую сторону, и человечество призвано не терять исторической памяти. Его обязанность – не повторять хотя бы самых тяжких исторических ошибок, ибо за них заплачено слишком дорогой ценой. Недостаточно ли того, что Русская Земля и Русская Церковь принесли неисчислимые жертвы и пережили величайшие страдания, чтобы ни у одного народа, и тем более у народа Вашего – молитвенника за Россию, – после столь грандиозного и страшного эксперимента не появился стойкий иммунитет против искушения соблазнами коммунизма»3.

Сотрудники КГБ выяснили, что эти письма были переведены на португальский язык и были опубликованы в португальской газете «Темпу». В ряде откровений упоминалась Россия, стоявшая в то время на грани катастрофы. В послевоенный период прошлого столетия не иссякал поток паломников в Фатиму, где был выстроен величественный католический храм и госпиталь. В эти же годы окреп творческий союз – отец Глеб и Лев Регельсон живо откликались на события, происходящие как в СССР, так и за его рубежами. Власти болезненно воспринимали активную правозащитную деятельность отца Глеба и ответили внесудебными репрессиями. В 1975 году православная Пасха совпала с днем рождения создателя советского государства – Владимира Ульянова (Ленина). Этот день был объявлен всероссийским субботником – по сути рабочим днем. С открытым письмом против этого выступил священник Глеб Якунин: «Ваши идеологи повторяют, что нельзя оскорблять религиозные чувства верующих. Но и в этом вопросе, как часто и других, ваша теория расходится с практикой. Назначив выходной пасхальный день рабочим, вы оскорбили религиозное чувство миллионов верующих. Вы бы лучше сделали рабочим 1-е мая и 7-е ноября, меньше было бы оскорбленных»4. Однако его призыв не был услышан.

В мае 1975 года оба правозащитника напомнили православным о пятидесятилетии со дня кончины патриарха Тихона. Они призвали главы православных Церквей в СССР и за рубежом начать подготовку к канонизации российских новомучеников. Это обращение подписал и мирянин Виктор Капитанчук^5. Они призвали православное духовенство и мирян собирать уцелевшие документы и свидетельства о подвиге новомучеников. Учитывая, что все факты гонений большевиков на Русскую Церковь были или засекречены, или уничтожены, это была нелегкая задача. Однако призыв был услышан – активно продолжал свою деятельность «Вестник русского христианского движения» в Париже. В каждом номере начали появляться все новые и новые документы, фотографии… Для многих российских неофитов этот призыв послужил поводом для более глубокого и пристального изучения жизни подвижников. В это время еще можно было встретить выживших исповедников. Спустя пять лет после их призыва в 1980 году Русская православная Церковь за рубежом совершила соборный акт причисления к лику святых российских новомучеников.

В ноябре 1975 года в Африке, в Найроби, проходила V Генеральная ассамблея Всемирного Совета Церквей. Русская Православная Церковь вступила в его ряды довольно поздно – в 1961 году, в разгар «хрущевских» гонений. Представители РПЦ активно принимали участие во всех мероприятиях ВСЦ, на конференции посылались многочисленные делегации, в состав которых входили не только епископы, но также священники и миряне. Чаще всего среди мирян встречались кадровые сотрудники КГБ, которые выступали в роли переводчиков и заодно присматривали за духовенством. Всей этой деятельностью руководил глава Отдела внешних церковных сношений РПЦ – митрополит Ленинградский и Новгородский Никодим (Ротов). Ему первому в 70-е годы XX столетия удалось провести в число епископата Русской Церкви около двадцати молодых и образованных людей. До этого епископом мог стать лишь пожилой человек без высшего образования. Ставленники митрополита Никодима, дав подписку о сотрудничестве с органами КГБ, занимались дипломатической работой за рубежом. Все зарубежные поездки тщательно прорабатывались и согласовывались с Советом по делам религий, в состав которого также входили высшие чины КГБ. На этот раз делегацию РПЦ возглавлял любимец митрополита Никодима – председатель Отдела внешних церковных сношений РПЦ митрополит Тульский и Белевский Ювеналий (Поярков).

Справа налево – митрополит Никодим (Ротов), митрополит Алексий (Ридигер) и митрополит Варшавский Василий

Поначалу казалось, что и эта ассамблея будет проходить так же чинно, как и предыдущие. Однако «сонное царство» ВСЦ было взорвано Обращением священника Глеба Якунина и мирянина Льва Регельсона. Оно было прислано с оказией (не по почте) и достигло Найроби вовремя, хотя помечено было 16 октября 1975 года. Это была бомба, взорвавшаяся неожиданно. В повестке дня ассамблеи не значилось никаких вопросов относительно положения христиан в СССР. Хотя эмигрантам из Прибалтики была представлена возможность выступить в Найроби. Первые два дня проходили без осложнений. Но на третий день Обращение, переведенное на английский язык, появилось в местной ежедневной христианской газете «Таргет», которая раздавалась всем делегатам вместе с остальными документами. Оно появилось 25 ноября 1975 года, вызвало большой интерес и живо обсуждалось в частных беседах. На третий день после публикации Послания появился ответ официальной делегации РПЦ, подписанный митрополитом Ювеналием. Он попытался скомпроментировать священника Глеба Якунина, заявив, что тот находится в конфликте со священноначалием, а Лев Регельсон известен своим антиэкуменизмом. Митрополит Ювеналий не опровергал отдельных фактов гонений, но приписывал их злоупотреблениям местных властей и добавлял, что Совет по делам религий всегда стоит на страже законности и не позволяет местным органам власти вмешиваться в жизнь религиозных общин. Но он упомянул в своем ответе о «слухах», которые часто достигают Запада, – касательно тотальных нарушений прав верующих. Он заявил, что реакция Запада на подобные «слухи» мешает священноначалию РПЦ разбираться в каждом конкретном случае в своих внутренних делах.

Митрополит Ювеналий заявил, что советское общество развивается в направлении совершенствования демократических принципов. Хотя советская пропаганда постоянно твердила о расцвете социалистической демократии. Получилось, что Послание священника Глеба Якунина и Льва Регельсона правдиво обрисовало положение христиан в СССР, а митрополит Ювеналий косвенно подтвердил это. Его утверждение о «совершенствовании демократических принципов» не соответствовало представлению многих делегатов о полной свободе вероисповедания в СССР. Если гонений не было, то зачем было говорить о «слухах»? В Москве в Совете по делам религий забили тревогу. Ясно было, что митрополит Ювеналий не справился с возложенной на него миссией. Решено было срочно направить в Найроби митрополита Никодима. События на ассамблее принимали угрожающий характер для РПЦ. Митрополит срочно, оставив все дела, полетел в Африку.

Те мысли, которые прозвучали в Обращении Якунина и Регельсона, заставили всерьез задуматься многих делегатов: «…Откликаясь на призыв лидеров ВСЦ ко всем христианам принять посильное участие в деятельности ассамблеи, сочли своим долгом и мы, члены Русской Православной Церкви, поделиться с вами плодами своих размышлений. Экуменическое движение только тогда обретёт смысл, когда в основу христианского единства будет положено исповедание креста в первичном евангельском смысле, как претерпение скорбей и мучений за имя Христово». В послании были упомянуты российские новомученики за последние 60 лет. Было упомянуто и обращение патриарха Тихона в 1921 году ко всем христианским конфессиям по поводу голода и «их живой и действенный отклик». И «нарастающее всемирное негодование, которое заставило ослабить волну репрессий в 1922-1923 годах».

Митрополит Ювеналий (Поярков)

«Православный верующий народ всегда будет помнить и то могучее свидетельство христианской солидарности, которое было явлено в международном движении протеста против массовых арестов и расстрелов духовенства и верующих в 1922 году. Мы никогда не забудем, что подняли это движение, вдохнули в него энергию и силу именно зарубежные братья-христиане: православные, англикане, католики, члены епископальной церкви США. Были расстреляны десять тысяч священников и монахов. Однако нарастающее всемирное негодование заставило ослабить волну репрессий и даже освободить из-под ареста патриарха Тихона, что имело решающее значение для будущих судеб Русской Православной Церкви».

Далее говорилось об экуменических молениях о Русской Церкви 30-го года, которое прокатилось тогда по всему миру; в Англии в таких молениях принимал участие митрополит Евлогий: «Великим шагом в деле подлинного экуменизма стало всемирное моление за гонимую Русскую Церковь, организованное в 30-м году православными, католиками и протестантами в Европе. Русские христиане сохраняют в своей благодарной памяти выдающуюся роль папы Пия XI в организации этого моления, его гневные обличения в адрес гонителей, выраженную им великую скорбь о страданиях русского народа… Верующие Русской Православной Церкви действительно не строили особых иллюзий в связи со вступлением Московской Патриархии в ВСЦ. Но все же надеялись, что ВСЦ выступит инициатором международного движения в защиту гонимого христианства. Но тема религиозных гонений так и не заняла должного места. Но все-таки невозможно поверить, что, в конце концов, не проявит себя чувство подлинной христианской солидарности… Мы надеемся, что эта инициатива будет поддержана ассамблеей, которая включит дело помощи христианам, подвергающихся преследованиям в любой стране мира, в программу деятельности ВСЦ. Нам известно, что многие христиане глубоко переживают страдания своих собратьев и горят желанием оказать им помощь, но не всегда знают, как это лучше сделать». Обращение завершалось пожеланием и призывом к практической помощи гонимым российским христианам: чтобы ВСЦ издавал многоязычный бюллетень о современных исповедниках. Проводил молитвенные собрания в защиту исповедников, организовывал туристические и деловые поездки эмиссаров от ВСЦ для встречи с исповедниками и их семьями и для помощи заключенным.

Авторы Обращения просили, чтобы ВСЦ организовывал компании международного протеста против гонения на исповедников веры в любой стране, поддерживал исповедников других религий, а также борцов за свободу и достоинство человека, за сохранение в человеке образа Божия. По мнению авторов Послания, одним из самых ужасных методов борьбы со свободой, человеческой мыслью и совестью является принудительное заключение инакомыслящих в психиатрические больницы и насильственное применение к ним варварских методов лечения, разрушающих их разум и психику: «Не раскрывается ли для нас именно сегодня подлинный смысл божественного приговора – кто скажет брату своему безумный, подлежит геенне огненной (Матф. 5, 22). Мы призываем делегатов ассамблеи добиваться обязательного международного контроля за деятельностью психиатрических больниц, ибо здесь мы сталкиваемся с угрозой человечеству не менее опасной, чем ядерные бомбы и бактериологическое оружие». В Обращении прозвучала просьба о помощи гонимым христианам России: «Некоторые христиане в нашей стране, измученные многолетними притеснениями и издевательствами, систематическими арестами и другими видами насилия, семьями или целыми общинами хотят покинуть СССР и поселиться там, где они смогут спокойно трудиться и исповедовать свою веру. Мы призываем участников ассамблеи усердно молиться о них, не лишать их постоянного братского внимания и помочь им добиться осуществления элементарного права человека – покидать свою страну и возвращаться в нее обратно. Многие исповедники страдают сейчас за попытки издания и распространения Священного Писания и духовной литературы. Наша страна испытывает острую нужду в Священном Писании. Не следует ли добиваться, чтобы деятельность международных библейских обществ распространилась и на нашу страну?»6

Заседание сессии Всемирного совета Церквей в Найроби

Митрополиту Никодиму (Ротову) удалось добиться того, что проблемы, поднятые в Обращении, не были внесены в повестку дня. Но после закрытия официальных заседаний на вечерних слушаниях 8 декабря 1975 года проблема гонений на христиан в СССР все же была поставлена и вызвала оживленные дискуссии. Они были довольно продолжительными, и делегаты от РПЦ принимали в них живейшее участие. Решающее значение в принятии окончательного решения ЦК ВСЦ сыграл аргумент, приведенный митрополитом Никодимом. Он утверждал, что если ассамблея примет резолюцию, осуждающую гонения на христиан в СССР, то этим самым она лишь ухудшит и без того их непростое положение. ЦК ВСЦ заседал всю ночь до утра 9 декабря. Было принята поправка к резолюции: «Ассамблея поручает Генеральному секретарю позаботиться о том, чтобы вопросы религиозной свободы стали предметом частых консультаций с членами ВСЦ, с Церквами держав, подписавших Хельсинское соглашение, и чтобы первый отчет об этом был представлен на следующем заседании Центрального комитета ВСЦ в августе 1976 года». А к поправке было принято и дополнение: «Настоящая Ассамблея признает, что все нижеподписавшиеся стороны несут равную ответственность за соблюдение принципов этого важного соглашения и за претворение его в жизнь».

Обращение священника Глеба Якунина и Льва Регельсона было передано по всем каналам зарубежных СМИ, в том числе и по каналам, которые имели выход на территорию Советского Союза. Официальная реакция Московской патриархии была исполнена обиды: «Как уже говорилось, ни один из представителей христианских церквей из социалистических стран не был включен в число докладчиков по основополагающим проблемам программы ассамблеи. Вместе с тем была сделана попытка, не без поощрения отдельных официальных лиц Всемирного Совета Церквей, как бы подменить голос делегации Русской Православной Церкви мнением церковных диссидентов, находящихся в напряженных отношениях с церковной властью и в отчуждении от настроения подавляющего большинства членов Церкви. Нельзя пройти в связи с этим мимо наметившейся тенденции во Всемирном Совете Церквей иметь прямые контакты с такими людьми, минуя церковное руководство, что рассматривается нами как прямое или косвенное недоверие священноначалию нашей Церкви или стремление посеять это недоверие. Со всей ответственностью мы не можем не обратить внимание руководства Всемирного Совета Церквей на то, что подобные контакты, могущие в какой-то степени подрывать принципиальные нормы течения жизни нашей поместной Церкви или ослаблять ее внутреннее единство, будут приводить к ослаблению нашего сотрудничества с Всемирным Советом Церквей»7.

ЦК ВСЦ все же решило смягчить горькую пилюлю – митрополит Никодим был избран одним их президентов ВСЦ. Позже патриарх Пимен (Извеков) отметил в своем докладе, посвященном шестидесятилетию восстановления патриаршества: «Мы рады избранию V Ассамблеей ВСЦ, имевшей место в ноябре – декабре 1975 года в Найроби, высокопреосвященного митрополита Ленинградского и Новгородского Никодима одним из президентов Всемирного Совета Церквей. Мы расцениваем это и как признание личных заслуг нашего выдающегося иерарха, и как признание значимости трудов на экуменическом поприще всей Русской Православной Церкви».

Обращение священника Глеба Якунина и Льва Регельсона сыграло огромную роль в ревизии взглядов официальных деятелей международного христианского движения на положение верующих в СССР. Впервые к словам опального священника стали прислушиваться и считаться с ним не только на Западе, но и в СССР. В отличие от письма португальским христианам Обращение было адресовано Ассамблее ВСЦ, конкретной религиозной структуре. Более того, авторы не зря рассчитывали на поддержку со стороны западных христиан, которые приехали в Найроби.

И вызванный им резонанс был так велик впервые с 1930 года, когда папа Пий XI обратился с призывом к западным христианам молиться за гонимых христиан в СССР.

Глава X

Христианский комитет защиты прав верующих

Письмо священника Глеба Якунина и мирянина Льва Регельсона Генеральной ассамблее ВСЦ в Найроби имело широкий резонанс не только за рубежом. Оно серьезно встревожило Совет по делам религий и четвертый отдел КГБ, который ведал церковными делами. Решено было дать решительный отпор «клеветникам». Для того чтобы провести очередную идеологическую кампанию партийным функционерам понадобился месяц. Первым 4 января 1976 года выступил в англоязычной газете «Нью Таймс», издаваемой в Москве, заместитель министра юстиции СССР А. Сухарев. Оригинальностью интервью не отличалось – Сухарев утверждал, что в СССР существует свобода совести. На самом же деле, травля отца Глеба началась еще летом 1975 года. Сначала его уволили из храма Нечаянной радости в Марьиной роще, а затем из храма Троице-Кайнарджи Балашихинского р-на Московской области. Письмо в Найроби послужило поводом для новых гонений. Отец Глеб в начале 1976 года вынужден был обратиться с открытым письмом к Председателю Совета по делам религий В.А. Куроедову: «С 1970 года я, будучи под запрещением, работал на различных должностях в церкви Нечаянной радости в Марьиной роще г. Москвы, в последнее время – сторожем. Следствием ряда церковно-общественных выступлений, которые я предпринял в апреле-мае месяце прошлого года, было то, что новая староста храма Н.Г. Елютина 12 июня по требованию Суходольской Е.Б. (представителя Кировского райисполкома, занимавшейся вопросами церквей Кировского района) объявила, что увольняет меня с работы «по сокращению штатов». 13 июня в письменном заявлении я предупредил, что, поскольку увольнение меня необоснованно (никакого реального сокращения штата сторожей и не предвидится), я буду защищаться через суд (на сторожей распространяется Трудовое законодательство). Очевидно, этот аргумент оказался серьезным.

После этого, в начале июля было введено внезапное беспрецедентное «новаторство» для московских храмов – в церкви Нечаянной радости установили охранную сигнализацию, а в алтаре, кроме того, – акустические аппараты. И как следствие спешного введения технической новинки, Елютина Н. Г. объявила о сокращении всех сторожей, в том числе и меня, с 10 июля. Перевести же меня на любую другую работу Елютина Н.Г. отказалась (к примеру, в церкви острая нехватка певчих на левом клиросе). Вскоре после моего увольнения акустические аппараты были сняты, а затем и вся охранная сигнализация, и на работу снова наняты сторожа. В дальнейшем мне удалось устроиться работать в храме Троице-Кайнарджи Балашихинского р-на Московской области чтецом, но проработал я там всего лишь полтора месяца. 25 декабря староста храма Соловьева А.А. заявила, что ее вызвал уполномоченный по Московской области А.А. Трушин и потребовал от нее моего немедленного увольнения. Примечательно, что А.А. Трушин даже не счел нужным предупредить старосту, чтобы она не ссылалась при увольнении на него и, тем более, не передавала подробности их беседы.

Мое вторичное увольнение с работы, произведенное вскоре после подачи делегации Московской Патриархии отчета о поездке и событиях в Найроби, можно расценить лишь как расправу надо мной за обращение на V Ассамблею ВСЦ, причем напрашивается вывод, что мое увольнение эпизод не случайный, а выражает стремление подавить в церкви всякое свободное слово. В частности, это подтверждается тем, что одновременно со мной по распоряжению «из Москвы» и требованию Орехово-Зуевского райисполкома, старостой храма был расторгнут договор и не допущен до службы известный проповедник, священник Димитрий Дудко. В соответствии с православной традицией и церковных канонов священнослужитель, находящийся под запрещением, должен трудиться при храме. Я категорически протестую против попытки лишить меня возможности какой-либо работы в Церкви за мою церковнообщественную деятельность»1.

Чуть позже, спустя две недели, 31 января этого же года в газете «Известия» появилось обширное интервью председателя Совета по делам религий Владимира Куроедова «Советский закон и свобода совести», в котором он утверждал: «… мы с полным правом можем утверждать, что наше законодательство о религиозных культах является самым гуманным и демократическим в мире. Оно в одинаковой степени обеспечивает интересы как верующих, так и неверующих». В этом интервью Куроедов не ограничился обычным советским набором штампов, а обрушился на конкретных священников, обвиняя их в различных нарушениях закона. В интервью прозвучали нелестные характеристики в адрес священников Димитрия Дудко, Глеба Якунина, баптиста Георгия Винса, а также мирянина Льва Регельсона. Все они, по утверждению Куроедова, пострадали не за свои религиозные убеждения, а за «обычно карьеристские, корыстные цели, прикрываясь при этом религией». Досталось в этом интервью и председателю ВСЦ, доктору Поттеру. Куроедов искренне недоумевал, как мог тот пойти на поводу диссидентов и популяризировать их клеветническое письмо на Генеральной ассамблее? Досталось и западной пропаганде, которая настраивает своих граждан против социализма в СССР.

Генеральный секретарь Всемирного Совета Церквей Филипп Поттер

20 февраля в газете «Правда», идеологическом рупоре ЦК КПСС, появилась передовая статья (обычно такие статьи не подписывались, но все знали, что это точка зрения ЦК КПСС), которая в основном повторяла все обвинения, выдвинутые Куроедовым. Причем и «Правда», и «Известия» цитировали слова патриарха Пимена о том, что никто в СССР не был осужден за религиозную веру. Статья в «Правде» была перепечатана многими как столичными, так и провинциальными газетами. Отец Глеб решил также откликнуться и ответить на критику со стороны партийных органов. 6 марта в Самиздате, а затем и в западной прессе появилось письмо, адресованное председателю ВСЦ, доктору Филиппу Поттеру. Авторы письма благодарили председателя и членов Генеральной ассамблеи за то, что они проявили «деятельное и искреннее участие в судьбе исповедников и мучеников, жертв антигуманизма». В этом письме они подвергли резкой критике церковных иерархов РПЦ, прямо не называя имен, за то, что они «проявляют инициативу в поисках духовного союза с непримиримыми врагами Церкви, кто возлагает свои надежды не на Христа, а на сильных мира сего».

В этом письме авторы сформулировали четыре главных принципа советского законодательства о религии, которые были явно дискриминационными: «1. Внеправовая регистрация религиозных обществ как санкционирующий акт; 2. Лишение религиозных обществ прав собственности на молитвенные здания и основные предметы культа; 3. Запрещение миссионерской и культурносоциальной деятельности религиозных обществ; 4. Дискриминационный характер системы образования; запрещение организованных форм частного религиозного образования и воспитания»2. В этом же письме авторы предупреждали доктора Поттера, что Совет по делам религий дал указание местным уполномоченным по делам религий организовать сбор подписей среди духовенства и верующих под письмом в ВСЦ, в котором утверждалось, что в СССР нет и не было никаких ущемлений прав верующих. Это отрицалось официальными представителями РПЦ.

Этот год был весьма богат на самые различные события. Людмила Алексеева вспоминала: «Московская группа содействия выполнению Хельсинкских соглашений в СССР заявила о своем создании 12 мая 1976 года. В заявлении, переданном западным корреспондентам в Москве, сообщались имена и адреса основателей группы и ее руководителя, профессора Юрия Орлова, разъяснялись ее цели. Исходя из убеждения, что проблемы человечности и информационной открытости имеют прямое отношение к проблемам международной безопасности, мы намеревались информировать правительства, подписавшие Заключительный акт в Хельсинки, и общественность этих стран о случаях прямых нарушений гуманитарных статей Заключительного акта в Советском Союзе. Группа выразила надежду, что ее информация будет учитываться при официальных встречах, предусмотренных Заключительным актом в пункте «Дальнейшие шаги после Совещания». При этом прежде всего имелись в виду конференции, которые, согласно Заключительному акту, должны собираться раз в два года для проверки выполнения взаимных обязательств по Хельсинкским соглашениям, т.е. Белградская, Мадридская и соответствующие последующие конференции. Мы назвали себя группой содействия выполнению Хельсинкских соглашений, чтобы подчеркнуть свою лояльность по отношению к властям и волю ее членов к сотрудничеству с ними при добросовестном отношении с их стороны к выполнению подписанных в Хельсинки обязательств по правам человека»3.

Создание группы явилось полной неожиданностью для советских властей. Они действовали привычно – стремились запугать несогласных, лишить доступа к информации. Однако что-то серьезно изменилось в советском обществе. Обычные методы устрашения не действовали. Все большее количество интеллигентов преодолевало страх, хотя и не все из них присоединялись к Демократическому движению. Сочувствующих и тайно помогающих было больше. Самое важное – представители РПЦ и других религиозных конфессий принимали участие в борьбе за права человека.

Последним откликнулся на письмо Якунина и Регельсона в Найроби и «Журнал Московской патриархии», официальный орган РПЦ. В № 4 было опубликовано письмо патриарха Пимена и Священного Синода председателю и генеральному секретарю ВСЦ, доктору Поттеру. Письмо было датировано 3 марта 1976 года. Но поскольку из-за всевозможных цензурных проволочек со стороны Совета по делам религий ЖМП всегда выходил с изрядным опозданием, письмо появилось только в апрельском номере, а читателей достигло только к концу мая. Над письмом работали не только митрополит Никодим (Ротов) и преподаватели Ленинградских духовных школ, но и сотрудники Совета по делам религий. В нем Генеральную ассамблею ВСЦ в Найроби упрекали во многих грехах: и в том, что голоса православных тонули в общем хоре протестантских мнений, и в том, что слишком много внимания уделялось вопросам социальной справедливости, а проблемы богословия оставались на периферии. Упрекали ВСЦ также и в равнодушии к опыту социалистических стран в области экономической и социальной справедливости. Как будто такой опыт существовал в СССР, а РПЦ принимало активное участие в социальном служении. Церковь была загнана в жесткое гетто. Она даже и помыслить не могла, чтобы официально помогать нищим и убогим. В стране победившего социализма, как гласила коммунистическая пропаганда, не было и не могло быть нищих и убогих.

Была затронута в письме и та часть Хельсинских соглашений, в которой напоминалось о необходимости соблюдения прав человека в странах, которые подписали эти соглашения. В целом они были оценены церковными авторами как нужные, но почему-то, недоуменно вопрошали они, на Генеральной ассамблее в Найроби эти затронутые необходимости были использованы против СССР. Это звучало странно, поскольку основные положения о правах граждан Хельсинских соглашений базировались на Всеобщей декларации прав человека, которая была принята Генеральной ассамблеей ООН 10 декабря 1948 года в Париже и была подписана представителем СССР. В Хельсинских соглашениях еще раз прозвучала мысль, что права человека – это основные права и свободы, которыми наделены все люди, включая право на жизнь, на свободу самовыражения и равенство перед законом; а также социальные, культурные и экономические права, включая право участвовать в культуре, право на еду, право работать и право на образование. Если учесть, что Хельсинские соглашения были подписаны Генеральным секретарем ЦК КПСС Леонидом Брежневым, то недоумение, высказанное в письме на имя доктора Поттера в ЖМП звучало весьма странно. Послание священника Глеба Якунина и Льва Регельсона в этом пространном церковном письме было упомянуто только один раз и расценивалось «как попытка – не без поощрения отдельных официальных лиц ВСЦ – как бы подменить голос делегатов РПЦ мнением церковных диссидентов, находящихся в напряженных отношениях с церковной властью и в отчуждении от настроения подавляющего большинства членов Церкви»4.

Архиепископ Брюссельский Василий (Кривошеин)

Неуклюжие обороты речи выдавали профессуру ленинградских духовных школ, а вот «подавляющее большинство членов Церкви» с тех пор стало крылатым выражением и прочно осело в церковном лексиконе, ярко отражая психологию высшего российского епископата не только XX, но и XXI веков. Против огульного охаивания авторов письма выступил авторитетный православный богослов, архиепископ Брюссельский Василий (Кривошеин). Он написал письмо генеральному секретарю ВСЦ, Филиппу Поттеру, и поблагодарил его за то, что западные христиане впервые за долгое время подняли голос в защиту гонимых христиан в СССР. Он заявил: «Такого рода вмешательства и протесты, если только они будут продолжаться в будущем, могут иметь большое влияние на положение христиан в СССР и действенно послужат улучшению их участи, помогая им в их борьбе за религиозную свободу, как опыт это показал уже во многих подобных случаях»5. А в сентябре 1976 года вторым массовым изданием (тираж сто тысяч экз.) вышла книга «Диверсия без динамита». Ее авторы – майор 4 отдела КГБ А. Шилкин и антирелигиозник А. Белов – стремились еще в первом издании очернить наиболее видных священников – Глеба Якунина, Николая Эшлимана, Сергия Желудкова. А также мирян – Анатолия Левитина и Бориса Талантова, который в то время отбывал тюремный срок.

Во втором издании потоки грязи полились на священника Димитрия Дудко, мирян Льва Регельсона и Евгения Барабанова. Их обвиняли в том, что они связаны с зарубежными центрами изучения СССР и западными радиостанциями. Если бы не брежневская политика «разрядки», проводимая советским руководством с середины 70-х годов, этих обвинений с лихвой хватило бы на то, чтобы надолго запереть в тюрьмах всех, упомянутых в этом пасквиле.

На заседании Центрального комитета ВСЦ в Женеве с 10 по 18 августа 1976 года также рассматривались документы специальной комиссии, в работе которой весной того года приняли участие более тридцати представителей тех стран, чьи Церкви входили в ВСЦ. Начало работы не предвещало спокойного рассмотрения проблем религиозных гонений в СССР. С протестом выступил митрополит Тульский и Белевский Ювеналий. Он резко критиковал руководство ВСЦ за то, что оно не ответило на письмо патриарха Пимена, опубликованное в ЖМП. Доктор Поттер уже 12 августа заявил, что проблема дискриминации верующих в СССР столь обширна, что ее невозможно рассмотреть в течение недели. Он предложил создать две специальные комиссии, которые займутся изучением проблемы. Несмотря на то что доктор Поттер по сути «спустил на тормозах» поставленную перед ним проблему гонений верующих в СССР, ВСЦ все же был вынужден признать факт дискриминации верующих и даже включить в повестку дня эту проблему.

Кампания, развернутая в СССР, свидетельствовала о том, что партийное руководство было всерьез встревожено реакцией Запада на письмо Якунина-Регельсона. В конце августа из Женевы вернулся митрополит Тульский и Белевский Ювеналий. Кампания, развернутая в советских СМИ, не запугала церковных диссидентов. Более того, интервью Куроедова в газете «Известия» не только вызвало отклик со стороны священника Якунина и мирянина Регельсона, но и объединило христиан самых различных конфессий в СССР. Двадцать семь христиан обратились в Президиум Верховного Совета СССР. Авторы открыто заговорили о существовании в стране судебного преследования за веру. Более того, они критиковали недостатки советского законодательства о религии: «Христианство возникло намного раньше советского законодательства о религии и потому логически невозможно ожидать, чтобы оно заранее могло учесть требования этого законодательства».

Слева направо – митрополит Никодим (Ротов), патриарх Алексий (Симанский) и Владимир Куроедов

Советский закон рассматривал религию с точки зрения марксизма-ленинизма, считая религию отживающим предрассудком и что верующему в стране «победившего социализма» необходимо лишь отправление культа. Авторы Обращения в Президиум Верховного совета писали, что вера для христианина – самое главное в жизни, и сведение религии только к церковным службам равноценно попытке уничтожить саму веру. Авторы утверждали, что принципы воинствующего атеизма устарели и что в середине 70-х годов пора смягчить советское положение о культах 1929 года. Что главное, они требовали: «Регистрация религиозных общин и священников должна быть не санкционирующим актом, а только регистрирующим, подобно гражданской регистрации факта рождения или смерти.

– Все претензии к религиозным общинам и священникам могут касаться лишь невыполнения законов и должны разбираться судом.

– Власти не должны иметь права запрещать собрания исполнительных органов религиозных общин или права вето относительно их членов (как они не обладают таким правом относительно других добровольных обществ).

– Подобно другим добровольным обществам, религиозные общины должны обладать правом юридического лица и правом владеть собственностью.

– Религиозным объединениям должна быть предоставлена возможность вести благотворительную деятельность в формах, не противоречащих основным законам государства.

– Необходимо привести законодательство об образовании в соответствие с Конвенцией о борьбе с дискриминацией в области образования. В частности, изъять из программ и учебников те места (внутренне не связанные с остальной частью учебника), которые являются с точки зрения верующего кощунственными. Курс «Научного атеизма» в высших учебных заведениях из обязательного сделать факультативным (ведь существовало же государство и не понесло никакого урона и до того, как лет пятнадцать назад был введен этот курс).

– Снять запрет с факультативного преподавания религии на всех уровнях.

– Привести наше законодательство в соответствие с рекомендациями Конгресса ООН по вопросу об обращении с правонарушителями, обеспечив право заключенных видеться со священниками и духовными руководителями.

– Обеспечить право находящихся в больницах верующих без особого разрешения приглашать священника и право священника отправлять требы в больницах и домах для престарелых.

– Разрешить издательскую деятельность религиозных объединений и свободную продажу литературы религиозного содержания. Наконец, трудно себе представить, какие могли бы быть возражения против того, чтобы эти основные принципы были сформулированы в Конституции СССР:

– Государство не вмешивается в дела религии.

– Верующие и атеисты обладают одинаковыми правами распространять свои убеждения. Первое из этих положений есть просто конкретное выражение отделения церкви от государства, а второе – некогда входило в Конституцию»6.

Большинство подписавших это обращение были православными – священники Димитрий Дудко, Сергий Желудков, Глеб Якунин, иеродиакон Варсонофий (Хайбулин), миряне Евгений Барабанов, Феликс Светов, Татьяна Ходорович, Игорь Шафаревич. Но впервые в диссидентской практике подобное заявление совместно с православными подписали баптисты, пятидесятники, адвентисты и литовские католики. Так циничное интервью председателя Совета по делам религий Владимира Куроедова сплотило христиан СССР.

Московский религиозный диссидент Геннадий Шиманов был знаком со многими, подписавшими Обращение в Верховный совет, но решил высказаться самостоятельно. Летом 1976 года в Самиздате появилось открытое письмо патриарху Московскому и всея Руси Пимену (Извекову). Шиманов критиковал Московскую патриархию за то, что она не протестует против принудительно атеистического воспитания. Он считал, что если ей не разрешают печатать религиозную литературу, то почему РПЦ не пытается добиться разрешения получать религиозную литературу от западных христиан? Шиманов утверждал, что если Советская власть демократизирует законодательство о культах, то она вернется к тысячелетним нравственным корням России и ликвидирует причины антисоветских настроений: «Советскому государству по глубочайшей сути дела НУЖНА Православная церковь и НЕОБХОДИМО грядущее преображение нашей страны в православнотеократическом духе, ибо только такое преображение спасет Советскую власть от беспощадного приговора истории»7. Это письмо оказалось пророческим. Шиманов предложил РПЦ исполнять роль не только цензора, но и осуществить возврат к монархическому правлению, восстановив знаменитую уваровскую триаду «самодержавие, православие, народность». Это письмо не было замечено ни епископатом РПЦ, ни церковным отделом КГБ. Зато в первой четверти XXI столетия идеи Шиманова обрели плоть и кровь в воззваниях КПРФ, а также идеологов-патриотов типа Дугина.

В начале августа 1976 года отец Глеб вместе с дочерью Машей и другом-иконописцем Александром Салтыковым улетел в Абхазию. Мы договорились встретиться в Новом Афоне, где я еще не бывал. Я слышал, что в горах Кавказа еще скрываются монахи-отшельники, отказавшиеся от паспортов и живущие подобно первым анахоретам. Мною двигало не только любопытство. Мне важно было на какое-то время покинуть Москву, чтобы привести в порядок мысли и чувства. Хотелось пожить хотя бы неделю в горах, среди отшельников. Отец Глеб обещал помочь мне, но в свою очередь попросил меня помочь установить на развалинах часовни на Иверской горе икону Спаса, которую по его просьбе написал Саша Салтыков. Вплоть до X века Абхазия была христианской страной, но после захвата турками приняла ислам. Христианских храмов на ее территории оставалось не так уж много. Завершив московские дела, я самолетом добрался до Сухуми, а потом автобусом в Новый Афон.

Новый Афон встретил меня прогретыми чистым воздухом и прозрачным морем. В первую очередь я выкупался, а потом отправился на поиски отца Глеба. Он встретил меня неподалеку от причала, держа под мышками две огромных буханки хлеба. Он уже договорился с хозяйкой о небольшой комнатке близ монастыря. Договорились встретиться у подножия Иверской горы до захода солнца. Все они были тщательно экипированы, а Саша держал свернутую в трубку икону Спаса, которую написал на плотном картоне. Все было предусмотрено – запас эпоксидной смолы, веревочная лестница и фонарь. Пока мы поднялись на Иверскую гору, уже стемнело. Маша светила фонарем. С трудом мы с отцом Глебом закинули на главку часовни веревочную лестницу. С трудом поднявшись на ней, я долго и мучительно приклеивал икону. Смола быстро затвердевала. На всякий случай, я обмазал края иконы уже затвердевшей смолой.

Днем мы встретились у моря. Отец Глеб предложил мне самый простой способ найти отшельников. Мы поехали на автобусе в Сухум, где был открыт единственный в городе храм. После литургии зашли к митрополиту Сухумскому Илье, которого отец Глеб знал еще семинаристом в годы его учебы в Московской духовной школе. Митрополит принял отца Глеба как старого друга. Меня поразило, что они разговаривали на равных. Когда дошла очередь до меня и я изложил свою просьбу, митрополит с печалью ответил: «Знаю, что в горах живут отшельники, но сам там ни разу не был. Иногда они спускаются с гор, чтобы причаститься. Но я живу, как птица в золотой клетке. Добирайся на автобусе до селения неподалеку от озера Амткел, а там попробуй разыскать иеродиакона Аввакума. Я о нем много хорошего слышал». В Сухуме мы распрощались с отцом Глебом, я закупил немного еды и отправился на автобусе в горы, а он вернулся в Новый Афон, где за Иверской горой они снимали несколько комнат.

…Встретились мы уже в Москве в конце сентября. Завершался 1976 год, столь богатый различными событиями. Тогда казалось, что этот раунд борьбы был выигран отцом Глебом – о нем вновь заговорили на Западе. В начале сентября поздним вечером 1976 года он позвонил – хотел встретиться. Было тепло как летом, мы шли по улице Горького, и я видел, насколько он был взволнован. Неожиданно он поведал, что его только что вызывал митрополит Крутицкий и Коломенский Ювеналий (Поярков). После долгой и дружеской беседы за ужином в покоях митрополита в Новодевичьем монастыре владыка Ювеналий неожиданно предложил ему вернуться в лоно Церкви и продолжить пастырское служение. «Это же прекрасно!» – воскликнул я. «Нет, я отказался», – взволнованно признался он. «Почему? Разве не этого вы добивались долгие годы?» «Назад пути нет. Если я вернусь, то я уже не смогу открыто выступать против гонений». Я чувствовал, что он не до конца уверен в принятом решении. Все-таки он был семейным человеком, на руках была жена, теща и дочь, еще учившаяся в школе. Он должен был содержать их, а это было нелегко, поскольку его не брали на работу.

Бывший священник, не отказавшийся от своих убеждений, да еще и продолжавший борьбу против атеистов был для епископата и духовенства как прокаженный. Путь в светские учреждения тем более был ему заказан. В этот период он жил на пожертвования со стороны священников и мирян. Но это не могло продолжаться долго. Да и единомышленников было не так уж и много. И он это понимал. Я был поражен случившимся не менее его, но не находил слов, чтобы поддержать или разубедить. Отец Глеб был человеком решительного склада и не любил оглядываться назад. Но все же принял предложение митрополита Ювеналия поступить в храм и трудиться чтецом. Мы размышляли над случившимся – настолько неожиданный разворот приняли события. Встречу с митрополитом и его предложение о работе отец Глеб расценивал как проявление слабости властей. Это, по его мнению, свидетельствовало, что он избрал верный путь. По натуре он был борцом.

О многом мы переговорили в тот вечер. Отец Глеб был полон сил и наступательных планов. Пока это были наметки. Но я понимал, что он созрел для чего-то большего. В декабре 1976 года он, иеродиакон Варсонофий (Хайбулин) и мирянин Виктор Капитанчук основали Христианский комитет защиты прав верующих в СССР. Декларация об образовании комитета гласила: «В настоящее время епископат Русской Православной Церкви и руководители других религиозных организаций в силу различных причин не занимаются защитой прав верующих. В этих условиях правовая защита верующих должна стать делом христианской общественности»8. Члены Христианского комитета защиты прав верующих в СССР стремились к широкой международной огласке репрессивных акций против верующих. В задачи комитета входили сбор, изучение и распространение информации о положении верующих в СССР, консультационная помощь в случае нарушения их прав, составление апелляций в государственные инстанции, содействие совершенствованию религиозного законодательства. Комитет тесно сотрудничал с Московской Хельсинкской группой и другими правозащитными объединениями, неоднократно присоединяясь к их протестным выступлениям.

Комитет выпускал машинописный бюллетень, который передавался через зарубежных журналистов для публикации на Западе: из четырехсот двадцати трех отосланных на Запад сообщений о нарушении прав верующих комитет подготовил только шестьдесят четыре документа. В основном это были обращения по общим вопросам положения религий в СССР и в защиту арестованных христиан, адресованные правительственным органам СССР, международным организациям, мировым политическим и церковным деятелям – папе Римскому Иоанну Павлу II, главе Англиканской Церкви Архиепископу Кентерберийскому Доналду Когану, Константинопольскому Патриарху Димитрию I, а также высшим иерархам РПЦ.

Основатели комитета обращали особое внимание на то, что, поскольку на протяжении веков РПЦ являлась в России государственной Церковью и несет часть ответственности за притеснения неправославных верующих, члены Комитета считают своей обязанностью во искупление этой вины всячески помогать представителям других вероисповеданий. С момента образования Комитет воспринимался основателями как межрелигиозный. Переданные протестантами и католиками материалы составили более половины всех документов. При этом часть неправославных конфессий имела собственные правозащитные организации и налаженные каналы передачи на Запад сведений о нарушении прав единоверцев. Подавляющее большинство материалов о конкретных фактах нарушения прав верующих было составлено жертвами гонений или представлявшими их интересы правозащитными или религиозными организациями различных конфессий. В 1977 году в состав комитета вошел мирянин Вадим Щеглов, а иеродиакон Варсонофий (Хайбулин) вышел из комитета.

В материалах, полученных и распространенных Христианским комитетом, в частности, говорилось об ограничении доступа верующих к святыням Нового Афона, о притеснении местными властями монашеской общины Почаевской Успенской лавры, о разрушающем действии на монастырский комплекс Давидгареджи в Грузии стрельб, проводимых на близлежащем артиллерийском полигоне, об отказе на просьбы об открытии новых православных храмов в городе Горький и в Горьковской области, о закрытии построенной на средства верующих православной церкви в Тернопольской области. Ряд документов был посвящен обыскам и арестам в общинах пятидесятников в Московской и Закарпатской областях, лишению родительских прав баптистов, разрушению их молельных домов и разгону совместных молитв, стесненному положению католиков в Молдавии. В мае 1977 года члены комитета обратились к собравшейся в Москве Всемирной конференции «Религиозные движения за прочный мир, разоружение и справедливые отношения между народами» с призывом выступить в защиту узников религиозной совести – баптистского пресвитера Георгия Винса, священника греко-католика Василия Романюка и иудея Иосифа Бегуна.

Конференция проходила в здании Большого театра. Приехал на конференцию и Сухумский митрополит Илия. Мне в этот раз удалось, хотя и коротко, пообщаться с ним на ступенях театра. С моим другом, Аркадием Шатовым, мы создали православное братство, собирались для совместной молитвы, изучали Священное Писание. Большая часть братчиков работала в одной из московских больниц санитарами, не скрывая христианских убеждений. Мой духовник, отец Александр Мень, считал, что важно получить благословение на существование братства от кого-то из епископов, Именно об этом и шел у нас разговор с митрополитом Илией на ступенях Большого театра, когда он вышел подышать свежим воздухом. Он благословил наше начинание. Братство просуществовало несколько лет, некоторые из братчиков стали священниками.

…Следующий, 1977 год, принес много нового. Демократическое движение, несмотря на аресты, обыски и запугивания, продолжало крепнуть и структурироваться. Более того, различные диссидентские структуры активно сотрудничали между собой, обменивались информацией и передавали ее на Запад. 7 октября 1977 года состоялась внеочередная седьмая сессия Верховного Совета СССР девятого созыва, во которой была принята новая Конституция, Основной закон. Она существенно отличалась от сталинской конституции 1936 года. Конечно, партийные вожди не сомневались в том, что основные положения о правах граждан так и останутся на бумаге. Важно отметить, что Демократическое движение внутри страны и политика «разрядки» подвигли коммунистических вождей изменить хотя бы фасад государства. Статья 50-ая новой Конституции гласила: «В соответствии с интересами народа и в целях укрепления и развития социалистического строя гражданам СССР гарантируются свободы: слова, печати, собраний, митингов, уличных шествий и демонстраций. Осуществление этих политических свобод обеспечивается предоставлением трудящимся и их организациям общественных зданий, улиц и площадей, широким распространением информации, возможностью использования печати, телевидения и радио».

Статья 51-ая утверждала права граждан: «В соответствии с целями коммунистического строительства граждане СССР имеют право объединяться в общественные организации, способствующие развитию политической активности и самодеятельности, удовлетворению их многообразных интересов. Общественным организациям гарантируются условия для успешного выполнения ими своих уставных задач».

Статья 52-ая, вроде бы, отменяла положение о культах 1929 года: «Гражданам СССР гарантируется свобода совести, то есть право исповедовать любую религию или не исповедовать никакой, отправлять религиозные культы или вести атеистическую пропаганду. Возбуждение вражды и ненависти в связи с религиозными верованиями запрещается. Церковь в СССР отделена от государства и школа – от церкви». Хотя верующие не сомневались – тоталитарное государство не собиралось отказываться от контроля над общественной и личной жизнью своих граждан.

Глава XI

Расцвет правозащитного движения

Создание в мае 1976 года группы содействия выполнению Хельсинкских соглашений в СССР (или Московской Хельсинской группы) было объявлено известным физиком, профессором Армянской АН Юрием Орловым. В группу, помимо него, вошли еще десять человек: Людмила Алексеева, Михаил Бернштам, Елена Боннэр, Александр Гинзбург, Петр Григоренко, Александр Корчак, Мальва Ланда, Анатолий Марченко, Виталий Рубин и Анатолий Щаранский. Они занимались тем, что собирали и анализировали весь доступный им материал о нарушении гуманитарных аспектов Хельсинкского соглашения и направляли свои отчеты правительствам всех стран-участниц соглашения.

Появление группы стало новым шагом в развитии движения и было встречено властями СССР как неприятный сюрприз. Правящая коммунистическая элита СССР привыкла к тому, что можно подписывать любые международные соглашения, поскольку никто не обязывал их исполнять на территории страны. Поначалу репрессии сдерживала политика «детанта» (разрядки), объявленная Л.И. Брежневым. Порою казалось, что «холодной войне» между СССР и Западом пришел конец. Правозащитное движение в стране набирало обороты – в ноябре 1976 года были созданы Украинская и Литовская Хельсинкские группы, а в январе 1977 года – Грузинская. Чуть позже, в апреле, – Армянская. В состав этих групп вошли, в основном, участники национальных движений. Московская группа работала наиболее плодотворно и стала «локомотивом» в деле развития международного Хельсинкского движения, цель которого определялась как повышение стандарта, определенного Заключительным актом в странах, где права человека постоянно нарушались.

В январе 1977 года при МХГ была образована Рабочая комиссия по расследованию использования психиатрии в политических целях. Ее основали Александр Подрабинек, Вячеслав Бахмин, Ирина Каплун, Феликс Серебров и Джемма Квачевская. От МХГ в Комиссию вошел Петр Григоренко, консультантом по юридическим вопросам стала адвокат Софья Каллистратова, а по вопросам психиатрии – врач-психиатр Александр Волошанович. Московская Хельсинкская группа сумела установить прочные связи с религиозными движениями (православными, пятидесятниками, баптистами, адвентистами, католиками), а также с национальными движениями. МХГ, собирая и оглашая информацию о нарушениях прав человека в самых различных сферах и областях, стала связующим звеном между разными движениями инакомыслящих. Однако карательные органы не могли мириться с развернувшимся движением за права человека. Комитет государственной безопасности СССР возглавлял Юрий Андропов.

По согласованию с ЦК КПСС было принято решение ликвидировать правозащитное движение, поскольку постоянные обращения советских диссидентов к западным политикам и общественным институтам мешали СССР проводить международную политику. Для ликвидации правозащитного движения применялись различные методы. Если раньше прибегали к арестам или помещению диссидентов в психиатрические клиники, то теперь КГБ все чаще принуждал их к отъезду за рубеж. Аналитический отдел КГБ пришел к выводу, что это самое безболезненное решение проблемы. Оказываясь на Западе, советские диссиденты чаще всего растворялись среди русской диаспоры, сталкиваясь с проблемами, с которыми им не приходилось иметь дело в СССР. И это было связано не только с получением гражданства или незнанием языка. На родине диссидентов объединяла необходимость противостояния советскому режиму. Она сглаживала разность взглядов и способов решения возникавших проблем. В условиях западных демократий разногласия обострялись, и бывшие соратники часто переставали понимать друг друга.

Генеральный прокурор СССР Роман Руденко

20 января 1977 года под грифом «совершенно секретно» председателем КГБ СССР, Ю.В. Андроповым, и генеральным прокурором СССР, Р.А. Руденко, в ЦК КПСС была направлена записка о мерах по пресечению деятельности диссидентов, в которой авторы стремились прежде всего скомпрометировать их, представляя правозащитников партийным бонзам как мошенников, людей и в прошлом нарушавших законы. В ней утверждалось: «… В последнее время в действиях противника (так Андропов и Руденко определяли правозащитников – С.Б.) все четче просматривается тенденция использовать предстоящую Белградскую встречу в интересах легализации открытых выступлений антисоветчиков против основ советского строя. Подогреваемые Западом антисоветские элементы стремятся в той или иной форме вовлечь в свою преступную деятельность как лиц, ранее привлекавшихся к уголовной ответственности, так и новых людей, которые часто бывают обмануты. Сюда вовлекаются националисты, сионисты, крымские татары, турки-месхетинцы, сектанты и церковники.

Так, например, в Москве развернул активную антисоветскую деятельность Гинзбург А.И., 1936 г. рождения, который еще в 1961 году был судим за мошенничество, а в 1968 году за попытку создания группы НТС в Москве. В последние годы, нигде не работая, он взял на себя функции распорядителя так называемым «фондом Солженицына», фактически являющимся формой финансирования Западом антисоветских акций и материальной поддержки лиц, судимых за уголовные преступления. В Литве подвизается на этой стезе литовский националист Венцлова и трижды судимый за враждебную деятельность Пяткус. На Украине – бывший участник нелегальной националистической организации Кандыба и др. В Москве стал на путь антиобщественной деятельности Орлов Ю.Ф., 1924 года рождения, длительное время нигде не работающий. Еще в 1956 году, будучи членом КПСС и младшим научным сотрудником Института теоретической и экспериментальной физики, он открыто выступил с антипартийными заявлениями, за что был исключен из партии и подвергся критике на страницах газеты «Правда». Несмотря на это, Орлов был избран членом-корреспондентом Академии наук Армянской ССР. В последние годы он устранился от научной работы и целиком посвятил себя антиобщественной деятельности. Орлов является автором ряда провокационных заявлений, интервью иностранным корреспондентам, постоянным участником открытых противозаконных действий. В мае 1976 года, вступив в преступную связь с представителями американского посольства, Орлов возглавил так называемую «группу содействия выполнению Хельсинкских соглашений в СССР».

…Наиболее враждебно настроенные главари так называемых «диссидентов», игнорируя официальные предостережения, активизировались и стали настойчивее в попытках легализовать преступную работу. Нужно прямо сказать, что такое их поведение объясняется наличием у них уверенности в своей безнаказанности и в защитных мерах, которые может предпринять Запад в их поддержку. Немалую роль в формировании таких взглядов играет академик Сахаров, который всем своим поведением дает понять, что «власти» с ним ничего сделать не могут и поэтому другим также бояться нечего. Об этом так называемые «диссиденты» постоянно и открыто заявляют на своих сборищах. В подобных условиях меры только профилактического характера в отношении указанных лиц не могут дать должного эффекта и не приведут к ограничению антиобщественной деятельности. В связи с этим возникает необходимость осуществить меры по решительному пресечению действий Орлова, Гинзбурга и других на основе действующего законодательства. С учетом политической и оперативной обстановки пресечение преступной деятельности наиболее активных антисоветчиков представляется целесообразным осуществить разнообразными путями. Имеется в виду в отношении Орлова Ю.Ф. провести расследование по ранее возбужденному прокуратурой г. Москвы уголовному делу с тем расчетом, чтобы в последующем привлечь его к уголовной ответственности по статье 190-1 УК РСФСР (распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй). В ходе следствия Орлова не арестовывать, если он своими действиями не вынудит к этому.

Александр Гинзбург

Гинзбурга А.И. представляется необходимым арестовать и привлечь к уголовной ответственности по статье 70 УК РСФСР, следствие по делу провести по месту его жительства в Калужской области. Проживающего в Киеве Руденко Н.Д. арестовать и привлечь к уголовной ответственности по статье 62 УК УССР (соответствует статье 70 УК РСФСР), но следствие провести не в Киеве, а в Донецке, для чего имеются процессуальные основания. В связи с тем, что Венцлова Т.А., 1937 года рождения, бывший научный сотрудник Института истории Академии наук Литовской ССР, ходатайствует о временном выезде по частному приглашению в США, разрешить ему такую поездку. Вопрос о дальнейшей судьбе Венцлова будет решаться в зависимости от его поведения за рубежом. В отношении других лиц Комитетом госбезопасности будут осуществлены мероприятия по предупреждению и пресечению их враждебной деятельности в обычном порядке. Внося указанные предложения, мы исходим из того, что они (особенно в части, касающейся Орлова и Руденко) могут вызвать очередной шум на Западе и негативную реакцию в некоторых коммунистических партиях. Как указывалось выше, главари так называемых «диссидентов» именно на это и рассчитывают. Однако представляется, что даже в предвидении указанного у нас нет другого выхода, так как, не опасаясь репрессий, Орлов, Гинзбург, Руденко и другие (не говоря уже о Сахарове) все более наглеют, представляя собой крайне отрицательный и опасный пример для других.

Вместе с тем предлагаемые меры должны показать правящим кругам западных стран бесперспективность проведения в отношении Советского Союза политики шантажа и давления, еще раз подчеркнуть, что, последовательно проводя линию на разрядку международной напряженности, мы будем решительно пресекать любые попытки вмешательства в наши внутренние дела и поползновения на социалистические завоевания трудящихся. Политическое значение этих мер будет состоять и в том, что они окажут свое влияние на положение в ЧССР, ПНР и других социалистических странах, которые сейчас подвергаются массированному нажиму со стороны внутренних враждебных элементов и международной империалистической реакции. В связи с необходимостью пропагандистского обеспечения предлагаемых мер Комитетом госбезопасности будут подготовлены и представлены в ЦК КПСС соответствующие предложения. Просим рассмотреть»1.

Натан Щаранский

ЦК КПСС дал соответствующие указания карательным органам, целиком одобрив предложения Андропова и Руденко. Тех диссидентов, кто не соглашался на отъезд, подвергали арестам. В феврале 1977 года были арестованы руководители Московской и Киевской Хельсинкских групп Ю. Орлов и М. Руденко, а также члены этих групп – А. Гинзбург и О. Тихий. В марте 1977 года был арестован А. Щаранский, которого обвинили в шпионаже. А по этой статье уголовного кодекса СССР арестованному грозил расстрел. В течение 1977-1978 годов в Московской группе было арестовано трое, на Украине – шестеро, в Литве – один, в Грузии – трое, в Армении – двое. Двоих из МХГ вытолкнули в эмиграцию, из Литовской хельсинкской группы уехал один. В 1978 году прошли суды над арестованными членами Хельсинкских групп. Ю.Ф. Орлов был приговорен к семи годам лагеря строгого режима и к пяти годам ссылки. В том же году была развернута широкая кампания протестов против приговоров членам Хельсинкских групп. В мае 1978 года был арестован Александр Подрабинек, и в том же году прошел суд над ним. После ареста Подрабинека в комиссию вошли Леонард Терновский и Ирина Гривнина. Несмотря на репрессии, эти годы ознаменовались появлением самиздатского литературнопублицистического журнала «Поиски». Членами редколлегии были: Валерий Абрамкин, Петр Абовин-Егидес, Раиса Лерт, Павел Прыжов (Глеб Павловский), Владимир Гершуни, Юрий Гримм, Виктор Сокирно и Виктор Сорокин. Однако наиболее чуткие правозащитники понимали, что репрессии властей будут только нарастать. В ноябре 1979 года началось «генеральное наступление» на все направления инакомыслия.

Для того чтобы понять тактику отца Глеба в отношении реформирования РПЦ, необходимо поведать о важной встрече летом 1979 года. Она произошла по инициативе автора этих строк. Мое знакомство с профессором-протопресвитером Иоанном Мейендорфом, деканом Свято-Владимирской семинарии в США, видным ученым-византологом и богословом, состоялось в конце 70-х годов, когда отец Иоанн был гостем сначала Московской Патриархии, а потом Академии наук СССР. Особенно мне запомнился его приезд в 1978 году. Он приезжал в составе делегации Американской Автокефальной Церкви вместе с ее предстоятелем – митрополитом Феодосием. Это был первый визит недавно избранного предстоятеля Американской автокефальной Церкви. Делегация прибыла в Москву 28 сентября. В конце сентября 1978 года ко мне обратился отец Димитрий Дудко, попросив сопровождать его на официальный прием к митрополиту в гостиницу «Советская» на Ленинградском проспекте. У входа в гостиницу нас встретил отец Иоанн Мейендорф и сразу же повел в номер владыки Феодосия. Отец Димитрий облачился тут же в вестибюле. Митрополит радостно встретил его, но беседа была недолгой, поскольку официальная программа визита владыки была чрезвычайно насыщенной. 30 сентября делегация вылетела в Тбилиси, оттуда 3 октября – в Одессу, а 6 октября вернулась в Москву. 11 октября гости должны были вернуться в США. Меня попросили сфотографировать митрополита Феодосия вместе с отцом Димитрием, отцом Иоанном и священниками, сопровождавшими митрополита.

После беседы у митрополита мы спустились в номер отца Иоанна, где состоялась почти двухчасовая беседа. Я стал свидетелем доброжелательного спора двух священников. Отец Димитрий считал, что наступила иная пора, когда можно и должно идти на открытую конфронтацию с богоборческой властью, открыто обличая пороки власть имущих, регулярно информируя западную общественность о всех случаях нарушения прав верующих в СССР. Отец Иоанн, напротив, старался убедить отца Димитрия в том, что открытая конфронтация может завершиться для него трагически. В том же 1978 году в Париже вышла книга Льва Регельсона «Трагедия Русской Церкви» с послесловием отца Иоанна. Нам, молодым христианам, казалось, что прав Лев Регельсон, решительно осуждавший политику церковных компромиссов. Позиция отца Иоанна по отношению к политике митрополита Сергия (Страгородского) и его преемников казалась нам в те годы излишне дипломатичной. Попытка оправдания компромиссов казалась нам проявлением недальновидности отца Иоанна и недостаточным (с его стороны) знанием страшных реальностей советской жизни. В споре отца Иоанна с отцом Димитрием в сентябре 1978 года, я считал, что прав отец Димитрий. В конце 70-х годов он подвергался неоднократным гонениям. Он поддерживал постоянное общение с западными журналистами, которые запросто звонили ему домой. За рубежом постоянно выходили его книги. Тогда казалось, что КГБ, внимательно следивший за его служением в храме в селе Гребнево под Москвой, не посмеет тронуть священника с мировой известностью. Отец Иоанн думал иначе^2.

После долгой беседы двух священников в его номере отец Иоанн попросил меня устроить встречу с несколькими московскими священниками у нас на квартире, чтобы обсудить ряд внутрицерковных проблем. Мы договорились, что встреча произойдет после возвращения делегации из поездки по СССР. Однако встретиться нам удалось только через год, когда отец Иоанн был приглашен Академией наук СССР принять участие в симпозиуме византологов, проходившем в Тбилиси. 2 июня 1979 года отец Иоанн вернулся в Москву, куда был приглашен ОВЦС. На этот раз программа его пребывания была не столь насыщенной, к тому же он приехал один, а не в составе официальной делегации. В Москве он пробыл девять дней. Мы договорились, что в один из свободных вечеров он приедет к нам на квартиру. Все подробности встречи я накануне обсудил со своим духовником, отцом Александром Менем.

Профессор-протопресвитер Иоанн Мейендорф

Впоследствии оказалось, что позиция отца Иоанна Мейендорфа, в отличие от нас, совершенно по-иному была оценена церковным отделом КГБ. Не только встреча митрополита Феодосия с отцом Димитрием Дудко, проведенная по инициативе отца Иоанна, была оценена негативно. Ему вменили в вину и встречу летом 1979 года с московскими священниками на частной квартире на Речном вокзале – с отцом Глебом Якуниным, Александром Менем, Димитрием Дудко и диаконом Александром Борисовым. За ним была плотная слежка, а наша квартира, скорее всего, прослушивалась. Более того, спустя семь лет, когда многие детали этих встреч стерлись из памяти участников, в газете «Труд» за 10 и 11 апреля 1986 года появился написанный по заказу КГБ пасквиль журналиста Николая Домбковского под названием «Крест на совести». Напомню, что тираж газеты в эти годы был рекордным – семнадцать миллионов экземпляров. Домбковский пересказывал события июня 1979 года якобы со слов раскаявшегося уфимского «диссидента», Бориса Развеева, члена так называемого «христианского семинара» Александра Огородникова, которого он навестил в лагере, куда Борис попал в конце 1984 года, будучи осужден на четыре года за «клевету на Советскую власть». Но Развеев не принимал участия в той памятной встрече. Он случайно, без предупреждения, приехал к нам на Речной вокзал, привезя с собой американца Джона Степанчука, с которым только что познакомился на американской выставке в Сокольниках. Оказалось, что Джон, выросший в русской семье, в США был прихожанином отца Иоанна. Они поздоровались, а затем Борис вместе с Джоном исчезли^3. Так что вряд ли раскаявшийся Развеев мог поведать что-либо сотрудникам КГБ об этой встрече.

Получив доступ к секретной информации церковного отдела КГБ, с подачи полковника Владимира Сычева, курировавшего Новодеревенский приход, в котором служил отец Александр Мень, журналист «Труда» опубликовал политический донос. Одним из «героев» стал отец Иоанн Мейендорф. Домбковский попытался создать его портрет в традициях бульварного детектива: «Теплым летним вечером из вестибюля станции метро Речной вокзал вышел немолодой элегантный мужчина. Холеная бородка, отлично сшитый неброский костюм, неторопливые манеры – со стороны его можно было принять за писателя или ученого, решившего прогуляться после напряженного дня. Мужчина не спеша прошелся по тротуару, вернулся назад, рассеянно заглядывая в витрины магазинов. Лишь очень наблюдательный человек смог бы заметить, что незнакомец нервничает. Неожиданно он резко свернул во двор жилого дома и быстро нырнул в подъезд. На девятом этаже уже ждали, дверь открылась, едва он коснулся звонка…»4

Эти детали – не совсем удачная попытка художественного вымысла. С трудом освобождаясь от официальных приемов и встреч, отец Иоанн спешил повидаться с друзьями и вряд ли чрезмерно пытался освободиться от слежки, хотя наверняка знал, что за ним следят. Отдел внешних церковных сношений, в который были внедрены штатные сотрудники КГБ, выстраивал программу иностранных гостей таким образом, чтобы у них не оставалось свободного времени. Что же касается слежки, то она велась весьма искусно. Священнику и ученому, выросшему в свободном мире, вряд ли было возможно распознать в толпе «топтунов». Обычно для слежки отбирались люди с незапоминающейся внешностью, с лицами простых работяг^5.

Сегодня трудно поверить, что в те годы встречи с иностранцами проходили в обстановке тщательной конспирации. Хотя строго выстроить жизнь не всегда удавалось. В беседе с отцом Иоанном принимали участие три священника – Александр Мень, Глеб Якунин, Димитрий Дудко, а также диакон Александр Борисов. Из мирян был только я. Позже, после многочисленных допросов в начале 80-х годов, мы поняли – полностью прослушать нашу беседу чекистам не удалось. Поэтому неоднократно они пытались дознаться во время допросов участников беседы – какие же проблемы обсуждались в тот летний вечер 1979 года. Находясь в лагере, Борис Развеев, один из случайных свидетелей встречи, в беседе с журналистом Домбковским якобы попытался воспроизвести ее со слов чекистов, которые и легли в основу фельетона.

Эти детали в интерпретации КГБ выглядят довольно смехотворно: «…И взрослые мужчины принялись всерьез обсуждать планы создания оппозиции, а по сути дела – антисоветского подполья с конкретными задачами… Программу действий излагал Глеб Якунин. Именно он первым взял слово. Суть предложений сводилась к следующему. Поскольку Советская власть якобы преследует верующих, а Русская православная церковь закрывает, дескать, на это глаза, нужно создать в СССР другую церковь, которая, мол, и поведет борьбу «за права верующих»… Отец Иоанн и другие иерархи (так! – С.Б.) американской церкви, приезжая в СССР, будут рукополагать в священники людей, специально подобранных Якуниным и компанией. Со временем таким образом должна образоваться целая сеть тайных приходов. О привлечении туда верующих «оппозиционеры» позаботятся,хотя и тут, конечно, понадобится помощь Запада: передачи по радио, литература. Поскольку приходы эти будут подчиняться Американской православной церкви, то их территория, дескать, вполне может считаться территорией США, на которую не должны распространяться советские законы. А это значит – полная свобода действий в ущерб интересам Советского государства»6.

Не считая последнего абзаца – домыслов журналиста и сотрудников КГБ – мнение отца Глеба изложено довольно точно. Уже тогда он считал, что РПЦ, созданная Сталиным в 1943 году, не способна к реформированию. Впоследствии, летом 2006 года отец Глеб вспоминал: «Квартиру Бычкова я помню хорошо. Мы там встречались с замечательным богословом независимой Православной Церкви в Америке, о. Иоанном Мейендорфом, который приехал на эту квартиру по нашей просьбе, чтобы у нас состоялся серьезный разговор. Там был и о. Александр Мень. У отца Александра Меня, духовного наставника Бычкова, тогда было очень сложное положение. Он был гоним. Он держался на волоске, он оставался на приходе, чтобы вести миссионерскую работу. Отец Александр обладал всесторонними дарованиями и качествами. И он был очень осторожным человеком – если бы у него было хоть малейшее недоверие к Бычкову, он бы никогда не пошел на эту встречу. Я должен сказать, что когда мы выходили после этой многочасовой встречи, садились в метро, то за нами следовали целая бригада агентуры чекистов – настолько для них это было важно.

В ходе той беседы мы обсуждали идею – попытаться создать свою иерархию, не зависимую от Московской патриархии. И отец Александр погиб за то (это мое личное убеждение), что он создал такие неконтролируемые маленькие общинки, каждого близкого к нему христианина он благословил создавать группы небольшие, которые в храме уже не помещались, чтобы они вели беседы, чтения, духовно воспитывались. Добиться того, чтобы следить за каждой такой маленькой общинкой, для КГБ неподъемный был труд. И отец Александр вместе с нами пытался уговорить отца Иоанна Мейендорфа, чтобы они в своей нью-йоркской семинарии сделали как бы заочный сектор, чтобы они приготовили для нас учебную литературу, которую мы могли бы раздавать здесь. У нас были люди подготовленные, которые могли принимать экзамены, готовить духовенство здесь, создавая свою независимую Церковь. Конечно, для КГБ это было самое страшное»7.

Сегодня трудно выяснить, откуда все же чекисты получили эти сведения. Отец Димитрий Дудко – после своего освобождения из заключения в июле 1980 года – рассказывал мне, как в Лефортово, уже перед самым освобождением, следователи с пристрастием допрашивали его, стремясь выяснить малейшие подробности этой встречи. Быть может, недостающие подробности были изложены отцом Димитрием. В статье Домбковского точка зрения отца Глеба Якунина была изложена почти без искажений: «…Чтобы упростить задачу подготовки подпольных священников, решить проблему «кадров», участники встречи предложили открыть в СССР заочный сектор Свято-Владимирской духовной академии, находящейся в Нью-Йорке. Ну а если кто-нибудь попытается помешать реализовать эти планы, «борцы» готовы предоставить мировой общественности «полную информацию о гонениях на веру». (Вот в этом-то уж можно не сомневаться! Мы с вами отлично понимаем, какие «факты» и каким образом были бы преподнесены «общественности», прежде всего – «голосами».)

– Что ж, – задумчиво произнес Мейендорф, – планы у вас интересные, есть над чем подумать. Но слова – это слова, а мне хотелось бы получить от вас по этому поводу программный документ. Это поможет там, в Штатах, подтвердить серьезность ваших намерений тем, кто готов вам помогать. Сможете такой документ составить?

– Никаких проблем, – заверили его. – Мы уже подумали об этом…

Такой документ был подготовлен. Интересно, где и кому собирался предъявить его в США Мейендорф как доказательство существования в СССР «религиозной оппозиции»? В госдепартаменте? А может, в Лэнгли, в штаб-квартире ЦРУ?»8

Можно подумать, что кого-то в США, кроме, быть может, кого-то из религиозных деятелей, интересовала судьба Русской Церкви. Политики если и вмешивались, то лишь под давлением общественности, робко пытаясь повлиять на советских государственных деятелей. Государственный терроризм в СССР по отношению к своим гражданам культивировался с 1917 года, лишь слегка видоизменяясь в годы «оттепели» и «перестройки». Естественно, что никаких документов не готовилось и не вручалось отцу Иоанну. Абсолютно искажена его позиция. Он всегда оставался верен себе. Он выслушал отца Глеба, а затем мнение отца Александра Меня, который в те годы практиковал в своем приходе, в селе Новая Деревня под Москвой, создание «малых групп». Из мирян по профессиональному признаку или по интересам создавались небольшие – от пяти до десяти человек – группы.

Во главе стоял лидер. Чаще всего сам священник подсказывал, или руководитель группы выявлялся сам. Обычно это был воцерковленный человек, знавший Священное Писание, коммуникабельный и сведущий в богословии. Христиане регулярно собирались раз в неделю или несколько раз в месяц для совместных молитв и собеседований. В основу общения было положено изучение Священного Писания и совместное причащение в храме. Предусматривалось также общее дело – опека над стариками и больными, размножение и распространение религиозной литературы. Вся эта деятельность сегодня объединяется термином «евангелизация».

Осуществлялось и христианское воспитание детей, которому в приходе уделялось особое место. Детскими группами занимался я вместе с композитором и трубачом Олегом Степурко. Дети наших прихожан приезжали к нам в подмосковное Ашукино в каникулярные дни, а весной иногда удавалось выбраться вместе с ними на юг. К середине 80-х годов в приходе насчитывалось десять-двенадцать таких групп. КГБ проявлял к ним особый интерес, стремясь во что бы то ни стало разгромить их. Отец Иоанн присоединился к мнению отца Александра. Существование «малых групп», в которых активные миряне занимались поначалу катехизацией оглашенных, а затем евангелизацией новокрещенных, показалось отцу Иоанну более отвечающим евангельскому духу, нежели создание подпольных приходов, которые неминуемо были бы противопоставлены Московскому патриархату. Поэтому он пообещал, что попытается помочь как религиозной литературой, так и присылкой программ семинарских курсов^9.

Председатель КГБ СССР Юрий Андропов

Во время летней встречи в 1979 году было условлено, что православные священники из США, посещая СССР, будут общаться с верующими, молясь и собеседуя с ними в «малых группах». Сообщение фельетониста о некоем «документе», который якобы был представлен отцу Иоанну – досужий вымысел. Скорее всего, Домбковскому дали просмотреть писания Александра Огородникова, которые были изъяты у него во время обыска. Саша, к сожалению, так и не смог овладеть хотя бы начатками конспирации. Поэтому все его творения, включая два невыпущенных номера «семинарского» журнала (оба так и остались в единственном экземпляре), были изъяты чекистами: «…Я держу в руках несколько страничек машинописного текста. Этот документ поступил от одного из жителей Москвы. И это – не что иное, как составная часть того самого плана, что обсуждался на Речном вокзале: инструкции, касающиеся создания в СССР… подпольной духовной семинарии!

Вот описание предметов, которые должны изучать «семинаристы». По каждому – методические разработки, правда, еще не в полном объеме. Но зато подробно рассказывается, кто может стать слушателем заочного отделения, как его принимать, как проводить занятия и консультации с будущими служителями «подпольной церкви». Еще страничка – планы снабжения зарубежной литературой, четко разработанная система контроля за обучением со стороны американских священников. А чуть дальше – список кандидатов на руководящие посты. И снова – в который уже раз! – все эти провокационные инструкции обильно снабжены рассуждениями о «нелегкой судьбе» «борцов за веру», очередными измышлениями о «гонениях» на них»10.

На самом деле духовные школы в СССР в те годы, впрочем, как и сегодня, находились в состоянии тяжелейшего кризиса. Студенты вынуждены были заниматься по машинописным, давно устаревшим конспектам, в семинариях культивировалась обстановка доносительства. Остро ощущалась нехватка квалифицированных преподавателей. Если бы удался замысел общения преподавателей из Свято-Владимирской семинарии с молодыми христианами из «малых групп», то вполне к моменту крушения СССР могли вырасти добротные специалисты по Священному Писанию и церковной истории, гомилетике и исагогике. Сегодня они были бы востребованы не только в духовных школах, но в институтах и средних школах. Приезд отца Иоанна в СССР летом 1979 года был последним перед крушением СССР. Видимо, предчувствуя неминуемую скорую кончину, церковный отдел КГБ во что бы то ни стало стремился доказать новой партноменклатуре, которую привлек из провинции Юрий Андропов, свою нужность. Быть может, поэтому отец Иоанн, известный своей четкой гражданской позицией по отношению к Советской власти, стал персоной нон-грата.

Не минуло оно и Комитета защиты прав верующих. В мае 1979 года неожиданно его членом стал священник Василий Фонченков, известный в московских церковных кругах как человек с неоднозначной репутацией^11. В заявлении о вступлении в Комитет Фонченков писал, что непосредственным поводом для такого его решения послужило постановление ЦК КПСС «О дальнейшем улучшении идеологической, политико-воспитательной работы». Он отмечал, что в постановлении открыто говорится о намерении ЦК изменить религиозную ситуацию в стране с помощью всеохватывающего государственного аппарата. Фонченков считал, что это постановление будет иметь для верующих серьезные последствия. Отмечая ряд достоинств деятельности Комитета, Фонченков заявил: «Само правовое положение религиозных организаций в СССР уже заключает в себе фундамент для плодотворного общения верующих различных религий. Христианский комитет защиты прав верующих всех религий воплощает своей деятельностью принципы подлинного экуменизма»12. Василий Фонченков выражал надежду, что его членство в Христианском комитете не будет осуждено церковными властями, как не была осуждена ими открытая, публичная деятельность Комитета и неоднократные обращения его членов к руководству Московской патриархии.

Священник Василий Фонченков

Сбежавший на Запад в 1992 году начальник архивного отдела КГБ-ФСБ Василий Митрохин опубликовал в своей книге «Архив Митрохина» факты о священнике Василии Фонченкове: «Христианский Комитет в защиту прав верующих старался защитить себя от проникновения КГБ в том числе и за счет своей малой численности, которая никогда не превышала четырех человек. Однако в мае 1979 года в него вступил о. Василий Фонченков, о котором в Комитете не знали, что за девять лет до этого он был завербован Пятым управлением КГБ в качестве агента под псевдонимом «Друг». Как отмечается в его личном деле, он «использовался в разработке лиц, представляющих оперативный интерес (в Православной Церкви), выполнял задания добросовестно и проявлял инициативу»13.

Глава XII

Проникновение в совет по делам религий

Встречаясь с отцом Глебом в пору его деятельности в Комитете по защите прав верующих, я поражался его энергии.

Он наконец-то обрел свое подлинное призвание. Трудно было поверить, что в условиях постоянной слежки и прослушивания телефонных разговоров, можно было сделать так много. Поскольку в эти годы мы жили неподалеку друг от друга, отец Глеб часто заглядывал ко мне без звонка. Иногда делился своими открытиями. Отец Василий Фонченков сумел познакомить отца Глеба с нужными людьми, которые когда-то работали в КГБ и в Совете по делам религий, а потом были выброшены и затаили желание отомстить не только обидчикам, но самой Системе. Именно отец Василий познакомил отца Глеба с Игорем Бончковским^1, бывшим сотрудником Совета по делам религий. Штатный сотрудник КГБ, он с 1966 по 1970 годы был инспектором отдела по делам католической, протестантской, армянской церквей, иудейской религии и сект Совета по делам религий при Совете министров СССР. Он довольно быстро делал карьеру, поскольку был образованным человеком и вскоре стал доверенным лицом первого заместителя председателя Совета по делам религий, генерал-майора КГБ Виктора Титова^2. С 1972 по 1974 годы Бончковский уже был заместителем заведующего отделом по делам мусульманской и буддийской религий Совета по делам религий. И вдруг карьера его оборвалась, и в июле 1974 года он был освобожден от занимаемой должности.

Бончковский Игорь Юрьевич

Заместитель председателя Совета, генерал-майор КГБ Виктор Титов, относился враждебно к Ватикану. Это был опытный контрразведчик, он прошел Вторую мировую войну, работал под прикрытием в различных западных странах, даже в ООН. Он покровительствовал Бончковскому и вдохновил его на создание книги о Ватикане и его «подлинном лице». В 1975 году Бончковский выпустил в московском издательстве «Детгиз» антирелигиозную книгу для детей – «Отцы-иезуиты». Виктор Титов считал, что Ватикан является открытым врагом СССР и необходимо разоблачать политику католиков. Он предоставил Бончковскому для работы секретные отчеты сотрудников Отдела внешних церковных сношений РПЦ. Книга Бончковского «Царство от мира сего» вышла в 1976 году в издательстве «Молодая гвардия» стотысячным тиражом. Она прошла предварительную цензуру, в том числе в Совете по делам религий и в ЦК КПСС. В предисловии автор выразил «глубокую признательность за оказанное ему внимание» заведующему международным отделом Совета по делам религий при Совете Министров СССР, И.И. Михееву, ответственному сотруднику аппарата ЦК КПСС, ученому-религиоведу Э.И. Лисавцеву.

Находясь в СССР, профессор Восточного института в Риме, профессор и преподаватель Ленинградской духовной академии, иеромонах Мигуэль Арранц, получил от преподавателей ЛДА книгу Бончковского. И с изумлением обнаружил в ней выдержки из своих личных писем митрополиту Никодиму (Ротову). Сотрудники Отдела внешних церковных связей РПЦ, тесно работавшие с пятым отделом КГБ, обнаружили в той же книге выдержки из своих закрытых отчетов. Разгорелся нешуточный скандал, инициатором которого был митрополит Никодим. Разбирательство длилось в Совете по делам религий почти год. Сотрудники ОВЦС, опасаясь компрометации, обратились в Совет с ходатайством об изъятии из продажи книги Бончковского. Ходатайство ОВЦС вынужден был поддержать заместитель председателя Совета, В.Н. Титов. В начале ноября 1976 года книга (двадцать тысяч из них уже поступило в продажу) была изъята, а издательству «Молодая гвардия» было предложено впредь никаких дел с автором не иметь. Оставшийся тираж был пущен под нож.

Иеромонах Мигуэль Арранц

Вопрос об утечке доверительной информации на страницы книги Бончковского дошел до высших партийных и государственных инстанций. В.Н. Титов, поднявший вопрос о конфискации книги как высший представитель КГБ при Совете за утечку доверительной информации в 1977 году был уволен в отставку. Он считал решение руководства роковой ошибкой и затаил обиду. Он и Бончковский считали все это дело интригой Ватикана и его агентов в СССР. Отец Василий Фонченков, который долгие годы был сотрудником ОВЦС, дружил с Игорем Бончковским. Он подарил отцу Глебу экземпляр скандальной книги и познакомил с автором. А тот, в свою очередь, познакомил его с опальным генералом КГБ. Странно было бы считать, что завербованные КГБ священники всегда были верны своим кураторам. Тем более, что священник Василий Фонченков был человеком непредсказуемым и чрезвычайно обидчивым. Он никогда не прощал обид, более того, всегда стремился отомстить. Когда его отозвали из Германии за то, что он писал доносы на архиепископа Филарета (Вахромеева) и священника Александра Меня, который печатался в редактируемом им патриархийном журнале на немецком языке «Stimme der Ortodoxie» («Голос православия»), он затаил обиду. Его месть комитетчикам оказалась настолько серьезной, что расследование длилось несколько лет и пострадало немало сотрудников КГБ.

Отец Глеб был человеком хлебосольным и достаточно проницательным. Он сразу понял, какую пользу могут принести обиженные комитетчики. Он подружился сначала с Бончковским, а затем и с Титовым. И вскоре созрел план похищения ежегодных отчетов заместителя председателя Совета по делам религий, Василия Фурова, которые тот регулярно направлял в ЦК КПСС. Титов взялся за это щекотливое и опасное дело отнюдь не бескорыстно. И вскоре отец Глеб получил отчеты Совета по делам религий за семь лет, начиная с 1967 вплоть до 1975 года. Более того, Титову удалось похитить шесть справок доверительных бесед ответственных работников Совета по делам религий с иерархами РПЦ. Отчеты Василия Фурова были избраны не случайно.

Архиепископ Пимен (Хмелевской)

Первая публикация отчетов Фурова произошла в Вестнике РХД в начале 1980 года, когда отец Глеб был уже арестован и находился в Лефортовской тюрьме. Они раскрывали картину бесправного положения, в котором находилась РПЦ и, в первую очередь, православный епископат: «…Синод находится под контролем Совета. Вопрос подбора и расстановки его постоянных членов был и остается всецело в руках Совета, кандидатуры непостоянных членов также предварительно согласуются с ответственными работниками Совета. Все вопросы, которые предстоит обсуждать на Синоде, патриарх Пимен и постоянные члены Синода заранее обговаривают у руководства Совета и в его отделах, согласовывают и окончательные «Определения Священного Синода». Осуществляя постоянный и неослабный контроль за деятельностью Синода, ответственные сотрудники Совета проводят систематическую воспитательно-разъяснительную работу с членами Синода, устанавливают с ними доверительные контакты, формируют патриотические взгляды и настроения, а через них и с их помощью оказывают необходимое влияние на весь епископат…»3

Фуров разделил весь епископат РПЦ на три группы. К первой группе он отнес лояльных к Советской власти: «…Многолетние наблюдения, глубокое изучение настроений правящих архиереев еще раз подтверждают, что епископат лояльно относится к Советской власти. В то же время по взглядам на общество, на законы о культах, на современную церковь и ее взаимоотношения с государством, а также на свои гражданские обязанности епископат условно, весьма приближенно, можно разделить на следующие группы. Первая – правящие архиереи, которые и на словах, и на деле подтверждают не только лояльность, но и патриотичность к социалистическому обществу, строго соблюдая законы о культах и в этом же духе воспитывают приходское духовенство, верующих, реально сознают, что наше государство не заинтересовано в возвышении роли религии и церкви в обществе и, понимая это, не проявляют особенной активности в расширении влияния православия среди населения. К ним можно отнести: патриарха Пимена, митрополитов – Таллинского Алексия, Тульского Ювеналия, Орловского Палладия, Одесского Сергия, Алма-Атинского Иосифа, архиепископов – Харьковского Никодима, Волоколамского Питирима, Тихвинского Мелитона, Кишеневского Ионафана, Мукачевского Григория, Винницкого Алипия, Симферопольского Леонтия, епископов – Ставропольского Иону, Воронежского Платона, Пермского Николая, а последнее время и митрополита Крутицкого Серафима…»4

Поразительно, но наиболее приближенные к митрополиту Никодиму (Ротову), его ставленники – митрополиты Алексий (Ридигер) и Ювеналий (Поярков) – попали в первую группу. Тогда как сам митрополит Никодим к этому времени утратил доверие Совета по делам религий и был зачислен во вторую, менее благонадежную группу: «…Вторая – правящие архиереи, которые стоят на лояльных позициях к государству, правильно относятся к законам о культах и соблюдают их, но в своей повседневной административной и идеологической деятельности стремятся к активизации служителей культа и церковного актива, выступают за повышение роли церкви в личной, семейной и общественной жизни с помощью модернизированных или традиционных концепций, взглядов и действий, подбирают на священнические должности молодежь, ретивых ревнителей православного благочестия. В их числе митрополиты – Ленинградский Никодим, Киевский Филарет, Ярославский Иоанн, Псковский Иоанн, архиепископы – Казанский Михаил, Ташкентский Варфоломей, Тамбовский Михаил, Кировский Мстислав, Краснодарский Алексий, Оренбургский Леонтий, Ивано-Франковский Иосиф, Рижский Леонид, Костромской Кассиан, Волынский Дамиан, Минский Антоний, епископы – Смоленский Феодосий, Свердловский Климент, Калининский Гермоген, Полтавский Феодосий, Новосибирский Гедеон, Виленский Герман, Рязанский Симон, Пензенский Мельхиседек…»5 Для многих верующих в СССР было странно, что по классификации Фурова верноподданный митрополит Киевский Филарет (Денисенко) попал во вторую группу. Скорее всего, как националистически настроенный епископ.

Архиепископ Курский и Белгородский Хризостом (Мартишкин). Начало 1980-х годов

И наконец, Фуров называет третью группу епископов, которых он причисляет к неблагонадежным: «…Третья – это та часть епископата, у которой в разное время проявлялись и проявляются попытки обойти законы о культах, некоторые из них религиозно консервативны, другие – способны на фальсификацию положения в епархиях и сложившихся отношений к ним органов власти, у третьих – замечены попытки подкупа уполномоченных и клеветы на них и на должностных лиц местных органов власти. В этой группе: митрополит Львовский Николай, архиепископы – Иркутский Владимир, Чебоксарский Веньямин, Житомирский Палладий, Архангельский Никон, Калужский Донат, Горьковский Флавиан, Уфимский Феодосий, Владимирский Николай, епископы – Астраханский Михаил, Саратовский Пимен, Кировский Боголеп, Черновицкий Савва, Вологодский Дамаскин, Курский Хризостом, Ростовский Иоасаф, Куйбышевский Иоанн…»6 Для многих российских христиан отрадно было узнать, что столь многочисленная группа епископов отстаивает церковные позиции в условиях тоталитарного государства. Среди них были выдающиеся епископы – Курский и Белгородский Хризостом (Мартишкин), Чебоксарский Вениамин (Новицкий), Астраханский Михаил (Мудьюгин), Саратовский Пимен (Хмелевской).

Фуров в лучших традициях советского очковтирательства стремился подчеркнуть неусыпную бдительность сотрудников Совета по делам религий и воспитательную работу, которую они проводят с епископатом: «…Совет особенно внимательно изучает настроения и деятельность той части епископата, которая ведет себя активно внутри страны, изыскивает и пытается осуществить меры, направленные на укрепление церкви, ее влияния на население. Уполномоченный Совета по Саратовской области тов. Вельский пишет, что управляющий епархией епископ Пимен религиозным фанатиком не является. В то же время, как пишет уполномоченный, «в его деятельности просматривается недовольство положением церкви в СССР и упорное стремление к созданию «благолепия» в храмах и расширению штата священнослужителей. Например, в беседах со своими близкими он осуждающе относится к реформе в РПЦ 1961 года, считает, что эта реформа навязана властью, что она противоречит интересам церкви и ущемляет духовенство не только в материальном, но и в морально-правовом отношении, ставя его в зависимое положение от церковных старост… В личных беседах с уполномоченными он неоднократно заявлял о своей неудовлетворенности положением дел с кадрами священнослужителей в РПЦ. По его мнению, этот вопрос является главным для церкви в настоящее время.

Определенную озабоченность вызывает деятельность некоторых молодых правящих архиереев, которые в разное время привлекались к зарубежной работе, а внутри страны нередко проявляют религиозную ретивость, не считаясь с рекомендациями уполномоченных Совета и местных органов власти. К их числу относятся архиереи Николай Владимирский, Владимир Иркутский, Гермоген Калининский, Дамаскин Вологодский, Хризостом Курский, Савва Черниговский, Михаил Астраханский и некоторые другие. Совет и местные органы власти в прошлом году вынуждены были проводить неоднократные беседы с Николаем, архиепископом Владимирским и Суздальским, который, как выяснилось, инспирировал письма верующих против органов власти, принявших решение о реставрации Успенского собора в г. Владимире, при этом он опирался на религиозных фанатиков из своего окружения. По заданию этого архиерея они писали многочисленные жалобы и заявления, направляли ходоков в местные и центральные организации и учреждения, возбуждали верующих, угрожали провокациями…»7

В то же время Фуров не скрывал проблем, которые возникали с некоторыми «неуправляемыми» епископами. К ним он в первую очередь относил архиепископа Курского и Белгородского Хризостома (Мартишкина): «…В сентябре 1974 года стал правящим архиереем Курской епархии епископ Хризостом, зам. председателя ОВЦС патриархии, но уже в первые месяцы его правления от уполномоченного Совета по Белгородской области, тов. Шаманова П.Ф., поступила информация о ретивых действиях епископа по оживлению религиозной жизни. В связи с этим Совет решил оперативно разобраться по ряду вопросов, вытекающих из информации уполномоченного Совета. С этой целью с епископом Хризостомом была проведена индивидуальная беседа, в которой Хризостом подчеркнул: «Уполномоченный по Курской области Коробко Г.Ф. душевно-понимающе относится к проблемам архиерея, а уполномоченный по Белгородской области Шаманов Петр Федорович, видимо, не встречался с религиозными людьми, не имеет опыта. В первой беседе со мной он говорил, что в церковь ходят только старики и старухи, молодежи нет. А когда я стал говорить, что это неправильно: я вот молодой архиерей, Петр Федорович ответил: «Это еще не известно, зачем вы туда пошли». «Я, архиерей, считаю для меня оскорблением такие намеки».

В ходе беседы в Совете Хризостом твердо и настойчиво проводил мысль о том, что как епископ он обязан искать и подбирать кадры духовенства, трижды подчеркнув – «с кадрами у нас дело обстоит катастрофически». Он выражал недовольство тем, что духовные школы мало принимают слушателей, отказывают в приеме бывшим комсомольцам, не обеспечивают потребности приходов в служителях культов, а поэтому ему приходится брать кандидатов для рукоположения из Тамбовской, Липецкой и других епархий, представлять большие списки уполномоченному, который не всех из них пропускает. Хризостом сказал: «Мой предшественник, епископ Николай, не принимал верующих, а я принимаю и стремлюсь внушить им надежду на возобновление работы храма. У меня сейчас в епархии около сорока церквей не действуют из-за отсутствия священников, а я как зам. председателя ОВЦС и как епископ не хочу, чтобы про меня говорили: этот епископ – атеист, епископ – чекист, как про нас говорят. Я хочу быть чистым епископом в глазах верующих и иностранцев. Что же касается обвинения в мой адрес со стороны уполномоченного в активизации религиозной жизни, то я же не езжу по церквам и не предлагаю верующим ходатайствовать об открытии церквей. Они сами приходят ко мне. Я епископ, мне сорок лет. Из церкви я уходить не собираюсь. Хотя я слышал от атеистов немало обидного и оскорбительного, но теперь время такое, что сделаешь. Вчера от настоятеля Белгородского собора я узнал, что в сентябре 1975 г. в собор приходила секретарь уполномоченного и запретила крестить детей в обычные дни – только по воскресеньям. Это делать нельзя и незаконно. Уполномоченного я еще не видел и с ним еще об этом не говорил. Против Белгородского уполномоченного у меня обиды нет. Нам нужно работать в контакте». Совет разъяснил епископу Хризостому как начинающему правящему архиерею, каковы должны быть взаимоотношения архиереев с уполномоченными, а также основные положения законодательства о религиозных культах…»8

Архиепископ Михаил (Мудьюгин)

Епископ Хризостом был не единственным, но самым ярким архиереем, доставлявшим массу проблем чиновникам Совета по делам религий. В течение десяти лет он был правящим архиереем Курской и Белгородской епархии. Занимая высокий пост заместителя председателя Отдела внешних церковных сношений и часто выезжая за рубеж в составе церковных делегаций, он мог себе позволить порою полностью игнорировать местных уполномоченных. Поскольку основной проблемой 70-х годов в провинции была нехватка священнических кадров, епископ Хризостом часто сначала рукополагал священника, а уже потом посылал его к уполномоченному за регистрацией, без которой священник не имел права совершать богослужения в храме. Возмущенный уполномоченный отказывался предоставлять регистрацию. Аргументация владыки Хризостома была предельно простой – если вы не даете регистрацию, пусть рукоположенный священник служит тайно. Этого уполномоченный Совета по делам религий никак не мог допустить и был вынужден предоставлять регистрацию. За десять лет таким образом архиепископ Хризостом сумел рукоположить около двухсот священников, в том числе немало из числа московский интеллигенции. Он не закрыл ни одного храма в своей епархии. Совет по делам религий из-за этого вынужден был часто менять уполномоченных в Курской и Белгородской областях. И только в 1984 году архиепископ Хризостом был сослан в Иркутск. Но и там продолжал активно отстаивать церковные позиции.

На втором месте после епископа Хризостома Фуровым упомянут епископ Астраханский Михаил (Мудьюгин). Ему в докладе посвящено несколько страниц. С возмущением Фуров повествует о борьбе владыки Михаила с местным уполномоченным и о его попытках активизировать жизнь епархии. В то же время он упоминает о теневых сторонах жизни православного епископата: «…Остальные архиереи, как показывают факты, способны на шантаж и подкуп, во имя опять-таки своих корыстных целей. Уполномоченный Совета по Вологодской области, тов. Матасов, сообщает: «Фактов враждебной политической деятельности среди служителей культа в области нет. Многие из них, включая епископа Дамаскина, в беседах подчеркивают свой патриотизм к советскому государству. Но полагаться на эти патриотические заверения без определенной осторожности, на мой взгляд, нельзя. В основной массе – это порочные люди: беспредельно алчные, завистливые, двуличные и честолюбивые. Епископ Бодрый Алексей Иванович (в постриге Дамаскин)… по уровню материальной обеспеченности и образу жизни это буржуа, обкрадывающий верующих. И этот образ жизни его удовлетворяет, он полон самодовольства. Заступив на должность управляющего епархией, Дамаскин заверил меня, что он будет работать в полном контакте с уполномоченным: «у нас с вами все будет хорошо», – заявил он. В этой же беседе сделал мне приглашение в тот же день пожаловать к нему в гости. Он говорил: у меня все есть, келейник хороший кулинар, посидим вечерок, побеседуем и т.д....»9

Исследуя истоки конфликта, возникшего из-за издания книги Бончковского, в открытом письме Папе Римскому от 2 апреля 1979 года отец Глеб Якунин писал: «В действительности между Советом по делам религий и Московской Патриархией существуют такие взаимоотношения, при которых вся документация и переписка (в т.ч. и частная) ответственных сотрудников ОВЦС МП в копиях направляются в Совет для информации, для выработки Советом дальнейшей иностранной политики Московской Патриархии. Фактически, ОВЦС МП является отделом не столько при Московской Патриархии, сколько при Совете по делам религий, исполняя широкие функции переводчика иностранной литературы и квалифицированного информатора и советчика (сам Совет не располагает соответствующим штатом)».

Внимательно изучая полученные от Титова документы Совета по делам религий, отец Глеб решил обратиться к истокам того ненормального положения, в котором во второй половине XX столетии оказалась РПЦ. Помню, как пристально он изучал послевоенные номера ЖМП. Он пытался понять и определить точку невозврата – тот момент, когда произошло трагическое отступление Русской Церкви от заветов Ее Основателя. Так в тяжелых родовых муках родилась его статья «В служении культу. Сталин и Московская Патриархия». Она была опубликована лишь в 1989 году. В предисловии он писал: «Статья была написана в удушающе-тоскливые 70-е годы, называемые ныне временем застоя, в годы мрачной бесперспективности жизни страны, общества и даже самой Русской Православной Церкви, которую так же, и в не меньшей степени, поразили процессы разложения. И здесь, в жизни Церкви, выход из кризиса, выздоровление, как и при болезни всякого организма, возможны лишь при постановке верного диагноза. Выявлению одного из самых тяжких недугов недавнего прошлого Московской патриархии – ее соучастию в служении культу личности Сталина – посвящена эта работа…»10

Кропотливо исследуя истоки перерождения высшей иерархии РПЦ, отец Глеб писал: «…Россия – страна, в которой в 1917 г. рухнула последняя христианская империя, а с ней и закончилась «симфоническая» эпоха. С революцией в России на месте христианского утвердилось государство атеистически-идеократическое, власть в котором захватила партия, поставившая задачу уничтожения в стране и во всем мире всякой религии и построения на земле «Царства Божьего», но без Бога. К революции, крушению христианского государства Русская Православная Церковь оказалась совершенно неподготовленной. Революционная «вивисекция» отделения Церкви от государства вызвала «болевой шок», от которого Русская Церковь не сумела оправиться вплоть до наших дней. Страдавшая цезарепапизмом, еще при Петре I полностью утратившая самостоятельность, Церковь не смогла твердо встать на ноги, обойтись без государственных «костылей».

Лишь немногие в Церкви осознали, что человечество уже вошло в полосу «великого отступления», что мир, по-видимому, окончательно дехристианизировался, а «симфоническая» эпоха безвозвратно миновала, что отношения с государством нового типа, в своих основах враждебном Церкви, должны строиться на принципиально новых началах, что современное положение Церкви в мире стало весьма похожим на положение Церкви в первые времена христианства…»11

Тщательно анализируя прельщение православных иерархов личностью генерального секретаря Иосифа Сталина, отец Глеб отмечает проявления ксенофобии и открытой вражды по отношению к инославным собратьям-христианам: «Резкое отрицательное отношение у Московской Патриархии вызывает Запад, протестантизм, в особенности – «Рим Первый» – Ватикан, Папа, католики. Вот, например, что писал на страницах «Журнала Московской Патриархии» священник М. Зернов: «Став во главе мировой реакции, тесно связав себя со всеми видами фашизма, Ватикан все дальше и дальше отталкивает от себя честных и искренних христиан, которые никогда не согласятся быть вместе с поджигателями войны, пытающимися толкнуть человечество к новой катастрофе… Надо думать, что верующие массы католиков заставят Ватикан избрать другую дорогу и перестать быть очагом развращения христианской нравственности. Надо думать, что они заставят Римского Папу вспомнить, что он в первую очередь – епископ христианской церкви и лишь во вторую – глава ультрамикроскопического государства» .

РПЦ органически и без какого-либо сопротивления вновь стала частью государственного аппарата, только, в отличие от Петровских времен, богоборческого и антихристианского. По указке Сталина православные иерархи шельмовали Католическую и Протестантские Церкви Запада. Отец Глеб писал: «Свое отрицательное отношение к католичеству и протестантизму авторитетно засвидетельствовали православные высшие иерархи, участники Совещания Глав и Представителей в Москве в 1948 году. В специальном послании они обращались: «Мир переживает бурное время ярко проявляющегося непримиримого различия между католическим и рационалистически-протестантским Западом и Православным Востоком… На нас, служителей Православной Церкви, производит жуткое впечатление тот факт, что поджигателями новой войны являются чада христианского католического и протестантского мира. Мы глубоко скорбим, что вместо голоса мира и христианской любви из крепости католицизма – Ватикана – и из гнезда протестантизма – Америки – мы слышим благословение новой войне и хвалебные гимны атомным бомбам и подобным изобретениям, предназначенным для уничтожения человеческой жизни. Все христиане, без различия наций и вероисповедания, не могут не заклеймить за это политику Ватикана. Мы горячо молим Пастыреначальника, Господа нашего Иисуса Христа, чтобы Он просветил светом Своего божественного учения католическую иерархию и помог бы осознать… пучину греховного падения»13.

Крайний слева – председатель Совета по делам религий СССР Владимир Куроедов. В центре – митрополит Эстонский и Талиннский Алексий (Ридигер)

Эта статья отца Глеба не только не утратила своей актуальности, но в наши дни приобрела особое звучание, когда со всех сторон слышатся призывы пересмотреть осуждение культа личности Сталина: «…Не вызывает сомнения – если бы со стороны церковного руководства была проявлена даже слабая инициатива, то тогдашний руководитель правительства, Н.С. Хрущев (ненавидевший Сталина), охотно пошел бы навстречу. И пусть хотя бы тогда, вслед «партийному раскаянию» XX и XXII съездов, принесла бы покаяние и Московская Патриархия. Что же касается историософского «прельщения» патриарха Алексия и его ближайших единомышленников, узревших в Сталине «Нового Константина», а в Москве чаемое воплощение идей «Москва – Третий Рим», то вслед за обольщением последовал жесткий удар о реальную действительность.

Со смертью Сталина погасли манящие горизонты, рассеялись сладостные иллюзии. Патриарх Алексий продолжал возглавлять Русскую Православную Церковь и в то время, когда сменивший «Богоизбранного Вождя» «кукурузный шут» в старании построить к 70-80-ым годам в СССР коммунизм закрыл к 1965 году свыше десяти тысяч – больше половины – действующих православных храмов. Прошло свыше двадцати лет, как Сталина больше нет, почти не осталось в живых церковных деятелей, прославлявших его. «Культ личности Сталина» уже историческое прошлое, стоило ли его ворошить? Стоило ли поднимать печальные, перевернутые страницы церковной истории? Стоило ли, когда даже при легком касании этого прошлого поражает гротескность и карикатурность и самого «культа личности», и глубокая унизительность «шутовской» роли при кровавом тиране, сыгранной Московской Патриархией? Стоит ли заглядывать в эту бездну духовно-нравственного падения, не виданную во всей прошедшей церковной истории? Мы отвечаем с полной уверенностью: не только стоит, но совершенно необходимо. Необходимо, потому что без этого с риз Московской Патриархии не может быть смыто самое позорное пятно, а пока этого не произойдет, духовное возрождение Русской Церкви немыслимо…»14

Изучая документы Совета по делам религий, отец Глеб понимал – Русская Церковь настолько плотно срослась с государственным аппаратом, что порой трудно было отличить, где пролегает граница между ними. Он не знал, что еще в ноябре 1941 года митрополит Сергий (Воскресенский) в меморандуме, переданном немецким властям, признавался: «…Работая в патриархии, мы сравнивали свое положение с положением кур в сарае, из которых повар выхватывает свою очередную жертву – одну сегодня, другую завтра, но не всех сразу…»15 Но отец Глеб часто в разговорах шутил, что нынешние архиереи превратились в кур, а председатель Совета по делам религий Владимир Куроедов поедает тех из них, которые приглянулись ему. Причем обращал внимание, что фамилии председателей Совета по делам религий так или иначе связаны с гастрономией. Эта особенность подтвердилась, когда в 1884 году Совет по делам религий возглавил Константин Харчев.

Получив первые секретные документы Совета по делам религий, отец Глеб начал задумываться о том, чтобы завладеть всеми архивами. Вместе с генералом Титовым он разрабатывал план похищения сейфов, в которых хранились эти архивы. Помешало одно обстоятельство – неподалеку от здания Совета располагалось посольство, охранявшееся круглосуточно. Отец Глеб спешил в осенние месяцы 1979 года сделать как можно больше. Видимо, он предчувствовал, что ситуация в стране стремительно меняется. Осенью 1979 года за ним была установлена плотная слежка. Фонченков предупредил его, что в церковном отделе КГБ принято решение о его аресте. Помню, как он заглянул ко мне без звонка поздно вечером в конце октября 1979 года. Он выглядел чрезвычайно усталым, но довольным. Шепотом, боясь прослушки, поведал, что весь день колесил по Москве и собирал хранившиеся в разных местах материалы Комитета и кое-какие важные документы. На следующий день, 28 сентября, к нему пришли с первым обыском. Думаю, что, когда чекисты начали разбирать и изучать изъятые у него документы, они остолбенели. Секретные отчеты Фурова грозили увольнением не только работникам Совета по делам религий, но и многим сотрудникам церковного отдела КГБ.

Глава XIII

Разгром правозащитного движения

Накануне вторжения советских войск в Афганистан в декабре 1979 года были ужесточены репрессии против диссидентов. В конце 1979 – начале 1980 годов были арестованы и сосланы все лидеры и активные участники не только правозащитных, но и оппозиционных властям национальных религиозных организаций. Репрессиями начала 80-х годов был положен конец открытым ассоциациям; «старые» правозащитники почти все были в заключении или ссылке. Власти считали, что одна из главных опасностей для государства исходит от диссидентов. А.Д. Сахаров за выступление против войны в Афганистане был лишен правительственных наград и выслан в город Горький в январе 1980 года. Были арестованы в Москве известные правозащитники: Татьяна Великанова, священник Глеб Якунин, в Вильнюсе – Антанас Треляцкас. Арестовали членов редколлегии журнала «Поиски» – В. Абрамкина и В. Сорокина. Был арестован ведущий деятель эмиграционного движения пятидесятников, Николай Горетой.

Валерий Абрамкин

В начале 1980 года были арестованы член Христианского комитета Лев Регельсон, священник Димитрий Дудко, мирянин Виктор Капитанчук. Был арестован Александр Лавут, последний член старейшей правозащитной ассоциации – Инициативной группы защиты прав человека в СССР. Произошли аресты в течение 1980 года ведущих деятелей всех национальных движений, а также всех незарегистрированных церквей. Увеличилось число женских арестов. Происходили повторные аресты политзаключенных перед окончанием срока или сразу после него. Происходило ужесточение приговоров. Были арестованы В. Бахмин, Л. Терновский и Н. Гривнина. Вновь в марте 1980 года был арестован Анатолий Марченко. Приговор – десять лет лагерей и пять лет ссылки, наложившиеся на прежние пятнадцать лет неволи. Через полтора года заместитель председателя КГБ, С.К. Цвигун, объявил со страниц журнала «Коммунист»1, что антиобщественные элементы, маскировавшиеся под поборников демократии, обезврежены, а правозащитное движение перестало существовать. Власти рассматривали диссидентов как «пятую колону» и орудие идеологической борьбы Запада с СССР.

Татьяна Великанова

Когда мы встретились с отцом Глебом после первого обыска, прошедшего у него 28 сентября 1979 года, он передал мне копии отчетов Фурова и попросил продублировать их отправку на Запад. Его беспокоило, что сотрудники Кестон-колледжа и Никита Струве могут не поверить в подлинность документов или не отважатся на их публикацию. Первый и самый важный из отчетов Фурова за 1975 год был опубликован Никитой Струве в начале 1980 года в Париже в «Вестнике русского христианского движения». Это была «бомба». Но отец Глеб не успел узнать об этом и хотя бы подержать в руках журнал. После заверений советской пропаганды, будто в СССР царит полная религиозная свобода, были опубликованы секретные документы Совета по делам религий, свидетельствующие, что не только РПЦ, но и остальные религиозные конфессии находятся под строжайшим контролем государства и КГБ. Но в тревожной атмосфере арестов и обысков осенью 1979 года мы еще не знали об этой публикации в Париже и Окфорде. Я схоронил копии фуровских отчетов, переданных мне отцом Глебом. Упаковал их в несколько целлофановых пакетов и закопал на огороде. А через год передал надежному человеку для отправки на Запад.

Анатолий Марченко с женой Ларисой Богораз и детьми

Рано утром 1 ноября 1979 года на квартиру к отцу Глебу пришли сотрудники КГБ. Как и Татьяну Великанову, к которой чекисты пришли тем же утром, священника увезли из дома рано, не сказав, что это арест, и не предъявив постановления на обыск. Следователь даже упрекнул его, когда отец Глеб начал прощаться с женой и детьми: «Что вы, Глеб Павлович, спектакль разыгрываете! Мы вызываем вас как свидетеля – скоро вернетесь». После того как отец Глеб был увезен, в его квартире начался повторный обыск. Постановление на обыск было подписано Яковлевым, проводили его старший лейтенант Новиков и сотрудники Московского УКГБ, Андреев и Ежопков. Протокол обыска содержал тридцать пять пунктов. Были изъяты:

– документы Христианского комитета (в том числе в виде изданной за рубежом книги) и бланки Комитета; многочисленные материалы о положении верующих; письма Патриарху Московскому и иерархам Православной Церкви, а также Папе Иоанну Павлу II;

– религиозные и философские книги, в том числе «Православная мысль», «Русские мыслители в Европе», «Литературное богословие», «Прозрачность» Вячеслава Иванова, книга С.М. Соловьева о Владимире Соловьеве, «Отверзи ми двери» Ф. Светова, брошюра «Наши подзащитные» (по делу В.К. Зайцева);

– письма, телеграммы, адреса, записные книжки;

– магнитофон и кассеты;

– две медицинские справки Г. Якунина (одна – о сделанной ему операции);

– фотокопия протокола обыска от 28 сентября.

Обыскивающие вели себя грубо. Жена отца Глеба, Ираида Якунина, отказалась подписать протокол, так как обыск проводился в его отсутствие. Только вечером она узнала по телефону от майора Яковлева, что ее муж арестован. В чем он обвиняется, он не сказал. 13 ноября в квартире Якунина был произведен третий обыск. В этот день его супруга обнаружила в почтовом ящике среди прочей корреспонденции письмо без конверта на иностранном языке (каком, она определить не смогла). Вскоре пришли сотрудники КГБ. На этот раз обыск проводил Каталиков. Поведение его и остальных сотрудников КГБ было вызывающе грубым (обыск начался окриком: «Стоять на месте!») и бесцеремонным (разбудили двухлетнюю дочь Якуниных). Ираиде Якуниной предложили выдать документы, литературу, иконы, валюту и другие предметы, «имеющие значение для уголовного дела». Она ответила, что иконы висят на виду, валюты у нее нет, а где документы и книги ее мужа, она не знает.

Обыскивающие забрали девятнадцать икон (почти все бывшие в доме) и деревянное распятие. (Иконы предварительно сфотографировали со вспышкой, разбудив ребенка). Изъяли также книги (в том числе снова «О нашем уповании» Д. Дудко), письма, пленки с любительскими фотографиями (сделанными старшей дочерью Якуниных). Ираида Якунина заметила, что все эти вещи были в доме и во время двух предыдущих обысков. Почему не брали раньше? Сотрудники КГБ теперь постоянно будут приходить? Следователи ответили: «И придем». Из «новых» предметов были изъяты письма, пришедшие уже после ареста отца Глеба, в том числе то письмо на иностранном языке, которое только что было вынуто из ящика.

Двое понятых активно участвовали в обыске. Кроме того, следователь вызвал соседку Якуниных по дому, В.Г. Ширяеву, и распорядился, чтобы она произвела личный обыск Ираиды Якуниной и двух девочек: шестнадцатилетней Маши Якуниной и ее подруги, приехавшей из другого города в гости. Во время личного обыска Ираиде велели находиться в маленькой комнате, а девочкам на кухне, так что следователи действовали фактически одни (обыск шел, главным образом, в большой комнате). Соседка (раньше она постоянно старалась «подружиться» с Ираидой и о. Глебом) профессионально провела обыск с раздеванием и прощупыванием швов одежды, доложила следователю, что ничего не обнаружено, но обратила внимание на то, что у Ираиды Якуниной нательный крестик – золотой. После этого следователь сразу же отпустил ее. И только по настойчивому протесту Якуниной фамилию Ширяевой записали в протокол (как еще одну понятую) и указали в протоколе факт проведения личного обыска.

Ираида Якунина с детьми – дочерями Марией, Анной и сыном Александром

В том же 1979 году пришли с третьим обыском к Ираиде Якуниной. Накануне она получила в подарок книгу Марка Поповского об архиепископе Луке (Войно-Ясенецком), изданную в Париже. Поскольку выгребали во время обысков все подряд, Ираида, прежде чем открыть дверь, засунула книгу Поповского под пианино. Обыск проводился тщательно. Один из чекистов нашел палочку, которой шарил под шифоньером и пианино. Ираида сидела и наблюдала. Сколько раз он засовывал палочку под пианино, книга не поддавалась. Она недоуменно наблюдала за попытками чекиста. Когда же наконец они ушли, она достала книгу и прочитала ее. Для нее было большим утешением узнать, как страдали дети будущего архиепископа после его ареста и как Господь не оставлял его семью после смерти жены. Эта книга поддерживала ее в годы, когда отец Глеб находился в лагере. По ее признанию, после прочтения этой книги, во время пребывания мужа в лагере она постоянно ощущала рядом с собой чье-то присутствие – владыка Лука помогал ей перенести все горести и трудности.

Генерал КГБ Семен Кузьмич Цвигун

1 ноября по делу № 515 были проведены еще семь обысков: у членов Христианского комитета, Виктора Капитанчука и Вадима Щеглова, у Людмилы Ивановой, бывшей жены Льва Регельсона, брак с которым на тот момент не был расторгнут, а также у Ларисы Полуэктовой, Лидии Здановской, тетушки отца Глеба и Владимира Степанова, брата Ираиды Якуниной. На обыске у Виктора Капитанчука были изъяты двадцать три папки с материалами Комитета по защите прав верующих, документы и издания баптистов и адвентистов, пишущая машинка и копирка. Кроме того, изъяли и книги – «Реквием» Ахматовой, «Права человека» Кренстона, «Один день Ивана Денисовича» Солженицына – следователь определил как «идеологически вредную литературу». На вопрос Капитанчука, является ли Библия «идеологически полезной литературой», следователь ответил: «Библию мы не берем». У Вадима Щеглова обыск начался, когда он уже ушел на работу. Его жене сотрудники КГБ сказали, что это даже лучше. Были изъяты: пишущая машинка, фотоаппарат, пленки с фотографиями детей, магнитофонные кассеты (церковная музыка и песни «бардов»), «Хроника» и «Посев» (старые номера, за 60-е годы), папки с бумагами, личные справки и документы (нотариальные копии). Обыск велся тщательно – заглядывали в кастрюли и даже под ванну. Жена Щеглова подписать протокол отказалась.

Обыск у Людмилы Ивановой (бывшей жены Л. Регельсона) проводил следователь Бунаков. Иванова не сразу открыла, и дверь взломали (после обыска починили). Было изъято около двадцати документов и книг (среди них – первый том собрания сочинений В. Максимова, «Архипелаг ГУЛаг», «Метрополь»), чистая бумага, копирка, две машинки. По настоянию Ивановой протокол был составлен очень подробно (его писали три часа). В последующие дни Л. Иванова звонила майору Яковлеву и настойчиво требовала вернуть ей пишущие машинки, так как она – профессиональная машинистка и этой работой кормит пятерых детей. Яковлев отвечал, что решит вопрос только при личной встрече, и в конце концов назначил на 12 ноября. Когда она явилась, ей был устроен допрос, продолжавшийся три часа. Яковлев спрашивал ее, чем занимались как члены Комитета Г. Якунин, В. Капитанчук, В. Щеглов. Иванова ответила: «Не знаю». Спросили – печатала ли она что-либо для них или для Л. Регельсона, просили ли они ее печатать? Ответ: «Нет». Машинки Ивановой вернули.

Лидия Здановская с племянником Глебом Якуниным

Обыск у Ларисы Полуэктовой проводил следователь Попов. Особенно тщательно прочитывались письма. Среди изъятого (в протоколе двадцать три пункта) – письма, фотографии, четыре документа Христианского комитета и письмо Якунина и Регельсона португальским христианам. После обыска Полуэктову отвезли на Малую Лубянку (там находится следственный отдел Московского УКГБ), где ее допросил следователь Каталиков. Вопросы касались взаимоотношений Полуэктовой с членами Христианского комитета и содержания изъятых у нее документов. Кроме «протокольной» части во время допроса велась разъяснительная «беседа», в которой принял участие и пришедший позднее Яковлев. Полуэктовой говорили: «Чего ваши друзья добиваются? Вот ваш Алик (Гинзбург) нажил болезнь желудка. Отец Глеб получит теперь свои семь лет, не будет видеть детей, разрушит здоровье». Ее пытались убедить, что деятельность Якунина имела политический характер, выделяя особенно изъятое на обыске обращение к португальским католикам. Полуэктова заявила, что она ничего не знает о работе Комитета. Она сказала, что не знает и содержания изъятых у нее документов Комитета. Каталиков обещал дать ей возможность ознакомиться с ними, а в протокол допроса (от ее имени) записал: «Оценку документов Комитета дам на последующих допросах».

5 ноября Полуэктовой прислали повестку на следующий допрос, назначенный на 6 ноября. Однако в этот день она уехала с двенадцатилетним сыном в Венгрию в гости по частному приглашению. 6 ноября на пограничной станции Чоп Полуэктовой объявили, что ее паспорт имеет «устаревшую серию» и поэтому за границу ее не пропустят. Подуэктова объяснила, что паспорт ей только что выдал Московский ОВИР, а когда это не помогло, попросила составить акт о недействительности паспорта. Капитан Скрипка, проводивший операцию, ответил ей, что никакого акта не будет и вопрос о паспорте она может выяснить только в Москве, куда она должна вернуться немедленно. На следующий день, вернувшись домой, Полуэктова узнала от старшей дочери, что 6 ноября весь день к ней приходили какие-то обеспокоенные люди – то «из милиции», то «из ОВИРа» – и спрашивали, где мать, когда она вернется.

Обыск у Лидии Иосифовны Здановской (тети Якунина) продолжался недолго. Проводил его капитан Заболотный. Все изъятое (в протоколе четыре пункта) принадлежит ее мужу

А. Краснову-Левитину, эмигрировавшему в 1974 году. Это – таможенная декларация о содержимом посылки на его имя из-за границы и несколько разрозненных бумаг из его архива (письма, стихи, черновые рукописи и одно заявление Инициативной группы защиты прав человека, членом которой он был, датированное 1973 годом).

Владимир Степанов, живущий в городе Пушкино под Москвой, был братом жены отца Глеба. Обыскивающие вошли в его дом в 7 часов утра с помощью соседки – она постучала и сказала, что к Степанову приехали гости. Обыск был тщательный: перевернули весь дом, лазили на чердак, некоторые предметы (шкатулку, рамку картины) взламывали. Забрали книги, письма, самиздат^2. Квартиру отца Глеба буквально вымели дочиста – забрали даже иконы и столовое серебро. Скорее всего, чекисты хотели подвести его под одну из уголовных статей и судить не как политического, а как уголовника. Следствие длилось десять месяцев. Отец Глеб во время следствия держался мужественно, не назвал ни одного имени, категорически отказался сотрудничать со следствием.

В марте 1981 года председатель КГБ, Юрий Андропов, направил на имя Генерального секретаря ЦК КПСС ежегодный отчет о деятельности руководимой им организации. В том числе упоминались репрессии против правозащитного движения: «…Пресечены попытки сколотить антисоветские группы: «рабочая комиссия по расследованию использования психиатрии в политических целях», «группа содействия выполнению хельсинкских соглашений», (точное название: «Московская хельсинская группа» – С.Б.) «комитет в защиту прав верующих» (речь идет о Христианском комитете защиты прав веруюших – С.Б.), «религиозно-философский семинар», «свободные профсоюзы» (речь о «Христианском семинаре по проблемам религиозного возрождения» – С.Б.) возродить организационные звенья отщепенцев, группировавшихся вокруг нелегальных изданий «Поиски», «Хроника текущих событий», «Евреи в СССР»3.

Однако переданные на Запад отцом Глебом секретные отчеты Фурова ЦК КПСС были переведены на иностранные языки и стали достоянием гласности. Пострадал генерал Виктор Титов – он скончался при странных обстоятельствах. Официальная версия гласила, что у него был инфаркт миокарда. В 1981 году уволили на пенсию Василия Фурова. Священник Василий Фонченков продолжал преподавать в Московских духовных школах. Церковный отдел КГБ принял все меры, чтобы информация об утечке секретных документов из Совета по делам религий не достигла ЦК КПСС. Тем не менее, уже в 1981 году в КГБ был направлен запрос из ЦК КПСС.

И лишь в 1982 году в Общий отдел ЦК КПСС на имя его секретаря, Михаила Зимянина, пришел ответ за подписью заместителя председателя КГБ, Виктора Чебрикова. В нем сообщалось: «Осенью 1979 года в некоторых антисоветских изданиях были опубликованы отдельные документы Совета по делам религий при Совете Министров СССР за период с 1967-1974 гг., содержащие важные сведения о взаимоотношении церкви с государством, к которым в последнее время просматривается повышенный интерес со стороны идеологических центров противника. С учетом этих обстоятельств и для выяснения причин, способствовавших утечке закрытой информации на Запад, в ноябре 1981 года Комитетом государственной безопасности была осуществлена проверка состояния сохранности государственных секретов в Совете по делам религий. При этом установлено, что в совете утрачены семь годовых отчетов отдела православных церквей за 1967, 1968, 1970, 1972, 1973, 1974 и 1975 годы, а также шесть справок доверительных бесед ответственных работников Совета с иерархами русской православной церкви… По итогам проверки состояния сохранности государственных секретов Совету по делам религий предложено провести в установленном порядке служебное расследование обстоятельств утраты документов и причин, способствовавших этому, и о результатах сообщить в компетентные органы. Комитетом государственной безопасности параллельно проводятся мероприятия по выявлению канала утечки вышеупомянутых документов за рубеж и установлению лиц, причастных к этому»5. Специально созданной Отделом пропаганды ЦК КПСС комиссией было «проверено обеспечение секретности работы аппарата Совета»; пересмотрен перечень документов, подлежащих засекречиванию; «с аппаратом проведены совещания по вопросам повышения бдительности, о порядке подготовки, хранения и использования закрытых материалов», приняты другие меры.

В январе 1980 года был арестован священник Дмитрий Дудко. Многим в те годы казалось, что он подлинный харизматический лидер. На протяжении многих лет, начиная с 1973 и по 1980 годы, он для многих россиян оставался подлинным христианским пастырем. Людей объединяла вокруг отца Димитрия прежде всего духовная жажда, и немало благодаря ему пришли к вере. Привлекала к нему и угроза культурным ценностям, которая исходила от коммунистических властей. В тех приходах, на которых ему приходилось служить, царила особая, несколько взвинченная атмосфера. Много лет наблюдая феномен воодушевления в животном мире, австрийский этолог, лауреат Нобелевской премии, Конрад Лоренц, описывал его признаки, хотя бы раз в жизни испытанные каждым: «По спине и – как выясняется при более внимательном наблюдении – по наружной поверхности рук пробегает «священный трепет». Человек чувствует себя вышедшим из всех связей повседневного мира и поднявшимся над ними: он готов все бросить, чтобы повиноваться зову Священного Долга. Все препятствия, стоящие на пути к выполнению этого священного долга, теряют всякую важность: инстинктивные запреты калечить и убивать сородичей утрачивают, к сожалению, большую часть своей силы. Разумные соображения, любая критика или встречные доводы, говорящие против действий, диктуемых воодушевлением, заглушаются за счет того, что замечательная переоценка всех ценностей заставляет их казаться не только не основательными, но и просто ничтожными и позорными …но тот, кого увлекает слепая рефлекторность этой реакции, представляет собой угрозу для человечества: он легкая добыча тех демагогов, которые умеют провоцировать угрожающие ситуации, вызывающие человеческую агрессивность, так же хорошо, как мы – разбираться в физиологии поведения наших подопытных животных. Когда при звуках старой песни или какого-нибудь марша по мне хочет пробежать священный трепет, – я обороняюсь от искушения и говорю себе, что шимпанзе тоже производят ритмичный шум, готовясь к совместному нападению. Подпевать – значит, класть палец в рот дьяволу»6.

Многих привлекало к отцу Димитрию его постоянное противостояние светским и церковным властям – особенно в последний период его служения в подмосковном Гребнево. Место сказочное по красоте – храм стоит в середине огромного парка. Это была до революции знаменитая барская усадьба, связанная с именами генерала Г.И. Бибикова в XVIII веке и С.М. Голицына в XIX веке. Над украшением усадьбы с XVIII века трудились выдающиеся архитекторы – Доменико Жилярди и Михаил Быковский. Но от архитектурного ансамбля в Гребнево в советское время осталось немного – величественные въездные ворота усадьбы и храм Гребневской Смоленской иконы Божией Матери. В этот храм отец Димитрий был направлен, после того как его удалили из Москвы. В 70-е годы он неоднократно подвергался обыскам, его прихожан незаконно задерживали, переписывали их паспортные данные, чтобы потом преследовать по месту жительства или работы. Это всегда вызывало ответную реакцию – отец Димитрий обращался к отечественным и западным правозащитникам. Факты преследований публиковались в западной прессе – к отцу Димитрию приезжали иностранные корреспонденты. Многие из православных христиан, проживающих на Западе, специально стремились попасть в СССР только ради того, чтобы побывать у отца Димитрия. Конечно, его телефон прослушивался, а вся переписка перлюстрировалась. Люди приезжали из дальней провинции, чтобы пожаловаться отцу Димитрию на преследованиях за религиозные убеждения или просто поведать о своих бедах. С 1977 года в приходе в Гребнево выпускалась стенная газета «В свете Преображения», в которой отражались не только внутриприходские события и дискуссии, но и то, что происходило в политической и духовной жизни страны. Эту газету почти без сокращений перепечатывал в Париже Никита Струве в «Вестнике русского христианского движения».

Если бы сегодня переиздать отдельным сборником эту стенную газету, она бы стала ценным историческим источником, своеобразным путеводителем по тем бурным годам. В газете отец Димитрий высказывался по самым острым вопросам – он резко осудил расстрел большевиками царской семьи в 1918 году. Это был важный гражданский поступок в то время, когда церковные иерархи не осмеливались даже и рта раскрыть. 10 декабря 1975 года в день Прав человека он подписал коллективное заявление российских правозащитников, в котором критиковалось положение дел с правами человека в СССР. В январе 1976 года отец Димитрий наряду с другими правозащитниками выступил в защиту арестованного Сергея Ковалева, которого обвиняли в выпуске и распространении самиздатских бюллетеней – «Хроники текущих событий» и «Хроники Литовской католической Церкви». К мнениям отца Димитрия прислушивались представители Русской Православной Церкви за рубежом, известные своим консерватизмом. Его духовный авторитет во второй половине 70-х годов был весьма велик не только в СССР. После выхода в свет на Западе его первой книги «О нашем уповании», публиковались и переиздавались в Европе и в США другие его книги.

Уже в те годы в приходе определились две группы, которых условно можно обозначить привычными терминами – «славянофилы» и «западники». Уровень культуры, конечно же, был несоизмерим с серединой XIX столетия. Славянофилы из окружения отца Димитрия яростно боролись с жидами и масонами, видя корень всех российских бед в их происках. Среди западников его прихода было немало евреев, которые болезненно реагировали на нападки неославянофилов. Отец Димитрий неоднократно пытался их мирить, устраивая дискуссии – на одной из них я присутствовал. Конечно, ни о каком диалоге не могло быть и речи.

Неославянофилы – среди них наиболее яркой фигурой с претензией на роль идеолога был Геннадий Шиманов, сосед и впоследствии яростный критик отца Димитрия, как, впрочем, и отца Александра Меня, – поражали убогостью мышления. Для них непререкаемым авторитетом оставался Сергей Нилус – предреволюционный публицист, личность яркая, но психически неуравновешенная. Он прославился публикацией «Протоколов Сионских мудрецов» – фальшивки, сфабрикованной по приказу шефа царской охранки, Петра Рачковского, в конце прошлого столетия^7. Для меня отношение к этой фальшивке стало своеобразным «шиболетом» – я уже не пытался спорить с людьми, которые воспринимали бредовые писания Нилуса как истину в последней инстанции. Хотя мои аргументы были предельно просты – как может верующий человек быть последователем Нилуса? Если верить его бредням, то получается, что миром правит не Бог, а некие злые силы, перед которыми бессилен Всевышний?8

Отцу Димитрию уже в те годы приходилось выслушивать немало обвинений в антисемитизме и в том, что он потворствует антисемитам. Эти упреки чаще всего были необоснованными. Он искренне пытался примирить враждующие стороны, резко сопротивляясь, когда его хотели использовать в качестве рупора тех или иных идей. В то время он был вполне диалогичен, хотя надлом, пережитый им в годы юности, когда он был арестован и отбывал срок в сталинском концлагере, все же давал знать о себе. Много позже, читая воспоминания о знаменитом физиологе Алексее Алексеевиче Ухтомском, я наткнулся на важную мысль, высказанную им в частном письме: «И особенно интересны высокоразвитые психозы зрелого возраста, так называемые «систематизированные бредовые помешательства», где логическая функция человека безупречна, а беда коренится в психологических глубинах. Строятся подчас удивительно содержательные, цельные («интегральные») и красивые бредовые системы, чего-то ищущие, чем-то вдохновляемые и, однако, бесконечно мучительные для автора. Затравкою при этом всегда служит неудовлетворенный, невыполненный долг перед встретившимися важным вопросом, который поставила жизнь. Человек сдрейфил в мелочи, оказался неполносильным и неполноценным в один определенный момент своей жизненной траектории: и вот от этого «судящего» пункта начинает расти, как снежный ком, сбивающая далее и далее, логически правильная, но уводящая все более и более в сторону, бредовая система. Это и есть так называемая «паранойя»9.

Вторично отец Димитрий был арестован 15 января 1980 в молельне церкви села Гребнево Московской области. У него было проведено два обыска в селе Гребнево и на московской квартире (последний – в его отсутствие). В 13.30 его увезли в Москву. Вечером того же дня его жене, Нине Ивановне, сказали, что он арестован и находится в Лефортовской тюрьме КГБ. У отца Димитрия Дудко во время обысков были изъяты Евангелие, молитвослов, тексты проповедей и его рукописи, детский религиозный журнал «Трезвон», пишущая машинка и все деньги. Официально было объявлено о возбуждении против него уголовного дела (№ 521 по ст. 70 УК РСФСР). Одновременно с обысками у отца Димитрия Дудко прошли еще обыски у нескольких близких к нему лиц.

Окончательно «добило» его последнее заключение в Лефортовской тюрьме в первой половине 1980 года. Я навестил его вскоре после освобождения, в конце июня этого же года. Он был растерян – его покинули почти все прихожане. О заключении рассказывал по-детски: чекисты вовсе не оказались теми злодеями, которых рисовало воображение и диссиденты. Его не мучили допросами, наоборот – все были предельно вежливы и предупредительны. На Пасху позволили причаститься – следователь побывал у митрополита Крутицкого и Коломенского Ювеналия и принес в коробке из-под торта причастие. Когда следователь попытался развязать коробку, отец Димитрий взволнованно выхватил ее. Будучи арестован в начале января, он уже в марте заявил, что готов подписать обращение с последующей публикацией в советской прессе. Как он рассказал мне, с марта по июнь шла работа над текстом обращения. За это время ему так заморочили голову, что он в июне готовно подписал текст, уже не понимая, к каким последствиям это может привести. Когда я собрался уходить, он начал жаловаться на то, что его прихожане чрезмерно требовательны и жестоки, что он никого не предал (хотя назвал в опубликованном обращении конкретных людей, в том числе иностранных журналистов, которые помогали ему переправлять за рубеж свидетельства и материалы о преследованиях верующих). Неожиданно вспомнил, что перед самым освобождением чекисты пристально расспрашивали обо мне и о встрече с протопресвитером Иоанном Мейендорфом у меня на квартире. Он убеждал меня, что не сказал ничего лишнего об этой встрече. В это было трудно поверить.

В начале 90-х годов «бредовая система» окончательно увела его в стан коммунистов. Он начал регулярно публиковаться в коммунистических газетах – «Советской России» и «Завтра». В июне 1996 года, во время предвыборной кампании, он появлялся в свите лидера коммунистов, Геннадия Зюганова, как бы свидетельствуя о том, что Православная Церковь поддерживает «верующего коммуниста». Активно проповедовал верность линии митрополита Сергия (Страгородского), собрата по несчастью^5.

КГБ сдержал свое обещание – после телепокаяния и публикации в газете «Известия» покаянной статьи в июне 1980 года отец Димитрий получил новое место служения: в храме иконы Владимирской Божией Матери в селе Виноградово Московской области. Спустя четыре года он был направлен в Никольский храм села Черкизово Коломенского района. Это была ссылка – Коломенский район граничит с Рязанской областью и является одним из наиболее удаленных от столицы. В этом храме отец Димитрий прослужил до конца своих дней.

Священник Дмитрий Дудко утверждал: «Не случайно философ Н. Бердяев говорил: «Атеизм – это дверь к Богу с черного хода»… Сталин с внешней стороны атеист, но на самом деле он верующий человек, это можно было бы показать на фактах… Не случайно в Русской православной церкви ему пропели, когда он умер, даже «Вечную память», так случайно не могло произойти в самое «безбожное» время. Не случайно он учился в Духовной семинарии, хотя и потерял там веру, но чтобы по-настоящему ее приобрести…»10 После того как он признал полностью свою вину, был осужден на пять лет условно и тут же освобожден в конце июня 1980 года.

Конец 1979 и начало 1980 годов были ознаменованы новыми арестами и обысками. 4 декабря 1979 года вторично на допрос был вызван физик Лев Регельсон. Он не явился, и вечером к нему на квартиру пришел милиционер. Регельсона, однако, дома не оказалось. В ночь с 24 на 25 декабря 1979 года он был арестован в Таллине (Эстония). Ему заявили, что он задержан в связи со следствием по делу о незаконных валютных операциях и поэтому будет этапирован по месту жительства в Москву. Регельсон работал в тесном сотрудничестве с Христианским комитетом защиты прав верующих и был близок к Христианскому семинару молодежи. Он – автор изданной в Париже монографии «Трагедия русской церкви».

Александр Огородников, который должен был освободиться 21 ноября 1979 по отбытии года заключения за «тунеядство», на свободу не вышел. Он находился в ленинградской тюрьме КГБ, куда был доставлен для допросов по делу Владимира Пореша. 22 ноября 1979 мать Огородникова была вызвана следователем Ленинградского УКГБ, Виктором Черкесовым (из следственной бригады по делу Пореша), который объявил ей, что против ее сына 15 сентября 1979 возбуждено дело по ст. 70 УК РСФСР. Мать Огородникова подвергли допросу, но она отказалась подписать протокол. В городе Чистополь был допрошен отец Огородникова. 14 ноября по делу В. Пореша (дело № 12) были вызваны на допрос Татьяна Боричева (член редколлегии журналов «37» и «Женщина и Россия») и еще два человека. Боричева отказалась давать показания. Против нее обещали завести уголовное дело об отказе от дачи показаний.

12 марта 1980 в Москве был арестован секретарь Христианского комитета защиты прав верующих, Виктор Афанасьевич Капитанчук. Рано утром 12 марта сотрудники прокуратуры явились к нему на дом и попросили его поехать с ними на допрос в качестве свидетеля. Около полудня жене Капитанчука сообщили по телефону, что ее муж арестован и находится в Лефортовской тюрьме. Капитанчуку предъявлено обвинение по ст. 190-1 УК РСФСР (клевета на советский строй). Следствие вел Анатолий Алексеевич Левченко. Капитанчук – химик по специальности, работал в Научно-реставрационной мастерской имени Грабаря, занимался реставрацией икон. Со дня основания в декабре 1976 года Христианского комитета защиты прав верующих был его секретарем, а также – соавтором ряда документов о положении религии и верующих в СССР. Суд над Капитанчуком проходил с 8 по 9 октября 1980 года. Он раскаялся, получил условный срок и был освобожден из заключения. После этого изменил отношение к диссидентству и отошел от правозащитной деятельности.

Глава XIV

Суд

После десятимесячного заключения в Лефортово состоялся суд над священником Глебом Якуниным. Весь этот период следствие топталось на месте, поскольку отец Глеб наотрез отказался сотрудничать со следствием. Поначалу следователи пытались «состряпать» дело по уголовной статье, вменяя ему в вину валютные операции и спекуляцию иконами. Но все попытки найти свидетелей и доказательства окончились провалом. В ходе следствия сотрудники КГБ тщетно пытались выведать у отца Глеба – от кого ему удалось получить секретные документы Совета по делам религий. В первой половине 1980 года большая часть из них была опубликована в различных изданиях на Западе. Но следователи не осмелились предъявить суду эти документы. Ознакомить с ними сотрудников суда и прокуратуры означало признаться в собственной беспомощности. Даже в те годы существовала скрытая конкуренция между силовыми ведомствами, стремившимися «подсидеть» друг друга. Поэтому руководством КГБ было принято решение скрыть эти документы. Оставалась знаменитая статья – 70 УК РСФСР, по которой штамповали уголовные дела на диссидентов. В уголовном кодексе СССР не было «политических» статей. Самая передовая и развитая страна в мире не могла иметь противников среди собственного населения, а потому не могло быть в ней, особенно после XX съезда и разоблачения культа личности Сталина, политзаключенных.

Начиная со второй половины 70-х годов была жестко отработана режиссура подобных процессов. Загодя сотрудниками КГБ выбирался небольшой судебный зал, который можно было наполнить проверенными партаппаратчиками. Никаких случайных людей не должно было присутствовать на процессе. Более того, заранее решался вопрос – кого из родственников можно допустить в зал суда. Родственников предупреждали о недопустимости брать с собой портативный магнитофон – в те годы это было единственное средство для записи. К залу суда пригоняли сотрудников милиции на тот случай, если соберутся близкие и сочувствующие. Не стоит забывать, что в тот период в стране было необъявленное военное положение – советские войска вели бои в Афганистане. Только что завершились Олимпийские игры в Москве. Около зала Московского городского суда в те дни собралось не так много людей – Демократическое движение было окончательно разгромлено.

Так с 25 по 28 августа 1980 года, в течение четырех дней, Московский городской суд под председательством судьи Валентины Лубенцовой^1 рассматривал дело создателя Христианского комитета защиты прав верующих в СССР, священника Глеба Павловича Якунина. Обвинителем был избран прокурор Георгий Скаредов, защитником – адвокат Л.М. Попов. Процесс проходил в помещении Московского городского суда. Зал, в котором слушалось дело, был рассчитан не более чем на тридцать человек. Его заполнили «представители общественности», входившие по пропускам. В зал суда пустили только жену отца Глеба, Ираиду Якунину^2. Она вспоминала, как скучали и томились в зале суда партаппаратчики и сотрудники КГБ. Им явно было неинтересно. Но иначе в те времена сотрудники КГБ, курировавшие процесс, не поступали. Около дверей тщетно ждали родственники, друзья и представители Демократического движения. Их не пускали в зал под предлогом, что места все заняты.

Атмосфера у зала суда была очень напряженной. Единственным источником информации была жена отца Глеба – Ираида. Поэтому, когда она выходила из зала суда, к ней бросались родственники и представители Демдвижения. Процесс проходил в лучших традициях советского правосудия. Долго и нудно зачитывались показания, приглашались свидетели. Представитель обвинения прокурор Георгий Скаредов заявил, что Якунин – закоренелый преступник, антисоветчик, враг Родины и Церкви, окончательно разложившийся тип, пьяница. Он просил вынести частное определение о том, что по фактам, выявленным в судебном заседании, необходимо произвести предварительное расследование по деяниям, предусмотренным ст. 88 («Нарушение правил о валютных операциях») и ст. 154 («Спекуляция») УК РСФСР. Прокурор уверял, что вина подсудимого полностью доказана, и просил суд приговорить Якунина к пяти годам лагерей строгого режима и пяти годам ссылки. Вспомнил и его письма: в первую очередь – обращение к пятой Ассамблее Всемирного Совета Церквей в Найроби и обращение к христианам Португалии.

Отец Глеб не признал себя виновным. В суд как свидетели были доставлены два давних друга и соратника – член Христианского комитета, Виктор Капитанчук, и участник Христианского семинара Лев Регельсон, (оба содержались в Лефортовской тюрьме), а также и участник Христианского семинара Виктор Попков. Регельсон и Капитанчук признали, что подписывали документы, инкриминируемые отцу Глебу, или участвовали в их составлении. Попков дал суду подробные показания; в частности, подтвердил, что присутствовал при встрече священников Якунина, Д. Дудко и В. Коваленко с иностранцами, и рассказал, что и кому передавал Якунин^3. Попков подтвердил также «уличающие» показания швейцарской гражданки Э. Берини-Вальдфогель, зачитанные на суде. Эти показания во время предварительного следствия подтвердили также священник Димитрий Дудко и В. Коваленко.

Лев Регельсон был сломлен во время заключения, сотрудничал со следствием. Он дал следующие показания: «С Якуниным в дружеских отношениях с 1965 года. С 1975-1976 гг. изготовили два документа: 1) «Обращение к христианам Португалии». В обращении дается негативная оценка Октябрьской революции и советского строя, и содержатся призывы не допускать к власти в Португалии Коммунистическую партию. 2) «На смерть Богатырева». Мы выдвинули тяжкое обвинение в адрес одного из органов Советской власти. Знакомили с этими документами своих знакомых и направляли заграницу. В обращении Архиепископу Нью-Йоркскому (1975 г.) содержались оценки антисоветского характера, о связи государства и верующих, и призывы к вмешательству в эти отношения.

Я распространял эти документы среди своих знакомых и при содействии Якунина, направлял эти документы заграницу. В 1976 году я, совместно с Якуниным, изготовил обращение Генсеку ВСЦ Поттеру, в котором утверждал, что в СССР отсутствует религиозная свобода. Этот документ мы размножили и распространили, отправили на Запад. Я совместно с Капитанчуком и Якуниным изготовил ряд писем и обращений, где утверждал, что в СССР к отдельным лицам применяются психиатрические репрессии. Утверждения эти были основаны на непроверенных фактах и носили антисоветский характер. Наша совместная деятельность продолжалась с Якуниным с 1974 по 1976 гг., а в дальнейшее время мы виделись редко. Я принимал участие в редактировании и обсуждении доклада «О современном положении Русской Православной Церкви».

В период с 1974-1979 гг. лично и через Якунина поддерживал отношения с западными корреспондентами и представителями западных церковных организаций (Шиклером и Смиттом), принимал участие в пресс-конференциях, которые организовывал Якунин. Наши взгляды в оценке документов, изготовленных нами, были разные с Якуниным. Инициатива антисоветских высказываний больше принадлежала мне. Якунин неоднократно высказывал мысль избегать таких высказываний. Сейчас я понимаю, что такие высказывания вредные, антисоветские. Документы изготавливались на личные средства. Сбором информации занимался Якунин.

Утверждения в обращениях и письмах основаны на непроверенных фактах, поэтому и носили такой вредный для нашего государства характер. Основную часть работы проводил я, писал текст, совместно редактировал и подписывал. «На смерть Богатырева» – написано совместно. Якунин избегал конфронтации с государством. Отдельные положения по его настоянию были исключены из обращения. Якунин придерживался того, чтобы защищать права верующих. Мы считали, что издательство «Вашингтонский исследовательский центр» не является политическим. Якунин никогда не ставил своей целью антисоветскую деятельность, но с моей точки зрения, эти документы носили антисоветский характер, вредный для советского строя».

Профессор Московской духовной академии Алексей Осипов

Эти показания давних друзей и соратников отца Глеба были включены в преамбулу окончательного приговора: «…показаниями свидетелей Регельсона и Капитанчука, из которых усматривается, что Якунин принимал непосредственное участие в составлении текстов названных документов (перечисляются «Открытые письма»), размножал, распространял их среди своих знакомых, направлял для широкого распространения на Запад, где эти документы использовались во враждебных СССР целях; – показаниями свидетеля Карелина о том, что содержание документов, составленных Якуниным, с которыми он ознакомился, было клеветническим, в них содержались не соответствующие действительности утверждения, будто бы новая Конституция СССР не обеспечивает советским людям свободу совести…»

Членами делегации Русской Православной Церкви на пятой Ассамблее Всемирного Совета Церквей в Найроби были А.И. Осипов (профессор Московской духовной академии) и игумен Иосиф (Пустоутов) (зав. аспирантурой Московской духовной академии, сотрудник отдела Внешних сношений Московской патриархии). Поэтому их пригласили как свидетелей. Осипов Александр Ильич, профессор Московской духовной академии, 1938 г. рождения: «С Якуниным не знаком. Соприкоснулся с фамилией на Ассамблее ВСЦ, где был в составе делегации. В обращении, подписанном Якуниным, призывали ВСЦ предпринять меры для нормализации церковной жизни в СССР, так как «верующие преследуются за религиозные убеждения». С выводами авторов я не согласен, такие методы не служат в пользу нашей Церкви и государства».

Игумен Иосиф (Пустоутов Александр Петрович), 1944 г. рождения: «Заведующий аспирантурой Московской Духовной академии». Якунина не знает, но фамилию услышал в Найроби, где находился в составе делегации Русской Православной Церкви на Генеральной ассамблее ВСЦ, куда было направлено обращение Якунина и Регельсона, которое носило клеветнический характер. Якобы христиане подвергаются преследованиям за свои убеждения, помещаются в психлечебницы, власти вмешиваются во внутренние дела Церкви. В этом обращении искажались факты, и они были клеветнического содержания. Обстановка была накалена, произошла дискуссия в молодежной секции».

Капитанчук Виктор Афанасьевич, 1945 г. рождения: «Знаю Якунина с 1966 года. Признаю, что издавал с Якуниным и Регельсоном и размножал документы, которые касались вопросов взаимоотношения советского государства с верующими. Якунин направлял эти документы заграницу для распространения. С 1976 по 1979 годы я с Якуниным и Регельсоном, совместно с другими, изготовили двенадцать документов (писем), в которых утверждали, что в СССР незаконно преследуется инакомыслие и верующие, «установлен психиатрический террор». Некоторые документы были составлены без моего участия, но я их подписывал. В этих документах призывали к дискредитации советского общества. Мне известно, что Якунин встречался у себя на квартире с иностранными корреспондентами и передавал эти документы. Мы понимали, что использовали эти документы во враждебных целях, против нашего государства. Они носили характер вредный, тенденциозный. Если мы убеждались, что факты не подтверждались, мы их не использовали. Цель – улучшение положения верующих в СССР. На вопросы: Я допускаю, что в наших документах содержались выражения «инакомыслящие», «осуждены за веру».

Для многих оставалось загадкой – почему самые близкие друзья отца Глеба так быстро сломались и согласились на дачу показаний, которые утяжеляли его и без того нелегкое положение? Этот парадокс отчасти объяснил после своего освобождения священник Дмитрий Дудко в личной беседе со мной. Он признался, что ожидал увидеть в Лефортовской тюрьме следователей сталинских времен. А вместо них к нему приходили вежливые, образованные люди, которые вели с ним беседы на самые различные темы. Его не пытали, ему не угрожали – просто ждали. На самом деле создание Аналитического отдела КГБ, куда Филипп Бобков привлекал выпускников самых престижных московских ВУЗов, в основном из иногородних, изменило внешний облик сотрудников КГБ. Они понимали, что криками и угрозами не всегда можно добиться желаемого результата. Поэтому интеллигентные разговоры с заключенными, сочувствие их положению, отказ от прямого давления приносил порою более ощутимые результаты. Так следователям удалось убедить Льва Регельсона в том, что он заблуждался и своей деятельностью приносил существенный вред советскому государству. Более того, сделать его своим союзником и после освобождения.

Но подобный подход действовал не на всех. Даже свидетели, далекие от политики, предпочитали дистанцироваться от КГБ. Так священник Кузнецов Анатолий Иванович, 1929 года рождения, священник Троицкой церкви, села Чашниково Московской области (последние годы отец Глеб трудился в этом храме), секретарь митрополита Серафима (Никитина) предпочел ограничиться скупым комментарием: «В 1976 году попросил устроить Якунина в церковь певчим, отношений не было, о политике не говорил».

Карелин Феликс Владимирович, 1925 года рождения, видимо решил свести давние счеты с отцом Глебом: «Не согласен по вопросу о Конституции, т.к. она представляет и обеспечивает советским людям свободу совести. Не согласен – выносить свои проблемы на Запад. Знакомы давно, знакомство на религиозной основе. Общаясь, занимались обсуждением богословских проблем. Последние шесть лет не общаются, разошлись во мнениях по богословским вопросам. О деятельности Якунина знает из радиопередач. Знакомы два документа (автор Якунин): «Обращение к Ассамблее в Найроби» и письмо по поводу нового проекта Конституции. В письме к Ассамблее в Найроби авторы ведут разговор о лицах, не имеющих отношения к Православной Церкви, которые когда-то пострадали от советской власти, не согласен с выводами».

Но среди духовенства нашлись личности, которые не жалели черной краски, чтобы утопить отца Глеба. Кривой Иван Николаевич, 1919 года рождения: «Священник с высшим образованием. Якунина знаю, отношения неплохие с 1965-1970 гг. Сын учился в Москве, снимал комнату у матери Якунина. В 1969 году получил «Открытое письмо», где с резкой критикой Якунин выступал в отношении принятых решений по местным соборам и просил патриарха отменить эти решения. Это письмо я передал в епархию. Я сказал, что собираюсь посетить мавзолей Ленина, Якунин возмутился, с негодованием заявил, что посещение мавзолея лицами религиозного культа оскверняет их сан. В мавзолее я был три раза. Якунин мог выпить две бутылки водки и не терять контроль». Он также процитировал слова Якунина: «КГБ щупальцами оплел весь мир». Этот священник отрицательно охарактеризовал о. Глеба, заявив, что тот может выпить две бутылки водки. В ответ Якунин спросил: «В течение какого периода?» В обвинительной речи прокурор, ссылаясь на показания священника Кривого, заявил, что Якунин – пьяница. Кривой заявил также, что купил у Якунина икону и что он, видимо, ими торговал. Свидетельница Федотова (Якунин с ней не был знаком) показала, что слышала разговор сына с А. Огородниковым, в котором Огородников сетовал на то, что отец Глеб получает деньги от Солженицына, но с ним не делится.

Староста Николо-Кузнецкой церкви, А. Шушпанов, чуть ли не с порога начал кричать, что отец Глеб – пособник империализма и антисоветчик и его место – на скамье подсудимых. «Хроника текущих событий» сообщала в своем отчете из зала суда: «Он сказал также, что о. Глеб – против мира, за войну. В ответ Якунин потребовал подвергнуть Шушпано-ва психиатрической экспертизе. Отец Глеб не без оснований считал Шушпанова провокатором и агентом КГБ. Об этом он, иеродиакон Варсонофий Хайбулин и Виктор Капитанчук писали патриарху Пимену^4. В свое время Шушпанов предлагал Якунину большую сумму на нужды Христианского комитета и хотел войти в его состав. Денег Якунин не взял и в Комитет Шушпанова вводить отказался».

Шушпанов Александр Владимирович, 1938 г. рождения: «Председатель исполнительного органа Николо-Кузнецкой церкви. Якунина знаю, познакомился на квартире у Чекушкина и Осокиной. Когда работал в Моспатриархии, уже был наслышан о Якунине как о оппозиционно настроенном человеке. Поддерживал отношения, т.к. было интересно разобраться в его мировоззрении. Он от меня получал информацию о внутренней жизни МП и международных отношениях. Я переводил ему некоторые тексты на иностранные языки. Сначала я видел в Якунине искренно верующего человека, но потом разочаровался в нем, пришел к мнению, что он стремится накопить себе политический капитал, для чего использует религию. Религия мало интересовала его, а сама цель была – международная известность, деятельность была направлена против Сов. государства. Якунин изготовлял и распространял обращения, они были клеветническими, утверждалось, что в СССР нет свободы религии и совести. Якунин собирал информацию о положении в Церкви, но у кого брал – не знаю. В разговорах со мной заявлял о необходимости со стороны США вести жесткую политику по отношению к нашему государству. Якунин был против всего советского, против соцстроя в СССР, он считал возможным построить общество свободной инициативы. Епархия неоднократно предлагала прекратить его деятельность, Якунин отказывался, поэтому нам с Якуниным приходится встречаться здесь, в суде».

Подсудимый Якунин: «Со свидетелем у меня были скандальные отношения, поэтому он дает такие показания. Я их не подтверждаю».

Свидетель: «Да, отношения были плохие, но в суде я должен говорить правду. Тем более решается судьба человека».

Свидетельница Е.В. Загрязкина (бухгалтер храма на Ваганьковском кладбище) сказала, что в жизни не встречала более порядочного, честного, доброго, мужественного и высоконравственного человека, чем отец Глеб. Хотя ее показания во время предварительного следствия носили отрицательный характер.

Свидетель А.И. Рогов^5 заявил суду, что Якунин ненавидит советскую власть, что он – предатель своего народа. Показания свидетеля Рогова Александра Ивановича, 1935 г. рождения, научного сотрудника Института славяноведения и балканистики Академии наук: «Я с Якуниным знаком через Меня. В Лавре произошел разговор в присутствии других священников. Говорил Якунин. В озлобленной форме критиковал Патриархию, что она продалась Советской Власти. Второй раз встретились в Новой Деревне, сидели в сторожке, человек пять, разговор шел о присоединении Американской Автокефальной церкви к Патриархии. Якунин кипел злобой ко всему советскому и высказывал резкие выражения. Я считаю деятельность Якунина антисоветской. В Новой Деревне присутствовал художник Худяков, водку в этот момент не пили». Якунин ходатайствовал о вызове в суд художника Василия Худякова, присутствовавшего при его разговоре с Роговым. Худяков в суд вызван не был. Не был вызван в суд и священник Димитрий Дудко, хотя отец Глеб просил об этом, ссылаясь на то, что имя отца Димитрия часто упоминалась в обвинительном заключении и его показания, данные во время предварительного следствия, обильно цитировались в судебных заседаниях. Суд перечислил в числе неявившихся свидетелей священника В. Фонченкова и Л. Полуэктову, которые повесток не получали, но просили их допросить как свидетелей и стояли у здания суда, но не были допущены в зал заседаний.

Из протокола судебного заседания по делу 23/80. Якунин: «Я могу сказать, что практически признаю все факты обвинения: т.е. изготовление, размножение, хранение и распространение всех документов. Не согласен с оценкой следствия моих действий и целей. Они не носили антисоветский характер, клеветнический, порочащий советский и общественный строй. Фактическую сторону своих действий я полностью подтверждаю по всем разделам обвинения. Всей своей деятельностью я стремился улучшить положения религии, Церкви и верующих в нашей стране». Адвокат просил смягчить приговор. Перед тем как произнести последнее слово, отец Глеб спросил: «Интересуют ли суд и сию аудиторию мотивы и факты, заставившие меня взяться за правозащитную деятельность в помощь христианам?» Судья Лубенцова ответила, что это никого не интересует. На вопрос отца Глеба, что же интересует суд, она ответила, что он может обратиться к суду с просьбами. Якунин заявил, что просьб у него нет. «Тогда все!» – сказала Лубенцова.

Был зачитан приговор, в котором было отмечено: «Вместе с тем, виновным себя не признал, отрицал клеветнический характер содержания вышеперечисленных документов и материалов, заявил, что, совершая указанные действия, он цели подрыва или ослабления Советской власти не преследовал». Предъявленные обвинения были серьезными: «…клеветал на общественный строй, отождествлял советскую действительность с салазаровским режимом, называл Советскую страну «пустыней духовного голода», обвинял органы Советской власти в терроризме и сравнивал их деятельность с действиями палачей…» После зачтения приговора отцу Глебу Якунину было оглашено частное определение суда о необходимости проведения дополнительного следствия по ст. 88 и 154 УК РСФСР («нарушение правил о валютных операциях» и «спекуляция») в связи с фактами, «выявившимися на суде» (по ст. 154: продажа Библии за 100 р.; по ст. 88: покупка и продажа монет и изделий из золота и серебра)». Г. Якунин подал кассационную жалобу на вынесенный ему приговор.

Прокурор Георгий Скаредов на отдыхе

Последнее слово подсудимого: «В своем слове я у суда ничего не прошу. У меня есть только благодарение Богу за мою судьбу и за тот путь, который ожидает меня впереди». Во время зачтения приговора в зале велась телевизионная съемка. Эта запись была потом показана по английскому телевидению. После окончания суда 2 сентября 1980 года в газете «Труд» была напечатана статья Л. Колосова «Кому служил «отец» Глеб?» В статье утверждалось: «В ходе судебного следствия выяснилось, что на протяжении 1964-1979 годов Г.П. Якунин с целью извлечения незаконных доходов систематически и в крупных размерах занимался скупкой и перепродажей предметов церковного обихода, антиквариата, книг, промышленных товаров, изделий из драгоценных металлов и камней, в том числе серебряных монет дореволюционной чеканки…»

Процесс над отцом Глебом был необычайно долгим и тянулся четыре дня. Скорее всего, суд неоднократно переносили из-за Олимпийских игр в Москве, которые открылись 19 июля и длились до 3 августа 1980 года. Они оказались провальными. Большая часть зарубежных спортсменов отказались приехать в Москву, протестуя таким образом против введения советских войск в Афганистан в декабре 1979 года. Видимо, кураторы из КГБ, обескураженные провалом Олимпийских игр, первоначально намеревались осудить отца Глеба как валютного спекулянта. Это было озвучено прокурором Георгием Скаредовым, ставшим в июле того же года первым заместителем прокурора Москвы. Но в конце концов было решено судить отца Глеба по ст. 70 как антисоветсчика. Обескуражило и то, что большинство свидетелей из числа православных христиан отказались дать показания против отца Глеба. Исключением были показания Виктора Попкова, историка Александра Рогова и священника Иоанна Кривого. Даже столь официозное лицо, как Алексей Осипов (профессор Московской духовной академии), был крайне осторожен в своих показаниях. Староста Загрязкина изменила свои показания, которые дала во время предварительного следствия. На многих оказало укрепляющее воздействие поведение отца Глеба во время суда. Он сражался без страха и упрека, прекрасно понимая, что его судьба уже решена в КГБ. Он оставался бесстрашным бойцом, несмотря на предательство старых друзей. Его бесстрашие помогало преодолевать страх и свидетелям.

Раскаявшиеся и давшие необходимые показания на суде Виктор Капитанчук и Лев Регельсон получили условные сроки и были освобождены из-под стражи. Лев Регельсон после освобождения безуспешно обращался в органы КГБ с просьбой устроить ему свидания в лагерях со священником Глебом Якуниным и Александром Огородниковым. В то время он искренне считал их убеждения заблуждением и был уверен, что сумеет разубедить их и вернуть на путь служения родине. Но он не получил такой возможности.

Многое из происходившего в Русской Церкви в те годы помогают уяснить документы, которые священнику Глебу Якунину удалось в 1979 году получить от одного из бывших сотрудников Совета по делам религий перед ЦК КПСС за семь лет, начиная с 1967 вплоть до 1975 года. Тогда же на Западе были обнародованы шесть справок доверительных бесед ответственных работников Совета по делам религий с иерархами РПЦ. Отчеты заместителя председателя Совета по делам религий Василия Фурова были избраны не случайно. Он заведовал «Православным» отделом в Совете и получил прозвище «Победоносцев». По своему мировоззрению был откровенным и убежденным атеистом, добивался искоренения религии в обществе, был яростным сторонником закрытия церквей и списками снимал с регистрации религиозные общины. Его даже в Совете не любили за сухость и заносчивость. В 1981 году он был уволен из Совета. А вслед за ним был сменен в 1984 году и Владимир Куроедов. Расследование о хищении секретных документов из Совета по делам религий продолжалось несколько лет. Руководителю КГБ, Юрию Андропову, удалось замять это дело, но Виктор Титов расплатился за это своей жизнью.

Глава XV

Лагерь и ссылка

Вскоре отец Глеб был этапирован и отбывал срок в колонии «Пермь-36» – неофициальное название исправительно-трудовой колонии строгого режима. В ней содержались осужденные за «особо опасные государственные преступления». Располагалась она близ поселка Кучино Пермской области Чусовского района. Исправительно-трудовая колония в Кучино была создана в 1946 году и сокращенно именовалась «ИТК-36». Сначала заключенные занимались рубкой леса, но в 1954 году их заняли другими работами. До 1972 года в колонию направляли осужденных сотрудников советских правоохранительных органов. Многие из них прекрасно знали систему охраны мест заключения. Для того чтобы избежать побегов, территорию обнесли дополнительными заборами. В 1972 году в колонию начали направлять осужденных за особо опасные государственные преступления (то есть – политических), до этого их предпочитали содержать в колониях Мордовской АССР. Колонию высокопарно назвали – «учреждение ВС-389/36» (это обозначение использовалось при переписке с заключенными). Поэтому в просторечии ее стали называть «Пермь-36». На небольшом расстоянии друг от друга, неподалеку от реки Чусовая, располагалось три колонии: ВС-389/35, ВС-389/36, ВС-389/37. «Политические» заключенные содержались в каждой из них^1.

Один из заключенных, Вардан Арутюнян, отбывавший срок вместе с отцом Глебом, после освобождения вспоминал о зоне: «На фоне нашего непрекращающегося этапа, зона превратилась в этакую хрустальную мечту. Из многочисленных бесед с зеками-уголовниками, которые встречались на нашем пути, у меня сложилось некоторое представление о зоне. Зона представлялась местом мрачным и негостеприимным, но в то же время она означала прекращение бесконечных скитаний по тюрьмам и предоставляла возможность начать, наконец, переписку с родственниками, которые все это время чрезвычайно беспокоились обо мне и не получали никаких вестей, общаться с новыми, интересными людьми, а также начать относительно размеренную жизнь.

Пермский лагерь, в котором отбывал срок священник Глеб Якунин

Но каково же было мое удивление, когда после карантина охранник вывел меня из камеры и повел по территории зоны к бараку. Прежде всего меня впечатлила сама территория. Она была не очень большой, но аккуратной и в полной мере просторной для прогулок. Барак удивил меня еще больше. Это было просторное, опрятное, залитое проникающим сквозь широкие окна солнечным светом помещение, в котором в три ряда стояли железные кровати (их было примерно тридцать), и они были вовсе не такие, на которых приходилось спать в пересылках, а мягкие, с пружинами.

При каждой кровати была своя тумбочка и табуретка. Кровати были покрыты чистыми покрывалами. А это подразумевало и наличие чистого постельного белья. И оно действительно было чистым, ибо, как выяснилось, постельное белье регулярно – раз в неделю, отправлялось в прачечную. Пол в бараке был деревянным. Меня впечатляло и радовало все, что я видел. Охранник показал мне мою кровать, к которой затем прикрепил бирку с моей фамилией и удалился. Такие бирки прикреплялись к кровати каждого зека. Проходя по территории зоны, заметил, что людей было очень мало, а в бараке встретил лишь двух пожилых мужчин. Лагерь пустовал, потому что зеки в это время находились в рабочей зоне.

Большая колония 37-й зоны, была немноголюдной. Там было всего около двадцатитридцати зеков. Еще меньше зеков содержалось в малой колонии той же 37-й зоны. Число зеков обеих колоний, наверное, не превышало пятьдесят человек. Зоны под номерами 35 и 36 были значительно больше, и они были многолюднее. Но как бы то ни было, в плане количества заключенных политические лагеря существенным образом уступали уголовным. В уголовных зонах содержалось по две-три тысячи зеков. Малолюдность политзоны способствовала соблюдению чистоты и порядка на территории лагеря. Когда на зоне мало человек, то становится намного легче поддерживать санитарно-гигиенические нормы. Большая колония 37-й зоны, фактически, была для меня первой, и запомнилась она намного лучше, чем все последующие. Изначально эта зона была самой пассивной из всех существующих. Активных зеков там не было. Акции протеста там не проводились. Если возникала необходимость изолировать какого-нибудь активного политзека из 35-й или 36-й зоны, но в тюрьму его посылать было еще рановато, то такого зека переводили в 37-ю зону, где он, окруженный пассивными зеками, просто тосковал. Но в 1980-х в этот лагерь начинают привозить таких людей, которые, собравшись вместе, потихоньку меняют аморфное настроение зоны. Уже в 1981 году там собралось более десяти весьма активных политзеков. Если учесть то обстоятельство, что на зоне было всего около тридцати зеков, значительную часть коих составляли старики, то становится понятно, какое серьезное качественное изменение там произошло. Под активным зеком подразумевался человек, который вопреки ожидаемым преследованиям был готов отстаивать как свои права, так и права других зеков, и не мог спокойно мириться с произволом и несправедливостью.

Обе части – большая и малая – 37-й зоны имели один общий штрафной изолятор и общую рабочую зону, в которой зеки из двух лагерей работали посменно. По сути, эта зона в свое время представляла собой один большой лагерь, но с целью решения неких оперативных задач, да и просто – для того, чтобы еще больше усложнить жизнь зеков, в 1978 году она была разделена на две неравные части. Однако благодаря общей рабочей зоне двум лагерям удавалось поддерживать тайную связь. Мы с Юрием Орловым – известным советским диссидентом, руководителем Московской Хельсинской группы, физиком, членом-корреспондентом Академии наук Армянской ССР, находящимся в маленькой колонии 37-й зоны, – работали в качестве токарей на одном станке, сменяя друг друга. Орлов очень сблизился с Марзпетом Арутюняном. Их дружба продолжалась и на воле, когда оба находились уже в США. Так вот, на общем нашем станке мы соорудили что’то вроде маленького тайничка, в котором можно было прятать записки, таким образом велась активная переписка, и между двумя частями нашей зоны поддерживалась постоянная связь»2.

После освобождения из лагеря отец Глеб никогда не рассказывал своим близким о страшных годах, проведенных в лагере. И все же о пережитом можно узнать из его стихотворений. Сам он скупо вспоминал: «Итак на путь к стихотворству меня привела чекистская напасть, произошедшая в 37-ом Пермском политлагере, где я отбывал пятилетний срок». Когда заключенным стало известно имя провокатора, Роберта Магдеева, написавшего письмо в «Литературную газету», в котором он клеймил солагерников как предателей, отец Глеб в 1983 году произнес обличительную речь. Один из заключенных влепил пощечину провокатору и ему был объявлен бойкот. Тут же лагерная администрация возбудила дело. Отца Глеба, как «зачинщика избиения» поместили в ПКТ (помещение камерного типа), мало чем отличавшегося от карцера. В отличие от карцера в ПКТ заключенный имел право покупать продукты в ларьке, но с ограничениями, и получал лишь полчаса в день на прогулку. Библию, за право иметь которую в лагере отец Глеб бился с чекистами, и церковный календарь отобрали. Однажды весенним утром вместе с едой ему передали поздравления от епископа-пятидесятника, который отбывал срок в этом же лагере, поздравление с Пасхой. Отец Глеб заплакал и взмолился ко Господу: «Господи! Я никогда не просил у Тебя ничего лично для себя! Я защищал веру и Церковь и дожил до такого унижения, что я, священник, не знаю дня, когда Церковь празднует Святую Пасху! И оттого Пасха стала для меня днем скорби. Ты, Господи, все можешь, в моей тоске пошли мне силы, радость и утешение!» И вдруг во время прогулки среди колючей проволоки он увидел терновый венец Спасителя и неожиданно для себя написал свое первое стихотворение «Туринская плащаница»3.

Он точно датировал рождение первого стихотворения: «Так, 12 мая 1983 года, в столь позднюю Пасху и в моем позднем возрасте (сорок девять лет) родилась первая метафора. До того помню себя в стихотворном плане безнадежно бездарным. А с этого времени в моем плоскостном видении открылось трехмерное пространство словесности, видение языкового мира живым, а его физиологии и анатомии как бы под рентгеновскими лучами:

Гляжу на Твою фотографию -

Чудо природы – диво,

Божественной биографии – графика

Нерукотворного негатива…

И все же —

О, Боже,

Гляжу на Твою фотографию

И кажется, будто во мне

Невидимою гранию

Поворачивается портрет…»4

Нежданно пришедшие стихи преобразили жизнь заключенного священника. Там же, в ПКТ, у него рождается замысел поэмы о Церкви как о вечно живом древе. Он задумал поэму как некий манифест, который бы помог российским верующим очистить Православие от тех уродливых наростов, которые искажают Евангельскую весть. Он вспоминал: «Идея поэмы «Хвалебный примитив юродивый в честь Бога, мирозданья, родины» родилась под влиянием классиков эволюционизма – Тейяра де Шардена и Владимира Вернадского – в те далекие годы, когда я отбывал свой лагерный срок в 37-ой Пермской политзоне. Тогда возник план, уйдя в ссылку, взяться за фундаментальный труд, объясняющий первопричины катастрофы, постигшей российскую православную империю в 1917 году, а также тяжкого кризиса, поразившего само российское Православие, – кризиса, который и ныне углубляется с каждым годом»5.

И с тех времен

До пор до сих

Его в неблеклый

Облекал я стих.

Попытку совершил слияния

Явлений истины и красоты,

Чтоб сполохи зажглись сияния

В строках словесной красоты».

Советские концлагеря существенно изменились со сталинских времен. Но основная цель, которую преследовала администрация лагеря, – унизить и сломать человека, – оставалась прежней. Для этого применялись те же самые методы, которыми пользовались сталинские и нацистские начальники. Анатолий Марченко в своей книге «Мои показания» так описывал лагерный быт 70-х годов: «Как всякий новичок, я настороженно присматривался к людям и обстановке, а заодно, не теряя времени, устраивался на новом месте. Казалось бы, чего уж там зеку устраиваться, какое такое у него имущество, движимость и недвижимость? Однако у новичка в лагере хлопот полон рот: надо найти место в бараке, получить койку, тюфяк, подушку, одеяло, постельные принадлежности, форменную спецовку для работы, за все расписаться, все пристроить к месту…

Мне показали завхоза моего отряда – тоже зека. Он повел меня за койкой, по дороге расспрашивая о том, о сем: откуда родом, за что попал, какой срок. Узнав, что шесть лет, он ухмыльнулся: «Срок детский!» Многие потом тоже улыбались, услышав, что мне осталось сидеть пять лет с небольшим довеском. За углом барака, куда меня привел завхоз, валялось несколько ржавых железных рам от коек. Мы выбрали, какая получше, и я потащил ее в барак. Там все было плотно забито «спальными местами»; койки стояли одна на другой в два этажа, попарно сдвинутые вплотную. Мне нашлось местечко во втором ярусе. Я закрепил свою раму на нижней койке, и мы вдвоем отправились искать деревянный щит (сбитые вместе четыре узкие доски, их кладут на раму вместо сетки). Облазили всю зону – наконец нашли подходящий. Тумбочки в бараке – одна на четверых. Завхоз показал мне мою половину полочки, но мне еще нечего было туда класть – у меня не было даже своей ложки.

Пока я устраивался, наступило время обеда. Зеки потянулись к большому бараку-столовой, я пошел за всеми. Внутри барака-столовой очень тесно стоят длинные столы из грубых, кое-как окрашенных красной краской досок; вдоль столов – такие же скамейки. Столовая набита битком. Одни, найдя себе местечко за столом, хлебают свою баланду. Другие едят стоя – кто где пристроился. К раздаточным окнам тянутся длинные очереди. Я стал в хвост к первому окну. Но как я буду есть без ложки? Заметив мою растерянность, ко мне подошел один из ребят нашего отряда и предложил мне ложку – он уже пообедал. Очередь продвигалась быстро.

Я не успел и моргнуть, как раздатчик, схватив из высокой стойки перед собой мятую алюминиевую миску, плеснул в нее черпак щей и сунул мне в руки. Я отошел и глянул вокруг: все места заняты, «приземлиться» негде. Вон у окна какой-то зек, стоя, заканчивает обед – облизывает ложку. Я пробрался к нему как раз, когда он кончил и отошел от окна; занял его место: поставил миску на подоконник и начал хлебать бурду, которую кто-то торжественно назвал щами. Потом, оставив на окне кепку и ложку, отправился в очередь за вторым. Так же ловко раздатчик во втором окне выхватил миску у меня из рук, стукнул по ней черпаком, и миска вылетела на обитый жестью подоконник… По дороге к своему месту я заглянул в нее: по дну растекалась пшенная размазня, приблизительно три столовые ложки. Справиться со вторым было недолго; я облизал ложку («отшлифовал», как говорят зеки) и вышел из столовой.

Мне повезло: каптерка оказалась случайно открытой во внеурочное время, и я смог получить лагерное имущество сразу после обеда. Мне выдали матрац, одеяло, подушку – все такое древнее, как будто служило еще моему дедушке: серые застиранные бязевые простыни, наволочку, два вафельных полотенца, алюминиевую кружку и ложку. Можно было сразу получить и спецовку, но с этим я не спешил: она мне еще осточертеет за пять с лишним лет»6.

«Самое главное наказание, самая сильная воспитательная мера в лагерях, легкая в исполнении, проверенная на практике, – это голод. На спецу эта мера особенно чувствительна: посылки, передачи здесь вообще запрещены. В ларьке можно купить только зубную пасту, щетку и мыло, а чтобы купить курева – пиши заявление начальству, а там начальство посмотрит. Никаких продуктов с воли сюда не попадает ни грамма – только пайка, известно какая: подохнуть не подохнешь, но и только… И то за невыполнение нормы начальство может перевести на штрафной паек – такой, как в карцере. И вот люди, приговоренные к спецрежиму, годами живут в этих страшных, нечеловеческих, неописуемых условиях. Не так уж трудно, оказывается, довести человека до звериного состояния, заставить его позабыть о собственном человеческом достоинстве, о чести и морали.

В лагерях спецрежима стукачей больше, чем в каких-либо других. При этом камеры комплектуются так, чтобы в каждой было не меньше двух стукачей – доносить на других и друг на друга. Что он выгадывает, стукач, на спецу? Во-первых, не переведут на штрафной паек; во-вторых, может быть, не урежут свидания – здесь полагается одно свидание в год до трех часов, обычно же дают тридцать минут, а чаще совсем лишают свидания. А самое главное – лагерная администрация может хлопотать перед судом о том, чтобы заключенного досрочно перевести со спеца на строгий как «вставшего на путь исправления». Не раньше, правда, чем полсрока, – но все-таки надежда! Хоть на год, на полгода раньше вырваться из этого ада – вот ради чего люди становятся здесь доносчиками, провокаторами, продают своих товарищей. В бараках часто воруют хлеб – лучше съешь свою пайку сразу или бери с собой на работу, а то другой, такой же голодный, не выдержит, украдет и съест»7.

Ежедневный убогий лагерный быт описывает физик и правозащитник Юрий Орлов, отбывавший срок вместе с отцом Глебом: «В середине августа меня перевели из больницы в зону и поставили на токарный станок обтачивать плашки для нарезки резьб, сорок восемь часов в неделю. Как и другие политлагеря, Пермский 35-ый состоял из зоны жилой – барачной; зоны рабочей – заводской; и внутренней тюрьмы, где были ПКТ (помещения камерного типа), ШИЗО (штрафные изоляторы) и специальные рабочие камеры. Различные зоны строго изолированы друг от друга заборами и колючими проволоками. Термин «зона» несколько неопределен: то весь лагерь назовут в разговоре зоной («привезли на зону»), то лагерь минус ПКТ-ШИЗО («вышел из ПКТ на зону»). Меня поразила в этом лагере замечательная организация политзаключенных. Многих, по крайней мере имена, я давно знал по самиздату. Удивительно, но несмотря на полную изоляцию, и они знали меня; мы встречались как старые друзья. Преобладали в этой зоне украинские националисты, лидировал среди них, определенно, Валерий Марченко – не родственник Анатолию Марченко, но также погибший позже в заключении. Почти все они написали отказы от советского гражданства и держались очень твердо.

Гебисты ненавидели украинцев, кажется, сильнее всех других политических заключенных. И украинцы, и другие политические помогли мне быстро освоиться с лагерной жизнью. Небольшой, горбатый Пидгородецкий и здоровенный детина Верхоляк, два старых солдата УПА (Украинской повстанческой армии), отсиживавшие свои двадцаттпятилетние сроки, перешили мне мою черную лагерную форму – куртку, штаны и фуражку – таким образом, что она выглядела даже по-человечески, не так унизительно. Это делалось ими только для друзей»8.

Отец Глеб был не из тех, кого можно сломать или поставить на колени. В лагерном братстве его уважали и считались с его мнением. Зато лагерная администрация постоянно искала случая, чтобы подловить его на нарушениях – явных или мнимых, – чтобы лишить свидания или посылки. Юрий Орлов вспоминал свое прибытие в 37-ой лагерь: «Вскоре после этого меня перевели в другую зону, 37-2. В 37-ом лагере было две жилых зоны: большая, номер один, и малая, номер два. Моя была малая: пятьдесят на сто метров, окруженных пятью рядами колючей проволоки, частью под напряжением, двумя высокими заборами, вышками по углам, ультразвуковой контрольной системой, собаками, гавкающими за заборами. Посреди всего этого стоял жилой барак, маленькая деревянная, крашеная известью уборная, которую мы называли Белый Дом, да небольшой домишко – баня и склад. Размещалось в малой зоне человек тридцать-сорок, в основном «военных преступников» – бывших полицаев, сотрудничавших во время войны с нацистами. В большинстве, простые крестьяне, осужденные за участие в карательных акциях, они теперь почти поголовно сотрудничали с гебистами. Лишь один человек в этой зоне оказался по статье 70 (пропаганда и агитация) – Кузьма Дасив, украинский инженер. Услышав от «военных», которым сообщила охрана, что меня приведут в эту зону, он подстроил нам свидание – несколько секунд! – с Паруйром Айрикяном, которого, наоборот, забирали из зоны на этап. Как только я вошел в барак, он втолкнул меня в сушилку, шепнув, чтобы я ждал Айрикяна. Минуты через три Паруйр вошел «взять одежду». Света не было и нельзя было разглядеть, изменился ли он за те четыре года, что прошли после суда в Ереване. «Дасив наш», – шепнул он. «Все военные работают на КГБ. Но латышей не бойтесь. Они на самом деле бывшие партизаны». Открылась дверь и охранник забрал его.

Меня поставили снова на токарный станок. Сорокалетней давности рабочий опыт помогал, но все-таки было очень тяжело. Потому что, если ты не привилегированный экс-полицай, – то тебе запрещено присесть во время работы, прилечь после работы и даже просто закрыть глаза, сидя на табуретке в свободное время. Первые месяцы норма у меня не получалась. На этом основании мне дали только один день личного свидания с семьей на второй, 1979 год. После этого свиданий не давали совсем. Но еще оставалось право гулять внутри жилой зоны. Небо над головой, леса за заборами, трава вокруг барака, – все это было изумительно. Я собирал пригодную к еде траву – витамины, набирал толику грибов – «съедобных поганок» – и тщательно варил их, меняя воду три раза. К сожалению, больше половины этой маленькой зоны отгородили позже в пользу кроликов, защитив их колючей проволокой. За кроликов отвечали старики-«военные». Каждую субботу лагерный чекист Гадеев приходил туда с тощим портфелем и выходил с очень толстым. Замначальника лагеря по политико-воспитательной работе приходил с портфелем по пятницам»9. Для начальства зеки выращивали кроликов. Их мясо считалось лучшей пищей.

Николай Ивлюшкин. Фото сразу после освобождения из лагеря

Бывший зек, сидевший вместе с отцом Глебом, Николай Ивлюшкин, вспоминал: «Речь идет о 37 пермской зоне (ВС-389/37) в поселке Половинка 1981-1982 года. Я пришел в зону из Чистопольской тюрьмы в конце января 1981 года и ушел опять в Чистопольскую тюрьму 14 января 1983 года. Отец Глеб пришел в зону весной 1981 года. Зона была очень интересная – она была как бы «льготная», в отличие от 36 зоны – карательной (это как трудовой лагерь и лагерь смерти в Германии). Но затем возникла необходимость «отделить» Юрия Федоровича Орлова в заключении, создав ему «персональную» зону с такими же ШИЗО и ПКТ, в котором он сидел каждую зиму минимум по семь месяцев – так появилась отгороженная часть 37-ой зоны со своим бараком – 37-малая зона. При этом и у большой, и у малой были одни вертухаи, одна рабочая зона, одна кухня, одна прачка и, конечно, ШИЗО и ПКТ. К 80-му году многочисленные аресты на воле привели к тому, что режим во всех зонах как бы сравнялся, а в 37-ой зоне – как большой, так и малой – еще и был в особом почете «персональный подход», который был значительно тяжелее, чем карательный режим 36 зоны. К 81-му году 37-большая зона стала наполняться деятельными, активными и не раскаявшимися диссидентами – почти у всех были подельники в 35 и 36 зонах. Николай Петрович Горетой – пресвитер Церкви Пятидесятников, Вахтанг Читава – Грузия, Виталий Шевченко – Украина, Тиит Мадиссон – Эстония, Вардан Арутюнян – Армения, Толя Корягин – Рабочая комиссия по расследованию использования психиатрии в политических целях, Украина, священник Глеб Якунин – Москва, Ваня Извеков – Самара. Это и была та самая очень сплоченная и дружная группа, которая активно сопротивлялась. А всего в 37-большой насчитывалось человек тридцать-сорок.

37-большая построена была на терриконе – прямо за запреткой – какая-то вспомогательная шахта, территория зоны – укатанный камень, где редкая трава и ни единого дерева – сплошная каменистая поляна. Даже собрать одуванчики на салат было очень большой проблемой. 37-большая зона состояла из одного двухэтажного кирпичного барака, одного кирпичного уличного туалета самого простецкого устройства – «дыра в полу» и большого одноэтажного деревянного здания, где располагались баня, прачечная, склад вещей, магазин. Двухэтажный барак был «обитаем» только на половину: первый этаж – медсанчасть, туалет-курилка, «ленинская комната», зековская кухня, жилая секция, кухня и столовая. На втором этаже – библиотека, комната гебиста, цензора и… пустая жилая секция, которую могли заполнить в любое время. Кровати армейского типа стояли в один ярус: тумбочка, табурет и неизменная бирка на спинке кровати – «фамилия-имя-отчество-статья-срок, начало срока» .

Белье было чистым, его меняли раз в неделю и стирали тут же – в соседнем деревянном корпусе. Подьем в семь часов, отбой – в двадцать два часа – и то, и другое мероприятие сопровождались присутствием мента, наблюдавшего за процессом. Кроме этого, раз в два часа ночью менты с фонарями обходили зону, пересчитывали «по головам» спящих, светя фонарем. Если по какой-то причине головы не было видно, потому что накрылся с головой – снимали одеяло, чтобы удостовериться в наличии. Завтрак, как правило, – какая-то похлебка или каша, которая мало чем отличалась по консистенции от похлебки, и чай, вернее – кипяток цвета чая. Зато хлеб без ограничения лежал в лотке в столовой, поэтому голода не было.

После завтрака – построение на плацу и уход на работу через вахту со шмоном. Работа была в промзоне: там был каменный корпус типа коровника – такой же длинный, в котором стояли токарные станки. Работа – вытачивать метчики для свердловского завода. На обед водили в жилзону – похлебка, каша/ картошка… После работы был душ в корпусе промзоны. Ужин в жилзоне – каша/картошка. Отбой в двадцать два часа. Иногда свободное время занимали менты политинформацией, которую посещать было обязательно, но можно было и развлекаться, задавая неудобные вопросы: итог, как правило был один – ШИЗО как за вопросы, так и за неприсутствие, так что выбора не было. Отдельное мероприятие – «просмотр телепередач по заранее утвержденной программе на неделю» – телевизор стоял в деревянном ящике, закрытом на замок, что исключало его самовольное включение. Каждый раз, согласно утвержденной программе просмотра, приходил мент, открывал телевизор и включал его. По окончании времени просмотра – обратная процедура. Замполитом был забавный майор, который при сильном волнении терял дар речи – он только мычал. Это было следствие его службы в уголовной зоне – там во время бунта заключенных, из-за того что менты воровали продукты, схватили этого замполита и бросили в котел. Справедливости ради надо заметить, что там был не кипяток и он даже не обжегся, но шок остался на всю оставшуюся жизнь. Он физически боялся зеков, стараясь как можно меньше времени находиться в зоне, а если и приходилось, то всегда рядом с ним был контролер-мент.

Сотрудники госбезопасности стремились не допускать ментов, кроме дежурных, в зону. Так, например, начальника ВС-389/37, Савченко, за пару лет в зоне, я видел всего раза три, замполита – раза четыре-пять, зама по режиму, Мелкомукова (Мелкокумова, как мы его называли, всячески переиначивая его фамилию даже в официальных бумагах), – чаще, но тоже не так, как это было впоследствии в уголовной зоне в Архангельской области»10.

Юрий Орлов, попав в одиночку, отмечал самое трудно переносимое в лагере: «Тяжело в лагере физически, но тяжелее психологически, потому что КГБ ни на минуту не оставляет тебя в покое. Если ты не меняешь взглядов, что прямо отмечается в характеристике, то КГБ будет пытаться сломать тебя как личность. За исключением немногих, ты не можешь доверять людям, нужно быть готовым к провокации в любой момент. В этом смысле одиночка легче зоны». «На 10 декабря, в международный день прав человека, политические заключенные всегда объявляли голодовку, требуя одного: всеобщей политической амнистии. Но на этот раз Олесь Шевченко, украинский демократ-националист, Марзпет Арутюнян и другие предложили голодовки не делать. Нарушив искусственно режим, Олесь попал в ШИЗО, чтобы передать нам об этом. «Юрий Федорович!» – крикнул он, когда охранник вышел помочиться. (Они мочились в снег нашего прогулочного дворика.) «Пожалуйста, не голодайте, мы не будем. Иначе вам запишут, что вы руководили голодовкой, и накрутят новый срок перед освобождением. Сейчас у вас опасные дни. Отец Глеб, слышали?» Мы успели буркнуть: «Да», скрипнула дверь, мы замолчали. Это была жертва ради меня: не голодать 10 декабря неприлично. 11 декабря Гадеев вызвал Якунина. «Кто организовал НЕГОЛОДОВКУ 10 декабря?» Только законченный идиот с кроликом в портфеле мог додуматься до такого вопроса. «Никто», – изумился Якунин. «В правилах внутреннего распорядка голодовка 10 декабря не предусмотрена»11.

Вардан Арутюнян вспоминал: «Глеб Павлович был невероятно искренним, эмоциональным и в какой-то степени наивным человеком. Иду я как-то по зоне спокойно, а он бежит навстречу, крепко обнимает и радостно сообщает:

– Вардан! Вардан! Поздравляю, скоро мы выйдем на свободу!

Я стою в удивлении. Оказывается, осенью 1982 года умер Брежнев, и дорогой наш Глеб Павлович решил, что все – конец Советам. Хотя, в каком-то смысле, он ведь оказался прав. Смерть Брежнева стала роковой и первой в череде смертей всех последующих генсеков, – сразу после этой череды явился Горбачев, а это было уже на закате советской империи»12.

Поселок Ыныкчан

Юрий Орлов вспоминал, что в начале февраля 1984 года, когда отец Глеб отсиживал последний год в лагере, его отправили в ссылку в Якутию. Он успел попрощаться с отцом Глебом, который вновь находился в ПКТ. В октябре 1984 года отец Глеб был освобожден из лагеря^13 и направлен через ряд пересыльных тюрем, через Красноярск в Якутию, в ссылку, пересыльной тюрьме Красноярска он написал одно из лучших своих стихотворений Неопалимая Купина»:

Там, где пылал костер

И все живое стер,

Где полыхал пожар,

Лишь чудо-птицы жар

Сияют два крыла.

Там, где земля оплыла

И серый пепел осел,

Это Тебя Моисей

Увидел.

Явилась ему

Ты – горящим кустом

На месте пустом -

В безводной пустыне.

Неопалимая,

Дай силы и мне

Не бояться костра,

Пусть будет вера моя, как меч, остра,

Пусть она никогда не остынет.

Местом ссылки его кураторы из КГБ избрали поселок Ыныкчан в Усть-Майском улусе Якутии. Отец Глеб добрался до него к концу декабря 1984 года. Он находился в 175 км от районного центра. Поселок был основан в 1940 году, поскольку геологи обнаружили в долине запасы золота. Он расположен во впадине между сопок. Она неглубока и достаточно широка, а сопки вокруг нее раскинулись полого. Считалось, что Ыныкчан в переводе с якутского означает «Золотая чаша». Это название пришло в середине 50-х годов, когда в долине обнаружили золото в промышленных масштабах. Это север, причем довольно суровый. Температура зимой опускается до -40, а летом едва поднимается до +16. Лето приходит поздно – только в июне – и длится недолго – до начала сентября, когда начинаются холода.

Ыныкчан. Первое послелагерное фото

Ангар, в котором работал отец Глеб

Когда отец Глеб прибыл в Ыныкчан, золотодобыча в промышленных масштабах давно прекратилась. Летом наезжали со всех концов страны золотоискатели, а осенью и зимой поселок вымирал. Один магазин, немногочисленные жители все знали друг друга. Чекисты, чтобы напугать людей, заранее распространили слух, что в ссылку прибывает опасный преступник. Однако уже через несколько месяцев местные жители поняли, что опальный священник никакой ни преступник. Он приобрел ветхий полуразрушенный дом, поскольку где-то надо было жить. Потолок был настолько низкий, что, если бы отец Глеб был ростом повыше, ему приходилось бы постоянно нагибаться. Но общаться с ним местные жители поначалу опасались. Дружеские отношения возникли с приезжими старателями, которые повидали всего на свете и прекрасно разбирались в людях. Трудился отец Глеб ежедневно в заброшенном ангаре, зимой при температуре -50 – занимался плетением металлических тросов.

С тетушкой Агафьей Иосифовной и детьми около дома в Ыныкчане, где жил отец Глеб

Ангар не отапливался, вместо крыши лежал брезент. Но по сравнению с лагерем это была почти свобода. Он с жадностью читал газеты и журналы. Летом 1985 года приехала жена с детьми. Младшие – Саша и Аня – уже подросли. В свободное от работы время уходили на сопки, устраивая подобие пикников. К жене золотоискатели относились, как в царские времена относились к женам декабристов, поезавшим в Сибирь за мужьями. Один из них преподнес букет цветов Ираиде. Цветы в этом суровом краю не растут, их можно было привезти только из Москвы. Жену поразило, что рядом с хибарой отца Глеба постоянно жили две собаки. Когда он уходил на работу, они свободно разгуливали по поселку. Но ровно в пять вечера, когда отец Глеб собирался домой, они ждали его у ангара. И наперебой ластились к нему. Как они узнавали время окончания работы, осталось загадкой.

Тем временем в стране назревали перемены, и отец Глеб чутко прислушивался к ним. Поражает оптимизм отца Глеба. Здесь, на краю земли, он создает лучшие стихи:

…А лучшая из мыслимых систем —

Наш мир, что развивается из точки

Почки —

В цвет чудо-розу – в ойкумену.

Глава XVI

Юбилейные торжества

Еще 23 декабря 1980 года, в разгар андроповских гонений на Церковь, Священный Синод постановил «начать подготовку к празднованию Русской Православной Церковью предстоящего великого юбилея». Была создана Юбилейная комиссия под председательством патриарха Пимена. Накануне этого события в июне 1980 года прозвучало публичное покаяние сначала священника Димитрия Дудко, арестованного в начале 1980 года и находившегося в Лефортовской тюрьме, а затем двух мирян – Льва Регельсона и Виктора Капитанчука. В августе был осужден на пять лет лагеря и пять лет ссылки священник Глеб Якунин, стойко державшийся во время следствия. Тем не менее, в этом году было принято решение отметить юбилей. Первоначально предполагалось, что празднование тысячелетия Крещения Руси будет проходить лишь как строго церковное событие.

Встреча Генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Горбачева с патриархом Московским и всея Руси Пименом. Май 1988 года

После прихода к власти Михаила Горбачева с конца 1986 года прекратились аресты по статьям 70 (антисоветская агитация и пропаганда) и 190-1 (распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй) Уголовного кодекса РСФСР и аналогичным статьям союзных республик^1. После освобождения академика А.Д. Сахарова 23 декабря 1986 года из ссылки в Горьком (ныне Нижний Новгород), начался, по выражению Сахарова, «долгожданный процесс массового освобождения узников совести». Он оценил его как «смелый шаг властей, имеющий огромное значение». Решение о начале этого процесса было принято на предновогоднем заседании Политбюро 31 декабря 1986 года по записке председателя КГБ СССР В.М. Чебрикова. В ней одобрялись репрессивные меры, принятые в прошлом в отношении узников совести, но указывалось, что «их освобождение даст политический выигрыш и подчеркнет гуманность Советской власти». Способом освобождения было избрано помилование, причем заключенные должны были сделать заявление о недопущении впредь враждебной деятельности. Процедуру освобождения политзаключенных регламентировали указы Президиума Верховного Совета СССР от 2 и 9 февраля 1987 года. Позднее член коллегии Прокуратуры СССР, В.К. Андреев, в интервью журналу «Огонек» сообщил, что в 1987 году была освобождена значительная часть политических заключенных, а в конце 1988 года Президиум Верховного Совета СССР помиловал последних зеков, отбывавших наказание по политическим статьям^2.

Михаил Горбачев был харизматическим лидером. После геронтократии в Политбюро, когда в течение нескольких лет скончались на своем посту сразу три Генеральных секретаря ЦК КПСС, он был избран Генсеком. Молодой – всего пятьдесят четыре года – и энергичный политик. За плечами у него были юридический факультет МГУ и многолетняя партийная работа на Ставрополье. Став Генеральным секретарем, принялся разъезжать по стране. В поездках его сопровождала супруга – Раиса Максимовна, выгодно отличавшаяся от жен членов Политбюро, которых совестно было показывать людям. Она была обаятельна, прекрасно и со вкусом одета. Видно было, что они любят друг друга. Она ненавязчиво поддерживала мужа. Горбачев произносил долгие речи, из которых нельзя было понять, чего он хочет и как собирается действовать.

Огромное влияние на него оказывал «архитектор перестройки» Александр Яковлев, человек гораздо старше его, принимавший участие в боях в годы Отечественной войны и понимавший, что страна нуждалась в коренных переменах. Горбачеву противостояли «твердокаменные» марксисты в Политбюро, состав которого ему удалось существенно обновить. Их признанным лидером был Егор Лигачев, который неоднократно пытался остановить «перестройку». Вряд ли он принадлежал к харизматическим лидерам. Он был тем политиком, который вызвал из Свердловска в Москву первого секретаря свердловского обкома, Бориса Ельцина. В нем он рассчитывал обрести верного соратника.

Помню то потрясение, которое испытал, узнав, что после смерти правозащитника Анатолия Марченко, наступившей в результате голодовки в лагере, Михаил Горбачев позвонил академику Андрею Сахарову в Горький. Их разговор почти сразу же стал известен не только в СССР. Сахаров поставил условием своего освобождения из ссылки освобождение всех политических заключенных в СССР. В начале 1987 года вернулись из лагерей и ссылок политзаключенные. Вернулся в Москву и священник Глеб Якунин из якутской ссылки. И сразу же возобновил активную политическую деятельность. Он долгое время избегал встреч с бывшими соратниками – священником Василием Фонченковым, Львом Регельсоном и Виктором Капитанчуком. Мы встретились с ним в Семхозе, в доме священника Александра Меня. В том же 1987 году он был амнистирован и восстановлен Московской патриархатом в священническом служении. Вернувшись в Москву, отец Глеб недолго осматривался, хотя оказался в другой стране. Россию за те семь лет, которые он провел в тюрьме и ссылке, было не узнать. В том же 1987 году после возвращения из ссылки с него было снято запрещение в священнослужении, и он получил приход в селе Жегалово, неподалеку от подмосковного города Щелково. В течение последующих четырех лет служил в Никольской церкви села Жегалова^3. Отец Глеб после освобождения из ссылки не оставил правозащитной деятельности. Об этом свидетельствуют документы из архива ЦК КПСС: «Согласно имеющейся санкции КГБ СССР и ЦК КПСС аппаратом уполномоченных Совета по делам религий при СМ СССР осуществлены разъяснительно-предупредительные беседы с Якуниным, Гайновым, Попковым, подписавшими «обращение» в инстанцию с «требованиями» либерализации религиозной жизни в СССР.

Слева направо – патриарх Московский и всея Руси Пимен, митрополит Киевский и Галицкий Филарет (Денисенко), митрополит Минский и Белорусский Филарет (Вахромеев), митрополит Ростовский Владимир (Сабодан)

В целях упреждения акции зарубежных средств массовой информации по передаче сообщений о пресс-конференции религиозного экстремиста Якунина и его единомышленников в Москве по поводу их «обращения» в инстанции с «требованиями либерализации религиозной жизни в СССР» нами через оперативные возможности 5 Управления и ПГУ КГБ СССР осуществлена пресс-конференция митрополитов Ювеналия и Филарета для советских и иностранных корреспондентов. Священнослужители РПЦ объективно осветили положение церкви и свободы совести в СССР, критически рассмотрели обращение Якунина и его связей. Материалы пресс-конференции направлены на Запад по каналам ТАСС, АПН, Гостелерадио»4.

1988 год ознаменовался празднованием тысячелетия Крещения Руси. Это событие было неожиданным не только для меня. Впоследствии, беседуя с бывшим председателем Совета по делам религий, Константином Харчевым, который в 1984 году сменил на посту чекиста Владимира Куроедова, я понял, что во многом благодаря его энергии это торжество стало не только церковным, но и государственным. В 1986 году произошло еще одно знаковое событие для РПЦ. После смерти Ленинградского митрополита Антония (Мельникова) его преемником был назначен митрополит Эстонский Алексий (Ридигер). Согласно советской терминологии это был «пинок вверх». Митрополит Алексий, в течение двадцати двух лет занимавший ключевой пост управляющего делами, лишился его. Украинское лобби, которое занимало ведущее место после прихода к власти выдвиженца из Днепропетровска, Леонида Брежнева, в партийных структурах, усилилось и в РПЦ. Так был продвинут на должность управляющего делами РПЦ Ростовский митрополит Владимир (Сабодан).

В обход ЦК КПСС Константин Харчев подготовил весной 1988 года встречу патриарха Пимена и постоянных членов Священного Синода с генеральным секретарем ЦК КПСС, Михаилом Горбачевым. И тот принял решение, что тысячелетие Крещения Руси должно праздноваться на государственном уровне. Харчев тщательно готовил эту встречу и репетировал ее с постоянными членами Священного Синода, наставляя тех, о чем необходимо просить генерального секретаря. Впрочем, один из пунктов – возвращение Успенского собора Кремля – так и остался неозвученным. Константин Михайлович потом рассказывал: когда во время встречи с генеральным секретарем дело дошло до этой просьбы, митрополит, которому было поручено озвучить эту просьбу, замер. Тщетно под столом Харчев давил на ногу осекшегося митрополита.

29 апреля 1988 года в присутствии репортеров со всего мира состоялась встреча патриарха и постоянных членов Синода в Екатеринском зале с генеральным секретарем ЦК КПСС Михаилом Горбачевым «в связи с тысячелетием введения христианства на Руси». Горбачев назвал Крещение Руси князем Владимиром «знаменательной вехой на многовековом пути развития отечественной истории, культуры и русской государственности» и отметил, что благодаря Перестройке стало возможным более активное участие религиозных деятелей в жизни общества. В ответ на это патриарх Пимен выразил «архитектору Перестройки и провозвестнику нового политического мышления» «всецелую поддержку», «искреннюю благодарность» и благословил Горбачева на продолжение начатых дел. Эта встреча стала сигналом для партийных и советских органов, дозволяющим освещение празднования Юбилея как общенационального мероприятия^5.

После встречи с Горбачевым в Кремле на епископат РПЦ дождем посыпались награды и дары: «Указом Президиума Верховного Совета СССЗ от 3 июня 1988 года за активную миротворческую деятельность и в связи с тысячелетием Крещения Руси патриарх Пимен, митрополит Киевский Филарет (Денисенко), митрополит Ленинградский Алексий (Ридигер), архиепископ Горьковский Николай (Кутепов), архиепископ Дмитровский Александр (Тимофеев) (ректор МДА) были награждены орденом Трудового Красного знамени. Ряд других иерархов – орденом Дружбы народов. Накануне торжеств Церкви были переданы Козельская Введенская пустынь и Толгский монастырь. Оба монастыря в руинированном состоянии. Также были возвращена часть построек Киево-Печерской лавры и мощи святых, находившихся на хранении в государственных музеях Московского Кремля. Церкви были возвращены – частица Креста Господня и камни Гроба Господня, десница святого апостола Андрея Первозванного, глава святителя Иоанна Златоуста, частицы мощей святых князей Владимира и Александра Невского.

Основная часть юбилейных торжеств проходили с 5 по 12 июля 1988 года в Загорске на территории Троице-Сергиевой лавры. Генеральная ассамблея ЮНЕСКО призвала «отметить тысячелетие введения христианства на Руси как крупнейшее событие в европейской и мировой истории и культуре». Празднование проходило летом 1988 года во всех национальных республиках Советского Союза, во многих городах страны – Ленинграде, Киеве, Львове, Харькове, Минске, Владимире, Арзамасе и, конечно, в Москве. Советские власти выпустили пятьсот тысяч экземпляров молитвослова и стотысячным тиражом Новый Завет, в прежние семьдесят лет и подумать было невозможно. Церковные торжества впервые за всю историю СССР транслировались по центральному телевидению и широко освещались в местной, республиканской и союзной прессе. Были организованы торжественные концерты в Большом театре и на главных сценах республиканских столиц и крупных городов России. На праздновании тысячелетия Крещения Руси присутствовало двести одиннадцать делегаций из восьмидесяти девяти стран, было аккредитовано тысячи ста журналистов, из них четыреста сорок шесть – иностранных.

Торжественное открытие

Поместного Собора РПЦ в Троице-Сергиевой лавре. Слева направо – митрополит Алексий (Ридигер), председатель Совета по делам религий Константин Харчев, патриарх Московский и всея Руси Пимен, митрополит Филарет (Денисенко), митрополит Филарет (Вахромеев). Июнь 1988 года

В предъюбилейные месяцы в Киеве, Москве и Ленинграде прошли три международные научные конференции, посвященные деятельности церкви за всю ее тысячелетнюю историю. В этих конференциях помимо русских и зарубежных богословов и церковных историков участвовали также светские ученые. Было заслушано более двухсот пятидесяти докладов. Материалы конференции, проведенной 21-28 июля 1986 года

в Киеве, опубликованы в 28-м выпуске сборника «Богословские труды». Запланированные на начало лета 1988 года основные церковные торжества, включая праздничное богослужение и благодарственный молебен во всех храмах Русской православной церкви, было решено приурочить к Дню всех святых, в земле Российской просиявших, который, в соответствии с церковным календарем, выпадал на 12 июня.

6 июня открылся в Троице-Сергиевой лавре Поместный Собор, продлившийся до 9 июня. Собор прославил в лике святых ряд подвижников: Дмитрия Донского, Андрея Рублева, Максима Грека, святителей Макария Московского, Игнатия Брянчанинова и Феофана Затворника, преподобных Паисия Величковского и Амвросия Оптинского, блаженную Ксению Петербургскую. Собор принял ряд исторических решений, изменивших унизительное положение Русской Церкви в советском государстве. На нем при всеобщей поддержке были отменены навязанные Архиерейскому собору 1961 года поправки к «Положению об управлении Русской Православной Церковью», лишавшие всякой власти в хозяйственно-финансовой сфере и епископов, и настоятелей приходов. Собор принял новый «Устав об управлении Русской Православной Церкви», который был значительно дополнен и усовершенствован в сравнении с устаревшим «Положением» 1945 года. Было принято положение о необходимости для патриарха советского гражданства (безотносительно к его национальному происхождению). Скорее всего, вспомнилось соборянам выступление на предсоборном совещании 1971 года выступление архиепископа Брюссельского Василия (Кривошеина), в котором он настаивал на том, чтобы выборы были подлинными. На том совещании была выдвинута только одна кандидатура на место предстоятеля РПЦ – митрополита Крутицкого и Коломенского Пимена (Извекова).

В Москву на юбилейные торжества съехались не только участники Поместного Собора, а также пятьсот семнадцать иностранных гостей, в том числе – предстоятели поместных православных церквей: Патриарх Антиохийский Игнатий IV, Патриарх Иерусалимский Диодор, Католикос-Патриарх всея Грузии Илия II, Патриарх Болгарский Максим, архиепископ Кипрский Хризостом I, митрополит Варшавский Василий, митрополит Пражский Дорофей, митрополит всей Америки и Канады Феодосий. Константинопольский Патриарх Димитрий I не прибыл вследствие некоторых разногласий протокольного характера. Торжества в Константинопольской Патриархии, в которых принимала участие делегация от Русской Православной Церкви во главе с архиепископом Смоленским и Вяземским Кириллом, состоялись раньше и были приурочены к Неделе Православия, 28 февраля 1988 года.

Кульминацией праздника стало 12 июня, когда в Москву съехались иерархи почти всех Православных Церквей. На площади только что восстановленного Данилова монастыря была отслужена Божественная литургия, которую совершили: патриарх Антиохийский Игнатий IV, патриарх Иерусалимский Диодор I, патриарх Московский Пимен, католикос-патриарх всей Грузии Илия II, патриарх Румынский Феоктист, патриарх Болгарский Максим, архиепископ Кипрский Хризостом I. Торжества продолжались в Киеве, Ленинграде и Владимире, а после 18 июня – во всех епархиях Русской православной церкви. Основная тяжесть по приему многочисленных иностранных гостей легла на плечи тогдашнего председателя Отдела внешних церковных сношений, митрополита Минского и Белорусского Филарета (Вахромеева). В тот период я часто бывал в Отделе и помню, как напутствовал накануне торжеств своих сотрудников владыка Филарет: «Помните – самое главное, это хорошо встретить, разместить и сытно накормить гостей. И, наконец, достойно проводить!»

Визит премьер-министра Великобритании Маргарет Тэтчер в Троице-Сергиеву лавру. Справа от М. Тэтчер председатель Совета по делам религий Константин Харчев

В июле в Москву начали прибывать иностранные делегации. Только из США прибыли четыреста христиан различных конфессий. После того как в Лавре завершились торжества, было принято решение показать иностранцам, как живут православные христиане СССР. Для гостей был разработан маршрут, во время которого они могли свободно общаться с верующими различных регионов. Такого доселе не бывало за всю историю Советского Союза. Это было время неслыханной свободы. Я смог участвовать в торжествах лавры и даже попал на обед в храм преподобного Сергия с Трапезной палатой. Более того – сумел провести друга, сотрудника Издательского отдела РПЦ, Сергея Белавенца, которого не хотел пускать влиятельный протодиакон Владимир Назаркин, тоже входивший в узкий круг патриарха Пимена.

Позже Харчев вспоминал: «Государство обеспечило площадку для проведения торжеств, охрану, предоставили льготные условия передвижения для гостей, гостиницы. Конечно, здесь без государства они просто не могли бы ничего сделать. Это был общенародный праздник. Но Церкви напрямую денег не давали. Большой банкет в «Праге» они организовали за свои деньги, оплачивали гостиницы. Концерт в Большом театре – да, организовало Министерство культуры. Но это было государственное мероприятие, там присутствовала супруга Горбачева.

Торжественный вечер, посвященный 1000-летию Крещения Руси в Большом театре. Слева направо – митрополит Минский Филарет (Вахромеев), Раиса Горбачева, первый заместитель правительства СССР Николай Талызин

Когда Совет разрабатывал план празднований, предполагалось начать праздник с крестного хода, который должен был начаться в Кремле, у Патриарших палат. Не прошло. Большинство, в том числе и иерархи Церкви, – за то, чтобы центром праздно ваний стало торжественное заседание. В спокойном советском стиле. Было принято решение провести заседание в Большом театре. Планировалось присутствие генерального секретаря ЦК КПСС. Отвергли с порога. От правительства присутствовал Николай Талызин – первый зампред правительства. В последний момент сенсация: будет Раиса Максимовна Горбачева. Я отправился к А.Н. Яковлеву посоветоваться: с кем рядом ее сажать? Накануне торжественного дня мы весь день согласовывали этот вопрос и никак не могли согласовать. Я звонил Яковлеву, он с кем-то советовался наверху. В конце концов он мне сказал: подбери в первом ряду президиума самого видного епископа, чтобы ей как женщине было приятно. Самым импозантным оказался Минский митрополит Филарет (Вахромеев)»6.

Список награждаемых епископов проходил через ЦК КПСС и тщательно фильтровался. В него попали только два постоянных члена Священного Синода РПЦ. Два епископа – Нижегородский и Дмитровский – не были постоянными членами Синода. Архиепископ Николай (Кутепов) прошел Отечественную войну, почитался среди епископата как человек независимый. Архиепископ Александр (Тимофеев)7 лишь в 1982 году стал ректором Московских духовных школ. Но уже в 1986 году возглавил Учебный комитет РПЦ. Я знал его: это был энергичный, просвещенный человек, который стремился преобразовать духовные школы. Он привлек к написанию новых учебников протоиерея Александра Меня. А тот, в свою очередь, привлек нескольких прихожан. Круг общения владыки Пимена был очень узким, особенно после избрания его патриархом в 1971 году. Можно пересчитать по пальцам тех людей, которые входили в этот круг. Ректор МДА, епископ Александр, был из числа немногих доверенных людей, к которым благоволил патриарх. Именно поэтому попал в список награжденных к тысячелетию Крещения Руси престижным орденом.

Безграничным доверием патриарха Пимена пользовался протопресвитер Матфей Стаднюк, настоятель Богоявленского (Елоховского) собора, который с 1973 года был секретарем патриарха. Он был тем фильтром, через который должны были проходить люди, желавшие познакомиться с патриархом. Вместе со старостой Богоявленского собора, Николаем Капчуком, отец Матфей пользовался полным доверием патриарха и умел оказывать на него влияние, проводя нужных ему людей на различные церковные послушания и посты. Стаднюк был негласным, но признанным главой украинской диаспоры на территории России. При этом всегда оставался в тени, умея ладить и с Советом по делам религий, и с КГБ. Ему доверяли на всех уровнях – он прошел прекрасную аппаратную школу. Служил за рубежом, а это в советское время доверяли только проверенным людям.

Уже в 60-е годы выходцы из Украины начали занимать ключевые посты в РПЦ. В 1973 году ректором Московских духовных школ стал епископ Владимир (Сабодан), который оставался на этом посту в течение десяти лет. Он сумел создать в академии украинское землячество. Совет по делам религий и местный уполномоченный смотрел на это новшество сквозь пальцы. Тогда была распространена семинарская шутка: «Не хлебом единым будет жив человек, но всяким словом, исходящим из Украины». Украина в отличие от России сохранила живую веру, несмотря на голодомор и богоборческие гонения. Она в послевоенное время постоянно поставляла студентов в Московские духовные школы. До 1961 года была открыта Одесская семинария. После ее окончания многие стремились продолжить образование в Москве. Те, кто выбирал путь священства, выбирали себе жен из местных, московских. При академии была создана школа регентов, в которой обучались девушки, в основном, из священнических и верующих семей. Отбор в регентский класс был очень строгим – семинаристы и академисты знакомились с девушками, которые после женитьбы становились матушками.

Глава XVII

Поместный Собор РПЦ 1990 года

На весну 1990 года были намечены выборы в Верховный Совет РСФСР. Инициативная группа христиан из числа прихожан священника Александра Меня во главе с физиком из Академгородка «Черноголовка» Александром Белавиным обратилась к отцу Глебу. Позже Белавин вспоминал: «Однажды мы в очередной раз ехали то ли в Черноголовку, то ли назад в Семхоз, отвозя отца Александра Меня из Черноголов. Когда мы проезжали поворот с этой бетонки на Щелково, он сказал: «А вот теперь там, в Щелково, служит отец Глеб Якунин». В это время как раз уже был выбран и работал Съезд Народных Депутатов, предстояли выборы в Верховный Совет РФ. И вот мне пришла в голову мысль, что хорошо бы отца Глеба выдвинуть от Черноголовки по нашему округу.

Священник Глеб Якунин в Никольском храме близ Щелково. 1989 год

Инициативная группа по выдвижению священника Глеба Якунина кандидатом в Верховный Совет.

На переднем плане – Александр Белавин

Это огромный округ, который охватывал радиус Московской области – от Горьковского шоссе до Ярославского, там проживают несколько миллионов человек. Мы с Галей Щеголевой на ее машине поехали в Щелково, разыскали Никольский храм, где служил отец Глеб, и предложили ему эту идею. Он согласился. Но Черноголовка была особым городом. В Черноголовке был выдвинут Андрей Дмитриевич Сахаров, которого в свое время академическое начальство не захотело выдвинуть по списку на Съезд Народных Депутатов». Он на выборах прошел в депутаты Верховного Совета. В состав Верховного Совета вошли три православных священника – Глеб Якунин, Вячеслав Полосин и Алексей Злобин. Ими был создан Комитет Верховного Совета РФ по свободе совести, вероисповеданию, милосердию и благотворительности. Его возглавил самый молодой и малоизвестный священник, Вячеслав Полосин. По инициативе Глеба Якунина за летние месяцы был разработан, а вскоре и принят 1 октября 1990 года новый Закон РСФСР «О свободе вероисповеданий».

Депутат Верховного Совета СССР священник Глеб Якунин со священником Виктором Потаповым

Депутаты Верховного Совета СССР священник Глеб Якунин и Валерий Борщев

Освобождение от пут тоталитарного режима привело к брожению в обществе и Церкви. Первой очнулась Украина. «…Усиливалось и автокефалистское движение: к началу 1990 года в раскол перешло свыше двухсот западноукраинских приходов, и их число возрастало с каждым месяцем (к концу 1990 – свыше девятисот общин). В мае 1990 года Совет по делам религий при Совете министров УССР принял решение о регистрации приходов раскольнической Украинской автокефальной православной церкви (УАПЦ), 7 июня Совет зарегистрировал устав УАПЦ. Одновременно с этими событиями, 5-6 июня 1990 года, раскольники провели в Киеве «Всеукраинский собор УАПЦ», на котором они еще раз провозгласили автокефалию Украинской Церкви. На «соборе» заочно был избран «патриарх Киевский и всея Украины», которым стал проживавший в США Мстислав (Скрыпник), последний представитель «епископата», восходящего к автокефалистскому расколу времени Второй мировой войны. Лишенный сана бывший епископ РПЦ Иоанн (Боднарчук) был избран на «соборе» «Местоблюстителем патриаршего престола» и «Блаженнейшим митрополитом Львовским и Галицким»1.

29 октября 1989 года греко-католики заняли львовский Преображенский собор. Процесс возвращения храмов, отнятых у них после Собора 1946 года, на котором было утверждено принятое Сталиным решение об упразднении Унии, на Западной Украине принял массовый характер. Был создан Комитет защиты Украинской греко-католической церкви. 6 ноября 1989 года архиепископ Львовский Ириней (Середний) и епархиальное духовенство обратилось с открытым письмом к Римскому папе Иоанну-Павлу II. Православные требовали остановить захваты храмов. Вскоре было принято решение об урегулировании конфликта. По договоренности с Ватиканом 12-17 января 1990 года в Москве прошла встреча представителей Римо-Католической и РПЦ. Были выработаны «Рекомендации по нормализации отношений между православными и католиками восточного обряда на Западной Украине», которые должны были стать основой для нормализации положения.

Демонстрация в Москве в требование легализации Греко-Католической Церкви на Украине

Архиерейский Собор РПЦ 1990 года (30-31 января) принял решение об участии в работе четырехсторонней (Московский Патриархат, Украинская Православная Церковь, Ватикан, Греко-католическая церковь на Украине) комиссии по урегулированию отношений между православными и католиками восточного обряда. В ходе заседаний 8-13 марта во Львове комиссия выработала практические решения по распределению храмов между православными и греко-католиками. Более того, процесс мирного распределения храмов начался. Комиссию от РПЦ возглавил митрополит Воронежский и Липецкий Мефодий (Немцов). 22 марта было опубликовано заявление Грекокатолической церкви на Украине, в котором епископ Владимир (Стернюк) потребовал, чтобы РПЦ признала не отдельные приходы греко-католиков, а УГКЦ – как юридическое лицо. А также потребовал возвращения всех греко-католических храмов, принадлежавших У КГЦ до 1939 года. Ему возразил митрополит Смоленский Кирилл, глава ОВЦС РПЦ, заметив, что сама РПЦ еще не имеет статуса юридического лица. Переговоры в марте были сорваны, но ненадолго возобновились в сентябре^2.

Не миновали бродильные процессы и Москву. 3 мая 1990 года после долгой и продолжительной болезни скончался патриарх Пимен. Местоблюстителем патриаршего престола стал экзарх Украины митрополит Филарет (Денисенко) как старейший по хиротонии. Он попытался сразу же навести порядок в РПЦ. Первое, что сделал, – уведомил Евгения Пархаева, директора церковного завода в Софрино и весьма влиятельного человека в РПЦ, что он уволен. Пархаев обратился за помощью к члену Политбюро, Александру Яковлеву. А тот доложил генеральному секретарю о решении митрополита Филарета. Горбачев позвонил местоблюстителю и попросил подтвердить эту информацию. Местоблюститель заявил, что это ложь, а Пархаев по-прежнему исполняет свои обязанности. В течение месяца интриги сотрясали РПЦ. На патриарший престол претендовало не менее десяти епископов. Украинское лобби в РПЦ в этот момент было как никогда сильно. Но украинцам, служившим в Москве, не удалось достичь соглашения по единой кандидатуре.

Митрополит Филарет ни минуты не сомневался, что именно он будет избран следующим патриархом. Ему противостоял другой кандидат-украинец, управляющий делами РПЦ, митрополит Ростовский и Новочеркасский Владимир (Сабодан). Власти на этот раз предоставили РПЦ полную свободу выбора. 7 мая Священный Синод принял постановление о созыве с 6 по 10 июня Поместного Собора для избрания патриарха и образовал комиссию по его подготовке во главе с местоблюстителем. Синод также постановил провести до 26 мая епархиальные собрания для избрания делегатов на Собор по следующей квоте: по одному клирику и мирянину от епархий, а также по одному представителю от монастырей, духовных академий и семинарий. Все епископы, находящиеся на кафедрах, по Уставу РПЦ являлись членами Поместного собора. Это было неслыханное решение – повторялась ситуация 1917 года, когда в работе Поместного Собора принимали участие не только епископы, но духовенство и миряне. 6 июня 1990 года в Даниловском монастыре прошел однодневный Архиерейский Собор, который разработал процедуру избрания патриарха.

Поместный Собор, собравшийся в Троице-Сергиевой лавре на следующий день, утвердил процедуру избрания, предложенную Архиерейским Собором:

«1. Поместный Собор тайным или открытым голосованием утверждает список трех кандидатов, предлагаемых Архиерейским Собором для избрания патриарха Московского и всея Руси.

2. Поместный Собор вправе в этот список внести дополнительные имена, предусмотренные Уставом РПЦ.

3. Для включения дополнительных лиц в список кандидатов должно быть проведено тайное голосование: в бюллетень вносятся лица, получившие поддержку не менее двенадцати членов Поместного Собора. Избранными являются кандидаты, набравшие более 50 % голосов.

4. Поместный Собор тайным голосованием избирает из числа утвержденных кандидатов одного.

5. Избранным патриархом считается архиерей, набравший более 50 % голосов.

6. Если ни один из кандидатов не набрал более 50 % голосов, то необходимо провести повторное голосование»3.

Архиерейский Собор открылся 6 июня в патриаршей резиденции в Даниловом монастыре под председательством местоблюстителя – митрополита Киевского и Галицкого Филарета, Экзарха всея Украины. С приветствием по поручению правительства СССР и от имени Совета по делам религий при Совете Министров СССР выступил председатель Ю. Христораднов, в июне 1989 года сменивший на этом посту К. Харчева. Новый председатель в отличие от предшественника лишь наблюдал за подготовкой к Собору, не вмешиваясь в труды архиереев. Собор обсудил повестку дня Поместного Собора, а также процедуру избрания патриарха. По этому вопросу не было единого мнения: некоторые епископы энергично высказались в пользу избрания патриарха жребием, другие – столь же энергично против. В конце концов решили голосовать на Поместном Соборе, предварительно ознакомив участников с разными точками зрения. Архиерейский Собор предложил трех кандидатов на патриарший престол, оговорив, что Поместный Собор может выдвинуть дополнительных кандидатов.

Согласно Уставу РПЦ, патриархом мог стать епископ, достигший сорока лет, являющийся гражданином СССР, поэтому в бюллетени вошли семьдесят пять имен из девяноста двух. Голосование было тайным, причем каждый епископ мог оставить в списке невычеркнутым одно, два или три имени. Три архиерея, набравшие наибольшее число голосов, становятся кандидатами. Митрополит Ленинградский и Новгородский Алексий набрал тридцать семь голосов. Митрополит Ростовский и Новочеркасский Владимир – тридцать четыре, митрополиты Киевский и Галицкий Филарет и Крутицкий и Коломенский Ювеналий – по двадцать пять э. Второй тур голосования по двум последним кандидатам вывел вперед митрополита Филарета (тридцать четыре голоса против тридцати трех при остальных недействительных бюллетенях)4. Митрополит Ювеналий не вошел в число трех кандидатов, выдвигаемых Архиерейским Собором. Разрыв между двумя основными кандидатами был минимальным – три голоса! Это неудивительно: оба митрополита – и Алексий, и Владимир – занимали пост управляющего делами РПЦ (каждый в свое время).

На следующий день делегаты Поместного Собора, собравшегося в Троице-Сергиевой лавре в Трапезном храме, выдвинули еще четверых кандидатов: архиепископ Свердловский и Курганский Мелхиседек предложил еще раз кандидатуру митрополита Крутицкого и Коломенского Ювеналия (в открытом голосовании его поддержали тридцать пять человек); протоиерей Андрей Добролюбов – митрополита Минского и Гродненского Филарета (поддержали шестьдесят четыре человека); архиепископ Ярославский и Ростовский Платон – митрополита Волоколамского и Юрьевского Питирима (пятьдесят шесть голосов в поддержку). Предложили также и кандидатуру митрополита Ставропольского и Бакинского Гедеона, однако счетчики указали только одиннадцать голосов в его поддержку. Этого было недостаточно для внесения в бюллетень для тайного голосования.

Делегаты Собора начали голосовать по трем новым кандидатам за право включить их в окончательный список, приравняв их к тем, кто был выдвинут накануне Архиерейским Собором. После обеда начался подсчет голосов. Авторитетная счетная комиссия, в которую входили: митрополит Сурожский Антоний; епископы Можайский Григорий, Ладожский Арсений; наместник Введенской Оптиной пустыни, архимандрит Евлогий; ректор Киевской Духовной Семинарии, протоиерей Петр Влодек; протоиерей Иоанн Хорошевич (Минская епархия) и Павел Владимирович Самойлов (Новосибирская епархия), – вела подсчет голосов в передней части трапезного храма. В 18.50 митрополит Антоний объявил итоги: голосовало триста шестнадцать человек, действительными бюллетенями признаны двести пятнадцать (то есть сто один делегат вычеркнул всех троих претендентов). За включение в окончательный список кандидатов митрополита Питирима высказались сто двадцать восемь человек, митрополита Минского Филарета – сто семнадцать, а митрополита Ювеналия – сто шесть. Для прохождения требовалось 50% голосов.

Председательствующий митрополит Киевский Филарет объявил о том, что ни одна из трех кандидатур не проходит. Кандидатуру митрополита Сурожского Антония митрополит Филарет (Денисенко) сразу отвел, напомнив, что Устав РПЦ не допускает избрания патриархом епископа, не имеющего советского гражданства^5. В списке для голосования остались три кандидата, выдвинутых архиерейским Собором. Архиепископ Могилевский Максим (Кроха) предложил не голосовать за кандидатов, а по примеру Поместного Собора 1917 года избрать патриарха жребием. Председатель поддержал владыку Максима, но его предложение, не встретив сочувствия у соборян, не было принято. Как это ни парадоксально звучит – у большинства соборян не возникло желания представить выбор патриарха Божественной воле.

Поместный Собор открылся 7 июня торжественной литургией в Троице-Сергиевой лавре. Кроме соборян были допущены как наблюдатели три молодых сотрудника Издательского отдела РПЦ. После литургии было оглашено, что в результате тайного голосования на Архиерейском Соборе наибольшее количество голосов в первом туре набрали три кандидата – митрополит Киевский и Галицкий Филарет (Денисенко), митрополит Ленинградский и Новгородский Алексий (Ридигер) и управляющий делами РПЦ, митрополит Ростовский и Новочеркасский Владимир (Сабодан). Предстоял второй тур выборов. В половине девятого вечера митрополит Антоний огласил итоги: триста восемнадцать голосовавших, триста двенадцать действительных бюллетеней; сто тридцать девять голосов за митрополита Алексия, сто семь – за митрополита Владимира и шестьдесят шесть – за митрополита Филарета. Вновь никто не набрал 50% голосов. В последний тур вышли митрополиты Алексий и Владимир, занимавшие пост управляющего делами Московской Патриархии (владыка Алексий с 1964 по 1986 годы, владыка Владимир – с 1986 года). Оба были хорошо знакомы епископату, клиру и мирянам и в равной степени прекрасно знали церковные проблемы. Уходя на ужин, участники Собора опускали в урны бюллетени с одним-единственным именем…

Патриарх Московский и всея Руси Алексий II (Ридигер)

В десять часов вечера 7 июня открылось последнее заседание. После нескольких выступлений в прениях к микрофону подошел митрополит Сурожский Антоний и огласил результат голосования: количество голосовавших – триста семнадцать. Количество бюллетеней после голосования – триста семнадцать. Действительных бюллетеней – триста девять, недействительных – восемь. В результате: митрополит Ленинградский и Новгородский Алексий – сто шестьдесят шесть голосов, митрополит Ростовский и Новочеркасский Владимир – сто сорок три голоса. Когда митрополит Филарет зачитывал Собору результаты подсчетов, голос его дрожал. Он был уверен в своей победе и не ожидал, что его обойдут два более молодых конкурента. Никто не обратил внимания, что в состав Счетной комиссии был кооптирован молодой и лично преданный викарий одного из претендентов на патриарший престол – митрополита Ленинградского и Новгородского Алексия, епископ Ладожский Арсений (Епифанов). В 22 часа 20 минут колокол Троице-Сергиевой Лавры возвестил об избрании пятнадцатого патриарха Московского и всея Руси. Им стал митрополит Ленинградский и Новгородский Алексий (Ридигер). Процедура избрания патриарха заняла только один день. До сих пор непонятно, почему соборяне так спешили.

8 июня, второй день работы Поместного Собора, открыл новый председательствующий – митрополит Алексий, избранный патриархом Московским и всея Руси. В 12 часов митрополит Крутицкий и Коломенский Ювеналий выступил с докладом о канонизации протоиерея Иоанна Сергиева (Кронштадтского). Общей темой всех выступлений второго дня стала проблема единства Церкви. Четыре направления, по которым эта тема развивалась, были подняты накануне: проблема униатов в Западной Украине, проблема так называемой Украинской автокефальной православной Церкви, проблема взаимоотношений с Русской Зарубежной Церковью и обсуждение опубликованного 5 июня 1990 года проекта Закона СССР о свободе совести и религиозных организациях. Все эти вопросы обсуждались участниками Собора в дискуссии по докладу патриаршего Местоблюстителя (7 июня) и по проектам послания и определений Поместного Собора.

В конце дня 8 июня Собор проголосовал за основные тезисы обращения в Верховный Совет и Совет Министров СССР по проекту Закона о свободе совести. В нем содержались три основные группы пожеланий: признание юридических прав за Церковью в целом, а не только за ее общинами, предоставление права преподавания религиозных предметов в школах (факультативно), признание за Церковью права собственности на церковные здания и другое имущество, которое пока лишь арендуется. Полный текст обращения редакционная комиссия подготовила позже^6.

Вопросы законности и единства Церкви были затронуты и в ином аспекте – в связи с проблемой унии и Автокефалии на Украине. Многим запомнился спор, возникший 8 июня между архиепископом Виленским и Литовским Хризостомом и архиепископом Тернопольским и Кременецким Лазарем. Можно ли обращаться за поддержкой к государственным законам, к светской власти в случае возникновения межконфессиональных конфликтов? Владыка Хризостом ответил на этот вопрос отрицательно, архиепископ Лазарь – положительно. Большинство участников Собора, судя по продолжительности аплодисментов, стали на сторону владыки Лазаря, признав допустимым апелляцию к советскому законодательству в случаях захватов храмов и других противозаконных действий. Всеобщее внимание привлекло антиканоничное решение Синода Русской Зарубежной Церкви от 16 мая о создании в территориальных пределах Русской Православной Церкви своих приходов и иерархии. Участники Собора единодушно квалифицировали это решение как направленное к сеянию смуты и нового раскола уже на территории нашей Родины, подчеркнули, что оно будет стимулировать возникновение конфликтов, подобных суздальскому, где настоятель, архимандрит Валентин (Русанцов), вошедший в канонический конфликт с епископом, объявил о своем переходе в юрисдикцию Русской Православной Церкви за рубежом.

9 июня, в субботу, в Богоявленском патриаршем соборе новоизбранный патриарх Московский и всея Руси Алексий II в сослужении членов Священного Синода митрополитов Киевского и Галицкого Филарета, патриаршего Экзарха всея Украины, Минского и Гродненского Филарета, патриаршего Экзарха всея Белоруссии, Крутицкого и Коломенского Ювеналия, Ростовского и Новочеркасского Владимира, Одесского и Херсонского Леонтия, архиепископов Смоленского и Калининградского Кирилла, Ярославского и Ростовского Платона, Кировского и Слободского Хрисанфа, Тернопольского и Кременецкого Лазаря, епископов Пермского и Соликамского Афанасия и Брестского и Кобринского Константина совершил в 8 часов утра панихиду по почившим предстоятелям Русской Православной Церкви. Перед началом панихиды новоизбранный предстоятель Русской Церкви, Алексий II, обратился к верующим с кратким словом: «Поминайте наставников ваших, которые проповедовали вам слово Божие, и, взирая на кончину их жизни, подражайте вере их». Вечером состоялось всенощное бдение.

Убитый священник Александр Мень у калитки своего дома. 9 сентября 1990 года

На следующий день, 10 июня, в Неделю Всех святых, в патриаршем Богоявленском соборе состоялась Божественная литургия с интронизацией новоизбранного патриарха, сослужили которому Святейший и Блаженнейший Католикос-Патриарх всей Грузии Илия II; представитель Патриарха Антиохийского при патриархе Московском, епископ Филиппо-польский Нифон; постоянные и временные члены Священного Синода, участвовавшие накануне в панихиде; многочисленное духовенство. 12 июня в патриаршей резиденции в Даниловом монастыре состоялась первая пресс-конференция патриарха Алексия II, в которой приняли участие митрополит Волоколамский и Юрьевский Питирим и архиепископ Смоленский и Калининградский Кирилл. Затем патриарх Алексий и постоянные члены Священного Синода посетили Успенский собор Московского Кремля, где отслужили молебен и поклонились святыням.

В тот же день в Кремле президент СССР, М.С. Горбачев, принял новоизбранного патриарха Московского и всея Руси Алексия II и постоянных членов Священного Синода митрополитов Киевского и Галицкого Филарета, патриаршего Экзарха всея Украины, Минского и Гродненского Филарета, патриаршего Экзарха всея Белоруссии, Крутицкого и Коломенского Ювеналия, Ростовского и Новочеркасского Владимира и архиепископа Смоленского и Калининградского Кирилла. Во второй половине дня в патриаршей резиденции в Даниловом монастыре состоялась встреча и беседа патриарха Алексия с епископатом Русской Православной Церкви. Спустя день патриарх Алексий отбыл в Ленинград на торжества, посвященные канонизации святого праведного Иоанна, пресвитера и чудотворца Кронштадтского. 21 июня 1990 года в московской резиденции Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий принял председателя Совета Министров РСФСР, И.С. Силаева. В ходе беседы обсуждались вопросы по широкому кругу проблем общественной жизни и социального служения, возрождения утраченных традиций, милосердия, христианской добродетели, трудовой морали.

9 сентября 1990 года произошла трагедия, всколыхнувшая христиан не только в СССР, но и за рубежом. Жизнь православного священника Александра Меня внезапно и трагически оборвалась ранним утром 9 сентября 1990 года. Накануне вечером он выступал с лекцией в Православном университете, созданным им осенью 1989 года, на Волхонке. Домой, в поселок Семхоз, неподалеку от Загорска, возвращался поздно и один. Вдова вспоминает, что придя домой, он был взволнован. Не раздеваясь, поднялся на второй этаж, всюду включил свет и лишь потом разделся. Может быть, убийцы поджидали его в этот вечер неподалеку от дома, намереваясь осуществить свой замысел, но тьма и незнакомая местность помешали им. Несомненно, отец Александр, всегда живший напряженной духовной жизнью, не мог не почувствовать надвигающейся опасности. И тем не менее, он не изменил ритма привычной жизни. Фотографии, которые были сделаны после его последней лекции, запечатлели на лице пастыря предчувствие трагедии. Рано утром 9 сентября он спешил на электричку, которая отходит от платформы в сторону Москвы.

Нанеся удар, убийца поднял с земли упавший портфель, а его сообщник спрятал под плащ саперную лопатку, оружие спецназа. Оба действовали слаженно, словно автоматы. Если бы в тот момент кто-то наблюдал из кустов, окружавших асфальтированную дорожку, ведущую к железнодорожной платформе, он наверняка бы подивился их хладнокровию. Было 6:30 утра. Недавно по этой дорожке прошел подросток и скрылся в густом молочном тумане. Убийцы словно соткались из темноты, когда на дорожке показалась плотная фигура священника в фетровой шляпе, с портфелем в руке. Было ясно, что они дожидались именно его. Как только он поравнялся с ними, они мгновенно зашли сзади и начали нагонять его. Один уже вынул остро заточенную саперную лопатку и занес ее над головой быстро идущего священника. Удар был неслышным. Сбитый с ног священник, обливаясь кровью, рухнул в траву неподалеку от тропинки у трех дубов. Портфель упал рядом, а шляпа, разрезанная словно опасной бритвой, откатилась в сторону. Все это заняло несколько секунд. Позади в тумане уже слышались шаги и голоса женщин, спешивших на электричку. Убийцы прибавили шагу и вскоре по каменной лестнице с полуразвалившимися деревянными перилами спустились на железнодорожную платформу. Профессионально окинув взглядом группу людей, ожидавших поезда, один из убийц на ходу поздоровался с еще не проснувшимся мужиком и вскоре, не снижая темпа, они пересекли железнодорожные пути.

Но священник вскоре поднялся и, несмотря на льющуюся кровь, продолжил путь к платформе. И только подходя к лестнице, обнаружил, что в руках нет портфеля. Он вернулся и растерянно начал искать портфель, не обращая внимания на струящуюся из раны на затылке кровь. К лестнице подошли женщины, спешившие в Троице-Сергиеву лавру, и увидели в тумане фигуру, залитую кровью. Задержавшись на мгновение, они вгляделись и узнали Александра. Одна из них спросила: «Что вы здесь ищете?» «Портфель», – растерянно ответил священник. «Вам помочь?» «Не надо, я сам», – ответил он и в этот момент наконец-то осознал, что случилось нечто непоправимое. Женщины растерянно поспешили вниз по лестнице, решив, что здесь орудует шайка бандитов. Одна из них беспокоилась о сыне, который вышел из дома раньше. Спустившись по лестнице, они натолкнулись на двух милиционеров. «Там человек, весь залитый кровью!» – обратились они к ним. «Мы здесь по другому делу. Ночью поездом сбило женщину, и мы ищем ее сумку», – ответили стражи закона и побрели к концу платформы. Священник, обливаясь кровью, изнемогая от нестерпимой боли, которая неожиданно охватила голову и опускалась к сердцу, побрел в сторону дома. Кровь уже пропитала черную водолазку, пиджак на спине и каплями сочилась на дорожку. И все же он добрел до дома и обессиленно рухнул на ворота. Собаки не залаяли. Воцарилась тяжелая тишина, изредка прерываемая тяжелыми хриплыми стонами. Где-то за лесом поднималось сентябрьское солнце, разгоняя туман.

Около ворот образовалась лужа крови – отец Александр погиб из-за огромной кровопотери. В это время в Сретенском храме его ждали прихожане – он должен был исповедовать. Литургию служил второй священник – отец Иоанн Пентьковский. После окончания литургии несколько встревоженных прихожан поехали в Семхоз. Там, узнав о трагедии, они отправились в Сергиев Посад. Пока в морге происходило вскрытие, прихожане заказали гроб в похоронном бюро, настояв, чтобы его обили белой тканью. В половине первого тело отца Александра было облачено и положено в гроб. Черты лица разгладились – отступил смертный ужас. Белое оно, без единой кровинки. Вместо катафалка, которого в Сергиевом Посаде не нашлось, милиция предоставила бронированную машину. На следующий день тело было перевезено в Сретенский храм и находилось там вплоть до 11 сентября.

В состав первой следственной группы вошли следователь по особо важным государственным преступлениям Московской областной прокуратуры, А.Н. Дзюба (руководитель); майор КГБ, Николай Иванов (тот самый, который начинал «узбекское дело» вместе с Тельманом Гдляном); следователь КГБ, Анатолий Мягченков, и ряд следователей Московского областного ОВД. Уже на третий день после убийства был арестован сосед отца Александра – уголовник Геннадий Бобков, который охотно сознался в совершенном преступлении: «Мотивы убийства – бытовые. Орудие убийства – топор». Слишком неубедительны показались поначалу мотивы убийства. Позже Бобков сознался, что его якобы нанял житель поселка Семхоз, работник Отдела внешних церковных сношений Московского Патриархата. Он часто бывал у отца Александра, дружил с ним. Мотивов для убийства не прослеживалось. Тем временем провели следственный эксперимент – вывезли Бобкова на место преступления. Эксперимент снимался видеокамерой. Ни одно из показаний Бобкова не подтвердилось, хотя был осушен пруд за домом, где жил отец Александр. Бобков утверждал, что он выбросил топор в этот пруд. Позже Бобков отказался от признательных показаний, заявив, что дал их под давлением со стороны следственных органов.

Первая публикация, посвященная расследованию убийства протоиерея Александра Меня, вызвала многочисленные отклики в прессе. Отмалчивался Комитет по свободе совести Верховного Совета РСФСР, а также аппараты обоих президентов – СССР и РСФСР, – отдавших личные распоряжения о расследовании убийства протоиерея Александра Меня. Критики справа и слева утверждали, что Россия не доросла до демократии. Один из важных признаков демократического общества – свободная пресса. Поскольку убийство отца Александра всколыхнуло все слои общества, освобожденная Михаилом Горбачевым пресса с первых же дней активно подключилась к расследованию загадочного убийства. В 1990 году российская пресса еще делилась на два стана – влиятельную партийную, коммунистическую, и свободную, демократическую, бывшую тогда в меньшинстве. Свободная пресса – «Московские новости», «Московский комсомолец», «Вечерняя Москва» – публиковали самые различные гипотезы и точки зрения. Партийная пресса придерживалась старых, испытанных традиций и публиковала только официальные точки зрения. Свободная пресса опережала следствие, особенно после февраля 1991 года, когда Московская областная прокуратура сменила руководство следственной группы, отстранив Анатолия Дзюбу. По сути, свободная пресса проводила свое собственное расследование – тут необходимо отдать должное новому руководителю следственной группы, Ивану Лещенкову. Он аккуратно собирал вырезки из газет и журналов и проверял новые сведения.

Многие зарубежные обозреватели сопоставляли убийство отца Александра Меня с убийством польскими спецслужбами популярного священника Ежи Попелушко. Действительно, убийство православного священника вызвало многочисленные отклики не только в нашей стране, но и за рубежом. Однако демократическая пресса довольно быстро утратила интерес к ходу следствия, и лишь партийная с завидным упорством продолжала предоставлять свои страницы руководителю следственной группы. В интервью еженедельнику ЦК КПСС «Гласность» Иван Лещенков на вопрос о причастности к убийству Бобкова заявил: «Серьезно говорить об этом не стоит. Сознавшийся, некто Бобков, – личность неуравновешенная. Все его утверждения были опровергнуты». Отца Александра хоронили 11 сентября, в день памяти усекновения главы Иоанна Предтечи. Вокруг небольшого деревянного Сретенского храма собралось несколько тысяч человек. Все хотели проститься с убитым – погибший был выдающимся пастырем, богословом и миссионером. На погребении отсутствовали его дочь и сын, находившиеся в Италии.

Отец Глеб вспоминал: «Когда я был депутатом Верховного Совета и работал в комиссии по ГКЧП, то имел честь забраться в архивы 5-го Управления 4-го отдела. Они касались в том числе и отца Александра. И потом в других архивах – Совета по делам религии и ЦК КПСС – было достаточно материала, говорящего о том, что было пристальнейшее внимание за его деятельностью. И серьезные есть основания считать, что это все-таки работа КГБ, что он являлся жертвой. И вот я могу сказать так, я не могу называть имена, но неофициально я могу сказать вам точно, что когда было организовано неофициальное, частное расследование, то к Баранникову, который в то время был председателем КГБ, подошел один бывший сотрудник спецслужб, который расследовал. Подошел к нему и спросил прямо: “Скажите, вот мы хотим все-таки добиться правды”. А Баранников ему сказал: “Знаешь что, дорогой? Не лезь в это дело. Это была спецоперация с Александром Менем, и лучше ты сюда больше не приближался”»7.

А спустя месяц после убийства протоиерея Александра Меня был принят Закон, который впервые со дня основания СССР предоставил христианам самые широкие права. Архиерейский Собор, проходивший с 25 по 27 октября 1990 года, отметил важность принятия Закона: «С должным вниманием Архиерейский Собор рассмотрел Закон СССР «О свободе совести и религиозных организациях», принятый Верховным Советом СССР 1 октября 1990 года и вступивший в действие со дня его опубликования 9 октября 1990 года. Впервые законодательный орган Советского Союза принял общесоюзный Закон по вопросам свободы совести, отвечающий основным принципам Всеобщей декларации прав человека, заключительному Акту Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе и другим соглашениям, достигнутым государствами-участниками в ходе претворения в жизнь Хельсинкского процесса.

Архиерейский Собор с глубоким удовлетворением отмечает гарантирование Законом прав граждан нашего государства на определение и выражение своего отношения к религии, на соответствующие этому убеждения, на беспрепятственное исповедание религии и исполнение религиозных обрядов, а также социальную справедливость и равенство, защиту прав и интересов граждан независимо от отношения к религии (ст. 1). Важность нового Закона состоит также в том, что Русская Православная Церковь получила должную правовую основу своей деятельности и приобрела правоспособность юридического лица. От имени Полноты Русской Православной Церкви Архиерейский Собор выражает глубокую благодарность Верховному Совету СССР за труды по разработке Закона СССР «О свободе совести и религиозных организациях» и за его принятие. Архиерейский Собор с благодарностью свидетельствует об активном участии архиереев, клириков, монашествующих и мирян Русской Православной Церкви в различных формах обсуждения проекта Закона и о ценных предложениях по его содержанию, какие направлялись ими в Верховный Совет СССР. Архиерейский Собор особо отмечает большой вклад Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II, принимавшего самое непосредственное участие в разработке законопроекта и в его принятии Верховным Советом СССР»8.

Немало места в Воззвании Архиерейского Собора уделено полемике с РПЦЗ вокруг Декларации митрополита Сергия (Страгородского) 1927 года: «По этому поводу мы заявляем, что, отдавая дань глубокого уважения памяти Патриарха Сергия и с благодарностью вспоминая его борьбу за выживание нашей Церкви в тяжелые для нее годы гонений, мы тем не менее вовсе не считаем себя связанными его Декларацией 1927 года, сохраняющей для нас значение памятника той трагической в истории нашего Отечества эпохи»9. Впервые за семьдесят лет Советской власти иерархи РПЦ четко и недвусмысленно высказали свое отношение к этому документу, из-за которого произошел раскол среди российских православных. Также впервые иерархи вспомнили и публично заявили о важности Хельсинкских соглашениях.

Начиная с 1988 года, происходил постепенный переход Советского государства к признанию религиозных прав граждан и лояльному отношению к Церкви. После принятия осенью 1990 года Закона СССР «О свободе совести и религиозных организациях» в стране сложилась новая система государственноцерковных отношений. Русская Церковь наконец-то получила правовую основу своей деятельности и приобрела правоспособность юридического лица. По статье 13 Закона впервые с 1918 года права юридических лиц были утверждены за отдельными приходами и церковными учреждениями, в том числе и за Московской Патриархией. Согласно статье 18, религиозные организации признавались собственниками зданий, предметов культа, объектов производственного, социального и благотворительного назначения, денежных средств и иного имущества, необходимого для осуществления их деятельности. Статья 6 открывала юридическую возможность для религиозного воспитания детей. Религиозные организации получили право заниматься производственной и хозяйственной деятельностью, учреждать благотворительные и социальные заведения, беспрепятственно публиковать и распространять религиозную литературу, направлять граждан за границу для паломничества, обучения и участия в религиозных мероприятиях.

Глава XVIII

После Поместного Собора

1991 год стал отправной точкой тех событий, которые определили на долгие годы пути развития РПЦ. Не все понимали, что Собор 1990 года стал первым, после Поместного Собора 1917-1918 годов, свободным и демократичным Собором. Не всех устраивала кандидатура Алексия (Ридигера). Помню, как один дальновидный священник напомнил недовольным, кто же были его основные конкуренты. Митрополит Филарет (Денисенко) был известен своими просоветскими взглядами. Он был жестким, авторитарным человеком, готовым исполнить любое задание советских властей, причем не спустя рукава, а с задором и искрой. Немало людей пострадало из-за его ретивости. Юношей он находился на оккупированных территориях, поэтому был уязвим. После войны его в любой момент могли арестовать и отправить в лагерь. Война наложила отпечаток на формирование его характера. Будучи ректором Киевской семинарии, он исключил сына репрессированных Павла Адельгейма в 1959 году только за то, что тот не захотел идти на демонстрацию, поскольку первомайские праздники совпали со Светлой седьмицей. А через десять лет принудил Леонида Свистуна, друга священника Павла Адельгейма, написать на него донос, из-за которого он был арестован. Свистуна после этого Филарет хиротонисал во епископа.

Митрополит Владимир (Сабодан) был моложе Филарета, тоже ребенком находился на оккупированных землях. Хлебнул лиха, как и многие его сверстники. Старший брат был угнан в Германию, где погиб на шахте. Его дядя и другой брат были членами Организации украинских националистов, созданной Степаном Бандерой. ОУН оказывала яростное сопротивление немецким оккупантам. Оба были арестованы гестапо, их пытали. Дядю расстреляли, а брат выжил. Виктор (мирское имя митрополита) был очень закрытым человеком. Почти непроницаемым. Непонятно, открывался ли он перед кем-либо. Принадлежал к тем людям, о которых говорят – себе на уме. Конечно же, как почти все его собратья советского периода, был завербован и дал подписку о сотрудничестве с КГБ. Без этого не смог бы выехать за рубеж. А он последовательно был заместителем начальника Русской духовной миссии в Иерусалиме, затем стал представителем РПЦ при Всемирном Совете Церквей в Женеве. В течение года был викарием митрополита Филарета (Денисенко). Испытал не лучшее влияние митрополита Никодима (Ротова), который ценил его ум и организаторские способности. Умел собирать вокруг себя талантливую молодежь.

Епископ Владимир (Сабодан)

Митрополит Алексий (Ридигер) был ровесником митрополита Владимира. Родился в Эстонии, вырос в интеллигентной верующей семье. Ребенком перед войной побывал на Валааме. Валаамские монахи оказали на него огромное влияние. Война наложила на его душу неизгладимый отпечаток. Когда Эстония в 1940 году была оккупирована Красной армией, отец чудом избежал ареста. Но после этого семья вынуждена была скитаться и прятаться. В 1942 году отец был рукоположен в сан иерея. Началось его священническое служение. Сын помогал ему. Часто отец служил литургию в немецких лагерях – на территории Эстонии немцы создали сеть лагерей для военнопленных красноармейцев. Из Эстонии их перегоняли в Германию. После войны отец, чтобы избежать ареста, дал подписку о сотрудничестве с НКВД. Служил в Таллинне. Сын пошел по стопам отца. Окончил Ленинградскую семинарию, женился, был рукоположен, заочно учился в академии. Но семейная жизнь не заладилась, вскоре он развелся, а в 1961 году принял монашеский постриг. В том же году стал епископом Эстонским и Таллинским – это была первая епископская хиротония владыки Никодима (Ротова).

На этой кафедре он пробыл четверть века. Быстро продвигался по карьерной лестнице. Часто выезжал за рубеж и принимал участие в международных богословских и миротворческих конференциях. В течение двадцати двух лет находился на ключевой должности управляющего делами РПЦ. Ему доверяли оба патриарха – Алексий I и Пимен. Доверяли и в Совете по делам религий. Он был незаметным, но влиятельным церковным чиновником. Вместе с митрополитом Филаретом (Денисенко) принимал в 1966 году участие в торжествах, посвященных тридцатилетию печально известного Львовского собора, на котором по приказу Сталина была упразднена Греко-Католическая Церковь на Украине. 7 ноября 1985 года в Кремле на государственном приеме в честь 68-й годовщины Октября состоялся традиционный обмен любезностями между патриархом Пименом и членами Священного синода РПЦ, с одной стороны, и новым генсеком Михаилом Горбачевым и членами Политбюро, с другой. Как обычно, высшие иерархи РПЦ заверили руководство КПСС и правительства в том, что церковь будет и впредь делать все возможное для поддержания внешнеполитического курса Советского государства. На это Горбачев назидательно отвечал, что речь надо вести не только о внешней политике, но и о делах внутри страны. Мол, здесь также много работы.

Епископ Алексий (Ридигер)

Новый руководитель Совета по делам религий Константин Харчев отметил эту неожиданную реплику нового генсека. Поскольку Совет по делам религий в этот период не пользовался авторитетом в ЦК КПСС, Харчев решил прибегнуть к помощи митрополита Алексия. После консультаций с ним было направлено письмо на имя Генерального секретаря Михаила Горбачева. Под ним стояла подпись только митрополита Алексия:

«Глубокоуважаемый Михаил Сергеевич!

В развитие нашей короткой беседы на приеме по случаю 68-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции позвольте мне высказать несколько соображений по вопросу отношений между государством и церковью. Прежде всего хочется отметить значимость сказанных вами слов о необходимости сотрудничества не только по международным проблемам, но и в решении внутренних задач, которые стоят перед страной. Ваши слова вдохновили меня обратиться к вам с настоящим письмом.

Закон об отделении церкви от государства – основополагающий принцип, на котором строятся наши отношения, – отнюдь не означает, что церковь находится вне государства, а верующие граждане – вне советского общества. Напротив, тысячами видимых и невидимых нитей церковь связана с государством, а верующие нашей страны заняты практически во всех сферах экономической и социальной жизни. Одним словом, отделение церкви от государства не исключает сотрудничества между ними и даже, более того, только при отделении и возможно подлинное сотрудничество…

Русская Православная Церковь живет одними интересами с нашим народом. Могу сказать вам, глубокоуважаемый Михаил Сергеевич, что происходящие сейчас в нашей стране изменения находят широкий отклик среди православных верующих и православного духовенства. Деловой и реалистический подход к существующим проблемам, отказ от пустой фразеологии и прожектерства – это веление времени. Если мы хотим сделать нашу родину сильной и процветающей и таковой передать ее будущим поколениям, мы должны действовать только таким образом. Глубоко импонируют нам и ваши слова о том, что целью социально-экономических преобразований в нашей стране является создание не общества, которое обеспечило бы всестороннее духовное развитие человеческой личности, не человек ради материальных благ, а материальные блага для человека.

В этих условиях перед нами, естественно, встает вопрос: что может сделать Русская Православная Церковь для того, чтобы содействовать претворению в жизнь курса, встречающего одобрение всего народа? Не вдаваясь в детали, которые требуют обдумывания и разработки, могу сказать, что основные направления нашего сотрудничества, которое, кстати, де-факто уже имеет место, ясны. Русская Православная Церковь может внести существенный вклад в патриотическое и гражданское воспитание, в дальнейшее укрепление единства нашего общества, что столь необходимо в нынешней сложной международной обстановке. В церковной проповеди следует большее внимание уделять разъяснению необходимости добросовестного отношения к труду, к умножению общественного достояния, бережного отношения к хлебу насущному, деятельному участию в охране окружающей среды, в охране памятников истории и культуры – к решению всех тех задач, которые стоят перед обществом. Церковь могла бы более активно и решительно бороться с различными пороками и “болезнями в обществе”, не только с пьянством, но и с моральной распущенностью, черствостью, эгоизмом, добиваясь укрепления советской семьи как важнейшей ячейки общества, выступать за духовное и нравственное здоровье людей.

Глубокоуважаемый Михаил Сергеевич! Русская Православная Церковь всегда жила чаяниями и интересами своего народа. С ним она была и в радости, и в годину испытаний. В прошлом она содействовала становлению и единству нашего государства. Ее патриотическое служение в суровые годы Великой Отечественной войны не требует доказательств.

Наше государство, как нам известно, позитивно оценивает миротворческую деятельность Русской Православной Церкви. Эта деятельность разнообразна и в определенной степени дополняет усилия советского правительства и общественных сил, направленные на упрочение всеобщего мира. Так, например, в результате активного участия представителей Русской Православной Церкви положительную деятельность, направленную на укрепление международного мира, осуществляют такие христианские международные организации, как Всемирный Совет Церквей, Конференция Европейских Церквей и Христианская Мирная Конференция. Также накоплен положительный опыт межрелигиозного сотрудничества в предотвращении угрозы ядерной катастрофы. Однако я убежден, что вклад Русской Православной Церкви в этой области мог бы быть и более существенным, если бы мы действовали, руководствуясь не сиюминутными задачами, а долгосрочной внешнецерковной политикой, которая требует разработки.

Необходимо признать, что для выполнения важных задач, о которых сказано выше, Русская Православная Церковь в полной мере еще не готова. Следует провести трудоемкую подготовительную работу, готовить соответствующие кадры. Назрел также вопрос о пересмотре существенных республиканских законодательств в отношении религиозных объединений, которые устарели и не отвечают новым реальностям, сложившимся в нашем обществе и государстве. Назрела необходимость выработки общесоюзного законодательства. Мы ощущаем необходимость в повышении роли и авторитета Совета по делам религий при СМ СССР как компетентного органа, ответственного за разработку и проведение государственной политики в отношении религиозных объединений.

В связи с проектом новой Программы КПСС, который предоставлен на обсуждение не только членов партии, но и всего советского народа, разрешите мне обратиться к вам с конкретным предложением. Почему бы в этом важном документе, который на многие годы будет определять поступательное движение нашего общества, не отразить готовности КПСС сотрудничать с верующими различных религий в укреплении международного мира, предотвращении угрозы ядерной катастрофы, как об этом было сказано в обращении, принятом коммунистическими и рабочими партиями несколько лет тому назад, а также в решении задач экономического и социального развития? Это, будучи отражением реально существующего положения, дало бы мощный стимул для более активного участия верующих различных стран в общечеловеческой задаче сохранения международного мира, а верующих нашей страны побудило бы к более активному участию также и в общесозидательном труде. Нет сомнений, что включение такого положения в Программу произвело бы чрезвычайно выгодное впечатление за рубежом, показав, что свобода совести реально существует в нашей стране, пользуется признанием государственного и партийного руководства, что нанесло бы сильный удар попыткам враждебной нам пропаганды в извращенном свете представлять положение верующих в Советском Союзе. Это оказало бы помощь и многим компартиям, для которых проблема взаимоотношений с верующими имеет весьма актуальный характер.

В своем письме я затронул некоторые вопросы, как мне кажется, требующие откровенного обсуждения и поиска новых, нестандартных путей для их решения.

Примите, многоуважаемый Михаил Сергеевич, глубочайшую признательность за ваши титанические усилия и последовательно проводимую политику, направленную на сохранение мира и жизни на нашей планете и социально-экономические преобразования в нашей стране».

Это до сих пор неопубликованное письмо было разослано всем членам Политбюро и ознаменовало новый этап в отношениях государства и РПЦ. Понадобилось еще три года, чтобы высшее руководство страны сделало шаг навстречу РПЦ. Но оно стало первым мостом между ЦК КПСС, которое на протяжении шестидесяти лет стремилось уничтожить Русскую Церковь, и высшей православной иерархией. Огромную роль в наведении мостов сыграл председатель Совета по делам религий Константин Харчев.

После избрания патриархом Алексий сумел собрать вокруг себя талантливую молодежь. Но уже после 1994 года его викарий, епископ Арсений (Епифанов), разогнал наиболее ярких и талантливых. Став патриархом, с трудом входил в свои обязанности. Он не был публичным человеком, тяжело осваивался с необходимостью произносить проповеди. Его звезда ярко засияла в августе 1991 года, когда благодаря референту диакону Андрею Кураеву он выступил с тремя Посланиями к народу, поддержав президента РФ, Бориса Ельцина, в его борьбе с путчистами.

Все три кандидата на патриарший престол при схожести их биографий, разительно отличались друг от друга. Решительный, прямолинейный и мстительный митрополит Филарет привык повелевать. К сожалению, он не получил полноценного богословского образования. Позже признавался, что получив в 1990 году Томос от патриарха Алексия II, не задумался о реализации полученных прав: «Формула «самостоятельная и независимая» дает достаточно широкие права. Но в действительности не детализированно, в чем эта самостоятельность заключается. Поэтому следующий этап был – наполнить содержанием эту самостоятельность. Была создана для этого специальная комиссия под председательством митрополита Крутицкого Ювеналия (Пояркова). И я был в составе этой комиссии»1. Поневоле вспоминается афоризм английского социолога С.Н. Паркинсона: «Хочешь угробить проблему – создай комиссию!» Хотя, казалось бы, митрополиту должно быть известно, что «самостоятельная и независимая» – это перевод на русский язык греческого термина «автокефальная». Он не сумел актуализировать дарованные Москвой права или же испугался ответственности. Как замечал К.М. Харчев, он был идеальным исполнителем, то есть всегда был фигурой номер два. Но не годился на роль предстоятеля Автокефальной Украинской Церкви.

Жизненные пути митрополитов Владимира и Алексия были во многом похожи. Оба были выдвиженцами митрополита Никодима (Ротова), но не стали его единомышленниками. Война и ее ужасы наложили на них неизгладимый отпечаток. Оба не доверяли никому. Их отличала скрытность и, в то же время, готовность исполнить любое указание начальства. На первом месте были советские законы. Они были законопослушны и требовали этого от подчиненного им духовенства. Церковные каноны привлекались только для того, чтобы наказать непослушных. Советский епископат – это своеобразная «вещь в себе». Этот феномен еще предстоит изучить, но его невозможно описать. Для этого требуется исследование коллектива сведущих и в церковной, и в научной проблематике специалистов. Оба митрополита по долгу службы вынуждены были на протяжении многих лет вникать в проступки советских епископов перед богоборческой властью. Они были призваны оправдывать или винить их перед всемогущим Советом по делам религий, который последовательно – вплоть до тысячелетия Крещения Руси – возглавлялся чекистами. И все же, при внешней схожести судеб, они отличались друг от друга.

Митрополит Владимир был скрытым националистом. Украина была для него не только «малой» родиной. Быть может, в нем на подсознательном уровне жила потребность реванша. Он знал о Голодоморе, видел, как во время войны гибли от рук немцев и красноармейцев его близкие. Митрополит Алексий был далек от таких мыслей. Как только повеяли ветры перестройки, он принялся за восстановление порушенных храмов Ленинградской епархии. Побывал на Валааме и постепенно восстановил монастырь, в котором до войны дважды побывал мальчиком.

Они принадлежали к высшей номенклатуре. Не будучи членами компартии, не являясь членами ЦК или Совета министров, они пользовались всеми благами, которыми коммунистическая власть осыпала избранных. Они были прикреплены к кремлевской больнице, обеспечены московскими квартирами, служебными автомашинами с личными шоферами, у них была возможность регулярно бывать за границей. Они не бывали ни на рынках, ни в магазинах. Продукты и одежду привозили на дом из спецраспределителей. Эти блага отрывали их от реальной жизни и в то же время обязывали ко многому^2.

Поражение, которое протерпели на выборах патриарха представители Украины, подтолкнуло митрополита Ростовского и Новочеркасского Владимира к решительным действиям. Он по-прежнему занимал ключевую должность управляющего делами. Но времена серьезно изменились. Более того, новоизбранный патриарх косо смотрел на своего недавнего конкурента, который на Архиерейском Соборе отставал от него всего лишь на три голоса. Резиденция управляющего делами находилась, как и резиденция патриарха, в Чистом переулке, но в другом здании. Помню, как однажды осенью 1990 года я заглянул вечером в Чистый переулок и увидел одинокую фигуру митрополита Владимира. Я подошел, взял благословение и поинтересовался, почему он не дома. Владыка, с которым мы были знакомы, с раздражением ответил, что машина, которая должна была отвезти его домой, перехвачена епископом Истринским Арсением.

Епископ Филарет (Денисенко)

Мелкие пакости со стороны викарного епископа, особо приближенного к патриарху, быстро дали понять митрополиту Владимиру, что он не является желанной персоной в Москве. Он был человеком достаточно искушенным в византийских интригах московского православия. Еще летом, накануне Поместного Собора, он планировал приобрести дачу неподалеку от Троице-Сергиевой лавры и просил помочь ему. Я нашел дачу в поселке Зеленоградский, принадлежавшую маршалу Коневу, с большим участком. Мы даже ездили смотреть ее. Но к концу года его намерения изменились. Протопресвитер Матфей Стаднюк пытался помочь ему, но даже его мощные связи в различных государственных структурах оказались бессильными. Шел подспудный, пока еще невидимый глазу, слом советской государственной машины. Чиновникам было не до церковных проблем. Митрополит Владимир принял решение оставить Москву. Но в Киеве безраздельно властвовал митрополит Филарет (Денисенко), который всеми силами препятствовал возвращению владыки Владимира на Украину. Он прекрасно понимал, какую опасность для него представляет его недавний соперник на выборах патриарха, набравший гораздо больше голосов епископата, нежели он.

О предоставлении Украинской Православной Церкви независимости и самостоятельности в управлении говорилось в обращении, которое православный епископат Украины направил 9 июля 1990 года в адрес Священного Синода РПЦ. На следующий день Синод УПЦ принял постановление о мерах, направленных на дальнейшее расширение автономии УПЦ, чтобы, так сказать, противостоять унии и расколу. В итоге, Архиерейский Собор РПЦ, состоявшийся 25-27 октября 1990 года, определил: «1. Украинской Православной Церкви предоставляется независимость и самостоятельность в ее управлении. 2. В связи с этим наименование «Украинский экзархат» упраздняется. 3. Предстоятель УПЦ избирается украинским епископатом и благословляется Святейшим Патриархом Московским и всея Руси…». Глава УПЦ с титулом «Митрополит Киевский и всея Украины» стал постоянным членом Священного Синода РПЦ. На следующий день после окончания работы Архиерейского Собора, 28 октября, патриарх Московский Алексий II прибыл в Киев для торжественного провозглашения независимости УПЦ, даруемой ради преодоления раскола и водворения мира церковного.

В день приезда патриарх Алексий, с трудом прорвавшись сквозь пикеты украинских националистов, совершил Божественную литургию в Софийском соборе Киева. Перед началом он даровал митрополиту Киевскому и всея Украины Филарету грамоту о независимости Украинской Церкви. В патриаршей грамоте объявлялось: «Украинская Православная Церковь, соединенная через нашу Русскую Православную Церковь с единой святой соборной и апостольской Церковью, без соборного решения всей Православной кафолической Полноты да не изменяет у себя ничего, что касается догматов веры и святых канонов». Фактически УПЦ получила полную самостоятельность, по сути Автокефалию, сохраняя каноническое единство с Московским патриархатом. Патриаршее богослужение было омрачено манифестацией, которую устроили активисты «Руха» и других националистических движений. Вскоре после дарования УПЦ независимости патриарх Алексий направил в адрес украинского правительства официальное письмо, в котором объявил об отказе РПЦ от прав на собственность и имущество, до сих пор принадлежавшие ей на территории Украины. Правопреемницей РПЦ на Украине объявлялась УПЦ.

В это время как никогда силен был авторитет журналистов, приближенных к Горбачеву. Наиболее популярными были два издания – журнал «Огонек», главным редактором которого был украинец Виталий Коротич, и газета «Московские новости», которую возглавлял Егор Яковлев. Митрополит Владимир (Сабодан) весной 1991 года обратился за помощью к Виталию Коротичу. Он направил в Киев известного журналиста, Александра Нежного. Лето 1991 года он провел в Киеве, скрупулезно занимаясь изучением биографии митрополита Филарета. 19 августа в Москве произошел путч. Михаил Горбачев был временно отстранен от власти. Александр Нежный вернулся в Москву, прервав на время работу. Но уже 21 августа стало ясно, что путч провалился. Горбачев вернулся в Москву. Но власть уже ускользала из его рук. Это было время, когда РПЦ жила своей жизнью и никто из государственных чиновников, особенно после упразднения Совета по делам религий, не вмешивался в ее жизнь. Это было время неслыханной свободы.

Только в атмосфере этой свободы объясним поступок епископа Иоанафана (Елецких). Летом 1991 года епископ Ионафан, управляющий делами УПЦ, привез в Москву патриарху Алексию II рапорт, который начинался так: «…предстоятель Украинской православной церкви митрополит Киевский и всея Украины Филарет (Денисенко) не может канонически законно возглавлять и управлять Украинской православной церковью ввиду того, что на протяжении нескольких десятилетий ведет немонашеский семейный образ жизни с некоей Евгенией Петровной Родионовой, не состоящей с ним в родственных отношениях, матерью его троих детей». Епископ Ионафан после поездки в Москву был не только смещен с поста управляющего делами, но и лишился епископского сана и был запрещен в священнослужении. Однако этот поступок опального епископа не получил широкой огласки в Москве. Видимо, революционные преобразования в российском обществе немыслимы без попа Гапона. Эту роль на Украине талантливо сыграл епископ Ионафан^3.

Осенью 1991 года грянул гром. В журнале «Огонек» появилась статья Александра Нежного – «Его блаженство без митры и жезла». Те обвинения в адрес митрополита Филарета, от которых поспешил отказаться опальный епископ, приобрели необычайный вес в статье журналиста «Огонька». Александр Нежный опубликовал не только свидетельства из окружения митрополита Филарета, но и рассказ дочери митрополита: «Как и епископ (теперь уже бывший) Ионафан, Вера Медвидь тоже направила письмо Патриарху Алексию II. «Ваше Святейшество, – писала она, – я, дочь Родионовой Евгении Петровны, настоящим свидетельствую, что на протяжении всей моей сознательной жизни, проживая с моей матерью и владыкой митрополитом Филаретом в одной квартире по адресу: Киев, ул. Пушкинская, 5, кв. 16, неоднократно слышала угрозы шантажа с ее стороны, т.е. Родионовой Евгении Петровны, в адрес владыки Филарета, а именно: «Если ты не будешь выполнять мои приказы и будешь умничать много, то я скажу на Священном Синоде, что у тебя есть от меня родные дети, и тогда ты пойдешь с мешком по городу Киеву». Владыка Филарет этого очень боится и вынужден идти у нее на поводу даже во всех церковных вопросах, например, при выборе епископов и их назначении. С помощью этого шантажа Евгения Петровна овладела всей экзархией…» С Верой я познакомился. Это маленькая, хрупкая женщина с голубыми глазами и чуть скуластым, бледным лицом. В своей двадцатишестилетней жизни она успела испытать столько унижения, обид и боли, что было бы лишь справедливо, если судьба дала бы ей теперь то, о чем она мечтает больше всего: покой»4.

Архиепископ Ионафан (Елецких)

Перечитывая эти строки, поневоле испытываешь сочувствие к митрополиту Филарету. Евгения Петровна буквально вила из него веревки. Причем изгадила жизнь своим детям, которые осмеливались прекословить ей: «Фотограф митрополита Филарета вспоминал: «Евгения Петровна любит роскошно одеваться и подыскивает себе наряды, о которых не может даже мечтать обычная советская женщина. Я был приглашен однажды снять ее гардероб. Занятие оказалось довольно утомительным. Дорогие вещи, красивые вазы, иконы – это, так сказать, фон, на котором я снимал Евгению Петровну в разных нарядах. Она хотела себя увековечить, а я в тот вечер вышел на улицу, поглядел, как возвращаются после работы домой загнанные жизнью люди, и мне стало тошно от этой великосветской дамы с ее не очень хорошим вкусом, – он помолчал. – Дети? Я с ними дружил. Жили в роскоши, а воспитывала их улица. Веру они отдали очень рано за студента семинарии, Любу тоже… Андрей сидел в тюрьме. Евгения Петровна не способна никого любить. Она на всех смотрит как на вещи… как на орудия своей интриганской деятельности»5. Евгения Петровна не могла простить митрополиту Филарету проигрыша на выборах патриарха. Она постоянно укоряла его, подталкивая порой на необдуманные поступки.

Глава XIX

Августовский путч

Между тем жизнь в Советском Союзе шла своим чередом.

Политика «гласности», объявленная Михаилом Горбачевым в конце 1986 года, привела к тому, что оказались расшатанными устои советской идеологии. Никто не предполагал, что советская империя – это колосс на глиняных ногах. Достаточно было в течение несколько лет публиковать в журнале «Огонек» и газете «Московские новости» правдивые материалы о большевиках, чтобы большевистская идеология прекратила свое существование. В конце 80-х годов нарастало противостояние между первым президентом СССР, Михаилом Горбачевым, и признанным лидером оппозиции, Борисом Ельциным. 12 июня 1991 года Борис Ельцин был избран президентом Российской федерации. После избрания его основными лозунгами стали борьба с привилегиями номенклатуры и независимость России от СССР. 10 июля 1991 года Борис Ельцин принес присягу на верность народу России и российской Конституции и вступил в должность президента РСФСР.

Александр Яковлев, сподвижник Михаила Горбачева, «архитектор перестройки» вспоминал об этом времени: «Годы, начиная с 1991-го, – это годы неиспользованных, а вернее – в известной мере потерянных возможностей. Итак, бурное лето 1991 года. Быстро нарастало напряжение в военно-партийной элите, равно как и в демократическом лагере. Те и другие рвались к власти. В чиновничьих аппаратах Москвы вслух заговорили о какой-то надвигающейся беде, но какой? Во второй половине июля зашел ко мне перед отпуском профессор Наумов – консультант по делам реабилитации. Я рассказал ему о своих опасениях относительно возможности государственного переворота и о предупреждениях в связи с этим, направленных мною официально Горбачеву. Поговорили о том, о сем. Я спросил его: «А кто, по-твоему, станет во главе возможной авантюры?» Наумов пожал плечами. Когда он уходил, я бросил вслед: «Думаю, что Олег Шенин». Я действительно считал, что именно Шенин возглавит какой-то реваншистский демарш: как-никак, секретарь ЦК, амбициозен, крут, с мозгами, вареными на сталинском бульоне.

Президент СССР Михаил Горбачев

В августе 1991 года меня исключают из партии. 16 августа собирается политсовет Движения демократических реформ. Единодушно констатируем, что в стране создалась предгрозовая обстановка, пахнущая переворотом. Договорились встретиться через неделю и подготовить на эту тему обращение к народу. Опоздали»1. А в августе 1991 года, воспользовавшись отъездом Михаила Горбачева на отдых к Крым, произошел государственный переворот. К власти пришло коллективное руководство. Лидером стал вице-президент СССР, Геннадий Янаев. Выступление путчистов по телевидению произошло в праздник Преображения Господня.

17 августа состоялась встреча будущих членов ГКЧП на объекте «АБЦ» – закрытой гостевой резиденции КГБ – было принято решение ввести чрезвычайное положение с 19 августа, сформировать ГКЧП, потребовать от Горбачева подписать соответствующие указы или уйти в отставку и передать полномочия вице-президенту Геннадию Янаеву. Ельцина путчисты планировали задержать на аэродроме «Чкаловский» по прилете из Казахстана. Устроить ему «задушевную» беседу с министром обороны Язовым, а дальше действовать в зависимости от результатов переговоров. 18 августа представители комитета вылетели в Крым для переговоров с Горбачевым, находящимся на отдыхе в Форосе, чтобы заручиться его согласием на введение чрезвычайного положения. Горбачев отказался. Вскоре на президентской даче были отключены все виды связи, включая канал, обеспечивавший управление стратегическими ядерными силами СССР. Первый президент СССР оказался под домашним арестом.

В это же время Верховным Советом РСФСР был созван и проведен Первый конгресс соотечественников за рубежом. Он открылся в Москве 19 августа 1991 года. Конгресс должен был ознаменовать примирение России с антибольшевистской эмиграцией и стать первым шагом по собиранию «Русского мира». Общественная организация «Всемирный конгресс соотечественников» стала одной из первых, зарегистрированных новым министерством юстиции. Его руководящий орган – Исполком – был сформирован в основном из депутатов Верховного Совета РФ и Московского городского совета. Председателем был избран физик Михаил Толстой, внук советского писателя, Алексея Толстого. Еще 25 января 1991 года за подписью Бориса Ельцина вышло Постановление Президиума Верховного Совета РФ «О проведении Конгресса соотечественников». Комитету по международным делам поручалось разработать концепцию и план осуществления новой политики в отношении зарубежных соотечественников. Конгресс решили провести в августе 1991 года. Сопредседателями оргкомитета были назначены известные в тот период соратники Ельцина, демократы Юрий Афанасьев, Владимир Лукин, Гавриил Попов, Анатолий Собчак и Михаил Толстой.

Конгресс планировалось провести по подобию празднования тысячелетия Крещения Руси, когда более пятисот человек из США, представлявших различные христианские конфессии, не только приняли участие в торжествах, но и получили возможность проехаться по различным городам СССР и посетить православные монастыри и храмы. Зарубежные участники Конгресса должны были в течение двеннадцати дней посетить различные города страны. Центральными событиями должны были стать открытие Конгресса в Концертном зале имени Чайковского 19 августа, патриаршее богослужение в Успенском соборе Кремля. Завершающим должен был стать молебен на Соборной площади 28 августа, в праздник Успения Божией Матери. Несмотря на путч, все это удалось осуществить в соответствии с расписанием. Поскольку 19 августа православные отмечают праздник Преображения Господня (Яблочный Спас), в этот день прошло патриаршее богослужение в Успенском соборе Московского Кремля. Культурная программа включала в себя посещение всевозможных театров, музеев, выставок и концертов, специально подготовленных к Конгрессу.

17-18 августа стали прибывать делегаты. Их селили в основном в гостинице «Россия», у Красной площади, хотя многие остановились у родственников. Это было ново для прежнего порядка приема иностранцев. Льготный режим въезда для участников Конгресса пришлось оговаривать в августе с руководством КГБ СССР, потому что продолжали действовать списки эмигрантов, которым было запрещено возвращаться в СССР. Основным аргументом в спорах с представителями КГБ было то, что на сентябрь намечался большой международный конгресс, объявленный президентом СССР Михаилом Горбачевым. Его темой должно было стать «человеческое измерение» в международных отношениях, а в переводе на русский язык – проблема прав человека. Запрет на въезд в страну для граждан по политическим мотивам противоречил политике Горбачева. Оргкомитету пообещали, что на время Конгресса соотечественников списки не будут действовать. Прибыло около семисот человек из двадцати двух стран. Гостинице «Россия» было не привыкать – по несколько раз в год приезжали на Съезды народных депутатов и поселялись почти по тысяче человек в один день. Все, кто обслуживал Конгресс, для удобства жили в этой же гостинице.

Всесоюзное радио еще утром начало передавать сообщения о введении ЧП в некоторых районах СССР, а также указ вице-президента СССР, Янаева, о его вступлении в исполнение обязанностей президента СССР в связи с нездоровьем Горбачева, заявление советского руководства о создании Государственного комитета по чрезвычайному положению в СССР, а также обращение ГКЧП к советскому народу. В состав ГКЧП вошли вице-президент СССР, Геннадий Янаев; премьер-министр СССР, Валентин Павлов; министр внутренних дел СССР, Борис Пуго; министр обороны СССР, Дмитрий Язов; председатель КГБ СССР, Владимир Крючков; первый зампред Совета обороны СССР, Олег Бакланов; председатель Крестьянского союза СССР, Василий Стародубцев; президент Ассоциации государственных предприятий и объектов промышленности, строительства, транспорта и связи СССР, Александр Тизяков. Рано утром 19 августа по приказу Язова вторая мотострелковая Таманская дивизия и четвертая танковая Кантемировская дивизия начала движение к Москве.

Президент России Борис Ельцин зачитывает Указ о незаконности ГКЧП. 20 августа 1991 года

В 9 утра у памятника Юрию Долгорукому в Москве начался митинг в поддержку демократии и Ельцина. В 09.40 Презицент России, Борис Ельцин, с соратниками прибыл в Белый дом (Дом Советов РСФСР), в телефонном разговоре с Крючковым он отказался признать ГКЧП. Утром войска заняли позиции в отведенном им центре Москвы. Непосредственно у Белого дома расположилась бронетехника батальона Тульской дивизии ВДВ под командованием генерал-майора Александра Лебедя и Таманской дивизии. К полудню первые колонны демонстрантов прибыли на Манежную площадь. Никаких мер по разгону толпы не предпринималось. Чуть позже у Белого дома собрались несколько тысяч граждан, к ним вышел Борис Ельцин. Он зачитал с танка «Обращение к гражданам России», в котором назвал действия ГКЧП «реакционным, антиконституционным переворотом». Обращение подписали президент России Борис Ельцин, председатель Совета министров РСФСР, Иван Силаев, и и.о. председателя Верховного Совета РСФСР, Руслан Хасбулатов. Борис Ельцин издал Указ № 59, где создание ГКЧП было квалифицировано как попытка государственного переворота. Демонстранты перегородили двумя троллейбусами Тверскую улицу в районе гостиницы «Националь». Днем собравшиеся у Белого дома начали сооружение импровизированных баррикад. Отец Глеб Якунин все это тревожное время был рядом с Борисом Ельциным. Это была родная ему и столь долгожданная стихия борьбы. Сбывались его эсхатологические чаяния – на глазах разрушалась столь ненавистная ему советская империя.

Танки на Красной площади. 19 августа 1991 года

На сторону Ельцина перешла танковая рота майора Евдокимова – шесть танков без боеприпасов. Вечером 19 августа указом Янаева в Москве было введено чрезвычайное положение. Ельцин издал Указ № 61, которым союзные органы исполнительной власти, включая силовые структуры, были переподчинены президенту РСФСР. В 17:00 в пресс-центре МИД началась пресс-конференция Янаева и других членов ГКЧП. Отвечая на вопрос, где сейчас президент СССР, Янаев сказал, что Горбачев находится «на отдыхе и лечении в Крыму. За эти годы он очень устал, и требуется время, чтобы он поправил здоровье». Члены ГКЧП на пресс-конференции вели себя крайне неуверенно и вяло отвечали на вопросы журналистов. Особенно яростно задавал вопросы обозреватель газеты «Известия», Александр Бовин. Более всего его почему-то возмутило присутствие в рядах ГКЧП агрария Василия Стародубцева. В Ленинграде прошли многотысячные митинги на Исаакиевской площади. На митинги против ГКЧП люди собирались в Нижнем Новгороде, Свердловске, Новосибирске, Тюмени и других городах России. По только что созданному в Белом доме радио Верховного Совета РСФСР было передано обращение к гражданам, в котором их просили разобрать баррикады перед Белым домом, с тем чтобы верная российскому руководству Таманская дивизия могла подвести свои танки на позиции у здания.

Утром 19 августа вошедшие в город танки вызвали оторопь у большинства приехавших из-за рубежа гостей. Послушав последние известия, посмотрев в окно на танки и на лица членов ГКЧП на экране телевизора, около сотни соотечественников поняли, что влипли в нехорошую историю, решили не испытывать судьбу и ринулись в аэропорты, которые работали как обычно. Часть пошла через площадь в Кремль, где в Успенском соборе совершал праздничное богослужение патриарх Алексий II. Другие разбрелись, фотографируя народ, высыпавший на улицы и площади. Они обступали солдат на танках и транспортерах, расспрашивали, что происходит, какие приказы и будут ли они стрелять. Военные были на удивление добродушны и отвечали, что посланы охранять важные объекты типа электростанций, банков и госучреждений.

К вечеру 19 августа из Белого дома в Оргкомитет передали напечатанный на тетрадном листке машинописный текст – указ президента Ельцина № 59 с призывом не подчиняться ГКЧП. Михаил Толстой зачитал его на открытии Конгресса. После богослужения в Кремле от гостиницы к Концертному залу отправились автобусы. Часть пути нужно было проехать по Садовому кольцу. Автобусы с трудом пробирались сквозь толпы молодых людей, которые шли навстречу во всю ширину улицы, размахивали плакатами, приветствовали автобусы с символикой Конгресса. Все это выглядело так, будто люди шли на обычную для советских граждан первомайскую демонстрацию. Но они шли защищать здание правительства РСФСР – Белый дом.

Напротив Концертного зала висел огромный воздушный шар-монгольфьер с надписью «Конгресс соотечественников». В фойе зала плясали и пели народные ансамбли, раздавали сувениры. Атмосфера праздника передавалась делегатам, и открытие Конгресса прошло без эксцессов. Оргкомитет поручил открыть Конгресс депутату Верховного Совета РСФСР, Михаилу Толстому. Заместитель мэра Москвы, Александр Музыкантский, прочитал приветствие Конгрессу от имени правительства Москвы. В нем выражалась уверенность, что демократические преобразования в России нельзя повернуть вспять. Михаил Толстой огласил указ Ельцина, призывавший бороться против незаконного ГКЧП, рассказал о планах Оргкомитета. Иван Арцишевский пригласил делегатов в Петербург (хотя референдум о переименовании города уже прошел, но указ должен был выйти только в сентябре). Потом был дан большой концерт.

Крайний слева – Валерий Борщев и священник Глеб Якунин у Белого Дома. 20 августа 1991 года

Помню эти жаркие августовские дни. Я был одним из приглашенных на Конгресс. Рано утром 19 августа я вышел прогуляться с собакой. Меня встретил сосед и поведал о том, что Горбачев арестован. Светило яркое солнце, день обещал быть жарким, и трудно было поверить, что в такой ясный день может произойти что-то плохое. Я поехал в Пушкино, в Сретенский храм. Двунадесятые праздники обычно проводил там, после гибели отца Александра Меня здесь же служил недавно рукоположенный, Владимир Архипов. После этого поехал в Москву и с изумлением узнал, что редакция газеты «Московский комсомолец», с которой я активно сотрудничал, закрыта по указанию путчистов. Закрыли и редакцию газеты «Московские новости», в которой публиковался с 1988 года. Я пытался осознать, что произошло. Конечно, в первый день было не до Конгресса. В Москве было тревожно – всюду встречались вооруженные солдаты. Вернулся домой, обдумывая, как провести следующий день. Поскольку был дружен с одним из референтов патриарха Алексия, решил с утра поехать в Чистый переулок, где располагалась его резиденция.

На следующий день, 20 августа, утром к Ленинграду подошли Витебская дивизия ВДВ КГБ СССР и Псковская дивизия МО СССР, но в город войска не вошли, а были остановлены под Сиверской (70 км от города). Утром прошел массовый митинг на Дворцовой площади в Ленинграде, который собрал около трехсот тысяч человек. Их противники уже 20 августа вышли на митинг. Тем временем часть военных перешла на сторону протестующих. 20 августа 1991 года согласно договоренности между главами союзных республик в Ново-Огареве договор о создании СНГ должны были подписать представители Белорусской ССР, Казахской ССР, РСФСР, Таджикской ССР и Узбекской ССР, а осенью – Азербайджанская ССР, Киргизская ССР, Украинская ССР и Туркменская ССР. На скорейшем подписании этого договора настаивал и Борис Ельцин. Он назвал действия путчистов незаконными и, чтобы организовать им сопротивление, прибыл 19 августа в Белый дом. На набережных Москвы-реки на подступах к центру сопротивления были выстроены баррикады. Военные обещали, что армия вмешиваться не будет. Утром 20 августа редакторы одиннадцати независимых газет, закрытых по указанию ГКЧП, собрались в редакции «Московских новостей» и договорились выпускать «Общую газету», экстренно зарегистрированную в Министерстве печати РСФСР.

Утром 20 августа я приехал в Москву и направился в Чистый переулок. Там узнал, что патриарх готовит Обращение к гражданам (впоследствии оно было названо Заявлением патриарха). Я знал, что самую активную роль в его написании играл диакон Андрей Кураев. Однако подписание Обращения затягивалось, и мне пришлось ждать до самого вечера. Наконец мой друг вышел и передал мне текст, подписанный патриархом. Я немедленно отправился в редакцию «Московских новостей» и передал его Владимиру Шевелеву, который был редактором отдела «Мораль и право» и освещал церковные проблемы. Помню, что его смутило выражение о первом президенте СССР – «…отошел от власти». Но времени для споров и объяснений не было. Первый номер «Общей газеты» вышел на следующий день. Внешне он напоминал листовку, а не полноценную газету. Размножали его на ксероксе. Но он мгновенное разлетелся по столице.

Необходимо напомнить текст этого важного документа: «В жизни нашего отечества произошло чрезвычайное событие: Президент СССР, Михаил Сергеевич Горбачев, избранный съездом народных депутатов Советского Союза, отошел от верховной власти в стране. При этом остаются неясными обстоятельства этого отхода. Такое положение смущает совесть миллионов наших сограждан, для которых встает вопрос о законности новообразованного Государственного комитета по чрезвычайному положению, объявившего о принятии им верховной власти в СССР. В связи с этим мы заявляем, что в настоящий момент необходимо услышать голос Президента Горбачева и узнать его отношение к происходящим событиям. Мы надеемся, что Верховный Совет СССР даст принципиальную оценку случившемуся и предпримет решительные меры по стабилизации положения в стране. Мы обращаемся с призывом ко всем чадам Русской Православной Церкви, ко всему нашему народу, сугубо к воинству нашему, в этот критический для отечества момент проявить выдержку и не допустить пролития братской крови. Мы возносим усердную молитву ко Господу и призываем к такой молитве всех верных чад Церкви нашей, да ниспошлет Он мир народам нашей страны, дабы они и впредь могли устроять свой дом в соответствии со свободным выбором и общепринятыми нормами морали и права»2. Председатель Верховного Совета СССР, Анатолий Лукьянов, давний друг и соратник Михаила Горбачева, занял выжидательную позицию. Он не примкнул в ГКЧП, но и не осудил его.

Слева направо – митрополиты Ювеналий (Поярков), Кирилл (Гундяев) и Климент (Капалин)

У Белого дома уже вечером 19 августа начался санкционированный городскими властями митинг, собравший не менее ста тысяч участников. Прошел митинг и у Моссовета – около пятидесяти тысяч участников. В ночь с 20 на 21 августа 1991 года планировалась операция по захвату Белого дома. В этом случае никто не мог гарантировать отсутствие большого количества жертв. Начать штурм должны были танки. Планировалось, что именно они произведут устрашающие выстрелы с близкой дистанции и сделают проходы в завалах. Затем бойцы отдельной мотострелковой дивизии имени Дзержинского должны были вклиниться в ряды защитников, расчистить путь к подъездам Белого дома и удерживать «коридоры». По ним должны были пойти тульские десантники, которые с помощью техники взломали бы двери и застекленные проемы в стенах, после чего завязали бы бой на этажах здания. В этот момент бойцы «Альфы», действующие по самостоятельному плану, должны были осуществлять внутри Белого дома поиск и нейтрализацию руководителей сопротивления. Для проведения операции были выделены подразделения общей численностью около пятнадцати тысяч человек. Однако члены ГКЧП не отдали подконтрольным им войскам такого неоднозначного приказа.

Защитники Белого дома перегородили дорогу сдвинутыми троллейбусами. Кроме того, в ночь на 21 августа во время столкновения в тоннеле на Садовом Кольце с солдатами трое человек погибли. Они посмертно стали Героями Советского Союза «за мужество и гражданскую доблесть, проявленные при защите демократии и конституционного строя СССР». Поскольку силовая акция не состоялась, начался вывод войск из Москвы. Некоторые члены ГКЧП вылетели к Михаилу Горбачеву в Форос (Крым), однако принять их он отказался и потребовал восстановить связь с внешним миром. В то же время Янаев подписал указ о роспуске ГКЧП.

21 августа я приехал в Москву и отправился на Конгресс соотечественников, который в этот день проходил в помещении ОВЦС. Председательствовал глава ОВЦС митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл (Гундяев). Нервы у всех присутствующих были натянуты до предела. Докладчиков почти не слушали. Митрополит Кирилл выглядел крайне напряженным, постоянно убегал за кулисы и возвращался взъерошенный. В перерывах между докладами делился последними новостями – о том, что войска и танки покидают Москву. В этот день, не выдержав нервного напряжения, скончался один из приглашенных соотечественников, бывший советский диссидент, профессор Иерусалимского университета Михаил Агурский.

Диакон Андрей Кураев внимательно следил за развитием событий. В ночь с 20 на 21 августа патриарх Алексий обратился ко всем гражданам России с Обращением, в котором уже нет никакой двусмысленности: «Братья и сестры! Взорван хрупкий гражданский мир в нашем обществе. По поступающим сообщениям начинаются открытые вооруженные столкновения и кровопролитие. В этих условиях мой долг Патриарха предупредить всех, кому слово Церкви дорого и небезразлично: всякий, кто поднимет оружие на своего ближнего, против безоружных людей, приемлет на душу тягчайший грех, отлучающий его от Церкви, от Бога. О таковых подобало бы проливать больше слез и молитв, чем об их жертвах. Да избавит нас Господь от страшного греха братоубийства! Потому и предупреждаю всех соотечественников: Церковь не благословляет, не может благословить беззаконные, насильственные, кровопролитные действия. Я прошу всех вас, дорогие, сделать все, чтобы не вспыхнул пламень междоусобной войны. Остановитесь! Я прошу солдат и их командиров вспомнить, что цену за человеческую жизнь не может назначить и уплатить никто. Я прошу Пресвятую богородицу в эти дни Успенского поста, Покровительницу града нашего, не оставить нас Своим покровом и сохранить всех нас. Матерь Божия, помоги нам примириться друг с другом, с правдой и с Богом»3. По духу это Обращение близко к Посланию святейшего патриарха Тихона об анафематствовании творящих беззакония и гонителей веры и Церкви Православной, который в начале февраля 1918 года пытался остановить Гражданскую войну, развязанную большевиками. Исторический флаг России (триколор), который позже, в ноябре 1991 года, стал государственным, впервые был установлен на верхней точке здания Дома Советов. Он стал своеобразным символом победы над ГКЧП.

22 августа Горбачев вернулся в Москву. Члены распущенного ГКЧП – Крючков, Язов и Тизяков – после прилета из Фороса были арестованы. Также был задержан в своем рабочем кабинете в Кремле и доставлен в прокуратуру вице-президент, Геннадий Янаев. Член ГКЧП, Борис Пуго, покончил жизнь самоубийством, застрелившись из пистолета, когда узнал, что к нему выехала следственная группа для его ареста. В ночь на 23 августа, когда всем стало ясно, что путч провалился, начался штурм Лубянки. Неорганизованные толпы людей шли к центральному зданию КГБ – центру полувекого зла, нависавшего не только над советскими гражданами, но и над всем миром. Священник Глеб Якунин был среди этих людей. Толпу удалось остановить двум православным священникам – Александру Борисову и Михаилу Аксенову-Меерсону, приехавшему на Конгресс соотечественников из Нью-Йорка. Им удалось убедить разгневанных граждан, что среди толпы могут быть провокаторы и стукачи, которые более всех заинтересованы в том, чтобы уничтожить архивы КГБ. Они призвали людей доверить дело люстрации соратникам Бориса Ельцина, которые смогут провести этот процесс квалифицировано и без эмоций. Толпа бросилась свергать памятник Дзержинскому. Этой же ночью при помощи строительного крана памятник был демонтирован. А в это время на Лубянке (и прежде всего в Аналитическом отделе КГБ) сотрудниками этого ведомства шло уничтожение секретных документов. В первую очередь уничтожались учетные карточки секретных сотрудников (сексотов). В эту же ночь происходили аресты видных путчистов, которые осуществлял с группой работников прокуратуры генеральный прокурор РСФР, Валентин Степанков. Позже отец Глеб сообщил мне, что при обыске на квартире Владимира Крючкова, были обнаружены документы, свидетельствующие о причастности КГБ к убийству священника Александра Меня.

24 августа 1991 года в служебном кабинете в одном из корпусов Московского Кремля дежурным офицером охраны было обнаружено тело маршала Советского Союза, Сергея Ахромеева, который был советником президента СССР^5. 24 августа, в связи с участием членов Кабинета министров СССР в деятельности ГКЧП, Совет министров РСФСР предложил президенту СССР, Горбачеву, расформировать союзное правительство и объявил, что возлагает на себя руководство министерствами и ведомствами СССР. В тот же день Горбачев сложил с себя полномочия Генерального секретаря ЦК КПСС и предложил ЦК самораспуститься. Путч был побежден, деятельность КПСС временно запрещена. Патриарх Алексий 23 августа обратился с новым Посланием, в котором мысль о преступности коммунистического режима прозвучала ясно и определенно: «Возлюбленные о Господе Преосвященные архипастыри, всечестные пастыри, боголюбивые иноки, инокини и все верные чада нашей Святой Церкви!

В дни, которые только что довелось пережить нам, кончился, Промыслом Божиим, период нашей истории, начатый в 1917 году. В то уже далекое время нашу землю обагрила кровь, началось великое разделение и братоубийственная война, завершившаяся торжеством властителей, которые сами о себе свидетельствовали как о людях и политиках «нового типа». Их новизна была в отвержении всех абсолютных нравственных начал, в забвении духовных истоков и смысла человеческого существования, в уверенности в том, что ни перед Богом, ни перед людьми они никогда не понесут ответственности за свои деяния.

Последнюю чреду из них – надеюсь, что уже последнюю, – мы видели в дни переворота. Переворота, который не мог завершиться их успехом хотя бы потому, что был начат, как бы в надругание над всеми святынями нашего Отечества, в день, когда Церковь празднует великий праздник Преображения Господня. Ныне же Россия может сказать им слова, которые некогда Иосиф обратил ко своим братьям: вот, вы умышляли против меня зло; но Бог обратил это в добро, чтобы сделать то, что теперь есть (Быт. 50, 20). То, что теперь есть, — это наступающее через десятилетия действительное прекращение гражданской войны в нашем исстрадавшемся от идеологических разделений обществе: отныне уже не может вернуться время, когда одна идеология владела государством и пыталась навязать себя обществу, всем людям. Коммунистическая идеология, как мы убеждены, никогда более уже не будет государственной в России. Она попыталась вновь силой навязать себя народу, но народом же была ненасильственно отвергнута.

Должен наконец закончиться бесплодный и горький труд разрушения: больной, чье безумие долгие годы внушало ужас всем сопредельным, присел у ног Христовых в здравом уме и покаянии. Россия начинает труд и подвиг исцеления! Этот труд, все мы знаем, не будет ни коротким, ни легким, но молитвами святых мучеников и угодников Божиих, просиявших в земле Русской, верю – он не будет бесплодным. Мы должны знать: труднейшей для каждого из нас будет работа не внешняя, а внутренняя. Нелегко вернуть Отечеству благосостояние, но многократно трудней очистить свое сердце от злобы, подозрений и рождающей их безумной богоборческой гордыни. Отцы наши тяжко согрешили; многие из них продолжали упорствовать в своем грехе и умерли, отринув спасительную благодать покаяния… Нам ли, их потомкам, упорствовать во взаимных распрях и в фарисейской надменности обличать чужие грехи и слабости?! Поистине, на долгие годы для всех нас должна стать общей смиренная молитва мытаря: Боже, милостив буди мне грешнику. Кто из нас сможет сказать, что не нуждается в милосердии и прощении Божием? Простим же друг другу, чтобы и Господь простил нам!

Дорогие мои! С радостью освобождения вас! Радуйтесь, но пусть при этом события прошедших лет и дней напоминают вам всегда слова апостола Павла: никто да не обольщает вас пустыми словами, ибо за это приходит гнев Божий на сынов противления… Испытывайте, что благоугодно Богу, и не участвуйте в бесплодных делах тьмы. Сколь многие еще недавно стремились покинуть нашу страну или заявить о своей независимости от власти, обосновавшейся в Москве после своего переезда из Петрограда в 1918 году! К сожалению, и теперь те, кто в день Преображения провозгласил себя «спасителями» Союза, на деле сделали все возможное для его скорейшего распада. Дай Бог, чтобы, вопреки им, тот образ жизни, образ мысли и образ правления, которые установятся в Москве в ближайшем будущем, никого не отталкивали от совместной жизни в нашей возрожденной стране!

Братья и сестры! В ночь на 21 августа, в часы наибольшей угрозы Верховному Совету России, в своем обращении я сказал, что молюсь Божией Матери, Покровительнице земли Русской, чтобы Она в эти дни Успенского поста сохранила всех нас под Своим Покровом и помогла нам примириться в правде и в Боге. Не мои молитвы, но молитвы всех вас были услышаны и совершили чудо. И впредь я призываю вас, дорогие, молиться, да не оставит нас Господь и в грядущие дни, и да поможет Он нам укрепить нашу веру, нашу Святую Церковь, возродить наше Отечество! С нами Бог!»6

В этом итоговом Послании выражена надежда, что наконец Россия может освободиться от проклятия большевизма. Эту надежду питал не только диакон Андрей Кураев, писавший сие Послание, но и сотни тысяч россиян. Ему удалось не только уловить эти сокровенные чаяния, но и изложить на бумаге. А озвучил их в те знаменательные дни патриарх Алексий. В 1991 году депутат Верховного Совета РСФСР, священник Глеб Якунин, продолжил свою работу по расследования сотрудничества иерархов РПЦ с КГБ. Была создана Комиссия по расследованию обстоятельств, связанных с ГКЧП. Председатель комиссии, депутат Верховного Совета РСФР, Лев Пономарев, позже вспоминал: «Когда я стал председателем парламентской комиссии, которая расследовала деятельность КГБ, он попросился в нее войти, получил доступ к документам и вскоре создал свое направление – расследование деятельности спецслужб в Церкви». Эта работа целиком поглотила священника – по сути, это было продолжением его открытия еще до ареста тесного сотрудничества епископата РПЦ с КГБ.

Утром 28 августа соотечественники, участники Конгресса, вновь собрались в Успенском соборе на праздник Успения Божией Матери, где патриарх Алексий II выступил с проповедью, в которой прозвучало: «Я обращаю свое слово к нашим дорогим соотечественникам, которые в последнюю неделю, тяжелую для всего нашего народа, были с нами, разделяли тревоги и объединяли ко Господу свои молитвы. Мы всегда в годы, когда были разлучены с нашими соотечественниками, молились перед святынями за тех, которые жили в рассеянии, но жили любовью к России… Ныне свидетельствую перед Богом и перед вами, перед всем народом нашим: пропасть, разделявшая нас, упразднилась, средостений больше нет; гражданская война, начавшаяся в грохоте орудий и продолжавшаяся долгие десятилетия в греховном противостоянии единокровных братьев и сестер, закончилась. Открывается новая историческая страница нашего бытия… Благословляю всех вас на труд и всякое дело благое во славу Святой Руси…»7

Александр Яковлев

Александр Яковлев вспоминал о событиях 1991 года, предшествовавших августовскому путчу: «Я не мог работать с той шпаной, которой Горбачев себя окружил. У меня не прекращался острый конфликт с руководством КГБ относительно его роли в управлении страной. Я считал, что они неизбежно пойдут на путч. У них нет другого выхода: в новых условиях, в демократическом государстве, в прежнем виде вся их структура сохраниться не может. Писал об этом Горбачеву. Он смеялся: «Ты, – говорит, – преувеличиваешь их мужество и умственные способности». Последнее-то я как раз не преувеличивал. Что получилось – известно. Они обо мне ему тоже писали. Что я возглавляю заговор московской и ленинградской интеллигенции против него. И всякую другую чушь. Не думаю, что Горбачев верил, но информации я стал получать в десять раз меньше, а то, что получал, было никчемными бумажками. Я проиграл, КГБ победил. Вот, собственно, и все. Я был не согласен и с тем, как собирались реформировать Союз. Я выступал за конфедерацию. Горбачев настаивал на федерации. Теперь Михаил Сергеевич пытается переосмыслить события тех дней»8.

29 августа 1991 года Верховный Совет СССР приостановил деятельность КПСС на всей территории СССР. В декабре 1991 года официально прекратил существование СССР: в Беловежской Пуще Борис Ельцин, Леонид Кравчук (президент Украины) и Станислав Шушкевич (президент Белоруссии) создали и подписывали договор о Содружестве Независимых Государств (СНГ). Вскоре к Содружеству присоединилось большинство союзных республик, подписавших 21 декабря Алма-Атинскую декларацию.

После провозглашения 24 августа 1991 года Верховным Советом Украинской ССР независимости Украины митрополит Филарет, всегда тонко чувствовавший веяния времени, подхватил новый лозунг: «в независимом государстве – независимая Церковь». Поэтому Архиерейский собор УПЦ 1 ноября 1991 года под руководством мудрого предстоятеля единогласно принял решение о полной независимости, то есть, в переводе на греческий, Автокефалии Украинской православной церкви. Более того, Собор обратился к патриарху Алексию II и епископату РПЦ с просьбой утвердить это решение^9. А 1 декабря 1991 года на Украине был проведен всенародный референдум. На референдум был вынесен лишь один вопрос – «Подтверждаете ли Вы Акт провозглашения независимости Украины?» В этот же день прошли выборы первого президента Украины. Бывший секретарь ЦК компартии Украины, председатель Верховной Рады, Леонид Кравчук, стал первым президентом. А спустя семь дней после этого события в Беловежской Пуще было положено начало развалу великой империи – Советского Союза. Опираясь на договор 1922 года, который провозглашал свободу союзных республик, Украина в результате референдума получила полную независимость от Москвы.

Журналист Александр Нежный, вернувшийся после провала путча из Москвы в Киев, тем временем продолжал разоблачения митрополита Филарета. В январе 1992 года в журнале «Огонек» он опубликовал очередную статью – «Третье имя». В ней он обвинял предстоятеля УПЦ в тесном сотрудничестве с КГБ и даже раскрыл его агентурный псевдоним. После этой статьи в патриархии осознали, что дальше замалчивать проблему митрополита Филарета нельзя. Публицист цитировал ряд писем, которые получил после публикации первых двух статей: «Я сам испытал на себе жестокость митрополита Филарета, – написал мне сотрудник (теперь уже бывший) «Украинской православной газеты», Сергей Герук, – в течение двух лет был свидетелем его диктаторского режима в митрополии. У митрополита Филарета нет любви к людям, это главное христианское созидательное качество заменила гордость, жестокость и мстительность. И ощущение, что коварство его сильнее сил справедливости, что он и мафия, окружающая его в лице Е.П. Родионовой, главбуха А.И. Зиминой, референта Ю.М. Пинкуса и целого сонма доносителей, попросту неуязвимы.

…Структура митрополии, – пишет Герук, – порочная структура. Это среда с хронической духовной болезнью, и каждый попадающий в нее волей или неволей начинает болеть, становится носителем этого вируса. Хотя бы потому, что ему время от времени приходится отвечать на вопрос: ради чего я дал согласие дышать этим воздухом? Ради дела, ради хлеба, который нужен моим детям, успокаивал я себя. Да, но как приходится получать этот хлеб? А получать приходится в атмосфере полного унижения. Человек, приходящий сюда, будет унижен – дважды, трижды, всегда и всеми: и взглядом сытого шофера, и презрительной слепотой референтов, и управителей митрополита, и самодурством королевы митрополии – этого апофеозного олицетворения всей изуродованной морали и нравственности дома на Пушкинской, 36». В одном из писем верующие упрекнули меня в непростительной легкости, с которой я бросил Его Блаженству тягчайшее обвинение в многолетнем сотрудничестве с КГБ. «Есть ли у вас более весомые доказательства, чем предположения бывшего председателя Совета по делам религий?»10 Публицист процитировал несколько отчетов Совета по делам религий, в которых упоминался агент «Антонов». Этот агентурный псевдоним был выбран митрополитом Филаретом при вербовке.

Глава XX

Возникновение раскола на Украине

В следующем, 1992 году, «Союз нерушимый, республик свободных» – СССР – распался, как колосс на глиняных ногах, превратившись в аморфный Союз независимых государств. Бывшие союзные республики, глядя на Украину, спешили заявить о своем выходе из СССР и спешно провозглашали независимость. Разрушительные процессы происходили и в РПЦ. Пытаясь остановить их, а не разрешить, весной был созван Архиерейский Собор РПЦ. Он проходил с 31 марта по 5 апреля. Основной вопрос, который стоял на повестке дня – утверждение Автокефалии Украинской Церкви. Собор не принял какого-либо решения: «Свободная и всеобъемлющая дискуссия, развернувшаяся на Соборе, показала, что большинство духовенства и верующих во многих украинских епархиях не приемлет идеи Автокефалии, в то время как в западных областях Украины она большинством поддерживается. Мы понимаем настроения и тех и других, искренне желая, чтобы полнота церковная вынесла на сей счет свое решение на очередном Поместном Соборе Русской Православной Церкви …Едиными устами и единым сердцем говорим: пусть воля православного народа Украины в отношении полной канонической независимости будет выражена через мирное, взвешенное, компетентное и по-христиански благочестивое обсуждение этого вопроса, без насилия, экстремизма и политического давления. Законный канонический порядок предоставления Автокефалии предполагает принятие соответствующего решения на Поместном Соборе в согласии со всеми Поместными Православными Церквами»1.

Роль митрополита Филарета в принятии Архиерейским Собором УПЦ Автокефалии была главенствующей. И это было последней каплей. Патриарх Алексий решил поддержать митрополита Владимира (Сабодана). Для синодалов РПЦ стало ясно, что предстоятель УПЦ неуправляем. Собор решил рассмотреть персональное дело митрополита Филарета (Денисенко). После долгих дебатов было принято решение об увольнении его на покой: «Архиерейский Собор был согласен в том, что митрополит Филарет как Предстоятель Украинской Православной Церкви не в состоянии уврачевать существующие разделения и настроения в Церкви. Собор принял к сведению заявление митрополита Филарета о его готовности во имя церковного мира на Украине подать прошение об освобождении от обязанностей Предстоятеля Украинской Православной Церкви. При этом он сказал: «Я даю архипастырское слово, что такой Собор (имелся в виду Собор, которому предстояло избрать Предстоятеля Украинской Церкви) будет проведен, что никакого давления не будет ни с чьей стороны. То, что его не будет с гражданской стороны, я уверен, но его не будет и с моей… Вы будьте уверены, что я не буду Предстоятелем». Свое обещание оставить Киевскую кафедру митрополит Филарет дал перед Крестом и Евангелием»2. Этому решению предшествовали жаркие споры, во время которых митрополит Филарет признал, что он на самом деле женат и имеет трех детей. Но тут же обвинил епископат РПЦ в содомии и в замалчивании этих проблем. Этим выступлением он окончательно восстановил против себя представителей многочисленного «голубого» лобби. Украинские епископы, обещавшие поддержать своего предстоятеля, предпочли промолчать. В результате митрополит Филарет уступил давлению большинства епископата и пообещал сложить свои полномочия.

После Собора была дана пресс-конференция для журналистов в Даниловском монастыре. Ее вел митрополит Крутицкий и Коломенский Ювеналий. После его выступления, я задал вопрос: «Ваше высокопреосвященство! А не получится ли так, что вернувшись в Киев, митрополит Филарет откажется от своих слов?» Митрополит Ювеналий с жаром начал убеждать журналистов, что этого не произойдет, поскольку митрополит Филарет дал клятвенное обещание, поцеловав крест и Евангелие. Вернувшись в Киев, он 14 апреля провел пресс-конференцию в Украинформагентстве, во время которой обвинил Архиерейский Собор в беспрецедентном давлении. Он заявил, что дал отцам Собора «неискреннее обещание оставить пост предстоятеля Украинской Церкви, на деле же намеревается сохранить его за собой до конца жизни». Московский Собор не смог решить проблемы Автокефалии для УПЦ – не было единогласия среди епископата РПЦ, значительную часть которого составляли украинцы. Было принято половинчатое решение – рассмотреть эту проблему на Поместном Соборе, который должен быть созван, согласно Уставу, в 1995 году.

Вернувшись в Киев, митрополит Филарет, вопреки данному обещанию, принялся за создание на Украине независимой церковной структуры. 7 апреля 1992 года, во время богослужения в киевском Владимирском соборе, он объявил об отказе сложить обязанности предстоятеля УПЦ. 14 апреля на пресс-конференции подтвердил, что Архиерейский собор в Москве прошел с нарушениями Устава об управлении и регламента РПЦ. Он утверждал, что его клятва была вынужденной, а потому недействительной. Он был якобы оклеветан соборянами и поэтому отказался уйти в отставку. И добавил, что будет возглавлять Украинскую православную церковь до конца своих дней. Однако сразу же возникла проблема – где найти епископов, которые бы поддержали опального митрополита? Это вечная проблема всех раскольников во все века. Митрополит Филарет решил ее довольно оригинально – он перешел под омофор Украинской Автокефальной Церкви, которую до своей опалы считал нелигитимной. А потом взорвал ее изнутри, уведя с собой часть епископата.

Первый президент Украины Леонид Кравчук

Администрация президента Леонида Кравчука оказывала поддержку митрополиту Филарету. Когда же он призвал украинских епископов собраться в его киевской резиденции, откликнулся лишь викарий Тернопольской епархии, епископ Почаевский Иаков (Панчук), наместник Почаевской лавры, изгнанный братией из обители. Митрополита Филарета отказались поддержать и те украинские иерархи, которые на Архиерейском соборе в Москве выступали поборниками Автокефалии. Спустя несколько месяцев к Филарету примкнул Львовский епископ Андрей (Горак). Он еще в начале июля с большинством духовенства своей епархии покинул УПЦ и перешел в УАПЦ. Во всех храмах Украины прекратилось поминовение митрополита Филарета во время богослужения, а Одесская епархия, ссылаясь на то, что неподалеку от города располагается патриаршая летняя резиденция, обратилась к патриарху Алексию II с просьбой принять ее в патриаршее управление. 30 апреля 1992 года в Житомире прошло собрание архиереев, духовенства, монашествующих, представителей православных братств и мирян УПЦ. Они обвинили митрополита Филарета в клевете на Архиерейский Собор и в клятвопреступлении, потребовав его отставки. Опальному митрополиту стало ясно, что он не сможет создать самостоятельную жизнеспособную церковную структуру.

Митрополит Владимир (Сабодан) сохранивший за собой пост управляющего делами РПЦ, умело и успешно развивал интригу. Оставаясь в тени, он направлял действия не только синодалов, но и украинских епископов, которым надоели претензии и метания митрополита Филарета. 6-7 мая 1992 года прошло расширенное заседание Священного Синода РПЦ. Митрополита Филарета пригласили в Москву. Он проигнорировал приглашение. Тогда Священный Синод предписал ему до 15 мая созвать Архиерейский собор УПЦ и подать на нем прошение об отставке. Синод запретил митрополиту Филарету до очередного Архиерейского собора УПЦ исполнять обязанности предстоятеля – созывать Синод, рукополагать архиереев, издавать указы и обращения. И предупредил, что если он откажется исполнить постановления Собора и решения Синода, то будет предан церковному суду. Эти решения были доведены до сведения верующих на Украине специальным Посланием патриарха и Священного Синода. В нем подчеркивалось, что эти решения не упраздняют самостоятельности УПЦ, дарованной Архиерейским собором РПЦ в октябре 1990 года.

Митрополит Харьковский и Богодуховский Никодим (Руснак)

Поскольку митрополит Филарет отказался подчиниться решению Священного Синода РПЦ, Синод 21 мая поручил старейшему по хиротонии среди украинских иерархов – митрополиту Харьковскому и Богодуховскому Никодиму (Руснаку) – созвать Архиерейский собор УПЦ для избрания нового предстоятеля. Митрополит Филарет отправил патриарху Алексию сообщение о том, что считает решения Синода «необоснованными и недееспособными». 26 мая 1992 года он собрал в Киеве своих сторонников на «Всеукраинскую конференцию по защите канонических прав Украинской православной церкви». Конференция, в которой не принял участие ни один из украинских епископов, отвергла майские решения Священного Синода РПЦ. Сторонники митрополита Филарета обратились с посланием к Константинопольскому патриарху Варфоломею I, в котором заявлялось об аннулировании акта 1686 года о передаче Киевской Митрополии из юрисдикции Константинопольской церкви в ведение Московского Патриархата. 30 мая митрополит Филарет направил патриарху Варфоломею личное послание, обвинив Москву в «антиканонической деятельности» и в том, что она «фактически учинила раскол в лоне Украинской православной церкви». Митрополит Филарет просил патриарха Варфоломея принять его под свою юрисдикцию.

А уже 27-28 мая 1992 года в Харькове в архиерейской резиденции, в Покровском монастыре под председательством митрополита Харьковского Никодима (Руснака) и в отсутствие митрополита Филарета состоялся Архиерейский собор Украинской православной церкви, в котором приняли участие семнадцать украинских иерархов. Лишь двое не смогли присутствовать из-за болезни. Собор состоялся, несмотря на противодействие президента Леонида Кравчука, требовавшего от руководства Харькова и области воспрепятствовать выборам нового предстоятеля УПЦ. Архиепископ Черновицкий и Буковинский Онуфрий вспоминал: «Собор проходил в атмосфере общего духовного подъема. Хотя из высших инстанций постоянно поступали телефонные звонки с угрозами и вызовы, после которых владыка Никодим возвращался белый, как бумага, но снова садился, брал себя в руки и продолжал вести Собор»3. На Соборе было выражено недоверие митрополиту Филарету. Собор принял решение сместить его с Киевской кафедры и должности предстоятеля УПЦ, «запретив ему священнослужение впредь до решения Архиерейского собора Матери-Церкви». Новым предстоятелем был избран митрополит Владимир (Сабодан). Ему отдали голоса шестнадцать епископов против двух. Предстоятели ряда Поместных Церквей вскоре после харьковского Собора направили телеграммы в адрес патриарха Алексия II – они признавали митрополита Владимира единственным законным первоиерархом УПЦ.

11 июня 1992 года для рассмотрения деятельности митрополита Филарета был созван Архиерейский собор РПЦ, на суд которого было представлено заявление украинского епископата, подписанное шестнадцатью иерархами. По итогам разбирательства, в ходе которого были доказаны все предъявленные обвинения, Собор постановил лишить митрополита Филарета церковного сана и всех степеней священства. Филарет своей отставки не признал, и в этом он получил защиту у украинских властей. Милиция совместно с членами организации УНА-УНСО не допустила в митрополичью резиденцию делегацию представителей УПЦ, которые пришли принять дела у низложенного Филарета. То же самое произошло у входа в кафедральный Владимирский собор, когда туда приехал новоизбранный предстоятель УПЦ – митрополит Киевский и всея Украины Владимир. Члены УНА-УНСО перекрыли подступы к храму и забаррикадировались изнутри. Чтобы избежать кровопролития среди православных, митрополит Владимир призвал не применять силу и отправился в Киево-Печерскую Успенскую лавру, которую боевики из УНА-УНСО не смогли взять штурмом, натолкнувшись на сопротивление монахов и верующих, на стороне которых выступило подразделение ОМОНа, «Беркут», прибывшее для обороны лавры от националистов. Владимирский собор, однако, остался в руках Филарета и его приверженцев.

Государственное вмешательство в церковные дела продолжилось. При поддержке президента, Леонида Кравчука, Филарет сохранил за собой контроль за денежными средствами УПЦ. Президент своим указом сместил председателя Совета по делам религий, Н.А. Колесника, и заменил его А.Л. Зинченко, сторонником Филарета. Кравчук и Зинченко объявили незаконными решения харьковского Архиерейского собора УПЦ. Президиум Верховной Рады Украины принял заявление, в котором харьковский Собор объявлялся не только незаконным, но и неканоническим.

«Патриарх» УПЦ КП Филарет (Денисенко)

Оказавшись в изоляции, Филарет решил внедриться в УАПЦ, которую еще недавно обличал как раскольническую. Он понимал, что создать новую церковную структуру он не сможет, поэтому прибег к способу, известному в медицине как миаз. Это болезнь животных и человека, вызываемая личинкой вольфартовой мухи при развитии ее в ранах или на слизистых оболочках. Самки мух откладывают от ста двадцати до ста пятидесяти личинок в нос, глаза, уши, на раны и язвы на теле животных (а иногда и человека) во время сна под открытым небом. Личинки у человека живут в ушах, носу, лобных пазухах, глазах. Быстро внедрившись в ткани, личинки разрушают их до костей. Паразитирование личинок сопровождается сильной болью, вызывает омертвение тканей и гангрену. Миазы очень болезненны и часто заканчиваются смертью. К подобному симбиозу прибегнул предприимчивый Филарет Денисенко.

25-26 июня 1992 года в киевской приемной Филарета (ул. Пушкинская, 36) прошло собрание нескольких епископов УАПЦ, а также депутатов Верховной рады Украины. Это собрание было пышно объявлено Объединительным собором двух церквей – УПЦ и УАПЦ. Решением «собора» УПЦ и УАПЦ были упразднены, а все их имущество, финансы и средства объявлены собственностью новосозданной структуры, названной «Украинская православная Церковь Киевского Патриархата». Ее предстоятелем решено было считать проживавшего в США патриарха УАПЦ Мстислава (Скрипника), которому было уже девяносто четыре года, а заместителем – митрополита Филарета (Денисенко), управляющим же делами – Антония (Масендича). Деятельностью УПЦ КП руководил Филарет, что позже привело к конфликту с бывшими иерархами УАПЦ, поглощенными УПЦ КП. 30 июня 1992 года делегация УПЦ КП прибыла в Константинополь. В состав делегации входили митрополит Филарет (Денисенко), митрополит Антоний (Масендич), архимандрит Валентин (Дажук), игумен Даниил (Чокалюк) и депутат Верховного Совета Украины Василий Червоний. После визита по одному из каналов Украинского телевидения прошла информация о признании вновь созданной структуры Вселенским патриархом. Константинополь опроверг это утверждение. Вселенский патриарх Варфоломей в июле 1993 года во время визита в Москву по приглашению РПЦ заявил, что признает только одного митрополита Киевского – Владимира (Сабодана).

После смерти в 1993 году патриарха Мстислава УАПЦ расторгла союз с УПЦ КП. С канонической точки зрения епископат УАПЦ не отвечал строгим церковным правилам. Среди епископов этой церковной структуры было немало запрещенных в служении или же грубо нарушивших монашеские обеты священнослужителей. Внедрение митрополита Филарета в УАПЦ подорвало ее и без того шаткое положение. Автокефальную Церковь возглавил Димитрий (Ярема), именовавшийся в УАПЦ уже патриархом, патриархом же УПЦ КП был провозглашен овдовевший священник Владимир (Романюк). В советские времена он был арестован и отбывал срок в лагерях за нарушение советского законодательства о религиях. Но и структура УПЦ КП оказалась неустойчивой: в декабре 1993 – январе 1994 года ее покинули пять архиереев: митрополит Антоний (Масендич), архиепископ Спиридон (Бабский), епископы Роман (Попенко), Софроний (Власов) и епископ Иоанн (Сиопко). Более того, они выступили с покаянным обращением к украинскому народу, в котором призвали бывшую паству вернуться в каноническую Церковь, ибо, заявляли они, Филарет и его лжецерковь «ведут их к вечной погибели». Все они были приняты в лоно УПЦ МП.

Патриарх УПЦ КП Владимир (Романюк)

В 1995 году патриарх Владимир (Романюк) умер. В октябре того же года Филарет (Денисенко) стал его преемником. В 1995 году он создал на территории России две структуры, получившие название «Российская православная церковь Киевского патриархата» (РПЦ-КП) и «Истинно-православная церковь Киевского патриархата» (ИПЦ-КП). Первыми епископами в России Филарет поставил изгнанных из РПЦЗ и лишенных сана по обвинению в раскольнической деятельности архимандрита Адриана (Старину) из Ногинска и архимандрита Иоасафа (Шибаева) из Обояни, а также Варуха (Тищенкова) из Тобольска. По признанию представителей УПЦ КП, создание «РПЦ-КП» обернулось неудачей – созданная «альтернативная» церковная структура оказалась нежизнеспособной. Однако интрига митрополита Владимира (Сабодана) получила дальнейшее развитие. В 1997 году по инициативе епископата УПЦ (МП) Филарет (Денисенко) был отлучен Архиерейским собором РПЦ от Церкви (сана он был лишен еще в 1992 году) и предан анафеме за «раскольническую деятельность». Однако Священный Синод РПЦ почему-то не передал дело митрополита Филарета на рассмотрение Общецерковного суда. Таким образом его отлучение и анафематствование не получило в церковном сознании должного канонического обоснования. Это упущение российских синодалов сделало возможным снятие с митрополита Филарета прещений Константинопольским патриархатом в 2018 году.

Глава XXI

После распада империи

1991 год стал знаменательным во всех отношениях. Рухнула советская империя, на протяжении семидесяти лет внушавшая ужас всему миру. В декабре этого же года добровольно сложил свои полномочия первый президент СССР, Михаил Горбачев. На бывшей территории СССР возникли новые государства. Русская Церковь полностью освободилась от тягостной опеки правительства. Но во главе нового государства, которое теперь называлось Российская Федерация, стоял выходец из КПСС, бывший партократ, Борис Ельцин. Отношение к нему среди политиков и сограждан было неоднозначным.

Александр Яковлев вспоминал: «Драма России, истоки которой лежат в большевистском прошлом, продолжается до сих пор. И пока нет оснований для вывода, что Россию императивно ждет нормальное демократическое будущее. Ельцин довольно лихо и громко начал реформы, но не смог завершить их. Та же двойственность, что и при Горбачеве. Ноги тонут в трясине прошлого. Да и природный революционаризм Ельцина в известной мере мешал эволюционному ходу реформ. В известной, но не в решающей. Борис Ельцин, осознанно или нет – в данном случае это не так уж и важно, – ничего не сделал для того, чтобы объединить отдельные ручейки демократических настроений в мощный поток организованной демократии. Труднообъяснимый парадокс, то ли он диктовался особенностями исторического момента, то ли характером президента, но получилось так, что Ельцин под прессом обстоятельств – недавних и нынешних, – отстаивая позиции реформ, в то же время практически отодвинул на политическую обочину демократические силы.

Борис Ельцин и Билл Клинтон

Пожалуй, для меня Борис Ельцин, при всей его кажущейся простоватости, является в какой-то мере загадочной политической фигурой. Внешняя открытость обманывает. Хотя он – и по образованию, и по воспитанию – из той же колоды, что и большинство членов высшего эшелона партийной власти последних десятилетий, да и сам он не пытался изображать из себя образованного и утонченного деятеля. В то же время обладает в высшей степени развитым «верхним» чутьем. Поражало, как он решал кадровые проблемы – неожиданно, смело, хотя и не всегда попадал «в десятку». Кадровых ошибок Ельцин натворил не меньше, чем Горбачев. В правительстве Бориса Николаевича нередко появлялись безликие фигуры, не способные ни делать что-то серьезное, ни соображать адекватно времени. А то и увольнял людей достойных, грамотных, преданных демократическим идеалам. …Бездумной является налоговая система, которая душит частное предпринимательство, постепенно уничтожает малый бизнес и фермерство. Ни правительство Черномырдина, ни все последующие так и не смогли осилить очень простую истину: чем ниже налоги, тем богаче народ и общество, тем сильнее государство»1.

Многих смущало еще в конце 80-х годов развязное поведение Бориса Ельцина на публике. Его окружение стремилось тщательно скрывать его пьянство. Но когда он бывал пьян, из подсознания вырывалось самое дурное – кураж и самодурство. Пословица гласит: «Пьян да умен – два достатка в нем». Ельцин, напившись, куражился, не отдавая себе отчета в том, где и с кем он в данный момент находится. «Президент слишком русский», – сказал о нем Солженицын. Не в укор, но и не в достоинство. «Власть для него – высшая ценность, оптимальная форма личного существования. Формированию чувства всесилия помогали не только характер, но и, как это ни парадоксально, упадок центральной власти при Брежневе, когда многие «первачи» стали всемогущими князьями, как нынешние губернаторы. Работоспособен до исступления, когда может, но ленив на анализ. И отсюда практика: куда кривая вывезет. А вывезла она к тотальному порабощению российского народа чиновничеством.

Царь царствовал, чиновничество правило. Царь хотел, а бояре могли. Царствовать насладительно, а вот править для государя слишком тягостно. Словом, заржавел Ельцин властью. Не было у него четкого понятия глубинных причин кризиса в России. Понимания не было, но чутье иногда спасало. Порой слова выпадали безотчетно, как у Чичикова. Брякнет, а потом жалеет. А порой и в саму правду врезался, но потом забывал об этом. Употребил однажды правильные слова «сталинский фашизм» да и запамятовал вскорости. А определение-то нужное, политически верное…

…Для России История выбрала сначала Горбачева, потом Ельцина… Как Ноя библейского перед всемирным потопом. Ной, как известно, был пьяницей. Ельцин тоже любил побахусить, то есть поязычничать, да не такой уж это грех, это простительный грех. Особенно на Руси по причине ее дремучевекового запоя с опохмельными бунтами, но бунтами особыми – на коленях»2. Почему Яковлев причислил библейского праведника Ноя к пьяницам остается секретом. Тем более сравнивать коммуниста Ельцина, которого весьа трудно причислить к праведникам, с Ноем очень спорно.

А.Н. Яковлев снисходительно относился к пьянству первого президента России. Но для страны этот порок оказался губительным – в подпитии Ельцин раздаривал (чаще всего – проходимцам) направо и налево заводы, нефтяные скважины, богатейшие месторождения. В годы его правления в России появились миллиардеры и миллионеры, которые обогатились в одно мгновение. Повальная приватизация, прокатившаяся по стране в начале 90-х годов, привела к обнищанию основной части населения. Александр Яковлев вспоминал: «Новый режим увязал в интригах, слухах, нашептываниях и подсиживаниях, которые по своим объемам и бессовестности превосходили все мыслимые границы. Хочу определенно сказать, что в составе перестроечного Политбюро подобного размаха мерзостей и представить было невозможно. Дворцовые интриги, конечно, существовали и тогда, но они были утонченнее и не столь наглые. Существо то же самое, но нынешние формы номенклатурных игр настолько подлые, что вера в человека испаряется еще быстрее, чем раньше»3.

Священник Глеб Якунин и Лев Пономарев

Летом 1990 года священник Глеб Якунин вместе с депутатом Верховного Совета РСФСР и основателем Российского христианского демократического движения, Виктором Аксючицем, находился в США. Там он встречался с представителями Русской Православной Церкви за рубежом. В том числе с предстоятелем РПЦЗ, митрополитом Виталием (Устиновым). В эти годы представители РПЦЗ активно открывали параллельные приходы на территории СССР. Аксючиц вспоминал: «Глеб Якунин яростно убеждал владыку Виталия активно открывать приходы РПЦЗ в СССР. Он считал, что Московская патриархия – давно уже не Церковь, ибо все ее руководство – агенты КГБ». В октябре 1990 года РХДД стало одним из инициаторов создания движения «Демократическая Россия» и вошло в него как коллективный член. Внутри «Демократической России» РХДД занимало особые – национал-либеральные – позиции. В августе 1991 года священник Глеб Якунин покинул ряды этой партии. В апреле 1991 года совместно с Демократической партией России РХДД создало Конструктивно-демократический блок «Народное согласие». Вместе с остальными партиями блока «Народное согласие» РХДД выступало за подписание Союзного договора и за сохранение в составе Союза максимально большего числа республик и территорий. В случае отделения республик от СССР Виктор Аксючиц считал необходимым пересмотр межреспубликанских границ в пользу России. С осени 1990 года священник Глеб Якунин стал сопредседателем координационного совета движения «Демократическая Россия», а с февраля 1992 года – сопредседателем Совета представителей движения «Демократическая Россия».

Слева направо – священники Глеб Якунин и Вячеслав Полосин. Верховный Совет СССР

После путча священник Глеб Якунин стал одним из членов Парламентской комиссии, которой было поручено разобраться в причинах путча и о роли КГБ в подготовке государственного переворота. Лев Пономарев позже вспоминал: «Парламентская комиссия была создана 6 сентября 1991 года. Нам надлежало изучить причины и обстоятельства путча и затем предложить соответствующие рекомендации касательно изменения законодательства Российской Федерации, ее силовых структур и некоторых государственных ведомств – чтобы события августа 1991 года не могли бы никогда больше повториться. Это была наша главная цель. Мы достигли ее работой в архивах КГБ и оглаской его оперативных документов. В частности, мы нашли доклады четвертого отдела Пятого Управления – того самого отдела, что занимался церковными делами. По нашему мнению, эти документы были составлены в довольно беспечной манере, что сделало задачу расшифровки имен агентов особенно сложной. Встал вопрос: нужно ли называть некоторых из них? Я думаю, что если мы честно и открыто скажем, что такие-то и такие-то люди должны быть удалены с государственных должностей, занимаемых ими благодаря их связям с КГБ, это будет правильно понято нашим обществом. Я настаиваю, чтобы это касалось лишь самого узкого круга бывших агентов, следовательно, не всех их. Чем раньше мы это сделаем, тем лучше. Конечно, все, что я сказал, касается руководства Церкви»4.

Отец Глеб посвятил немало времени и сил для разыскания документов, подтверждающих сотрудничество церковных иерархов с КГБ. Карточки агентуры были уничтожены, а к архивам КГБ его не подпускали. Оставались архивы ликвидированного Совета по делам религий и ЦК КПСС. В 1991 году Совет был лишен регистрационных, распорядительных и контролирующих функций. Он был призван обеспечивать «права граждан на свободу совести, их равноправия независимо от отношения к религии, равенства всех религий и вероисповеданий перед законом, соблюдения принципов отделения церкви от государства и школы от церкви, а также укрепления взаимопонимания и терпимости между религиозными организациями различных вероисповеданий внутри страны и за границей». А 14 ноября 1991 года Совет был упразднен. По сути, отцу Глебу оставалось довольствоваться лишь крохами. Но даже эти крохи были весомым доказательством, что КГБ контролировал всю деятельность иерархов РПЦ. Кое-какие находки стали просачиваться в прессу^5. РПЦ откликалась вяло.

«…На вопрос, в какой степени КГБ контролировал в прошлом деятельность Русской Православной Церкви митрополит Кирилл (Гундяев) ответил, что в условиях тоталитаризма и моноидеологии государство пыталось контролировать любую сферу общественной жизни, используя для этого все имевшиеся у него в наличии средства. Вопросами церквей и религиозных объединений у нас занимался Совет по делам религий. В его составе были, как стало ныне известно из прессы, сотрудники КГБ. В этом смысле, безусловно, можно говорить о жестком контроле и многочисленных запретах, которые калечили жизнь нашей Церкви. Но столь же непреклонно подавлялись и все другие формы общественного сознания. К сожалению, интервью в целом вызывает впечатление огульного осуждения служителей Церкви, что очень похоже на атеистические кампании в газетах и журналах на рубеже пятидесятых и шестидесятых годов, когда использовались обвинения в безнравственности духовенства для дискредитации Церкви и веры в глазах народа Правда, в те времена вместо связей с КГБ говорилось о связях с империализмом, но даже тогда не утверждалось, что порочащие связи имеет каждый второй священник…»6

Пик известности и популярности Парламентской комиссии по расследованию пришелся на первую половину 1992 года. В газете «Известия» 22 января 1992 года депутатом ВС РСФСР, Вячеславом Полосиным, был опубликован обширный материал «Вечный раб ЧК». В начале февраля в редакции журнала «Столица» прошел круглый стол, в котором участие принимали от Московской патриархии игумен Иоанн (Экономцев) и диакон Андрей Кураев, а также церковные инакомыслящие. Обсуждались во время «круглого стола» все точки зрения на проблему КГБ—Церковь. Публицист Александр Нежный был одним из немногих христиан, которые призывали не рубить сплеча: «Мы имеем дело с ситуацией уникальной, трагической. Непросто привести пример в истории христианской Церкви, когда вскрывается такое падение, обнажаются такие язвы. Но именно поэтому надо весьма сдержанно и очень трезво подходить к явлениям, которые сейчас стали достоянием общества. Потому что при всем том, что, как я сказал, является трагедией для народа, для общества и, в первую очередь, для Церкви, – при всем этом надо понимать чрезвычайно сложное положение священнослужителей. Не каждый из них, я думаю, шел на сотрудничество с КГБ… Наиболее яркие образцы такого служения партии и государству мы видим в лице митрополита Киевского Филарета, митрополита Волоколамского Питирима… Но многие несли эту повинность, как крест, и сейчас, я думаю, с большим внутренним облегчением воспринимают все последние известия. Архиепископ Саратовский Пимен (Хмелевской) написал мне недавно: «Иные из нас были, как солдаты, захваченные в плен, но не изменившие своему Отечеству, а многие были солдатами, которые это Отечество предали». И добавил, что нам не нужны ни «антоновы», ни «аббаты»…7

Священники Георгий Эдельштейн и Глеб Якунин на приеме у папы Римского Иоанна-Павла II

Парламентская комиссия открыла также, что и патриарх Алексий сотрудничал с КГД, избрав кодовое имя «Дроздов». Но этот факт не был предан общественной огласке, потому что, как считает Брюс Кларк, «о. Глеб Якунин… считал патриарха Алексия в некотором роде более просвещенной личностью, чем большинство его коллег по Священному синоду, организации из тринадцати членов, непочтительно называемой им «Митрополитбюро». Вполне возможно, что эта избирательная утечка информации помогла бы патриарху получить превосходство перед своими соперниками, когда бы это ему потребовалось»8.

Возникало ощущение, что иерархи РПЦ всячески стремились замять расследования Парламентской комиссии. Но как гром среди ясного неба прогремело интервью архиепископа Литовского и Вильнюсского Хризостома (Мартишкина), которое он дал корреспонденту газеты «Русская мысль», Михаилу Поздняеву, 24 апреля 1992 года. Недавно завершил работу Архиерейский Собор РПЦ, заседавший с 31 марта по 5 апреля 1992 года. Среди рассматриваемых на Соборе вопросов, помимо дарования Автокефалии Украинской Церкви, стоял вопрос и о работе Парламентской комиссии. Архиепископ Хризостом в интервью Михаилу Поздняеву поведал о своем выступлении на Соборе: «Среди нас, архиереев, а уж тем более среди священников, есть масса людей недостойных, аморальных. Вот эту их аморальность, пользуясь отсутствием у нас церковного суда, и использовал КГБ. Их защищали от нас, правящих епископов, чтобы мы не могли их наказывать в соответствии с канонами церковными… И вот я призвал на Соборе, чтобы мы сделали какое-то заявление о необходимости от всего этого очиститься. Тот, кто поступал недостойно, – чтобы мы сами применили к нему должные меры, как применили, допустим, к бывшему Хабаровскому епископу, Гавриилу. А дальше – по ходу поступления информации, документов, изучать эти вопросы глубже, полнее…

Истринский Арсений (Епифанов)

…Я был вынужден дать подписку, что буду информировать КГБ… Если я в донесениях о ком и говорил плохо – то прежде всего о врагах Церкви, о тех же КГБшниках, внедренных в Тело Церковное. Я их всех знал, потому что они и не таились. Их не нужно было высчитывать, а сразу видно было, кто из них настоящий агент. По поступкам. Потому-то о них я всегда говорил на собеседованиях в КГБ плохо. Я пошел на эти контакты, уже будучи епископом.. Пусть вскроют архив КГБ – посмотрят то, что я давал, и то, что на меня давали! И я уверен: чаша весов будет в мою пользу… Общественный строй сформировал нас всех так, что мы – испорченные в какой-то степени. И сегодня, пожалуй, нужно не требовать от нас, служителей Церкви, слишком многого, по максимуму…»9

Эти признания одного из наиболее уважаемых епископов РПЦ замолчать было невозможно. В апреле 1992 года Архиерейским Собором Русской Православной Церкви была создана Комиссия по изучению деятельности спецслужб в Русской Церкви. Ее главой был избран молодой епископ Костромской и Галичский Александр (Могилев). До своего роспуска в сентябре 1992 года Комиссия президиума Верховного Совета РФ по расследованию причин и обстоятельств ГКЧП обнародовала частное определение, подписанное председателем комиссии Львом Пономаревым: «Комиссия обращает внимание руководства РПЦ на антиконституционное использование ЦК КПСС и органами КГБ СССР ряда церковных органов в своих целях путем вербовки и засылки в них агентуры КГБ… Через посредство агентуры держались под контролем международные религиозные организации, в которых участвовала и РПЦ: Всемирный Совет Церквей, Христианская Мирная Конференция, Конференция Европейских Церквей. Член Политбюро ЦК КПСС, председатель КГБ СССР, Ю. Андропов, докладывал ЦК КПСС о том, что КГБ держит под контролем отношения РПЦ с Ватиканом. Такая глубокая инфильтрация агентуры спецслужб в религиозные объединения представляет собой серьезную опасность для общества и государства… Как показал государственный переворот 19-21 августа 1991 года, возможность использования религии в антиконституционных целях была реальной…

Несомненная вина в сложившемся положении – на КПСС и подотчетных ей органах государства. Но несомненно и то, что сами религиозные объединения не знают всей правды о своих сотрудниках. Люстрация церковной агентуры могла бы быть жестким, даже жестоким актом по отношению к Церкви, и без того много пострадавшей. Комиссия считает, что лучше если верующие сами найдут способ очищения от привнесенных антиконституционных элементов. Но, к сожалению, руководство Церкви до сих пор не высказало официального отношения к проблеме своей деполитизации. Референт патриарха Алексея II, диакон Андрей Кураев, объявил публикации о материалах Комиссии гонением на Церковь и даже «триумфом» самого КГБ («Московские новости» № 10 за 1992 год). Однако архиепископ Вильнюсский Хризостом по существу опроверг диакона Кураева и рассказал о своем восемнадцатилетнем сотрудничестве с КГБ. Ввиду отсутствия официальной точки зрения руководства Церкви Комиссия рекомендует внести в канонические и гражданские уставы запреты на тайное сотрудничество ответственных работников Церкви с органами государства. Ввиду отсутствия официальной точки зрения руководства Церкви Комиссия рекомендует внести в канонические и гражданские уставы запреты на тайное сотрудничество ответственных работников Церкви с органами государства, а также изучить предшествующую деятельность своих органов управления и международных отделов в свете соответствия этой деятельности конституционному принципу отделения Церкви от государства. Со своей стороны, для устранения опасности использования Церкви в антиконституционных целях, Комиссия предложила внести поправки в действующее законодательство, воспрещающие привлекать священнослужителей к оперативно-розыскной деятельности. Однако добиться практического исполнения этого положения можно только при запрете с обеих сторон – и со стороны государства, и со стороны самой Церкви. Комиссия выражает надежду, что РПЦ сможет преодолеть тяжелое наследие прошлого»10.

Проигнорировать частное определение Парламентской комиссии было очень трудно в те времена неслыханной свободы. Тем не менее, выводы и рекомендации комиссии были оставлены без внимания. 11 июня 1992 года был созван Архиерейский Собор – второй в том году. На нем рассматривались проблемы, связанные к расколом на Украине. Проблемы, связанные с сотрудничеством православных иерархов с КГБ, не рассматривались на Соборе. Хотя, казалось бы, в своих интервью архиепископ Хризостом провел четкое разграничение между двумя понятиями – «стукач» и «агент». «Стукач» – это состояние души, как выразился один остроумный человек. «Агент» – завербованный человек, часто в силу каких-то тяжелых личных обстоятельств. Достаточно было поднять архивные материалы КГБ, чтобы понять, кто «стучал» по велению сердца, а кто – скрепя сердце, вынужденно писал отчеты о своих зарубежных командировках, стараясь не опорочить тех людей, с которыми приходилось общаться. Созданная на весеннем Архиерейском Соборе комиссия оказалась мертворожденной. Не было проведено ни одного совещания. Роль первой скрипки в этой комиссии играл викарий патриарха – епископ Истринский Арсений (Епифанов). Он считал, что ни к чему поднимать архивы и разбираться в деяниях советского епископата. Более того, было оказано давление на председателя Верховного Совета РСФР, Руслана Хасбулатова, и осенью 1992 года Парламентская комиссия прекратила свою деятельность^11.

В бывших странах социалистического лагеря, а затем и в республиках Советского Союза постепенно начали раскрывать и публиковать архивы госбезопастности. В декабре 2017 года российский историк Андрей Берман опубликовал архивный документ 2 управления НКГБ СССР, в котором рассказывалось о планах чекистов «подобрать кандидатов» для отправки на Поместный собор РПЦ 1945 года. Этот собор стал первым после знаменитой «встречи Сталина со священниками» и фактической легализации советскими властями Московского патриархата и последним перед окончательной ликвидацией в качестве отдельной структуры Обновленческой церкви, созданной большевиками в 1922 году. В конце документа предписывалось: «Всем агентам из числа епископов, участников пред-соборного ноябрьского совещания по прибытии в Москву связаться с работниками 5 Отдела 2 Управления НКГБ СССР»12.

«Докладная записка о работе и поведении агентуры из числа епископата русской православной церкви на Украине» была составлена народным комиссаром государственной безопасности УССР генерал-лейтенантом Сергеем Савченко и адресована начальнику 2 управления НКГБ СССР, Петру Федотову. Она датирована 15 января 1946 года и содержит сведения о семи епископах, трое из которых признаны «ненадежными», а остальные – «честно работающими с нашими органами». В записке, которая, как следует из ее текста, была не единственным документом такого рода, упоминаются только агентурные клички иерархов. Однако описанные эпизоды их деятельности и другие детали позволяют с высокой долей вероятности установить личности этих людей. Эти и другие опубликованные документы ставят точку в споре о сотрудничестве РПЦ с органами ОГПУ-НКВД-КГБ. Остается надеяться, что, когда начнется процесс оздоровления РПЦ, эта проблема будет решена соборно, с учетом замечаний Парламентской комиссии.

Глава XXII

Октябрьский мятеж

Следующий, 1993 год, не принес России успокоения. Приватизация, или, как еще ее называли, «шоковая терапия», привела к обнищанию основных масс населения и обогащению небольшой кучки олигархов. Недовольство народа накапливалось, и с трибуны Верховного Совета РСФСР все чаще звучали обвинительные речи в адрес президента и его окружения. С каждым месяцем нарастало противостояние между окружением президента Бориса Ельцина и Верховным Советом РСФСР. В октябре противостояние вылилось в вооруженные бои, которые разворачивались в различных точках на территории столицы. Александр Яковлев вспоминал: «В ночь с 3 на 4 октября 1993 года я был за городом. Смотрел новости. Ясно было: вот-вот произойдет что-то страшное, несуразное. Но что? Никто толком понять не мог. Растерянность была очевидной и пугающей. Когда по телевидению показали беснующихся «трудовиков», меня охватило беспокойство. Повышенная агрессивность полупьяной толпы говорила о многом. Мы с сыном Анатолием немедленно поехали в город. Он вел машину. Город был пуст. Ни милиции, ни прохожих. Москва затаилась. Только семафоры «управляли» порядком. Позвонил в «Эхо Москвы», дал интервью, сказал, что по городу марширует фашизм во всей его мерзости. Дальнейшие события – атака на Останкино и мэрию, подстрекательские речи Макашова, зовущие к крови. Особенно пугало бездействие властей. Всякое приходило в голову. Сейчас немало споров об октябрьских событиях 1993 года. Не из демократического лагеря утверждают, что расстрел парламента – грязное дело. Конечно, мерзкое. Конечно, можно было найти выход из создавшегося положения без насилия. Конечно, профессионализмом власти в этих событиях и не пахло. Все это так.

Расстрелянный Белый дом. Октябрь 1993 года

Ну а фашиствующие молодчики, пытавшиеся захватить мэрию, Останкино силою оружия, лозунги, речи и призывы к насильственному свержению власти, кровь невинных людей? Как тут быть? И что должен делать Президент в этих условиях? Сочинять трактат о «чистой демократии», целоваться с макашовцами и анпиловцами или защищать еще очень хрупкий конституционный строй в стране? Тем более что и на сей раз мятежниками выступили реваншистские силы из большевистского стада»1.

Президент России Борис Ельцин, председатель Верховного Совета Руслан Хасбулатов и вице-президент Александр Руцкой

В сентябре патриарх Алексий II предпринял масштабную пастырскую поездку по России. Он решил посетить как можно больше российских епархий и к началу октября прибыть в США на празднование двухсотлетия Православия в Америке. Один из моих друзей, сопровождавший его в этой поездке, рассказывал, как тяжело переживал патриарх, видя руины монастырей и храмов на Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке. Первое отрадное впечатление он испытал, когда прибыл на остров Еловый, на котором проповедовал преподобный Герман Аляскинский и где он похоронен. Население острова, а их там проживает чуть меньше трехсот человек, радушно встретило вертолет патриарха и отвели его в храм. Состояние храма, радушие жителей и их молитвенный настрой вдохновили патриарха. Он успел посетить несколько островов Аляски, где проповедовал святой Иннокентий Московский. Всюду его встречали открытые храмы и радушные прихожане. Но поездку пришлось прервать, когда патриарх узнал, что ситуация в Москве накалилась до предела.

Виктор Аксючиц, председатель РХДД

Вернувшись в столицу, патриарх предпринял ряд попыток вмешаться в конфликт. В резиденции патриарха в Даниловском монастыре проходили переговоры представителей президента Бориса Ельцина и Верховного Совета РСФСР. Патриарх лично принимал участие в переговорах, стремясь примирить враждующие стороны. К сожалению, Отдел внешних церковных сношений предоставил на роль переговорщика от РПЦ крайне неудачную кандидатуру иеромонаха Феофана (Ашуркова). Он попытался вести переговоры с вице-президентом Александром Руцким и председателем верховного Совета, Русланом Хасбулатовым. В Даниловом монастыре продолжились переговоры представителей противоборствующих сторон, но они не привели к соглашению.

Октябрьский мятеж завершился расстрелом Белого дома, где укрылись мятежники, из танков. В это время я был в Москве. Видел вооруженных марширующих фашистских молодчиков, направлявшихся к Белому дому. Танки, обстреливавшие в центре Москвы парламент, приводили в шок. Казалось, что я вижу страшный сон, который должен немедленно оборваться. Иностранные телевизионные компании, установив телекамеры на крышах домов вокруг парламента, показывали текущие события в реальном времени. Позже я узнал, что, сидя в своей квартире у телевизора, неподалеку от Белого дома, и наблюдая обстрел парламента, скончался от сердечного приступа мой сокурсник, человек спортивный и физически крепкий. Александр Коржаков, начальник личной охраны президента, после танкового обстрела повел на штурм парламента бойцов спецназа. К вечеру бойцы начали выводить пленных защитников Белого дома. В этот день произошло крушение последних надежд на то, что Россия, после всех коммунистических кровавых экспериментов, сможет найти мирный выход. Этот день разделил общество надвое, на два непримиримых лагеря. В Белом доме находились и мои друзья – иеромонах Никон (Белавенец) и Виктор Аксючиц. В другом лагере – священник Глеб Якунин и Валентин Юмашев.

В конце сентября и начале октября 1993 года Российское государство пережило один из самых трагических политических кризисов в своей новейшей истории: противостояние исполнительной и законодательной властей. Пролилась кровь, но все-таки не случилось худшего – полномасштабной гражданской войны. Патриарх Алексий II понимал все сложности, связанные с жизнью Церкви в новой России. После торжеств, посвященных празднованию тысячелетия Крещения Руси, и неудавшегося путча 1991 года, страна пережила очередную катастрофу, которая надолго расколола общество. Ситуация октября 1993 года весьма показательна. Но патриарх сделал необходимые выводы, и с тех пор священнослужители РПЦ на территории России не принимают участия в политической жизни страны. Безусловно, патриарх понимал необходимость развивать духовное образование, поднимать образовательный и духовный уровень священнослужителей, строить новые храмы. Но он также понимал, что молниеносно этого не сделать, что уровень священников во многом не соответствует тем задачам, которые перед ними стоят. Патриарх не стремился революционным путем решить эти задачи. В результате катастрофы 1993 года прекратил существование Верховный Совет, была принята новая Конституция, проведены выборы в V Государственную Думу и Совет Федерации.

4 октября 1993 года у здания Моссовета собрались сторонники Ельцина. Митинговали и праздновали его победу. Выступили лидеры «Демократической России» – Лев Пономарев и Глеб Якунин. И вдруг, как гром среди ясного неба, 8 октября 1993 года на очередном заседании Священного Синода священник Глеб Якунин был лишен священного сана «за отказ подчиниться требованию о неучастии православных клириков в парламентских выборах». Он не признал законным это решение Синода и заявил, что непременно продолжит борьбу за «депутатский мандат в первый демократический парламент России». Однако первые выборы в Государственную Думу после упразднения Верховного Совета РСФСР продемонстрировали, что партия власти не пользуется поддержкой избирателей. Больше всего голосов – пятьдесят девять – набрала никому дотоле неизвестная Либерально-демократическая партия, созданная в недрах КГБ и возглавляемая талантливым демагогом, Владимиром Жириновским.

Священник Глеб Якунин

Реакция православного духовенства и мирян на это исключительной редкости событие была неоднозначной. Одни одобрили «извержение от сана» отца Глеба, другие посчитали это решение личной местью части епископата за раскрытие их сотрудничества с КГБ. Церковный историк Дмитрий Прспеловский вспоминал, что через несколько дней после заседания ноябрьского Синода, находясь на конференции, посвященной вопросам отношений Церкви и государства в Вашингтоне, Якунин «объяснил снятие сана как политическое гонение Синода лично на него за демократические взгляды и критику синодальной политики». Лишение сана было воспринято Зарубежной Церковью как преследование реакционным Синодом старого диссидента и узника брежневско-андроповских лагерей, борца за права человека. По мнению Поспеловского, «почву подобным кривотолкам подал сам Синод, нарушивший канонические правила и не прибегший к подлинному судопроизводству»2. На самом деле Священный Синод проявил не совсем понятную торопливость при рассмотрении дела священника Глеба Якунина. Согласно Уставу РПЦ его дело должен был рассматривать сначала епархиальный, затем общецерковный суды. И только после этого дело должно было поступить или в Священный Синод или же к патриарху, если священник принадлежал к клиру Москвы. Из-за множества нарушений Устава РПЦ вряд ли можно рассматривать решение Синода как канонически безупречное. Никто из власть предержащих не поддержал отца Глеба, не заступился за него перед синодалами.

Январь 1994 года. Депутаты Госдумы в осажденном Грозном

Александр Яковлев вспоминал об этом периоде правления Ельцина: «Лично я всегда относился к Борису Ельцину сочувственно, по принципу – не позавидуешь. Только с его характером и можно было забраться на танк, на котором приехали большевики снова оккупировать Москву, и с этого танка призвать народ России к борьбе с реваншистскими силами, ко всеобщей забастовке. Я согласен и с его решением о разгоне Думы в 1993 году, иначе пришла бы снова на нашу землю гражданская война. Тем самым практически Ельцин спас страну от нового национального позора. Только вот не сумел довести дело до конца. Что я имею в виду? Прежде всего его безответственно прохладное отношение к освобождению из тюрьмы мятежников, авантюристов, дважды пытавшихся совершить государственный переворот. Его ошибкой является и то, что не сумел настоять на запрещении политической деятельности компартии. Глубоко убежден, что не будь сегодня мятежники на воле, а компартия – в парламенте, дела в стране шли бы по-другому.

Промахи серьезные. Они из той категории, когда русские с энтузиазмом создают сами себе трудности, а потом их героически преодолевают. Я верю, что и на сей раз мы преодолеем трудности, которые сами себе создали. Мятежники вскорости уйдут с политической арены по возрасту, а КПРФ и родственные ей объединения тихо скончаются, растворятся, но при условии, что власти перестанут искусственно держать их на плаву. Но есть у Ельцина грех, которому не найти прощения. Это – чеченская война. Она преступна, а потому затемняет все остальное – хорошее и созидательное. Президент признал свою ошибку – это разумно. Говорят, что кто-то подвел его, а некто обманул. Возможно, и так. Но ответственность за содеянное лежит на президенте – и по должности, и по совести»3.

Для отца Глеба приказ Бориса Ельцина начать штурм Грозного 9 декабря 1994 года стал шоком. Вместе с другими депутатами Государственной Думы в январе 1995 года он прибыл в осажденный Грозный. Позже он вспоминал: «Кроме того, я хорошо помню по первой войне 1 января 1995 года, мы вместе с Сергеем Юшенковым в составе примерно пятнадцати (Сергей Адамович Ковалев там был и многие известные демократы), мы находились в подвале дудаевского дворца, когда российские танки вышли на площадь, когда началась эта страшная, жуткая война. И мы тогда пытались и, выступая там по радио, выступая открыто, мы пытались остановить эту безумную войну, которая на ход развития демократии в России сыграла и продолжает играть ужасную, тормозящую роль…» Тогда же произошло жестокое разочарование в харизме Бориса Ельцина, который после путча 1991 году не делал ничего, что могло бы предотвратить его повторение. Вспоминая народный энтузиазм 1990 года и влияние недавно созданной партии «Демократическая Россия», отец Глеб считал: «В 1990 году провели это собрание «Демроссии». Мы вели за собой сотни тысяч. Однажды было даже шестьсот тысяч народу, мы вели. И мы фактически привели к власти Ельцина. Мы, можно сказать, правящая партия были. Но что случилось с Ельциным? Ельцин, вы знаете, когда победил… к сожалению, он на юг в Сочи уехал отдыхать на два месяца. В самый ответственный момент, вместо того чтобы тут же распустить парламент, провести новые выборы, провести референдум, конституцию… Мы, демократы, были в большинстве, и мы за короткий срок могли принять основополагающие законы, в том числе и по земле, который в течение десяти лет оставался мучительным, неразрешенным вопросом. Если бы проблема земли была разрешена, рывок был бы вперед по-настоящему, демократия могла бы победить. Но окружение Ельцина, к сожалению, стало ему шептать: «Вас выбрал весь народ, никакую партию мы не должны поддерживать». И фактически дали команду, чтобы нам, «Демроссии», было перекрыто финансирование. Хотя когда мы шли на выборы, были абсолютно честные выборы. И в Первой Государственной думе была аналогичная ситуация»4.

Спустя полгода на очередном Архиерейском Соборе было принято решение: «Полагать допустимым членство в политических организациях «мирян и создание ими самими таких организаций, которые, в случае наименования себя христианскими и православными, призываются к большему взаимодействию с церковным Священноначалием. Считать также возможным участие священнослужителей, в том числе представляющих канонические церковные структуры и церковное Священноначалие, в отдельных мероприятиях политических организаций, а также церковное сотрудничество с ними в делах, полезных для Церкви и общества, в случае, если таковое участие и сотрудничество не носит характера поддержки политических организаций, служит созиданию мира и согласия в народе и церковной среде. Перед лицом политических разногласий, противоречий и борьбы Церковь проповедует мир и соработничество людей, придерживающихся различных политических взглядов.

Она также допускает наличие различных политических убеждений среди ее епископата, клира и мирян, за исключением таких, которые явно ведут к действиям, противоречащим православному вероучению и нравственным нормам церковного Предания. Невозможно участие церковного Священноначалия и священнослужителей, а следовательно, и церковной Полноты, в деятельности политических организаций, в предвыборных процессах – таких, как публичная поддержка участвующих в выборах политических организаций или отдельных кандидатов, агитация и так далее. Не допускается выдвижение кандидатур священнослужителей на выборах любых органов представительной власти всех уровней. В то же время ничто не должно препятствовать участию иерархов, священнослужителей и мирян, наравне с другими гражданами, в народных волеизъявлениях путем голосования. В истории Церкви имеется немало случаев общецерковной поддержки различных политических доктрин, взглядов, организаций и деятелей. В ряде случаев такая поддержка была связана с необходимостью отстаивания насущных интересов Церкви в крайних условиях антирелигиозных гонений, разрушительных и ограничительных действий инославной и иноверной власти. В других случаях подобная поддержка была следствием давления государства или политических структур и обычно вела к разделениям и противоречиям внутри Церкви, к отходу от нее части нетвердых в вере людей»5.

Эпилог

Последний звонок от него был за месяц до смерти – накануне его госпитализации в ЦКБ. Я хорошо знал окружение отца Глеба и его семью. Вспомнить, очистив его имя от вымыслов и в то же время отказавшись от приукрашиваний, – долг церковного историка. Он прожил долгую, полную событий жизнь – за восемьдесят лет успел сделать немало. Особенно ярки и продуктивны были периоды его жизни накануне ареста в конце 70-х годов прошлого столетия и в первые годы после крушения СССР. Обычно смерть расставляет все по своим местам, и люди начинают понимать не только масштаб личности, но живо ощущают пустоту, образовавшуюся после его ухода. Священник Глеб Якунин остался не только в памяти тех, кто его любил, но и в истории РПЦ и России. Вряд ли исследователь, занимающийся второй половиной XX столетия и началом XXI, сможет пройти мимо. Придет время, когда будут собраны, прокомментированы и изданы его работы. И тогда можно будет дать оценку того, что он успел сделать.

В наших беседах отец Глеб часто жаловался на епископат и духовенство созданной им альтернативной Апостольской Православной Церкви. Хотя это было лишь начало, но в нем уже со всей силой бушевали человеческие страсти, грозя разодрать его на части. Несмотря на разочарования, он оставался верен своему делу. Дробление созданной им Церкви началось при его жизни. И он болезненно переживал это, понимая, что разлетевшиеся осколки никогда уже не собрать воедино. Он стремился возвратить созданную им Церковь к апостольским временам. Это был тот идеал, к которому он стремился и который вынашивал в течение всей своей жизни – и во время заключения в Пермском концлагере, и в Якутской ссылке.

Октябрь 1993 года. Митинг в Москве. Второй справа – священник Глеб Якунин

Он всегда боролся до конца, никогда не сдавался. После синодальных прещений, не признав себя низложенным, отец Глеб в 1994 году был принят в «сущем сане» в неканоническую религиозную организацию «Украинская Православная Церковь – Киевский Патриархат». В то время Киевский патриархат возглавлял известный украинский правозащитник и узник советских политических лагерей, священник Василий Романюк (в монашестве – Владимир («патриарх Киевский и всея Руси-Украины»), хорошо известный Глебу Якунину еще с советских времен. После смерти патриарха Владимира (Романюка) в 1995 году, он не захотел оставаться в УПЦ КП и перешел в юрисдикцию «Российской Истинно-Православной Церкви», возводящей свое «иерархическое» преемство к неканонической «Украинской Афтокефальной Православной Церки». На ее основе и было создано «Движение за возрождение российского православия». Эти церковные структуры не были признаны ни одной из пятнадцати Православных Церквей. Их становление происходило с помощью интриг и подсиживаний. Они приглашали в свое лоно запрещенных епископов и священников, невзирая на их прошлое, которое в большинстве случаев вызывало немало вопросов. В такой атмосфере отец Глеб буквально задыхался.

В 1995 году, после того как он проиграл выборы во вторую Государственную Дума, создал «Общественный комитет защиты свободы совести». Он никогда не входил в круг политиков, близких к Борису Ельцину. Но всегда поддерживал президента. Решение Священного Синода о лишении его священного сана, а также падающий рейтинг Ельцина сыграли печальную роль в жизни отца Глеба. Решение Синода было принято вопреки Уставу РПЦ, в котором прописано, что прежде принятия подобных решений, дело должен расследовать Высший церковный суд. По сути Синод с канонической точки зрения превысил свои полномочия. Спустя два года отец Глеб вместе со Львом Левинсоном и Михаилом Осадчевым подал в Хорошевский межмуниципальный суд Москвы иск к Александру Дворкину, активному сотруднику отдела катехизации РПЦ. Дворкин затеял кампанию борьбы с протестантами и другими религиозными структурами, не относящимися к РПЦ. Иск требовал опровержения утверждений Дворкина как не соответствующих действительности и порочащих честь, достоинство и деловую репутацию ряда организаций – Общества сознания Кришны», Церкви Объединения», Богородичного центра». Но ситуация в стране быстро менялась. Островков свободы слова и убеждений становилось все меньше. Своеобразным экспертом на суде выступил православный священник Алексий Уминский, поддержавший Дворкина. Судебный процесс был проигран «Общественным комитетом».

На Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви, проходившем 19 февраля 1997 года, в отношении священника Глеба Якунина было принято определение, опять-таки нарушающее Устав РПЦ: «Освященный Архиерейский Собор констатирует, что Глеб Павлович Якунин не внял обращенному к нему призыву к покаянию и прекращению бесчинств, продолжал кощунственно носить священнические одежды, вступил в общение с раскольническим образованием лишенного всех степеней священства монаха Филарета (Денисенко), ныне отлученного от Церкви; продолжает возводить хулы на епископат, духовенство и верных чад Матери-Церкви, тем нанося ей ущерб. Освященный Архиерейский Собор, расследовав анти-церковную деятельность бывшего священника Глеба Якунина, на основании 28-го Апостольского правила, гласящего: «Аще кто епископ, или пресвитер, или диакон, праведно за явныя вины изверженный, дерзнет коснутися служения, некогда ему порученнаго, таковый совсем да отсечется от Церкви», а также 10-го правила Карфагенского Собора («Аще который пресвитер, противу епископа своего возгордясь, сотворит раскол: да будет анафема»), 14-го правила Сардикийского Собора, 4-го правила Антиохийского Собора, 13-го правила Двукратного Собора и 88-го правила святого Василия Великого, единогласно определяет: Отлучить Глеба Павловича Якунина от Церкви Христовой».

Священник Глеб Якунин и Лев Регельсон. Август 2013 года

Вновь отказавшись признать законность постановления священноначалия Русской Православной Церкви, Глеб Якунин продолжил служение в неканонических религиозных образованиях. В 2000 году он инициировал создание Апостольской Православной Церкви», возникшей после распада «Российской Истинно-Православной Церкви». В «Апостольской Православной Церкви» Г.П. Якунин был наделен саном «протопресвитера». В шутку называл себя – «священнопрещеннейший» Глеб Якунин. Он понимал, что высший епископат РПЦ мстит ему за те разоблачения, которые он предпринял после провала путча. Благодаря ему стали известны псевдонимы многих архиереев, которые сотрудничали с КГБ. Но он не чувствовал себя обиженным. Хотя, полагаю, в глубине души испытывал боль, когда «собратья» во Христе стремились вышвырнуть его за ограду Церкви.

Архиерейский Собор не принял во внимание прошлые заслуги священника Глеба Якунина перед Русской Церковью. Еще до ареста, в июне 1976 года, ему удалось сплотить представителей всех христианских конфессий СССР и обратиться к руководству страны, чтобы напомнить им об основных положениях Хельсинского соглашения. Представители СССР подписали это соглашение, но не думали исполнять его. Впервые за всю историю Русской Церкви священник напоминал о необходимости исполнять взятые на себя обязательства: «Существующие законодательство и практика в области религии противоречат и международным обязательствам, принятым нашей страной: Декларации прав человека, Конвенции о борьбе с дискриминацией в области образования, Заключительному акту Совещания в Хельсинки, в частности, таким их пунктам:

«Каждый человек имеет право на свободу убеждений и на свободное выражение их» (Декларация, ст. 19). «Каждый человек имеет право на свободу мирных собраний и ассоциации» (Декларация, ст. 20). «Образование должно содействовать взаимопониманию, терпимости и дружбе между всеми народами, расовыми или религиозными группами» (Декларация, ст. 26).

«Родители имеют право приоритета в выборе вида образования для своих малолетних детей» (Декларация, ст. 26). «…родители и, в соответствующих случаях, законные опекуны, должны иметь возможность… обеспечивать религиозное и моральное воспитание детей в соответствии с их собственными убеждениями» (Конвенция, ст. 5). «…государства-участники будут признавать и уважать свободу личности исповедовать, единолично или совместно с другими, религию или веру, действуя согласно велению собственной совести…» (Заключительный акт, принцип VII)».

В тексте Обращения к руководству СССР было заявлено: «Противоречия – очевидны. Поэтому нет ничего удивительного в том, что верующие нашей страны бывают вынуждены апеллировать к международным правовым и христианским организациям. И нет ничего удивительного, что дискриминация верующих не может не отзываться болезненно в сердцах сотен миллионов христиан всего мира – которым нельзя же отказать в праве проявлять интерес и сочувствие к своим братьям по вере. Но удивительно, что столь явно во вред собственному международному престижу само государство создает предпосылки для подобных апелляции».

Он до конца жизни оставался верен Хельсинским принципам. Когда в новой России наметился возврат к авторитаризму, Якунин в ноябре 2005 года вместе с другими участниками московской Хельсинкской группы обратился к лидерам Запада, выражая озабоченность преследованиями российских граждан по политическим мотивам. Среди жертв преследования государства фигурировали ученые Игорь Сутягин и Валентин Данилов, адвокат Михаил Трепашкие, студентка Зара Муртазалиева, предприниматели Михаил Ходорковский и Платон Лебедев. Отец Глеб, а также ряд других правозащитников выразили озабоченность по поводу разгоревшейся в России «шпиономании» и преследования российских ученых сотрудниками ФСБ. Якунин выступил за перенесение дела профессора Оскара Кайбышева из Башкирии в любой другой регион, так как, по мнению правозащитников, «дело Кайбышева» – еще одно сфальсифицированное ФСБ дело против российских ученых.

Лев Пономарев, лидер движения «За права человека», вспоминал: «Я восхищался его заслугами в борьбе с тоталитарной системой до перестройки. Он хотел, чтобы люди могли свободно молиться, чтобы в православной церкви не было чекистских соглядатаев. Он разоблачал священников в погонах и за это был отлучее от церкви, получил пять лет тюрьмы и семь лет ссылки. Ссылку сократила перестройка, его реабилитировали, снова приняли в церковь. Когда я стал председателем парламентской комиссии, которая расследовала деятельность КГБ, он попросился в нее войти, получил доступ к документам и вскоре создал свое направление – расследование деятельности спецслужб в церкви. Но церкви это не понравилось, и его вновь отлучили, уже во второй раз».

Последние годы мы часто встречались с ним в Киеве. Я в это время работал над книгой о священномученнике и исповеднике, архиепископе Ермогене (Голубеве). Всякий раз, приезжая в Киев, я старался выбраться на его могилу на Корчеватском кладбище. Владыка в последние годы своей жизни стремился выбраться из Белоруссии на родину – в родной его сердцу Киев, где прошли его детские и юношеские годы. После октябрьского переворота патриарх Тихон назначил его наместником Киево-Печерской лавры. Здесь он был дважды арестован, отбыл ссылку, а в 1929 году был приговорен к смерти. Год ожидал приведения приговора в исполнение. За это время поседел – смертный приговор в 1930 году был заменен. Он отбыл десять лет в советском концлагере, который располагался на территории бывшего Саровского монастыря. Отец Глеб встречался с владыкой  в начале 60-х годов, когда он управлял Калужской епархией. Но в те годы он недооценил подвига владыки. Когда я привез его на могилу архиепископа Ермогена, он отслужил литию. Вернувшись в Москву, настоял, чтобы владыка был причислен к лику святых в созданной им Апостольской Церкви.

Священник Глеб Якунин, автор книги и Лев Регельсон. Справа – Елена Волкова.

13 августа 2013 года

Летом 2013 года мы встретились в квартире его старого друга, Виктора Андреева. Приехал и Лев Регельсон. Петербургский культуролог Елена Волкова решила сделать фильм о правозащитной деятельности отца Глеба. Усадила нас троих на диван, и мы долго вспоминали церковную Москву 70-х годов. Позже она вспоминала: «Он был воплощением христианской теодицеи: любое зло в его глазах было беременно добром. Будущее, причем всегда ближайшее будущее, он видел как кардинальную реформацию Церкви и общества. Любил, когда его называли маленьким Лютером. Считал всех выдающихся священников реформаторами, верил, что и за пределами земной жизни человек продолжает преображать мир. Узнав о гибели отца Павла Адельгейма, скончавшегося 5 августа 2013 года, с надеждой написал:

О Павел, мученик святой!

Теперь прозреет и слепой:

Что ты великий реформатор

Поймет простец и узурпатор».

В последний раз мы увиделись на похоронах священника Николая Гайнова в сентябре 2013 года. Он позвонил, и я приехал в подмосковную Братовщину, где прожил с момента свадьбы всю жизнь отец Николай. Он был верным другом отца Глеба. Неразговорчивый, немногословный, он обладал поразительным качеством – был безмерно терпелив. Всегда отстаивал свою точку зрения, чего бы это ни стоило. Служил в подмосковном Царево, в уникальном Никольском храме-памятнике. Начало строительства храма относится к 1812 году. Храм был освящен в 1816 году. Архитектором при строительстве храма был Иван Васильевич Еготов – ученик В.И. Баженова и М.Ф. Казакова. Настоятель постоянно докучал отцу Николаю, писал на него доносы, но тот терпеливо переносил все придирки. Много читал и размышлял. Собрал богатую богословскую библиотеку. Исповедовался у отца Александра Меня. Внешне напоминал простого сельского мужика, дома ходил в фуфайке. Занимался огородом, любил собирать грибы. Солнечным сентябрьским днем пошел по грибы. Возвращался домой и, не доходя до дверей, неожиданно упал на тропку и мгновенно умер. Хоронили его в ограде Благовещенского храма в Братовщине, неподалеку от его дома. Отец Глеб не облачался, скромно стоял поодаль. Уход отца Николая был для него большой потерей. После похорон собрались в доме умершего, помянули. Незадолго до этого отец Глеб упал с велосипеда, сильно ударился. Видимо, повредил какой-то нервный центр, ведавший работой рук. С трудом орудовал ложкой и вилкой. А вот поднести рюмку ко рту уже не мог. Приходилось подносить ему. Но мыслил по-прежнему трезво и ясно. Это был последний год его жизни. 25 декабря 2014 года он скончался в возрасте восьмидесяти лет.

Он никогда не терял надежды, что ход истории развивается по замыслу Божьему. Он с восторгом воспринял крушение СССР. Надеялся на преображение России и понимал, что оно может произойти только через покаяние – постоянно призывал к нему, считал, что жертвы российских новомученников рано или поздно принесут свои плоды. Печалился, оттого что Россия с середины 90-х годов вновь начала превращаться в авторитарную державу. Никогда не терял надежды на вмешательство свыше: «Господь Бог, моя такая точка зрения, очень редко вмешивается в человеческую историю, и, в основном, Бог действует как бы незримо, и Дух Святой действует и помогает людям через человека, через людей. Но вот иногда в какие-то особые исторические моменты Бог начинает непосредственно действовать. Особенно явно это было в Ветхом Завете. В Новом – редкий случай. Может быть, сейчас новое тысячелетие, новый эон наступает. Вот когда Бог Сам как бы вмешивается. И мы видим, что Россия давно, казалось бы, должна снова упасть в эту бездну, погрузиться в рабство и в болото такого духовного состояния, в котором она находилась тысячу лет, но вот как-то Господь помогает. Поэтому есть надежда, что Бог все-таки протянет нам руку, и Россия воскреснет»1. Этой надеждой он жил и всю жизнь посвятил будущей, преображенной России.

Примечания

Предисловие

1 Гуардини Романо, «О Церкви», М., 1995, с. 36.

2 Флоровский Г.В., свящ. «О границах Церкви» в сб. «Избранные богословские статьи», М.2000, с. 159.

3 Издан объемный том «58-10. Надзорные производства Прокуратуры СССР. Март 1953-1991» (М., 1999). Он помогает понять, как развивалось и крепло инакомыслие в СССР после смерти Сталина. Осмыслению помогают и рассекреченные документы Верховного суда и Прокуратуры СССР, собранные в сборнике «Крамола. Инакомыслие в СССР при Хрущеве и Брежневе. 1953-1982» (М., 2005).

4 Более подробно см. Бочков Павел, священник. «Юрисдикционно-политические церковные расколы постсоветского периода» (М., 2010); Бочков Павел, священник. «Обзор неканонических православных юрисдикций XX-XXI вв. Т. 2: Реформаторские расколы: монография». – Издание 2-е, СПб., 2018; Бочков Павел, священник. «Революционно-реформаторские расколы» И Труди Кшвсько! Духовно! Академп. – К., 2009. № 10; Бочков Павел, иерей. «Обновленчество в наши дни. История возникновения и современное состояние неканонической юрисдикции «Апостольская Православная Церковь» И Рязанский богословский вестник № 1 (13), Рязань, 2016.

Глава I

1 Шмаина-Великанова Анна «О людях, «верных бессмертию»», опубликовано 30 апр. 2014 г., http://www.pravmir.ru

2 Там же.

3 Карелин Владимир Петрович (1897-1938). Член партии с 1931 года (в 1917 году – член партии эсеров). Родился в Одессе в семье учителя. В органах ЧК с 1921 года. Работал в ГПУ-НКВД Украины (начальник отделения Контрразведывательного отдела, в 1930—

1934 годах – помощник и зам. начальника Особого отдела, в 1933—

1935 годах – одновременно начальник Иностранного отдела). С 1935 года – майорначальник ОО УГБ НКВД БССР (подразделение военной контрразведки). С января 1937 года – замначальника 5-го (Особого) отдела Главного управления государственной безопасности НКВД СССР. Награжден орденами Красной Звезды (1936) и «Знак Почета» (1937). Арестован 29 июля 1937 года, расстрелян в сентябре 1938 года.

4 Шмаина-Великанова Анна «О людях, «верных бессмертию»», опубликовано 30 апр. 2014 г., http://www.pravmir.ru

5 После освобождения Бахтырев два года работал в Москве на заводе рабочим-гальванщиком. К этомуже периоду относится начало его писательской деятельности. С 1964 года работал в музее. С 1965 по 1968 годы работал в археологических экспедициях. В 1968 году перешел на работу в научно-исследовательский институт. 31 марта 1968 года скончался от инфаркта. В 1973 году П.Ю. Гольдштейн издал в Израиле небольшим тиражом книгу А.И. Бахтырева «Эпоха позднего реабилитанса». В 1998 году состоялась публикация рассказов Бахтырева в журнале «Континент» к семидесятилетию со дня рождения.

6 Шмаина-Великанова Анна «О людях, «верных бессмертию»», опубликовано 30 апр. 2014 г., http://www.pravmir.ru

7 На фронт в штрафную роту он попал из тюрьмы, потому что еще до войны юный Эня Слученков (1924-1956) связался с уголовниками. А в июне 1944 года оказался в плену и вступил в Русскую освободительную армию – армию генерала Власова. Воевал на Балканах с партизанами. Следующий шаг – немецкая разведшкола. А за несколько месяцев до конца войны подпоручик РОА Слученков сразу после заброски в тыл Советской армии попал в руки СМЕРШа и был осужден на десять лет лагерей. Отбывал срок в зонах особого режима – Дальлаг, Озерлаг, Степлаг, Кенгир. Лев Консон оставил в своих воспоминаниях выразительный портрет незаурядного человека, умевшего тихим словом останавливать назревающую поножовщину, способного послать своего товарища на убийство человека, которого сам считал провокатором. «Глеб считал себя христианином. Но верил как-то чудно. Нравилась ему поэма Некрасова, в которой Бог прощает грехи разбойнику за то, что тот убивает жестокого барина».

В Кенгире во время лагерного восстания Слученков возглавил службу внутренней безопасности лагерного «правительства» и до конца настаивал на обороне, на жесткой позиции восставших. Пойти на компромисс для него значило покориться. Людей могла объединить и сплотить только идея, стоящая выше любых различий. Это была идея прав человека и лозунг «Мы за советские законы, но против тех, кто их извращает». Кенгирские зеки, захватив лагерь, не пытались бежать; они ждали и требовали справедливости. Прибывшие из Москвы генералы – заместитель министра внутренних дел СССР, Сергей Егоров; начальник ГУЛАГа, Иван Долгих, и начальник Управления по надзору за местами заключения Прокуратуры СССР, Николай Вавилов, – не верили своим глазам: они ведут переговоры с людьми, которых они привыкли воспринимать как лагерную пыль. Но, для того чтобы сломить их, потребовалось ввести на зону танки. Руководители восстания были взяты живыми. Их судил Верховный суд Казахской СССР. По официальной информации, Энгельс Иванович Слученков был расстрелян 12 сентября 1956 года.

8 Лев Фейгелевич Консон после эмиграции стал печататься в лучших журналах русского зарубежья, издал книгу: Консон Л.Ф. «Краткие повести». – Paris : La Presse Libre, 1983. – с. 150.

9 Мень Александр, протоирей «О себе» – М., 2007 – с. 146.

Об этих особенностях Карелина вспоминал и его близкий друг, Лев Регельсон: «…Феликс, при всех его личных недостатках, – человек искренний, глубоко верующий и церковный по духу. Главным препятствием была дурная репутация Феликса в сочетании с его ужасным характером: вспыльчив, обидчив, нетерпим, порой просто груб. Впрочем, были у него и весьма положительные качества: отходчивость, готовность просить прощения и, главное, – исключительное дружелюбие и верность… Внешне это выглядело как своего рода «секта» и, конечно, элементы сектантского духа у нас были. Я ушел от Карелина, когда продуктивная работа себя исчерпала и начал усиливаться бесплодный и бессмысленный «вождизм» руководителя. Именно это в наибольшей степени, и совершенно справедливо, тревожило о. Александра» («Мой ответ о. Александру Меню», Регельсон Л.Л.).

10 Мень Александр, протоирей «О себе» – М., 2007, с. 116.

11 Шаламов В.Т. «Все или ничего. Эссе о поэзии и прозе» – СПб., 2015 г.– сс. 159-160.

Глава II

1 Якунин Глеб «Лицом к событию», беседа на радио «Свобода» от 20 апреля 2003 г.

2 Письма студента Александра Меня невесте, Наталье Григоренко, архив автора.

3 Там же.

4 Там же.

5 Там же.

6 Там же.

7 Там же.

8 Там же. Приокский заповедник располагался в Рязанской области, в двухстах километрах от Москвы. Там проходили практику в школьные годы Александр Мень и его друзья.

9 Там же.

10 Бибикова В. «Александр Мень – студенческие годы», в журнале «Охота и охотники», № 5. – 1993 г. – с. 10

11 ГА РФ, Ф. 6991, оп. 7, д. 178, лл. 37-39.

«Доверительно

СПРАВКА

о посещении Совета митрополитом Орловским и Брянским Палладием (Шерстенников П.Н.)

27 февраля 1968 г. Совет посетил митрополит Орловский и Брянский Палладий и был принят заместителем Председателя Совета т. Барменковым А.И. После взаимного приветствия Палладий сообщил, что он приехал на заседание Синода Патриархии, как временный член его. О себе сказал, что в 1966 г. перенес легкий инсульт, после которого первое время чувствовал себя плохо, но за последнее время состояние здоровья заметно улучшается. Раньше, говорит митрополит, начиная с мая и до октября ежедневно дважды купался в речке, а после болезни пока воздерживается от этого удовольствия. Далее рассказал о том, где и в какие годы он учился, служил в церквах и епархиях, назвал некоторых служителей культа, которых он знает лично и через других лиц и т.д. В частности, сказал, что когда архиерействовал в Иркутске, то там узнал будущих священников Глеба Якунина и Меня, которые часто посещали церковь. Оба они в ту пору учились в Институте по пушному делу, причем Мень по своим религиозным взглядам стоял над Якуниным и влиял на него. У Меня, – продолжал Палладий, – была набожная тетка – ученый, доктор-биолог, и, по-видимому, она в свою очередь влияла на него. Позднее стало известно, что Мень и Якунин уже священники, но встреч с ними не было…»

Палладий, митрополит Орловский и Брянский, в миру – Павел Александрович Шерстенников (1896-1976). Учился в Казанской духовной академии, во время Гражданской войны был призван в Красную армию. Учась в Казанском университете на медицинском факультете, в 1921 году был рукоположен митрополитом Казанским Кириллом (Смирновым) в сан диакона, а через год – в сан священника. Был исключен из университета как священнослужитель. Но не пошел вслед за своим духовным наставником. Он целиком и полностью поддержал митрополита Сергия (Страгородского). В 1930 году был посвящен во епископа Елабужского митрополитом Нижегородским Сергием. По его просьбе встречался с митрополитом Кириллом в 1934 году, когда того на полгода выпустили из тюрьмы. Эта встреча в Гжатске не принесла желаемых результатов – митрополит Кирилл отказался от предложенного митрополитом Сергием компромисса. С 1933 по 1938 годы Палладий последовательно был епископом Ржевским, Олонецким и Петрозаводским, затем – Калининским. 15 августа 1939 года был арестован и осужден Особым совещанием при НКВД на восемь лет исправительно-трудовых лагерей по печально знаменитой статье 58, пн. 10 и 11. Срок отбывал на Колыме, в лагерях Дальстроя. 15 августа 1947 года был освобожден и приехал в Новосибирск, где служил как священник. В том же 1947 году стал епископом Семипалатинским и Павлоградским. Затем был епископом Омским и Тюменским. С 1949 по 1958 годы – архиепископ Иркутский и Читинский. С 1959 года – архиепископ Саратовский и Вольский. С 1963 года – архиепископ Орловский и Брянский.

12 Священник Александр Мень «О себе» – М., 2007. – с. 88.

13 Там же, с. 87.

14 Священник Александр Мень «Дело Церкви – дело Божие», в кн. Бычков С.С. «Хроника нераскрытого убийства» – М., 1996. – сс. 160-161.

Голубцов Николай Александрович (1900-1963), священник, родился в семье известного церковного историка, А.П. Голубцова. Окончил в 1949 г. Тимирязевскую сельскохозяйственную академию, двадцать пять лет работал по специальности. В 1949 году был рукоположен во иереи. С этого времени и до конца жизни служил в храме Ризоположения и в малом соборе Донского монастыря. В своих воспоминаниях о нем С.И. Фудель писал: «Основное, что осталось во мне от отца Николая Голубцова и что особенно мне в нем дорого, – это то, что он несомненно имел «власть ключей». Это может показаться даже удивительным: был такой простой, такой «обыденный», не «иконописный» и в священстве точно продолжающий свою простую мирскую профессию агронома. Но все дело в том, что за этой внешней простотой лежал большой церковный подвиг. Священство свое он нес как служение людям для приведения их к Богу, к Церкви».

См. о нем: некролог в «Журнале московской патриархии», № 10 – 1963 г. – с. 22-23, а также – «Московский старец протоиерей Николай Голубцов» – М., 2008.

15 Священник Александр Мень «О себе» – М., 2007 – с. 72.

Глава III

1 Протоиерей Александр Мень «О себе» – М., 2007 – с. 111.

2 В это же время архиепископ Ермоген (Голубев) подготовил письмо на имя патриарха, в котором призывал его к пересмотру решений Архиерейского Собора 1961 года, сделавшего священника лишь наемником. Согласно этим решениям судьба священника целиком зависела от старосты, которая по своему усмотрению могла в любой момент расторгнуть с ним договор. Письмо было написано, его подписали еще девять епископов, и оно было направлено патриарху. Поэтому он просил священников повременить, не посвящая их в подробности, чтобы можно было совместно выступить против решений Собора.

Более подробно об этом см. Бычков С.С. «Освобождение от иллюзий», М., 2010.

3 Священник Александр Мень позже вспоминал: «Феликс был удивительным человеком, безумно темпераментным, страстным, могущим красиво складывать – как в народе говорят, «по книжке говорить» – много часов; человек со схематическим строем ума, который мог бы принести много пользы и для Церкви, и для дела, если бы не его безудержная натура. Он впервые появился еще в 1958 году, после того как вышел из тюрьмы по окончании срока (не реабилитированный), женился на актрисе, которая получила распределение в Иркутск, и отправился с нею туда, работать в театр. Там он узнал обо мне – я в это время жил в Иркутске, – пытался меня найти. По рассказам он составил превратное представление, воображал, что я какой-то визионер или мечтательно настроенный человек. В конце концов, Глеб его разыскал и привел его ко мне, уже на приход. Карелин отвел меня в отдельную комнатку и сразу стал рассказывать, как он сидел в одиночке, как там – тоскуя, разумеется, в этом малоприятном месте, – он начертил на стене почему-то шестиконечную звезду и стал над ней размышлять, медитировать, и оттуда у него возникли целые системы мироздания, системы искупления – в общем, всякое такое. Я на него смотрел с такой скорбью – как смотрят на умалишенных, – что он стал быстро все это дело смекать и уже больше мне всей этой «крутистики» не говорил.

Но Глеб был безумно им прельщен, и в Москве проходила целая волна восторгов вокруг Феликса. Он устраивал такие рассказы – толкования книги Апокалипсиса и Даниила, все ходили в полном упоении, а через месяц его почему-то выгоняли из дома. Так происходило и у Анатолия Васильевича Ведерникова, и у многих других. То есть он сначала производил исключительно хорошее впечатление, а потом – столь же исключительно отвратительное. (Это было уже в самом тексте, сноска не имеет смысла). У него была идея рукоположиться. Он объехал много городов, поскольку в Москве он жить не мог, он не был реабилитирован. Долго жил в Ташкенте… Все архиереи встречали его с распростертыми объятиями, но потом прогоняли».

Мень Александр, священник «О себе», М., 2007, сс. 141-143, 146-149.

После гибели протоиерея Александра Меня и выхода его книги «О себе», на нее откликнулся один из наиболее близких к Карелину людей – Лев Регельсон: «Наша однобокость в сочетании с самоуверенностью привела к самым печальным последствиям. Пока мы были вместе, сама атмосфера братской соборности удерживала нас от крайностей, приглушала наши худшие стороны и раскрывала лучшие. Многое изменилось, после того как мы разошлись по разным путям. Карелин «вляпался» (иначе и не скажешь) в «православный национал-коммунизм». Я долгие годы «выкарабкивался» из мистически-спиритуальных прельщений. Более осторожную и взвешенную линию выдерживал Виктор Капитанчук. В наибольшей степени нашему «монофизитскому мироотрицанию» всегда противодействовал о. Глеб Якунин. Его, на мой взгляд, часто «заносило» в этическую нетерпимость и политический «активизм», но все же он среди всех нас в наибольшей степени оставался «халкидонцем». О. Глеб не формально, а по существу принимал, как в Иисусе Христе, так и в текущей жизни, оба начала: божественное и человеческое, – не пытаясь умалить одно из них в пользу другого. Может быть, именно благодаря этой его способности сохранять равновесие между крайностями (при всей внешней горячности) он всегда сохранял дружеские отношения с о. Александром – даже в период наибольшего обострения конфликта.

Ясно, что без определенной изолированности от окружающего мира была бы невозможна длительная духовная сосредоточенность, столь характерная для карелинской школы. Внешне это

выглядело как своего рода «секта» – и, конечно, элементы сектантского духа у нас были. Я ушел от Карелина, когда продуктивная работа себя исчерпала и начал усиливаться бесплодный и бессмысленный «вождизм» руководителя. Именно это в наибольшей степени, и совершенно справедливо, тревожило о. Александра. Мы могли стать сектой – все предпосылки для этого были налицо. Ничего удивительного и нового в этом нет: вокруг всякого духовно одаренного и деятельного человека в Церкви с какой-то почти роковой неизбежностью начинает вырастать что-то сектообразное. Удивительно другое – то, что мы сектой все же не стали!» http://skurlatov.livejournal.com/327853.html, 2007.

4 Карелин Ф. «Рубикон перейден», самиздатский журнал «Слово» № 1 – 1988 г.

5 Телеграмма священника Глеба Якунина, «Вестник РХСД» № 100 – 1971 г. – с. 326.

Там же было опубликовано извинение Н.А. Струве: «Приношу извинения свящ. Глебу Якунину в том, что в ответе Р. Гулю (Вестник, № 99, стр. 47), походя и на основании слухов, правда широко распространенных и заслуживающих доверия, коснулся той сложной психологической ситуации, в которой оказались авторы исторических писем Сов. правительству и Патриарху Алексию. (Напомним, что неправедное и жестокое запрещение, наложенное Патриархией на о. Г. Якунина и о. Н. Эшлимана, до сих пор не снято.) Признаю, что, не имея точных сведений и достоверных данных, не следовало касаться личной судьбы о. Г. Якунина и Ф. Карелина в полемической заметке» – с. 327.

6 Протоиерей Александр Мень «О себе» – М., 2007 – сс. 146-150.

7 Там же, сс. 150-151.

8 Там же, сс. 151-152.

9 18 июля 1961 года архиепископ Тульский и Белевский Пимен (Извеков) выступил с докладом на Архиерейском соборе, в котором предложил внести изменение в «Положение об управлении РПЦ», полностью устранив настоятелей храмов и епископов от хозяйственной деятельности (что фактически противоречит канонам). Поскольку епископы не были предупреждены, что состоится Архирейский собор и не были извещены о повестке дня, для многих доклад архиепископа Пимена оказался полной неожиданностью. Те, кто подписал внесение изменений в Устав РПЦ, вряд ли отдавали себе отчет в том, к каким последствиям это может привести. После этого начался карьерный рост архиепископа Пимена. В 1966 году он был митрополитом Крутицким и Коломенским, управляющим делами РПЦ, и ему было поручено разобраться с делом двух священников.

10 Письмо двух священников начиналось обращением: «Ваше Святейшество!» и было адресовано «Его Святейшеству, Святейшему Патриарху Московскому и всея Руси Алексию».

Впервые в России полный текст письма двух священников опубликован в книге – Бычков С.С. «Освобождение от иллюзий» – М., 2010 – сс. 460-503.

11 Это утверждение не совсем верно. Поскольку письмо двух священников было послано не только патриарху, но и всем епископам РПЦ, то были и отклики со стороны епископата. В поддержку двух священников выступил архиепископ Пензенский и Саранский Феодосий (Погорский). Он направил письмо патриарху, в котором просил его «…оказать милостивое снисхождение к их горячности и дерзновению, все же происходящих из добрых побуждений правдолюбия и ревности по Бозе…». Он же написал письмо священникам Якунину и Эшлиману, которые были перехвачены сотрудниками КГБ и переправлены в Совет по делам религий.

В защиту священников выступил и архиепископ Новосибирский и Барнаульский Павел (Голышев), направив письмо архиепископу Таллинскому и Эстонскому Алексию (Ридигеру), который в тот период был управляющим делами РПЦ.

См. Бычков С.С. «Освобождение от иллюзий» – М., 2010 – сс. 504-508.

Там же, с. 153.

12 «80 лет протоиерею Александру Меню. Вспоминает протоиерей Владимир Тимаков», http://www.pravmir.ru/istorii-ob-ottse-aleksandre

13 Протоиерей Александр Мень «О себе» – М., 2007 – сс. 153-154.

14 Струве Н.А. «Историческое событие» – Вестник РСХД № 81 – 1966 г.

Глава III

1 Протоиерей Александр Мень «О себе» – М., 2007 – сс. 112, IMUS.

2 Тамже, с. 116.

3 Там же, сс. 155-157, 166-170.

4 Тамже, с. 170.

5 Регельсон Л. Л. «Мой ответ о. Александру Меню», www. apocalyptism. ru/Mihail.htm

6 Там же.

7 Протоиерей Александр Мень «О себе» – М., 2007 – сс. 172-173.

8 Там же, сс. 173-174.

Глава V

1 Записка в ЦК КПСС председателя КГБ СССР, А.Н. Шелепина, и председателя Совета по делам Русской православной церкви, В.А. Куроедова И Исторический архив № 1 – 2008 г. – с. 51-52.

2 Архимандрит, впоследствии митрополит Никодим (Ротов) (1929-1978), до сих пор является фигурой таинственной. С одной стороны он активно сотрудничал с богоборческими властями СССР, с другой – стремился проводить в Русской Церкви политику «аджорнаменто», которую проводил в Католической Церкви папа Иоанн XXIII. В отличие от архиереев, которые были хиротонисаны в довоенный период, он принимал активное участие во внешнеполитической деятельности СССР, исполняя порой сомнительные поручения властей. В то же время стремился отвоевать большую свободу для РПЦ. Дело митрополита Никодима в архиве Совета по делам религий составляет всего 16 страниц. И это лишь его заявления с просьбами выдать визу в ту или иную зарубежную страну. К примеру, дело архиепископа Павла (Голышева) состоит из четырех увесистых томов. Скорее всего, основная часть его дела засекречена и хранится в архивах ФСБ.

Первым из церковных иерархов РПЦ начал активно налаживать отношения с Ватиканом митрополит Никодим (Ротов). Хотя он не был по должности ректором Ленинградских духовных школ, таковых при нем как при митрополите Ленинградском сменилось четверо, пока в 1975 году это место не занял в сане архимандрита выпестованный им Кирилл (Гундяев), ставший на следующий год епископом Выборгским. Весной 1978 году по ходатайству митрополита Никодима он был возведен в сан архиепископа. Митрополит Никодим фактически руководил всеми сторонами жизни ЛДАиС.

3 Его близким другом и информатором был иезуит Мигуэль Арранц (1930-2008), для которого он добился многого – сделал его профессором ЯДА и представлял возможность преподавания в ленинградских духовных школах. Арранц, читал в 1969-1979 годах курс византийской литургики в ЯДА, он считался ведущим специалистом в этой области. В 1975 году, после того, как он защитил в ЯДА магистерскую (не в нынешнем смысле, а в дореволюционном) диссертацию (он и без того был доктором восточноцерковных наук Папского восточного института в Риме), патриарх Пимен утвердил его в звании профессора. Они с Никодимом были ровесниками, и архимандрит быстро приобрел преданного друга, который непоколебимо был убежден в своей миссии – он считал, что именно ему предстоит возвратить православных в лоно Католической Церкви. Отец Арранца в годы гражданской войны в Испании воевал против Франко, но не был коммунистом. Сын унаследовал симпатии отца к коммунизму. По этой причине в свое время ему пришлось покинуть русский лицей-интернат святого Георгия в Медоне (Франция), где он преподавал мальчикам основы христианства.

4 Отдел внешних церковных сношений РПЦ всегда рассматривался внешней разведкой КГБ как филиал внутри Церкви. Каждая зарубежная поездка патриарха или любой другой церковной делегации обставлялась таким образом, что большинство ее членов были сотрудниками КГБ. Они представлялись как референты и переводчики. Иерархи не пользовались доверием властей, поэтому считалось, что за ними следует тщательно присматривать, особенно за рубежом.

5 Дикарев Алексий, диакон «Наблюдатели Русской Православной Церкви на II Ватиканском соборе: предыстория». Журнал «Церковь и время», 2013, № 62, с. 112. Исследователь, быть может, оказался единственным, кому предоставили возможность работать в закрытом архиве ОВЦС МП. И он максимально использовал эту возможность. С другой стороны автор данного труда использовал часть секретной переписки иезуита Мигуэля Арранца с архиепископом Никодимом (Ротовым), преданной гласности сотрудниками КГБ. Эта переписка была частично опубликована в книге И. Бончковского «Царство от мира сего». М., 1976. Объединив данные Дикарева с секретной перепиской католического профессора Арранца и архиепископа Ярославского Никодима, мы получили восстановить более полную картину того, как развивались взаимоотношения РПЦ и Рима в этот период.

6 Тамже, с. 112.

7 Тамже, с. 112.

8 В журнале Московской Патриархии № 5 за 1961 год появилась довольно жесткая редакционная статья Non possumus (Мы не можем), которая, перечислив обычные пункты православной критики католицизма, отвечала на приглашение кардинала: «Московская Патриархия отвечает кардиналу Беа: Non possumus». Статья считалась редакционной, но была написана по поручению владыки Никодима (Ротова) ответственным секретарем ЖМП А.В. Ведерниковым. Это был официальный отказ РПЦ на предложение кардинала Беа прислать на Ватиканский Собор наблюдателей, который позже был пересмотрен.

9 Дикарев Алексий, диакон «Наблюдатели Русской Православной Церкви на II Ватиканском соборе: предыстория». Журнал «Церковь и время», 2013, № 62, с. 112.

10 Гордун, священник Сергий. «Русская Православная Церковь при Святейших патриархах Сергии и Алексии», ВРХД № 158, 1990, с. ПО.

11 Цит. по Чумаченко Т. А. «Государство, Православная Церковь, верующие. 1941-1961 гг.» М., 1999, с. 202.

12 Анатолий Ведерников, ответственный секретарь Журнала московской патриархии, нашел агентство, в котором заказывал вырезки из периодической печати, а также сведения о выпуске атеистической литературы. За небольшую плату оно присылало в редакцию ЖМП все, что публиковалось тогда в СССР против религии. К концу 50-х годов агентство перестало присылать вырезки, поскольку уже не справлялось с задачей. Не было газеты областного или районного уровня, которая бы не печатала атеистических материалов. Священник Александр Мень подсчитал, что в эти годы в день выходило ежедневно 6-7 книг атеистического содержания миллионными тиражами. Он вспоминал: «Храмы закрывались при самых безобразных обстоятельствах. В них вламывались прямо в шапках и бросались все ломать вокруг. Я не могу сказать, я даже отрицаю, что свыше было дано указание закрывать храмы так по-хамски. Было сказано: закрывайте культурными способами, щадя чувства верующих…»

Мень, священник Александр «Воспоминания», журнал «Континент», 1996, № 88, сс. 255-256.

13 Дикарев Алексий, диакон «Наблюдатели Русской Православной Церкви на II Ватиканском соборе: предыстория». Журнал «Церковь и время», 2013, № 62, с. 113.

14 Из доклада В. А. Куроедова на Всесоюзном совещании уполномоченных совета. 12 апреля 1960 г. И Отечественные архивы. 1994. № 5. С. 62.

15 Дикарев Алексий, диакон «Наблюдатели Русской Православной Церкви на II Ватиканском соборе: предыстория». Журнал «Церковь и время», 2013, № 62, с. 113.

16 Там же, с. 115.

17 Тамже, сс. 120-124.

18 Бончковский И.Ю. «Царство от мира сего», М., 1976. С. 62.

Для написания этой книги, которая должна была по замыслу Виктора Титова, заместителя председателя Совета по делам религий, «открыть глаза» ответственным работникам ЦК КПСС на «подрывную» деятельность митрополита Никодима, были открыты архивы ОВЦС МП. В книгу вмонтированы фрагменты частной переписки Мигуэля Арранца с архиепископом Никодимом. Причем, архиепископ Никодим фигурирует в ней как «Кассиан, епископ Катанский», лицо реальное, в то время ректор Свято-Сергиевского богословского института, бывший наблюдателем на Ватиканском Соборе. А корреспондент архиепископа Никодима значится как «Чезаре, пресвитер Римской Церкви». Самое забавное, что последнее письмо Арранца датировано осенью 1965 года, когда владыка Кассиан был уже мертв. В книгу Бончковского вмонтированы также письма румынского архимандрита Андрея Скримы, которые он, якобы, пишет, участвуя в работе Собора, митрополиту Илинопольскому и Тирскому Мелитону (Константинопольский патриархат). Скорее всего, Скрима был завербован КГБ и был тайным осведомителем.

19 Там же, с. 63.

20 Священник Александр Мень так оценивал деятельность митрополита Никодима в 1982 году: «Одной из главных его положительных черт была способность не успокаиваться, искать, широта экуменического размаха, энергия. Но мыслил он часто старыми категориями, думая, что создает «политику». А на этом пути любого ждет крах. Его взгляды на священство во многом менялись и под конец приняли очень симпатичные очертания. Но на практике в его окружении выращивали в основном карьеристов. Он думал, что это будет эффективный инструмент, но оказалось, что на таких людей рассчитывать нельзя (как и следовало ожидать)».

Мень Александр, протоиерей, «Дело Церкви – дело Божие», в сб. «Преодоление удушья», М., 2016, с, 262.

21 «К снятию анафемы 1054 г.» И ЖМП. 1966. № 2. С. 4.

22 За все время работы Ватиканского Собора на нем присутствовали наблюдатели 9-ти Поместных православных Церквей. Постоянными наблюдателями со стороны РПЦ на Соборе были: протоиерей В. Боровой (все сессии), протоиерей И. Илич (2-я сессия), доцент ЛДА протоиерей Л. Воронов (3-я сессия) и архимандрит Ювеналий (Поярков) (4-я сессия). На Соборе присутствовала также делегация наблюдателей от РПЦЗ: еп. Женевский Антоний (Бартошевич), протоиереи И. Троянов и С. Гротов, а также делегация от Свято-Сергиевского богословского института в Париже – ректор епископ Катанский Кассиан (Безобразов), а также профессор Свято-Владимирской семинарии (Северо-Американская митрополия) протоиерей А. Шмеман.

23 ЦА ФСБ, Ф.5, оп. 67 д.963 лл.75-78. Ведомственное письмо под грифом «Секретно», адресованное в ЦК КПСС и подписанное лично председателем КГБ Юрием Андроповым 25 марта 1974 года. Судя по агрессивному настрою, письмо было подготовлено заместителем Совета по делам религий генералом КГБ Виктором Титовым. Это была первая попытка «открыть глаза» руководящим партийным работникам ЦК КПСС на роль митрополита Никодима. В этом письме Юрий Андропов рассматривает Ватикан и католичество как злейшего врага СССР. Не упоминается, что диссертация митрополита Никодима была посвящена папе Иоанну XXIII, с которым он встречался лично и который произвел на него неизгладимое впечатление. Как впрочем, не упоминается имя самого митрополита. Титов прекрасно понимал, что за его спиной стоят определенные партийные чиновники, а также сотрудники контрразведки КГБ, поддерживавшие митрополита. Поэтому он решил направить основной удар на рядовых священников. Вот, мол, до чего дошло дело – бесправные православные священники и те тянутся к Ватикану! Упомянуты в письме и угроза со стороны украинских греко-католиков, как ярых врагов СССР.

Митрополит Никодим понимал, что РПЦ находится в глубоком и затяжном кризисе и жаждал подлинного обновления Церкви. Подобно папе Иоанну XXIII, митрополит Никодим мечтал о “русском аджорнаменто” (приведение Церкви в актуальное состояние в соответствии с требованиями времени). И своеобразно пытался обновить Русскую Церковь. Если до него хиротонисали преимущественно стариков, то он добился того, что в Русской Церкви появились молодые епископы. Благодаря смягчению отношений между РПЦ и Ватиканом стало возможным освобождение в 1971 году венгерского кардинала Йожефа Виндсенти, который в течение 15 лет укрывался в американском посольстве в Будапеште от преследований коммунистов.

Это письмо председателя КГБ далеко от тогдашней реальности. Но оно свидетельствует о том, что руководство КГБ было всерьез обеспокоено деятельностью митрополита Никодима (Ротова). Московские священники, друзья отца Александра Меня, продолжали время от времени общаться. С «политикой» митрополита Никодима их ничто не связывало и они не принимали в ней никакого участия. Но генералу Титову важно было обратить внимание партийных органов, что отношение РПЦ к Ватикану серьезно изменилось в лучшую сторону за последнее десятилетие. Это письмо – первая ласточка, свидетельствующая о закате эпохи митрополита Никодима. Кстати, это первое сохранившееся упоминание имени отца Александра Меня в архивных материалах КГБ.

Глава VI

1 «Крамола. Инакомыслие в СССР при Хрущеве и Брежневе. 1953-1982». М., 2005, с. 53.

2 «О. Всеволод Шпиллер. Страницы жизни в сохранившихся письмах». М., 2004, сс. 247-248.

3 Там же, сс. 322-323.

4 Солженицына Н.Д. цит. по книге Эллис Джейн, «Русская Православная Церковь. Согласие и инакомыслие», Лондон, 1990, сс. 43-44.

5 Желудков Сергий, священник, «Литургические заметки», М., 2004, сс. 7-8.

6 Там же, с. 10.

7 Его книги до сих пор вызывают споры. Особенно востребованной оказалась его книга «Литургические заметки». Написанная почти полвека назад, она но не только не устарела, напротив – приобрела актуальное звучание в начале XXI столетия. Она выдержала три издания (первое в 2003 году, второе, расширенное в 2004 году, третье – в 2018). Автор этих строк издал эту книгу тиражом в тысячу экземпляров. Летом 2004 года подготовил второе издание, расширив его за счет переписки отца Сергия и его открытых писем академику Андрею Сахарову. Оба издания были мгновенно раскуплены.

8 «Христианство и атеизм. Личная переписка», Цоликон, 1980, т. I. В Брюсселе Кронидом Любарским в 1982 году была издана его переписка с отцом Сергием под тем же названием – «Христианство и атеизм». В эту книгу вошли письма правозащитника Григория Подъяпольского к Крониду и отцу Сергию, а также письма анонимных корреспондентов, в том числе и три письма отца Александра Меня.

«Общая исповедь» была издана дважды – в сборнике «Три праведника» в 1998 и переиздана в 2002 годах.

9 Красин В.А. Суд. New York, Chalidze Publications, 1983. с. 52.

10 Шейнина Г.А. «Разговоры с С.А. Желудковым в кн. «Почему и я христианин?», СПб., 1996, с. 374.

11 Каганович Ю.Я. Сергей Алексеевич Желудков в кн. «Почему и я христианин?», СПб., 1996, сс. 386-387.

12 Шейнина Г.А. «Разговоры с С.А. Желудковым в кн. «Почему и я христианин?», СПб., 1996, с. 374.

13 См. сборник «Три праведника», М., 2002, в котором опубликована «Памятка православному священнику».

14 Мень, протоиерей Александр, «Дело Церкви – дело Божие», в книге Бычкова С.С «Хроника нераскрытого убийства», с. 178.

15 Леви Владимир, «Я ведь только инструмент», в сборнике «Реки воды живой. Воспоминания об отце Александре Мене». М., 2003, сс. 112-113.

16 Там же, с. 120.

17 Там же, с. 121.

18 Мень, протоиерей Александр, «Дело Церкви – дело Божие», в книге Бычкова С.С. «Хроника нераскрытого убийства», сс. 163-164.

19 Леви Владимир, «Я ведь только инструмент», в сборнике «Реки воды живой. Воспоминания об отце Александре Мене», с. 122.

20 Тамже, сс. 122-123.

21 Там же, с. 127.

22 Там же, с. 127.

23 Федотов Г.П. «Трагедия интеллигенции», Париж, YMCA-Press, 1988, сс. 75, 76-77.

24 Алия – волна еврейской эмиграции в начале 70-х годов прошлого столетия, которую использовали некоторые диссиденты-неевреи, желавщие эмигрировать на Запад. Некоторым из них власти указывали этот путь. Если же они отказывались, то им угрожали отправить на «Восток», в советский концлагерь.

25 Один из наиболее активных прихожан отца Александра, впоследствии протоиерей Михаил Меерсон-Аксенов (1943) – в настоящее время настоятель православного храма Христа Спасителя в Нью-Йорке Американской автокефальной церкви.

26 Глазов Юрий Яковлевич (1929-1998), филолог, специалист по дравидийским языкам, на квартире которого собирался религиознофилософский семинар. Дравидология является важной составляющей индологической науки. В начале 70-х годов эмигрировал в Канаду.

27 Григорий Турчин, театральный режиссер, писатель, ныне живет в Израиле.

28 Григорий Соломонович Померанц (1918-2013), философ-эссеист, культуролог, критик, мемуарист и литератор. Участник Великой Отечественной войны, дважды ранен, награжден. В 1949 году арестован и осужден за «антисоветскую агитацию», в 1953 г. освобожден по амнистии, в 1956 г. реабилитирован. Автор многих книг. В частности в книге «Великие религии мира» в создании главы «Сущий» принимал участие отец Александр.

29 В Беляеве-Богородском жил, в частности, ученый-кибернетик, историк, публицист Мэлик (Михаил Самуилович) Агурский (1933-1991).

30 Мень, протоиерей Александр «Воспоминания», магнитозапись, архив автора.

31 Мень, протоиерей Александр «О себе», письмо Александре Орловой-Модель, лето 1973, сс. 202-205.

32 Мень, протоиерей Александр, «Дело Церкви – дело Божие», в книге Бычкова С.С «Хроника нераскрытого убийства», сс. 169-170.

Глава VII

1 Алексеева Л. «История инакомыслия в СССР», Вильнюс-Москва, 1992, с. 208.

2 Там же, с. 209.

3 Шиманов Г.М. Статья «Вече» в «Большой энциклопедии русского народа», сайт Института русской цивилизации. М., 2004-2017.

4 Шиманов Г.М. Против течения (сборник статей). Москва, Самиздат, 1975.

5 Шиманов Г.М. «Нужен ли нас социализм? Тезисы», М., 2004.

6 ХРОНИКА ТЕКУЩИХ СОБЫТИЙ (samizdat), ВЫПУСК 34, 31 декабря 1974 года. Обращение было составлено Звиадом Гамсахурдиа и Мерабом Коставой и подписано как обращение грузинской интеллигенции. Публикация в Хронике имела неожиданный эффект – своего поста лишился первый секретарь Грузии Василий Мжаванадзе, а епископ Гайоз был взят под стражу: «Г. Кератишвили мечтал стать патриархом и для достижения этой цели стал на преступный путь… Кератишвили сблизился с уполномоченным Совета министров Грузии по церковным делам Д. Шалуташвили, который посредством крупных взяток и подарков связал Г. Кератишвили с женой бывшего секретаря ЦК КП Грузии В. Мжаванадзе. Жена В. Мжаванадзе специально поручила агентам КГБ Твалчрелидзе, Бахтадзе и Бакурадзе оказать всевозможную помощь Г. Кератишвили… 2 апреля 1972 года, будучи в кризисном состоянии, больной Ефрем II был переведен в Сионский собор, где он, прислонившись к спинке стула, без собственной воли “благословил” Г. Кератишвили епископом… 6 апреля 1972 года ночью у Сионского собора, в резиденции патриарха Грузии Ефрема II, собралась банда под предводительством эпископа Гайоза Кератишвили в составе П. Оболадзе, Г. Терзиева, Г. Чачуа, Н. Джалиашвили и других неустановленных лиц, которых поддерживали настоятель храма Александра Невского митрополит Зиновий (Мажуга), бывший лектор Мцхетской духовной семинарии юрист И. Чеишвили, уполномоченный Совета министров Грузии по церковным делам Д. Шалуташвили и агенты КГБ под руководством Твалчрелидзе, специально подобранные Викторией Тирискевич, женой бывшего секретаря ЦК КП Грузии Василия Мжаванадзе…»

Когда Звиад Гамсахурдиа стал президентом Грузии, он провел в республике люстрацию. Он поделился с о. Глебом карточками агентов КГБ, в том числе и завербованных иерархов. Благодаря этому мы знаем, как они выглядели.

Глава VIII

1 Цит. по изданию: о. Всеволод Шпиллер «Страницы жизни в сохранившихся письмах», М., 2004, сс. 247-248.

2 Там же, сс. 322-323.

3 Цит. по изданию: о. Всеволод Шпиллер «Страницы жизни в сохранившихся письмах», М., 2004, с. 343. Эти две молитвы Александра Солженицына к сожалению никогда не входили в собрание его сочинений.

4 Там же, сс. 436-440.

5 Эллис Джейн «Русская Православная Церковь. Согласие и инакомыслие». Лондон, 1990, сс. 66-67.

6 Цит. по изданию: о. Всеволод Шпиллер «Страницы жизни в сохранившихся письмах», М., 2004, с. 448.

7 Вестник РХД, Париж, № 111 сс. 133-135.

8 Отец Всеволод избрал сотрудничество. Советское гражданство он получил уже в 1946 году. В то время, как бывшему протопресвитеру Георгию Шавельскому, проживавшему также в Болгарии, было отказано в гражданстве. Несмотря на то, что он, в отличие от Шпиллера, не принимал участия в вооруженном сопротивлении Красной армии во время Гражданской войны, а в эмиграции не примыкал к монархистам.

Выбор священника Всеволода Шпиллера подтверждается документами, опубликованными уже после крушения СССР. Сотрудник Совета по делам Русской Православной Церкви В.С. Карпович высказывал свое мнение о нецелесообразности переезда из Болгарии в СССР протоиерея В.Д. Шпиллера: «Москва. 20 апреля 1949 года. СЕКРЕТНО. <…>3а время пребывания в Болгарии Шпиллер был аккуратным поставщиком Московской патриархии информации о положении в Болгарской церкви. Его информация носила обстоятельный характер, писалась с большим умом, знанием обстановки, умением разбираться в людях и искренней приверженностью интересам Русской православной церкви. С отъездом Шпиллер в СССР теряется возможность получения нужной информации по Болгарской православной церкви, положение которой требует непрестанного внимания и наблюдения». Карпович также отмечал, что духовный наставник отца Всеволода – архиепископ (https:// ги.мтИресВа.о^Лллкт/СерафимЦСоболев)) Серафим (Соболев) (находившийся тогда уже в юрисдикции РПЦ) «чрезвычайно скуп на посылку информации и ограничивает интересы рамками своей епархии (благочиния)». Карпович предлагал разрешить выезд Шпиллеру в СССР «позже, когда определится расстановка сил внутри епископата Болгарской церкви в пользу твёрдого курса на Московскую патриархию». С отцом Всеволодом в разные времена работали избранные сотрудники тайного ведомства. Они были тонкими психологами. Их работа с подопечными отличалась глубоким пониманием тайных струн их душ. Не стоит забывать о волне большевизанства, которая захлестнула эмигрантские круги в Европе и США после победы СССР над нацистской Германией. Патриотизм, гордость за отчизну – те струны, на которых умело играли сотрудники НКВД.

«Власть и церковь в Восточной Европе. 1944-1953 гг. Документы российских архивов в 2 томах, т. 2, 1949-1953 гг.», стр. 103.

9 Там же, сс. 103-104. После крушения СССР в 1991 году Агриппина Истнюк мрачно сообщила молодым священникам, что отец Павел скончался. Лишь в начале 2000 годов было получено дело отца Павла Троицкого из архивов КГБ. В нем значилось, что он скончался в сталинском концлагере в 1943 году.

Епископ Орехово-Зуевский Пантелеймон (Шатов) вспоминал в начале 2000-х годов: «Обычно от отца Павла мы получали письма, которые передавали посыльные, а здесь пришла телеграмма, на телеграмме был штемпель, было известно, откуда она пришла. И из этой телеграммы мы узнали, что отец Павел… и Агриппина Николаевна тоже говорила об этом… живёт рядом с почтовым отделением в Тверской области, которое называется… Кувшиново. И вот мы узнали, что отец Павел там живёт. Агриппина Николаевна, когда была ещё в силах, она туда ездила к отцу Павлу, привозила от него письма, но, конечно, из нас никто туда не ездил, и мы не знали, где это находится. Отец Павел однажды в письме отцу Всеволоду описал дом, где он живёт, но где находится этот дом, мы не знали. Знали, что с ним живут люди, которые привозили письма, знали, как зовут даже кого-то из этих людей, знали, что есть корова у этих людей, знали, что есть лес рядом, отец Павел ходил собирал грибы в лесу, но где это находится, никто не знал.

И вот мы с отцом Владимиром поехали искать это место. Искали, смотрели, смотрели записи актов о гражданском состоянии в ЗАГСе, где написано, кто умер в это время. Никаких следов отца Павла мы не нашли. После этого этим занимались следователи из ФСБ, какие-то знакомые наши, которые имеют доступ ко всякого рода документам – никаких следов отца Павла мы не нашли. Где он жил? Где эти люди, которые привозили от него письма? Живы ли они сейчас? Где он похоронен? Мы ничего не знаем. В конце концов мы нашли дело отца Павла. Когда человека помещают в заключение, то вы знаете, создаётся такая специальная папка, где материалы следствия, доносы, аресты, допросы, фотографии, и вот нашли дело отца Павла. И исходя из этого дела, следует, что Пётр Васильевич Троицкий – так звали в миру отца Павла – умер в сорок третьем году, и указана даже какая-то дата его смерти…»12.

Мне довелось беседовать с протоиереем Анатолием Волгиным, который служит в Кувшиново с 1985 года. Он свидетельствовал, что за те 16 лет, которые он служил вплоть до смерти мнимого иеромонаха Павла, он никогда не слышал о нем. Кувшиново – небольшой районный центр Тверской области. И как в любом небольшом российском городке жители неплохо знают друг друга. Отец Анатолий подтвердил приезд священника Владимира Воробьева и Аркадия Шатова в середине 90-х годов в Кувшиново. Они обращались за помощью к нему, но не нашли никаких следов мнимого отца Павла. После их приезда в Кувшиново приехал довольно крупный чин ФСБ, который принялся расспрашивать отца Анатолия об отце Павле. Когда же тот поведал ему о приезде и тщетных поисках московских священников, тот отреагировал жестко: «Плохо искали!»

10 Василий, архиепископ (Кривошеин), «Воспоминания» (Нижний Новгород, 1998, с. 352).

11 Цит. по изданию: о. Всеволод Шпиллер «Страницы жизни в сохранившихся письмах», М., 2004, с. 440.

12http://www.blagovest-info.ru от 27.01.2012

13 Эллис Джейн «Русская Православная Церковь. Согласие и инакомыслие». Лондон, 1990, сс. 66-67.

Глава IX

1 Вестник РХД, Париж, № 114, 1974, с. 265. Показательны следующие признания из интервью 1974 года архиепископа Питирима (Нечаева): «Говорю как епископ и богослов: с отделением Церкви от государства религиозные общины утратили лишь изначала несвойственные им функции социального служения. Церковь в Советском Союзе больше не занимается преподаванием Закона Божия для несовершеннолетних, потому что религиозные наставления несовершеннолетних детей способствуют возникновению предрассудков и даже содержат в себе элементы духовного и нравственного насилия совести».

«Русская Православная Церковь в советское время ». Кн. 2. М., 1995. С. 120.

2 Там же, с. 270.

3 Вестник РСХД № 116, 1975, сс. 253-254, 255, письмо датировано 3 апреля 1975 года.

4 Якунин, священник Глеб, «Политбрю ЦК КПСС. Открытое письмо». Москва, 19 апреля 1975 года, Вестник РСХД № 115, сс. 219-220.

5 Якунин, священник Глеб, Регельсон Лев, Капитанчук Виктор «Призыв к прославлению новомучеников российских», газета «Русская жизнь», Сан-Франциско, 4 декабря 1975.

6 Якунин, священник Глеб, Регельсон Лев, «Обращение к делегатам пятой Ассамблеи ВСЦ», Вестник РХД № 117, 1976, сс. 220-231.

7 «Журнал Московской патриархии», № 4, 1976, сс. 7-13.

Глава X

1 Вестник РХД, Париж, 1976, № 117 сс. 263-264.

2 Якунин Глеб, священник, Регельсон Лев, «Генеральному секретарю ВСЦ Филиппу Поттеру», архив Кестонского колледжа.

3 Алексеева Л. «История инакомыслия в СССР», Вильнюс-Москва, 1992, с. 250.

4 «Журнал Московской патриархии», № 4, 1976, сс. 7-13.

5 Василий, архиепископ Брюссельский (Кривошеин), Письмо доктору Поттеру, Вестник РХД, Париж, 1977, № 120, с. 313.

6 Вестник РХД, Париж, 1976, № 117, сс. 311-313.

7 Вестник РХД, Париж, 1976. № 119, с. 319. Главный редактор Н.А. Струве снабдил эту мысль Шиманова комментарием: «Редакция Вестника не может обойти молчанием этот фантастический и порочный аргумент. Совершенно очевидно, что то государство, которое признает полезность религии и Церкви – уже не будет советским, ибо тем самым откажется от той марксистско-ленинской идеологии, которая является единственным источником его «законности». Советская власть существует не по народному изволению, а в силу «научной истинности» марксистских догм».

8 «ВОЛЬНОЕ СЛОВО», «Самиздат – Избранное – Выпуск 28», «Христианский комитет защиты прав верующих в СССР», Германия, изд. «Посев», 1977, с. 3.

Глава XI

1 «О мерах по пресечению враждебной деятельности участников т. наз. «групп содействия выполнению хельсинских соглашений в СССР. Записка в ЦК КГБ и Прокуратуры от 05.01.77». Публикация В.К. Буковского на веб-сайте «Советский архив».

2 Арест отца Димитрия в январе 1980 года, когда развернулись «андроповские» гонения на Церковь, доказали правоту отца Иоанна. Публичное покаяние отца Димитрия по телевидению, а также интервью в газете «Известия», в котором он назвал имена людей, помогавших ему пересылать за рубеж его книги, привело к тому, что от него отшатнулась большая часть прихожан, а он сам оказался надолго скомпрометирован. Поведал он чекистам и о встрече на Речном вокзале с отцом Иоанном Мейендорфом.

3 Известный сектоборец Александр Дворкин, успевший в свое время поработать на радиостанциях «Голос Америки» и «Свобода», выступая свидетелем со стороны протоиерея Чаплина на процессе в Преображенском суде («Бычков против Чаплина») 10 октября 2006 года, уверенно утверждал вслед за газетой «Труд», что Джон Степанчук якобы являлся агентом ЦРУ. Непонятно, как у Дворкина оказалась секретная информация.

Став депутатом Верховного Совета отец Глеб получил возможность ознакомиться с Отчетами об оперативно-розыскной деятельности 5 управления КГБ. Часть этих отчетов он передал мне. В отчете за декабрь 1985 года значилось: «Для использования в контрпропагандистских мероприятиях с использованием возможностей ОТУ КГБ СССР произведена видеозапись обращения «Иуды» к общественности с осуждением своей преступной деятельности, а также готовится статья для печати по результатам встреч и бесед объекта с корреспондентом газеты «Труд». Подписи: Ушацкий, Макаров. Начальник 4 отд. 5 упр. полковник Тимошевский В.И.».

Скорее всего, после первого ареста Развеев был завербован органами КГБ и получил агентурную кличку «Иуда». Отчасти этим объясняется его свободное проникновение на американскую выставку в Сокольниках и знакомство с Степанчуком. Сотрудничество с КГБ не спасло его от второго ареста. Видимо, он решил «поиграть» с КГБ и получил второй срок. Видеозапись его «раскаяния» была показана по центральному телевидению 9 апреля 1986 года. В нем он обвинял автора этих строк и отца Александра Меня в том, что именно мы толкнули его на антисоветский путь.

4 Домбковский Николай, газета «Труд» от 10 апреля 1986 г., с. 4.

5 Этого не знал Домбковский, поэтому приписал отцу Иоанну несвойственные ему шпионские манеры.

В начале 80-х годов я написал рассказ «Последнее дежурство лейтенанта Махлакова», который был опубликован в журнале «Континент» № 38 за 1983 год под литературным псевдонимом Лев Корнев. В этом рассказе я попытался взглянуть на нашу жизнь глазами «топтуна», которому приходилось следить за церковными инакомыслящими.

6 Домбковский Николай, газета «Труд» от 10 апреля 1986 г., с. 4.

7 «Глеб Якунин portal-credo.ru, 30.8.2006 о деле “Бычков против Чаплина”, об о. Александре Мене и о митрополите Кирилле».

8 Позже, после крушения СССР Свято-Владимирская семинария в США легально, с ведома светских и церковных властей, пыталась набирать вольнослушателей из России. С первыми кандидатами весной 1992 года беседовал отец Иоанн. Из десятка соискателей, среди которых, несомненно, были и претенденты из числа опекаемых КГБ, он отобрал… одного человека! В Москве тогда же после долгих мытарств был открыт приход Американской Автокефальной Церкви – храм святой Екатерины на Ордынке.

9 Домбковский Николай, газета «Труд» от 10 апреля 1986 г., с. 4.

10 В автобиографии он писал: «Я, священник Василий Васильевич Фонченков, родился в 1932 году в городе Москве в семье старого большевика (члена КПСС с 1914 года), начальника штаба Красной Гвардии Дорогомиловского района Москвы. Именем отца и его брата названа одна из улиц Москвы. Крещение он принял в 18 лет. Окончил исторический факультет Московского педагогического института в 1955 году. Работал научным сотрудников с 1957 по 1964 годы в областном краеведческом музее “Новый Иерусалим”». С 1964 года работал в храмах Москвы чтецом. В 1969 году, сдав экстерном за полный курс духовной семинарии, поступил учиться в Московскую духовную академию. После окончания ее в 1972 году был назначен референтом Отдела внешних церковных сношений (ОВЦС) Московской патриархии и преподавателем Духовной академии по кафедре истории СССР. С 1974 года – доцент. В 1971 году принял сан дьякона, в 1973 году стал священником. В 70-е годы отец Василий принимал участие в создании Археологического музея Московской семинарии и Духовной Академии в Троице-Сергиевской Лавре. В конце 1973 года был направлен в составе церковной делегации с официальным визитом в Ватикан, где имел встречу с Папой Римским. В 1976-77 году Фонченков был настоятелем Сергиевского храма в Карлхорсте (Берлин) и редактором журнала «Голос Православия» среднеевропейского экзархата Русской Православной Церкви.

Отец Василий вел курс византологии в Московской духовной академии и занятия по Конституции СССР в семинарии. В течение 45 лет собирал материалы о жизни царской семьи. Они экспонировались в Москве, Петербурге, Франции, Австрии и Германии. В ноябре 1996 года выставка была организована в Российском Генеральном консульстве в Зальцбурге. В 1999 году выставка прошла в Международном центре славянской культуры в Москве. В последний год его жизни сбылась мечта создать постоянно действующий музей последних Романовых. В Москве был открыт музей «Наша Эпоха», экспозицию которого составили материалы по истории царствования Дома Романовых. Основная часть музейной коллекции посвящена царю Николаю и членам его семьи. В «Архиве Митрохина» есть заметка о том, что отцу Василию явился во сне царь Николай II. Он сказал ему: «Почему ты другом служишь в ЧеКе, убившей меня?» Фонченков был незаурядным пчеловодом, садоводом, причем еще со времен своей работы в Новоиерусалимском монастыре, поставляя зелень в лучшие московские рестораны. Позже успешно занимался животноводством на приусадебном участке.

11 В 2011 году, после публикации на Западе «архива Митрохина», священник Глеб Якунин написал письмо главному редактору религиозного сайта Portal-credo.ru Александру Солдатову: «Недавно на Вашем Портале были опубликованы выдержки из книги британского профессора Эндрю, посвященной «Архиву Митрохина». В этой книге имеется целая глава о Христианском комитете, который я имел часть возглавлять вплоть до моего ареста 1 ноября 1979 года. В опубликованных на Портале текстах я больше всего был удивлен тем загадочным фактом, что протоиерей Василий Фонченков, вступивший в Христианский комитет в мае 1979 года, выбрал себе при вербовке КГБ агентурную кличку (code-name) «Друг». Дело в том, что в действительности «Друг» Фонченков для нас не был уж таким недругом, как рассчитывали чекисты. Так, например, отец Василий предупредил меня об угрозе ареста за месяц до того, как это произошло....” Дело в том, что многие верующие священники, завербованные КГБ, не были слепыми орудиями в руках сотрудников этого ведомства. Чаще всего они руководствовались собственным мнением, как им поступить в том или ином случае.

12 «Хроника текущих событий», № 53, 1979.

13 Кристофер Эндрью, «Меч и щит. Митрохинский архив и секретная история КГБ», Нью-Йорк, «Бэйсик букс», 1999, стр. 495-496.

14 Преображенский Константин: «Друг» Архиепископа РПЦЗ Марка (Арндта)», archive.арologetika.eu/print.php?sid=2

Отец Глеб Якунин многие годы спустя так оценивал деятельность священника Василия Фонченкова: «Появление о. Василия Фонченкова в нашем Христианском комитете по защите прав верующих я воспринял спокойно. Ведь мы были знакомы давно, и я знал, что он настроен антисоветски. Меня не смущало то, что он был сыном старого большевика, именем которого в Москве названа одна из улиц. В те годы дети махровых сталинистов нередко становились противниками режима. Правда, сейчас я понимаю, что недооценил той лёгкости, с которой он общался с нами, дискутировал. Ведь контакты с диссидентами были опасными для советских людей. Однако твёрдой уверенности в том, что Василий Фонченков агент КГБ, у меня не было, хотя он и преподавал в Духовной академии, находившейся под строжайшим контролем «органов». Отдел КГБ, занимавшийся ею, расположен напротив входа в Сергиеву Лавру, сразу за кинотеатром.

Я не держу зла на о. Василия и даже благодарен ему за то, что он осторожным намёком предупредил меня о готовящемся аресте. Кроме того, он не свидетельствовал против меня. Его и ещё нескольких человек почему-то избавили от допроса, хотя по логике должны были допросить. Так КГБ бережёт свою агентуру. После того, как меня посадили, Фонченков занял руководящее положение в Комитете, но на следующий год его деятельность была свёрнута. Мы узнали, что Политбюро приняло постановление о том, чтобы искоренить всё диссидентское движение репрессиями, и решили не рисковать людьми.

После моего освобождения из тюрьмы я не встречался с отцом Василием Фонченковым, но он звонил мне после выхода книги Митрохина. Голос его был встревожен. Он утверждал, что всё написанное о нем – дезинформация, и спросил, не хочу ли я выступить с опровержением. Я отказался, объяснив, что считаю книгу Митрохина серьёзным источником информации. Он спросил, не я ли был инициатором её появления в свет. Я отвечал, что нет, и даже поблагодарил отца Василия за то, что он дал мне знать о моём предстоящем аресте. Это ему не понравилось, и он заявил, что ни о чём меня не предупреждал. Между прочим, он звонил мне из Москвы. Ему пришлось вернуться туда после того, как некоторые священники написали возмущённые письма зарубежному митрополиту Лавру. Но когда небольшой шум стих, Василий Фонченков снова вернулся на Запад».

Глава XII

1 Бончковский Игорь Юрьевич родился 14.09.1933 года в селе Сухарь Рогнединского района Брянской области. Национальность – русский. Образование – высшее. Окончил Кишиневский Государственный университет в 1964 году. Специальность – юрист. Ученой степени/ученого звания не имеет. Член КПСС с 1962 года. Владеет английским, латинским, древнеславянским языками (!). Имеет правительственную награду – медаль «40 лет Вооруженных сил СССР». Партвзысканий не имеет. За границей не был. Депутатом Верховного совета, членом пленума Обкома, Крайкома, ЦК компартии союзной республики не является. Женат дважды, имеет дочь от первого брака.

1952 – 1959 гг. – служба в Советской Армии и войсках КГБ.

1959 – 1960 гг. – оперуполномоченный ОБХСС, Октябрьский райотдел милиции г. Москвы.

1960 – 1962 гг. – старший техник, Всесоюзный научно-исследовательский институт твердых сплавов г. Москвы.

1962 – 1966 гг. – юристконсульт, заместитель начальника планово-договорного отдела Всесоюзного государственного треста «Союзгазкомплект» Министерства газовой промышленности.

1966 – 1970 гг. – инспектор отдела по делам католической, протестантской, армянской церквей, иудейской религии и сект Совета по делам религий при Совете министров СССР.

1970 – 1972 гг. – старший инспектор отдела международных связей Совета по делам религий при Совете министров СССР.

1972 – 1974 гг. – заместитель заведующего отделом по делам мусульманской и буддийской религий Совета по делам религий при Совете министров СССР. В июле 1974 года был освобожден от занимаемой должности согласно поданному заявлению от Бончковского И.Ю.»

ГАРФ, ф. 6991, оп. 11, д. 123.

2 Титов Виктор Николаевич родился 13.11.1921 года в деревне Анисимово Галичского района Костромской области. Национальность – русский. Образование – высшее. Окончил Московский государственный университет им. М.В. Ломоносова в 1961 году. Специальность – филолог, преподаватель русского языка и литературы. Ученой степени/ученого звания не имеет. Член КПСС с 1942 года. Владеет английским языком. Имеет правительственные награды: два ордена Красного Знамени, два ордена Красной Звезды, орден Знак почета, орден Красной звезды (9 медалей). Партвзысканий не имеет. За границей был несколько раз: в США с 1963-1965 гг., в ЧССР в 1974 г., в ГДР, ЧССР, ВНР в 1975 г. Женат, имеет два сына.

1939– 1940 гг. – Московское Краснознаменное военное авиационное училище, курсант.

1940– 1954 гг. – служба в Советской Армии на командных и политических должностях.

1954-1961 гг. – Московский государственный университет им. М.В. Ломоносова, студент.

1961—1963 гг. – Министерство иностранных дел СССР, отдел международных организаций, Первый секретарь.

1963-1965 гг. – Представительство СССР при ООН, Первый секретарь.

1965-1969 гг. – Министерство иностранных дел СССР, Советник.

1969-1974 гг. – Высшая специальная юридическая школа, проректор.

1974-1977 гг. – заместитель председателя Совета по делам религий при Совете Министров СССР по вопросам международной деятельности церковных объединений».

ГА РФ ф. Р-6991, оп. 11, д. 825.

В дальнейшем на место В.Н. Титова был назначен начальник «церковного» отдела КГБ, полковник В.В. Фицев.

3 Василий Григорьевич Фуров (1907—1998) – заместитель председателя Совета по делам религий при Совете министров СССР с 1965 по 1981 год. Инспектор Совета В.Г. Подшибякин вспоминал: «Православным» отделом в Совете командовал Фуров Василий Григорьевич, который получил прозвище «Победоносцев». Он являлся заместителем председателя Совета и моим непосредственным начальником. Что о нем можно сказать? По своему мировоззрению это был откровенный и убежденный атеист, который добивался искоренения религии в обществе. Он был яростным сторонником закрытия церквей! Целыми списками снимал с регистрации религиозные общины! Почему? Хрущев в свое время дал задание: 50 процентов религиозных организаций закрыть! Всех: православных, мусульман, католиков и т.д. Но… не получалось! В.А. Куроедов прекратил эту практику. Именно благодаря ему стали разбираться в каждом случае индивидуально. Фуров, по сравнению с Куроедовым, держался официально. Он подчеркивал, что является администратором. Сам он был из партийных работников. Командовал Павлово-Посадским районом, потом Орехово-Зуевским, постепенно дошел до ЦК, потом попал в Совет. На пенсию не хотел уходить, хотя ему было под 80. Духовенство, верующих Фуров не любил. Но и духовенство его не переносило, особенно патриарх Пимен. Допустим, патриарху надо идти решать какой-нибудь вопрос в Совет, а он всё тянет, тянет… В конце концов Шиловский Григорий Петрович (заместитель Фурова) вызывал меня и просил позвонить и пригласить Патриарха. Только после этого он приходил. А так – нет».

На пенсию Василия Фурова отправили в 1981 году. Причиной отставки была утечка секретных документов из Совета по делам религий. Уже после увольнения Василий Фуров опубликовал книгу – «Буржуазные конституции и свобода совести». Москва. Политиздат, 1983.

На его место пригласили Генриха Александровича Михайлова, работавшего до этого уполномоченным по делам религий по Ивановской области. Во главе мусульманского отдела был доктор философских наук, профессор Нуруллаев Абдул Абдулвагапович. Протестантскими конфессиями руководил Евлампий Алексеевич Тарасов. Вот он был родом из старообрядцев, почему носил такое необычное для советского времени имя. Он был очень эмоциональный человек. Международный отдел был сферой КГБэшников. Руководил им вначале генерал Титов, и работали там в основном отставные комитетские. Потом его сменил Фицев Владимир Васильевич». ВТ. Подшибякин: «Со старообрядческим духовенством я находил общий язык». Сайт http://ruvera.ru/articles/podshibyakin_ inter viu_l

В Отчете Василий Фуров утверждал: «…определенную озабоченность вызывает деятельность некоторых молодых правящих архиереев, которые в разное время привлекались к зарубежной работе, а внутри страны нередко проявляют религиозную ретивость, не считаясь с рекомендациями уполномоченных Совета и местных органов власти. К их числу относятся архиереи Николай Владимирский, Владимир Иркутский, Гермоген Калининский, Дамаскин Вологодский, Хризостом Курский, Савва Черниговский, Михаил Астраханский и некоторые другие. Совет и местные органы власти в прошлом году вынуждены были проводить неоднократные беседы с Николаем, архиепископом Владимирским и Суздальским, который, как выяснилось, инспирировал письма верующих против органов власти, принявших решение о реставрации Успенского собора в г. Владимире, при этом он опирался на религиозных фанатиков из своего окружения. По заданию этого архиерея они писали многочисленные жалобы и заявления, направляли ходоков в местные и центральные организации и учреждения, возбуждали верующих, угрожали провокациями».

«Из отчета Совета по делам религий» И Вестник РХД. Париж, 1979. IV. № 130. С. 278.

4 «…В ходе беседы в Совете Хризостом твердо и настойчиво проводил мысль о том, что как епископ он обязан искать и подбирать кадры духовенства, трижды подчеркнув «с кадрами у нас дело обстоит катастрофически». Он выражал недовольство тем, что духовные школы мало принимают слушателей, отказывают в приеме бывшим комсомольцам, не обеспечивают потребности приходов в служителях культов, а поэтому ему приходится брать кандидатов для рукоположения из Тамбовской, Липецкой и других епархий, представлять большие списки уполномоченному, который не всех из них пропускает. Хризостом сказал: «Мой предшественник епископ Николай не принимал верующих, а я принимаю и стремлюсь внушить им надежду на возобновление работы храма. У меня сейчас в епархии около сорока церквей не действуют из-за отсутствия священников, а я как зам. председателя ОВЦС и как епископ не хочу, чтобы про меня говорили: этот епископ – атеист, епископ – чекист, как про нас говорят. Я хочу быть чистым епископом в глазах верующих и иностранцев. Что же касается обвинения в мой адрес со стороны уполномоченного в активизации религиозной жизни, то я же не езжу по церквам и не предлагаю верующим ходатайствовать об открытии церквей. Они сами приходят ко мне. Я епископ, мне 40 лет. Из церкви я уходить не собираюсь. Хотя я слышал от атеистов немало обидного и оскорбительного, но теперь время такое, что сделаешь. Вчера от настоятеля Белгородского собора я узнал, что в сентябре 1975 г. в собор приходила секретарь уполномоченного и запретила крестить детей в обычные дни, а только крестить по воскресеньям. Это делать нельзя и незаконно. Уполномоченного я еще не видел и с ним еще об этом не говорил. Против Белгородского уполномоченного у меня обиды нет. Нам нужно работать в контакте». Совет разъяснил епископу Хризостому, как начинающему правящему архиерею, каковы должны быть взаимоотношения архиереев с уполномоченными, а также основные положения законодательства о религиозных культах…». Там же, с. 279.

5 Ттам же, с. 278.

6 Там же, с. 278.

7 Там же, с. 279.

8 Там же, сс. 284-285.

9 Там же, сс. 286-287.

10 Там же, с. 296.

11 Якунин, священник Глеб, «В служении культу. (Московская патриархия и культ личности Сталина» в сб. «На пути к свободе совести», Москва, Прогресс, 1989, с. 172.

12 Там же, с. 184. На самом деле после окончания Первой мировой войны прекратили существование четыре империи – Австро-Венгерская, Германская, Российская и Турецкая.

13 Там же, с. 196. Цитата священника, будущего архиепископа Киприана (Зернова): Журнал Московской Патриархии, 1947, № 8, с. 34.

14 Там же, сс. 196-197. Цитата: Журнал Московской Патриархии, 1948, специальный номер, с. 31.

15 Там же, сс. 202-203.

16 Рар Глеб, «Плененная Церковь. Очерк развития взаимоотношений между Церковью и властью в СССР». Франкфурт-на-Майне. 1954, сс. 105-106.

Глава XIII

1 Журнал «Коммунист», 1981. № 14.

2 «Хроника текущих событий», http://www.memo.ru/history/diss/chr/ XTC54-2.htm

3 31.03.1981. Записка No 877-А/ОВ председателя КГБ СССР Ю.В. Андропова Генеральному секретарю ЦК КПСС Л.И. Брежневу «Отчет о работе Комитета государственной безопасности за 1980 год». В сборнике «ВЛАСТЬ И ДИССИДЕНТЫ: ИЗ ДОКУМЕНТОВ КГБ И ЦК КПСС». М., 2006, с. 236.

4 РГАНИ, записка В.Чебрикова секретарю ЦК КПСС М. Зимянину от 15.01.82, № 97-4, под грифом «секретно», ф. 5, оп. 88, д. 1089.

5 Лоренц К. «Агрессия», М., 1994, сс. 254, 256.

6 Более подробно о возникновении этой фальшивке в исследовании английского ученого Нормана Кона «Благословение на геноцид», М., 1990.

7 К сожалению, первые годы свободы в России в начале 90-х годов ознаменовались тем, что едва ли не первыми церковными публикациями издательства Троице-Сергиевой лавры и других монастырей стали книги Нилуса. В течение 90-х годов они неоднократно переиздавались, и нашлись умельцы из числа «патриотов» – А.Н. Стрижев и С.В. Фомин, которые затеяли и осуществили издание полного собрания опусов Нилуса.

8 Ухтомский А.А. Интуиция совести. Письмо А.А. Золотареву, осень 1927 г. СПб., 1996. С. 437-438.

9 Митрополит Сергий (Страгородский) проделал тот же путь, что и отец Димитрий. После последнего ареста в декабре 1926 года он стал верноподанным православным и призвал в 1927 году Церковь к сотрудничеству с большевиками. Это привело к расколам и отпадениям в конце 20-х – начале 30-х годов. А во время Отечественной войны к конкордату с коммунистическими властями. Активное сотрудничество Церкви и коммунистов привело к симбиозу и перерождению православного епископата. Нынешний епископат РПЦ, в первую очередь постоянные члены Священного Синода, который справедливо называют в народе «митрополитбюро», и большая часть духовенства – продукт «бредовой системы» митрополита Сергия и его верных последователей.

10 Душенов К.Ю. «Кто против нас?», Москва, «Алгоритм», 2013.

Глава XIV

1 Лубенцова была известна – она судила в октябре 1968 года «демонстрантов», вышедших на Красную площадь с протестом против оккупации Чехословакии – Хроника текущих событий № 4, в январе 1972 г. судила В. Буковского – Хроника текущих событий № 23, а в мае 1978 г. физика Ю. Орлова – см. Хронику текущих событий № 50. «В 1970-е гг. процессы диссидентов вела судья Мосгорсуда Валентина Лубенцова. До политических процессов «Лубенцова была опытным судьей, разумно строгим и разумно либеральным», вспоминала адвокат многих правозащитников Дина Каминская. Лубенцова была лояльной советской гражданкой и согласилась судить оппозиционеров. Участие в делах с заранее предрешенным исходом, когда приговор писался не в совещательной комнате, а в кабинетах партийного ареопага, привело ее к профессиональной деградации при рассмотрении рядовых дел. «Приобретенная при рассмотрении политических дел привычка к нарушению закона оказалась мстительной», – писала Каминская.

2 Другим родственникам и друзьям подсудимого «не хватило мест». Зато места нашлись для четырех, по меньшей мере, сотрудников КГБ: один из них задерживал Т. Щипкову (Хроника текущих событий № 52, суд – Хр. № 56), другой участвовал в обысках у членов Христианского семинара, третий допрашивал Т. Лебедеву (Хроника текущих событий № 54, № 56, № 57), четвертый беседовал с А. Найденович (Хроника текущих событий № 28, № 54), убеждая ее уехать из Москвы на время Олимпиады.

3 См. Хронику текущих событий №№ 55, 56 и 57.

Уголовное дело № 515 по обвинению Якунина Глеба Павловича в совершении преступления, предусмотренного частью 1 статьи 70 УК РСФСР. П-79365, в 18-ти томах. Возбуждено 1 ноября 1979, окончено 30 июля 1980 года. Несмотря на то, что в 1991 году отец Глеб был полностью реабилитирован, его Дело до сих хранится под грифом «Совершенно секретно» и доступно лишь ближайшим родственникам.

4 Аресты продолжались весь 1980 год. 2 января 1980 гола в Смоленске судья С.И.Торхов арестовал члена Христианского семинара Виктора Попкова (1946-2001) на 15 суток. Важно не путать смоленского Виктора Попкова с его однофамильцем и тезкой москвичем Виктором Попковым. 4 января у Попкова истек срок, в течение которого он должен был трудоустроиться: администрация учреждений, куда он обращался, сначала соглашалась взять его, а потом отказывала. Попкову предъявили обвинение по ст. 209 УК РСФСР («… ведение в течение длительного времени иного паразитического образа жизни»). 24 января на его квартире провели обыск. Матери Попкова сказали, что ее сын подозревается в сбыте бриллиантов, а если это не подтвердится, его будут судить по ст. 209. В Смоленск на допросы по делу Попкова дважды вызывали из Москвы члена Христианского семинара Владимира Бурцева (Хр. 54, 55). Бурцев в Смоленск не ездил. 8 февраля около 6 часов вечера возле дома был арестован Бурцев. В его отсутствие с 9 до 11 вечера в квартире провели обыск. 8 и 9 апреля в Смоленске состоялся суд над Попковым и Бурцева. Попкова обвиняли по ч. 1 и ч. 3 ст. 196 и ст. 209 УК РСФСР, Бурцева – по ч. 1 ст. 196 УК РСФСР. Председательствовал в суде тот же Торхов, прокурор в деле не участвовал, Адвокат потребовала оправдать Бурцева. Оба подсудимых были признаны виновными по ч. 1 ст. 196 (подделка документов) и осуждены каждый на 1,5 года лагерей общего режима.

4 См. Хронику текущих событий № 46.

5 Спустя два года историк Александр Рогов (1935-1996) стал лауреатом Государственной премии СССР. Художник Василий Худяков, друг Рогова, с о. Глебом не был близок.

Глава XV

1 Впоследствии один из основателей музея «Пермь-36» пермский историк Виктор Шмыров писал о составе заключённых в это время: «В нашем архиве есть копии учётных карточек заключённых всех трёх лагерей. Заключённые часто переводились из одного лагеря в другой. В целом, по трём лагерям, людей, которые обвинялись в участии в националистических движениях, их было около 18 %. Среди них были и русские националисты. Например, Игорь Огурцов и Леонид Бородин. У части заключенных, кроме обвинения в измене родине и участия в антисоветских организациях, были обвинения в терроризме. Это были те зэка, кто участвовал или поддерживал националистические подполья. Их в лагере было около 8 %».

В колонии содержались осуждённые по обвинению в антисоветской агитации и пропаганде» диссиденты: Олесь Бердник, Николай Браун, Владимир Буковский, Балис Гаяускас, Леонид Бородин, Сергей Ковалёв, Олег Воробьев, Михаил Кукобака, Левко Лукьяненко, Анатолий Марченко (погиб в заключении), Юрий Орлов, Василь Стус (погиб в заключении), Натан Щаранский, Глеб Якунин и другие политзаключённые. В 1980 году в колонии открыли участок особого режима для «особо опасных рецидивистов» в бывшем здании лесоперерабатывающего цеха. Они содержались в бараке с особым устройством в закрытых камерах в специальном отделении в нескольких сотнях метров от основного лагеря. Занимались сборкой электроприборов. Колония была закрыта в 1988 году. htpps//ru.wikipedia//org

2 Арутюнян В.Л. История политзаключенного ⁄ Пер. И. Аветисян. – Ереван, 2018. Воспоминания написаны на армянском языке. Переведены, но не изданы на русском языке. https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num= 13310

3 Волкова Елена в кн. Священник Глеб Якунин, «Богу служение – стихосложение», М., без даты, с. 7.

Уже после смерти отца Глеба в 2014 году его стихи были собраны Еленой Волковой и изданы ограниченным тиражом.

4 Там же, сс. 7-8, 19-20.

5 Там же, с. 9

6 Марченко А.Т. Мои показания, М., 1991, сс. 28-29. Марченко описывал советский концлагерь начала 60-х годов. Но со временем они почти не изменились. Можно сравнить условия пребывания в зоне 60-х годов с описанием Вардана Арутюняна: «Зеки, отбывающие наказание в колониях строго режима: содержались в общежитиях, точнее – бараках, напоминающих армейские, в которых были поставлены в ряд кровати, а при каждой кровати было по тумбочке и табуретке. Могли тратить до пяти рублей в месяц на продукты питания и товары первой необходимости. Это значило, что раз в месяц открывался небольшой, так называемый, магазин – ларек, в котором зек имел право отовариваться на сумму в пределах 5 рублей. Естественно, эта сумма не выдавалась зеку на руки. Деньги накапливались на счете зека – в качестве оплаты труда. У меня до сих пор хранится приобретенный в ссылке Исправительно-трудовой кодекс РСФСР, в котором в пунктах о труде и об оплате труда говорится, что трудиться были обязаны абсолютно все заключенные, независимо от их возраста и состояния здоровья. И пенсионеры, и инвалиды были обязаны работать, и они, действительно, все работали. Отдыхали зеки только по воскресеньям. Администрация могла привлекать зеков и к неоплачиваемому труду, что она часто и делала. В 39-й статье этого самого кодекса говорится, что на счет осужденного, если он не нарушает режим и выполняет трудовой план, перечисляется не менее 10 процентов от его заработной платы. То есть, в случае имеющихся нарушений, запросто могла придерживаться и вся зарплата. Аналогичным образом поступали если заключенный не выполнял трудовой план. А выполнить этот план, кстати говоря, было не так уж просто. За счет труда заключенного содержались как сами зоны, так и сотрудники лагерей. Зек за свой труд, в лучшем случае, получал какие-то мизерные проценты. Эти проценты позволяли отовариваться в ларьке в пределах допустимой суммы – пяти рублей. А этих пяти рублей хватало лишь на две банки повидла, средний месячный запас сигарет без фильтра и на покупку еще каких-то мелочей. Зек, допустивший нарушения, мог быть лишен возможности отовариваться.

В течение года имел право на два краткосрочных и одно длительное свидания. Продолжительность краткосрочного свидания составляла не более трех часов, а длительного – не более трех дней. Свидания являлись единственной возможностью связи с внешним миром. Об этом знали и зеки, и администрация. Именно по этой причине весьма часто активных зеков лишали свиданий. Но на зоне всегда находились честные зеки, которые в силу своего характера, или по каким-то иным причинам не проявляли чрезмерной активности. А бывало и так, что зек проявлял пассивность намеренно – по предварительной договоренности, когда нужно было добиться свидания для передачи накопившихся сведений из зоны на волю. А единственной возможностью передать информацию являлось, как я уже писал, тело человека. После того, как переправленная информация публиковалась, КГБ в некоторых случаях удавалось вычислить зека, который эти сведения передал, но бывали и такие случаи, когда чекистам это сделать не удавалось.

Имел право на получение двух передач в год. Масса каждой такой передачи не должна была превышать 1 кг. После отбытия не менее половины назначенного судом срока наказания, имел право получать одну передачу в год в виде посылки. Масса такой передачи не могла превышать 5 кг, однако администрация могла лишить зека и этого права, что она часто и делала. Имел право отправлять не более двух писем в месяц. С письмами также непросто обстояли дела. Письма вкладывались в конверты, которые не заклеивались и опускались в открытом виде в почтовый ящик. Эти письма отправлялись по обозначенному адресу лишь в том случае, если на это давал «добро» цензор после ознакомления с содержанием письма. При малейшем подозрении, письмо конфисковывалось. Питание на зоне было, мягко говоря, недостаточным. Зек постоянно испытывал чувство голода. Кроме этого, пища могла быть очень плохого качества или вовсе испорченной. Весьма часто в блюдах из круп или макаронных изделий можно было обнаружить червей. В таких случаях начинались акции протеста, а этому следовали карательные меры». Арутюнян В.Л. История политзаключенного ⁄ Пер. И. Аветисян. – Ереван, 2018.

7 Тамже, с. 15.

8 Орлов Ю.Ф. Опасные мысли : Мемуары из русской жизни. М., 1992, с. 236.

9 Там же, сс. 239-240.

10 Эти воспоминания по просьбе автора написал бывший зек пермского лагеря Николай Ивлюшкин. Архив автора.

11 Орлов Ю.Ф. Опасные мысли : Мемуары из русской жизни. М., 1992, сс. 264-265.

12 Арутюнян В.Л. История политзаключенного ⁄ Пер. И. Аветисян. – Ереван, 2018.

13 В 1992 году появилась идея создать на месте колонии музей. Четыре года ушло на подготовку музея к открытию и в 1996 году музей истории политических репрессий «Пермь-36» принял первых посетителей. Разрушавшиеся бараки были отреставрированы и в них разместили экспонаты музея. Утраченные заборы, вышки, сигнально-предупредительные сооружения, инженерные коммуникации были воссозданы заново. В 1994 году учёные начали работу по реставрации зданий музея, финансовую помощь оказал писатель Леонид Юзефович, а администрация города Чусовой выделила лесную делянку, доход от которой тратили на ремонт. За два с лишним года отремонтировали зону особого режима, а 5 сентября 1995 года в бывших лагерных бараках открылась первая выставка.

Для управления музеем было создано ООО «Мемориальный центр истории политических репрессий “Пермь-36”», учреждённое пермским «Мемориалом» и администрацией Пермской области. У «Перми-36» появилось правление, в которое вошли Виктор Шмыров, Арсений Рогинский и Александр Даниэль из «Мемориала»; президент Фонда защиты гласности Алексей Симонов, правозащитник Сергей Ковалёв и другие общественники. В 2001 году статус ООО сменили на АНО (автономную некоммерческую организацию), одним из учредителей выступил областной департамент имущественных отношений, а лагерные постройки были оформлены на государство. В 2004 году Фонд мировых памятников включил «Пермь-36» в список 100 особо охраняемых памятников мировой культуры. В настоящее время идёт процедура по включению музея в список Всемирного наследия ЮНЕСКО. Однако, начиная с 2014 года местные коммунисты начли протестовать против существования музея. Местная власть поддержала их. 3 марта 2015 года АНО «Пермь-36», исчерпав все возможности в переговорном процессе с краевой властью о сохранении музея в прежнем виде, объявила о прекращении своей деятельности и начала процедуру самоликвидации. В 2016 году Мемориальный комплекс политических репрессий «Пермь-36» был принят в Союз музеев России. К 2019-му году он еще был открыт для посетителей.

Глава XVI

1 Судя по официальной записке КГБ в ЦК КПСС «По вопросам о статьях 70 и 190-1 Уголовного кодекса РСФСР» от 11.05.1987 года репрессивная машина замедлила свой ход. Из приведенной записки видно, что в СССР за антисоветскую агитацию и пропаганду (ст. 70) было осуждено: в 1983 г. 44 человека, в 1984 – 25, в 1985 – 16, в 1986 – 11; за опорочивание советского строя (ст. 190-1): в 1983 г. 119 человек, в 1984 – 67, в 1985 – 57, в 1986 – 47. Далее КГБ отчитывался в том, что на 1 января 1987 г. в местах лишения свободы содержалось 163 человека, осужденных по ст. 70, и 122 человека – по ст. 190-1. «В связи с решением Инстанций, – говорилось далее в записке, – в порядке частного помилования в марте – апреле с.г. освобождено 108 человек осужденных за антисоветскую агитацию и пропаганду, и 64 человека, отбывающих наказание за совершение преступления, предусмотренного ст. 190-1 УК РСФСР и соответствующими статьями уголовных кодексов других союзных республик».

2 Это подтверждает и «Отчет КГБ СССР за 1988 год», в котором говорилось: «в 1988 году помиловано 137 человек, осужденных ранее по ст. ст. 70, 190-1, 142 и 227 УК РСФСР и соответствующим статьям УК других союзных республик. В настоящее время отбывающих наказание по этим статьям нет». На I съезде народных депутатов СССР статья 7 Указа о внесении изменений и дополнений в закон СССР «Об уголовной ответственности за государственные преступления» была изменена. Теперь были наказуемы лишь призывы к «насильственному свержению или изменению советского государственного или общественного строя». Соответственно статья 70 УК РСФСР была дана в новой редакции, а статья 190-ая отменена.

3 Лишь 18 октября 1991 года он был реабилитирован постановлением Верховного совета Российской Федерации. Хотя в 1990 году был избран народным депутатом РСФСР, членом Верховного Совета РСФСР, стал заместителем председателя Комитета Верховного Совета по свободе совести. Принимал активное участие в работе над законом «О свободе вероисповеданий». При его содействии возобновили работу множество закрытых храмов и монастырей.

4 ЦА ФСБ, Ф. 6, оп. 11, N 148, д. 4-175, т. 1. лл. 100, 101. Из отчета 4 отдела 5 Управления КГБ за 1987 г. подписано полковником КГБ В.И. Тимошевским.

5 Евгений Пархаев, директор церковного завода «Софрино», рассказывал мне, что весной 1988 года его вызвал к себе патриарх Пимен. Пархаев был его доверенным лицом. Патриарх спросил его: «Женя! У тебя есть деньги?» «Есть, ваше святейшество. Отложены на оплату нового корпуса, который заканчивает строить Владимир Ресин». Ресин тогда был начальником Главмоспромстроя. Патриарх сказал: «Рассчитаешься потом. Все, то есть, вези сюда. Все деньги пойдут на празднование 1000-летия Крещения». Финансовая ситуация в РПЦ на тот момент была не из лучших. В 1983 году Церкви были переданы руины Даниловского монастыря. Наместником был назначен архимандрит Евлогий (Смирнов), а казначеем (хотя официально он стал им только в 1985 году) мой давний знакомец по Латвии, энергичный игумен Виктор (Пьянков). Большая часть церковных доходов уходила на восстановление Даниловского монастыря, в котором намечалось провести основные торжества.

6 «Вообще вопрос рассадки гостей был важен. Куда сажать католиков, которых на дух не переносила советская власть? Куда – иудеев, чтобы не обидеть? Ведь от них во многом зависела помощь в контактах с американской стороной. Конечно, все косили глаза на Раису Максимовну. Присутствие первой леди государства придало торжествам особый колорит. Раньше я не встречался с Раисой Максимовной. Но всегда с большим уважением относился к ее представительской деятельности. Чем-то она была сродни Маргарет Тэтчер, с которой мне посчастливилось провести несколько незабываемых часов один на один. Я сопровождал ее в Сергиеву лавру накануне 1000-летия крещения Руси. Они обе были образцом женской привлекательности и царственно-державного поведения на публике.

Уже через 15 минут, сидя с Тэтчер в ЗИЛе на пути в лавру, я понял, что в отношениях Церкви и государства в СССР она разбирается ничуть не хуже, чем я, и откровенно, без дипломатии, отвечал на ее непростые вопросы. Кажется, мы нашли общий язык. С Раисой Максимовной сердечности не получилось. Был протокол. Чувствовалось, что я не пришелся ко двору. Почему? Не знаю. Организацией торжеств и концерта она осталась довольна. По окончании концерта она наклонилась ко мне и сказала: «Константин Михайлович, это ваш звездный час». Сначала я воспринял это как похвалу, а когда поразмыслил, пришел к выводу, что «звездный час» может означать и конец карьеры. Достигнув вершины – дальше только вниз».

(Мельников Андрей, «Перестройка наделила Церковь правами, а обязанностями не успела», НГ религии, 03.06.2015) http://www.k-istine.ru/

7 Ректору МДА благоволил патриарх Пимен, у которого в 1986 году диагносцировали рак прямой кишки. За ним ухаживала супруга московского священника Петра Дьяченко, Надежда Николаевна. Владыка Александр был дружен с семьей Дьяченко и всячески поддерживал их. Отец Петр служил в храме Илии Обыденного. Патриарх Пимен любил этот старый московский храм и почти каждую неделю бывал в нем. Он часто служил у чудотворной иконы Божией Матери Нечаянная радость. Патриарх был очень замкнутым человеком. В его биографии до сих пор остаются «белые» пятна. Никто не знает, за что он был осужден до начала Отечественной войны. И все же был призван в действующую армию в начале войны.

Документы из архива Министерства обороны противоречат друг другу. По одним сведениям он был в списке пропавших без вести в 1943 году. Другие подтверждают его успешную службу санинструктором вплоть до окончания войны. Генерал КГБ, создатель Аналитического отдела в этой структуре Филипп Бобков в частной беседе утверждал, что в начале 1945 года Сергей Извеков получил увольнение и уехал в Москву. В столице в этот период активно восстанавливалась церковная жизнь. В это время он был в сане игумена и принимал активное участие в богослужениях. Когда был остановлен военным патрулем, то оказалось, что он просрочил на несколько дней возвращение в часть. В марте 1945 года, осужденный как дезертир на 10 лет лагерей и лишенный звания «старший лейтенант», он по этапу прибыл в самый крупный за Полярным кругом Воркуто-Печорский лагерь. Время было военное, суд был скорым и неправым. Воинское начальство принялось разыскивать его и, благодаря хлопотам командира части, Сергей Извеков был освобожден в сентябре 1945 года как участник войны.

В окружении патриарха Алексия I его считали «темной» личностью из-за «белых» пятен в его биографии. Ссылки и лагеря наложили отпечаток на характер будущего патриарха. Он с трудом сходился с людьми, мало кому доверял.

Глава XVII

1 Православная энциклопедия, статья «Автокефалия», авторы статьи в ПЭ – профессор-протоиерей МДА В. Цыпин и профессор ПСТГУ В. Петрушко. Т. 3, сс. 550-551.

2 Встречи по проблеме греко-католиков продолжились в этом же году в Москве, где с 10 по 14 сентября собрались представители всех четырёх комиссий. Однако, на этот раз комиссию от РПЦ возглавлял митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл, председатель ОВЦС. Переговоры зашли в тупик и не принесли никаких результатов.

3 Русская Православная Церковь XX век. М., Сретенский монастырь, 2008, с. 618.

4 При повторном голосовании разрыв между двумя митрополитами – Филаретом и Ювеналием – сократился. Оба набрали одинаковое количество голосов. Тогда митрополит Филарет отправил делегатов из Счетной комиссии в гостиницу «Украина», где лежал больной архиепископ Феодосий (Дикун), не смогший по болезни прибыть на Собор. Владыка Феодосий отдал свой голос за митрополита Филарета. Так с перевесом лишь в один голос митрополит Филарет попал в тройку кандидатов, утвержденных Архиерейским Собором.

5 Когда члены Собора предложили изменить этот пункт Устава, им было разъяснено, что в только что принятой голосованием повестке дня такого пункта нет. При открытом голосовании за четырёх дополнительно предложенных кандидатов выяснилось, что митрополита Гедеона поддержало менее 12 человек, поэтому в списки для тайного голосования внесены были имена только трёх митрополитов. Из 316 голосовавших на Поместном Соборе митрополита Питирима поддержало 128 соборян, митрополита Минского Филарета – 117 и митрополита Ювеналия – 106. Председательствующий митрополит Киевский Филарет объявил, что ни один из дополнительно выдвинутых кандидатов не получил поддержки половины членов Собора.

6 В Уставе РПЦ 1945 года положения о гражданстве патриарха не было, поскольку его принимали в январе, когда единственная епархия МП за границей была в Америке, где митрополит Вениамин (Федченков) уже получил советское гражданство. О необходимости для патриарха советского гражданства (безотносительно к его национальному происхождению) говорится в Уставе 1988 года. Возможны два толкования: 1) что кандидат в патриархи должен быть непременно советским гражданином, на этом основании в число кандидатов в 1990 года не был включен митрополит Антоний (Блюм); 2) что избранный патриархом иностранный гражданин обязан принять советское гражданство. Прецедентом был случай с Католикосом всех армян Вазгеном, который после избрания принял советское гражданства, будучи до того румынским гражданином.

7 Якунин Глеб, «Лицом к событию», беседа на радио «Свобода» от 20 апреля 2003 г.

8 1 октября 1990 г. Верховный Совет СССР принял закон «О свободе совести и религиозных организациях», утвердивший за отдельными приходами и церковными учреждениями статус юридического лица. Закон сохранил существовавший ранее орган по связям с церковными учреждениями – Совет по делам религий при Совете министров СССР, но лишил его властных полномочий.

Новый Закон изменил статус Русской православной церкви и других религиозных организаций, которые получили правовую основу своей деятельности и приобрели правоспособность юридического лица. Отныне религиозные организации могли владеть недвижимостью, заниматься хозяйственной деятельностью, создавать учебные заведения для детей и взрослых, а также свободно распространять религиозную литературу. Спустя месяц, 25 октября 1990 года, был принят российский закон «О свободе вероисповеданий», подтвердивший большинство положений союзного закона, но предлагавший более радикальное решение «религиозного вопроса». В частности, был упразднён Совет по делам религий, и впервые в советском законодательстве прописывалось право на альтернативную военную службу по религиозным мотивам.

9 Наиболее подробно события Поместного Собора описаны одним из присутствовавших на нем наблюдателей, сотрудником Издательского Отдела Е.В. Комаровым в статье «Избрание и интронизация Святейшего Патриарха Московского и всея Руси АЛЕКСИЯ II», ЖМП, 1990 № 9, с. 28. Подробно и поименно восстанавливает атмосферу и споры во время Поместного Собора самиздатская брошюра, подготовленная Виктором Попковым («Без названия». М., 1990 г. 42 стр.)

10 «Патриарх» Филарет (Денисенко): «Воспоминания о 1990-1992 гг.». 2010. http://www.uoc-kp.org/html/patriarch_filaret.html

Глава XVIII

1 ДОКУМЕНТЫ АРХИЕРЕЙСКОГО СОБОРА 25-27 ОКТЯБРЯ 1990 ГОДА, на сайте mospat.ru

2 Характерная деталь – в середине 90-х годов патриарх Алексий успел побывать в нескольких российских епархиях. Будучи человеком педантичным, он решил, что посетит все епархии не только на территории России, но и за рубежом. Поскольку крепким здоровьем он в эти годы не отличался, ему посоветовали брать в эти поездки личного врача, выделенного из Кремлевки. Врач сопровождал его в поездках. Кто-то из его окружения как-то сказал патриарху, что несмотря на то, что врачу платят в Москве, хорошо бы доплачивать ему. Поскольку врач получает только зарплату. Патриарх улучил момент, вызвал врача и после долгих предисловий вручил ему 100 долларов. В те годы это были гроши. Врач отказался брать деньги. Патриарх был уязвлен и добился увольнения врача. Этот случай не свидетельствует о скупости патриарха. В советские года 100 долларов были большими деньгами. Когда епископов командировали за рубеж, они получали командировочные не больше 50 долларов. Остальные расходы обычно брала на себя приглашающая или встречающая сторона. Поэтому на взгляд патриарха, который продолжал жить реалиями прежней жизни, это были огромные деньги.

3 Биография епископа Ионафана ничуть не уступает по яркости биографии священника Георгия Гапона. После окончания Ленинградской семинарии он преподавал в ЛДА. Став фигурантом сексуального скандала, был уволен и и вынужден был покинуть Ленинград. Он вернулся на Украину. Весной 1987 года митрополит Филарет (Денисенко) назначил его клириком кафедрального Владимирского Собора. А годом позже, 23 июля 1988 года возвёл Ионафана в сан архимандрита и назначил наместником возрождённой Киево-Печерской лавры. 23 апреля 1989 года во Владимирском соборе Киева архимандрит Ионафан был рукоположен во епископа Переяслав-Хмельницкого митрополитом Киевским и Галицким Филаретом (Денисенко). А годом позже назначен управляющим делами Украинского экзархата. После выборов патриарха в 1990 году епископ Ионафан начинает делиться информацией с председателем ОВЦС МП. Испугавшись последствий, он встретился с патриархом УАПЦ Мстиславом (Скрипником) и написал прошение о приёме в клир УАПЦ. В УАПЦ Ионафана приняли, определив ему титул епископа Вышгородского и назначили на должность главы Хозяйственного управления.

23 апреля 1991 года в Киеве собрался Священный Синод УПЦ, где рассматривалось дело епископа Ионафана и его деструктивная деятельность. Синод единогласно принял решение: за деструктивную деятельность, клевету и нарушение архиерейской присяги, «1. Уволить Преосвященного Ионафана, епископа Переяслав-Хмельницкого, викария Киевской епархии, в заштат. 2. Запретить в священнослужении на три года…». Синод также постановил: «После выполнения им церковного прещения, при наличии раскаяния и исправления, иметь суждение о его дальнейшем церковном служении». 3 июня 1991 года Ионафан написал Рапорт на имя патриарха Московского Алексия II и членов Синода РПЦ.

Доносы не сработали, и опальный епископ 6 сентября 1991 года отказался от обвинений. Он пишет покаянное письмо на имя патриарха, объясняя, что «…мое обвинение в адрес митрополита Киевского и всея Украины Филарета, изложенное в Рапорте на имя Вашего Святейшества и членов Синода РПЦ от 24.06.1991 года, […] является клеветой, а письменные свидетельства по этому вопросу – злонамеренной ложью, преследующей личные корыстные цели. Я искренне раскаиваюсь, что оглаской содержания моего рапорта причинил моральный ущерб митрополиту Киевскому и всея Украины Филарету […], тем более, что мое обвинение не получило никакого подтверждения в свете фактов […]. Сокрушенно прошу простить меня за содеянный мной грех».

4 Нежный Александр, «Его блаженство без митры и жезла», журнал «Огонек» №№ 48 и 49, 1991.

Будущий митрополит Филарет познакомился с Евгенией Петровной Родионовой во время обучения в Одесской духовной семинарии. Его приютила семья Ксении Митрофановны Родионовой (ее супруг был крупным исполкомовским чиновником). Их связь продолжалась и после поступления Миши Денисенко в Московскую Духовную Академию, и во время исполнения молодым иеромонахом Филаретом обязанностей инспектора Саратовской духовной академии, Киевской духовной семинарии Не забыл он о своей подруге и став Рижским, а затем и Венским архиереем. К изумлению местного духовенства, в Киев Филарет и Евгения Петровна приехали с тремя «усыновленными» детьми (Андреем, Любовью и Верой), причем Евгения Петровна именовалась «сестрой» Киевского митрополита… по линии его матери при живой матери Евгении Петровны – Ксении Митрофановне. Эти манипуляции позволили Киевскому экзарху уладить жилищные проблемы в Киеве, приобрести большую квартиру по улице Пушкинской, а главное – проживать в ней легально всей семьей (каноны Церкви разрешают монаху совместно проживать лишь с родной матерью и сестрой).

5 Там же.

Глава XIX

1 Яковлев А.Н. «Омут памяти», М. 2001, с. 266.

2 «Журнал Московской патриархии», 1991, № 10, с. 2. История этого текста уникальная. Теперь его невозможно отыскать на просторах Интернета. Вместо него публикуются всевозможные варианты. Часто воедино соединены два Обращения – от 20 и 21 августа 1991 года. Важно помнить, что патриарх Алексий был стопроцентно советским человеком и для него непросто было подписать такой документ. Диакону Андрею Кураеву пришлось употребить максимум усилий, чтобы подвигнуть патриарха подписать даже такой, странный с точки зрения обычного человека, текст. Обращение патриарха от 21 августа, когда стало понятно, что путч провалился, звучит более ясно и резко. Для Кураева эти усилия уже в сентябре 1991 года обернулись личной катастрофой. Его инициатив не мог простить тогдашний председатель Отдела внешних церковных сношений РПЦ, митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл (Гундяев). Он колебался по отношению к путчистам вплоть до 21 августа. После августовских событий 1991 года и провала путча предпринял ряд усилий и в конце концов выдавил Кураева с поста референта патриарха.

3 «Журнал Московской патриархии», 1991, № 11, с. 6. Сравнивая эти два документа, разделенные лишь одними сутками, видно как дерзновенно обращается патриарх Алексий к соотечественникам на этот раз. Первое Обращение было воспринято противниками ГКЧП как поддержка в их противостоянии. Авторитет патриарха за прошедшие два дня вырос неизмеримо. 22 августа патриархом были направлены две телеграммы двум президентам – Ельцину и Горбачеву, в которых была выражена поддержка их демократическим преобразованиям.

4 Согласно версии следствия, маршал Ахромеев покончил жизнь самоубийством. Другие путчисты, отсидев в тюрьме два года, в 1994 году были амнистированы и вышли на свободу.

5 «Журнал Московской патриархии», 1991, № 11, с. 6.

6 Толстой М.Н. «Первый Конгресс соотечественников», Санкт-Петербургский исторический журнал, 2014, № 3, с. 76.

7 Послание патриарха Московского и всея Руси Алексия II архипастырям, пастырям и всем верным чадам Русской Православной Церкви, 23.08.1991, газета «Московский церковный вестник», 1991, № 14, с. 15.

8 Позже, на Архиерейском соборе РПЦ в Москве 2 апреля 1992 года большинство украинских архиереев отозвали свои подписи, объяснив своё голосование угрозами и давлением со стороны митрополита Филарета. На Соборе были зачитаны также обращения и телеграммы якобы от духовенства и мирян Украины с просьбами остановить насильственно насаждаемую автокефалию УПЦ.

9 Яковлев А.Н. «Он хотел обвести партию вокруг пальца», Коммерсант, 14.03.200, с. 53.

В своей книге Яковлев вспоминал события после путча: «Возвращение Михаила Сергеевича из Фороса я видел по телевидению. На лице усталая улыбка. В легкой куртке. Увы, он с ходу сделал большую ошибку. В это время шло заседание Верховного Совета РСФСР, где его ждали. Отправляться туда надо было сразу же, в том виде, в каком приехал. Я уверен, он был бы встречен со всеми почестями, которые положены Президенту СССР да еще заложнику заговорщиков. Но Михаил Сергеевич приехал на заседание через день, настроения уже сложились не в его пользу. Это было жалкое зрелище. Ельцин – хозяин, “гулял” как хотел. Горбачев растерян. Завязался какой-то бессмысленный спор. Ельцин демонстративно вел себя как победитель, что не вызывало у аудитории явного одобрения. Если бы… Если бы не выступление самого Горбачева. Он произнес речь, которую мог бы произнести и до мятежа. Ничего конкретного, обтекаемые фразы, ни оценок, ни эмоций. Не знаю, кто ему помогал в подготовке этой речи, возможно, он и сам ее сочинял, но она была вялой и сумбурной. А люди ждали жестких оценок, политической воли в намерениях и благодарности за мужество, проявленное защитниками демократии. Ни одной фразы о собственных ошибках, хотя бы кадровых, а самокритичность в создавшихся условиях была бы очень уместной. К нему еще не пришло осознание, что в августовские дни 1991 года рухнула монолитная спайка партии и государства, испарились многие идеологические галлюцинации. Он не смог уловить, что приехал уже в другую страну, где произошли события подлинно исторического масштаба. Меня особенно поразила его попытка защитить партию, верхушка которой оказалась организатором мятежа». «Омут памяти», М., 2001, с. 267

10 Нежный Александр «Третье имя», «Огонек» № 4 (3366), 25.01.1992 г.

Глава XX

1 Архиерейский Собор РПЦ 1992 г. http://www.patriarchia.ru/db/ textZ526300.html

В 1992 году недавно хиротонисанный епископ Онуфрий (Березовский) отказался подписать обращение украинских архиереев к патриарху Алексию II о предоставлении Украинской православной церкви Автокефалии. Предстоятель УПЦ митрополит Филарет (Денисенко) сместил его с Черновицкой и Буковинской кафедры.

2 Там же.

3 «Украинское Православие, вселяющее надежду», в сб. «Украинская Православная Церковь, 15 лет работы», Киевская митрополия, 2007, с. 49.

Глава XXI

1 Яковлев А.Н. «Омут памяти», М., 2001, сс. 275-276.

И добавлял: «Я не хочу писать о Ельцине в каких-то обвинительных, равно как и в восторженных тонах. О его поведении, характере, эмоциональных несуразицах написаны десятки книг и сотни статей. В них много всякого и разного – предвзятостей и обид, но и объективных оценок. Он был удобен для критических упражнений, очень часто подставлялся, в том числе – и без всякой нужды, из-за размашистости характера и природной склонности, я бы сказал, к простецкому самовыражению. В характере немало лишнего. Он бывал слишком доверчив и слишком недоверчив, слишком смел и слишком осторожен, слишком открыт, но всегда был готов уползти в раковину. Азартен и напорист. Игрок, одним словом, но преимущественно в экстремальных ситуациях. В нормальных условиях играл плохо – без фантазии и без ясных целевых установок» (там же, с. 277).

2 Там же, сс. 278, 280.

3 Там же, с. 272.

4 Журнал «Огонёк», №№ 18-19, май 1992 года, «Камо грядеши, Святая Церковь?» («Круглый стол» «Огонька»), сс. 12-13.

5 «Чекисты… в рясах» (https://aif.ru/gazeta/number/21245), беседа со священником Георгием Эдельштейном, еженедельник «Аргументы и Факты», № 36 12/09/1991.

6 «Так были ли в Церкви чекисты?», АиФ. 1991. № 40.

Священнику Георгию Эдельштейну отвечал Борис Вик, заведующий бюро коммуникаций Отдела внешних церковных сношений Московского Патриархата. И добавлял: «Не вызывает сомнения, что Церковь, долгие годы находившаяся в плену и бывшая несвободной, нуждается во внутреннем духовном обновлении. Это обновление должно осуществляться на основе церковной законности и соборности и находить корректное отражение в общественной дискуссии».

7 «Говорить всю правду—единственный путь Церкви» по материалам пресс-конференции в редакции журнала «Столица», посвященной положению РПЦ (журнал «Столица», 19.2.1992). «Аббат» – кличка митрополита Волоколамского и Юрьевского Питирима (Нечаева), «Антонов» – митрополита Киевского и всея Украины Филарета (Денисенко).

8 CLARK В., An Empire’s New Clothes (London: Vintage, 1995) p. 112.

Эти рассуждения зарубежного историка представляются крайне странными. В 1991-1992 годах священник Глеб Якунин работал не покладая рук в архивах ЦК КПСС, разыскивая документы о сотрудничестве РПЦ и КГБ. У него практически не оставалось времени на публикации и интервью. Но он щедро делился своими находками с единомышленниками. Он понимал, что двери могут захлопнуться в любой момент. Поэтому спешил и работал по 14 часов в сутки.

Лев Пономарев считал: «…Я хотел бы добавить, что, как мне кажется, именно обнародование некоторых имен послужило причиной роспуска Парламентской комиссии. Мы знаем, что летом 1992 года председатель Верховного Совета Р. Хасбулатов встречался с патриархом Алексием II и главой нашей разведки Е. Примаковым. Я думаю, что оба эти человека настояли на прекращении деятельности комиссии…»

9 Газета «Русская мысль», «Я был агентом КГБ. Но не был стукачом».

Спустя год в одном из интервью архиепископ Хризостом добавлял: «Я был правящим архиереем 10 лет, с 1974 по 1984 год, я рукополагал в священники многих людей с высшим образованием, а также и лиц еврейской национальности, что являлось само по себе криминалом. У меня была масса неприятностей с КГБ и с уполномоченными Совета по делам религий. И вот терпение КГБ, видно, лопнуло, и меня отправили в ссылку, потому что местные курские власти были раздражены до предела. 5 лет я провел в Иркутске, затем был переведен в Литву и имел мужество не дать себя втянуть в эту грязную войну против возрождения литовской самостоятельности. Добрые наши православные патриоты обещали меня убить, организовали травлю в русскоязычной прессе и «Советской России». У меня возник конфликт с Москвой, с КГБ, и вот тогда, в 1990 году, я порвал с органами КГБ. Именно из-за литовского вопроса. Я просто отошел. …Да, мы – во всяком случае, я, и я говорю это в первую очередь о себе, – сотрудничали с КГБ. Я сотрудничал, я давал подписку, имел регулярные встречи, отчитывался. У меня есть свой псевдоним – кличка, как там говорят, – “Реставратор”. Я сотрудничал с ними сознательно – в том плане, что я стремился настойчиво проводить свою линию церковную, да и патриотическую, как я ее понимал, при содействии этих органов. Я никогда не был стукачом, не был доносителем…»

«Я добровольно сотрудничал с КГБ», интервью архиепископа Хризостома, газета «Московский комсомолец» от 30 ноября 1993 года.

«…Когда же Архиерейский Собор избрал в 90-м году Алексия II, он тут же вызвал меня на ковер. Было это 5 сентября. На столе перед ним лежала огромная кипа жалоб. Он посмотрел на меня с интересом и сказал: «Вот все это, Владыка, против Вас». И тут я впервые в здании Патриархии, где повсюду уши, открыто заявил, что вся эта травля организована КГБ, потому что я порвал с ними. Мои слова произвели шок – у нас не принято было вслух говорить о КГБ, ведь многие с ним сотрудничали, тем более чиновные архиереи. Я же первый заговорил на эту тему».

«Русская мысль» «Я был агентом КГБ. Но не был стукачом». 24 апреля 1992 года.

10 «Священник Глеб ЯКУНИН: Патриарх Кирилл функцию КГБ взял как бы на себя», «Новая газета», 29.01.2014 https://novayagazeta.ru/ issues/2069

11 Казалось бы – всем уже тогда было понятно, что РПЦ находилась под тотальным контролем со стороны КГБ и партийных органов. Это была истина, которая не нуждалась в каких-либо подтверждениях. Об этом свидетельствовал на одном из круглых столов диакон А. Рыбин, который вплоть до 1991 года был сотрудником сотрудником Отдела внешних церковных сношений (ОВЦС): «В течение шести лет своей работы я достиг в отделе определенных высот, сделал церковную карьеру. Однако в августе 1989 года я с группой единомышленников из отдела, тоже бывших сотрудников, также с группой иностранцев, подготовил документ, критикующий позицию и политику (Совета Церквей), а также политику бывшего СССР и соцлагеря в области прав человека. После этого заявления я перешел в разряд церковнослужителей неблагонадежных, нелояльных и невыездных. И вот в течение полутора лет после жесткой обработки меня органами госбезопасности (мы в отделе имели каждый своего куратора из КГБ) противостояние дошло до предела, и после окончательного моего разрыва с ними в мае 1991 года я был из отдела изгнан – конечно, с их подачи… Вы, конечно, знаете, что Отдел внешних сношений был образован в 1946 году с подачи бериевской охранки. И вот с этого самого времени, уже более 40 лет, работа отдела происходит под жесточайшей, полной опекой КГБ. Именно с тех пор и по сей момент главным идеологом и разработчиком основных направлений является Буевский. Это ветеран не только отдела, но и МП, в отделе работает с 1946 года, и его перу принадлежат все документы, которые выходили в МП – с беспрерывными осаннами всем нашим лидерам, начиная с учителя И.В. Сталина и кончая последним нашим экс-президентом. Но помимо Буевского в отделе есть менее маститые люди, которые начали свое восхождение по ступеням церковной дипломатии также со времен И.В. Сталина. И эти люди продолжают играть в отделе существенную роль… Несколько слов о «миротворческой деятельности». Как ее участник, заявляю со всей ответственностью: ничем иным, кроме как чистым блефом, она никогда не была… И, конечно, все это касается и других отделов: Издательского, вновь созданного Отдела по благотворительности и милосердию, созданного с подачи КГБ совсем недавно Всеправославного молодежного движения…»

12 Сведения о том, как духовенство сотрудничало с Лубянкой (или саботировало это сотрудничество, что тоже случалось), можно найти в докладной записке из архива СБУ в Киеве (архивный шифр – ОГА СБУ ф. 16, оп. 1, д. 562, л. 141-152).

2-е управление НКГБ – это управление контрразведки: Украина в 1946 году воспринималась как завоеванная территория, более того, граничащая с другими недавно завоеванными странами, и в этом смысле еще не совсем «внутренняя». Однако, и по другим источникам очевидно, что Кремль сохранял религию прежде всего из внешнеполитических соображений, как один из каналов идеологического воздействия на Запад.

Глава XXII

1 Яковлев А.Н. «Омут памяти», сс. 269-270.

2 В 1993-1995 годах священник был депутатом Государственной Думы. Впоследствии подавал прошения о восстановлении его в сане священника, так как, по его мнению, он прежде всего защищал интересы верующих и рядового духовенства, но Московская патриархия отклонила его просьбы. В 1997 году он был отлучён от Церкви за самочинное ношение иерейского креста и священнических одежд, а также общение с самозванным патриархом Киевским Филаретом (Денисенко).

3 Яковлев А.Н. «Омут памяти», с. ТП.

4 Якунин Глеб, «Лицом к событию», беседа на радио «Свобода» от 20 апреля 2003 г.

5 Решения Архиерейского Собора РПЦ 1994 года, на сайте Патриархия.ру

Эпилог

1 Якунин Глеб, «Лицом к событию», беседа на радио «Свобода» от 20 апреля 2003 г.

Content

Сергей Бычков
Священник Глеб Якунин. Нелегкий путь правдоискателя

«Облачите меня в зэкову робу»

Глава I Москва в конце 40-х – начале 50-х годов

Глава II Будущие священники в Сибири

Глава III Возвращение в Москву

Глава IV Катастрофа

Глава V Страсти вокруг Ватиканского Собора

Глава VI Церковная Москва начала 70-х годов

Глава VII Переломный год

Глава VIII Трагедия протоиерея Всеволода Шпиллера

Глава IX События в далеком Найроби

Глава X Христианский комитет защиты прав верующих

Глава XI Расцвет правозащитного движения

Глава XII Проникновение в совет по делам религий

Глава XIII Разгром правозащитного движения

Глава XIV Суд

Глава XV Лагерь и ссылка

Глава XVI Юбилейные торжества

Глава XVII Поместный Собор РПЦ 1990 года

Глава XVIII После Поместного Собора

Глава XIX Августовский путч

Глава XX Возникновение раскола на Украине

Глава XXI После распада империи

Глава XXII Октябрьский мятеж

Эпилог

Примечания