Владимир Коршунков

Ветроум: странное, страшное, смешное в повседневной жизни русской провинции XVIII – начала XX века

© Коршунков В.А., 2021

© Издательство «Редкая птица», 2021

Памяти Николая Тихоновича Коршункова (1909–1981) – псковского крестьянина, полковника авиации, лучшего из людей

Предисловие

В старинной Вятке (ныне Кирове), у высокого обрыва, откуда распахнута панорама заречной слободы Дымково и далёких лесов, находится Александровский сад. Уже два столетия подряд любят здесь прогуливаться горожане. На том краю, где речной откос сворачивает в овраг, высится ротонда с классическими колоннами (правда, деревянная). В глубине сада – другая ротонда. До их постройки, когда город чаще называли не Вяткой, а Хлыновом, открытый всем ветрам крутой берег именовался Ветроумом.

В прежние времена по кромке Раздерихинского оврага проходила линия обороны – земляной вал, укреплённый брёвнами. На нём были устроены выступающие вперёд «выводы» для пальбы из пищалей (вроде башен на крепостной стене). На мысу Ветроума, где ныне береговая ротонда, располагался «вывод» с причудливым названием Веселуха.

На другой стороне оврага вплоть до XX века ежегодно по весне начинался народный праздник – Свистопляска. Сперва в ветхой часовне справлялась панихида по воинам, убиенным полтысячи лет назад в какой-то давней, легендарной сече. Затем разворачивалось буйное веселье. Городские жители скатывали глиняные шары по склонам оврага, затевали кулачные потасовки, дурачились и свистели (шары и свистульки изготавливались гончарами слободы Дымково). Вот только едва ли при часовне в самом деле имелось воинское захоронение. Скорее всего, когда-то это была привычная для русских городов божедомка (иначе скудельница), где складировали невостребованные трупы, которые обнаруживались на улицах и задворках, особенно зимой и на Масленицу. Раз в году их всех отпевали и после прикапывали в общих могилах.

Древнейшая часть города окружена оврагами – на севере это Раздерихинский, на юге Засора. Через Раздерихинский в 1980-х годах соорудили висящий над бездной пешеходный мост, по которому можно пройти из Александровского сада к большой старой тюрьме, занимающей целый квартал возле хорошо обустроенной набережной. Под тюремными стенами фланируют горожане, стараясь не замечать клубков колючей проволоки.

На ограждении пешеходного моста местные романтики начали было цеплять любовные замочки, и в газетах его поначалу называли мостом влюблённых. Власти вмешались, замки ликвидировали и неподалёку, на тюремном берегу Раздерихинского оврага, водрузили древообразную металлическую конструкцию для навешивания символов любви и верности. А в народе мост стали называть мостом самоубийц. И неспроста. Тогда власти велели надстроить ограду: теперь она заканчивается штырями, перемахнуть через которые было бы непросто.

Городские достопримечательности там, у реки, как на подбор колоритные (см. карту в первой цветной вклейке). Раздерихинский овраг и часовня, божедомка-скудельница, убиенные воины и ничейные покойники, Свистопляска, мост самоубийц, тюрьма. На другой стороне оврага – Веселуха и Ветроум.

Речь пойдёт, главным образом, о Вятской губернии, простиравшейся между Волгой и Приуральем (её центральная часть стала нынешней Кировской областью). Когда-то этот лесной край был не только обширным, но и многолюдным. Русские живут в среднем течении реки Вятки издавна, уже много веков. А ещё удмурты, татары, марийцы, бесермяне, коми-пермяки и коми-зыряне.

В книге во множестве использованы документы Центрального государственного архива Кировской области. Некоторые главы, по сути, представляют собой комментированную публикацию архивных источников. Я очень благодарен за постоянное дружеское содействие сотрудникам областного архива и прежде всего заместителю директора Елене Игоревне Пакиной. Ценные иллюстративные материалы были щедро предоставлены коллегами из научно-исследовательской археологической лаборатории Вятского государственного университета (заведующий – Алексей Олегович Кайсин). Старые чёрно-белые фотографии, авторство которых не оговорено, – из тех альбомов, что хранятся в фондах лаборатории.

Книга создана на основе уже имеющихся у автора публикаций. Все они были значительно переработаны в соответствии с новым контекстом – в чём-то сокращены, в чём-то дополнены новыми материалами.

Ветроум, Ветроум… В соседнем Прикамье «ветроумный» применительно к человеку означает «ветреный, легкомысленный». А на Вятке есть схожее слово «ветряной» – «весёлый, общительный, разговорчивый». Ум, что ли, из шалых голов весь повыдуло, и ветер там свищет? Либо, напротив, ветерком нанесло лёгкие мысли и весёлость – Веселуха там, короче.

Многие события, случавшиеся в российской глубинке два-три века назад, если к ним присмотреться внимательнее, – то страшные, то смешные. И уж точно – странные.

Александровский сад на старинных открытках

Береговая ротонда

Фотография Александра Шитова

Ротонда в глубине Александровского сада

Фотография Александра Шитова

На Ветроуме

Фотография Алексея Леонтьева

Начало Раздерихинского оврага и каменная часовня, выстроенная во второй половине XIX века вместо обветшавшей деревянной Старинная фотография

Раздерихинская часовня, воссозданная в 1 999 году взамен разрушенной в 1925-м Фотография Марины Маргарян

Раздерихинский овраг и вид на ротонду в Александровском саду. Слева – мост самоубийц

Фотография Людмилы Останиной

Мост самоубийц

Фотография Людмилы Останиной

Приглашение присесть. Тюрьма

Фотография автора

Конструкция для свадебных замочков

Фотография автора

Глава 1

Лев Кошкин и «суеверная тетрадка»

Божественная или колдовская? Судить по совести. Заговоры из тетрадки. Реально ли колдовство? Кровавый зуб

В 1781 году в окружном (то есть уездном) городке Вятского наместничества Яранске жил 19-летний молодец. Он носил звучное имя Лев и обычную для Вятки фамилию Кошкин. Был грамотен, служил «пищиком» (писцом) в яранском казначействе. И вот случилось страшное: у него обнаружились «суеверные» записи! Парня застукали прямо на рабочем месте.

Божественная или колдовская?

Яранская нижняя расправа начала расследование («расправами» назывались учреждённые в 1775 году судебные органы). А затем дело направили в более высокую инстанцию – в Вятскую верхнюю расправу. Тогда оно же было озаглавлено: «Дело по репорту из Яранской нижней расправы при чем прислана суеверная книшка…». Сейчас оно хранится в Центральном государственном архиве Кировской области (ЦГАКО)[1].

Кошкин допрашивался неоднократно. Он менял свои показания. Очевидно, Кошкин быстренько уразумел: ситуация была для него опасной. «Неболшая писмянная книшка»[2] оказалась серьёзной уликой. Характерны его слова: «Как увидел, что небожественная…»[3] Должно быть, это значит: сперва-то я думал – «божественная», «молитвенная», а оказалось – «волшебная», колдовская.

На протяжении большей части XVIII века всевозможные «суеверия» преследовались и строго наказывались. Выявлением таковых занималось тогдашнее немилосердное государство, а церковные власти были у него на подхвате. В правление Екатерины II отношение к суевериям начинает смягчаться. Просвещённая императрица была уверена, что колдовство – это всего лишь обман, коим хитрецы невежественных людей дурачат. Плохо, что невежд так много, потому следует пресекать толки о ведьмах и колдунах, о порче и прочих глупых нелепостях. Ведь такое могло вести к народным возмущениям.

В общем, незадолго до того народная магия сурово каралась, и Кошкину было чего бояться, когда его заметили с «суеверной книжкой». Да и яранские чиновники сообразили, что нельзя просто так отпустить своего молодого коллегу, только лишь пальчиком ему погрозив.

Поначалу Кошкин признавался, что «книжку» взял от 17-летнего «купецкого сына» Василия Попова. А тот, дескать, нашёл её на мосту через реку Ярань. Потом Кошкин начал утверждать, будто на самом деле получил её под заклад пяти копеек у Ильи, сына священника Знаменской церкви города Яранска. Затем вернулся к прежним показаниям: мол, Илью оговорил из-за ссоры с ним, а «книжка» найдена на мосту[4].

Под заклад – значит, взял на время. То есть она чужая, Кошкину не принадлежит. Так или иначе, но попович Илья в этой истории мелькнул – и исчез.

А Василия, купеческого сына, допросили. Он показал, что, действительно, дал Кошкину крамольные записи, чтобы тот, умелый переписчик, их скопировал: «…Для списания копии которую де книшку по листам означеннои своеи рукою написал песню»[5]. «Означенный» – Кошкин. Это тёмное место в документе, видимо, надо понимать так: Попов заявлял, что какая-то особо крамольная «песня» вписана в «книжку» рукою Кошкина. Попову нужно было отвести подозрения от себя. И вообще сам он, дескать, неграмотный (или, допустим, малограмотный). Кстати, даже если так, сейчас мы знаем:

неграмотные люди в те времена тоже заказывали для себя копию заговорного текста, чтобы использовать такую запись как своего рода талисман[6].

А сам Кошкин припомнил, что мать Василия Попова пыталась подкупить его, чтоб отвести подозрения от её сына. Она-де при встрече предлагала согласовать их показания. На самом же деле, утверждал Кошкин, это Попов к нему обратился, посулив плату в 10 копеек за копирование некоего текста. Они тогда вдвоём отправились на место службы Кошкина, в яранское казначейство, где имелись все условия для переписывания. И вот, рассказывал Кошкин, только он занялся копированием, как «усмотрел тогда написанных в непристоиных законом строки з две…». Бдительный и осторожный Кошкин, по его собственным словам, отдал непристойную «книжку» старику-сержанту, который прислуживал в казначействе и находился там в то самое время, когда они туда явились[7]. Отдать-то он ему отдал, но, наверное, тот брать её не хотел, коль она обнаружилась у Кошкина?..

Допросили сержанта. Тот указал, что Кошкин и Попов, действительно, были тогда в помещении и вместе списывали какую-то бумагу. И на вопрос сержанта Кошкин заявил, что эта «книжка» – «божественная»[8].

Стало быть, Кошкин всё же занимался копированием подозрительного текста. А от назойливого старика-служителя отмахнулся: то ли всерьёз, то ли лукавя, сказанул ему, будто всё вполне благонадёжно.

Похоже, что обнаружение у мелкого чиновника «суеверной книжки» наделало переполоху в тихом провинциальном Яранске. Привлечённые к следствию юлили, стремясь смягчить свои проступки. Все – и следователи, и обвиняемые – понимали, что дело это непростое, можно кнута отведать и на каторгу загреметь.

В показаниях привлечённых по делу заметно противопоставление «божественного» и «небожественного» («суеверного»). В те времена нелегко было провести грань между такими понятиями, а ведь от этого зависела квалификация деяния. Списывать для себя или для другого «божественную» книжку (например, псалтырь), разумеется, не возбранялось. Ну, а если то был сборник вредоносных заговоров? Заговоры в представлении современников не слишком отличались от вполне разрешённых православных молитв[9].

Судить по совести

Бумаги по этому делу оказались в Вятской верхней расправе. Туда поступила и сама «книжка»[10]. Однако к сохранившемуся архивному делу она не приложена, да и копии текстов, увы, нет.

Вятские «расправные» сами заниматься следствием и судом не стали. Они передали дело в следующую инстанцию – Вятский совестный суд[11].

Так называемые совестные суды создавались по одному в каждой губернии Российской империи по инициативе Екатерины II, начиная с 1775 года, как специальные учреждения для тех правонарушений, виновные в которых оказывались людьми малолетними или безумными. Ещё там расследовались дела об оскорблении родителей детьми, а также преступления, совершённые в состоянии аффекта, случайно, неумышленно или по стечению обстоятельств. Разбирать дела полагалось в соответствии с «естественным правом», милосердно, учитывая смягчающие обстоятельства, стремясь не столько покарать, сколько примирить[12].

Живший в XIX веке юрист и историк Г. М. Барац указывал, что положение о совестных судах носило «переводно-компилятивный характер»: оно было собрано из украинских и британских установлений. Если при Екатерине эти суды вызывали «гиперболические похвалы в русском обществе», то при её преемниках «в законодательных сферах, по-видимому, совершенно охладели к полуказацкому, полуанглийскому судебному учреждению, столь нежданно-негаданно перенесённому на русскую почву в екатерининскую эпоху». Отнесение к его деятельности колдовства – результат смешения «малороссийского с английским»[13]. Изучавший законодательную деятельность Екатерины II О.А. Омельченко расценивал совестные суды как учреждения, которые и по своим полномочиям, и по предоставленным законом правам были «малозначительными»[14]. Специалист по истории российской правовой системы И. П. Слободянюк отмечала, что «принципы гуманности и справедливости, провозглашённые при учреждении совестных судов, не были в полной мере реализованы»[15]. Юристка О. В. Харсеева писала: «К сожалению, современная наука не располагает данными правоприменительной практики, которые в целом свидетельствовали бы об успешности функционирования данного института»[16]. Знаменитый историк В. О. Ключевский задолго до того утверждал, будто «за всё царствование Екатерины не насчитать и десятка дел, решённых во всех совестных судах надлежащим образом»[17].

Уездный город Яранск на старинных фотографиях

Тем интереснее выяснить, как на деле работал этот суд в одной обширной и удалённой от центра провинции – на Вятке. В последние годы российские историки и юристы стали обращать внимание на деятельность совестных судов как составной части правовой системы в Российской империи последней четверти XVIII – первой половины XIX века. Уже раздаются голоса, что это суды значимые, решения они принимали важные, относились к делу серьёзно, руководствуясь принципами гуманизма и целесообразности[18].

Действительно, вопреки мнению Ключевского, Вятский совестный суд за один только 1787 год рассудил гораздо большее количество правонарушений, чем указанный им десяток. И уж когда перед судьями представал несовершеннолетний, которого обвиняли в недоносительстве, упущении арестованных и т. п., то его обычно миловали. Если же подросток занимался открытым, наглым грабежом, то велели пороть розгами и «отпускали в жительство» под присмотр. Розги – это не убийственный кнут, такое наказание – скорее, для острастки.

Совестный суд в Вятском наместничестве тогда только начинал свою работу. Его торжественное открытие произошло менее года назад, в декабре 1780-го[19]. Из-за очередной реорганизации системы местного управления суд прекратил свою деятельность в 1796 году, но уже в 1801 году возобновил её[20].

В архиве сохранился журнал записей Вятского совестного суда за 1787 год, который до сих пор не привлекал внимания историков. Это толстенный том в переплёте из бараньей кожи. День за днём туда вписывали, кто из заседателей наличествовал, а кто иной раз не был по болезни, какие дела рассматривали и что решили. В начале того года председательствовать в суде был назначен надворный советник Антон Живоглотов[21]. Случалось и так, что никакие дела в тот или иной присутственный день не поступали вовсе. Нередко в таких случаях в журнале отмечали, что судьи, дескать, знакомятся с основополагающими юридическими документами: «Читаны законы и указы, и Высочайшее Ея Императорского Величества о управлении в наместничествах Учреждение, и правила Совестного суда». Или же честно писали, что «по невступлению» входящих дел ничего в этот день не рассматривали. К концу года записей о повышении юридической квалификации становилось всё меньше… И всегда, в любом случае, в начале и в конце протокола имеются одни и те же фразы: «Прибыли пополуночи в 8-м часу»; «Вышли из присудствия пополудни во 2-м часу».

В общем, подневные записи велись по шаблону и не без лукавства. Однако заметно, что по сравнению с такими же судами в ближайших губерниях – Уфимской, Пермской, Нижегородской, Казанской[22] – Вятский совестный суд работал усердно, разбирая множество дел, да и старался, как велела императрица Екатерина II, руководствоваться человеколюбием (насколько вообще можно было проявлять «матернее милосердие» в преступлениях, зачастую чудовищных).

Совестным судам было предписано собираться на многодневные сессии не реже трёх раз в год (от 8 января до Страстной недели, от Троицы до 27 июня, от 2 октября и до 18 декабря), а ещё «когда дело есть»[23]. Однако Вятский совестный суд под руководством Живоглотова заседал и в промежутках между обозначенными в законе сроками, причём иной раз дел тогда вовсе не было.

При этом вятские «совестные» заседатели занимались больше правонарушениями несовершеннолетних да имущественными спорами. Изредка разбирали обвинения в колдовстве.

В журнале заседаний и определений Вятского совестного суда за 1782 год есть несколько записей по яранскому делу. Оно поступило в середине февраля. Окончательное решение было вынесено быстро – через месяц[24].

Одновременно с пришедшими в совестный суд бумагами туда же был направлен и находившийся под арестом Лев Кошкин. Интересно, что уже в первой по времени записи в журнале совестного суда (о том, что дело, согласно закону, принято в этой инстанции к рассмотрению) определённо заявлено: причина следствия и суда – в открывшейся у Кошкина «якобы заговорной суеверной тетратке»[25]. Не печатной книжки, а рукописной тетрадки. В ней, несомненно, находились заговорные тексты. Неясно, правда, что именно в протоколе допроса Василия Попова было названо «песней», вписанной туда, дескать, Кошкиным? Может быть, кроме заговоров, там и какие-то подозрительные песенки обнаружились? Или же недотёпистые яранские чиновники (те самые, что тетрадку книжкой называли) и в этом случае напутали?

Заговоры из тетрадки

Какого типа заговорные тексты могли быть в «суеверной тетратке»? В сохранившихся материалах дела вроде бы нет ни намёка на это. А ведь заговоры бывают лечебными, хозяйственными, промысловыми, любовными, свадебными, социальной направленности (например, «на подход» к судьям или иным властям), наводящими порчу, защищающими от порчи и т. д.

Обратим внимание, что вовлечённые в историю с рукописным сборником заговоров люди – молодые мужчины. Фольклорист и этнограф А.Л. Топорков, изучивший русские письменные заговорные тексты, определил: «…Рукописные любовные заговоры – исключительно мужские тексты, призванные воздействовать на женщин. Количество “мужских” текстов абсолютно преобладает в XVII–XVIII вв. (43 “мужских” текста против одного “женского”)»[26]. Если что и могло заинтересовать яранских парней, то, конечно же… Нет, не любовь, а исключительно секс. Как устроить, чтобы приглянувшаяся красотка не пила, не ела, всё бы по добру молодцу вздыхала и сама бы к нему ластилась?.. Только на это и были направлены любовные заговоры, с помощью которых мужчины пытались обольстить женщин.

В старинных рукописных сборниках заговоров нередко содержались тексты различной направленности. Например, в 1753 году у рудокопщика Полевского медеплавильного завода на Урале Ульяна Рудакова обнаружился сборник, который в архивных документах, как и в нашем случае, именовался и волшебной книжкой, и тетрадкой. Там находились любовные «присушки», заговоры «об отваде печали», «о излечении от зубной болезни» и другие[27]. В яранском сборнике тоже могли быть заговоры не только любовные.

Е. Б. Смилянская, разобравшая множество дел о «духовных преступлениях», отмечала: «На основании изучения материалов следственных дел создаётся впечатление, что и доносители, и хранители заговоров так или иначе осознавали греховность и запретность магии. Заговорные тетрадки давали для переписывания обычно скрытно из опасения светского наказания»[28]. Обвинения в колдовстве сплошь и рядом начинались даже не по причине проявившейся некоей «порчи», а просто по факту обнаружения заговорного текста[29]. Для тех же, кто прибегал к магическим, заговорным средствам, важным бывало различение магии «белой» и «чёрной». При этом любовная магия, несомненно, понималась как «чёрная», запретная, которая по степени воздействия и восприятия близка к вредоносной[30]. Тем опаснее в глазах яранских чиновников, начавших раскручивать это дело, выглядела найденная тетрадка.

Реально ли колдовство?

Лев Кошкин стал арестантом или, как тогда говорили, «колодником». А от свидетеля по делу Василия Попова потребовали, чтоб он покуда не удалялся за пределы города Вятки[31].

15 марта 1782 года в Вятском совестном суде дело было рассмотрено по существу. В постановлении судьи опять-таки уточнили, что, строго говоря, это не печатная книга, а рукописная тетрадь: «И разсматривая ту вздорную тетратку, а не книжку…»[32]

В итоге решено было отпустить восвояси без наказания обоих – Кошкина и Попова. С них взяли подписку «о неимении впредь таковых сумазбродных и суеверных пустых сочинений, а буде впредь найдутся какие-либо дурные сочинении, то [эти двое] неминуемо подвергнутся неизбежного поступления по законам». Саму же тетрадку приобщили к материалам дела: «…А ту безделную глупого и невежественного слога тетратку за печатью оставить при деле»[33].

Ещё одна характеристика заговорных текстов из этой тетради дана при оформлении документов спустя три дня после рассмотрения дела. Тогда было отмечено, что «слушано и подписано определение о вздорной и пустословной тетратке»[34].

Совестный суд направил в Яранск предупреждение и указание, чтобы тамошние чиновники были в подобных случаях осторожнее и не заводили впредь этаких дел[35]. Ведь такое вообще не подпадает под те, определённые законом деяния, которые подлежат наказанию. А здесь – глупость, невежество, вздор, пустословие… Только и всего!

Мягкость вынесенного решения была характерна для совестных судов в эпоху просвещённой монархии. Удивительно, насколько быстро произошёл поворот от свирепого преследования колдовства ещё в середине XVIII века к уяснению того, что никакого колдовства вообще не существует – это лишь обман и невежество. Даже в такой отдалённой провинции, какой было Вятское наместничество, совестные судьи (дворяне, мещане и крестьяне) мигом приняли к руководству просветительскую идеологию! И указывали не вполне перестроившимся коллегам на местах (в уездных учреждениях), что те отстают – недопонимают круто изменившуюся «генеральную линию».

Трудно сказать, насколько осознанно люди, заседавшие в судах, воспринимали этакую перестроечную загогулину. Мы располагаем многочисленными сведениями, что так называемое народное православие – с его обрядоверием, бытовой магией и предрассудками – сполна разделялось высшим слоем российского общества в XVIII и первой половине XIX века. Так что едва ли все судьи и чиновники екатерининского времени были искренне убеждены в том, что от напущенной колдовством порчи нет никакого реального вреда. Но если и так, то они держали своё мнение при себе. В конце концов, насаждавшаяся в те годы в России просветительская идеология требовала от нижестоящих прежде всего не веры в неё, а исполнения. Это была своего рода поведенческая установка, приспосабливающая человека к навязанным ему сверху правилам игры. В условиях самодержавия указанные правила нужно было принять сразу. И суровость, с которой преследовали народную магию в предыдущие десятилетия, тут же стала клеймиться как отсталость, дикость и глупость. Просто потому, что императрица изволила решительно объявить своим подданным: никакого колдовства не бывает!

Кровавый зуб

Вот ещё один случай того же времени, разобранный тем же Вятским совестным судом.

В 1782 году секунд-майор Степан Филиппов, служивший судебным заседателем Вятского верхнего земского суда (крупная фигура, да и сам судейский), пожаловался на свою крепостную, дворовую жёнку Пелагею (или, как в документах, Палагию). Она подала в кушанье человеческий коренной зуб – причём, как показалось Филиппову, со следами крови. А в приготовленной ею припарке, которую он прикладывал к опухоли на животе, обнаружилась нижняя часть клюва неведомо какой дикой птицы. Ещё она постоянно добавляла в еду барину и его жене заговорённую соль.

Поблуждав по инстанциям, дело попало, наконец, в совестный суд (как там сказано, это же – «род колдовства»). При расспросе в суде Филиппов уверял, что Пелагея сама ему признавалась: зуб – чтобы его умертвить, клюв – чтобы у него было «колотьё», а соль – чтоб не получать от него битья. Правда, улики суду представлены не были: зуб сразу выкинули на улицу, а клюв он тогда велел сжечь.

Пелагея же ни в чём не сознавалась: если же она что-то такое Филиппову и говорила, то разве что будучи в беспамятстве во время сильной порки, которую тот ей задал. Отношения барина с крепостной вообще были сложными. Пелагея твердила, что Филиппов её бил, намеревался склонить к греху с ним; она от него не раз уже убегала (власти её ловили, секли, возвращали); он выдал её замуж за парня, о котором заявлял, будто тот – вольный, но после оказалось, что муж – тоже крепостной Филиппова. Сам Филиппов уверял судей, что Пелагея ему теперь вовсе не нужна и пусть живёт, где хочет.

Вот что важно: «совестные» искусно подвели своего коллегу-истца к признанию, что никакого реального ущерба от возможных действий Пелагеи никому не приключилось; что он не должен верить в «бабьи шёпоты»; что императрица полагает всяческое колдовство обманом. Так и записано в протоколе! В итоге иск дворянина против его крепостной по обвинению в колдовстве, смертоносной порче и прочих страшных злоумышлениях оставили без удовлетворения[36].

Получила ли Пелагея вольную? Так это не от совестного суда зависело. Хорошо уже то, что судьи напомнили Филиппову: он мог бы, по совести, озаботиться пропитанием своей крепостной, пока она, до решения дела, прозябала в остроге, да ещё с младенцем на руках. Но рабов на волю отпускать – такого права императрица судьям не давала.

Церковь Михаила Архангела. Яранск. XVII век

Фотография Алексея Кайсина

Фотографии Сергея Лобовикова. Начало XX века

Глава 2

Дело о пропавшей жёнке

В ожидании парома. «Осталась она в потерянии». «Сего малолетка освободить безо всего». Как в воду!

Осенью 1787 года близ города Вятки, на переправе через реку Вятку у Дымковской слободы случилась загадочная история. Началась она комично, да обернулась душегубством.

В ожидании парома

Немолодая крестьянка Авдотья Зыкова поехала за тридцать вёрст – из Вятки в уездный город Слободской за покупками. Остановилась там в доме своей замужней дочери. На обратном пути, когда Авдотья, напившись допьяна ещё в Слободском, спала на берегу в ожидании парома на тот берег, она таинственно пропала. Поиски ни к чему не привели. Главным свидетелем стал подросток Михаил Макаров, которого его отец, извозчик, послал доставить Авдотью на телеге туда и обратно. Транспортными услугами этого семейства она пользовалась уже не в первый раз. Подозреваемым оказался один из бывших при паромной переправе мужиков – Леонтий Окулов. И хотя не все обстоятельства удалось раскрыть, Окулова, в конце концов, осудили.

Эта история сохранилась в Центральном государственном архиве Кировской области (ЦГАКО) среди прочих случаев, которые рассматривал Вятский совестный суд. Дело о пропавшей жёнке оказалось там из-за того, что по нему проходил малолетний возчик Михаил Макаров. Так что случившееся отразилось в журнале Вятского совестного суда несколько однобоко: судей не особенно интересовали всяческие подробности, ход следствия, да и улики, которые могли бы показывать на обвиняемого Леонтия Окулова. «Совестные» заседатели, как им и было предписано, решали судьбу подростка-возчика – не более, но и не менее. Хотя делопроизводство XVIII века было устроено так, что в каждой следующей официальной бумаге отражались бумаги предыдущие (причём обычно – дословно). И суть дела видна из этого протокола. Приведу его здесь целиком[37].

«осталась она в потерянии»

«1787-го года декабря 3 дня по Указу Ея Императорского Величества вятского наместничества совесный суд слушал дело, наченавшееся по уведомлению вятской нижней расправы от 1-го числа сего м[еся]ца декабря под № 164-м, наченавшееся же в той расправе, по сообщению вятской управы благочиния. А во уведомлении написано, что в производимом во оной деле оказалось[38].

Минувшего октября 30-го дня живущая здесь в городе Вятке, Котельнитской округи Гостевской волости деревни Черемиской крестьянина Меркулия[39] Зыкова жена Авдотья, Логинова дочь, наняла живущего ж в городе Вятке, Слободской округи Медянской волости крестьянина Филипа Макарова, ценою за сорок копеек, чтоб свозил ево сын, одиннадцатилетней Михайло Макаров же на ево одной лошади, в телеге, ее Авдотью Логинову для покупки мелочного товару отсель в город Слободской. Почему оная женка, доехав с тем малолетным ямщиком того ж 30-го октября, и по приезде переначевала в Слободском с тем малолетным ямщиком Макаровым. Где купила товару чюлков и рукавиц шерстяных, да кожаных черезов[40] и протчих мелочных вещей не более рублей на шесть. Потом возвратились с ямщиком же оным из Слободского и приехали к состоящему против города Вятки перевозу 31-го числа октября в 10-м часу пополудни, в небытность у пристани перевозной на песку перевощиков и порома. Будучи в Слободском, напившись оная женка у дочери своей, живущей в том городе крестьянской женки Матрены Давыдовой вина допьяна, и с самого отъезду из Слободского спала она, как дорогою, так и по приезде сюда к перевозу, не разбуживалась. Кою спящую в телеге на перевозе оном точно видял[41]один перевощик того перевозу, крестьянин Калина Зырянов. По приезде ж со здешней из города стороны, к пристани на песок, с поромом для перевозу того ямшика[42] Макарова с женкою, спящею в телеге, перевощики крестьяне Орловской округи Леонтей Окулов и Вятской округи ж Антон Пересторонин да здешней мещанин Гаврило Селезнев поставили оной пором у подъезду, а сами ушли в шалаш близ той пристани, стоящей на песку[43], к огню грется. И тогда, по приезде, действительно, те трое перевощики у ямщика Макарова телегу с запряженною лошадью видели, а женка имелась ли в телеге, того не знали. В тот же их приезд и во время бытности в шалаше, из них Окулов созвал от объявленной женки малолетнаго ямщика Макарова в шалаш, почему Макаров с [г]лупости[44] ево в тот шалаш грется к огню ушел, оставя лошадь и женку спящую в телеге у пристани. Где в том шалаше сидели с ним Макаровым у огня перевощики Селезенев и Пересторонин, дожидались приезду еще разных людей к общему перевезению с тою женкою из за реки на здешную сторону. А Окулов, по приезде от телеги Макарова в шалаш[45], из оного вышел и был неведомо где с полчаса. Напоследок, возвратясь в шалаш, звал Селезнева и Пересторонина к перевозу сказанной женки с малолетным ямщиком на пором. Кои, выдя из шалаша, пришедши на пором, выливали из оного воду, а Окулов, стоявши на берегу, объявил им Селезневу и Пересторонину, что лошади с телегою и женки у пристани нет, куда ж утерялись? якоб[46] не ведает. После чего вскоре лошадь та была найдена ходящая в запряженных одних передних колесах на берегу, а телега усмотрена ниже той пристани, напримик в саженях шестидесяти, стоящая в воде по ступицы[47]. В телеге ж оной бывшей[48] товар оказался в целости, а женки оной Авдотьи и при ней девяти рублей денег серебряных не найдено. А по оному и осталась она в потерянии ее безвестно. Но в погублении ее перевощики не признались, однако ж из сих перевощиков крестьянин Окулов довольно подал на себя в неизвестно пропавшей женке Логиновой сомнение тем еще, что при отыскивании упоминаемой женщины, как уже оная была не найдена, тогда реченной Окулов учинил от обыщиков побег, которой и навел на себя существителные подозрении[49]. А потому в потерянии оной женки Авдотьи по разным обстоятельствам, явствуемым в деле силою законов, тот преступник Окулов в расправе осужден, чего ради с положением об нем Окулове мнения отослано дело на ревизию в Вятскую верхнюю расправу[50]. А малолетнаго ямщика Макарова в неосторожности ево при воске им означенной женки Логиновой, коя неизвестна оказалась из телеги пропадшею, как тот Макаров должен был по приезде к пристани за лошадью своей иметь присмотр, а когда и женка та имелась спящею, то и к охранению оной должен же был он Макаров из шалаша выходить частовременно, чего им не учинено единственно с глупости. Но как уже тот Макаров несовершенного возраста и малолетен, почему в силу высочайшаго учреждения XXVI-й главы 399-й статьи[51] оной Макаров в ево деянии и прислан в совестный суд при уведомлении. Который того ж числа со учиненной резолюции в пополнении со увещеванием[52] спрашиван и показал»[53].

«Сего малолетка освободить безо всего»

«Подлинно он не знает, каким случаем телега, на которой он привез к перевозу здешнему пополудни в 10-м часу живущую в городе Вятке Котельнитской округи Гостевской волости деревни Черемиской крестьянина Меркурия Зыкова жену Авдотью, Логинову дочь (коя лежала в телеге пьяная, напившись еще в Слободском), очютилась от берегу сажень с десять в воде без перетков[54]; а лошадь с передками очютилась близ перевозу ходячая, потому что он кликнут был по приезде перевощиком Орловской округи Леонтием Окуловым в шалаш для обогрения и был в оном. И той женщины каким же случаем не оказалось, кроме товару купленова, он не знает же.

А из шалаша уходил только перевощик один, вышеписанной Леонтий Окулов. А что от телеги в шалаш отошел, то от глупости своей и по зву перевощика для обогрения, до тих[55] пор, пока перевощики перевозить их стали б. И он, сидя в шалаше, как выше показано, ничего не видал и открыть произшедшего случая совсем не знает.

А высочайшего учреждения главы XXVI в статье 397 напечатано: “Совестный суд вообще судит так, как и все прочие суды по законам, но как совестный суд установляется быть преградою частной и личной безопасности, и для того правила совестного суда во всех случаях должны быть: 1-е человеколюбие вообще; 2-е почтение к особе ближнего, яко человеку; 3-е отвращение от угнетения или притеснения человечества; и для того совестный суд никогда судьбы ни чьей да не отяготит, но вверяется оному совестный разбор и осторожное и милосердое окончание дел ему порученных, в чем пред Богом и пред Нашим Императорским Величеством подлежит во всякое время ответу и отчету”[56].

ПРИКАЗАЛИ. Как из обстоятельства и показания, учиненного со увещеванием в суде совестном, сказаннаго малолетка Макарова означают: поступок ево, учиненной отойдением при перевозе в здешнем по ту сторону реки Вятки в шалаш перевощичей от телеги и везущей им женщины по найму (коя из телеги безвестно пропала), по единственному отозванию перевощика Окулова, для обогрения при огне в шалаш, произведен от глупости по малолетству еще ево сущему и имению только одиннадцати лет. И не найденной, чтоб оной произшел чрез подкупление со стороны перевощиков и предательство и пропадению неизвестно из телеги женщины, кою он и прежде неоднократно в Слободской важивал по найму отцом ево крестьянином Макаровым. Да и судом совестным не замечается, чтоб крылось какое злоумышление со стороны сего малолетка, кроме отлучки от телеги с лошадью, по глупости и отзыву, как выше упомянуто, в шалаш.

Фотографии Сергея Лобовикова. Начало XX века

Фотографии Сергея Лобовикова. Начало XX века

Дело ж в нижней расправе, хотя и с неясностию, но открылось, по сущему касательству и сумнительству до перевощика Окулова, которой и осужден по законам, и дело представлено к расмотрению и на ревизию в верхную расправу. Но сего малолетка, вменяя ему за отлучение от телеги от глупости сострадание бытием по стражею в нижней расправе, теперь, вследствие правил совестного суда, изображенных в высочайшем учреждении главы XXVI статьи 397-й, и матернего милосердия, освободить безо всего. И как ево родной отец, сказанной крестьянин Макаров же, находится здесь в городе для извозу, то призвать ево в суд и отдать ему на руки с роспискою, с подтверждением, чтоб он впредь одного сына своего по малолетству в ызвозе без себя или других надежных и доброго поведения людей не употреблял. А затем сие положение суда при отце оному малолетку прочесть при открытых дверях. И сие дело по суду совестному числить решенным и внесть в реэстр».

Как в водУ!

Эта история интересна не только детективным сюжетом. В ней просвечивают ценные для нас чёрточки обыденной жизни XVIII столетия.

Основные действующие лица – крестьяне, приписанные к сельским местностям, но жившие и работавшие в городе.

Авдотья Зыкова отправилась из Вятки в Слободской не в первый раз. Да, там жило семейство её взрослой дочери, так что Авдотья заодно погостила у неё (и угостилась!). И всё же главная цель поездки – прикупить кое-что в Слободском. Шерстяные чулки, шерстяные рукавицы, кожаные черезы и прочий мелочный товар – вещи вроде бы вполне обыкновенные, которые можно было бы и в Вятке раздобыть. Но Авдотья предпочитала делать закупки не в Вятке.

Известно, что Слободской во второй половине XVIII века был значительным торгово-ремесленным центром, превосходя даже ближайшую к нему Вятку (Хлынов). Спустя несколько десятилетий всё изменилось, и Слободской уступил первенство губернскому центру. Как следует из писем уроженца Слободского, ученика Вятской духовной семинарии Фёдора Пинегина, в 1835–1837 годах он в Вятке регулярно заказывал для своих домашних обувь и одежду, покупал медикаменты для бабушки, клетку и корм для канареек, да и многое другое, включая даже кровать, сработанную вятскими мастерами. И отправлял всё это в Слободской[57].

Наклюкалась же Авдотья знатно! От Слободского до дымковского перевоза возле города Вятки по осенней дороге, на телеге, запряжённой одной лошадью, с малолетним возчиком, даже по накатанной дороге и даже в ясный день нужно ехать много часов. Добрались они в десятом часу вечера. И всё это время Авдотья спала – и на пути домой, и тогда уже, когда телега стояла на берегу в ожидании переправы. Даже вечерняя промозглость поздней осени (по новому стилю это уже ноябрь) не протрезвила несчастную.

Куда подевалась Авдотья – сие осталось тайною. Как говаривал Женя Лукашин, надо меньше пить!

Надгробие 1767 года, вмонтированное во внешнюю сторону стены Царёво-Константиновской Знаменской церкви в Вятке (Кирове)

Фотография автора

Глава 3

Любовный напиток с чемерицей

Опой травы. Версия жёнки Мавры. Версия девки Акулины. Версия следствия и суда. Нерадивые прихожанки. Травушка-отравушка. Чемер и чихотка. Чемерица на Вятке и в окрестных землях. Коварство и любовь? Любовный приворот?

В Центральном государственном архиве Кировской области (ЦГАКО), в фонде Вятской губернской палаты суда и расправы, хранится дело 1799 года, тогда же озаглавленное: «Дело по доношению Нолинского уездного суда, о крестьянской женке Мавре Осиповой дочере Гущиной, в поении мужа своего травою»[58].

Опой травы

Нолинск (или, как в архивных документах, Ноли) – уездный городок Вятской губернии, а ныне – районный центр Кировской области. В тех краях жила эта «жёнка» и её близкие. Дело сначала разбиралось в инстанциях Нолинска, а затем поступило наверх, в Вятку.

Обвинялась не одна только Мавра Осиповна Гущина. Вместе с нею привлекли к ответственности крестьянскую девку Акулину (иначе: Акилину) Мартыновну Машарову, которая, согласно показаниям Гущиной, дала той смертоносную траву. К счастью, муж Мавры Варлам Герасимович Гущин выжил: спустя месяц он «находится жив и ходит» (л. 6 об.). Потому судили их не за убийство.

Обложка архивного дела. Центральный гос. архив Кировской обл. Ф. 1. Оп. 2. Д. 471. Надпись: «1 799-го года маия 6-го дня. Дело по доношению Нолинского уездного суда, о крестьянской женке Мавре Осиповой дочере Гущиной, в поении мужа своего травою»

Я стану здесь цитировать отрывки из присланной в Вятку «выписки, учиненной в Нолинском уездном суде», где вкратце излагается суть дела.

Началось всё 15 марта 1799 года, когда крестьянин Герасим Гущин, отец Варлама, доставил в мирской двор сноху свою Мавру. Герасим утверждал, что она дала своему мужу Варламу выпить пива, куда была подмешана какая-то трава, от чего тот «находится при своем доме в тягчайшей болезни и к выздоровлению не благонадежен» (л. 2).

Через три дня лекарь и мирские люди освидетельствовали Варлама: «…Оной Варлам имеет колотье в животе, сопряженное с лихорадкою. Но сомнително, де, чтобы оное могло произойтить от опою неведомо какой травы, потому что оной травы налицо не оказалось. И по сему, де, и судить заочно о ней не можно, столь ли оная была ядовита, чтобы возмогла действием своим приключать вышеозначенные болезненные припадки» (л. 2 об.).

На следующий день после осмотра больного допросили саму Мавру.

Версия жёнки Мавры

«А 19 марта Нолинской округи ясашной Стретенской волости починка По речке Сосновке ясашного крестьянина Варлама Гущина жена Мавра Осипова в отраве ею означенного мужа своего в Нолинском земском суде допрашивана и показала.

Маврой ее зовут, родная дочь крестьянина Ботылинской волости деревни Голиков Осипа Прилукова. От роду ей 20 лет. На исповеди и у святого причастия от роду своего ни разу не бывала. В замужество вышла она за реченного Варлама доброволно, сего 799 года прошедшим мясоястием, на Сплошной неделе в пяток, чему минуло толко недель с пять. Мужа ж своего напоила она в пиве на 15 число месяца марта ночью травою, не с намерением, чтоб ево тою травою умертвить, но сие учинила по глупости своей таким образом. Хотя во первых после свадьбы с тем своим мужем она жила согласно и ласково до первой недели Великого поста и он ей ни на словах, ни делом никаких обид и притиснениев не чинивал, равно до сего времяни и домашние не делали ж. А на той первой неделе муж ее подрал за уши, сказав, что сие он ей чинит за то, что с ним она мало говорит. Из чего и взяла она сомнение, что он ее не очень любит. И для того в бытность ее в городе Нолях в первое поста воскресение, на базаре, сошедшись с прежнею своею подрушкою, крестьянина Мартына Машарова дочерию, девкою Акулиной на улице наедине, и между разговоров ей сказала, что муж с нею живет не очень ласково. Которая, де, ей на то отвечала, что у нее есть такая трава, когда оную дать в чем-нибудь напитца, то любить ее муж будет. И обещала оную ей дать, сказывая, что оная называется чемерицею, которую она Окулина ей в бытность на второй неделе Великого поста, но которого дня, не упомнит, у своего отца родного в гостях, в вышеупоминаемой деревне Голиках, на улице, завернутую в тряпке, наедине и дала. После чего с нею разошлись. И потом вскоре воротилась она Мавра в дом мужа. И, ночевав толко со оным одну ночь, при наступлении другой, в сумерки, когда уже затемнело и огня еще не было, попросил ее муж пить, то она, пошедши за пивом и при налитии онаго в ковш, высыпала ту траву всю, ибо оной было весма мало и то истертая в мелкой порошок, похожей по цвету на табак, но сзелена. И более у нее травы той нисколко не осталось. Коего пива по выпитии муж ее часа чрез два зделался внутренностию болен, а прежде того был здоров и толко что тем вечером приехал из лесу с лучиною. А поутру, узнав свекор ее от мужа, что он крайне зделался болен, по сказанию ево, будто бы от выпития пива, при питии коего чувствовал он, что был в нем какой-то сор, то и объявил в мирском дворе. А потом, по прошению своего свекра, села Стретенского священник Мокей Лошкин мужа ее исповедал и приобщил святых тайн. Напредь сего убивств, воровства и других преступлениев никаких она не чинивала и под судом ни за что не бывала» (л. 2 об. – 4).

Позднее Мавра дополнила свои показания: оказывается, муж её «по недопитию пива отдал оное выпить брату своему, которого также вырвало и которой теперь жив и здоров» (л. 6 об.). Доза отравы, таким образом, пришлась на стороннего человека. А муж Мавры мог бы получить из рук жёнушки той гадости и побольше, но обошлось – «жив и ходит».

В тот же день в Нолинске допросили подружку Мавры Акулину.

Версия девки Акулины

«А оговорная оною женкою Маврою девка Акулина в земском суде допросом изъяснила.

Акулиной ее зовут, крестьянина деревни Голиков Мартына Машарова дочь, девка. От роду ей 18 лет, на исповеди и у святого причастия у духовного своего отца Петра Сушкова ни разу с роду своего не бывала. Что она сего года в марте месяце на второй неделе Великого поста и никогда крестьянской женке Мавре Осиповой, по муже Гущиной, в своем селении и нигде никакой травы для отравы или опою мужа ее Варлама, чтоб ее впредь любил, не давала. И будучи в первое воскресение Великого поста в городе Нолях на базаре, о даче таковой травы ей Мавре обещания не толко не делала, но с нею нигде тогда не схаживались и не видались. Да и в своей деревне с ней Маврой в бытность ее у отца в гостях нигде не видалась же. Да и в девках будучи, оная Мавра с ней короткого знакомства не имела, ибо живут друг от друга в неблиском разстоянии, чрез целое почти селение по концам» (л. 4–4 об.).

Поскольку Акулина ни в чём не сознавалась, то ей в тот же день устроили очную ставку с Маврой. Акулина и там запиралась. Она, дескать, Мавру вообще не знает.

Похоже, Мавра очень старалась доказать знакомство с Акулиной и подкрепить свою версию. На очной ставке она припомнила, что один мужик проходил мимо них, когда они встретились на деревенской улице и Мавра получала от Акулины траву. Факт их знакомства могла бы подтвердить ещё двоюродная сестра Акулины, которая, мол, видела, как они вместе стирали бельё (л. 4 об.).

Сосед Акулины Семён Марков заявил: действительно, во время Великого поста, когда Мавра гостила у отца своего Осипа, вёл он как-то раз по улице лошадь и заметил стоящих поодаль Мавру с Акулиной. «…Но что они говорили или делали, не всмотрелся, кроме того, что Акилина имела с собою водоносные ведра лужении. Осиповой снаружи никаких вещей не приметил, изключая имеющейся на ней одежды» (л. 5). А двоюродная сестра Акулины Катерина Мосеева (Моисеева) не засвидетельствовала знакомства Акулины с Маврой: ну не видала она, как те вместе бельё мыли, не бывала при том мытье и вообще не ведает, сходились ли они для разговора (л. 5–5 об.).

Версия следствия и суда

Итак, и Акулина, и её родственница Катерина Мосеева всё отрицали. Тогда провели «повальный обыск», то есть опрос всех, кто хоть что-либо знал об обвиняемых. Обратились к крестьянам тех деревень, где жительствовали Мавра и Акулина.

Соседи отвечали: «…Крестьянская женка Мавра Осипова дочь поведения замечена добраго и напредь сего в штрафах и подозрениях и наказаниях не бывала». В замужество взята «ныняшнего году прошедшим мясоедом на Сплошной неделе». А те, кто знавал Мавру девкой, когда она жила в одной деревне с Акулиной, про них обеих поведали кое-что любопытное: «…Но по слыху и по подозрителным обращениям замечены они в блудодействе с разными людми, но за то по невыимке и по необъявлению ни от кого суждены нигде не были и доказать совершенно в том по неимению явных улик не могут, кроме слуху…» (л. 5 об. – 6).

Дело было заведено в марте в Нолинском нижнем земском суде. Затем в апреле его рассмотрели в Нолинском уездном суде. Отравительнице жёнке Мавре прописали плети. Вина же девки Акулины не была доказана (л. 13 об. – 14).

Решение о необходимости покарать Мавру пояснялось так: только с её слов известно, что это была чемерица. Хотя муж остался жив, «но от таковаго ее суеверия естьли б вместо чемерицы дал ей кто-нибудь какое-либо другое едовитое вещество, то б она, как видно, по глупости своей, конечно, и оное мужу своему для привлечения изъясненной себе любви выпить или съесть дала, а через оное, не зная действия вещества того, зделалась причиною смерти ево» (л. 13 об.).

Чуть позже, в мае, решение Нолинского уездного суда подтвердили и в Вятке. Да, Мавру было «велено наказать плетми и отдать в жительство» (л. 19). Акулина ни в чём не созналась, даже в знакомстве с Маврой. Потому «по непризнанию ея и по недоказателству» повелели передать её на поруки (л. 1).

Нерадивые прихожанки

Обе обвиняемые утверждали, что ни разу в жизни не бывали на исповеди и у причастия.

Между тем в свои 18 и 20 лет они уже неоднократно должны были бы исповедоваться и уж тем более – причащаться. Люди ходили к исповеди и причастию хотя бы раз в год, перед Пасхой. Государство строго требовало этого от своих подданных православного вероисповедания.

В указах Петра I и Анны Иоанновны, подтверждённых указом Екатерины II от 30 сентября 1765 года, говорилось о необходимости «исповедываться и Святых Таин приобщаться по всягодно»[59]. И позднее, в указе Павла I от 18 января 1801 года «О наказывании людей Грекороссийского вероисповедания за уклонение от исповеди и Святого причастия, вместо денежного штрафа, церковным покаянием» содержалось требование, «чтоб всяк хотя единожды в год непременно сего исполнял…»[60]. Внимание властей к этому вопросу объяснялось не только желанием узнавать о тайных помыслах (начиная с Петровского времени, священники должны были доносить о противозаконных деяниях, которые открывались на исповеди). На протяжении первой половины и середины XVIII века шла ожесточённая борьба государства с расколом, и если кто-нибудь не желал приходить на исповедь и к причастию, то такой мог оказаться явным или тайным раскольником. А приверженцев старой веры не считали возможным привлекать в качестве свидетелей в судебных тяжбах. Соответственно, 17 декабря 1745 года было принято постановление Сената «О праве подсудимых отводить свидетелей, не бывших три года у исповеди и Святого причастия»[61]. Кроме того, исповедь и причастие (наряду с ношением креста и посещением церкви) в обыденном сознании той эпохи означали, что человек не замешан в колдовстве[62].

Первое причастие происходит уже при крещении младенца. И Мавра, и Акулина, разумеется, получили должное причащение в младенчестве. Когда они признавались, будто «от роду своего ни разу» у причастия и исповеди не бывали, то имели в виду – в сознательном возрасте. Церковь определяла семилетний возраст как рубеж, когда наступает ответственность человека за свои поступки. После можно было не только причащать, но также исповедовать. Государственная власть, дисциплинируя подданных в их отношении к исповеди и причастию, указывала, что это должны делать все люди «от седьми и до самых престарелых лет»[63]. 22 декабря 1785 года был подписан указ Екатерины II «О дозволении малолетным, коим минуло 14 лет, просить Попечителей, по прошествии же от роду 17 лет вступить самим в управление имения, но прежде 21 года не продавать и не закладывать оное без согласия Попечителей». Там говорилось определённо: «Малолетному по прошествии от роду 17 лет вступать в совершеннолетство», причём это касалось людей обоего пола[64]. Так что и 14-летие тоже было важной вехой юридически определяемого взросления. Указ этот касался дворянских детей, но, по логике тогдашнего законодательства, его формулировки можно было применять и к иным ситуациям. Из него следует, что, имея от роду 18 или 20 лет, человек вполне мог отвечать за себя и уж к исповеди и причастию обязан был являться[65].

В то время действовали губернские совестные суды. Они служили в качестве специальных учреждений, в частности, для процессов над малолетними обвиняемыми. В 1787 году Вятский совестный суд разбирал дело о крепостном парнишке из Уржума, который бежал из-за побоев. Когда выяснилось, что ему не 16, а 18 лет, то дело передали в другую инстанцию – Вятский уголовный суд[66]. Похоже, что именно 17-летие было расценено как рубеж, после которого прекращается подсудность совестному суду.

Ещё два дела из практики Вятского совестного суда за тот же 1787 год показывают отношение к возрасту совершеннолетия, а заодно к посещению исповеди и причастия. «Крестьянский сын» знал о том, где скрывались беглые рекруты, но властям не донёс. Этот случай рассматривался в совестном суде, поскольку «от роду ему пятнатцатой год». Меж тем мальчик «на исповеди и причастия святых таин бывал»[67]. Другой малолетний вместе с двумя товарищами напал на прохожего, избил его и отнял имущество. Был ему «шестнадцатой год», «а на исповеди и причастия святых таин бывал»[68]. Оба моложе 17 лет, и оба исповедоваться и причащаться ходили.

Позднее, 29 ноября 1818 года и Сенат подтвердил, что «малолетство» продолжается вплоть до 17 лет (а не до 15, как решили было смоленские чиновники, проконсультировавшись с местной консисторией). Соответственно, и подсудность совестному суду простиралась до такого возраста[69].

Насколько строго следили за тем, регулярно ли народ исповедуется и причащается, видно по некоторым архивным делам. В 1783 году епископ Вятский и Великопермский Лаврентий разослал по уездным духовным правлениям распоряжение, требуя подготовить и прислать реестры о тех, кто не ходил к исповеди и причастию во время прошлогоднего Великого поста. На них нужно было наложить взыскание[70]. В 1787 году Вятский совестный суд рассматривал дело о посещении исповеди и причастия. Оказалось, что два человека у исповеди бывают, а к причастию не ходят[71].

В 1793 году Вятский совестный суд разбирал слова и поступки дворцового крестьянина Михайлы Балобанова и его жены Авдотьи. Эти пожилые люди, дескать, знали «волшебную науку», произносили «похвальные слова к порчению людей», а баба к тому же летала сорокой. Было установлено, что она и на исповедь является, и к причастию. Но он «у исповеди бывает каждогодно, а святых тайн не приобщался»[72].

Спустя четверть века после истории с чемерицей, в 1825 году было заведено «дело по отношению Вятской духовной консистории о небывших у исповеди и причастия прихожанах и о наложении на них церковного наказания». Епископ, ссылаясь на указ 1801 года, конкретизировал вразумление церковное таким людям: кто не бывал у исповеди и причастия один год – тому по воскресеньям и праздничным дням бить в церкви сто земных поклонов, кто два года – тому двести, кто три – триста и т. д. Проделывать это нерадивые должны были «под смотрением духовных их отцов и полиции». Покуда не отбудут наказания, их нельзя никуда отпускать из жительства. И затем надлежало взять у них подписку, что они больше так поступать не станут[73].

Среди тех законов, по которым намеревались судить Мавру и Акулину, разыскали упомянутый выше указ 1765 года, который предусматривал: если какие-либо люди не бывали на исповеди и у святого причастия сверх трёхлетнего времени, «а в расколе не окажутся», то их следует подвергнуть публичному церковному покаянию молитвою и постом. Следователи специально выясняли, не состоят ли Мавра и Акулина в расколе (л. 7 об., 14, 19).

Подозреваемые были не из «иноверцев» и не из старообрядцев. И они вовсе не ходили к «духовному своему отцу»! Мелкоячеистая сеть, которой «регулярное государство» Екатерины II пыталось опутать российское общество, оказалась вполне проницаемой. В итоге крестьянкам было назначено «исправление духовное»: обеих поместили под церковный надзор.

Травушка-отравушка

Чемерица, которую Мавра подала в пиве муженьку, – это многолетние травянистые растения, которые широко распространены в России. Чаще встречается чемерица Лобеля или иначе чемерица обыкновенная – Veratrum lobelianum Bernh. И эта чемерица, и близкородственные ей растения предпочитают влажные места. Судя по всему, таким словом народ обозначал много разнообразных трав, даже не слишком сходных с ботанической точки зрения[74].

Чемерицы, относящиеся к семейству мелантиевых (Melanthiaceae), весьма ядовиты, и это отмечается во всех справочниках. Вот как сказано о чемерице Лобеля в книге о применяемых человеком дикоросах Русского Севера: «Растение очень ядовито, два грамма свежих корней составляют смертельную дозу для лошади». А стебель, в заваренном и подслащённом виде, вызывает «повальную гибель мух»[75]. Соответственно, в наше время рекомендуется употреблять это растение разве что для наружного применения: «Чемерицу Лобеля используют только наружно – в виде спиртовой настойки как болеутоляющее средство при невралгии, артритах и ревматизме»[76]. Иногда, как и в прошлом, ею пытаются лечить кожные болезни, вроде чесотки. Из-за своей ядовитости она способна выводить паразитов. Указывается, что для животных она может служить рвотным. Все манипуляции при заготовке и обработке чемерицы требуют большой осторожности, потому что даже вдыхание этой травы, измельчённой в порошок, вызывает раздражение дыхательных путей, глаз и слизистой оболочки: «Ничтожное количество пыли чемеричного корня вызывает сильнейшее чихание и слезотечение». От вдыхания такого порошка может происходить и кровотечение из носа[77]. А из семян сабадиллы – также из семейства мелантиевых, растущей в Центральной и Южной Америке, немцы накануне Первой мировой войны изготовили слезоточивый и чихательный газ[78]. При отравлении чемерицей у человека проявляются такие симптомы: выделение слюны и слёз, насморк, тошнота, рвота, понос, гипотония, брадикардия, головокружение, расстройство зрения, судороги – вплоть до смерти[79]. Известен случай отравления целого семейства, когда сушёными листьями чемерицы «поперчили» суп. Описано также смертельное отравление спиртовой настойкой чемерицы[80].

Так что поданный с пивом порошок в самом деле был очень опасен.

Чемер и чихотка

Автор «Ботанического словаря» Н. И. Анненков писал, что название чемерица – «взятое от болезни “Чемер”»[81]. В. И. Даль помещал слово «чемерица» в словарную статью «Чемер». Значит, и он считал, что наименование травы происходит от существительного «чемер». Согласно Далю, таким словом называли макушку головы; чуб, вихор, хохол, а также определённые виды болезненных ощущений. Это могла быть болезнь конская или же «болезнь человечья, головная боль; боль в животе, иногда с поносом и рвотой; либо острая поясничная боль». Выражение «сорвать чемер» использовалось для обозначения лечения: «Кладут голову больного на полено, обвивают неск[олько] волос вкруг пальца и дёргают сильно разом, или прикусывают их у корня, чтобы хрустнуло». Если кто-либо хватал другого за волосы, тот мог отозваться репликой: «Аль тебя чемер сорвать позвали?» На Псковщине и в Тверской губернии словом «чемерá» называли «одуряющий табак из багуна»[82]. Хотя багун – это народное название вереска, но ясно, что и сама чемерица использовалась для приготовления зелья, которое можно было использовать вместо табака. В справочнике Л.А. Уткина отмечено, что русские сибиряки чемерицу Лобеля добавляли к табаку: «Траву распаривают, варят, затем высушенную в порошке присыпают к нюхательному табаку для чиханья»; «Траву варят и парят, затем высушивают и в виде порошка подсыпают к нюхательному табаку для крепости и для чиханья. <…> Трава горькая, как табак»[83]. Недаром в народе её называли также «чихотной травой».

Сведения о таком применении чемерицы можно найти в русской литературе. В очерке «Еврей в России» (1883) Н. С. Лесков писал: «Отставной солдат… открывал самую мелкую, но ходовую фабрикацию табаку, т. е. крошил “дубексамокраще” и тёр в глиняном горшке нюхательный “пертюнец” или “прочухрай”, подмешивая к нему для веса – чистой золы, а для букета и для крепости – доброй русской чемерицы»[84]. А в рассказике А. П. Чехова «Психопаты» (1885) один из героев восклицал: «…Эти, брат, французы себе на уме! Того только и ждут, чтоб Бисмарку фернапиксу задать да в табакерку его чемерицы насыпать!» (курсив мой. –  В.К.)[85]. Лингвист И. Г. Добродомов, комментируя Чехова и ссылаясь на различные словари русского языка, приводил ещё несколько примеров из художественной литературы – авторства А.А. Бестужева-Марлинского, Н. В. Гоголя и малоизвестного В. Н. Никитина. По ним тоже видно, что чемерицу («чемерку») или, в просторечии, чихотку некогда употребляли подобно табаку[86].

Итак, чихотку, то есть чемерицу, нюхали, как табак. Изготовленный из неё порошок действительно производит чихание и слезотечение. Когда же нюхательный табак вышел из моды, то курить стали и заморское зелье – табак, и эту местную отраву.

Как и авторы XIX века, специалисты по этимологии тоже производят слово «чемерица» от «чемер». Чемер (яд) и чемерь (растение чемерица) известны в древнерусском языке с XII века. Однокоренные слова хорошо представлены во многих славянских языках, в балтийских и германских. Некоторые из них обозначают неприятный, горький вкус, а также яд. От того же корня происходят названия вредоносных персонажей народной мифологии[87]. Филолог, специалист по народной культуре Н. И. Толстой, детально изучивший эту лексику, заметил, что чемер «может считаться особым мифологическим персонажем, лишённым определённого внешнего облика и ипостасей, отдельных атрибутов и локуса, т. е. излюбленного места пребывания и излюбленного времени действия, характерных занятий и привычек, функций и направленности действия, особых контактов с человеком, т. е. почти всех признаков, которые характерны для большинства мифологических персонажей… Единственным признаком чемера является имя или название и прикреплённость его к конкретному виду малых текстов – к проклятиям» (курсив автора. –  В.К.)[88].

Сходным образом понимают чемер тамбовские исследовательницы Е. Ю. Блинова и Д. Н. Лоскутова, изучившие местные материалы[89]. Они обратили внимание на рассказ А. П. Чапыгина (1870–1937), уроженца Каргопольского уезда Олонецкой губернии, написанный им в 1918–1919 годах и названный «Чемер».

Речь там о крестьянском парне, которому заводское начальство предлагает хорошо оплачиваемую, но очень вредную работу: он дышит испарениями и быстро превращается в больного, злобного человека с помутившимся сознанием. Слово «чемер», кроме заглавия, встречается в рассказе лишь дважды и никак не поясняется. Заметив «голубой сладковатый дым», парень бормочет: «Чемер! Угарно, вишь, и страховито, ежели… Ништо…» В другой раз, понимая, что дым губителен, он решает на время покинуть мрачное помещение: «Пущай без меня изойдёт чемер!..»[90] Слово для обозначения отравы – привычное для автора и загадочное для литературоведов: ни в комментариях к рассказу, ни в приложенном к книге «словаре областных и устаревших слов» оно не объяснено.

В Мурашинском и Опаринском районах Кировской области собирателями отмечены слова «чомер» и «чомор» (обозначение чёрта и бранное слово), а также ругательство «чомерь тебя побери!»[91]. В Толковом словаре В. И. Даля можно найти термин «чёмор» («чорт, диавол, нечистый»), записанный в Чердынском уезде соседней с Вятским краем Пермской губернии. Даль предполагал, что пермский диалектизм «чёмор» связан с «чемером»[92]. Этими вятско-пермскими терминами подтверждается: причислять чемер к разряду мифологических персонажей вполне допустимо.

Фольклорист Г. С. Виноградов некогда записал в Иркутской губернии пояснение информантки, что такое чемёр (чемер, чимер): «Голова болит, кружитца, лихотит, пища нейдёт. Надо чемёр рвать», то есть с треском вырывать клочки волос на голове[93].

Описание растения «черемица» (так!) содержится в одном из древнерусских травников, который был опубликован А. В. Баловым[94]. Это, конечно же, чемерица, в названии которой произошла перестановка согласных – такое явление отмечается также в народных её наименованиях, употреблявшихся у русских жителей Прикамья и Сибири[95].

Чемерица на вятке и в окрестных землях

В Вятском крае чемерица чаще встречается на востоке[96] и на севере[97].

В начале 1930-х годов в Нолинском районе (неподалёку от того места, где жили герои этой истории), по наблюдениям местного краеведа, собирали и продавали на базарах немало разных лекарственных трав. Однако в составленном тогда перечне чемерицы нет[98].

Из опубликованной в 1848 году статьи академика К.А. Мейера о флоре Вятского края (озаглавленной по-латыни и написанной по-немецки) явствует, что вятские крестьяне активно использовали несколько видов чемериц. Сушёный и истолчённый в порошок корень чемерицы Лобеля вдыхали при обмороках и головокружении. Вываренный в воде корень чемерицы белой прикладывали к коже против чесотки. Знали, что чемерица лесная действует опьяняющим образом и при этом вредна для скота[99].

Судя по сведениям, собранным в 1960-х годах студентами и преподавателями Кировского пединститута, чемерицу, в соответствии с особенностями говора, могли также называть «чемеричей». В Кайском районе это растение определяли как «сорняк наподобие осоки, трубочки как у кукурузы». В Халтуринском районе собирателям поясняли, что это высокая трава, длиной и полметра, и метр, очень ядовитая, которую прежде употребляли вместо табака: «Старики всё чемерицу брали на табак. Крепка она очень». А в Нолинском районе слово женского рода «чемеря» обозначало «картофельный суп, заправленный мукой»[100].

Итак, в Вятском крае чемерицу Лобеля (и другие растения, называвшиеся чемерицей) хорошо знали. Однако в недавно вышедшем большом своде «Флора Вятского края» отмечено, что чемерица Лобеля встречается «оч[ень] редко»[101]. Такое заявление весьма странно. Вот и в соседнем Прикамье, по свидетельству П. Н. Крылова, чемерица во второй половине XIX века принадлежала к наиболее употребительным травам. В деревнях она была известна почти каждому[102].

Судя по уже опубликованным данным, в некоторых местах России (в том числе на Вятке, в Прикамье и в Нижегородчине) и Украины (на Черниговщине и Черкасщине) чемером также называли макушку головы, темя, вихор, чуб, хохол, косу[103]. Эти сведения подкрепляются и уточняются данными из Картотеки словаря вятских говоров: иногда «чемер», а чаще «чемерь» – это «волосы выше лба и на макушке головы; чуб, чёлка; вихор; вообще: волосы»[104]. Н. И. Толстой, который исследовал этот вопрос, сделал вывод: «Семантическая цепочка развития значений вплоть до вихра волос не вызывает особых сомнений. Её можно представить следующим образом: болезнь живота (от отравления и т. п.) – болезнь вообще – болезнь головы – место на голове, где лечится болезнь головы. Последний семантический шаг может пониматься как метонимический перенос значения»[105]. Кажется, нужно принимать в расчёт и то, как чемерица Лобеля выглядит. Верхушка растения представляет собой длинную метёлку (с маленькими невзрачными цветками), притом что растение высокое – до полутора-двух метров: «Местами чемерица… так обильна и растёт настолько густо, что в предрассветном тумане кажется, будто стоит войско»[106]. Вероятно, такая метёлка напоминала чуб на голове.

Академик И. И. Лепехин, проехавший весной и летом 1771 года от Тюмени до Архангельска, неоднократно отмечал на своём пути среди прочей растительности чемерицу. Она «по мокрым местам изобиловала» на северо-востоке Вятского края, между городами Каем и Слободским. Да и перед тем, на пути от Тюмени к Уральским горам, как заметил Лепехин, чемерица (или «чихотная трава») занимала «потовые места» (влажные). По его словам, «из корня… крестьяне делают конское лекарство». Лепехин подробно описал непростой способ его приготовления. Смешивая с кормом, снадобье дают лошадям и таким образом «очищают они внутренность лошадей». А в связи с путешествием от Великого Устюга к Архангельску Лепехин писал: «В каждом доме у крестьянина бывает запас чемеричного корня, которым они лечат свой скот весною от угрей, которые не иное что суть, как зародыши овода, в великом множестве здесь водящегося. Сим корнем, истолченным в муку, присыпают они расковыренные угри и тем умерщвляют червяков. <…> Когда сей корень, по их примечанию, довольно имеет силы к умерщлению червей, под кожею находящихся, то из сего сделано заключение, что он полезен должен быть и от внутренних червей, коих мы глистами называем и коим малолетные особливо подвержены бывают. Таким малолетным детям до половины золотника дают чемеричного корня, смешенного с медом сырцом… Хотя сие в прочем весьма пряное и ядовитое средство кажется; однако крепкой крестьянских детей желудок дальнего вреда от него не чувствует» (курсив автора. –  В.К.)[107].

В более поздние времена и сибиряки предлагали детям настой корней чемерицы Лобеля «от сердца», зная, однако, что из-за этого случается понос и рвота. Они же отваривали в молоке корень и травянистые части чемерицы Лобеля и по одной рюмке давали этот отвар при лечении золотухи (которая тоже обычно бывает у детей)[108].

В народной медицине вполне могут использоваться растения ядовитые. Исследовательница народной медицины украинского Полесья отмечала такую особенность: местные жители активно применяют для лечения ядовитые растения (в том числе чемерицу)[109]. В соседнем с Вяткой Прикамье чемерицу использовали не только наружно, но иной раз и внутрь – при глистах, запое и даже при отравлении. Причём давали немалые дозы, так что у больных случались сильная рвота и понос[110]. Но сильнодействующие растительные яды употребляли внутрь всё же нечасто.

Фотографии Сергея Лобовикова. Начало XX века

Итак, даже само название травы чемерицы связано со словами, указывающими на болезненные проявления, в том числе на боли в животе. И это неспроста: чемерица действительно ядовита. Однако ей находилось применение. Ею выводили насекомых-паразитов. Мужики курили её взамен табака, она одурманивала, считалась «крепкой». А в народной медицине разные виды чемериц использовали преимущественно для лечения наружных кожных болезней. Для внутреннего же применения она не слишком пригодна: ею можно отравиться. Попытки такого применения бывали. Но в этих случаях люди, использовавшие чемерицу, хорошо понимали, что передозировка очень опасна.

Коварство и любовь?

У нас нет оснований подозревать Мавру или Акулину в том, что кто-либо из них перепутал зелья, подав смертоносную чемерицу вместо какой-нибудь невинной травки. Мавра определённо заявила, что это была чемерица. Она и не пыталась оправдываться указанием на возможную путаницу.

Если в этом случае чемерицу использовали не вместо какого-нибудь другого снадобья, а прямо по назначению, то по какому именно?

Возможно, коварная Мавра хотела погубить, извести нелюбимого мужа. Обычный тогда женский способ – отравить злодея. Так поступила «леди Макбет Мценского уезда» из повести Н. С. Лескова (1864): свёкор откушал каши с грибочками да и помер. Мавре, не ходившей на исповедь и к причастию, морально-религиозные соображения серьёзным препятствием быть не могли. Коли справедливы туманные намёки и подозрения её земляков, то к своим двадцати годам, когда её отдали замуж, Мавра уже успела сполна оценить общество ухажёров. Этим парням нужна была её благосклонность, и понятно, что она от них получала только подарки, ласку да любовь. Любовь – от ухажёров, не от законного мужа. Мужик вообще относился к своей бабе как к собственности. То-то Варлам сердился, что после свадьбы она с ним «мало говорит». Он её, видите ли, «подрал за уши». Такое проделывают с малолетними. В те времена крестьянин свою жену за провинность мог «учить» иначе – нещадно лупцевал кулаком, поленом, вожжами. Жестокие избиения зачастую воспринимались без особого трагизма: бьёт – значит, любит. А оттаскать за уши – это унизительное для взрослой женщины наказание. Этак мужья с жёнами не поступают. И с ним – навсегда? Вот принял бы незаметно для себя чемеричного порошка да изошёл рвотой и лихорадкой. Мало ли какая болесть по весне приключиться может…

Казалось бы, в качестве любовного снадобья, как на том настаивала Мавра, чемерицу можно было применить уж совсем сдуру. В решении Нолинского уездного суда предусмотрена такая возможность: мол, «по глупости своей» Мавра не только чемерицу, но и что-нибудь иное запросто поднесла бы несчастному Варламу.

Любовный приворот?

Всё же могли ли чемерицу использовать для приворота?

Парни прибегали к магическим действиям, чтобы пользоваться успехом у баб и девок, девушки – чтобы мужчины их ценили и сватались. А замужние женщины стремились таким способом восстановить мир в семье: пусть муж подобреет, будет любить и не станет рукоприкладствовать. Любовная магия обычно состояла в том, что человеку, на которого она была направлена, следовало тайком подать с пищей или питьём что-либо, связанное с другим человеком: когда мужчина вкусит каплю пота, менструальной крови, грудного молока или воды, которой женщина омылась, то и привяжется. Если использовали травы, то, как правило, такие, название которых по созвучию ассоциировалось с любовными отношениями или «прилипанием» – любисток, лепок. Либо же травы приятные людям, красивые[111]. Типичным при таких действиях было произнесение заговора[112]. Увы, в нашем случае следствие этим не заинтересовалось.

Мог ли порошок из сильнодействующего ядовитого растения применяться для любовного приворота? Казалось бы, это нелепость. Но есть одно важное обстоятельство.

Любовная магия предназначена для того, чтобы внедрить в человека «тоску». Тоска понималась как нечто внешнее. Попав в тело жертвы, она сушит и томит, не даёт покоя. Это тяжкая напасть, которая действует на человека разрушительно. Человеку становится тошно. В старинных лечебниках тоской могли называть тошноту или боль в желудке, причём всё это ассоциировалось со стеснением сердца. В качестве лекарства «от тоски» предлагали зелье, прочищающее желудок. По сути, нападение «тоски» – это разновидность порчи. Недаром «тоской» страдали кликуши[113].

Как писала исследовательница народной религиозности Е. Б. Смилянская, «магию подозревали везде, где чувство выходило из подчинения разума». По её наблюдениям, «магическое сознание склонно объяснять “злым помыслом” не только душевную одержимость, сопровождающую любовную страсть, но и болезнь физическую» (курсив автора. –  В.К.)[114]. Историк А. С. Лавров заметил: «Совершенно очевидно, что любовная магия воспринималась как “чёрная”, отречённая»[115].

Тоска могла овладеть человеком так.

Осенью 1850 года жившая в починке Лобачевском Глазовского уезда Вятской губернии крестьянская девка Палагея Мокрушина, 23 лет, приболела и вскоре решила, что её «испортил» сосед Михаил Коробейников. По её версии, он подлил какого-то снадобья в «яровой кисель». Правда, тогда угостилось несколько человек и остальные ничего такого не ощущали. Как было записано со слов пострадавшей, «лишь только поела она этого киселя, то в то же время почувствовала болезнь во внутренности своей и объята была несносною тоской»[116]. Спустя некоторое время сидела она у себя дома на печи. Туда пришёл Коробейников, чтоб лечить наговорами какую-то их родственницу. Тут-то Палагея и сообразила, что он, оказывается, чародей! А он, закончив с той бабой, расположился на полатях. Вот её показания в пересказе чиновников: «…Коробейников, лежавши на полатях к верху лицом, читал какую-то длинную речь, которая заключалась в том, чтоб напустить на неё Палагею тоску. И во время чтения дотрагивался бывшею в руках его лучиною до левого ея боку. Из всей речи она по тяжкой болезни помнит, что только он призывал всех ветров и духов для того, чтоб они напустили на неё несносную по нём тоску. И лишь только он кончил речь свою, то она задрозжала всем телом, а болезнь жесточе прежнего начала свирепствовать, и во внутренности у ней появились какие-то животные, которые безпрестанно трапещутся и причиняют давление сердца до того, что она еле переносит» (курсив мой. –  В.К.)[117]. Палагея утверждала, что он уже прежде домогался её: основывала она «подозрение своё в испорчении её Коробейниковым на том, что он ранее сего имел виды склонить её к прелюбодеянию с ним, но так как она от сего уклонялась, то он, выдавая себя за чародея, каковым и действительно есть, не смотрев на ея несогласие, надеялся склонить к сему чародейством, а в противном случае напустить болезнь»[118].

Далее оказалось, что животные, которые завелись у неё в утробе, – бесы. У Палагеи открылась способность вещания не своим голосом. К ней стали отовсюду приходить люди, которым голос давал предсказания, и они платили семейству Палагеи деньгами и съестным. Она вместе с домашними приехала из своего починка в город Вятку. И только в 1853 году, после вмешательства самого губернатора, кликушу наказали за ложный донос на Коробейникова: прописали ей розог и водворили по месту жительства.

Вынос покойника. Вятка

Началось-то всё с того, что немолодая по тогдашним меркам девушка заподозрила: женатый сосед её вожделел. Почувствовала она ту самую тоску, которую наводили колдовскими манипуляциями, когда хотели кого-либо к себе приворожить. Тоска была ощутима как тяжкая болезнь и проявилась подобно отравлению. В конце концов, стала Палагея кликушествовать.

Значит, снадобье, отравлявшее человека, могло-таки вызывать «тоску» – состояние, которое считалось первейшим признаком любовного приворота. Не для того ли Мавра применила сильнодействующий порошок из чемерицы – целебного и ядовитого растения, хорошо знакомого людям XVIII века?

Глава 4

Картёжники в ссылке

Академики игры. Последствия праздничной драки. На житьё в уездные города. Хворый секунд-майор. Бесчинства коллежского асессора. Игроки и ревизор

В Центральном государственном архиве Кировской области (ЦГАКО) хранится архивное дело из фонда канцелярии вятского губернатора с заголовком: «Дело о карточных академиках». В нём собраны официальные бумаги за 1797–1798 годы. Как только дело было закончено, канцелярские служители дали ему столь интригующее заглавие[119].

Академики игры

В самих архивных бумагах выражение «карточные академики» ни разу не встречается. Похоже, оно было неофициальным – современники знали, что так именовалась шайка московских шулеров, разоблачённых и подвергнутых наказанию в 1795 году. Об этих людях многие слышали, их многие запомнили: например, о них вкратце писал публицист и учёный В.А. Гольцев в своей книге о законах и нравах в XVIII веке[120].

Историк Н.Д. Чечулин отмечал, что в правление Екатерины II «вместе с роскошью усилилась до страшных размеров карточная игра; о развитии её в столицах есть упоминания ещё раньше; в провинции же она была прежде известна гораздо менее и составляла принадлежность лишь общества более богатых и образованных людей; но, начиная с конца 80-х годов (1780-х. –  В.К.), дворяне почти только и делают, что сидят за картами, и мужчины, и женщины, и старые, и молодые; садятся играть с утра, зимою ещё при свечах, и играют до ночи, вставая лишь пить и есть… составлялись компании обыграть кого-нибудь наверняка; поддерживать себя карточною игрой нисколько не считалось предосудительным»[121]. Бытописатель М. И. Пыляев на основании воспоминаний и частных архивов составил подробный очерк об играх, знаменитых картёжниках и шулерах XVIIIXIX веков. Он упоминал и о той самой московской «картежной академии». При описании шулерских сообществ им используются красочные словеса: «профессор карточной пёстрой магии», «профессор карточной магии», «академия игры» (таковая имелась в середине и второй половине XIX века в Барнауле)[122]. Так что ироничные «академические» титулования были тогда в ходу для обозначения завзятых игроков-шулеров – задолго до романа Германа Гессе «Игра в бисер» с его магистрами игры.

Вообще-то азартные карточные игры в те годы находились под запретом, и уж тем более преследовалось мошенничество при игре. Это напрямую следовало как из нескольких указов Екатерины II, так и из «Устава благочиния» (1782). Правда, высочайшие указания мало кого останавливали. По словам современного историка В. В. Шевцова, «на практике азартная игра не влекла за собой наказания, если она не сопровождалась какими-либо противозаконными действиями и была лишь развлечением, не переходящим рамки семьи или дружеского круга»[123]. Кроме того, слишком уж тонка была грань между дозволенной игрой «на интерес» и недозволенной – на деньги либо имущество (когда ставки мало-помалу доходили до умопомрачительных размеров).

Обложка архивного дела. Надпись: «1 798-го года. Дело о карточных академиках»

Самые популярные азартные игры были довольно просты. Решающими в них оказывались не столько умение и память, сколько случайность, удача, выдержка – как тебе карта ляжет, так и будет. Такова, скажем, ставшая фатальной для пушкинского Германна из «Пиковой дамы» игра «фараон» (и её разновидность «штосс»)[124].

Последствия праздничной драки

В весенний Николин день, 9 мая 1795 года, во время традиционного гуляния москвичей в Сокольниках, подрались подпоручик Афанасий Волжин и коллежский асессор Павел Иевлев. При разбирательстве выяснилось, что оба состояли в шулерской «академии». Они не поделили добычу, один вроде бы надул другого, вот Иевлев и побил Волжина. Начавшееся следствие обнаружило многих иных, подобных им «академиков».

Московский житель, знаменитый историк и археограф Н. Н. Бантыш-Каменский 23 мая 1795 года писал князю А. Б. Куракину в его саратовское поместье: «У нас сильной идет о картежных академиках перебор. Ежедневно привозят их к Измайлову. Действие сие в моих глазах; ибо наместник возле меня живет. Есть и дамы… Basta!» Названный тут наместником М. М. Измайлов – московский главнокомандующий и губернатор. 14 июня Бантыш-Каменский сообщал Куракину: «Академики картежные, видя крепкой за собою присмотр, многие по деревням скрылись»[125], то есть разъехались по своим поместьям. Некоторых, впрочем, покарали. Занимавшийся этим делом Измайлов извещал императрицу о ходе следствия. 4 июня она направила ему указание:

«Михайло Михайлович.

Не видя из представления вашего о карточных игроках, коих вы по делам Волжина и Шетиловича допрашивали, кто они таковы и чьи те домы, где были сборища для карточной игры, я желаю, чтоб вы доставили мне об них, не исключая ни одного, имянной список»[126].

На житьё в уездные города

Покуда следствие ещё шло и московское общество только о том и судачило, императрице пришлось разбираться с иным скандальным происшествием в Москве, которое тоже касалось картишек. 7 июля Екатерина писала московскому главнокомандующему Измайлову, что жена отставного гвардии поручика Петра Михнева подала ей прошение, жалуясь на мужа, который проиграл в карты до 60 тысяч рублей некоей «соединенной компании» (то есть шайке шулеров). Екатерина предлагала Измайлову расследовать это дело и затем уведомить её, «из кого состоит та соединенная компания»[127]. Как видим, тем летом императрице не давали покоя скандалы с шулерами-картёжниками. Очевидно, мнение В. В. Шевцова о том, что шулерство в России стало профессиональным занятием лишь в начале XIX века[128], следует скорректировать: и прежде, в конце XVIII века, то и дело появлялись этакие «соединённые компании» да «академии».

Окончательное решение о наказании «академиков» Екатерина приняла 7 августа 1795 года: «Находящихся в Москве коллежских асессоров Павла Иевлева и Дмитрия Малимонова, секунд-маиора Роштейна, подпоручика Афанасия Волжина и секретаря Луку Попова, которые, как по произведенному следствию оказалось, не взирая на законную строгость, с какою запрещены в империи нашей всякие азартные и разорительные игры, не только продолжали таковые игры, но при оных употребляли все средства хитрости и обмана для вовлечения других в пагубные свои сети, повелеваем, как людей провождающих праздную и развратную жизнь и совершенно вредных обществу, удалить из столицы нашей, отправя их на житье в уездные города “Вологодской и Вятской губерний”, с тем, чтоб городничие тех городов имели за поведением их наблюдение, внеся притом имена их в публичные ведомости, дабы всяк от обмана их остерегался». Императрица далее просила Измайлова подтвердить «всем тем, кои в представленном от вас списке поименованы, дабы они от упражнения в разорительных играх всемерно воздержались под страхом нашего гнева и неизбежного взыскания по законам». Отобранные же у Волжина ценные бумаги на 159 тысяч рублей и различные драгоценности, «яко стяжание, неправедным образом снисканное и ему непринадлежащее», велено было передать на благотворительность[129].

Наказание Екатерина II определила самолично, без правильно организованного суда – по-матерински, так сказать. Российские самодержцы и впоследствии, до середины XIX века, лично распоряжались о высылке и надзоре, если в действиях или помышлениях кого-либо из дворян усматривали нечто предосудительное. Наказания были выборочными и очень зависели от умонастроения монарха в тот момент.

Отголоски шумного московского дела доносились до тульского поместья, где жил литератор и учёный А. Т. Болотов. В феврале и марте 1796 года он занёс в свой дневник слух о том, что «играют по-прежнему, и не столько в Москве, сколько в самом Петербурге». Потом исправил: нет, в Москве с этим «величайшая строгость». Наконец, упомянул о ложной, как оказалось, молве, «что в мае выйдет манифест и все сосланные игроки будто будут прощены»[130].

Хворый секунд-майор

Двое из пяти наказанных «академиков» попали на Вятку. Их предводитель, секунд-майор Леонтий Роштейн, угодил в Нолинск, а драчун, коллежский асессор Павел Иевлев, – в Котельнич. Значительная часть бумаг выявленного архивного дела – это краткие, стандартно составленные доклады нолинского и котельничского городничих на имя вятского губернатора С. Н. Зиновьева, посылавшиеся в начале каждого месяца: мол, за истекший период поднадзорный вёл себя прилично.

Кажется, историки не заметили того, что часть этой разгульной компании оказалась в вятских пределах. Опубликована немалая по объёму статья об «азартных играх на Вятке», но там о XVIII–XIX веках говорится совсем коротко и московские «академики» не упомянуты[131].

Ссыльный Роштейн, по крайней мере, пару раз отпрашивался в Вятку, чтобы показаться врачу. Губернатор получал его прошение, и Роштейну позволяли посетить «господина доктора Пфеллера» в центральном городе края[132]. Вятская врачебная управа была создана как раз тогда – в июне 1797 года. Филипп Фридрих Пфеллер (или Пфейлер; он подписывался так: «Акушер Филип Пфелер») был там главным[133]. В 1797 году штаб-лекарю Деделову дали попечение сразу над двумя большими уездами – Яранским и Котельничским (в последнем жил Иевлев)[134]. А в Нолинске, где скучал Роштейн, в 1798 году лекарем числился Захар Касметский, которого тот самый нолинский городничий обвинял в должностном нерадении[135].

В ноябре 1796 года Екатерина II умерла, и на престол вступил Павел I. Новый император, склоняясь на просьбы жены Роштейна, позволил тому вернуться из ссылки. Разве что жительствовать в обеих столицах провинившемуся было строго запрещено. Случилось это не сразу, а лишь летом 1798 года[136].

Бесчинства коллежского асессора

Вятский губернатор регулярно получал из Котельнича рапорты о благопристойном поведении другого ссыльного «академика» – Иевлева. Однако до губернатора стали доходить слухи, «что означенный Иевлев при развратности своей в пьянстве ходит по городу один, чинит разные неблагопристойности и угрозы живущим согражданам, выезжая в селении, имея при себе орудие, и производит непозволительные деянии…»[137].

Виды уездных городов Котельнича и Нолинска на старинных открытках

Архивное дело, лист 1 3. Иевлев ведёт себя хорошо

Архивное дело, лист 14. Роштейн ведёт себя хорошо

Архивное дело, лист 51 об. Иевлев пишет письма, ему запрещают это делать

Котельничский городничий был вынужден объясниться. Да, так оно и было: Иевлев днями напролёт торчал в питейном доме и даже вместе со своими крепостными избил там целовальника (управляющего), пьяный бродил по городу, задирая жителей, и разъезжал по окрестным деревням, а приставленный к нему солдат не мог или не хотел препятствовать этим бесчинствам. И ещё одна неприятность: Иевлев часто писал некие бумаги и рассылал их по почте. Тогда городничий сообщил в котельничскую почтовую экспедицию «о непринимании от него никаковых без сведения моего комвертов, дабы он по развращенности своей не мог учинить наглого поступка и сочинить непозволенной и вздорной какой бумаги, и чрез то не только мне, но и главному началству не нанес бы какового либо нарекания». Однако же и после сего строгого указания, если верить объяснительной городничего, почтовый экспедитор принял от Иевлева очередную порцию посланий. И явился с ними прямиком к городничему! Одно письмо было адресовано губернатору, другое – губернскому прокурору. «По получении их, дабы не навлечь как вашему превосходительству, так равно и господину губернскому прокурору из тех посылаемых им бумаг отягощения, решилса оные распечатать и узнать содержание их, заслуживают ли оные какового либо внимания ко отсылке, куда следовали, и нашед во оных не толко чинимую ложь и клевету, к справедливости невероподобную, но ниже (то есть «и не». –  В.К.) похожие, чтоб [они] могли писаны быть с [з]дравым смыслом или разсудком, кроме лишившегося по развратности своей и пьянства всякого чувства, а потому и не имел бы я надобности в доставлении оных, яко недельных (не по делу. –  В.К.), утруждать началство»[138].

Игроки и ревизор

Залетевший в уездный городок столичный пижон… А ещё – городничий, почтмейстер, вскрытые чужие письма… Ну, да – «Ревизор»! Впрочем, у Гоголя была также комедия «Игроки». А вот намёки городничего, что поднадзорный мог кропать свои сумасбродные послания к высокопоставленным особам, только будучи не в своем уме, – это даже не гоголевщина, а чаадаевщина какая-то.

Документы из вятского архива рисуют выразительные картинки уездной жизни: скучноватый быт, пришибленность местных жителей, трудности с получением квалифицированной медицинской помощи. На таковом блёклом фоне выходки драчливого коллежского асессора (а чин это был немалый, приравненный к майорскому!) прямо-таки сверкали.

Считается, что Павел I, начиная своё правление, стал отпускать из тюрем и ссылок тех, кто был наказан Екатериной II, но на картёжных «академиков» и прочих мошенников его милости не распространялись. Однако хворому и смирному Роштейну вернуться позволили, а буйный Иевлев так всё и оставался в вятской ссылке.

Спустя четыре десятилетия, в правление внука Екатерины Николая I вышла апологетическая книжка разных историй об императрице. Оказывается, её отношение к заядлым игрокам и шулерам было человеколюбивым и справедливейшим:

Павел Федотов. Игроки. 1 852

Виктор Васнецов. Преферанс. 1 879

«Екатерина из сострадания к тем нещастным людям, которые, вдавшись в разные азартные игры, лишали и себя, и все семейство свое, может быть, последнего куска хлеба, издала строгие Указы, запрещающие азартные игры. Она говорила: эти люди никогда не могут быть полезными членами общества; потому что привыкли к праздной и роскошной жизни. Они хотят всю жизнь свою провести в этой пагубной игре, и таким образом лишая себя всего своего имения и ни сколько об этом не заботясь, делают нещастными и других, которых они обманывают и вовлекают в игру!

И однакож милосердие Екатерины и здесь смягчало участь преступников. Вместо наказания, которое они заслуживали, Она приказывала по нескольку времени держать их в тюрьме, под крепким караулом, лишая таким образом их возможности предаваться пагубной страсти к игре. Они любили праздную жизнь, говорила Она при сем случае.

Но самое высокое милосердие вместе с истинной любовью к Своим подданным видно из Ея приказа, который Она писала к Главнокомандовавшему в Москве, узнавши, что там завелись карточные игроки. Иностранцев, писала Она, высылайте за границу, а своих унимайте; а если нужно будет, то пришлите ко Мне имянной список их: Я велю публиковать об них в газетах, чтобы всякой мог их остерегаться, зная ремесло их» (курсив составителя. –  В.К.)[139].

Велела, мол, «унимать». А если и приказывала отправить в тюрьму, то лишь на «несколько времени». О конфискациях имущества и ссылке самих игроков в отдалённые уездные города вспоминать было как-то неловко.

Глава 5

Предание о сожжённых разбойниках

Пещеры разбойника Гурьки. Необыкновенные явления в народной жизни? «Все четверо згорели». Колдун, казак, чеботарь, кузнец? Фольклоризация

В 1862 году в газете «Вятские губернские ведомости» появилась заметка, в которой описывались пещеры, расположенные на юго-востоке губернии – в Сарапульском уезде, на берегу Камы, при впадении в неё реки Белой. Там пересказывалось предание о разбойнике Гурьке, шайка которого, по словам местных жителей, квартировала в этих пещерах.

Пещеры разбойника Гурьки

Спустя полвека, в 1920-х годах, возле пещер всё ещё показывали «дозорную площадку» (с которой на десятки вёрст видны обе реки), где разбойники, дескать, караулили проплывавшие суда[140].

Заметка в «Ведомостях» подписана инициалами «В. К.». Елабужский краевед А. Г. Куклин предположил, что автором мог быть Василий Филиппович Кудрявцев (1843–1910)[141]. Похоже, что так. Кудрявцев родом был из соседнего с Сарапульским Елабужского уезда, интересовался родными краями.

В 1860–1863 годах он жил в губернском городе, где и выходили «Вятские губернские ведомости», учился в духовной семинарии. В 1861, 1863, 1864 годах в той же газете он опубликовал три другие статьи об обычаях своих родных мест. Редактором газеты служил хорошо знакомый Кудрявцеву преподаватель семинарии, знаток вятской старины А. С. Верещагин (1835–1908). Под конец жизни Кудрявцев издал обобщающую работу «Старина, памятники, легенды и предания Прикамского края» (в 4-х выпусках)[142]. Всё сходится.

В той заметке Кудрявцев писал:

«Без сомнения, многие из путешествовавших по реке Каме замечали в горах, находящихся против устья реки Белой, большие четырёхугольные, на подобие печей, отверстия, а некоторые, может быть, в то же время слышали, что это пещеры, вырытые разбойниками, которые в них и жили.

Любопытство побудило меня побывать в этих пещерах и осмотреть их, вместе с тем мне случилось слышать рассказ о разбойниках…

В трёх верстах от села Чегандинского (Сарапульского уезда), вниз по течению Камы тянется цепь гор, обросших сверху кустарником и замечательных своим слоистым грунтом земли. В этих горах находятся две пещеры, а другие две теперь уже завалены землёю; все они соединяются в глубине корридора главной пещеры. В этих пещерах много проходов, которые расположены уступами, и ведут в небольшие комнатки».

В широкой «комнате» были видны остатки кострища.

Пристани на Каме возле Елабуги

Старинная открытка

Село Гольяны Сарапульского уезда Вятской губернии (ныне – на территории Удмуртии), пристань на Каме

Старинная открытка

Прикамское село Каракулино

Кудрявцев продолжал: «Несколько далее, по рассказам, есть яма, сажен тридцать в глубину; прежде крестьяне спускались в неё на верёвке; по словам их, дно этой ямы выстлано досками; там они находили на полке несколько древних икон, и это дало повод заключить, что там когда-нибудь жили удалившиеся от мира отшельники. Внизу этой ямы, по рассказам же, была комната, но крестьяне почему-то боялись войти в неё; в настоящее же время она завалена обсыпавшеюся землёю. По народному преданию, в этой боковой комнатке положены клады разбойнические. Проходы имеют, как сказывают, в протяжении версту и оканчиваются где-то на горе.

Выделанные комнаты и разбросанные по земле угли и служат для простолюдинов фактом, что в этих пещерах, более полутораста лет тому назад, жил разбойник Гурька с своими товарищами. Этот разбойник, по мнению стариков, был колдун, знался с чертовщиной, одним только голосом своим он мог остановить судно на всём его ходу: судно трещало, кружилось и не могло двинуться вперед; разбойники в лодке подплывали к нему, осаждали, и если не было со стороны осаждённых послов с подарками к атаману, то цеплялись за судно с криком: “сарынь на кичьку”, выгружали всё, что более им нравилось, и затем уже отпускали судно плыть своим путём-дорогою. Только-де один был у атамана соперник – это священник Сурской, только его одного, по сознанию самого Гурьки, не мог он остановить, и один он мог уничтожать его колдовство. Что за личность этот священник, как и с какими познаниями и средствами вступал он в такое противоборство с знаменитым атаманом – предание не объясняет. <…>

Но как из осмотра пещер не мог я вывести положительного заключения, были ли они, как говорят одни, скитом отшельников, или действительно служили, как уверяют другие, притоном разбойников, или же, как мне представилось, это были разработывавшиеся когда-то рудники, то мне хотелось узнать, какими глазами смотрит на эти пещеры простой народ. По пути в село Колесниково, куда я шёл, мне попался крестьянин, он рассказал мне всё, что слышал от старика, видевшего разбойников. По словам его, удальцы беспрепятственно расхаживали в селениях по одному человеку, поселяне не обижали их, боясь мщения атамана. Самого атамана Гурьку мой спутник описал ражим высоким детиной со страшными усищами и бородой. Собираясь попировать в селе Колесникове, атаман заранее извещал об этом крестьян, которые приготовлялись ко встрече. В условленный час разбойники приезжали по реке Каме в лодке. Мужички встречали их хлебом и солью, величали атамана батюшкой, милостивцем, а товарищей его – молодцами, удальцами, угощали их вином и мёдом. Всех разбойников было до пятнадцати человек. Обратно из села они отправлялись уже пьяные, с песнями.

Об уничтожении этой шайки спутник мой рассказал, что гостеприимные мужички сожгли разбойников. (Другие впрочем говорят, что Гурька уехал в Астрахань.) В селе Колесникове жил мельник, хитрый мужик; он пригласил однажды разбойников к себе в гости на мельницу и подговорил мужичков, запер пьяную шайку в доме и зажёг его; напрасно разбойники умоляли народ, обещаясь ему быть честными мужичками, платить подать и проч. – горевшие стропила вскоре обрушились, и разбойники сгорели под ними.

Предания о разбоях, как необыкновенных явлениях в мирной сельской и деревенской жизни, живо сохраняются в памяти народа и долго переходят из рода в род, занимая любознательные умы простолюдинов. Спутник мой рассказывал мне о разбойниках так подробно, как будто это было только пять лет тому назад, между тем как, по его же рассказам, с той поры прошло уже более полутораста лет»[143].

Необыкновенные явления в народной жизни?

Молодой историк-краевед ошибался, заявляя в последнем абзаце, будто на фоне «мирной сельской и деревенской жизни» разбои воспринимались «необыкновенными явлениями». Наоборот, чуть ли не до середины XIX века разбойничество на Руси бывало явлением заурядным. В старину разбойники действовали по рекам и разве только зимою подкарауливали купцов на больших дорогах. Местность по Каме от Елабуги до Сарапула славилась разбойниками. Там у села Чеганда (Чегандинского) в Каму впадает река Белая, а несколько ниже по течению в Каму вливается и река Вятка. Три большие реки, по которым проходили купеческие суда и по берегам которых располагались богатые сёла, предоставляли разбойникам оперативный простор.

В Центральном государственном архиве Кировской области имеется комплекс документов о разбойничестве в тех самых местах, на юго-востоке Вятской губернии, во второй половине XVIII и начале XIX века. Ежегодно совершались нападения на купеческие суда и рыбацкие лодки, набеги на дома поселян побогаче и священнослужителей. В тёплое время года разбойники обычно появлялись «с воды». Их шайки достигали двух десятков человек. Вооружены они были не только холодным, но и огнестрельным оружием, с которым лихо умели управляться. На их лодках могли располагаться даже небольшие пушки. Против них выдвигались отряды солдат во главе с офицерами, случались перестрелки, с обеих сторон гибли люди. Борьба с разбойниками была нелёгкой ещё и потому, что местные жители помогали им (по знакомству или будучи устрашёнными) – кормили, укрывали, да нередко и сами к ним присоединялись.

Происходили нападения обычно так. 15 мая 1787 года сарапульский капитан-исправник рапортовал «правителю Вятского наместничества» (губернатору), что двумя днями ранее «деревни Сухаревы крестьянин Тимофей Коновалов, ехавши по Каме реке с товарищем своим в лотке из деревни Галановой в дом свой в реченную деревню Сухареву, тогда вдруг выехали из залива неведомые разбоинические люди одиннатцать человек и, напав на них, били ленками по чему попало немилостивно, чрез что и получили грабителски кафтан синего сукна в шесть рублей и протчих разных пожитков, всего и з денгами на тринатцать рублеи, с чем и уплыли вниз по Каме реке неизвестно куда». («Ленками» – очевидно, от «линь», «линёк»; так называли верёвки, употреблявшиеся на флоте, в том числе и для телесного наказания матросов.) Капитан-исправник пытался преследовать разбойников, но не поймал. По слухам, они уплыли в соседнюю Елабужскую округу (уезд)[144].

Окончание статьи В. Ф. Кудрявцева в «Вятских губернских ведомостях»

Это было нападение на небольшую лодку, плывшую по Каме. А вот – вторжение разбойников зимою в дом крестьянина Семёна Харитонова Дерюшева, жившего в деревеньке Горы Сарапульской округи. Ночью на 24 февраля 1790 года, «приехав к нему в дом неведомые люди четыре человека, на двух лошадях, запряженных в опшевнях санях, и взошед в ызбу с ружьями и ножами, свезали у ево с сыновьями Иваном и Васильем руки веревками, заперли в подполье и, зажегши огнем лучины пук, поваля отца ево Харитона на пол, жгли спину и били кистенями немилостивно, чрез что и вымучили денег меднои монетои сто девяносто рублеи, сребряных десять рублев, всего двести рублеи, да разного екипажу на петь десять (пятьдесят. –  В.К.) семь рублеи девяносто копеек, которои поклав в сани, уехали по Каме реке неизвестно куда»[145]. Ретировались разбойники на санях по руслу замёрзшей реки: при тогдашнем бездорожье реки и в зимнее время использовались как подходящие трассы.

Любопытно выглядит приписка к рапорту, отправленному в декабре 1789 года из Сарапула наместнику Вятскому Ф. Ф. Желтухину. Чиновники сперва докладывают об очередном нападении на крестьянский дом и продолжают: «…Кроме вышеписанного, в прошедшей ниделе в округе Сарапульской обстоит благополучное состояние и спокойственная тишина…»[146]

«Все четверо згорели»

Село Колесниково, упоминаемое в статье Кудрявцева, находилось неподалеку от Чеганды, в Каракулинской волости Сарапульского уезда, у слияния рек Камы и Белой. Это была истинная столица пиратов. Они там себя чувствовали вольготно.

В мае 1789 года в Колесникове была замечена очередная «разбойническая партия». Туда из Елабуги был направлен военный отряд. О том, что там произошло, из Елабуги доносили в Вятку: «…Уже появившаяся в Каракулинской волости на реке Каме в числе пяти человек злодеиская партия правящим суда сего должность земского исправника дворянским заседателем Овсянниковым с воинскою четырех человек командою сего маия 15-го числа Елабугской округи Каракулинской волости в селе Колесникове найдена, которая, будучи того села у крестьянина Михаила Носачева для грабежу имения в доме, чинила целые сутки с командою сражение, и между тем, вырвавшись, один разбоиник ис того дому бежал, а оставшие[ся] четыре человека, запершись в ызбе и нарубя на всех того дому стенах бойницы, производили беспрестанно из ружей ст[р]елбу картечами, причем и ранили тяшко ис команды салдат двух, Глухова и Кузнецова, да и понятых десять человек, а затем, видя злодеи оные, что им убежать и сокрыт[ь]ся уже никак не можно, то зажгли тот дом, в котором были и, не вышед из оного, все четверо згорели…»[147]

Прикамское село Колесниково

Вятский наместник переслал елабужский рапорт о страшном происшествии генерал-губернатору Казанскому и Вятскому П. С. Мещерскому. Тот ожидал от наместника дальнейших разъяснений. Меж тем из Елабуги докладывали, что в Колесникове в начале лета «появилась вторично разбойническая в числе семи человек партия», и туда опять послали земского исправника Овсянникова с сержантом и ещё тремя солдатами. Затем в Колесникове трое солдат опять-таки наткнулись на разбойников. И двое из троих были ранены[148].

Рапорт наместнику Вятскому из Елабужского нижнего земского суда о гибели разбойников при пожаре

Концовка рапорта с сообщением о гибели четырёх разбойников Подписано: «Дворянский заседатель Андрей Овсяников»

А в августе объявилась «партия» из трёх человек. Схватив местного крестьянина, удившего рыбу, разбойники велели передать, что требуют «с Каракулинской волости для поминовения згоревших их братьев денег четыре ста рублев, устращивая при том, естьли де оных дано не будет, то в Каракулинской волосте все обывателские домы все вызжены будут»[149].

Итак, в мае 1789 года посреди большого села случилась прямо-таки баталия: пальба грохотала целые сутки, было ранено двое солдат и девять крестьян. За этим последовала ужасная гибель разбойников в пожаре.

Обращение Казанского и Вятского генерал-губернатора к наместнику Вятскому. Собственноручная подпись: «Покорный слуга Платон Степанович Мещерский»

Сражавшиеся с засевшими в избе головорезами не могли понять, нарочно ли изба была зажжена. Однако в старинных рассказах о разбойниках те в критической ситуации поступали точно так же – совали деньги хозяину дома: «Поджигай!» А как заполыхает – тогда кто-то бросается тушить, кто-то бежит к себе вытаскивать на двор имущество и стеречь постройки от огненных искр. Видимо, злодеи надеялись скрыться-затеряться в поднявшейся суматохе. Одному-то из той шайки удалось сбежать даже до пожара, во время осады и перестрелки.

Колдун, казак, чеботарь, кузнец?

В третьем выпуске замечательного издания 1920-х годов, «Пермского краеведческого сборника», появилась статья журналиста и краеведа В. А. Весновского (1873–1933) о камских разбойниках. Там среди прочих легендарных разбойников упомянут атаман Гурька, который, по утверждению автора, действовал на Каме в начале XIX века: «Народная легенда говорит, что “Гурьку, даже царь не шевелил” и только “в случае вой ны брал к себе на службу”». (В этом суждении, очевидно, отразилось представление, что атаман происходил из солдат: среди разбойников и вправду бывало немало беглых солдат и рекрутов.) Весновский полагал, что «гурьками» в Сарапульском уезде могли называть всяких разбойников. У него приведён такой вариант предания об огненной гибели шайки: «На Гурек была сделана облава. Избегая её, разбойники забрались в избу и начали оттуда стрелять в преследователей. Крестьяне, чтобы выгнать оттуда Гурек, обложили избу соломой и пробовали зажечь последнюю. Но Гурьки солому “заговорили”: она не загорелась. В это время проезжал мужик с сеном, у которого оно было куплено. Сено разбойники не успели “заговорить”, оно загорело (так! – В.К.) и подожгло избу. Разбойники сгорели вместе с избой»[150].

Это предание Весновский приводил со ссылкой на книгу священника, литератора и краеведа Н. Н. Блинова (18391917). Однако у Блинова совсем иная версия, а именно: «В селе Каракулине, передают, бывший там атаман Гурька с одиннадцатью казаками потребовал к себе в избу для веселья девиц. Не смея ослушаться, каракулинцы, исполнив требование, порешили избавиться от злодеев. Когда те перепились и женщины выбежали из избы, её обложили соломою, предварительно завалив выходы брёвнами. Все злодеи сгорели»[151]. Блинов полагал, что этот Гурька – один из атаманов пугачёвского воинства (пугачёвцы и вправду заходили в прикамские земли), то есть относил событие, о котором сохранилась память в предании, к 1773–1774 годам.

В конце XIX века в «Пермских губернских ведомостях» появилась заметка об атамане Гурьке и Чегандинских пещерах, публикатор которой указывал, что обнаружил запись предания среди бумаг своего покойного деда[152]. На самом деле это пересказ публикации из вятских «Ведомостей», разве что с некоторыми дополнениями. Дескать, в селе Колесникове Гурька был кузнецом, о котором бабы судачили, будто он продал душу чёрту. Кузня его сгорела, сам он исчез, а спустя два года объявился в пещерах уже во главе шайки из пятнадцати человек.

Предание об атамане Гурьке и Чегандинских пещерах отразилось также в повести для детей уроженца Елабуги, знатока Прикамского края Станислава Романовского (19311996) «Синяя молния». Там у Гурьки появляется фамилия – Востряков. Он пастух и чеботарь, он хитрец, который налогов не платил, в царском дворце побывал и смог украсть царевы сапоги (влияние Гоголя?). Потом подался в разбойники: стал жить в пещерах и грабить купеческие суда. Купцов отпускал, а добычу раздавал беднякам.

Литератор и путешественник Василий Немирович-Данченко, проехавший в 1875 году по Каме на Урал, поведал доверчивым читателям, что в тех пещерах то ли огромный змей некогда обитал, то ли сам Ермак, который разбойничал там на реках[153]. Однако о Ермаке рассказывают-то как раз на Урале, а не в пределах Вятской губернии.

Ну, а в краеведческих книжках советского времени укрывавшиеся в Чегандинских пещерах разбойники запросто превращались в беглых крестьян и разворачивали классовую борьбу с угнетателями.

Фольклоризация

Итак, в архивном документе 1789 года, судя по всему, речь шла о том самом событии, которое стало основой предания о разбойничьей шайке атамана Гурьки, услышанного В. Ф. Кудрявцевым на рубеже 1850–1860-х годов (а различные его варианты распространялись и в XX веке). От события до записи уже сложившегося, фольклоризированного текста прошло семь десятилетий, хотя Кудрявцев был уверен, что этот срок составляет «более полутораста лет».

Такого рода хронологические ошибки в случае с народными преданиями – обычное дело. Например, в четвёртом выпуске «Пермского краеведческого сборника» была напечатана заметка с пересказом другого предания о разбойниках-ушкуйниках, подписанная так: «Студент крестьянин Лаврентий Кривощёков (коми-пермяк)». Студент записал предание в 1923–1924 годах в Коми-Пермяцком округе от местного старика Абрама Кривощёкова, которому тогда было более 90 лет. Сам Абрам уточнял: «Рассказывал мне мой дед, он тогда был ещё мальчуганом». В публикации к этому месту сделано примечание: «По вычислению родов, предание относится, д[олжно] б[ыть], к концу XVII в.»[154]. Кто так вычислил – сам ли студент или же издатель сборника, известный уральский филолог и этнограф П. С. Богословский (18901966), – трудно сказать, но расчёт неверен. Даже если Абраму тогда и вправду было более 90 лет, то он родился около 1830 года и, таким образом, дед его мог припоминать пересуды второй половины XVIII века – не ранее того. Детали коми-пермяцкого предания довольно точно воспроизводят известные по архивным источникам особенности разбоев именно той эпохи (а термин «ушкуйники» явно анахронистичен).

На стыке вятских и пермских земель коми-пермяцкое и русское население издавна приходит на заброшенные кладбища – «чудские могилы», где, по народным представлениям, похоронены почитаемые предки. Специалистка по народной традиции Прикамья С. Ю. Королёва, изучив «чудские» имена, поминавшиеся при таких обрядах, сделала вывод, что они у «первопредков» – зачастую искажённые, но вполне христианские. Получается, что эти представления соотносятся не с глубокой древностью, а примерно с XVI–XVIII веками[155].

И в версии Кудрявцева, и в версии Весновского разбойники предстают колдунами. Недаром только священник (воспринимавшийся как более сильный магический специалист) мог им противодействовать. Правда, русские колдуны обычно умели «отводить глаза» людям, которым мерещилось, будто скирды горят – а тут наоборот: из-за чародейства «гурьков» солома не поджигалась. Тема разбойничьих кладов – тоже общее место в легендах и преданиях. Астрахань, куда, согласно одному из вариантов, улизнул атаман, – город «понизовой вольницы», возле которого гулял на волжском просторе самый знаменитый в преданиях разбойник-колдун и народный заступник Стенька Разин. А в версии Блинова Гурька превратился в сподвижника другого народного вождя – Емельяна Пугачёва.

Приметные Чегандинские пещеры изучались и трезвомыслящими специалистами, которые не склонны увлекаться яркими сюжетами. Летом 1888 года там побывал археолог А.А. Спицын. В экскурсии вместе с ним участвовал П. Сорокин (по-видимому, П. М. Сорокин – вятский статистик), который написал об этом в газетной статье[156]. В 2003 году обследовал эти пещеры и составил их план спелеолог А.А. Гунько. Согласно его компетентному суждению, Чегандинские пещеры, скорее всего, появились в результате добычи медной руды. Там в XVIII–XIX веках был небольшой рудник. А для постоянного житья они были бы очень неудобны[157]. Получается, что догадка юного краеведа Кудрявцева оказалась верной: он-то полтора века назад рассудил так: пещеры – «разработывавшиеся когда-то рудники».

Схема Чегандинской пещеры, сделанная А. А. Гунько

Итак, это любопытный пример того, как фольклоризируется рассказ об историческом событии. Те места и вправду кишели разбойниками, а четверо из них погибли в пожаре. В тех местах и вправду находились пещеры. В народной памяти всё это соединилось, атаман же получил имя Гурька (то есть Гурий). Судя по архивным источникам, реальные разбойнички были жестокими грабителями и садистами. Однако прикамские злодеи в писаниях историков и беллетристов могли обретать черты народных героев. И при каждом следующем пересказе, при очередной переработке легендарная история получала дополнительные подробности.

Глава 6

Разбойники-вымогатели

В поисках «писателя». Шайка с винного завода? На речных путях. Гнёзда разбойнические

27 мая 1794 года Филипп Решетников, который в предыдущем году служил сотником Мостовинской волости Сарапульской округи Вятского наместничества, получил с оказией свёрнутый и запечатанный лист бумаги. Послание было зловещим, вроде пиратской «чёрной метки».

В поисках «писателя»

Прикамские земли, где случилось это происшествие, в наши дни входят в Сарапульский район Удмуртии. Сейчас там есть муниципальное образование «Мостовинское» с центром в селе Мостовое. Сотник (или сотский староста) в России конца XVIII века занимал низшую административную должность среди государственных крестьян. Он и сам был крестьянин, выбиравшийся от сотни дворов. Авторитет да какая-никакая власть над мужиками-соседями у него имелись.

В письме говорилось:

«Другу моему любезному – Сарапульскои округи Мостовиньской волости крестьянину Филипу Решетьникову, его чести в дом. Прошу вас, чтобы не оставить нас молотцов при бедности, но ибо у нас не стало всякого материялу: 1) нет у нас денег; 2) нет у нас пороху и дроби. Но, правда, есть у нас порох и дробь, то можем к тебе за[й]тить в дом. А ежели ты не припасешь денег 600 рублей, по[то]му что нас 12 человек оруженых, то тибе зделаем суд такои скорои: не можно [ль] с тебе спороть твою белую грудь, посмотрить твое ретиво серце. Ожидай, брат, нас [по] проходе лду на Каме. Посылаю сие письмо и[з] заводу винного из Авдуловского. Ан ка сему (ко сему. –  В.К.) покорные слуги и работники ваши кланяемся.

Апреля 20 числа

1794 года».

Злодеи требовали денег, да немалых! Едва ли это была чья-то пустая шутка. Охваченный ужасом, сотник Решетников обратился к начальству Сарапульской округи, а оно рапортовало выше. Спустя несколько месяцев канцеляристы в городе Вятке приобщили бумаги, связанные с этим вымогательством, к прочим материалам о разбойниках. В конце XVIII века в канцелярии вятского наместника за каждый год скапливалось немало рапортов, распоряжений, отчётов, протоколов по делам о разбоях. Эти архивные дела – по одному на каждый год – хранятся в Центральном государственном архиве Кировской области (ЦГАКО). В одном из них подшит оригинал разбойничьего письма[158]. Наружная сторона листа бумаги, где был указан адрес, потёрта, так что надпись разобрать можно с трудом: «Вручить сие писмо Сарапулской округи Мостовиньской волости крестянину Филипу Решетник[о]ву <нрзб> Уфимского намесничества [из] заводу винного Авдуловского <нрзб>»[159].

Письмо Решетникову передал писчик Михаил Хохряков. Когда Хохрякова допросили в Сарапульском нижнем земском суде, он «показал, что в бытность ево в городе Сарапуле в базарной день незнаемой ему крестьянин отдал писмо для доставления по надписи сотнику Решетникову, кое он взяв, и по приезде в село Мостовое означенному Решетникову отдал же, а какого то писмо содержания было, также и от кого писано, не знает, потому что оное запечатано было»[160].

Наместником вятским в 1785–1796 годах служил действительный статский советник Фёдор Фёдорович Желтухин. Важнейшей его задачей была борьба с разбойниками. Получив извещение об угрозах сотнику Решетникову, наместник 13 июня 1794 года направил ордер (распоряжение) сарапульскому земскому исправнику, премьер-майору Василию Бердяеву. Наместник полагал не слишком «вероподобным», что человек, отдавший письмо, был вовсе не знаком писчику Хохрякову:

«Ордер

сарапульскому земскому исправнику Бердяеву.

Разсматривая рапорт ваш, присланной ко мне сего м[еся]ца июня 11-го числа, в отношении дошедшего вам писма, писанного Мостовинской сотни к бывшему в прошлом 1793 году сотнику Филипу Решетникову, от незнаемых людей, а по видимости содержания его, от разбойников, которое доставлено к Решетникову от находящегося в тои же сотне пищика Михайла Хохрякова. И хотя оной пищик, как из рапорта видно, при допросе в суде земском и не признался, от ково точно получил ево, показывая, что якобы отдал ему в бытность в городе Сарапуле на базаре незнаемои крестьянин для доставления по надписи сотнику Решетникову, кое по приезде в село Мостовое и отдал ему, но какого оно содержания и от ково писано, не знает, потому что было запечатано. Но сие вероподобным принять сомнительно, ибо ежели бы не знаем был пищику тот человек, от коева получил писмо, то б и ему нелзя знать, что он Хохряков в одной сотне с упоминаемым сотником Решетниковым находится, да и писма неизвестному человеку не отдал бы. Но буде бы и подлинно так случилось, что пищику Хохрякову податель писма не был знаком, но может быть, для того единственно злонамеренной человек, разведав токмо о житии оного пищика Хохрякова в одной сотне с сотником Решетниковым, и послал с ним то писмо, дабы по незнаемости ево не могло быть доказательства. Но неимоверно, чтобы при взятии Хохряковым от него писма не спросил ево, какого он роду человек и отколь и почему сотнику Решетникову знаком или же свойственник, то что б нибудь сказал ему на то, и потому знать бы об нем можно. В следствие чего и предписываю вам допросить еще об оном писме пищика Хохрякова со увещеванием должным, чтоб он открыл точность, от ково именно получил ево, дабы чрез то доити можно было до истинны, для искоренения гнезда разбойнического. Но естли ж и за сим уже не изъявит он, то б по краинеи мере хотя бы примечал на бываемых базарах в городе или селах, не припознает ли он ево, чего для и иметь оного пищика в должном присмотре вашем. А между тем, егда в писании того писма и в Елабужском суде земском из поиманных разбоиников не окажется никого, то старат[ь]ся вам, прилагая все средства, изыскивать, не узнает ли кто, кем оное писано. И егда наидется писатель, то какого б он звания ни был, приступить чрез то судебное место, под ведением которого состоит, к надлежащему иследованию для поступления по законам, и о том рапортовать меня. Но ежели уже не сыщется писателя сказанного писма, прислать оное ко мне орегиналом для разведания, не узнаит ли кто здесь по почерку, кем оное писано.

Июня 13 дня 1794 года»[161].

Итак, наместник Желтухин приказал чиновникам Сарапульской округи (и соседней Елабужской) рьяно выискивать злодеев, причём давал вполне конкретные советы, как, по его разумению, нужно это делать. Из документа становится ясно, почему не только переписка по этому делу, но и само письмо вымогателей оказалось в городе Вятке. Желтухин указывал, что в крайнем случае «орегинал» следует прислать ему, чтобы и в Вятке также можно было искать «писателя» по почерку – видимо, среди уже пойманных преступников. Кажется, наместник рассчитывал, что в ближайшее время удастся поймать какого-нибудь разумеющего грамоте головореза, с устоявшимся почерком…

Шайка с винного завода?

Разбойничье послание писано так, будто бы составлено добрым знакомцем Решетникова, раз тот и «друг любезный», и «брат», и «его честь». Этот знакомец просит о доставке денег и посылает сие письмо. В качестве же своего рода постскриптума следует прибавление: к сему ещё кланяются «покорные слуги и работники ваши». Соответственно избранному тону, в начале и в конце обращение «на вы», однако же посередине, где угрозы, – «на ты». Похоже, что разбойнички не слишком задумывались над единообразием словесных формулировок. Но общая издевательская вежливость – характерна. Легко представить, как они при этом ухмылялись! Фольклорные, чуть ли не былинные, обороты использованы как речевые штампы, звучащие иронически: «белая грудь» да «ретиво сердце».

Кажется, начальство, которому испуганный сотник передал письмо, не стало придавать значения указанию, будто писано оно на Авдуловском (Абдуловском) заводе. Такой завод действительно существовал, но находился вдалеке: добираться туда нужно было бы, спускаясь вниз по Каме, потом по Волге, а затем ещё – по заволжским степям на восток. Сейчас это село Абдул-завод Похвистневского района Самарской области. Село образовалось в XIX веке, но винокуренный завод возник на том месте раньше.

В общем, едва ли разбойнички хотели раскрыть своё истинное местонахождение. Но почему они вообще (пусть и в шутку) упомянули о винокуренном заводе как о возможном их укрытии?

Константин Савицкий. Тёмные люди. 1 882

Надпись на письме разбойников

Такой завод – не кабак, там не прохлаждаются. Работать на нём нелегко. В романе Ф. В. Булгарина «Иван Иванович Выжигин» (1829) есть такой эпизод. Молодой крепостной бежал от своей барыни, обратился к исправнику в уездном городе: мол, хочу быть солдатом, только бы не оставаться при ней. Однако исправник был непреклонен: «…Меня же, за побег и покражу лошади, высекли в суде и отослали по пересылке на господский винный завод, в Саратовскую губернию, с приказанием держать как можно строже и наказывать как можно чаще». Рассказывает он, будучи человеком лет пятидесяти[162]. Так что это с ним случилось в конце XVIII века. Обратим внимание, что «господский винный завод», как и Абдуловский, располагался на Волге.

Во второй половине XVIII века тех, кого осудили в городе Вятке, нередко направляли в каторжную работу на винные заводы – например, в Тобольск. Есть сведения и об отправке на тот самый Абдуловский завод: в 1794 году были пойманы двое татар и «башкирец» (один человек – из Вятского наместничества, двое – из Уфимского), которых ранее в Вятке и Уфе приговорили к «казенной работе» на Абдуловском винокуренном заводе[163]. Завод этот был известен тем, что там охотно принимали всяких-разных людишек, в том числе подозрительных. Воры да тати, душегубы всех мастей, беглые каторжники стремились отсидеть зиму в тепле и хоть при каком-нибудь заработке. Из допросов уральского разбойника Рыжанко известно, что он в 1769 году в Казани на время «отстал от шайки и с имеющимся у него фальшивым паспортом ушел на медиплавильный… завод, где и находился в разной заводской работе», а на следующий год, уже из Уфы, в составе большой шайки он плыл вниз по реке Белой, потом по Каме, нападал на Елабугу и соседние сёла[164]. Исследователь истории Самарского края Ю. Н. Смирнов в одной из своих статей писал: «Желание отдельных чиновников и управителей потакать беглым для достижения своих интересов пресекалось возросшей активностью местного дворянства. Так, в 1784 году, по требованию помещиков разных губерний, дворянский заседатель Бугурусланского нижнего земского суда прапорщик Кокошев явился на казённый Абдуловский винный завод, где заводская администрация принимала “заведомо беглых в работу”, и захватил из них 19 мужчин и женщин, получил обещание выдать скрывшихся от его команды, а также добился своими действиями замены тамошнего смотрителя новым управляющим»[165]. Спустя десять лет после того случая, как можно заметить, всё так же ходили слухи о развесёлом Абдуловском винном заводе: там бродягам раздолье, а приговорённые к каторге запросто оттуда убегают.

На речных путях

Ожидать разбойников надо было, по их собственным словам, после прохода льда на Каме. Эта деталь вполне достоверна. В те времена на реках Вятке и Каме разбойничьи партии объявлялись как раз под конец весны, когда лёд уже прошёл, а вода ещё высока. Весной 1786 года, как только «наступило разлитие вешней воды», предшественник елабужского земского исправника Бердяева Филипп Соловьёв доносил наместнику Желтухину: местные жители опасаются, как бы опять не случились «грабителства, раззорения и смертоубивства» от «злодеиских, разъезжающих по рекам оным в лотках партиев» разбойников[166]. В 1788 году Желтухин рапортовал генерал-губернатору Казанскому и Вятскому П. С. Мещерскому о предпринимаемых им действиях по борьбе с разбоями, уточнив: «…При начатии весны во время разлития воды, по реке Вятке оказываются грабители и делают грабежи на судах плывущих и в близ лежащих селениях, по збытии же вешней воды грабители те обыкновенно грабежи делают во округе той по Сибирской дороге…»[167] В 1790 году Желтухин, отдавая распоряжение Малмыжскому нижнему земскому суду, замечал, что «в прошедшие годы в каждое лето в Малмыжской округе по лежащеи Сибирскои дороге проезжающим купцам и разного звания людям на Макарьевскую ярмонку разбойники делали грабежи»[168]. Крупнейшая в тогдашней России ярмарка у Макариево-Желтоводского монастыря на Волге проходила обычно в июле и длилась около месяца. Даты документов, в которых сообщалось о нападениях, подтверждают наблюдения Желтухина: в мае и июне нападали на купеческие суда и рыбачивших мужиков, а если заходили в деревни, то обычно – «с воды». Во второй половине лета и осенью грабили по дорогам и приходили «из лесу». Зимой же и в начале весны нападения бывали редки.

В письме содержалось напоминание, что молодцы вооружены. Да, во второй половине XVIII века оружие, в том числе огнестрельное, не было под запретом. Когда в сентябре 1790 года в одном селе Сарапульской округи разбойники грабили дом священника Василия Молчанова, соседи, пусть и опоздав, сбежались туда не с пустыми руками – кто «с копьём», кто «с саблей»[169]. У обычного мужика в доме запросто могло оказаться ружьё с запасом пороха – как для охоты, так и для обороны. А уж у разбойников-то оружия было достаточно, и владели они им исправно, тем более что нередко на разбой шли беглые солдаты. В августе 1787 года в 15 верстах от города Малмыжа одна шайка приняла бой с воинской командой, при которой находились также местные обыватели. Злодеи стреляли дробью. Четверо солдат было ранено, крестьянин из местных убит. А у разбойников подстрелили одного-единственного[170]. В мае 1790 года 12 разбойников ограбили дом в одной марийской деревне Елабужской округи. Поблизости оказалась воинская команда, которая стала их преследовать. Завязалась перестрелка. У разбойников на берегу Камы была припрятана лодка, они сели в неё и поплыли вверх по течению, к устью реки Белой. Вошли в Белую и стали подниматься по ней. Команда следовала за ними на двух лодках. Но задержать их не смогли. В рапорте сказано, что у разбойников оказались фузеи, карабины, пистолеты и вдоволь пороху. А с лодки они, дескать, отстреливались из четырёх пушек. В другом рапорте несколько позже сообщалось, что там, на Каме имеется «воровская партия» в 13 человек с тремя пушками[171]. Видимо, это сведения об одной и той же шайке. Пушки, разумеется, были невелики – специально для речных судов, но всё же…

Что же касается требуемой суммы денег, то она довольно значительна. Кажется, и сами они хотели пояснить, отчего им нужно столько и не меньше. Их, дескать, 12 человек – потому всего лишь по 50 рублей каждому. Вот, как и в песне «Жили двенадцать разбойников». Так что мы не можем утверждать, что вымогателей ровно дюжина и была. А вообще в то время на Вятке и Каме встречались банды и побольше – человек до двадцати. В 1786 году из Елабуги доносили, будто бы в тех местах четырьмя годами ранее «разбойничавшие партии» достигали шестидесяти человек[172], но это уж чересчур (если только это не далёкие отголоски пугачёвщины).

В одном документе 1790 года приводятся февральские цены на Ижевском и Воткинском заводах Вятского наместничества: пуд муки пшеничной – 40 коп., овсяной – 26 коп., ячной – 25 коп.; пуд сена – 5 коп., хмеля – 1 руб. 30 коп., красного воска – 18 руб.; пуд свежей или солёной «щучины» – 80 коп., свежей «сорожины» – 60 коп. и т. д.[173] Судя по архивным записям, бывало, что в каком-либо богатом домохозяйстве разбойники могли захватить даже больше, чем запросили с Решетникова. Нередко власти на местах составляли перечень награбленного, с указанием стоимости. Делалось это со слов потерпевших, которые склонны были преувеличивать свои убытки. Кроме того, крестьяне с трудом могли оценить, скольких денег стоит какой-нибудь поношенный зипун. И всё же суммы показательны. В Малмыжской округе на дороге ограбили товар татарина-торговца на 1306 руб., а ворвавшись в дом одного крестьянина, связали его, чтоб жечь огнём, и тогда он сам выдал 92 руб. серебром. В Сарапульской округе в доме крестьянина «вымучили денег» 200 руб. «да разного екипажу» ещё на 57 руб. 90 коп. В Уржумской округе зашли в дом крестьянина и забрали у него с женой всё подчистую – от нательного креста до саней, на 118 руб. У крестьянина Михаила Вохрина взяли денег «и разной пажити» на 803 руб. 55 коп. А в доме священника Василия Молчанова забрали 700 руб. серебром, 160 руб. медью и пожитков на 498 руб. 10 коп., всего же на 1358 руб. 10 коп.[174] В общем, разбойнички почти всегда знали, к кому нагрянуть.

Решетников совсем недавно был человеком на должности – сотником. Возможно, предполагалось, что он обратится к своим подначальным, и те соберут необходимые деньги. Решетников вполне понимал опасность, которая грозила и ему, и его соседям. Потому и обратился к властям.

Письмо разбойников

Гнёзда разбойнические

Сарапульский земский исправник Бердяев отрапортовал наместнику Желтухину о поисках разбойников-вымогателей. Он усилил уже прежде поставленные караулы, добавив к ним «лучших крестьян с ружьями». В селе Мостовом поставил «обывателской караул в дватцати человеках вооружеинных». А в других селениях «бекеты учреждены» (то есть пикеты), которые должны всех останавливать, проверять «писменные виды», задерживать подозрительных и отправлять их в земский суд[175].

Известно, что сотники были лично ответственны за поставку рекрутов. Обычно они сами доставляли их на сборные пункты[176]. В Елабужском земском суде открылось, что в прошлый рекрутский набор зачислили в рекруты трёх парней из соседних деревень – Вештомов, Кононов, Юшков, причём двое последних – «поведения весма распутного и напередь сего неоднократно бывали за воровство в приводах». В справке о них говорилось: «По отдаче оные рекруты находились в домовом отпуске и без всякого резона вышезначающего сотника Решетникова били… при том и выговаривали, что, дескать, еще не то будет. Но как оной сотник был устращен, в то время жалобы занести не смел. А потому не они ли ль и писмо писали?»[177]

Особенность разбоев в тех местах в том, что по деревням, по рекам да большим дорогам грабили свои же. Часто ядро шайки составляли беглые рекруты или солдаты из местных, к которым на время примыкали некоторые крестьяне. В сентябре 1789 года в Елабужской округе удалось захватить одного разбойника, который объявил, что он – беглый солдат Семён Поторчин. С ним в шайке находились: беглый солдат Денис Петухов, крестьяне села Колесникова Ефим, Михайло да Артемий Краснопёровы, крестьянин села Каракулина Андрей Калашников. Арестованные Краснопёровы «раскаявшись, показали пристанодержателей и гнезда разбойнические». И когда скорое следствие закончилось, виновными признали 46 человек, укрывавших разбойников[178]. Почти через год поймали крестьянина Андрея Калашникова, который дал подробные показания о своих похождениях в 17891790 годах. Он бывал в Уфимской губернии, ходил на дело с татарами и башкирами. Они грабили заранее выбранные дома. Пристанодержателям дарил он захваченное имущество. И в конце концов стал укрываться в доме у своей жены, где его и взяли[179]. А в августе 1790 года Сарапульский нижний земский суд рапортовал наместнику Желтухину о рассмотрении дела об арестованных в Сарапульской округе разбойниках (9 человек, все из местных крестьян) и пристанодержателях (78 человек, в том числе и не сознавшихся, а только подозреваемых)[180].

Стандартная формула о непричастности к разбоям. 1781. Центральный гос. архив Кировской обл. Ф. 1 312. Оп. 1. Д. 39. Л. 9

Приговорённых к наказанию возили по тем деревням, где они прежде чинили грабежи и убийства. Так поступили в 1789 и 1791 годах с немалым количеством схваченных разбойников. А вскоре, в 1794 году Филипп Решетников получил письмо с требованием отдать 600 рублей. Может быть, именно потому, что ранее уже удавалось ловить и карать таких молодцев, Решетников обратился к властям. По сохранившимся документам неясно, настигло ли когда-нибудь возмездие и этих вымогателей. Однако, судя по всему, Решетников остался невредим.

Глава 7

Деревенское детство двести лет назад

Попович Гарася. Игры и развлечения крестьянских детей. Домашнее обучение. Книги и хорошие манеры. Рассказы старой барыни

В Центральном государственном архиве Кировской области (ЦГАКО), в фонде Вятской губернской учёной архивной комиссии хранится дело, озаглавленное: «Из воспоминаний моего детства и рассказов кое о чём из него матушки». Правда, этот заголовок едва прочитывается в переплетении множества других слов, зачёркнутых. Среди предварительных вариантов названия был и такой: «Из собственных воспоминаний поповича о своём детстве и сообщений о нём…»

Попович Гарася

В архивном деле 62 исписанных с обеих сторон листа большого формата с полями. Поля очерчены карандашом и местами использованы автором для вставок. Это не чистовик: в тексте имеется немалое количество дополнений, исправлений и примечаний. Основную часть дела (до листа 51 об. включительно) занимает рукопись мемуаров. А в конце – разнообразные выписки из журналов и книг, афоризмы и цитаты (в том числе по-латыни), записи о погоде. Всё такое объединено заголовком «Замечательные мысли и сведения».

Авторство мемуаров и приложенных к ним заметок прямо не обозначено. Заметки, как правило, снабжены точными датами, приходящимися на 1864–1881 годы. Их содержание выдаёт человека образованного и, очевидно, духовного звания. Да и в воспоминаниях – там, где приводятся рассуждения по тому или иному житейскому поводу, – встречаются уместные цитаты из Библии, что выдаёт привычку к проповедничеству[181].

Бывшей сотруднице архива Розе Спиридоновне Шиляевой удалось установить, кто был автором этих текстов. Это Герасим Алексеевич Никитников (1812–1884) – протоиерей, настоятель Воскресенского собора в городе Вятке, автор нескольких книг, в том числе по истории Вятской епархии[182]. Родился он в селе Бёхово Алексинского уезда Тульской губернии в семье пономаря Алексея Семёновича Никитникова (который в 1817 году стал священником в соседнем селе Кошкино). В 1838 году Герасим окончил Московскую духовную академию со степенью магистра богословия (его магистерская диссертация была опубликована отдельной брошюрой[183]) и был направлен «профессором философских наук» в Вятскую духовную семинарию. Он также преподавал Закон Божий в Вятской гимназии. Довольно скоро отец Герасим стал ректором Вятского духовного училища и оставался в этой должности более 28 лет. Был он и благочинным приходских церквей города Вятки. В 1882 году отец Герасим оставил служение, вскоре умер и был похоронен в ограде Воскресенского собора[184].

Эти данные совпадают с теми, которые можно извлечь из мемуаров. Не назвавший себя автор писал, что родился он в 1812 году на реке Оке, в селе Бёхово «Т. губернии» (л. 1); духовное училище, куда он поступил, находилось «в Туле» (л. 32); когда отец стал священником, семья переехала в Кошкино; уездным городом был Алексин (л. 32), а ближайшими к Кошкину городами – Таруса Тульской губернии и Серпухов Московской губернии (л. 43). В одном из эпизодов автор припоминал, как отец, не найдя его ни дома, ни во дворе, кричал: «Гарася!» (л. 20). В другом фрагменте опять упомянуто его имя – Гарася (л. 16). А старший товарищ по духовному училищу обращался к нему так: «Г. Н-ков!» (л. 27 об.; «г.» тут, скорее всего, не инициал, а сокращение от слова «господин»). В общем, имя, место и время рождения мемуариста, да и некоторые прочие детали, совпадают с тем, что нам известно об отце Герасиме Никитникове. Правоту Шиляевой подтвердил ответ на её запрос, полученный из Государственного архива Тульской области. Тульские архивисты сообщили ей сведения о семье отца Герасима[185].

Интересно, что в некрологе, опубликованном в вятском епархиальном издании, изложены некоторые истории из жизни отца Герасима, которые поведаны также в его мемуарах[186]. Возможно, он не скрывал, что пишет воспоминания, и даже давал их почитать. А может быть, просто часто рассказывал коллегам и друзьям о запомнившихся событиях своего детства.

Воспоминания отца Герасима завершаются начальными годами его учёбы в Тульском духовном училище (в пору, когда ему было лет десять). Сохранившийся текст испещрён поправками, заглавие было не вполне определено, но мемуарист едва ли намеревался продолжать записки. Ближе к концу текста есть фраза: «Закончу воспоминания из своего детства…» (л. 50).

Мемуары написаны хорошим стилем. В них нет скучноватых длиннот и перечислений, свойственных неуклюжему самоописанию. Они изобилуют точными деталями и характеристиками. То, что автор не стал прямо называть себя, свидетельствует, вероятно, о стремлении придать личностной истории обобщающий смысл.

Здесь я помещу те, наиболее интересные отрывки, где мальчику лет пять, то есть открываются они примерно 1817 годом. Далее следуют фрагменты, относящиеся к несколько более позднему времени, в том числе и к самому началу 1820-х годов. Подзаголовки – публикатора.

Семья Герасима была совсем бедной, отец обрабатывал земельный надел подобно крестьянину. Мать родила 22 ребёнка (!), но дети умирали в младенчестве «от родимца» (то есть от почти не определимой научными методами детской пагубы, которая обычно бывала схожа с параличом и в народе считалась результатом сглаза[187]). Выжили лишь Герасим и его младший братишка Егор.

В памяти мемуариста остались летние и зимние забавы со сверстниками-мальчишками, детские игры, быт и нравы сельчан, благодатная приокская природа. Подробное и достоверное изложение обстоятельств повседневной жизни простых людей, живших за два века до нас, заслуживают пристального и уважительного внимания.

Деревенские дети

Фотографии Сергея Лобовикова. Начало XX века

Игры и развлечения крестьянских детей

В период пятилетнего моего пребывания в Бёхово[188] из событий каких-нибудь зимнего времени в моей памяти ничего решительно не осталось; думаю, что это зависело от однообразия и отсутствия развлечений и восприятия более или менее сильных впечатлений. С самого раннего детства и ещё долго впоследствии я чрезвычайно боялся грома. Всякий раз, бывало, кто проедет на телеге по мосту, стук от колёс казался мне громом, и я опрометью, где бы ни был, бежал домой с улицы. Помню, раз был я с матушкой в поле недалеко от жилья (что она там делала – жала ли рожь, или что другое – не помню), а только помню, как бежали мы с поля домой под столь сильным дождём, что по дороге быстро текли ручьи. А матушка одной рукой вела за руку меня, а другою везла в тележке, вероятно, брата, ещё не умевшего ходить, а может быть, и не встававшего на ноги.

Из последнего обстоятельства очевидно, что я рос в эту пору одиноким и не имел близкого к себе по возрасту товарища, а потому, естественно, сблизился и играл с такими же, каким и меня держали по состоянию своему родители, босоногими и замарашками крестьянскими детьми. Конечно, в этой компании некоторые были и старше меня возрастом, и смышлёнее, а некоторые и сами уже с худыми наклонностями и не прочь руководить и других к худому и управлять ими – вожаки (как к похищению чужого, хотя и мелочного, особенно чего-нибудь лакомого и съедобного – воришки). Очевидно, в такой среде нельзя ожидать благотворного влияния на детскую душу.

Крестьянские ребята не отталкивали меня от себя и не гнушались мною, как не их сословия, а ещё полюбили меня. Однажды бегали и играли мы чем-то близь церкви, как, помню ясно, под горою на склоне лога, по которому из села пролегает дорога к реке, остановившись, кто-то из ребят, один или несколько, сказали мне: «Славный был бы ты парень, если бы не кутейник». – «Почему, – отвечал я, – зовёте так меня?» – «Ты кутью хлебаешь в церкви, когда поминают покойников, ещё с вечера из всех стаканов, отец твой даёт тебе»[189]. Было ли это на самом деле, не помню, но такой упрёк со стороны ребят был первым сознательным толчком к пробуждению в душе моей отпрыска из прирождённого нам злого семени – самолюбия. Я дал товарищам своим обещание не пить впредь никогда кутьи и старался до того сдержать своё слово и выполнить обещание, что и дома, если бывало поминовение кого-нибудь из родных усопших, не смел помянуть с другими кутьёю и, отказываясь, говорил: «Не хочу». Когда же спросили, почему, я отвечал: «Ребята дразнят и зовут кутейником». Несмотря на это, из имени кутейника и после никогда не выходил (л. 6–6 об.).

Similis simili gaudet[190], а потому и общество наше образовалось и постоянно, до поступления нашего в училище[191], состояло из меня и брата и крестьянских мальчиков, человек до восьми. Имена их и доныне я хорошо помню. Друг друга мы кликали и называли так, как называли их и нас родители. Нас – ласкательными уменьшительными именами: Гарася, Егорушка, а их – полуименами: Хомка (Фома), Ахромка (Варфоломей), Ивка (Иов), Филатка (Феофилакт), Кузька (Кузьма), Юшка (Ефим), Марка (это имя считалось неполным, а полное – Марей), Сенька (Семён). Мы жили с ними всегда дружно и не только не дрались, как бывает между детьми при отсутствии надзора, но и не ссорились. Видно, ребята крестьянские снисходили нам, как поповичам, и любили нас так, что, когда я окончательно отправлялся в училище, они провожали меня, распрощались и перецеловались со мною.

В этот период времени, т. е. и до начала учения, и при учении домашнем, игры и занятия наши при досуге состояли в том, что летом или мы бегали друг за другом, стараясь обогнать один другого, или играли в лошадки, либо в чиж, купались в пруду, кто не умел плавать – у берега удили карасей. Бегали в начале весны на поле за диким чесноком среди всходов зелени или щавелём на лужайках либо в вершинах, где косят траву, а в сады – за пупырями[192]. Занимались торговлею, воображая себя купцами, а товаром считали разноцветные красные или синие камышки, кремешки, нарванный на поле дикий чеснок, жёлтые, синие и др. цветочки. А из подражания большим при уборке сена строили повозки: к брошенному изношенному лаптю прилаживали из выстроганных палочек оси и колёса, смазанные и высушенные на солнышке в виде просверлённых кружков из глины, а для сена рвали и сушили траву тут же, на лужайке, и высохшую и сложенную в копны навивали (накладывали) на воображаемые телеги (лапти), отвозили привязанными к ним верёвочками в одно какое-нибудь место и складывали в стоги.

Часто компанией ходили в лог, что в самом селе к с[еверу], где были между кустами разных дерев и площадки, и ямы, за ягодами: малиной, земляникой, клубникой и куманикой (ежевикой). Раз, помню, мы увидели в одной из ям, заросшей малинником, множество, как казалось, зрелой малины, решились некоторые со мной спуститься в неё, но едва сошли, кто-то из кустов ухнул: «Ух!!!» Мы в минуту выскочили и опрометью пустились бежать к жилищам, так страшно перепугались, объясняя себе «ух!» присутствием там какой-нибудь нечистой силы или просто лешего.

Помню ещё второй подобный случай: кто-то из дворовых пустил кверху с предлинным-длинным хвостом бумажного змея, о котором никто из нашего кружка и понятия не имел. Играя, как-то мы вдруг слышим: необычное что-то урчит вверху – на небе (в воздухе). Поднимаем глаза и видим: летает голова с длинным хвостом и бросается в разные стороны. Кто пустил змея, за барским садом не видно. «Что это?» – спрашиваем мы в испуге друг друга. Нашёлся один из нас, который считал себя, конечно, смышлёнее и разумнее всех нас, сказал: «В таком-то доме нашего села, – указывая и самый дом, – жила старуха, покойную её в селе у нас считали колдуньей. Недавно умерла.

Теперь она, видно, убежала с того света и стращает нас, летая по небу». Мы все с изумлением и ещё с большим страхом поверили ему и удовлетворились его объяснениями. Так несмысленно ещё было всё наше общество!

Зимою же, когда мы с братом пока не начали учиться[193], целые дни проводили на улице, катаясь с естественных гор на салазках либо на ледянках[194]. Домой забегали только пообедать либо, если озябнем, на несколько минут, чтобы отогреться. К вечеру же возвращались мокрыми как курица, до пояса, оттого не помню, чтобы когда-нибудь в течение всей зимы мы не кашляли (л. 16–17).

Домашнее обучение

Когда мне минуло шесть лет, батюшка положил учить меня грамоте; брату Егору было только четыре года, а потому учить и его вовсе не располагали. Но брат, по всей вероятности, не из любви к учению, а по рвению и зависти мне, стал горько и неутешно плакать и просить, чтобы вместе со мною учили и его. Тогда решили учить обоих. Как батюшка был очень религиозен, то, несомненно, пред началом учения нас причастили и отслужили молебен. Этого я не помню, как то и другое, вероятно, было для нас обычно и знакомо, а потому и не могло произвести сильного впечатления. А помню хорошо самый приступ к учению: меня посадили за тот же обеденный стол, других я и не видывал в нашем доме; раскрыли предо мною славянскую азбуку. Тут же батюшка в моих глазах сделал из лучины указку и показал, как надобно держать её; велел, как в эту пору, так всегда и после пред учением перекреститься истово[195], за чем он всегда строго наблюдал, и по слову за ним произносить молитву, тут же, в самой азбуке на начальном листе, напечатанную: «Боже, в помощь мою вонми и вразуми мя на учение сие»[196]. Когда урок оканчивался, батюшка приказывал азбуку, а после и всякую другую книжку, поцеловать с крестным знамением.

Метод обучения во всём был исконный, стародавний: произносились литеры сначала надстрочные или прописные: А, Б, В, Г и пр. так: «аз», «буки», «веди», «глагол» и пр. Затем точно так же и подстрочные. Слоги или склады изучались так: «ба» – «буки аз» = «ба», «ва» – «веди аз» = «ва» и пр. Так и до конца изучалась азбука без пропусков и объяснения, до «оксиморон» и «кавыка краткая» включительно.

По изучении азбуки батюшка учил нас читать, начиная с Часовника (Часослова) и оканчивая Псалтырем. Каждый урок состоял из разбираемого к следующему уроку и повторения задов, т. е. выученного прежде. При чтении батюшка заставлял на запятых, точках с запятой и точках переводить дух, т. е. на первых останавливаться недолго, а на последних подольше. Всякое ударение над слогом каждого слога он называл силою и заставлял произнести это сильнее – громче. Вне уроков на досуге батюшка нередко спрашивал, из каких букв слагается то или другое слово, напр.: «Бог», «Ангел», «человек»; я скоро понял это и с удовольствием, помню, отвечал: «Богъ» – из «буки», «он», «глагол» и «ер»; «Ангелъ» – из «аз», «наш», «глагол», «есть», «люди» и «ер»; «человекъ» – из «червь», «есть», «люди», «он», «веди», «ять», «како» и «ер».

Долго ли продолжалось обучение меня чтению, не помню, а помню: читал я по-славянски Часовник и Псалтырь, хотя и механически – без разумения многого, – но твёрдо и толково (л. 20 об. – 21).

С повторением выученных нами Часослова и Псалтыря батюшка сам учил нас и письму, и нотному церковному пению. Почерк письма у него самого был и не старинный, и не новый, а своеобразный, мелкий, который и ему самому, и всем знакомым, начиная с соседних священников, тоже в школе не учившихся, казался хорошим и нравился. Между моими бумагами сохранились письма его ко мне. Но в училище, когда я поступил в него, письмо моё не было одобрено, и сочли нужным переучивать меня снова письму, начиная с отдельных букв, согласно с изданными для училищ прописями. Несмотря на это, обучение нас самим батюшкой письму, как помню хорошо, мне принесло великую пользу: прописей у нас никаких не было, склады писали с какой-то тетради под названием «Сон Богородицы», а что именно содержалось в этой тетради, не помню»[197]. После ежедневного упражнения в этом я, к собственному удивлению и радости, узнал, что, не учившись ни по одной гражданской русской книге, мог так же правильно, легко и свободно читать всякую гражданскую книгу, как научился читать Часослов и Псалтырь (л. 22).

Книги и хорошие манеры

Что касается чтения нами книг как одного из самых существенных средств к образованию ума и развитию дара слова, сказать ничего хорошего нельзя: как ныне[198], в то время и понятия не имели об ученической библиотеке не только в училище, но и в семинарии. Более развитые из последней могли брать книги для чтения из фундаментальной библиотеки, которые для учеников училища были недоступны по своему содержанию и изложению и не дозволены. А потому, как любитель чтения книг с той самой поры, как научился читать, в училище я бросался на всякую книгу, какая бы ни попалась случайно, не смотря на её содержание и не подлежа ничьему наблюдению и контролю. Помню, я читал в училище с удовольствием и, может быть, первую: «Георг, английский милорд»; с величайшим интересом – «Тысячу одну ночь Шахерезады», «Ваньку Каина» и «Не любо, не слушай, а лгать не мешай». Любил я и дома читать из славянской Библии священные исторические книги, «Четьи-Минеи», «Житие св. великомученицы Варвары» и «Разрушение Иерусалима» – книги, без сомнения, более полезные и назидательные, чем читанные мною в училище. Но, преимущественно в летние каникулы, снабжала меня книгами из своей, хотя и небольшой, библиотеки одна помещица, вдовая подполковница Анна Афанасьевна фон Винклер, жившая в сельце[199] Конюшине, верстах в двух от Кошкина.

Начну с первого знакомства моего с нею. Матушку мою она коротко знала и любила, когда мы жили ещё в Бёхове; вероятно, и матушка нередко бывала у Анны Афанасьевны и из Бёхова, и из Кошкина. Раз во время вакации[200], часа в четыре или пять пополудни матушка пригласила меня проводить её к ней, чтобы не скучно было одной возвращаться домой из Конюшина. Идя с матушкой вперёд, я думал про себя, какая нестерпимая скука просидеть в гостях часа три или четыре и слушать старушечьи разговоры, не заключающие в себе никакого для меня интереса и без всякого участия в них. А вышло совсем наоборот, и в последовавших за первым своим посещением я всегда ходил с матушкой к Анне Афанасьевне с величайшим удовольствием. Её задушевные беседы, растворённые ласкою, любовью и желанием добра, не походили на обыкновенные, которые происходят особенно между женщинами без надлежащего воспитания и образования, разговоры и большею частью состоят из переливания из пустого в порожнее или, что ещё чаще, в пересудах и колких замечаниях чужих недостатков. Её же самые замечания, лично касавшиеся моего незнания приличий или предупреждения неряшества и небрежности, нередких в нашем звании и возрасте, и высказанные мне лично, не только не возбудили во мне неудовольствия, а, напротив, оставили по себе чувство к ней моей благодарности. Таких замечаний в первый же свой визит я выслушал от неё три, которые и составили первый урок для будущей моей жизни и которые я всегда старался исполнять и исполняю.

Подали чай с сахаром в чашках и чайными ложечками на блюдцах. Пивал я чай и дома, но не каждый день, а по воскресеньям и праздникам, и притом вприкуску и не из самовара даже, которым обзавелись уже после, а из медного чайника. Когда, бывало, напьюсь чаю досыта, обыкновенно чайную чашку, обратив, полагал на блюдце, как и теперь делают простолюдины.

Пить же чай внакладку и с ложечками мне ещё не случалось, да я и не понимал назначения при этом ложечек[201]. Выпив первую чашку, положил в неё ложечку. Добрая и ласковая старушка, посмотрев на меня с удивлением, спросила: «Разве ты не хочешь больше?» – «Хочу», – ответил я. «Ну, так не знаешь, как должно выражать желание или нежелание пить больше чаю. Если хочешь ещё, клади ложечку на блюдце, а если нет, тогда в чашку». С этой поры я и поступаю всегда так.

После чаю подали варенья, из чаю и варенья и состояло всё угощение всякий раз, как мы с матушкой бывали у Анны Афанасьевны. Матушка моя, принимая варенье, неосторожно уронила на пол носовой платок и не замечала того, я же заметил и сидел, как бы ничего не случилось. Видя это, Анна Афанасьевна обратилась ко мне и сказала: «Молодой человек! Что ж ты не поднимешь и не подашь матушке своей платка? У нас прежде в полку считали за особенную честь и счастье поднять и подать даме или барышне её платок, когда выронит, а потому некоторые шалуньи, зная это, особенно на вечере у кого-нибудь, куда собирались все офицеры, с намерением и как бы не нарочно роняли свои платки. Тогда офицеры со всех сторон и ног бросались предоставить себе честь и поднести уронившей платок, который, случалось, несколько минут летал по воздуху из одних рук в другие, пока кто-нибудь из офицеров, как рыцарь, овладеет им окончательно». После этого рассказа всегда и я старался не быть невежливым.

Когда матушка и я собрались домой, Анна Афанасьевна спросила меня, читаю ли я книги. Я ответил: «Читать книги люблю, но кроме славянских – Библии и Четий-Миней (две указанные я уже прочитал) – других не имею». Она вынесла на первый раз из своей библиотеки три книжки в кожаных переплётах и проложенные ленточками. Передавая их, мне сказала: «Я знаю, ваш брат неопрятен и небрежно обращается с читаемыми книгами, как и дьячки в церкви загибают углы в богослужебных книгах. Я этого не люблю и потому переложила ленточками, чтобы, читая книжку, и ты не загибал углов, а чтобы заложил ленточкой, где остановишься». Это замечание тоже подействовало благотворно на меня, потому что и теперь крайне неприятно на меня действует, когда вижу: читающий книгу или оборачивает обе её стороны к корешку, чтобы не сидя за столом и положив, как следует, книжку читать её, а чтобы можно было читать или ходя, или даже лёжа на постели, держа одною рукою. Или, прекращая чтение, загибают углы, чтобы потом отмечать скорее место, на котором остановились. Не люблю также и заметок, делаемых чтецом на полях не своей книги, не всегда основательных, а особенно – черчения, что на ум взбредёт, и даже слов нескромных (л. 45–47 об.).

Рассказы старой барыни

Также благотворны и назидательны, не только для меня, но и для матушки, не получившей никакого образования, и рассказы, какими Анна Афанасьевна имела обыкновение пересыпать свои умные, стройные и задушевные беседы. Вероятно, она сама получила образование в каком-нибудь высшем заведении, о чём, может быть, знала матушка, но я никогда не спрашивал её о том. Примеры в рассказах её приводились не без связи и отрывочно, а в самой строгой последовательности и естественном ходу речи и притом не сопровождались особыми наставлениями, а сами собой указывали на то, что из них вытекало. Приведу несколько примеров из рассказов её в разные времена или из собственной жизни, или слышанных ею, или вычитанных, оставшихся навсегда в моей памяти.

Вид через реку из слободы Дымково. Вятка

Старинная открытка

Мужская гимназия Вятки

Старинная открытка

Раз, по поводу собеседования о воспитании родителями детей, она рассказала о себе один случай: «Я была ещё молода, когда вышла замуж за вдовца-немца, у которого от первой жены остались двое детей. Воспитание их предоставил мне муж в полное моё распоряжение. Случилось, звали нас на вечер, детей за какую-то шалость или ссору я оштрафовала, привязав ниточкой к стулу в углу, а сама стала готовиться и одеваться на вечер, между тем, по рассеянности, о детях совсем забыла и уехала, не сняв с детей штрафа[202]. Вечер продолжался за полночь, а дети ложились спать рано. Горничная ясно видела, что я по молодости своей забыла о детях, и потому несколько раз предлагала детям развязать их и уложить спать, но дети ни за что не согласились на предложение девушки и предоставленные ею резоны и, таким образом, уснули привязанными, не дождавшись меня. Уж сколько я и бранила себя за неизвинительную рассеянность и забывчивость, и глубоко раскаивалась в том!» Так заключила рассказ свой укором себе! А я пришёл к выводу: какие милые, послушные и благопокорливые дети! Побольше дал бы Бог таких детей!

Понравилось мне очень и потому запечатлелось в памяти суждение Анны Афанасьевны о модах, за которыми гоняются и которым безотчётно и слепо подражают, преимущественно женщины. «Красивым, – говорила, – всякая шляпа, хотя бы и не всякая отличалась изяществом, а лишь одной странностью, идёт к лицу и даже придаст красоту, как дорогой металл. Например, золото и драгоценный камень среди неценных металлов и минералов выдаются резче и кажутся красивее. А не отличающуюся красотою лица самая модная и вычурная шляпа не только не красит, а ещё безобразит, как пословица говорит, “идёт к ней, как седло к корове”».

По случаю разговора как-то о святочных вечерах и гаданиях Анна Афанасьевна рассказала нам. В одном доме на вечере одна из барышней решилась погадать о своём суженом в зеркале, а для того предварительно должна была снять с шеи своей золотой крест, повесив его на стене, близь зеркала, пред которым поставлены были свечи. Долго ли она сидела и глядела в зеркало и что видела, я позабыл. Помню, когда хотела надеть свой крест, его не оказалось. Сколько ни искали его общими силами, найти не могли. Рассказчица не помню, чтобы приложила к рассказу своему какое-нибудь наставление, но сам я про себя вывел такое заключение: гадать чрез зеркало и без креста – грех тяжкий, и снимать крест с себя и устранять от себя всё равно, что отрекаться Христа и не исповедовать Его.

В одном из вечеров – матушка обыкновенно ходила всегда со мною к Анне Афанасьевне к вечернему чаю – рассказаны были два случая, конечно, в видах освобождения и предохранения меня от разных предрассудков и суеверий, а в особенности от безотчётной веры в разные привидения, в домовых, водяных, леших и т. п. Она по себе или из примеров знала, что дети любят и всегда охотно, хоть и со страхом, слушают подобные рассказы, которыми начинивают обыкновенно их незрелые умы и пылкое воображение нянюшки или – у нас в училище – квартирные хозяюшки.

Один помещик, говорила она, вместо обветшавшего дома, в котором жил, вздумал выстроить себе и действительно построил дом новый и обширнее прежнего, а перебравшись, не мог жить в нём, потому что разные страхования – шум, треск, крик и др. проделки – не давали ему и всему его семейству, особенно по ночам, никакого покоя и вынудили оставить дом и снова переселиться в старый.

Случилось проезжать чрез эту местность одному гусару. Когда он узнал от помещика, что в выстроенном им новом доме по указанным причинам жить нельзя, то, желая выказать свою храбрость, испросил позволение переночевать в заколдованном доме. По наступлении ночи он занял в нём одну комнату, где ему приготовили постель; взял с собою подсвечник с восковою свечой, книгу, чтобы почитать до сна, трут и кремень – спичек серных ещё не было, – саблю и пистолет – револьверов тоже ещё не было. Почитав книгу, часов в 12 или ещё позже он лёг в постель и заснул богатырским сном[203]. Много или мало он спал, только, пробудившись, он видит пред собою что-то белое, идущее против него. Не зажёгши свечи, потому что это требовало времени, он вскакивает с постели, берётся за саблю и ударяет ею привидение, которое удерживает её у себя; тут и неустрашимость, и храбрость улетучились, а привидение стоит и не исчезает. А потому драгун[204] счёл за более безопасное для себя ретироваться из дома и переночевать в другом месте. Что же оказалось утром? Храбрец со всех сил вонзил свою саблю в какой-то предмет из находившихся в комнате. Что именно, я позабыл; могло статься, что саблю свою он всадил в косяк окна, завешенного чем-нибудь белым, или в диван либо кресло под белым чехлом. Только помню, что дело объяснилось самым естественным образом. При всём том домовладелец перейти в новый дом не решался.

Спустя несколько времени после этого происшествия проезжал тут же ещё офицер какого-то полка. Услышав, что происходит и что было в новом доме помещика, решился и он с дозволения владельца переночевать в его заколдованном доме. Было уже за полночь. Спал ли уже в отведённой ему комнате или сидел ещё за чтением книги – это у меня тоже вышло из памяти. Вдруг слышит шум, треск и гром, и затем все другие двери, ведущие в его комнату, постепенно стали распахиваться настежь; наконец, растворяются двери и его комнаты, в которой он расположился спать, и пред ним предстало видение, объятое бледно-синим огнём. Офицер схватил со стола пистолет и – бац! Привидение исчезло; офицер взял свечу и увидел на полу таз или блюдо с пролитою какою-то жидкостью. Оказалось, что это был спирт, который в посуде зажигался и, несённый впереди, освещал нёсшего сине-бледноватым светом. А потом дознали, что все проказы в новом доме производились одним из дворовых помещика, поселившимся тут с своею возлюбленною, чтобы по ночам на свободе творить всё, что придёт в голову (л. 47 об. – 49).

Глава 8

Немецкий колокол XVII века в вятском селе

Древнейшие колокола наших церквей – заграничные. Через четыре моря. Покровительница храма сего

Александр Андреевич Спицын (1858–1931) – историк, знаток вятских древностей, который затем стал знаменитым русским археологом. В 1892 году он опубликовал статью о старинных колоколах Вятского края.

Древнейшие колокола наших церквей – заграничные

Открывается статья утверждением: «Древнейшие колокола вятских церквей все заграничные – голландские, немецкие и французские». Изученные Спицыным колокола с надписями на них датируются началом XVII века и более поздним временем: в селе Вожгальском и в городе Вятке на Покровской церкви – два французских колокола 1604 и 1606 годов, в селе Бурмакинском – некий иностранный колокол 1610 года. В своей публикации Спицын приводит тексты надписей (или только те части, которые можно было разобрать). Три из них – на латыни. Они короткие. В таких надписях обычно указывалось имя мастера, место и дата изготовления. Встречается латинская формула «me fecit», то есть «меня сделал» такой-то (колокол вещал от первого лица). Как и почему эти предметы оказались на Вятке, Спицын не определил: «К какому времени можно отнести появление в Вятской области больших иностранных колоколов и какими путями они проникали сюда, мы не можем сказать». Собственное же производство колоколов на Вятке, согласно Спицыну, началось позже – по-видимому, только во второй половине XVII века[205]. И по данным историка П. Н. Луппова (1867–1949), литьё колоколов в центральном городе края (который тогда именовался Хлыновом) возникло в XVII веке[206]. В опубликованной в 2003 году книге краеведа А. В. Ревы «Вятские колокола» говорится именно о местных изделиях, а не о чужеземных[207]. В нескольких статьях другого краеведа, знатока колокольного дела М. Н. Шершнева тоже рассказывается о местном производстве[208].

Александр Андреевич Спицын

Вскоре после выхода статьи Спицына, в 1896 году в журнале «Русский архив» опубликовали перечень надписей на всех московских колоколах. При этом учтено было очень малое количество колоколов, сработанных за границей (русских – многократно больше). Западноевропейские датированы, как правило, XVII веком. Разве что один из них, по прозванию «Немчин», весом в 190 пудов, висевший в Кремле на колокольне Ивана Великого, с более ранней датой – 1550 год[209]. Между тем в обширной книге инженера-технолога Н. И. Оловянишникова, где можно выискать сведения о сотнях колоколов (как весьма старых, так и новых) из разных церквей и монастырей России, колокола иностранного происхождения упоминаются нередко[210]. Нет сомнения, что их в русских землях было множество.

К счастью, колокола прямо на себе несли информацию о датах и обстоятельствах изготовления, а иногда украшались изображениями святых или монархов. Оловянишников отмечал: «Надписи на древних колоколах в России составляют богатый материал для русской эпиграфики и истории; между ними встречаются не одни церковно-славянские, но и на латинском, голландском и старонемецком языках, свидетельствующие об иностранном происхождении колоколов»[211].

Старинные вятские колокола, особенно иноземного происхождения и с надписями, безусловно, заслуживают внимания и изучения.

Через четыре моря

По сравнению с известными Спицыну краткими латинскими надписями примечательны тексты на колоколе весом в 25 пудов, который во второй половине XIX века принадлежал Вознесенской церкви села Загарского Вятского уезда Вятской губернии (ныне – Загарье Юрьянского района Кировской области). Спицын в своей работе сообщает о двух старинных колоколах русской работы из загарской церкви, но этот замечательный иностранный колокол вообще не упоминает[212]. Описание колокола обнаружилось в сведениях о древностях села Загарского, хранящихся в архиве. Сведения были собраны и представлены местным клиром в 1873 году по просьбе Вятского губернского статистического комитета.

На этом колоколе из Загарья помещалось несколько надписей на латинском языке. Из них следует, что он был изготовлен в 1626 году в немецком городе Нюрнберге. Самая обширная надпись, которая была прочитана и скопирована, такова: «STA MARIA DEI GENETRIX VIRGO PATRONA HUIUS TEMPLI ORA PRO NOBIS». После первого слова в архивном документе пояснено, что это сокращение прилагательного «sancta»[213].

Примечательно, что перевод с латыни сделан не был. И сельские священнослужители, и провинциальные чиновники, которым была адресована бумага, без труда могли понять простую латинскую фразу. Перевод же таков: «Святая Мария, Богородица Дева, покровительница храма сего, моли Бога о нас».

Перед тем как оказаться на сельской церкви в русской глубинке, колокол проделал долгий путь из Германии в Россию – по четырём морям: Северному, Норвежскому, Баренцеву, Белому. Это если из Нюрнберга его вывезли прямо на побережье Северного моря, а если сперва – к Балтийскому, то получается пять морей!

Известно, что в XVI–XVIII веках в странах Западной Европы закупалось много больших и малых колоколов иностранной работы. Колокола поступали морем, через Холмогоры и Архангельск. Оттуда их развозили по городам Русского Севера, доставляли в Сибирь и в другие местности. В XVII веке «вотин» (удмурт) Малко Тойкузин привёз с севера в вятские земли партию конских колокольцев. Среди поступавших в Россию западноевропейских колоколов преобладали нидерландские[214].

В церквах на Русском Севере колокола иностранной работы появились ещё в XV веке, и, по крайней мере, некоторые были трофейными – их брали у врага во время военных кампаний[215]. Митрополит Киевский и всея Руси Иона (1448–1461), руководивший церковной организацией тогдашней России, в середине XV века в специальном послании на Вятку укорял вятчан, совершавших набеги на северные поселения: «…Християньство губите убийством и полоном и граблением, и церкви Божьей разоряете и грабите вся церковная священная приходия, кузьнь и книги и колоколы, и вся творите злая и богомерьзкая дела, якоже погании» (курсив мой. –  В.К.)[216]. Указание на грабежи церквей – видимо, привычный для такого рода обличений риторический оборот. Но всё же если крещёные разбойники нападали на крещёных же обывателей, то они вполне могли забирать ценные церковные вещи, включая колокола. Спустя несколько десятилетий, во второй половине 1480-х годов митрополит Московский и всея Руси Геронтий (1473–1489), повторяя вятчанам почти дословно предостережения и угрозы митрополита Ионы, о грабеже колоколов не упоминал, приведя вместо того свечи: «…Християньство губите убийством и полоном и граблением, и церкви разоряете и грабите вся церковная священная пригодья, кузьнь, и книги, и свечи, и вся творите злая и богомерзская дела, якоже и погани…»[217] Во всяком случае, при таких набегах и стычках захватывали и колокола тоже – это ведь были весьма ценные вещи, да к тому же обладающие «святостью».

Через два года после изготовления нюрнбергского колокола, оказавшегося в вятской глубинке, в другом немецком городе, что расположен в сотне миль от Нюрнберга, – Гейдельберге – отлили колокол, которому суждено было в XVIII–XIX веках находиться в Вологде. Тексты на нём не латинские, а немецкие (по мнению Н. И. Оловянишникова, голландско-немецкие), и посвящён он святому Мартину[218].

Село Филейское (Филейка) близ города Вятки

Старинная открытка

По суждению подробно исследовавшей эту тему А. Ф. Бондаренко, XVII век стал временем расцвета колокололитейного дела в России[219]. Тем не менее качественные, звучные иноземные изделия по-прежнему завозились в большом количестве. Их требовалось немало. «Среди многочисленных записок иностранцев, посещавших Русское государство в XVI–XVII вв. едва ли найдутся такие, в которых бы не упоминались колокола. <…> И действительно, всех иноземцев удивляло количество колоколов на Руси»[220]. Скажем, швед Пётр Петрей писал, что в Новгороде начала XVII века на башнях-колокольнях находилось несколько тысяч больших и малых колоколов[221].

Колокольня Вознесенской церкви в селе Загарье Юрьянского района (1 829 год)

Фотография Алексея Кайсина

Троицкая церковь села Кырчаны Нолинского района (вторая половина XVIII века)

Богоявленская церковь села Курино Котельничского района (конец XVIII века, достроена в начале XIX века)

Колокольчики, найденные во время археологических раскопок в Вятке (Кирове) в 2007 и 201 6 годах Фотографии Алексея Кайсина

Покровительница храма сего

Судя по надписи, нюрнбергский колокол предназначался для богородичного храма, но в XIX веке висел на Вознесенской церкви. А ведь в XVII–XVIII веках в селе Загарском имелась и Богородицкая церковь. Тогда в этом селе было две деревянные церкви – Михаила Архангела и Рождества Богородицы (иначе: Богородицкая). В 1789 году там выстроили каменный храм с двумя соответствующими приделами. В справочнике о разрушенных культовых постройках сказано: «В начале XX века престолов в храме было уже три: в верхнем этаже – холодная церковь во имя Вознесения Господня, а в нижнем этаже – тёплая церковь, с правым приделом в честь Рождества Пресвятой Богородицы и с левым приделом – в честь Архангела Михаила»[222]. Очевидно, что уже во второй половине XIX века (и впоследствии) каменный храм именовался Вознесенским. Он был разрушен в XX веке, в послевоенные годы. Только та самая колокольня, на которой когда-то висел старинный колокол из Нюрнберга, частично сохранилась. Её использовали в качестве водонапорной башни[223].

Если колокол с надписью, обращённой к Деве Марии, оказался не на Богородицкой церкви, то, возможно, это означает, что тогдашние вятские священнослужители вряд ли смогли разобрать простую латинскую фразу. А во второй половине XIX века их потомки легко читали по-латыни и даже не стали приводить её перевод в официальной бумаге, направленной в губернский центр.

Глава 9

Грехи дьячка Замятина

Сакральное и бытовое. Козлогласование дьячка Замятина. Угрызения дьячка Замятина. Соображения дьячка Замятина. Расследование священника Катаева. Наказание дьячка Замятина. На воспитании и призрении. Буйство и разбитие. Дьячок и табачок. Как к детям малым

В 1787 году крестьянка Авдотья Зыкова, будучи в гостях, перепила – и как в воду канула (см. 2-ю главу). Спустя несколько десятилетий дьячок Николай Замятин напился, набедокурил в церкви, и терпение начальства лопнуло. Пьянству – бой!

Сакральное и бытовое

В повседневной жизни Церкви и её служителей парадоксально переплетались сакральное и бытовое. С одной стороны, даже сельский попик должен был вызывать у верующих людей уважение своей причастностью к священному. Рукоположение, литургия и таинства, святые дары, принятие исповеди – в глазах окружающих это означало сакральность, приобщённость к тому, что «не от мира сего». А церковное здание, с антиминсом и мощами святых, – это священное место в самом непосредственном смысле: после завершения строительства или после ремонта его освящали. С другой стороны, расхожим пороком духовенства, с которым постоянно боролось руководство, было пьянство и вызванное им буйство. Случалось немало всяких прочих неприятностей и скандалов. В узком прицерковном мирке происходили конфликты по вполне приземлённым поводам, нередко там царили наушничество и доносительство. Появление в церкви священно– или церковнослужителя пьяным либо шум, бесчинства и непотребства, даже обнаружение в церкви пятен крови или чего-нибудь иного, «нечистого» – всё требовало от ответственных лиц специальных действий, определённых каноном и обычаем. Церковное начальство вынуждено было реагировать: епископ предписывал духовной консистории завести дело, которое могло тянуться годами.

Что за причины могли вызывать такое количество доносов друг на друга? Какие при этом выявлялись внутренние конфликты? Какими способами руководители пытались дисциплинировать подчинённых, решить конфликтные ситуации и как при этом старались поддерживать ощущение сакральности?

Такая тема не слишком хорошо изучена. Церковные историки старались её не касаться. Советские историки-пропагандисты охотно выискивали в источниках сведения о внутрицерковных нестроениях и пороках церковников. Но те из них, кто пытался проявить хоть какую-нибудь объективность в частных вопросах, самостоятельными исследованиями этой темы не занимались. А те, которые тщательно собирали порочащие Церковь факты и домыслы, вряд ли могут быть названы исследователями. Современные учёные много пишут о Церкви, но не очень интересуются поставленной таким образом научной проблемой.

В центре внимания будет история, приключившаяся с дьячком Николаем Замятиным из Николаевской церкви города Котельнича Вятской губернии. Сведения о дьячке Замятине выявлены в нескольких разноплановых архивных делах Центрального государственного архива Кировской области (ЦГАКО), так что в этом случае можно проследить его судьбу. Вятское духовенство уже изучалось, однако даже в монографии историка А. В. Скутнева, посвящённой клирикам Вятской епархии, эксцессы, подобные этому, упоминаются лишь вкратце[224]. О котельничской Николаевской церкви не так давно вышла книга, но в ней о повседневной жизни клира не говорится, да и вообще сколько-нибудь подробное изложение ведётся лишь с конца XIX века (когда было выстроено то здание, что сохранилось до наших дней)[225].

Уездный город Котельнич на старинных открытках

Козлогласование дьячка Замятина

В 1851 году благочинный города Котельнича протоиерей Георгий Усольцов направил рапорт епископу Вятскому и Слободскому Елпидифору. В нём сообщалось, что 19 сентября дьячок котельничской Николаевской церкви Николай Замятин «у вечернего пения» был «в столь пьяном виде, что упал в олтаре на пол и разбил себе нос и губу до крови и окровавил оною пол в олтаре». Проводивший в тот день службу священник Николаевской церкви Павел Феофилактов сразу же послал за благочинным. И тот «нашел сего Замятина спящим в паперти уже не на лавке, а на полу, и близь его кровь и на лавке кровавые пятна». На следующий день благочинный ещё раз осматривал Николаевскую церковь, в том числе и некие пятна в алтаре. К рапорту благочинного была приложена бумага, которую составили находившиеся в храме во время происшествия священник, дьякон, два дьячка и два пономаря. В ней имелось подробное описание случившегося. Замятин, дескать, явился на богослужение «весьма в пьяном виде». Это стало заметно по тому, что он «пел (“Господи, помилуй” и проч.) не своим обыкновенным голосом – теноробасом (так! – В.К.), но дискантом». По окончании вечерни все служители собрались в алтаре «для выслушания и подписки к присланным для объявления указам». Тогда они приметили, что дьячок Замятин сильно пьян. Священник «Павел Феофилактов, усмотрев это, неоднократно говорил ему, чтоб он вышел из олтаря, и даже велел вывесть; но дьячек Замятин не послушал ни священника, ни братии. Напротив, заметив, что один из (трех) указов священником был уже подписан, и желая выказать обыкновенную свою важность пред прочей братией, прежде диакона взял бумаги и подписался к одному из указов[226]; но, видя, что он подписался весьма дурно, во избежание подобных безпорядков, прочих указов для подписа ему не дали. По окончании подписки к указам, священник Павел Феофилактов и диакон Василий Ивановский тогда же разошлись по домам, а прочие оставались в олтаре для того более, чтоб выпроводить дьячка Замятина. Когда же и те стали выходить из олтаря, то дьячек Замятин, желая достичь дьячка Димитрия Анцыгина, вероятно, запнулся, упал в олтаре на пол и разбил себе нос и губу до крови. Пономарь Иван Попов, пришед к тому месту, где упал Замятин, увидел на полу шагах в двух от левых пономарских дверей значительные капли крови, которые церковный сторож Николай Афанасьев хотя вскоре и растер, однако оные и на другой день были для всех весьма приметны. Наконец, дьячек Замятин, от удара ли о пол, или уже от действия вина до того ослабел, что, вышед из алтаря, лег в церковной паперти на лавку и, наделав большие пятна крови на лавке и на полу, спал часа два; потом ушол будто бы в церковную ограду и там проспал далее полуночи».

Епископ Елпидифор повелел разобрать случай с дьячком, отстранив того от служения. Вятская духовная консистория, конкретизируя указание епископа, поручила провести следствие духовному правлению соседнего уезда – Орловского. Этому правлению подчинялись церкви Котельнича[227].

Угрызения дьячка Замятина

Дело началось. Дьячок Замятин осознал: от него так просто не отстанут. Он начал действовать. Ему казалось важным бить на жалость и намекать, что его коллеги ведут себя ещё хуже. От него поступила объяснительная записка:

«Его преосвященству преосвященнейшему Елпидифору, епископу Вятскому и Слободскому и кавалеру

города Котельнича Николаевской церкви дьячка Николая Замятина

покорнейшее прошение.

Сего 1851 года сентября 19 дня был я приглашен с прочими на поминки, где выпил по убедительной просьбе хозяина водки, от чего пришел несколько в опьянелое состояние, пришел к вечерни и после оной стал гасить свечи в олтаре и в конце пономарских дверей, запнувшись за плиту, шатавшуюся и не плотно лежавшую, сподкнулся и присек губу, от чего и оказались едва приметные две капли крови. <…>

Но как сей случай нечаянности произошел единственно от поврежденной плиты, и мог быть совершенно с трезвым, но за всем тем поступок этот против должности и благоповедения угрызает мою совесть; тем более что я в продолжении всей двенадцатилетней службы не подвергал себя формальному суду, и притом относительно семейства моего, в коем я имею, кроме жены своей и дочери, пропитываю отца своего священника, одержимого падучею болезнию, мать и трех возрастных сестер; то на основании 165 пункта ВЫСОЧАЙШЕ утвержденного Устава духовных консисторий[228] прошу покорнейше как отца и покровителя бедным и несчастным, без формального судебного производства, своим архипастырским судом осудить меня по ВАШЕМУ отеческому благоусмотрению для очищения моей совести.

К сему прошению

дьячек Николай Замятин подписуюсь.

Октября 3 дня 1851 года»[229].

Замятин просил епископа осудить его «без формального судебного производства, своим архипастырским судом». В чём разница? Он апеллировал не к бездушному закону, а к личности – «отцу» родному, который строг, но милостив? Может, и так. Но главное: официально проведённое разбирательство и затем церковный суд наверняка оставили бы весомые, неизгладимые следы в анкетах и послужных списках. В клировых ведомостях – ежегодных отчётах приходского клира перед церковным начальством – непременно указывались награды и наказания каждого священно– и церковнослужителя. Взыскания, определявшиеся без суда, а только по распоряжению начальства, не должны были отражаться в клировых ведомостях. Да и при начале какого-нибудь допроса под протокол, когда устанавливали личность, от человека требовали ответа, был ли он когда-либо судим и наказан. Впоследствии об этом придётся заявлять и несчастному Замятину. Покуда же он мог смело писать назначенному по его делу следователю, что «судим и штрафован не бывал».

Соображения дьячка Замятина

Итак, Вятская духовная консистория поручила разобраться с этим делом Орловскому духовному правлению. Там назначили следователем священника Петра Катаева. Он ознакомился с копиями уже имевшихся донесений. А чтобы прояснить некоторые обстоятельства, направил уточняющие вопросы в письменном виде самому Замятину и его коллегам – доносителям и свидетелям.

Стало известно, что в злополучный день 19 сентября в доме молоденького пономаря Ивана Пономарёва и его матери, просфорницы Матроны, проходил поминальный обед по хозяину – отцу Ивана. Покойный был причетником Николаевской церкви Котельнича, а его сын стал служить в Предтеченской. На обед пригласили людей из двух этих церквей. Священников там не было вовсе, а дьякон только один. Собрался народец поплоше – дьячки да пономари. Священнослужителям, видать, не по чину было бы в дом к просвирне заявиться, бок о бок с мелюзгой сидеть. Дореволюционная Россия – страна сословная, и каждое местное сообщество выстраивалось по ранжиру, в том числе и котельничская «поповка».

Свои шесть вопросов, адресованных Замятину, следователь Катаев формулировал незатейливо, зачастую просто копируя те фразы, которые фигурировали в прежних бумагах. Он чуть подправлял их, чтобы можно было в конце вопросительный знак поставить. И «тыкал». Например, он вопрошал Замятина: «…В каком виде, т. е. трезвом или пьяном, был ты у вечерняго пения, и для чего пел “Господи, помилуй” и пр[очее] не своим голосом теноробасом, а дышкантом?» Тут же, чуть ниже, Катаев спрашивал уже так, будто не сомневался, в каком виде тот появился тогда у вечерни: «…Для чего ты, будучи в нетрезвом виде, заподписал один указ прежде д[ь]якона весьма дурно?..» И вот ещё вопрос следователя: «…По какой побудительной причине ты гнался по церкви в олтарь холодняго храма за причетником Димитрием Анцыгиным, и от какового побегу якобы ты упал в олтарь?..» Интересовало его также, «где ты и с кем угощался вином и в каком количестве?»[230].

Дьячок Замятин на это ответствовал:

«1. Я от дня своего рождения имею 27 лет, судим и штрафован не бывал.

2. При приходской своей церкви прохожу настоящую свою должность тринадцатый год, и во время прохождения оной с октября 1843 до 1 октября 1851 года занимаюсь в поселянском училище помощником у наставников частным, в чем имею ссылку на г[осподина] смотрителя училища Бажина и священника Михаила Наумова; мог бы я сослаться и на прочих, но из наставников один – священник Алексей Верещагин отправился в Академию, другой – студент богословия Михаил Куртиев помер, впрочем за их время служения удостоверит о прохождении моей должности тот же смотритель Бажин, естли бы я был худой нравственности, то никогда бы меня не допустили до обучения детей поселянских[231].

3. Признаюсь чистосердечно, что я сентября 19 дня сего 1851 г. у вечернего пения был навеселе от употребления мною до четырех рюмок вина[232] вместе с доносителями – причетниками Анцыгиным и Поповым в доме причетника Пономарева на поминках, по усильной просьбе матери его Матроны. Впрочем, за исправлением вечерни “Господи, помилуй” и прочее пел обыкновенным своим голосом благопристойно. А может быть, разногласное и несогласное пение священнику Феофилактову показалось от того, что пившие вино прочие причетники со мною на поминках более меня были, подобно мне, в опьянении, и донос причта не может быть во всех отношениях вероятен, потому что причетник Попов за нетрезвостию вовсе не был у вечерни, а пришел к оной уже после окончания за повечерием[233], чего и сам Попов не может отрицать. По окончании вечерни я входил в олтарь благопристойно с подобающею честию ко храму Господню, но когда по приходе в оный олтарь священником Феофилактовым были предложены три указа для подписа, то я говорил скромно, во-первых, о том, что не уместна подписка без настоятеля, впрочем, исполняя волю чередного священника Феофилактова, я хотел подписаться под всеми, но, неизвестно почему, мне, кроме одного указа, не дали подписаться. Из предложенных указов я в олтаре по приказанию священника подписался под одним указом тем самым почерком, которым обыкновенно пишу, почему для оправдания невинности, если благоугодно будет начальству, прошу вытребовать к делу оригинал от благочинного, отца протоиерея Георгия. О выходе мне из олтаря и выведении меня причетниками священник Феофилактов не говорил.

4. После подписа указов, когда священник Феофилактов и дьякон Ивановский и дьячек Веснин ушли из церкви, я за Анцыгиным не гнался, а как будучи очередный причетник, намерен был осмотреть олтарь – не осталось ли в оном горящих свечь без погашения, между прочим и пошел из холодняго храма в олтарь того же храма для осмотру, запнулся за опочную плиту, немного выдавшуюся[234] и находящуюся за левым клиросом близ киота с иконой стоящей, и, споткнувшись, упал чрез две ступеньки прямо в пономарские северные двери олтаря холодняго храма на опочный пол и присек себе губу до крови, от чего оказались едва приметные две капли крови, которые тогда же были по приказанию моему и причетника Попова сторожем Селезеневым притерты сырою тряпкою, и эти пятна на опоке были в самом дальнем разстоянии от престола. И когда я от упа-дения ненамеренного отшиб себе грудь так, что потрясло всю мою внутренность, едва встав сам с места, сказал сторожу Николаю Селезеневу о затеретии пятен, не входя во внутренность олтаря, возвратился из оного на паперть, лег на лавку, по объясненой причине не мог идти домой. В сие время причетник Попов, признав меня пьяным, будучи сам не трезв, ходил для объявления священнику Феофилактову, а сей довел до сведения благочинного протоиерея Георгия, который меня тогда же и свидетельствовал, даже и те места, где были пятна крови от присечения моей губы о пол. А когда немного тягость отошла от груди, то я, встав с места, ушел домой. По приходе к утрени, т. е. 20 сентября сего года, хотя просил у священника Феофилактова прощения, но он, не сотворив мне милости, донес начальству, умолчав о том, что причетник Попов не был у вечерни, а пришел к оной за повечерием. Из небытия Попова у вечерни видно, что он оклеветывает меня в неблагопристойном пении несправедливо, равно и прочая братия, а единственно из угодности к священнику Феофилактову и личным неприязням по случаю неправильного разделения прихожан между нашими причтами.

5. А что были причетники Веснин, Анцыгин и Попов со мною у причетника Пономарева и пили довольно вина, не могут и сами отрицать. В случае их запирательства ссылаюсь на бывших у Пономарева людей: дьякона Ивана Огнева и причетника Кира Суворова, кои могут показать, кто сколько из нас пил и как угощался вином. Я в сем случае мог бы сослаться и на причетника Пономарева и матерь его Матрону, но как Пономарев, угощая нас, по-видимому, от усердия, сделался донощиком, а может быть, из угождения к священнику, как незнающий церковного круга и без стихорного[235], дабы не могли сделать Пономареву стеснения, то я его с материю Матроною в свидетельство принять не могу. А сторожа Селезенева, не по приговору находящегося при церкви, а просто за брата служащего, хотя и не следовало бы принять во свидетели о произшествии церковном, но, полагаясь во всем на христианскую совесть, спросить за присягою, за неимением свидетелей, допускаю.

6. Но как сей случай, т. е. упадение мое в церкви, произошел от неосторожности моей и от неплотно лежащей опочной плиты, о которую я запнулся, что утверждает и братия, мог быть и с трезвым, то приемлю смелость просить и прошу у епархиального начальства благоснисхождения в моей вине, приняв во уважение многочисленное мое семейство и то, что я ранее сего под судом и в штрафах не был и проходил частную должность помощника в поселянском училище у многих наставников и многие годы и пил вино у Пономарева равно с братиею, кои тоже, за выпитием излишнего вина, вовсе равно как и я, не должны были входить во Святая Святых, где не должно быть производимо подписание указов, во избежание могущих последовать и последовавших чрез вовлечение происшествий.

К сему показанию города Котельнича Николаевской церкви дьячек Николай Замятин руку приложил»[236].

Стало быть, благодаря рвению бдительного дьячка Замятина, вскрылось множество нелицеприятных подробностей. Коллеги-то у него каковы: сами выпивают и на него доносят! А один так назюзюкался, что к вечерне и вовсе не явился. И тому всё сошло с рук! Это оттого, что священник его грешки покрывает. И вообще: иереи прихожан разделить меж собою по справедливости не могут, в святом алтаре чуть ли не заседания устраивают. Церковным сторожем состоит не тот, кто подряжался, а брат его! Сам же Замятин – любо-дорого посмотреть: скромен, учён, принципиален. Службу знает – не то, что некоторые невежды.

Отчего же епархиальное начальство не оценило эти заявления?..

Особняк Якова Прозорова («Красный замок»). Вятка (Киров). Начало 1 870-х годов. Белый камень, использованный для резных украшений фасада, – опока

Фотография автора

Расследование священника Катаева

Следователь Пётр Катаев расспрашивал не только Замятина. Свидетелям по делу он предлагал припомнить и уточить детали происшествия, если, конечно, они всё ещё остаются на своих первоначальных показаниях. У священника Павла Феофилактова и дьякона Василия Ивановского он выяснял, трезвы ли были прочие служители в тот вечер. Ведь некоторые из причетников тоже выпивали на поминках вместе с Замятиным. Священник и дьякон отвечали, что, по их замечанию, весь причт был трезв. Это подтверждал и сторож Николай Селезенев[237].

Кстати, направляя отдельные запросы священнику Феофилактову, дьякону Ивановскому, дьякону Ивану Огневу, Катаев величал их на «вы», а свидетелям-дьячкам, как и дьячку Замятину, «тыкал». Каждый церковный сверчок знал свой шесток. Да и чужой тоже.

Василий Ивановский заявил следователю: «Причетник Замятин по женской линии мне будет двоюродный брат; с ним я никаких ни словесных, ни письменных дел не имел и не имею, а доносил на оного Замятина по долгу уважения своего и безо всяких подговорок с чей-либо стороны»[238]. Слово «уважение» в официальной речи той эпохи означало «внимание», и «принимать во уважение» какое-либо обстоятельство значило: «принимать во внимание». Видимо, Ивановский имел в виду «уважение» своего звания – священнослужительского, дьяконского. Доносил по долгу службы. А что они родня, так в тогдашней России церковное служение – дело обычно наследственное. Поступая в белое духовенство, парни-бурсаки женились на поповских и дьяконских дочках. Замятин сам – сын священника, да и по женской линии он в родстве с дьяконом.

Сторож Николай Селезенев, который, по словам Замятина, служил «просто за брата», был 16-летним парнишкой. Вообще-то в сторожах при этой церкви числился его брат Андрей, но в тот день, дескать, он приболел, так что вместо него вышел Николай[239]. Интересно, что, как и в иных подобных случаях, именно сторож должен был выполнять всякую чёрную работу, которой даже дьячки гнушались. Вот и тогда замывать пол в алтаре пришлось сторожу.

Начальство осталось не слишком довольно работой следователя – священника Катаева: тот выспросил не всё. И количество выпитого на поминальном обеде не установил! Забавно, но власти, кажется, искренне верили, что спустя много недель можно-таки выяснить (доносами, свидетельскими показаниями, признаниями, очными ставками), кто сколько чего употребил и как именно себя потом вёл: шествовал или поспешал, рассуждал или покрикивал, теноробасом пел или дискантом. Катаеву пеняли, что он не озаботился очной ставкой, чтоб разрешить этакое противоречие: все, кто был на поминках, признавались, будто пили там по четыре рюмки (как пономарь Иван Попов, который и вправду не явился после этого к вечерне, однако уверял, что был трезв), а один объявил, что выпили рюмок пять-шесть. Так четыре или пять?!

О переосвящении церковного здания в архивном деле подробностей нет. Однако без такого обряда обойтись не могло. Как сообщал епископу благочинный, сразу же после случившегося «совершение литургии в том храме, до получения от Вашего преосвященства разрешения, остановлено». Его преосвященство, как обычно, повелел «учинить очищение с молитвою». В документе от 15 ноября 1851 года между делом сказано: «…Те места, кои были окровавлены причетником Замятиным, были освящены с молебствием, по чиноположению, в последних числах октября сего года»[240].

Наказание дьячка Замятина

Священник Пётр Катаев представил результаты своего расследования в Орловское духовное правление. Правление, рассмотрев бумаги, направило своё мнение наверх – в Вятскую духовную консисторию. Орловские решили не обострять ситуацию. Принимая, мол, во внимание искреннее раскаяние дьячка Замятина, его беспорочную службу в поселянском училище и вообще… Упал-то он, должно быть, не столько от винопития, сколько от неосторожности. Другие ведь тоже пили и оказались всего лишь свидетелями. «…Полного вероятии (так! – В.К.) доносителям, подписавшимся под рапортом, за непредставлением доказательств… дать нельзя». Рекомендовали направить дьячка в монастырь на три месяца, а потом вернуть на прежнее место службы[241].

Однако в консистории полагали, что излишней снисходительности проявлять не нужно, да и не одного Замятина следует наказать. Консистория в феврале уже следующего 1852 года постановила: дьячка Замятина направить в Спасский монастырь уездного города Орлова «на послушания и труды», а за окровавление алтаря и паперти пусть его «духовный отец» наложит на него годичную епитимию. Кроме того, Замятин должен был компенсировать «прогонные деньги» (то есть командировочные) следователя Катаева. Тот уже получил их из Николаевского храма, так что теперь Замятину надо было заплатить туда. Требовалось также растолковать виновному, «что как сознание его было неполное, то и не могло быть принято во уважение». Наверное, консисторским служителям не понравилось, что, раскаиваясь и оправдываясь, Замятин обвинил всех прочих в многочисленных и разнообразных упущениях. И вообще, он ведь уверял, будто был не столь уж и пьян, а такое похоже на дерзость.

Когда консисторские докладывали епископу, тот повелел сделать замечание священнику Николаевской церкви Павлу Феофилактову за то, что его подначальные дурно себя вели и пьянствовали. А ведь и правда: следствием было точно установлено, что пил Замятин не один, а с прочими причетниками, которые явились «к вечернему пению» явно не вполне трезвыми. Соответственно, консистория распорядилась: «Дьячка Анцыгина и пономаря Попова выслать в архиерейский дом на месяц для научения трезвости»[242].

Но поучить трезвости удалось только одного из этих двух – Анцыгина. В бумаге, составленной в мае 1852 года, сообщалось, что другой – «пономарь Иван Попов, назначенный в архиерейский дом на усмотрение, помер»[243]. Шёл ему уже шестой десяток, так что и рассуждать о причине смерти старика никому было не интересно – ну, помер так помер. Когда его коллеги заполняли клировые ведомости за 1851 год (а благочинный проверял и подписывал), то указали, будто смерть Попова приключилась в марте[244]. Можно подумать, что в марте 1851-го! На самом деле, они, похоже, просто задержались с заполнением ведомостей, писали их уже весной 1852-го, когда Попова и не стало. Такая уж небрежность в документации… В клировых ведомостях за следующий 1852 год опять объявлено, что Попов умер. И уже не в марте, а в апреле[245]. В общем, помер – и стали о нём забывать. У Бога пономарей много.

Дьячок Анцыгин провёл свой срок в архиерейском доме, и отныне это наказание упоминалось в его послужном списке. Правда, назначили ему один месяц, а вышло, что он пробыл под наблюдением два месяца[246]. Если это не путаница в бумагах, то, должно быть, срок ему продлили за какую-нибудь новую выходку. Видать, не смог за один месяц трезвости научиться…

Сам же Замятин проканителился в монастыре благополучно. В июле 1852 года из Спасо-Орловского монастыря извещали, что Замятин «вел себя очень хорошо». И в клировых ведомостях за 1852 год отмечено: «После находимости в Орловском монастыре за пьянство вел себя осторожно и в поведении с худой стороны не замечен»[247].

Вообще-то Замятин, когда хотел, мог вести себя прилично. Например, как только он поступил в юном возрасте на церковную службу, то получил такую характеристику: поведения «хорошего, к должности подвижен»[248] (имеется в виду: бодр и деятелен). За год до происшествия в алтаре он – поведения «порядочного»[249]. И даже за 1851 год, когда это происшествие приключилось, он («уволенный дьячек от должности», который «находится под судом и следствием») – поведения «не худого»[250].

На воспитании и призрении

Спустя пять лет после трагикомического случая в алтаре отец дьячка Замятина Павел обратился с прошением к государю императору.

Жизнь Замятина-старшего была нелёгкой. Он давно страдал эпилепсией, оттого со священнической должности в той самой Николаевской церкви Котельнича его перевели на более низкую. Потом, как только сынок подрос и смог его заместить, он и вовсе вышел за штат. В его послужном списке имелась отметка о начальственном неодобрении. В 1839 году, когда 46-летний Павел Замятин (уже не священник, а простой пономарь) по болезни выходил в отставку, в клировых ведомостях было начертано: «Судим и штрафован не был, кроме перемещения на настоящее место, без ношения рясы, после находимости в 1831 году в архиерейском дому на усмотрении по неодобрительной рекомендации благочинного»[251].

Старик Замятин взывал:

«Всепресветлейший державнейший великий государь император Александр Николаевич, самодержец всероссийский, государь всемилостивейший!

Просит Вятской губернии города Котельнича Николаевской церкви заштатный священник Павел Матвеев Замятин, а о чем мое прошение, тому следуют пункты.

1. С 1824 года начал страдать я падучей болезнию, почему и находился до 1839 г. 16 марта при той же церкви на причетнической должности, а с этого 1839 года по усилившейся во мне болезни и по настоящее время нахожусь заштатом, а на место меня для воспитания малолетнего семейства моего[252] определен сын мой Николай Павлов Замятин.

2. В истекший 1855 г. означенный сын мой по выжитии вторично в Спасо-Орловском монастыре на испытании в поведении, хотя и получил в оба раза от настоятеля того монастыря одобрительные рекомендации, но за последний раз, в виде дальнейшего испытания, перемещен от котельнической Николаевской церкви того же уезда в село Юрьевское.

3. По настоящее время у сына моего Николая Замятина, кроме жены его и 2-х малолетних детей, состою еще и я на воспитании и призрении с тремя уже взрослыми дочерьми девицами, при посредственном пособии, заключающемся в 20 р. сер[ебром] от попечительства[253].

4. Ныне, по представлению местным архипастырем Елпидифором оштрафованных причетников, Св[ятейший] синод сына моего Николая предназначил к исключению из дух[овного] звания в податное состояние[254]; но как сын мой Замятин никакого ремесла не знает и, следовательно, в податном состоянии не в силах будет не только призревать меня, дряхлого и увечного, с 3-мя моими дочерьми, но и пропитывать свое семейство. Я же надеюсь, что сын мой Николай, будучи еще в молодых летах, оставаясь в духовном звании, при непосредственном и усиленном моем над ним надзоре, не преминет исправить и улутшить свое поведение. То и осмеливаюсь всеподданнейше просить:

дабы повелено было сына моего Николая Замятина, по уважению вышеозначенных причин, оставить по примеру прочих в прежней должности в предь до исправления в поведении, с [с]нисхождением поступков его, и самого предназначения к благополучию коронования царствующего нами монарха[255]. И тем доставить мне при последних днях моей жизни спокойный приют.

Августа 30 дня 1856 г.»[256].

Замятину-старшему было 63 года[257]. Почему он назвал своё семейство малолетним, не очень ясно. Его дети были уже взрослыми. А сыну Николаю шёл уже четвёртый десяток, что по тем временам – весьма зрелый возраст. Ещё можно было бы назвать семью многочисленной, да и то, если учитывать и тех детей, что жили при отце с матерью, и тех постарше, кто уже отделился. Или же старик по привычке числил малолетними выросших девушек только потому, что они ещё не вышли замуж и не покинули родительский дом? Либо он просто пытался надавить на жалость?

Буйство в пьяном виде и разбитие стёкол

Прошение отца составлено весьма дипломатично. О прегрешениях сына говорится очень уклончиво, без уточнения, за что его наказывали: «…По выжитии вторично в Спасо-Орловском монастыре на испытании в поведении, хотя и получил в оба раза от настоятеля того монастыря одобрительные рекомендации…» То есть Замятина-младшего наказывали дважды, но в документе это важное обстоятельство подано почти как доблесть – он же получал одобрение!

За что дьячку Замятину определили первое наказание, нам известно. А за что – второе, в 1855 году? Ну, на то консисторские служители и существуют, в пыльных бумагах копаются, справки наводят.

Прошение на имя императора, посланное в профильное государственное ведомство – Святейший синод, вернулось оттуда обратно, к епископу Вятскому и Слободскому Елпидифору и в Вятскую духовную консисторию. Они должны были разобраться с делом старшего и младшего Замятиных и представить Синоду свои предложения.

Консистория подготовила справку:

«Бывший пономарь города Котельнича Николаевской церкви Николай Павлов Замятин, 33 лет, священнический сын, по исключении из нисшего отделения Вятского духовного уездного училища, в 1839 г. декабря 20 дня определен к исправлению дьяч[еской] (от слова «дьячок». – В.К.) должности в сей Николаевской церкви. В 1841 г. апреля 20 дня посвящен в стихарь. В 1852 г. за нетрезвость и окровавление олтаря и паперти церковной послан был в труды на три м[еся]ца, с удалением от места, в Орловский монастырь. Кроме сего, в 1855 году за буйство в пьяном виде и разбитие стекол в доме женки Банниковой посылан туда же в труды на один месяц, с тем, что, если выживет там определенный срок[258] с одобрением, то приискивал бы для себя места причетнического в каком-либо селе. За тем в том же году он Замятин, как не совсем одобрительного поведения, внесен был в ведомость причетников и других нисших служителях (так! – В.К.) Вят[ской] епархии, предназначавшихся к обращению в военную службу. Между тем, до решения участи в Св[ятейшем] синоде, согласно просьбе, в 16 день декабря того же года, определен был на упраздненное пономар[ское] место в село Юрьево Котельнич[еского] уезда. По разсмотрении в Св[ятейшем] синоде представленной ведомости, указом от 10 июня сего 1856 года, между прочим, предписано бывшего пономаря Замятина уволить из дух[овного] звания для избрания рода жизни. В следствие чего сей Замятин, по вытребовании в консисторию, отослан в губернское правление при отношении от 6 числа минувшего м[еся]ца ноября[259].

В семействе имеет жену, сына 2[ – х] и дочь 8 лет.

За 1856 г. не аттестован, а за 1854 г. аттестован таким образом: чтение, пение и катехизис знает хорошо, поведения порядочного»[260].

«Исключить» из учебного заведения – не значит выгнать. Так в то время обозначали окончание того или иного учебного курса. Образование у Замятина-младшего минимальное: он умел читать, писать, считать. Научился петь молитвы и церковные песнопения. Но едва ли более того. Видимо, и поэтому тоже (а не только из-за своего поведения) выше скромной пономарской должности он не поднимался.

Из-за нездоровья отца ему пришлось рано бросить учёбу. С 16 лет он стал прислуживать в Николаевской церкви. В клировых ведомостях за 1839 год сказано, что Николай Павлов Замятин – указный дьячок, он 20 декабря 1839 года «определен к исправлению дьяческой должности»[261].

И главное. Оказывается, наш герой отличился вторично: через четыре года после «окровавления» алтаря он, пьяный, буйствовал и бил стёкла в доме какой-то бабы!

Эту характеристику читали те церковные чиновники, которые прикидывали, как отреагировать на прошение его отца. И решили, наконец. Вот определение Вятской духовной консистории, утверждённое 7 января 1857 года:

«Поступки бывшего пономаря Замятина, за которые он два раза был послан в Орловский монастырь на послушание и удален от места при котельнической Николаевской церкви, как видно из справки, обличают в нем неуступчивость характера, а потому и мало подают надежды на исправление его. Состояние отца его, заштатного священника Замятина, обезпечено пособием от попечительства о бед[ных] дух[овного] звания; а сестры его уже в таком возрасте, что могут приобретать пропитание своими трудами и быть пристроены к месту[262]. Что же касается до того, что бывший пономарь Замятин не знает никакого ремесла, которое доставляло бы ему возможность пропитывать свое семейство и призреть своего отца, то консистория не может видеть в этом обстоятельстве достаточной причины к возвращению в дух[овное] звание. Посему, признавая пономаря Замятина неблагонадежным к возвращению в духовное звание и не видя необходимости сего в его семейственных обстоятельствах, к[онсисто]рия полагает отказать просителю в удовлетворении по прошению его»[263].

Сперва вятский епископ, а потом и Синод согласились с мнением консисторских чиновников. 31 мая 1857 года из Петербурга на Вятку была послана соответствующая бумага. И 27 сентября было предписано направить благочинному указ, чтоб он ознакомил Замятина-старшего с ответом[264]. Дело по прошению несчастного отца велось больше года.

Дьячок и табачок

Спустя десятилетие после «окровавления алтаря» в Котельниче, в 1861 году, в Спасском монастыре города Орлова произошло похищение иконы святой мученицы Варвары. Эта икона, «в серебряной ризе», ранее была пожертвована в монастырь богатым семейством. Через десять дней её нашли подброшенной к воротам монастыря – в целости, даже риза не сорвана. Тем не менее заведённое следствие продолжалось. И затянулось оно на долгие-долгие годы. Одни допрошенные иноки подозревали других. И доносили. Пожилой иеромонах Владимир сообщил следствию, что причастными к краже могли быть исключённый из духовного звания дьячок Николай Замятин и ещё один тамошний обитатель[265]. Вскоре старик простудился и умер, так что когда следователи стали тех двух допрашивать, он уже не мог ничего пояснить.

Да-да, подозревавшийся экс-дьячок – тот самый Замятин!

Допрос его состоялся спустя шесть лет после происшествия с иконой, 20 октября 1867 года. В то время он – послушник Спасского монастыря Николай Павлов Замятин, 44 лет, сын священника. Вот что записано с его слов: «Штрафован был дважды: в первый раз в 1852 году за нетрезвость и окровавление св. олтаря и паперти был посылан в сей монастырь на три м[еся]ца в черные труды, а во второй раз за нюханье табаку в церкви за богослужениями по определению епархиального начальства клал сто поклонов; в следствие этих штрафов, будучи внесен в список штрафованных, Святейшим синодом в 1856 году исключен из духовного звания и в 1858 году приписан к котельническому градскому обществу». Но в конце концов он прибился к монастырю[266].

Получается, Замятин умудрился и этак отличиться: дьячок нюхал табачок. Прямо на богослужении! Когда именно он это учудил, не сказано. Кажется, до 1856 года. А кстати, как же с битьём стёкол, которое случилось в 1855 году и за которое он на месяц был направлен в этот же самый Спасский монастырь города Орлова? Да никак. Замятин о таком происшествии не хотел напоминать лишний раз. Следователь, который вёл допрос, не знал этого, но нам-то известно: на совести Замятина было не два, а три серьёзных проступка. Как минимум.

Стало быть, Замятина окончательно вывели из «духовного звания», то есть из церковнослужителей, и он стал мещанином Котельнича. Видимо, жилось ему в «градском обществе» несладко, и Замятин сумел поселиться в хорошо знакомом Спасском монастыре.

В этом монастыре в ту пору обреталось немало колоритных личностей. При допросах выяснялось, что чуть ли не каждый второй насельник монастыря чем-то да проштрафился. Вот фраза из показаний запрещённого в церковном служении рясофорного дьякона Петра Томилова, 75 лет: «Судим и штрафован был неоднократно, и теперь состою под запрещением за осквернение амвона уриною по причине старости и слабости сил»[267]. Получается, что храмы осквернялись не только кровью, но и мочой. Даже калом – и такие случаи отмечены в архивных источниках[268].

Как к детям малым

Почти каждый священно– и церковнослужитель, если он был уже немолод, имел в своём послужном списке такие наказания, которые надлежало заносить в официальные документы. Те же, у кого в послужных списках фигурировали не взыскания, а поощрения и награды, продвигались по службе – становились благочинными, привлекались для выполнения ответственных и почётных обязанностей по церковной и государственной линии.

Церковные наказания, с нынешней точки зрения, бывали не такими уж суровыми: месяц-другой, реже – три, в отрыве от привычной обстановки, в трудах и под наблюдением. Впрочем, и по государственным законам пребывание под стражей или в работных домах за не слишком значительные правонарушения также исчислялось лишь днями, неделями, месяцами. Многое зависело от конкретной ситуации и того человека, кто принимал решения: на обычное пьянство до поры до времени глаза закрывали, ну а потом злостный выпивоха мог получить как месяц, так и полгода. Возможно, кое-что объясняется пристрастностью и прямой продажностью консисторских чиновников, разбиравших такие случаи. Об этом можно судить не столько по документам, сколько по воспоминаниям и беллетристике. Тогдашние церковные люди, знатоки латыни, придумали псевдолатинскую фразу о том, что консистория – место, где устраивается священникам, дьяконам и пономарям «обдирация» и «облупация»[269].

Примечательна общая тенденция, которая просматривается за дотошными разбирательствами и «отеческими» наказаниями. К длиннобородым пастырям и их помощникам относились как к детям малым – контролируя и регламентируя, вникая и прощая, грозя и поощряя. И при этом начальству нужно было ещё задумываться о поддержании в народе ощущения церковной сакральности.

Тем не менее авторитет Церкви со времени её огосударствления при Петре I отнюдь не укреплялся. И когда в ходе революционных событий 1917 года была отменена обязательность исповеди и причастия, выяснилось, что истинными приверженцами церковных устоев оставались немногие. История дьячка Замятина помогает понять, почему дело обстояло именно так. Все эти дьячки-пьянчуги, вздорные дьяконы, драчливые священники жили бок о бок с простыми людьми, которые всё видели, примечали, да и выводы делали.

Глава 10

Семинарист Пинегин и садовая архитектура

Кровать и корм для канареек. За здоровье садовой беседки! По плану знаменитого архитектора. Два Александра и цесаревич Александр Николаевич

В Центральном государственном архиве Кировской области (ЦГАКО) хранится дело, озаглавленное: «Подлинные письма Ф. Пинегина к Н. П. Кулеву»[270]. В архивном деле – послания, выполненные аккуратным почерком, не слишком пространные. Фёдор Пинегин направлял их из Вятки в расположенный неподалёку уездный город Слободской (или Слободск, как иногда там указывалось). Адресовал он их своему дядюшке Никанору Петровичу Кулеву: «Милостивому Государю», «Его Благородию». Почти все письма датированы точно и относятся к 1835–1837 годам.

Кровать и корм для канареек

В России известно не слишком много собраний частных писем, относящихся к той давней эпохе. Особенно тех, что исходили от простых людей и адресовались персонам столь же незнаменитым.

Очевидно, Фёдор Пинегин был сыном протоиерея Григория Ивановича Пинегина (умершего в 1871 году), о котором современник писал, что «у него полон дом детей». Григорий, как считается, мог приходиться братом Фёдору Ивановичу Пинегину (в монашеском постриге – Феофилакту, ок. 1776–1829). Феофилакт сперва был настоятелем Крестовоздвиженского монастыря в Слободском, а затем, в 1824–1829 годах – архимандритом Вятского Успенского Трифонова монастыря[271].

Судя по всему, автор писем хорошо знал Слободской, где жили многие его родные и знакомые. Но кое-кто из его семейства находился, как и он сам, в губернском центре. В одном письме он передаёт не просто поклон, а «поклонишшо»[272], шутливо обозначая тем самым свойственную местному говору фонетическую особенность – долгий твёрдый звук «ш» вместо мягкого «щ».

Фёдор Пинегин учился в Вятской духовной семинарии. Ему принадлежит неопубликованное сочинение под заглавием «История Вятския страны по части Церковной», которое датировано 1838 годом[273]. Эта рукописная книжка выполнена тем же почерком и даже теми же чернилами, что и письма. На титульном листе указано: «История» составлена «учеником Вятской семинарии Высшего отделения Феодором Пинегиным»[274]. Если в 1838 году Пинегин ещё доучивался, то значит, и переписку он вёл, будучи семинаристом.

«История Вятския страны по части Церковной» – книга компилятивная, она интересна разве что в тех местах, где автор перелагал собственные наблюдения и впечатления. Примечательны сделанные Пинегиным записи песнопений (он называет их гимнами), которые на Святки исполнялись группами горожан: «В г. Слободском на 1 Генваря вечером составляется общество человек из 25 и более мещан. Это общество ходит по городу, останавливается у каждого дома и у хозяина дома просит позволения прокликать Рай» (подчёркнуто автором. –  В.К.). И далее – собственно текст:

Праведное солнце,

Пресветлое солнце

Над Раем всходило.

В Раю осветило.

Расплачется Адам,

Перед Раем стоя[275] и т. д.

В Котельничском, Шабалинском и Фалёнском районах Кировской области отмечены слова «рай» и «райщики». Первое означает: «одна из песен, которая поётся накануне Нового года», а второе – «колядовщики, которые поют накануне Нового года»[276]. Эти термины – из иных мест и более позднего времени, так что известный Пинегину «гимн» звучал далеко за пределами Слободского.

Среди тех Пинегиных, что обитали в Вятской губернии, преобладали священно– и церковнослужители. Однако дядюшка, который был получателем эпистолярных посланий, – не духовного сословия, а дворянин («его благородие»). В письмах Фёдора отражается интерес к делам и людям церковным. Кстати, одно из них (от 5 мая 1836 года) адресовано не дяде, а тому человеку, которому он в иных случаях передавал приветы – священнику Вознесенского собора Михаилу Александровичу Неволину[277]. К сожалению, об учёбе в семинарии Пинегин не рассказывает – видимо, для него самого и его родственников-слобожан это рутина (зато упоминает, как захаживал в гимназию[278]).

В письме от 10 января 1836 года говорится: «В среду получен указ о Ниле, а поминать в Церкви велено тогда, когда уже вступит в управление Епархиею»[279]. Речь идёт о назначении епископом Вятским и Слободским преосвященного Нила (Исаковича; 1799–1874), который сменил Иоанникия (Образцова)[280]. «Поминать» при литургии надлежит правящего архиерея. Епископа Нила определили на Вятку в декабре 1835 года, он служил там до весны 1838-го, затем был переведён в Иркутскую епархию[281]. В другом письме Пинегина, которое датировано 27 июня (год не указан), сказано: «Вчера неожиданно в 8-м часу приехал Архиерей с повязанными щеками»[282]. Известно, что преосвященный Нил летом 1836-го года совершал объезд своей епархии – преимущественно по тем местностям, где жили новокрещены. По сведениям историка П. Н. Луппова, который изучал путевой дневник епископа, поездка проходила с 7 по 25 июня, всего 18 дней, и проезжал он по приходам весьма быстро[283]. Видимо, письмо относится к 1836 году, и подразумевается как раз возвращение архиерея из объезда епархии (правда, Пинегин сообщает, что путешествие закончилось не 25-го, а 26 июня). И намёк на то, что Нил вынужден был спешно завершить свою поездку из-за случившейся у него зубной боли. По предположению историка и краеведа, священника Александра Балыбердина, «епископ Нил мог быть причастен к появлению сочинения Пинегина…», то есть «Истории Вятския страны». Студент семинарии использовал в том числе и неопубликованные рукописи из архиерейской ризницы при Вятском кафедральном соборе, а «доступ к этим источникам Пинегин мог получить только с благословения правящего архиерея…»[284].

Всё же преобладающая часть обсуждавшегося в письмах Пинегина – это покупки, которые он в губернском городе делал для своей семьи и посылал в Слободской. В Вятке он заказывал для домашних обувь и одежду, а дядюшке – мундир.

Уездный город Слободской на старинных открытках

Уездный город Слободской на старинных открытках

Туда, в Слободской, он отправлял «препараты» для бабушки, клетку и корм для канареек, да и многое другое, включая даже основательную кровать, сработанную вятскими мастерами. Всё это несколько странно, ведь Слободской тогда – город немаленький, вполне сопоставимый с Вяткой: он тоже торговый и ремесленный, тоже на пути из центра страны на Урал и в Сибирь. То, что индустриальные и «колониальные» товары из Европы и Петербурга попадали в Слободской через Вятку, – понятно, ведь Вятка расположена западнее. Почему же кровать для слобожан нужно было заказывать в соседнем городе?..

В середине XIX века в Вятке вспоминали, что в начале века один из городских старожилов, по фамилии Титов, задумал обставить свой новый дом «сообразно вкусу того времени». Он пригласил из Казани мастера-немца, посулив тому, что в Вятке будет много заказов, поскольку мебельщиков в городе вроде бы ещё не имелось. Мастер «приехал в Вятку и, получив обещанные заказы, взял рабочих из вятских древоделов, которые, при склонности к сродному их занятию и по русской сметливости, в очень непродолжительное время так усвоили себе всё необходимое по части мебельного ремесла, что не только открыли в самом городе мастерские и тем лишили немца-мастера работ, но перенесли это ремесло и на деревни, при этом, без сомнения, значительно понизив цены на мебель того же достоинства»[285]. Кажется, письма Пинегина подтверждают этот рассказ. В Вятке (а не в Слободском) к 1830-м годам уже появились хорошие мебельщики.

За здоровье садовой беседки!

В письме, помеченном 9 часами вечера 6 июня 1835 года, есть примечательный пассаж: «Какие прекрасные дни и вечера у нас теперь. Вероятно, и Бабушка, если б была теперь у нас, встряхнулась бы вечером – пройтись хотя по валу и посмотреть строющуюся в саду беседку. Вчера начали ее строить, и Губернатор с некоторыми из мужчин и женщин, желая ей будущего здоровья, пил шампанское на том месте, где она строится. Как прекрасны дни теперь в Вятке, так и вожделенно здоровье всех родных наших – Вятчан, кроме Петра Васильича, который находится всегда в одиноком полу-здоровом положении»[286].

Духовная семинария. Вятка

Пинегин недаром учился в семинарии, он владел приёмами красноречия. Здесь у него в шутку проводится риторическая параллель между долгожданными, прекрасными июньскими деньками и столь же вожделенным, прекрасным здоровьем родни.

Главное в этом письме – точное указание на начало возведения беседки в саду: 5 июня 1835 года. Вернее, в тот день прошло официальное торжество её закладки. Имеется в виду городской сад, что был разбит, как считается, ещё в 1825 году[287] и через десять лет назван Александровским в честь наследника престола Александра Николаевича (будущего императора Александра II).

Фрагмент письма Фёдора Пинегина

А в 1837 году царевич сам побывал в Вятке и 17 мая прогулялся по нему[288]. Там был «вал», то есть обрывистый северный край сада, вдоль Раздерихинского оврага (который тогда обычно именовался Вздерихинским или Здерихинским). Согласно местному преданию, в овраге некогда случилось несчастное побоище между вятчанами и устюжанами, когда устюжане по недоразумению пошли было на приступ союзного им города. Так что высокий склон недаром назывался валом. Там, по краю, в прежние времена и вправду могла быть насыпь для лучшей обороны.

Если губернатор вместе с избранной публикой пил шампанское при закладке садовой беседки, то едва ли то было малое, скромное на вид сооружение. У Пинегина речь явно идёт о большой деревянной ротонде в классическом стиле. В Александровском саду и поныне красуются две беседки-ротонды: одна – посередине склона Раздерихинского оврага (где «вал»), а другая береговая – там, где овраг выходит к реке Вятке. У Пинегина нет и намёка на то, что упомянутая им беседка – уже вторая по счёту. Из этого следует, что в июне 1835 года была заложена какая-то одна из двух ротонд – первая. И сразу же вслед за тем возвели другую.

По плану знаменитого архитектора

Спустя несколько десятилетий точная дата постройки беседок-ротонд оказалась забыта. В двухтомнике, выпущенном к столетию Вятской губернии, говорилось, что «в 1836 году сад украшен двумя большими беседками…»[289]. В 1836-м, а не 1835-м. В те времена обе беседки находились уже в плачевном состоянии, и городские власти несколько раз принимались их обследовать, прикидывая, что и как необходимо подправить[290]. Во втором десятилетии XX века приступили, наконец, к починке. При начале работ выяснилось, что одна из них требует самого основательного ремонта, иначе может накрениться и разрушиться.

Вятская городская дума не раз обсуждала эти вопросы, да и разные прочие, связанные с Александровским садом, его состоянием и присмотром за ним. В 1912 году на заседании городской думы садовые постройки были охарактеризованы так: «…Ротонды, устроенные по высочайше рассмотренному в 1835 году плану знаменитого архитектора Витберга…»[291] Если Николай I утвердил план работ в 1835 году, то, очевидно, считалось, что строительство вели позднее, в 1836-м. Спустя два года на заседаниях думы говорилось о сооружённых по чертежам Витберга в Александровском саду портале (то есть воротах), решётке, мостике и ротондах[292]. Итак, руководству города было тогда известно, что ротонды проектировал Витберг, а их датировка в протоколах думских речей указывалась приблизительно.

В советские годы в различных специальных работах (и напечатнных, и неопубликованных) утверждалось то же самое: автором обоих парковых сооружений являлся знаменитый архитектор Александр Лаврентьевич Витберг (1787–1855), который в 1835–1840 годах отбывал вятскую ссылку. Поскольку он появился в Вятке во второй половине 1835 года, то подходящим годом для этого строительства полагали 1836-й[293].

Историей беседок интересовался архитектор Борис Викторович Зырин (1913–1995). В 1968 году в газетной статье он писал, что несколько парковых сооружений для Александровского сада спроектировал Витберг. В их числе – чугунная литая ограда, каменные ворота главного входа и деревянная беседка-ротонда на краю обрывистого берега реки, откуда открывается замечательный вид на заречные дали[294]. Зырин имел в виду только одну из двух беседок, а именно береговую. Среди материалов, которые он собрал по этой теме, сохранились копии чертежей вятских парковых построек из Центрального государственного исторического архива, в том числе «План сада в городе Вятке», датированный 1836 годом. На этом чертеже – обе беседки-ротонды[295].

В небольшой книге 1975 года о вятской ссылке Витберга упоминалась береговая ротонда, которая, как там указывалось, была им спроектирована. А о другой ротонде говорилось, что и она, очевидно, того же авторства[296].

Известный историк архитектуры – Анатолий Гаврилович Тинский (1920–2006) в опубликованной в 1976 году книге о застройке дореволюционной Вятки упоминал, что обе беседки-ротонды в Александровском саду были выполнены по проекту Витберга[297].

В популярной книге-путеводителе 1971 года сказано, что беседки сделаны по плану Витберга[298]. В каталоге памятников истории и культуры области, вышедшем в 1984 году, к числу таковых памятников отнесена только одна ротонда – береговая (1836 год, архитектор А.Л. Витберг)[299]. В напечатанном два года спустя справочнике о памятниках истории и культуры города о ней говорилось то же самое. А вот о второй, центральной ротонде там было замечено, что та построена одновременно с береговой (то есть в том же 1836 году), но относительно авторства мнения расходятся – то ли это Витберг, то ли А. Е. Тимофеев[300]. Таким образом, и Александр Егорович Тимофеев (1809 – после 1840), служивший в Вятке губернским архитектором в 18321839 годах, теперь уже мог претендовать на честь быть создателем, по крайней мере, одной из двух ротонд. Интересно заметить, что и в статье Зырина, и в этом справочнике Витбергу (и только ему одному) отдано то прибрежное сооружение, которое удостаивается самых высоких похвал. А другую постройку, которая, как указано в справочнике, выглядит не лучшим образом и вообще слишком приземиста, уступают менее известному Тимофееву.

Два Александра и цесаревич Александр Николаевич

Итак, долгое время считалось, что беседки-ротонды были построены в 1836 году и Витберг имел к этому самое непосредственное отношение.

Тинский впоследствии пересмотрел установившееся мнение, которого и сам поначалу придерживался. Среди бумаг его личного фонда, хранящегося в Центральном государственном архиве Кировской области, имеется подборка материалов об авторстве ротонд. Наряду с различными выписками он поместил пару цитат из своей книги 1976 года, а затем размашисто начертал поверх них большие вопросительные знаки[301]. А в 1994 году у Тинского вышли очерки по истории застройки города, названные «Вятской мозаикой», где дополнялись и уточнялись прежние его наблюдения. К тому же материалы личного фонда Тинского позволяют проследить, что и как менялось в его представлениях.

В той главе «Вятской мозаики», которая озаглавлена «Александр Витберг и Александр Тимофеев», Тинский писал, что беседки-ротонды в Александровском саду спроектировал вовсе не Витберг, а Тимофеев[302]. Здесь он ссылался на опубликованную в 1987 году в «Кировской правде» газетную статью вятского архитектора Е.Л. Скопина, который уже обращал на это внимание. Статью Скопина предваряет редакторская врезка, в которой сказано:

«Всегда считалось бесспорным, что береговая ротонда, давно ставшая символом нашего областного центра, создана по проекту ссыльного архитектора А.Л. Витберга. Были сомнения лишь в отношении второй ротонды, находящейся в центре парка культуры и отдыха им. Степана Халтурина (таково советское название Александровского сада. –  В.К.), – авторство её некоторые приписывали помощнику губернского архитектора А. Е. Тимофееву.

Но уж слишком похожи постройки, чтобы принадлежать разным творцам. Кто же создал их?»

Скопин полагал, что им был Тимофеев[303].

Тинский поддержал и развил наблюдения Скопина. Согласно использованным Тинским архивным источникам, две беседки уже были воздвигнуты к тому времени, когда Витберг появился в Вятке (и то, и другое случилось в 1835 году): «Итак, за сорок четыре дня до приезда в Вятку А.Л. Витберга две беседки в саду были уже построены по проекту Александра Егоровича Тимофеева»[304]. Тинский рассудил, что приписывать эти проекты Витбергу стали после выхода книги о нём, написанной В.Л. Снегирёвым[305], ну а сам Снегирёв повторял сведения, почерпнутые из официальных советских документов 1930-х годов.

Краткий пересказ главы в «Вятской мозаике» можно дополнить сохранившейся в черновиках Тинского рукописной заметкой «К вопросу о том, был ли Витберг автором проекта двух беседок в Александровском саду». Вот она.

«1. В письме от 30 октября 1835 г. министру внутренних дел с сообщением об открытии городского сада 30 августа 1835 г. [вятский губернатор К. Я.] Тюфяев даёт краткое описание сада, называя в нём дорожки, породы деревьев, две беседки, мостик – но не называет только ограду саду и портал. Мы знаем, что портала в это время ещё не было даже в проекте. Ergo: в октябре 1835 года беседки были построены, и не Витбергом, который приехал в Вятку за три дня до этого.

2. В списке нерешённых губархитектором дел значится составление в двух экземплярах плана вновь заведённого сада – для отсылки в МВД (сделан был лишь один). “Особо”, т. е. отдельно от этого предписания губернатора, значится дело о составлении в 2-х же экземплярах плана двух построенных уже беседок и мостика (они были представлены губернатору тоже в одном экземпляре). Ergo: подтверждается, что решётка и портал стали делом Витберга через два года.

А[натолий] Т[инский]» (выделено автором. –  В.К.)[306].

Выписка из сохранившегося в архиве письма губернатора К. Я. Тюфяева министру внутренних дел (30 октября 1835 года) также была сделана Тинским: «При входе в первую регулярную часть сада представляется взору готтическая беседка, вправо от неё вторая часть сада, в английском вкусе, огибающая присутственные места извивающимися дорожками, дорожки все вообще шоссированы, ведут на утёс берега в величественную ротонту»[307]. Если та часть городского сада, что располагалась сразу за входом (там на входе вскоре будет сооружён «портал»), планировалась как регулярная, то «вторая часть», справа от входа, в сторону приречного обрыва, намечалась «в английском вкусе», то есть с планировкой нерегулярной. Что же касается указания на готический стиль беседки на центральной аллее, то Тинский сие нелепое утверждение прокомментировал в своих набросках так: «Это значит, что либо: 1) беседка на центральной аллее, построенная к открытию сада, не дошла до нас и что сохранившаяся не имеет отношения к арх[итектору] Витбергу; либо: 2) губернатор Тюфяев не имел представления о готической архитектуре»[308]. Вернее, пожалуй, второе.

Центральная часть Слободского

Фотографии Алексея Кайсина

И по суждению Е.Л. Скопина, это – «субъективная, архаическая характеристика»[309]. Нужно иметь в виду, что правивший тогда император Николай I в глазах знавших его людей представал своего рода «рыцарем на троне», а дворцово-парковой архитектуре того времени, как уже отмечалось исследователями, действительно, присущи признаки «средневекового», готического стиля. К тому же следовало бы поставить вопрос, чтó именно люди николаевской эпохи считали архитектурной готикой? Вознесенский храм Ново-Иерусалимского монастыря в подмосковной Истре возводился во второй половине XVII века в стиле барокко, а в середине XVIII века был перестроен. Его центральная часть – огромная ротонда. Московский купец Г. И. Хлудов (1821–1885), образованный и любознательный человек, который много лет подряд вёл дневник, записал 6 июля 1840 года впечатления от поездки в этот монастырь: «Новый Иерусалим заслуживает достойного внимания. Вы видите великолепный храм готической архитектуры»[310]. Между тем современный искусствовед никак не назовёт такое храмовое сооружение XVIII века готическим.

Тинский заключал: во всяком случае, ко времени письма Тюфяева министру, то есть 30 октября 1835 года, беседка на центральной аллее и ротонда на берегу уже были построены. В своих записях-набросках Тинский всё же заметил: «Это может следовать из письма Тюфяева. Но, может быть, Тюфяев писал, просто представляя себе беседку по плану сада» (выделено автором. –  В.К.)[311]. Осторожность исследователя заслуживает уважения. Тем не менее сейчас становится понятно, что к концу октября 1835 года губернатор вполне мог лицезреть и одну постройку – «готтическую беседку», и другую – «величественную ротонту». Лицезреть не только на бумаге.

В письме министру губернатор сообщал также, что сад был открыт 30 августа 1835 года, в день тезоименитства наследника Александра Николаевича, и просил присвоить саду имя Александровского. Разрешение было дано[312].

В областном архиве имеется также дело о «наименовании сада Александровским». Там есть сведения о постройке ограды и входа («ворот»). Архитектор Тимофеев докладывал, что на январь 1840 года работа не закончена. А в 1842 году, писал Тимофеев, ворота совершенно построены[313].

Обнаруженный в документах губернского архитектора Тимофеева список нерешённых дел, о котором упоминал Тинский в своей рукописной заметке, датирован 12 сентября 1835 года. Судя по нему, обе беседки в саду уже были к тому времени завершены[314].

Тинский в «Вятской мозаике» ссылался на газетную статью Е.Л. Скопина, в которой высказывалось предположение об авторстве обеих ротонд. В 1995 году в материалах краеведческой конференции была опубликована небольшая работа Скопина, в которой тот подробнее обосновал свои наблюдения. Вывод его таков: «…Постройку обеих ротонд Александровского сада в г. Вятке следует отнести к периоду между июнем 1834 г. и датой открытия сада в августе 1835 г.». Указанный здесь 1834 год – это время вступления в должность вятского губернатора Тюфяева, с началом деятельности которого Скопин связывал предложенный Тимофеевым архитектурный проект[315].

Сам Тинский, уже после выхода «Вятской мозаики», в 1997 году, вернулся к этой теме и напечатал очерк «Александровский сад в Вятке», где подытожил свои наблюдения и разыскания[316].

В книге о памятниках и памятных местах старой Вятки, опубликованной в начале XXI века, оба садовых сооружения (обозначенные как «береговая ротонда» и «центральный павильон») датируются 1835 годом, а их автором определённо указан Тимофеев[317].

Церковь Рождества Богородицы. Слободской Фотография Маргариты Глазыриной

Письмо Пинегина, которое стало возможным использовать для точной датировки беседок-ротонд в Александровском саду города Вятки, позволяет подтвердить высказанное Е.Л. Скопиным и А. Г. Тинским предположение, что А.Л. Витберг к двум этим сооружениям отношения не имел. Первое из них было заложено 5 июня 1835 года – с подобающей делу помпезностью, в присутствии губернатора и с шампанским. Менее чем через три месяца состоялась церемония открытия Александровского сада. Очевидно, строительство велось споро, и уже к торжественному открытию сада 30 августа 1835 года беседки-ротонды были хотя бы в основном закончены.

Глава 11

Почему Миловский стал Елеонским

Беспорочная служба и порочное увлечение. Гора Елеон? Или Елейский? Искусственные фамилии

Сергей Николаевич Миловский (1861–1911) запомнился как один из провинциальных литераторов-бытописателей. Его жизнь оказалась связанной с уездным городом Вятской губернии Сарапулом.

Беспорочная служба и порочное увлечение

Миловский родился в священнической семье. Как установила краевед Н. С. Запорожцева, это произошло в селе Вороновке Городищенского уезда Пензенской губернии[318]. Он учился в Пензе в духовном училище и семинарии, а после окончания Казанской духовной академии стал кандидатом богословия. Служил в различных духовных учебных заведениях, преподавал языки – русский, церковнославянский, древнегреческий. С 1895 года Миловский – смотритель Сарапульского духовного училища (по-нынешнему – директор). Тогда же он начал выступать в печати в качестве беллетриста.

Миловский много писал о жизни священно– и церковнослужителей, благо эта среда была ему хорошо знакома. Многие герои его рассказов и повестей – люди расчётливые, мелочные, вздорные. Начальство вряд ли стало бы поощрять такие занятия ответственного служащего, и он использовал псевдонимы. Миловский подписывался Горюном, Павловым, Провинциалом, Служителем, Смотрителем, Спиритом, Старцевым, Млитом. Его псевдоним Старцев, несомненно, происходит от названия Старцевой горы, что на северной окраине Сарапула, возле берега Камы. Самый частый псевдоним – Елеонский. Когда же стало известно, кто именуется Елеонским, то Миловский не бросил своё литературное хобби, просто он начал прозываться Николаем Шихановым.

Сергей Николаевич Миловский

В письме, направленном 4 августа 1904 года из Сарапула знаменитому литератору Владимиру Галактионовичу Короленко, Миловский заявлял, что решил уйти со службы. Главным образом – из-за писательства: «Надо убираться подобру-поздорову с двумя прекрасными отзывами синодских ревизоров и орденом Св. Анны 3 степени – за беспорочную службу. А то “порочность” Елеонского повредит “беспорочности” Миловского»[319]. Правда, работу в духовном училище литератор-любитель всё же не оставил.

Сюжетом рассказа Миловского «Огорчение» стала попытка священника на встрече у благочинного выяснить, кто из их окружения тиснул в газете статейку с критикой уездных церковно-приходских школ, подписавшись «Угрюмый»[320].

Гора Елеон?

Считается, что называться Елеонским ему посоветовал В. Г. Короленко. Они были знакомы, оба пожили в Нижегородской губернии, затем стали переписываться. Литературный дебют Миловского состоялся в короленковском журнале «Русское богатство». Судя по пространным и любезным посланиям к Короленко, Миловский, человек вообще-то замкнутый и довольно ехидный, благоговел перед именитым писателем, ценя его внимание. А в письме к нему от 1 сентября 1902 года Миловский признавался: «Наконец, и псевдоним вы для меня выбрали…»[321]

Для Миловского это – псевдоним, хотя у некоторых людей духовного звания – фамилия «искусственного» происхождения. Более других известны, во-первых, Фёдор Герасимович Елеонский (1836–1906) – историк-библеист, заслуженный профессор Санкт-Петербургской духовной академии[322] и, во-вторых, Николай Александрович Елеонский (1843–1910) – церковный учёный и писатель, заслуженный профессор богословия в Московском университете.

Такая фамилия, как сказано о Миловском в одном справочнике, происходит «от названия священной горы Елеон в Греции»[323]. Н. С. Запорожцева тоже писала: его «псевдоним – Елеонский (вознёсшийся с горы Елеон)…»[324]. Разумеется, гора Елеон (Масличная) – не в Греции, а в Палестине, близ Иерусалима. Известна она тем, что оттуда, согласно христианскому преданию, вознёсся Иисус. Утверждение же Запорожцевой – несколько неуклюжее: оно уподобляет православного человека прямо-таки Христу. Видимо, Запорожцева имела в виду лишь то, что псевдоним взят с намёком на Вознесение Иисуса Христа. Литературовед И. В. Фазиулина, автор нескольких статей о Миловском, заявляет: «Псевдоним Елеонский – “сошедший с горы Елеон” – придумал Короленко, шутливо обыграв основную тему произведений Миловского, описание неприглядного быта провинциального духовенства»[325]. У современных авторов бедолага-писатель со священной горы то возносится, то сходит…

Упомянутая в справочнике Греция, в общем-то, кстати пришлась, потому что название палестинской горы Елеон – греческого происхождения, от существительного «ἔλαιον» («масло»). Там по склонам росли масличные деревья – иначе говоря, оливы. Словом «ἔλαιον» обозначалось масло оливковое. Оно использовалось в православном богослужении. В России его называли маслом «деревянным», потому что оно добывалось из растущих на дереве плодов (а не из молока, подобно сливочному маслу, более привычному для русских). Оливковое же нужно было отличать от и какого-либо иного постного масла – конопляного, льняного, макового, кунжутного или, уже позднее, подсолнечного, горчичного, кукурузного. Можно заметить, что для греческого «ἔλαιον» в русском языке не было точного, хорошо подходящего термина. Приходилось либо использовать существительное с общим значением – «масло» (которым называли различные продукты), либо же применять заимствование из греческого – то самое слово «елей» («ἔλαιον»).

Или Елейский?

Н. С. Запорожцева, работая в архивах тех городов, что были связаны с жизнью Миловского, уточнила его родословную. И по отцовской, и по материнской линии он был духовного звания. Его мать приходилась дочерью протоиерею Иллариону Масловскому[326].

Значит, по женской линии он – Масловский. Если переиначить эту священническую фамилию на греческий лад, то получится – Елейский… Именно так: от основы (без окончания) греческого слова со значением оливкового масла («ἔλαιον»). То есть от «ἔλαι-», где дифтонг «αι», в соответствии с принятым в Церкви византийским произношением, читается как «э». Хотя вообще-то допустимо образовать псевдоним от слова «ἔλαιον» целиком. Тогда вышло бы как раз «Елеонский». Однако случаи, когда антропоним образуется от греческого существительного без отсечения окончания мужского рода («-ος») или среднего рода («-ον»), встречаются нечасто. Поэтому всё же – Елейский, а не Елеонский.

Сам Миловский, выводя на страницах своих произведений окружавших его людей, использовал как раз такой приём – перевод фамилии прототипа (если она была бурсацкой, греко-латинского происхождения) на русский язык. В уже цитировавшемся письме к Короленко от 4 августа 1904 года он сообщал: «кроме попов», на него «в последнее время стали злиться чиновники». Дело в том, что в опубликованном в «Журнале для всех» рассказе «Купальня» он изобразил малопривлекательного персонажа, прообразом которого послужил один сарапульский чиновник. Миловский писал: «…Следователь Феликсов (в рассказе Счастнев) подбирает материал для предания меня суду за диффамацию, только ждёт прокурора. Он великий дурак, и Счастнев списан с него целиком, как Ваш Тюлин и Арабин (Тюрин и Алабин)»[327]. Тут мы встречаем сразу оба распространённых способа намекнуть на истинную фамилию литературного героя. У Короленко это замена одной буквы, при сохранении общего фонетического облика: Тюрин – Тюлин. А выпускник духовной академии, преподаватель древнегреческого и прочих языков Миловский-Елеонский переводил с одного языка на другой: латинское «felix» – «счастливый», так что Феликсов – Счастнев.

Уездный город Сарапул на старинных открытках

Уездный город Сарапул на старинных открытках

Прозываться Елейским было бы не слишком приятно из-за отрицательных ассоциаций прилагательного «елейный» применительно к какому-либо человеку и его поведению. А вот «Елеонский» – другое дело: тоже слово «масляное», которое известно и как реально существующая, причём вполне благозвучная, фамилия священников.

Интересно, что в рассказе Миловского «Юбилей» слово «елейный» употреблено в несколько смягчённом значении. Речь там идёт о пожилом, заслуженном дьяконе, юбилей которого готовились торжественно отметить и прихожане, и сослуживцы. Даже один из священников, отец Алексей, у которого вообще-то были причины недолюбливать дьякона, и тот должен был выступить в церкви с хвалебной речью. «О. дьякон знал, что ему готовится, и всю неделю ходил каким-то елейным, размякшим, слезливым. Его сердце преисполнилось любви к ближним, а особенно к о. Алексею. Он чувствовал, что о. Алексей взял на себя нелёгкий труд – хвалить человека, да не мёртвого, а живого, да ещё такого, который во время оно строил козни… Совесть мучила дьякона, и чтобы облегчить и свою душу, и задачу о. Алексея, он пошёл к нему с повинной…»[328] В этом отрывке прилагательное «елейный», кажется, не имеет обычного для него оттенка ехидства или иронии. Оно лишь указывает на то, что человек размягчился, стал благодушным и готов идти мириться да каяться. Литератор, который по матери был Масловским и который стал Елеонским, вписывая в свою прозу подсознательно значимое для него слово «елейный», по-видимому, придал ему более достойный оттенок.

Искусственные фамилии

Судя по всему, Короленко не выбрал, а лишь подсказал начинающему литератору, которого он опекал, псевдоним, непосредственно относившийся к родне Миловского по материнской линии. Либо Короленко просто-напросто одобрил такой выбор, уже намеченный самим Миловским.

Короленко явно знал о том, что у Миловского среди близких родственников есть Масловские. 19 мая 1897 года Миловский писал ему из Сарапула: «Просил я двоюродного брата Масловского взять от Вас все не пошедшие в дело мои рукописи, но исполнил ли он эту просьбу, до сей поры не знаю»[329].

«Искусственную» фамилию Елеонский, распространённую среди священно– и церковнослужителей, учёные, действительно, возводят к библейскому топониму – горе Елеон[330]. Следовательно, эта фамилия встаёт в ряд с такими, как Голгофский, Иорданский, Вифлеемский, Еммаусский или Эммаусский (от города Еммаус в Святой земле) и др.

Советский литературный критик и писатель Александр Константинович Воронский (1885–1943) учился в Тамбовском духовном училище, а затем в Тамбовской семинарии. В повести «Бурса» (1932) он описывал некое духовное училище, не особенно скрывая, что речь идёт о Тамбове 1890-х годов. У Воронского названо немало учеников бурсы с обычными для детей из духовного сословия фамилиями. Один из бурсаков – Шурка Елеонский, по прозвищу Хамово Отродье[331].

Однако случай с Миловским-Масловским показывает, что фамилия Елеонский могла получиться путём перевода с русского (и уж затем – подтягиванием под библейский топоним). Вообще случаи перевода с русского для священно– и церковнослужителей бывали нередкими: Орлов или Орловский становился Аквиловым или Аквиловским (от латинского «aquila» – «орёл»), Воробьёв – Струтинским (от греческого, вошедшего и в латынь, «στρουθóς» – «воробей»). Известный исследователь русских фамилий Б.-О. Унбегаун приводил большой перечень «искусственных» фамилий духовенства, которые «существуют в двух параллельных формах – одна русская или церковнославянская, а другая латинская…»: Доброписцев – Бенескриптов, Законов – Юстицкий, Звездинский – Стеллецкий, Красновский – Руберовский и т. д. Так же обстояло дело и со славянско-греческими дублетами: Донской – Танаисов, Первенцев – Протогенов, Петухов – Алекторов, Соловьёв – Аедоницкий… А бывало и по три варианта – русский (либо церковнославянский), латинский и греческий: Барсов – Пантеровский – Пардалицкий, Беднов – Павперов – Пенинский, Великов – Магницкий – Мегалов, Зайцев – Лепорский – Лаговский, Надеждин – Сперанский – Елпидин (Елпидинский) и др.[332]

Заметно, что зачастую и русский (или церковнославянский) вариант таких фамилий – тоже «искусственного» происхождения. Так что фамилия предков Миловского по материнской линии, симбирско-пензенских священнослужителей Масловских, весьма вероятно, тоже «искусственная». Тогда основатель священнической династии Масловских мог и в самом деле получить её в честь Вознесения Христа с Елеонской (Масличной) горы. Такая фамилия, с намёком на Вознесение, могла быть дана тому из учащихся в духовном училище или духовной семинарии, кто явно не был отстающим. И хотя она по формальному признаку – топонимическая, от названия горы, но всё же по сути сходна с теми, что образованы от наименований церковных праздников (Вознесенский, Успенский, Рождественский, Крестовоздвиженский и т. п.). Эти звучные фамилии обычно давались по названиям церквей, в которых служили отцы мальчишек, направленных в духовные учебные заведения. Если паренёк был сыном священника Предтеченской церкви, то ему дали бы фамилию Предтеченский (соответственно посвящению церкви, а не в честь летнего праздника Иоанна Предтечи).

Однако и фамилия «Миловский», может статься, тоже «искусственная». По крайней мере, сходная с нею фамилия Миловидов отмечена у священнослужителя[333], а со смотрителем Арзамасского духовного училища А. С. Милосердиным Миловский и сам был хорошо знаком. Узнав из газет о смерти Милосердина, он сразу же отозвался на это событие письмом, в котором тепло вспоминал своих сослуживцев по Арзамасу. И было это не более чем за месяц до трагической гибели Миловского[334], который, по-видимому, не просто соскользнул с крыши Сарапульского духовного училища, а покончил с собой во время припадка болезни.

Итак, псевдоним Елеонский мог быть выбран Миловским с ориентацией на фамилию его родственников по материнской линии – Масловских. Их фамилии было найдено греческое соответствие.

Уездный город Сарапул на старинной открытке

Кстати, иной, странноватый для смотрителя духовного училища псевдоним Миловского – Спирит – тоже получает внятное объяснение, если иметь в виду буквальный смысл этого латинского по происхождению слова. «Spiritus» по-латыни – «дух»; например, в словосочетании «Spiritus Sanctus» это «Святой Дух». А Миловский – и сам из духовного сословия, и по службе он постоянно имел дело с людьми «духовными» (так их именовали). Сам себя он кратко характеризовал именно так – «автор рассказов из жизни духовенства»[335].

Псевдонимы Елеонский и Спирит, в общем-то, вполне бесхитростные для того литератора, кто, долго живя в уездном городе и занимая там видный пост, хотел бы укрыться от любопытствовавших обывателей и церковных да чиновных начальников. Тем более что Миловский-Елеонский сохранил свой настоящий инициал «С.». Даже если кто-то из его окружения не ведал, что по материнской линии он – Масловский, оба таких псевдонима явно указывали на духовную среду. С этой точки зрения подписываться заурядно звучащим «Н. Шихановым», как он стал под конец жизни делать, было надёжнее. Хотя всё равно – слишком поздно…

Глава 12

Миссионер Стефанов в поисках языческих святилищ

Ратоборствуя против злого духа. «Братья во Христе любезные младенцы». Подозрительные места. Языческое гнездо

Протоиерей Иосиф Стефанов – видная фигура в Вятской епархии середины и второй половины XIX века. После окончания в 1824 году Вятской духовной семинарии он был рукоположен в священники. С тех пор отец Иосиф последовательно служил в нескольких отдалённых сёлах губернии, а затем – в уездном городе Глазове, где долгое время был благочинным. Скончался он в Вятке в 1881 году, в возрасте 82 лет[336].

Ратоборствуя против злого духа

Имя Иосифа Стефанова встречается на многих страницах монографии историка Павла Николаевича Луппова (18671949) о христианизации удмуртов в первой половине XIX века. Подробнее Луппов писал о нём в главе о миссионерстве, изучив его отчёты, сохранившиеся в архиве. Дело в том, что отец Иосиф без малого полвека руководил миссионерской работой среди удмуртов, действуя преимущественно в Глазовском уезде Вятской губернии. Он проявил себя как человек деятельный, способный, инициативный. Ему пришлось выучить удмуртский язык[337]. Отец Иосиф, хорошо знавший обряды и обычаи удмуртов, делился своими знаниями с автором работ о «преданиях и быте инородцев Глазовского уезда» Н. Г. Первухиным[338].

В Центральном государственном архиве Кировской области (ЦГАКО) сохранился подробный послужной список отца Иосифа на 1861 год. У документа, правда, не уцелело начало. Отсутствует, надо думать, всего лишь один лист из нескольких, написанных убористым почерком. Собственно, это перечень наград и достижений, без порицаний и взысканий (хотя в иных случаях в клировых ведомостях непременно отмечались пьянство, буйство, полученные от начальства выговоры). Его служение было многообразным: он занимался и попечением о бедных, и образованием. Уже в 1832 году отец Иосиф получил благословение Синода «за успешное содействие к обращению язычествующих вотяков в христианскую веру». Много раз поощрял его епископ Вятский и Слободской. В 1854 году – за исполнение обязанностей миссионера, а также «за отчётливость предоставленных сведений» (очевидно, тех самых документов, которые оказались ценным источником для монографии Луппова и о которых тот всё же заметил, что отец Иосиф, «по свойственной ему манере писать, не всегда выражался достаточно ясно и определённо»[339]). Благодарности епископа и консистории он получал ещё в 1854 году – за работу среди «вотяков новокрещёных», в 1856 и 1858 годах – тоже за миссионерство. В 1854 году указом консистории ему была «объявлена от имени Его Преосвященства благодарность за ревность и деятельность вообще по делам Миссионерства и в особенности по делу об открытии и окончательном прекращении общественного вотского мольбища в приходе села Верхпорзинского» (здесь «открытие» – значит, раскрытие, обнаружение). Прежде того, в 1849 году, его наградили орденом Святой Анны 3-й степени за длительное, более 23 лет, служение благочинным, за «просвещение Св. Крещением 409 язычников», а также обращение в истинную веру множества раскольников и даже трёх магометан[340].

Епископ Вятский и Слободской Нил (Исакович) летом 1836 года совершал объезд своей епархии – преимущественно тех местностей, где жили новокрещены. Посетив 9 июня удмуртское село Уни, в котором тогда служил отец Иосиф, он записал в своём дневнике: «В приходе сем есть остатки язычества. Впрочем, имеющий тут пребывание благочинный и миссионер ревностно подвизается в искоренении оного»[341]. Вскоре после этого отца Иосифа перевели обратно в город Глазов.

Да, миссионером отец Иосиф был ревностным. Он не останавливался перед необходимостью отбирать удмуртские святыни – воршуды (ящички с сакральными предметами), уничтожать языческие мольбища и кереметища, в которых, как он формулировал, язычники поклонялись «злому духу». О нём и его подчинённом, священнике-миссионере Петре Мышкине, рассказывали историю, звучавшую наподобие житийной легенды. Это сюжет о чудесном спасении от лютой смерти, которую готовили самоотверженным пастырям разъярённые язычники. Случай известен по текстам, вышедшим из-под пера Степана Крекнина – их коллеги и преемника по делам инородческой миссии в Глазовском уезде. Упоминал об этом в своей книге и П. Н. Луппов, ссылавшийся на Крекнина. Передавали, что инородческий миссионер Иосиф Стефанов в 1851 году намеревался уничтожить «языческое кереметище» в деревне Вениже. Когда он отобрал воршуд, язычники схватили Стефанова и Мышкина, задумав их сжечь живьём. Уже запылали костры, как вдруг разразилась страшная гроза. Молния попала в дом «главного жреца», и злодеи, испугавшись, разбежались[342].

В 1845 году обнаружилось, что в Малмыжском уезде Вятской губернии вотяки приносят жертвы скотом, птицей, хлебом, кумышкой «злому духу» как в полях, так и в «домашних чумах своих». Тогда для производства следствия в этом уезде привлекали всё того же глазовского протоиерея Стефанова[343].

В своём рапорте от 28 декабря 1856 года отец Иосиф докладывал епископу Вятскому и Слободскому Елпидифору, что в новокрещенских приходах Глазовского уезда вновь появились вотские (удмуртские) «молитвенные капища», предназначенные «для богослужения по обрядам язычествующих вотяков». По его мнению, это происходило «от тайных противодействователей проповеди Слова Божия». Он сообщал, что «всеми мерами» постарался открыть таковых, при «нарочито усиленном навещении приходов». Интересно, что в докладе по этому делу уездного земского исправника губернатору сделана оговорка: «вотские чумы, названные глазовским протоиереем Иосифом Стефановым молитвенными капищами». И сам губернатор, адресуя свои соображения епископу, повторял это уточнение: «вотские чумы (называемые протоиереем Стефановым молитвенными капищами)»[344]. Заметно, что отец Иосиф предпочитал использовать совершенно определённую, жёсткую лексику, рапортуя наверх о «капищах» (которые он решительно искоренял), в то время как местный полицейский чиновник сообщал всего лишь о «чумах», то есть шалашах. В итоге все обрядовые постройки были уничтожены до основания.

«Братья во Христе любезные младенцы»

В областном архиве, среди бумаг Вятской духовной консистории, обнаружилось письмо Иосифа Стефанова, датированное 10 мая 1848 года.

Отец Иосиф адресовал своё послание «Вятского Трифонова монастыря отцу казначею Клименту». Он просил: «Сделайте Ваше величайшее одолжение – потрудитесь просмотреть препровождаемую при сем программу о вотяках и оказать мне Вашу помощь в собрании следующих сведений». Далее он указывал, какие конкретно этнографические и лингвистические сведения его интересовали. К письму приложена «Программа сведениям о вотяках»[345].

Сведения об адресате отца Иосифа, иеромонахе Вятского Успенского Свято-Трифонова монастыря отце Клименте, приведены в работе П. Н. Луппова (в основном о переводческой деятельности). В недавнее время сведения о нём были собраны и опубликованы в обширной книге Е. В. Кустовой по истории этого монастыря.

В миру отца Климента звали Кириллом Кулевым. Ту же, довольно редкую, фамилию носил живший в 1830-х годах в уездном городе Слободском «его благородие» Никанор Петрович Кулев, дядя семинариста Фёдора Пинегина. В их роду почти все были духовного звания (подробнее – в 10-й главе). Отец Климент был вятчанин, родился около 1799 года, умер в 1853 году. В 1817 году завершил обучение в Вятском духовном училище, с 1820 года служил священником, в том числе в Балезинском приходе Глазовского уезда, где обитало много удмуртов. В Балезине затем священствовал и его сын Михаил. Монахом Успенского Трифонова монастыря отец Климент был в 1845–1852 годах. Заметно, что он отличался своевольным нравом. Он интересовался удмуртами и знал удмуртский язык. Принимал участие в организовывавшихся Библейским обществом переводах на удмуртский язык Священного Писания. В одном из документов отец Климент был охарактеризован как «достаточно знающий Вотский язык». В 1846 году его пригласили в качестве корректора печатного перевода Писания, который издавался в типографии Казанского университета, и он довольно долго находился в Казани. В сентябре 1852 года он и сам представил в Вятскую духовную консисторию подготовленный им перевод Евангелий от Луки и от Иоанна (правда, его рукопись так и не напечатали). А 12 июня 1848 года отец Климент сообщал, что ему поручено одним протоиереем собрать сведения о вотяках, которых он, дескать, и прежде любил, и ныне почитает «яко братьев во Христе любезных младенцев». Вот только из-за монашеских послушаний он не может по такому делу отлучаться[346]. Это заявление было сделано менее чем через месяц после получения письма от протоиерея Стефанова.

Получается, что и отправитель письма, и адресат служили (каждый в своё время) в Глазовском уезде, оба интересовались удмуртскими языческими обрядами, знали удмуртский язык. Похоже, что и по характеру они были кое в чём сходны – оба деятельные и пылкие. Вот разве что отец Иосиф получал от начальства только благодарности и награды за свои бурные, инициативные труды, а отец Климент за непокорство и дерзостность чаще бывал порицаем.

Итак, иеромонах Климент, готовясь собирать сведения о верованиях и обрядах удмуртов, называл тех «младенцами». Восприятие инородцев и иноверцев как непросвещённых детей – традиция давняя, укоренённая в христианстве. Публицист Петровской эпохи И. Т. Посошков был мирянином, но хорошо знал жизнь Церкви и весьма интересовался делами духовными. В трактате «Завещание отеческое» (писавшемся с 1712 по 1719 год), обращаясь к сыну, который, быть может, станет когда-нибудь архиереем, он указывал, как тому следует обходиться с инородцами-язычниками – чувашами, черемисами, вотяками, остяками, якутами, тунгусами, лопарями, самоедами и прочими «безграмотными людьми». Отдельно Посошков отмечал мордву, которая явно была ему лучше известна: «И аще случатся под властию твоею Мордва, то сии – яко младенцы; несть у них никакова закона…» («закон» – это, конечно, не государственные установления, а церковные). Посошков сам тут же указывал, что мордва отмечает некоторые православные праздники и приносит обеты Богу, Богородице, архангелу Михаилу, Николаю Чудотворцу. Однако они всё равно – сущие младенцы, ибо веры православной толком не понимают. И далее Посошков повторял, обобщая: «А наши иноверцы подобны несмысленным младенцам: идолам они не кланяются, и грамоте не разумеют, и закона себе никакова не имеют…» То есть языческого «идолопоклонства» у них уже нет, но и Святого Писания да истинного закона тоже пока нет. Даже «крестя, их надобно блюсти яко младенцов», предостерегая от общения с некрещёными собратьями[347].

Стоит вспомнить, что «младенцев», то есть детей и отроков, в те времена и у простолюдинов, и у высших сословий принято было содержать сурово, наказывать битьём за шалости и непослушание, а если уж обучать наукам и приличным манерам, то, как правило, без учёта интересов и склонностей каждого ребёнка. Кстати, в Санкт-Петербургской епархии в XVIII веке телесное наказание провинившимся дьячкам именовалось наказанием «отеческим»[348].

Очевидно, что при культивируемой христианской любви к подопечным правоверные наставники-миссионеры смотрели на них не иначе как сверху вниз. И запросто могли, ради спасения их душ, прибегать к разорению и уничтожению святынь. Что и делал отец Иосиф.

Такое двойственное отношение (стремление поучать, просвещать, но при случае и пригрозить) для кого-то из наблюдателей и исследователей может обернуться своей твёрдой, неуступчивой стороной, и тогда представляется, что христианизация даже в более или менее просвещённые времена (в середине и второй половине XIX века) – это процесс насильственный, искоренявший самобытность, приводивший к обрусению. С другой стороны, можно обращать внимание на то, что прямого физического насилия уже почти не бывало, что центральное правительство и руководители на местах желали через крещение и обучение русскому языку приобщать подданных к достижениям цивилизации.

Нам трудно понять, чем же это было на самом деле, если не учитывать такой вот самонастрой священников-миссионеров: коснеющие в невежестве язычники и полуязычники – наши младшие братья, их надо по-христиански любить, а потому следует просвещать светом истины и вести единственно верным путём к светлому будущему. Если ради благой цели необходимо применить давление, то так тому и быть. В конце концов, святые прошлых веков сурово выкорчёвывали языческие суеверия, а преподобный Трифон, вятский чудотворец, именем которого назван крупнейший в Вятском крае монастырь, согласно житийной легенде, просто взял да и срубил огромное дерево, которому поклонялись язычники. Отец Иосиф действовал подобным же образом.

Примечательна позиция преосвященного Нила (Исаковича) – выдающегося пастыря, который в 1835–1838 годах служил епископом Вятским и Слободским (и, как уже было отмечено, высоко ценил отца Иосифа). Затем он был переведён в Иркутск и занимался христианским просвещением «диких племён» Восточной Сибири, после чего стал архиепископом в Ярославле[349]. По признанию писателя Н. С. Лескова, именно Нил являлся прототипом того миссионера, что был главным героем известного лесковского рассказа «На краю света» (1875)[350]. Преосвященному Нилу свойственны пытливость исследователя, ревность миссионера, образованность, владение хорошим литературным слогом. Он сочувствовал тем «инородцам», кто, по его оценке, находился на грани выживания. При всём том в написанных им «Путевых записках преосвященного архиепископа Нила» имеется такое высказывание: «Народ, лишённый всякого понятия о достоинстве человеческой природы, движимый лишь скотскими побуждениями, способен ли к принятию высоких истин христианского вероучения…» По его убеждению, «пора номадам нашим начать исход, как из некоего Египта, из облежащего их мрака и идти во след народов, а паче Православной Руси, к нравственному, умственному и материальному преспеянию»[351] («отсталые племена» тогда обычно причисляли к кочевникам – «номадам»). Значит, не только вятские священники считали, что с удмуртами нужно поступать строго, но также сам руководитель – епископ Вятский и Слободской. В общем, с ними надо, как с младенцами, для их же собственной пользы.

Подозрительные места

За пару месяцев до письма отца Иосифа иеромонаху Клименту, в марте 1848 года руководство Вятской епархии получило программу Русского географического общества, предусматривавшую сбор сведений об удмуртах. Задача была поручена двум протоиереям, «инородческим миссионерам» – тому самому Иосифу Стефанову из Глазова и Стефану Шубину из села Дебессы. Шубин вскоре закончил работу, в ноябре представив в епархиальную консисторию свою рукопись «Сведения о вотяках Вятской губернии». В консистории сняли копию, а оригинал отослали в Петербург. Эти материалы впоследствии использовались историками и этнографами. Стефанов же затянул выполнение, отговариваясь загруженностью. Похоже, что полноценный отчёт для Русского географического общества он не подготовил[352]. Однако теперь известно: он планировал-таки собрать сведения – тому порукой найденное в архиве письмо его знакомцу, отцу Клименту, иеромонаху из центрального монастыря епархии.

Среди прочего, отец Иосиф в своём письме просил Климента разузнать подробнее о трёх местах в Вятке и близ неё, причём делился собственными, весьма смелыми догадками. Он желал получить сведения «о колодце, бывшем пред Кафедральным Собором около кабака, который будто бы считался местопребыванием злого духа, лишь бы не Кереметя (“лишь бы” в смысле: едва ли не. –  В.К.); о событиях на том месте, где нынешняя свистопляска и где находится часовня – при спуске к перевозу возле публичного сада: это место также теперь признается гнездом злого духа; и о каком-то озере в лесу около Филейки ли, или около Халкидонова, куда ходят ныне вятчане с блинами, деньгами и тому подобным. Это также вотское мольбище»[353].

П.А. Анисимов. Вид зданий с главной торговой площади в г. Вятке. 1 802 (по изданию: Энциклопедия земли Вятской. Киров, 1 996. Т. 5. Ил. 1 1 7)

Отец Климент, получивший послание, вероятнее всего, подал его начальству, и оно оказалось в фонде Вятской духовной консистории. Видимо, Климент надеялся, что консистория издаст указ для сбора удмуртских этнографических и лингвистических материалов. Однако дело не заладилось. Консистория направляла во все стороны множество различных указов, в том числе по малозначительным поводам, но всё же для неё непривычно было бы выискивать в губернском центре – при кабаке да «пред Кафедральным Собором» – обиталища языческого злого духа…

Кафедральный собор. Вятка

Успенский Свято-Трифонов мужской монастырь. Вятка

Старинные открытки

Фотография Алексея Леонтьева

Успенский Трифонов монастырь

Фотография автора

Успенский Трифонов монастырь

Фотографии автора

Итак, Иосиф Стефанов утверждал, будто два места в центре города Вятки и ещё одно рядом с городом – это удмуртские языческие «мольбища», «кереметища». Почему он так решил, непонятно.

В письме отца Иосифа упомянут колодец. Из этого колодца и устроенного при нём бассейна жители центральной части города черпали воду. В 1835 году в Вятке имелось четыре публичных бассейна для водоснабжения[354]. Сохранился датированный 1802 годом рисунок семинариста П.А. Анисимова «Вид зданий с главной торговой площади в г. Вятка». Там на противоположной от кафедрального Троицкого собора стороне площади изображён колодец и перед ним обширный бассейн (заполнявшийся водою этого колодца), через который перекинут проезжий мост (см. здесь на с. 211)[355]. Стало быть, отец Иосиф полагал, что много столетий тому назад, до появления здесь православных русских людей, этот водный источник уже существовал и являлся частью удмуртского языческого святилища – кереметища. В наше время и следов источника не осталось.

Третья достопримечательность – «какое-то озеро в лесу» – располагалась уже за пределами города, и сам отец Иосиф не ведал, где именно. Он лишь указывал направление – на север, у сельца Халкидонова (сейчас Халкидоново среди городской застройки – это район площади Лепсе и улицы Лепсе) или же на окраине нынешнего города – на Филейке. Известно, что в XVIII–XIX веках это озерцо в труднодоступном болотистом месте называлось Нижним Потоком (либо просто Потоком и даже Потопом). Туда вятчане хаживали для поклонения в середине лета, на Петров день (а кое-кто – и в мае по старому стилю, при возвращении из паломничества в село Великорецкое к Николаю Чудотворцу), оставляли там предметы одежды, еду, деньги, умывались и обливались водой ради избавления от болезней. В первой половине XVIII века местные церковные власти, понуждаемые правительством, жестоко преследовали суеверов, приходивших с подношениями к некоему «богу» на Нижний Поток. Обрядовое хождение на Нижний Поток уже изучалось, и у нас нет сведений, которые могли бы указывать на удмуртские языческие корни этого поклонения[356].

Языческое гнездо

Обратим внимание на то место, которое обозначено отцом Иосифом так: «где нынешняя свистопляска и где находится часовня – при спуске к перевозу возле публичного сада». Там, по его убеждению, находилось «гнездо злого духа».

О Свистопляске и о старинной деревянной часовне Михаила Архангела на краю Раздерихинского оврага, где этот разгульный праздник начинался, многое известно. Свистопляска (более позднее наименование, во второй половине XIX и начале XX века – Свистунья) – проводившийся в городе Вятке календарный обряд весенне-летнего цикла, приуроченный к четвёртой субботе после Пасхи. Рассказывали, что в старину, несколько веков назад, вятчане, осаждённые врагами, призвали на помощь жителей Великого Устюга. Когда же те внезапно ночью появились под городскими укреплениями, вятчане приняли их за идущих на приступ врагов, вышли навстречу и перебили многих из своих союзников. А наутро, дескать, повинились, раскаялись, затем поставили на месте погребения союзников-устюжан часовню и стали ежегодно их поминать. Празднование Свистопляски начиналось с панихиды по «убиенным устюжанам» при часовне, близ Александровского сада, у Раздерихинского оврага[357] (этот овраг отцом Иосифом назван спуском к перевозу через реку Вятку). В XIX веке это был центр города, примерно в полукилометре от кафедрального Троицкого собора (где находился тот самый колодец, тоже заинтересовавший отца Иосифа). После панихиды на протяжении нескольких дней по городу раздавался свист: звучали специально изготовленные к празднеству свистульки. Люди закупали десятки круглых глиняных «шарышей» и закидывали их в овраг. Разворачивалась ярмарка – знаменитые дымковские игрушки делались из глины в заречной гончарной слободе Дымково как раз к Свистопляске. Народ буйно веселился.

Обрядовые действия на Свистопляске, в том виде, как она проводилась в XIX веке (о времени более раннем у нас нет достоверных сведений), выявлены и прослежены неплохо. Высказывалось немало гипотез о происхождении и значении этого обрядового действа[358], но, кажется, никто не сподобился привести аргументы в пользу того, что это место было некогда обиталищем некоего бога удмуртов-язычников.

Из письма непонятно, кем и почему «это место также теперь признается гнездом злого духа». Видимо, так решил сам отец Иосиф. В тогдашнем обиходе «злым духом» (а также дьяволом, сатаной, шайтаном) применительно к языческим либо недавно крещённым народам Поволжья и Приуралья было принято именовать Кереметя (в ином варианте по-русски – Керемета). Живший в России историк Герард Фридерик (Герхардт Фридрих, Фёдор Иванович) Миллер в первой половине XVIII века отмечал, что, согласно верованиям черемис (марийцев), кроме пребывающего на небе великого и благого бога, есть и «диавол, который жилище свое имеет в воде»[359]. В публиковавшейся несколько раз во второй половине XVIII века компиляции литератора, историка, фольклориста и этнографа М.Д. Чулкова «Абевега русских суеверий» о черемисах сказано: «Прародителем богов злых качеств почитают сатану (Шайтан), коего не собственным его называют именем, но словом Ио. Он живет, по мнению их, в воде и бывает особливо в самый полдень лих»[360]. Этот же текст, слово в слово, приведён у автора второй половины XVIII века, учёного и путешественника И. Г. Георги[361]. Несомненно, что именно к суждению Миллера (отразившемуся и у Чулкова) восходит соответствующее предложение в очерке «Вотяки и черемисы», опубликованном в газете «Вятские губернские ведомости» в 1838 году. Считается, что этот, не подписанный очерк (как и другой, помещённый там же и тогда же – «Русские крестьяне Вятской губернии») принадлежит перу сосланного в Вятку Александра Ивановича Герцена[362]. Характеризуя верования не вотяков, а черемисов, Герцен утверждал: «Злой дух Шайтан живёт в воде и бывает особенно зол в полдень»[363]. О «злом духе» вотяков Герцен тоже упоминал в этой работе: мол, те верят «более в злого духа, который, по их мнению, самовластно управляет жизнию людей»[364]. Впоследствии, в книге «Былое и думы», Герцен, делая примечание о вотяках, заметил: «Диавол (шайтан) почитается наравне с богом»[365].

Празднество Свистопляски начиналось при часовне над Раздерихинским оврагом. Уже Д. К. Зеленин, знаменитый этнограф и уроженец Вятского края, отмечал, что в том месте некогда располагалась городская скудельница (божедомка) – место, где закапывали, так сказать, невостребованные трупы (или, в соответствии с введённым Зелениным в научный обиход местным термином, «заложных покойников»). В 1990-х годах при археологических наблюдениях над дорожными работами было установлено, что там располагались коллективные захоронения в больших ямах, почти без погребального инвентаря[366]. Едва ли это воинская братская могила, о которой повествуется в красочном вятском предании, – скорее, и вправду похоже на скудельницу.

Глиняный шарик, найденный при археологических раскопах в 2012 году в центре Вятки (Кирова). Очевидно, такими шариками вятчане перебрасывались во время праздника Свистопляски

Фотография Алексея Кайсина

Очевидно, сложные отношения вятчан с обитателями Великого Устюга (и нередкие боевые столкновения, и переселение устюжан – например, в заречную слободу города Вятки Дымково) дали толчок к созданию предания о побоище. Подобные предания связывались также с некоторыми иными часовнями и местами старинных коллективных захоронений в центральных уездах Вятской губернии (где жили те русские, которые, собственно, определяли себя в качестве «вятских»). А к месту у Раздерихинского оврага этот сюжет оказался приурочен потому, что там издавна закапывали «заложных покойников», «убиенных» людей. И ежегодно служили по ним поминки.

В общем, как бы то ни было, но на удмуртское языческое святилище это совсем не походит.

Как теперь становится ясно, Свистопляска являлась не «пережитком язычества» (для такого заявления у нас просто-напросто нет оснований), а одним из народно-православных обрядовых празднеств. Она открывалась у часовни Михаила Архангела православной панихидой, которую проводили священники Пятницкой (Сретенской) церкви. Её дата определялась по пасхальному циклу. Она до весьма позднего времени (вплоть до первых послереволюционных лет) справлялась не где-нибудь в дремучем захолустье, а в городе, который был центром губернии и где с 1657 года располагалась архиерейская кафедра. У нас нет никаких данных, позволяющих предположить, будто все эти христианские элементы обрядности могли быть привнесены в ритуал, исходно языческий.

Значит, когда Иосиф Стефанов утверждал, будто там находилось «гнездо» языческого «злого духа», тем самым он конструировал очертания некоего архаического периода вятской истории. У него выходило, что и два других места неподалёку тоже оказывались языческими капищами. Язычество он проецировал на дорусское, аборигенное население – удмуртов, которым априори полагалось быть исконным населением этой местности. Именно с ними священник-миссионер, много работавший над их христианским просвещением, соотносил те обряды, которые, конечно, не вполне канонические, но всё же народно-православные. Истоки причудливых обрядов и обычаев у русского, давно уже христианизированного населения приписывались удмуртам. Так происходил психологически объяснимый перенос на «других» этой проблемы, тревожной и неудобной для православного священника, который был стойким, суровым борцом за ортодоксию.

Суждения православных миссионеров об удмуртской народной традиции грешили односторонностью. Эти деятели Церкви интересовались преимущественно тем, чем им было сподручнее заниматься в их профессиональном служении – всевозможными языческими «капищами», «мольбищами», «кереметищами».

Раздерихинский овраг и река Вятка Проводы иконы Николая Великорецкого из г. Вятки в село Великорецкое

Лев на воротах. Вятка (Киров). XIX век Фотография Анатолия Тинского, 1967 Центральный гос. архив Кировской обл. Ф. Р-3922. Оп. 1. Д. 884. Л. 36

Удмурты священникам-миссионерам представлялись младенцами, которых надлежало воспитывать решительно и целенаправленно. Мнение же самих «младенцев», условия их жизни, особенности их мировосприятия в расчёт не принимались. При такой обстановке стало возможным в 1892 году официальное обвинение против группы крещёных удмуртов из села Старый Мултан, которых решили уличить в человеческом жертвоприношении некоему языческому богу (подробнее о «Мултанском деле» – в следующей главе этой книги).

Пройдёт несколько десятилетий – развалится империя, рухнет официозное православие. И в 1920-х годах забурлят вчерашние «инородцы», определяя свой собственный путь – вовсе без учёта прежних форм усердно навязывавшейся им ортодоксальной религиозности.

Глава 13

Священник Блинов и человеческие жертвоприношения

Изучая языческий культ. Зверское преступление. В Академию наук для премирования. Инквизитор в рясе и священная корова. Рукопись из музейной библиотеки. Без гнева и пристрастия? Важные открытия священника. Позиция Владимира Короленко. Виноват эволюционизм? Как помочь «вымирающим инородцам». «До боли жаль…»

В конце XIX века Россию всколыхнуло так называемое Мултанское дело. Группу удмуртов из села Старый Мултан Старо-Трыкской волости Малмыжского уезда Вятской губернии обвинили в принесении в жертву человека по языческому обряду. Началась череда судебных процессов.

Изучая языческий культ

Священник Николай Николаевич Блинов (1839–1917; дата смерти – по старому стилю) много писал на самые разные темы. Он интересовался этнографией и хорошо знал жившие в Вятской губернии народы. Сразу после окончания Вятской духовной семинарии в 1861 году, Блинов стал служить в селе Карсовай Глазовского уезда, находившемся в глухом и бедном уголке губернии, где жили удмурты и коми-пермяки (по принятой тогда терминологии – вотяки и пермяки). Затем был священником в Сарапуле и в Елабужском уезде, то есть в тех местах Вятской губернии, где обитали удмурты. Задолго до окончания всех своих трудов этот деятельный церковнослужитель, писатель, педагог-просветитель удостоился обширных благожелательных статей в «Критико-биографическом словаре русских писателей и учёных» С.А. Венгерова, «Большой энциклопедии» под редакцией С. Н. Южакова (при участии П. Н. Милюкова) и в «Энциклопедическом словаре», издававшемся Ф.А. Брокгаузом и И.А. Ефроном. Показательно, что молодой этнограф и филолог Д. К. Зеленин в своём путеводителе по Вятско-Камскому краю именно о Блинове, жившем тогда в уездном городе Вятской губернии Орлове, написал больше, чем о ком-либо из иных знаменитых земляков. И написал весьма сочувственно. Даже о явно неудовлетворительной гипотезе, которой придерживался Блинов (её многие тогда критиковали), будто вотяки исходно были буддистами, у Зеленина сказано деликатно: «…Это мнение требует ещё проверки и дальнейшего изучения»[367].

Николай Николаевич Блинов

Блинову принадлежит небольшая книга «Языческий культ вотяков»[368]. Цензурное разрешение последовало в Москве 28 марта 1898 года. Осенью того года Блинов уже надписывал и дарил книгу.

Её заглавие несколько шире содержания. Автор не ставил своей целью подробно и всесторонне рассмотреть традиционные обряды и верования удмуртов. Ведь написана эта книжка была в связи с печально известным Мултанским делом.

Зверское преступление

Когда 5 мая 1892 года неподалёку от Старого Мултана нашли обезображенный труп русского нищего Конона Матюнина, то сразу всплыли прежние слухи о таинственных языческих обрядах. К примеру, в 1850 году чиновники из Сарапульского уезда сообщали, будто вотяки приносят тайные жертвы в своих капищах, причём свидетелей этому нет, и что именно там делается, неизвестно. А из Нолинского уезда доносили, в общем, о том же: вотяки, хоть и крещёные, скрытно приносят жертвы, а в чём суть их языческих обрядов, узнать нельзя[369]. Короче говоря, с потаёнными ритуалами этих полуязычников ничего не ясно, но подозревать можно всякое…

В 1892 году власти занялись зверским убийством всерьёз. Подозрение пало на местных вотяков. Правда, жители Старого Мултана и соседних деревень – удмурты и тем более русские – числились православными. Но все те, которые готовы были поверить в виновность вотяков, допускали, что крещение вятских инородцев было формальным, и они втайне продолжали следовать неким древним, кровавым языческим обрядам.

В те самые весенние и летние дни 1892 года, когда после обнаружения обезглавленного, изуродованного трупа набирало обороты Мултанское дело, тамошние священники с благочинным, а затем члены епархиальной консистории разбирались с иным делом. Двое мужиков расположенной поблизости от Старого Мултана деревни Удугучин решили объявить купленную «у живописца в селе Мултан» икону Космы и Дамиана чудесно явленной, надеясь этим привлечь православных паломников и получить средства для строительства церкви[370]. Церковь в Удугучине стали возводить как раз в мае 1892 года. Как бы то ни было, но строительство нового храма и заинтересованность местных жителей указывают на то, что эта местность отнюдь не была дремучим краем, где по старинке практиковались бы кровавые обряды.

Александро-Невский собор. Вятка. Середина XIX века

Следственные действия и судебные разбирательства шли с 1892 по 1896 год. На двух судебных процессах (в 1894 году в Малмыже и в 1895 году в Елабуге) семеро из десяти мултанских удмуртов были признаны виновными в убийстве. Эти приговоры отменялись Сенатом из-за явных нарушений процедуры. А третий процесс (в 1896 году в Мамадыше) завершился оправданием подсудимых[371].

Мултанское дело взбудоражило русское образованное общество. Казалось невероятным, чтобы в просвещённом XIX веке в европейской части страны, где уже веками действовала Церковь, поддерживаемая всей мощью государства, могли сохраняться человеческие жертвоприношения. К тому же многие не слишком различали человеческие жертвоприношения и ритуальный каннибализм. Люди принимались обсуждать принесение в жертву человека и тут же сворачивали на некие обряды пожирания человеческой плоти. Ужас, отвращение, стыд…

На трёх судебных процессах разбирались не только криминалистические подробности, но также вопросы этнографии, мифологии, фольклора удмуртов. Некоторые учёные полагали, будто в их фольклоре и мифологии содержатся недвусмысленные указания на приемлемость принесения человеческих жертв (в исключительных обстоятельствах), причём не только в далёком прошлом. Среди них оказался крупнейший знаток финно-угорских народов России, профессор Казанского университета Иван Николаевич Смирнов (1856–1904).

Когда Блинов писал свою книгу, исход дела был неясен. Блинов в принципе допускал: у удмуртов, даже в самом недавнем прошлом, существовали-таки человеческие жертвоприношения. Он склонялся к мысли, что изуродование трупа могло быть следствием ритуального убийства.

На обложке и на титульном листе книги, рядом с обозначением автора: «Свящ. Николай Блинов» – отмечены его научные заслуги: «действительный член Императорского Русского географического общества, почётный член Нижегородского и действительный член Вятского статистических комитетов». Очевидно, Блинову было важно сразу же заявить о себе не только как о способном к морализаторству носителе духовного сана, но и как о настоящем, строгом учёном, который умеет собирать и рационально оценивать доказательства того или иного выдвигаемого положения. В своих воспоминаниях он признавался, что придавал этой книге большое значение[372].

В Академию наук для премирования

В петербургской Библиотеке Академии наук, где я как-то раз заказал книгу Блинова, мне принесли экземпляр, на титульном листе которого значился автограф: «В Императорскую Академию Наук. Почтительнейшее приношение, на рассмотрение, и если труд достоин – премирования. От Николая Блинова священника в городе Орлове Вятской губернии. 1898 г. Ноября 2 ч[исла]»[373].

Стало быть, Блинов незамедлительно направил свою работу в Императорскую Академию наук на соискание какой-то премии. Большинство значимых премий в тогдашней России распределялось именно Академией наук[374]. Прежде того Блинов уже получал награды за свои печатные труды. Императорское Русское географическое общество присудило ему бронзовую медаль за статистическое исследование о «движении народонаселения» в Карсовайском приходе Глазовского уезда. А Министерство государственных имуществ наградило его золотой медалью за вышедшую в 1895 году в Вятке серию брошюр «Сельская общественная служба». Однако за книгу о язычестве вотяков Блинов никакой награды не получил. Подаренный экземпляр передали в академическую библиотеку.

На какую премию мог претендовать Блинов? Статусным учёным он не был. Однако среди его многочисленных публикаций есть не только религиозно-беллетристические сочинения и учебные пособия. У него имелись такие работы по статистике и этнографии, которые вполне могли быть расценены как публикации научные. Надо полагать, Блинов рассчитывал получить премию имени графа Д.А. Толстого. Дмитрий Андреевич Толстой (18231889) был известным государственным деятелем, министром народного просвещения, министром внутренних дел, а в конце жизни – президентом Академии наук. Премия была учреждена в 1882 году и выплачивалась из процентов с основного капитала, поступившего в ведение Академии. Денежную премию в 800 рублей и золотую почётную медаль (ценностью в 300, 250 или 150 руб лей) присуждали раз в три года за труды, относившиеся ко всем тем отраслям наук, что входили сферу деятельности Академии. При этом на соискание Толстовских премий принимались только такие работы, которые ещё не были отмечены какой-либо иной академической премией и издавались не за счёт правительства и не на средства академий, университетов и учёных обществ России.

Подготавливая своё сочинение, Блинов действовал как частное лицо. Его книжка печаталась уж точно не на средства правительства, академий либо университетов. Этнографические исследования (именно к этому направлению относилась монография Блинова) считались важной составной частью российской науки, они активно поддерживались Императорской академией наук.

Автограф наводит на мысль, что Блинов весьма высоко оценивал собственные достижения по этнографии и мифологии удмуртов, рассчитывая, что его сочинение вполне достойно премирования.

Инквизитор в рясе и священная корова

К примеру, в статье о Блинове, подготовленной к его юбилею, краевед А.Л. Рашковский счёл нужным заметить: «Не может вызвать одобрения и деятельность Николая Николаевича (Блинова. –  В.К.) в знаменитом мултанском деле, где он выступал на стороне обвинения. Даже после того, как Владимиру Галактионовичу Короленко при поддержке многих видных российских деятелей удалось добиться оправдания вотяков, Блинов несколько лет продолжал высказывать в печати мысль о возможности человеческих жертвоприношений со стороны обвиняемых. Трудно понять такое упорство, но это было»[375]. Можно подумать, будто Блинов присутствовал на суде среди обвинителей! В действительности он лишь высказывал свои наблюдения и предположения, устно и печатно, да преимущественно уже после процесса. Сформировавшееся в советское время мнение, будто бы Блинов выступал экспертом на первом суде, где доказывал, что удмурты в недавнем прошлом практиковали ритуальный каннибализм, опровергал ещё М. И. Буня, написавший книгу о связях Короленко с Удмуртией[376]. Видимо, подлый слух был запущен удмуртским чекистом и литератором Михаилом Петровым (1905–1955) – автором крайне тенденциозного романа «Старый Мултан» (1952)[377]. И ещё: Блинов никогда не заявлял, что именно эти подсудимые зарезали человека – по его предположению, среди удмуртов человеческие жертвоприношения в недавнем времени могли-таки случаться, однако он был уверен, что в убийстве нищего привлечённые к суду крестьяне невиновны.

В общем-то, подобные суждения о Блинове объяснимы – это инерция восприятия. В советское время его личность рисовалась самыми чёрными красками. Дескать, этот мракобес и клерикал проводил в жизнь установки реакционных церковных и правительственных кругов, стремясь подчинить удмуртский народ оболванивающему влиянию православия, чтобы принудить к покорности и заглушить освободительные порывы.

Писатель и публицист В. Г. Короленко на втором и третьем судебных процессах был журналистом, а затем и общественным защитником обвиняемых удмуртов. Он приложил много усилий, чтобы донести до широкой публики свои впечатления о вопиющем, по его мнению, произволе и беззаконии во время следствия и на суде. Короленко в советские времена считался персонажем положительным – писателем-демократом, а его позиция в Мултанском деле стала краеугольным камнем такой репутации. Роль защитника угнетённых даже перевешивала в глазах советского официоза резкие антибольшевистские суждения, высказывавшиеся им сразу после красного переворота. При этом нередко противопоставляли позицию Короленко суждениям тех учёных и священнослужителей, кто выступал на стороне обвинения или хотя бы смел публично обсуждать вопрос о том, не случались ли изредка по глухим углам человеческие жертвоприношения.

Развивая установки Короленко и доводя их до крайностей, принято было, сочувствуя обвинённым, клеймить позором государство («самодержавие», «царизм») и Церковь. Началось это в первые же годы советской власти. Прекрасный знаток удмуртов, историк П. Н. Луппов, хорошо знакомый с покойным тогда уже Короленко, написал брошюру, где последовательно и дотошно излагал ход Мултанского дела и полемику в печати. К брошюре, без согласования с автором, было предпослано введение некоего В. Максимова с директивными установками – как следует всё оценивать. Комиссарским тоном, косноязычно обвинял он царский режим; твердил, что дело было сфабриковано на самом верху; указывал истинные цели организаторов (конечно же, гадкие)[378]. Известный борец с религией Е. Ф. Грекулов заклеймил Блинова «инквизитором в рясе», «мракобесом в рясе»[379]. Показательный пример обнаруживается в книге Л. С. Шатенштейна о Мултанском деле. Перечислив благородных защитников удмуртского народа: В. Г. Короленко, А. Ф. Кони и прочих, – он начертал: «Их противниками были известный своими реакционными взглядами профессор Казанского университета этнограф Смирнов, священник Блинов и другие»[380]. В отличие от «защитников», уважительно поименованных, «противников» пропечатали и припечатали без инициалов – в стилистике партийно-чекистских документов. Суровы, безапелляционны утверждения и в книге советского юриста, специалиста по судебной экспертизе: это был «политический процесс, в котором царский произвол и беззаконие слились в преследование инородцев, что имело для самодержавия свой политический смысл и свою гнусную цель – сеять раздор в народе, натравливать на религиозной и иной почве одну нацию на другую»; «с самого дна поднимала царская клика тёмные силы реакции, невежества»[381]. Видимо, автор – не слишком хороший юрист, раз он, не приводя никаких доказательств, сразу определил, «кому выгодно», и чуял, кого следует заклеймить. Но поскольку он всё же судебный эксперт, то вот его версия событий: дело неясное, однако возможно, что страдавший эпилепсией нищий упал, расшиб голову и умер, а уж чудовищные манипуляции с мёртвым телом проделывали те слуги режима, которые решили устроить провокацию. Конечно же, это провокация!..

К сожалению, такого рода упрощённые трактовки прослеживаются и в современной историографии. В обобщающей книге, вышедшей уже в XXI веке, Мултанское дело описано так, будто на дворе всё ещё 1930-е годы. О Блинове там сказано: «Однако в лице “учёного” попа Н. Н. Блинова официальная церковь встала на защиту инквизиционных методов обвинения. Короленко снова выступил в печати, разоблачая изуверов в рясах, помогавших изуверам в мундирах»[382]. А в Удмуртии к столетию завершения Мултанского дела были проведены конференции и по их итогам выпущены два сборника, сравнение которых демонстрирует различные подходы к оценке давних событий. Один, ижевский, во многих статьях откровенно и вполне по-советски тенденциозен, а в другом, вышедшем в Глазове, сделана-таки попытка отказаться от замалчивания неудобных для местных авторов фактов и хотя бы поставить вопросы для научного обсуждения[383]. По словам историка из Удмуртии Е. Ф. Шумилова, работы которого противостоят традиционно-советскому направлению в понимании и осмыслении тех событий, «…Мултанский миф – неприкасаемая “священная корова” удмуртской историографии»[384]. Характерно, что это опубликовано в сборнике, который вышел не в Удмуртии, а на Вятке.

Вятские же историки пишут о Блинове вполне сочувственно, но только не в связи с Мултанским делом. Очевидно, нашим современникам непросто совместить симпатичную личность доброго и честного пастыря, который нередко терпел опалу от косных церковных руководителей, с тем мрачным типом, что решил публично бросить удмуртским крестьянам обвинение в человеческих жертвоприношениях.

Пожалуй, самой важной работой о Блинове до сих пор остаётся очерк известного краеведа и библиофила Евгения Дмитриевича Петряева (1913–1987), вошедший в одну из глав его книги 1970 года[385]. Глава эта называется «Скромные деятели». Петряев использовал неопубликованные письма Блинова[386]. Важно, что и в частных письмах Блинов предстаёт человеком в высшей степени благородным, который ратует за просвещение, искренне сочувствует удмуртскому народу. Петряев даже в условиях жёсткой провинциальной цензуры сумел отметить эти качества священника. По его словам, «нет никаких оснований сомневаться в самых добрых намерениях Блинова»[387].

Рукопись из музейной библиотеки

Автограф Блинова имеется на составленном им «адресе-календаре» уездного города Сарапула из библиотеки Кировского областного краеведческого музея[388]. Эту брошюру он надписал: «Глубокоуважаемому Николаю Александровичу Спасскому. Николай Блинов». Н.А. Спасский (1846–1920) – известный вятский краевед, статистик, историк, редактор[389].

В библиотеке музея находится и несколько экземпляров той самой книги «Языческий культ вотяков». Что важно: там же хранится и рукопись этой книги Блинова, с поправками и дополнениями[390].

Принято считать, что книга Блинова была подготовлена к печати ещё до завершения всех судебных заседаний, но Короленко посоветовал отложить публикацию. Когда же в 1898 году она была, наконец, напечатана, Блинов выслал её Короленко[391].

Анализ музейной рукописи показывает, что её доделка проводилась в 1897–1898 годах, но это не окончательный вариант – не тот, который был направлен в типографию. По всем признакам, текст, имеющийся в нашем распоряжении, итоговым так и не стал. Похоже, что с этой рукописи затем была сделана более аккуратная писарская копия, со всеми уточнениями.

Выходит, что если Блинов набросал некий текст ещё в 1895 году, то это было далеко не то же самое, что впоследствии вышло из печати, и даже не то, что содержится в рукописи из краеведческого музея. Теперь ясно, что Блинов работал над книжкой долго, несколько лет, всё возвращаясь и доделывая.

В рукопись между листами 59–60 вложена и приплетена вырезка (вероятно, из славянофильской газеты «Русь», выходившей в 1880–1886 годах) с публикацией, где пересказаны три архивных дела о людоедстве у народов Сибири в конце XVIII – начале XIX века. Рядом, на отдельном листке – две сделанные рукою Блинова выписки про случившееся в Малмыжском уезде: о найденном безголовом трупе и о потерявшихся детях. А при 64-м листе вложен и приплетён небольшой кусок газеты, на котором помещено начало заметки под заголовком «Судебная хроника». В ней со ссылкой на «Волжский вестник» говорится о «столкновении» в казанском суде обвинителя и защитника на процессе над четырьмя чувашами, обвинявшимися в разрытии могилы из суеверных побуждений. Всё такое было важно для Блинова.

Без гнева и пристрастия?

Если сравнить рукопись с опубликованным вариантом, можно выявить те части текста, которые остались не напечатанными. На листе 15 есть отрывок текста, заключённый в квадратные скобки, который не был сохранён в печатном варианте книги. Тут Блинов рассуждал умозрительно. Указав на скрытность вотяков, он заявил: «Вот почему, не располагая “положительными” фактами отрицательного характера, имея, напротив, определённые сведения известного рода, при всём желании нашем “не верить” в действительность жертвоприношений, мы не решаемся не признавать возможность их». Косноязычие, видимо, стало результатом попытки высказаться как можно деликатнее. И всё же главное понятно: твёрдо установленных фактов человеческих жертвоприношений нет, но нет и очевидных опровержений этого. А значит, ритуальные убийства могут случаться. Подозревать вотяков можно и нужно! Логика небезупречна… И следом: «А это обязывает нас высказать своё мнение открыто. Нет ничего легче, как “замолчать” народный говор. Но какой и кому может быть интерес предоставлять свободно циркулировать верным или неверным толкам и в то же время избегать печатной гласности, из-за того только, что в “литературе нет указаний” или что в архивах не нашлось “дел” и т. п. По нашему мнению, всякое (подчёркнуто автором. –  В.К.) подозрение в жертвоприношении должно быть выведено на свет божий; тогда только, шаг за шагом, будет выясняться истина в том или другом смысле, т. е. за или против возможности человеческих жертв. Частному лицу трудно заручиться обширным материалом; приходится довольствоваться тем, что возможно узнать, не оставляя своего места, не располагая экспедиционным способом исследования. Тем не менее мы надеемся дать много нового материала по вопросу о сущности вотской, языческой религии, о жертвоприношениях, в том числе и человеческих, и проч. Предварительно, впрочем, скажем несколько слов в виде самозащиты, предполагая, что наши замечания могут вызвать подозрение (лицемерное) в намерении “опорочить целую народность” и проч.».

Далее, на листах 15–17 – длинный пассаж, где говорится, что следует с доверием относиться к присяжным заседателям из местных жителей, которые уже дважды выносили обвиняемым обвинительный приговор. Они, мол, не стали бы просто так брать грех на душу. Да и знают они вотяков лучше, чем «лица посторонние, хотя последние считают себя в решении вопроса компетентнее всех других, проживших весь свой век в местности, населённой вотяками». По словам Блинова, «компетентность же эта зиждется не на основательном научном знакомстве с действительною жизнью вотяков, а только на отсутствии официальных данных и указаний в этнографической литературе». Кажется, тут можно уловить намёк на то, что сам-то он, приходской священник, даже не располагая возможностью «экспедиционного» изучения «вотской религии», всё же сумел провести научное ознакомление с её истинной сущностью. Блинов провозглашал: «Итак, становясь под эгиду суда присяжных двух судебных сессий, мы представляем на суд общественный то, что знаем – не по Мултанскому делу – а вообще о жертвоприношениях, в том числе и человеческих, минувших лет. За отсутствием “виновных” (за давностию лет) мы можем рассуждать sine ira et studio» (лат. «без гнева и пристрастия»).

Важные открытия священника

В начале, вслед за первым листом рукописи идут два непронумерованных листа, за которыми следует много набело переписанных листов с нумерацией, начинающейся снова с единицы. А на этих двух, заполненных только с лицевой стороны, помещено четыре абзаца текста. Прошедшее время глагола в первом же предложении допускает вероятность того, что этот отрывок предназначался для заключения книги. Но, судя по тому, что он вложен в начало рукописи, это всё же часть введения. Кроме того, автор именно во введении мог так интриговать открывшего книгу читателя: дескать, я обнаружил, что верования вотяков происходят от некой известнейшей религии, а от какой – смотри дальше. На этих двух листах имеются карандашные исправления. И ещё: первый и третий абзацы перечёркнуты вертикальной карандашной линией, а в последнем абзаце каждая строка зачёркнута, причём теми же чернилами, которые использовались для письма. Видимо, последний абзац был отвергнут автором сразу по написании, а два других – уже после, при перечитывании.

Сопоставление с напечатанным тестом книги показывает, что даже тот единственный абзац, что не был перечёркнут Блиновым, не вошёл в окончательный текст. То есть всё на этих двух листах оказалось отвергнутым. Тем не менее стоит это прочесть: уж очень оно показательно.

«Задача настоящего исследования состояла в том, чтобы, не вдаваясь в рассмотрение частностей быта вотяков и обрядности всех “молений”, проникнуть в сущность языческих верований и определить отношение последних к религиям уже известным.

Изучение морально-бытовой жизни и характерных особенностей культа, шаг за шагом, привело автора к важным открытиям: он имел возможность узнать о верованиях вотяков в старших языческих богов, остававшихся неизвестными прежним исследователям, и уловить преобладающие мотивы в ритуалах жертвоприношений. В связи с этим, приняв во внимание особенности общественной и семейной жизни вотяков, автор получил достаточные основания для объяснения происхождения “вотской веры” от одной из наиболее распространённых в мире религий. Основные положения этой религии оказали наиболее важное культурное влияние на склад общинной жизни, на духовное развитие всего племени и на усвоение вотяками своеобразных поверий о богах, о мире, судьбе и личном счастии.

Когда наблюдения и заключения автора будут признаны правильными и получат практическое значение, позволительно надеяться, [что] для нескольких сот тысяч вотяков откроется заря истинно-христианской жизни; так как современное положение полу-христиан полу-язычников не соответствует достоинству культурной страны: новая постановка высокого дела просвещения целого племени несомненно даст самые плодотворные результаты.

Специалисты по изучению востока, познакомившись с полученными на месте любопытными данными, может быть, обратят большее внимание на народность, через тысячелетия сохранившую следы древнейших верований, отразившихся в бытовых особенностях жизни современных нам инородцев».

Итак, Блинов называл свою работу исследованием. Он знал, что сделал «важные открытия». Надеялся, что обнаруженные им пережитки буддизма у вотяков по-новому осветят тёмные закоулки истории, а также помогут делу христианского просвещения инородцев.

На 14-м листе рукописи есть кусок текста, заключённый в скобки (вроде как вставка-примечание) и затем перечёркнутый карандашом. Он тоже не вошёл в книгу. Это призыв к учёным сообществам из Петербурга, Москвы, Казани всерьёз исследовать то, что изучает сам автор, а именно тайные жертвоприношения вотяков: «Снаряжаются экспедиции в Центральную Азию; Вятская же губерния так близко, что никакого труда не представилось бы отправиться нескольким учёным, но не для стремительного объезда и собирания сведений на лету, а чтоб прожить лето (“на даче” или в качестве ходатая, доктора, писаря) в нескольких сёлах, в районе вотяков, хотя бы только Малмыжского и Елабужского уездов, где “дичи” языческой сохранилось более, чем в Сарапульском и Глазовском уездах».

Может, и правильно, что Блинов не стал вносить в окончательный текст книги горделивые слова о «важном открытии» и призывы к востоковедам. Ведь его сочинение – по всем признакам дилетантское. Невозможно согласиться с тем, что Блинов – «блестящий, высококвалифицированный исследователь»[392]. Предпринятое им вторжение в этнографию и мифологию оказалось несостоятельным. Точнее, пока он выступал собирателем этнографических сведений, его заметки имели смысл. Когда же он решил самостоятельно осмыслить известные ему факты, слухи и фольклорные тексты, открыть глаза учёным и широкой публике на буддизм вотяков и одновременно – на их морально-религиозную непросвещённость, доходившую до человеческих жертвоприношений, дело кончилось большим конфузом. Так был скомпрометирован благородный порыв хорошего человека. И что ещё хуже – это сыграло против тогдашней науки и против истины, с такими сложностями устанавливавшейся в суде. Это стало ещё одним поводом для раскола между авторитарным государственно-полицейским аппаратом и образованным обществом, которое, не вдаваясь в частности, готово было заклеймить Блинова и других – тех, что, дескать, подыгрывали ненавистным властям.

Спасский собор. Вятка. Вторая половина XVIII века

Вятское духовное училище. 1830-е годы

Позиция Владимира Короленко

Следует уточнить взгляды того, кого принято считать непримиримым оппонентом Блинова, а именно Короленко. Когда Короленко начал знакомиться с обстоятельствами разыгравшейся в Старом Мултане трагедии – сперва по присланным ему документам, потом уже на местах, в Казанской и Вятской губерниях, – он составил твёрдое убеждение в непричастности обвинённых. Короленко полагал, что человеческих жертвоприношений у удмуртов уже не бывало. Очевидно, знакомство с образом жизни удмуртов-земледельцев Глазовского уезда во время его вятской ссылки не давало никаких поводов к такого рода подозрениям. В письме своим домашним 3 октября 1895 года он прямо заявлял: «…В действительности, кроме самих вотяков никакой жертвы не было…» А 19 октября 1895 года в письме Н. Ф. Анненскому уточнил свою гражданскую позицию: «…Здесь, в дальнем углу приносилось настоящее жертвоприношение невинных людей – шайкой полицейских разбойников…»[393]

Скажем определённо: это мнение Короленко подтвердилось на итоговом судебном процессе и – что ещё важнее – оно, как полагает большинство современных учёных, верно и с точки зрения научно-этнографической. Однако убеждённость Короленко основывалась прежде всего на его давно сложившихся демократических убеждениях и эмоционально-личностном восприятии полицейского произвола. Известно, что во время вятской ссылки Короленко держался стойко и бескомпромиссно. Допустим, повод для конфликта молодого ссыльного с полицейским начальником в городе Глазове был, в общем-то, не слишком серьёзен, однако Короленко предпочёл не идти на уступки, продолжал выдвигать требования даже к губернатору и в ответ получил распоряжение перебраться на жительство в Бисеровскую волость Глазовского уезда – отдалённейшую, глухую и слабозаселённую северо-восточную часть губернии. Так что у него были основания видеть в Мултанском деле всего лишь полицейское насилие над беззащитными «инородцами».

Кроме того, Короленко был человеком чувствительным и нервным. В частных письмах он весьма резко, безоглядно отзывался об экспертах, приглашённых стороной обвинения. Его выступление на итоговом процессе прозвучало очень эмоционально, под конец он даже разрыдался и покинул зал заседаний. А после победного завершения Мултанского дела у него обострилась болезнь сердца, возникло сильнейшее нервное расстройство, и он много лет страдал бессонницей.

Илья Репин

Портрет писателя В.Г. Короленко 1912

Правота Короленко была скорее нравственной, а не формально-юридической. Едва ли он считал нужным всерьёз рассматривать этнографические аспекты. Короленко исходил из своего гражданского неприятия полицейщины и всякого угнетения. Разбирая обстоятельства дела, он выступал более как критик построений своих оппонентов. Именно в критике стороны обвинения да в нравственной оценке творившегося произвола он был силён, убедителен, прав. Образец его журналистской риторики таков: «…И мне хочется крикнуть: нет, этого не было! Нет, наше отечество свободно от каннибализма накануне XX века, нет, рядом с христианскими храмами не совершаются человеческие жертвоприношения!..»[394]

Между тем Короленко в глубине души готов был согласиться: удмурты могли приносить человеческие жертвы: в прошлом – несомненно, да; в недавнем времени – тоже, но только при исключительных обстоятельствах. Вот его слова из письма к В. М. Соболевскому осенью 1895 года: «Возможно, что это всё-таки убийство с суеверной целью. Бывают вспышки паники, страсть, когда в толпе мгновенно оживают пережитки зверя».

Эту мысль он иной раз высказывал и печатно, оговариваясь, что столь дремучей дикости немало и в русском народе: «И в христианской деревне много тьмы и невежества: у нас есть лешие и ведьмы, в наши глухие деревушки залетают огненные змеи, у нас приколачивают мёртвых колдунов осиновыми колами к земле, у нас убивают ведьм. В Сибири ещё недавно убили мимо идущую холеру, в виде какого-то неизвестного странника. “Холера” умерла, как умирает обыкновенный человек, пришибленный ударом кола, а убийцы… осуждены судом…»[395]

Короленко не раз подчёркивал, что ритуальный каннибализм и, с другой стороны, жертвоприношение с пролитием крови (обычное для удмуртов принесение в жертву животного) – далеко не одно и то же. В том же письме Соболевскому он пояснял: «Я стою на том, что язычник, приносящий кровавую жертву, и язычник-каннибал – два совершенно различные антропологические (или по крайней мере культурные) напластования, отделённые столетиями. Выражаясь символически – между ними приблизительно такое же расстояние, как между жертвоприношением Авраама (концом человеч[еской] жертвы) – и принесением Марией в иерусалимский храм двух голубей после рождения Христа»[396]. Или в другом письме, к Н. Ф. Анненскому: «…Каннибализм есть такая же культурная формация, как бывают формации геологические»[397]. Другое дело, что, по мысли Короленко, у удмуртов, которые давно уже жили бок о бок с православными русскими людьми и занимались земледелием, не могла сохраняться древняя система регулярных человеческих жертвоприношений. В письме Блинову 18 января 1896 года он уточнял свою позицию: «Я убеждён, что человеческих жертвоприношений у нас нет, – в земледельческом населении. Вы думаете иначе. Но ведь, кроме невежества вотяков (а русские не невежественны!) и тёмных слухов – тоже ничего не приводите. Я полагаю, что с этим, во всяком случае, следует воздержаться до окончания дела. Слухами, тёмными и неопределёнными, – оно и без того переполнено». По его заключению (заметим, вполне справедливому), Блинов слишком уж доверял слухам и преданиям: «Основное требование юридической справедливости – не осуждать людей на основании слухов, потому что слухами даже о ведьмах и леших полнится земля и на основании слухов инквизиция сжигала колдунов и язычников на своих кострах»[398].

Сам Блинов, вспоминая, как он работал над своей книгой, заявлял, что опирался на циркулировавшие в народе суждения и представления о тайных удмуртских обрядах: «Всеобщее мнение мной и передано в книге…»[399] А что это такое, как не слухи?

Виноват эволюционизм?

Когда Короленко в письмах мимоходом упоминал о «формациях» и «напластованиях», то он имел в виду не общественно-экономические формации в марксистском смысле, а именно «напластования» – наподобие геологических слоёв и пластов. Заметно, что он разделял модные в то время в общественных науках, прямо-таки носившиеся в воздухе, эволюционистские теории. Развитие от низших культурных форм к высшим, более прогрессивным; напластования в культуре и быте; застрявшие в современности рудименты (пережитки) как осколки прошедшего, уже неактуального – всё это очевидные признаки эволюционизма второй половины XIX и начала XX века. Они напоминают собою некоторые марксистско-советские догмы, но потому только, что марксистская теория общественного развития стала, по сути, радикальной разновидностью эволюционизма. Краткое изложение этих взглядов и убеждений Короленко, показывающее, что он рассуждал в рамках теории эволюционизма, было высказано им в интервью «Петербургской газете» (1 марта 1896 года). П. Н. Луппов сожалел, что такой текст не был включён в полное собрание сочинений Короленко, и опубликовал его в своей брошюре[400].

Важно отметить, что и священник Блинов разделял веяния времени. Если внимательно читать его публикации и письма, то заметно, что он рассуждал в рамках той же системы координат:

прогрессивное развитие (духовно-нравственное, религиозное), «пережитки» и т. п. Вот разве что Блинов не слишком различал «каннибализм» и «кровавое жертвоприношение», а это различение было принципиальным для Короленко. Стоило бы, пожалуй, проводить разграничение даже между предполагаемым ритуальным каннибализмом и человеческим жертвоприношением как таковым (этого Короленко не делал; для него важнее было отделять ритуальный каннибализм от жертвоприношения животного). Каннибализм – крайне редкое в истории человечества явление, в то время как человеческие жертвоприношения в древности, особенно на грани первобытного варварства и цивилизации, – явление частое[401]. По-видимому, выбор слова «каннибализм» как термина (крайне неудачного) для обозначения предполагавшегося человеческого жертвоприношения (ведь нашли обезображенный труп без головы и некоторых внутренних органов) был обусловлен издавна применявшейся в церковной среде терминологией. Именно церковная лексика изобиловала неточными, с точки зрения современной науки, определениями вроде «каннибализм», «идолопоклонство», «двоеверие», «язычество». Они могли перениматься и тогдашней наукой (а термины «двоеверие» и «язычество», несколько переосмысленные, активно использовались и в советские времена). Такие термины в церковном употреблении восходили, в конечном счёте, к раннехристианским сочинениям и отражали впечатление от античного (и в целом, средиземноморского) политеизма. Иначе говоря, идолы – скульптурные изображения языческих богов – у древних греков, римлян, египтян, сирийцев, действительно, имелись. А когда подобные термины, выученные в семинарии или гимназии, применялись к соседним «инородцам», то создавалась ситуация искажённой оптики. Терминология, как и язык вообще, во многом определяет самую суть нашего мировосприятия. Если мы нечто обозначаем именно так, то в таком виде мы это и разглядим.

Потому приходится несколько критически относиться к работам американского историка Р. Джераси, автора монографии «Окно на Восток» – о национальной политике Российской империи второй половины XIX – начала XX века[402]. Разбирая и оценивая Мултанское дело, Джераси уделял особое внимание одному из экспертов, выступавших на стороне обвинения, – профессору И. Н. Смирнову. Анализируя в своих монографиях этнографические материалы о финноязычных народах, тот следовал эволюционистским схемам. По справедливому суждению Джераси, такой подход сам по себе вызывал искушение видеть в фольклорных и обрядовых «пережитках» следы человеческих жертвоприношений антропоморфным языческим божествам. А роль Смирнова, по его предположению, была настолько велика, что всё Мултанское дело «целиком вышло из его головы», и нет уверенности, что оно вообще состоялось бы, если он, специалист по всеобщей истории, не заинтересовался бы в своё время российскими инородцами[403].

Пожалуй, это крайность. Смирнов, действительно, очень увлекался теорией эволюционизма, находясь под влиянием построений Герберта Спенсера (и даже интересуясь марксистской теорией)[404]. Но при всём научном авторитете Смирнова, он являлся лишь одним из экспертов. Да и не только он допускал возможность того, что изуверское убийство было жертвоприношением. Джераси замечает: «…Представления о каннибализме и о человеческом жертвоприношении часто смешивались в ходе общественной дискуссии о мултанском деле»[405] – и такое смешение тоже во многом относит на счёт господствовавшей тогда эволюционистской моды.

Но главное, что не только профессор Смирнов, но и священник Блинов, и литератор Короленко – все они размышляли и действовали в соответствии с эволюционистской парадигмой. А ведь Короленко приходил к совершенно иным выводам, чем Смирнов или Блинов. То есть кто-то из общей идеи эволюционного прогресса выводил заключение, что времена дикости, каннибализма, кровавых жертвоприношений уже преодолены, а кто-то, напротив, считал, будто в медвежьих уголках время застыло, сохранив пережитки далёкого прошлого, и вот там-то ещё не преодоленная, первобытная дикость до сих пор пожинает свои кровавые плоды.

Как помочь «вымирающим инородцам»?

Получается парадокс: и Короленко, и Блинов – оба исходили из сходного понимания исторического развития, оба допускали существование человеческих жертвоприношений (вопрос только, в какую именно эпоху развития – земледельческую или доземледельческую). И оба искренне стремились к улучшению положения простого народа – и удмуртов, и русских.

Чаяния и идеалы Короленко хорошо известны. А вот о Блинове в связи с этим стоит замолвить слово. Он прекраснодушно полагал, что если обратить внимание на недостаточность просвещения в среде удмуртов, на их темноту и забитость, на пережитки у них столь диких ритуалов, то тем самым можно будет привлечь к проблемам «вымирающих инородцев» внимание широкой общественности, которая сможет наладить работу по исправлению столь печального положения. Уже Е.Д. Петряев собрал достаточно данных, позволяющих именно так оценить намерения Блинова. Например, в ноябре 1896 года Блинов писал редактору «Исторического вестника» С. Н. Шубинскому, предлагая в печать свою работу о вотяках: «Но только вперёд должен предупредить, что я признаю за несомненное, что вотяки (не все, конечно) в исключительных случаях приносят в жертву людей и привожу доказательства. Будучи напечатанным, моё решительное утверждение само собой вызовет в некотором роде бурю (в стакане воды), но это не повредит журналу, – статья будет за моею полною подписью, – но делу просвещения инородцев принесёт неисчислимую пользу». Далее он сетовал, что все, «кто не согласен с Владимиром Галактионовичем» (Короленко), подвергаются «злостному нападению», но всё же «amicus Plato и т. д.» (имеется в виду латинский афоризм: «Платон мне друг, но истина дороже». –  В.К.)[406].

Следует оценить тактичность Блинова в его взаимоотношениях с «другом Платоном» – с Короленко. Он всегда обращался к нему с подчёркнутым уважением, признавая большие общественные заслуги известного писателя и, очевидно, по-христиански прощая тому некоторые брошенные в пылу полемики реплики. При этом в своих воспоминаниях Блинов отзывался о Короленко коротко и несколько неприязненно. По его мнению, Короленко не обратил внимания на важнейшую идею о необходимости просвещения инородцев. Впрочем, в тех письмах, которые сам Короленко отправлял Блинову, он также был корректен[407].

В 1898 году в одном из писем Блинов заявлял, что ещё в марте – апреле 1895 года рукопись его книги оказалась в Петербурге – он планировал её там издать[408]. Хотя едва ли тогда это была полноценная книга – скорее всего, статья. А в декабре 1895 года Блинов прислал Короленко свои заметки «о человеческих жертвоприношениях» для ознакомления и ради советов по доработке рукописи. Блинов указывал, что уже несколько месяцев живёт в Бемышевском заводе, то есть «в районе вотятских поселений (в 95 верстах от Мултана)». И добавлял: «То, о чём пишу, я не выискивал, “не старался собирать”, а само собой явилось, – только надо было слушать». В ответном письме от 18 января 1896 года Короленко подчёркивал своё несогласие с убеждением Блинова в реальности жертвоприношений. Он рекомендовал отложить публикацию до окончания дела[409]. Спустя два с половиной года Короленко раздражённо заметил: то была «не статья, а торопливые, необработанные наброски»[410]. Затем Блинов послал ему свою статью на эту тему для передачи в печать. Кажется, Короленко выполнил просьбу. И подписался под ответом: «Искренне уважающий Вл. Короленко»[411]. В ноябре 1896 года Блинов предлагал статью о вотяках «Историческому вестнику» («…Я достиг довольно интересных открытий и могу многое сказать о религии инородцев…»)[412], но там её не приняли. Обращаясь к Короленко 1 октября 1897 года, Блинов напоминал: «…Вняв Вашему настоянию отложить общее обсуждение вопроса о вотских жертвоприношениях, я ни единым словом не обмолвился в печати, пока не кончилось дело»; «Дождался окончания дела, не позволял себе ни малейших замечаний…»[413]. В августе 1898 года на X съезде естествоиспытателей и врачей в Киеве он выступил с докладом «О языческом культе вотяков. Вотяки-буддисты». Сведения о докладе и о вызванной им полемике напечатали в «Дневнике» съезда, об этом написали в газетах. В тот момент заветная книга Блинова уже была готова, только что не сброшюрована[414]. Вскоре она вышла. Блинов писал её, начиная с 1895 года, пытался пристроить в какой-либо солидный столичный журнал, но в итоге пришлось напечатать её в Вятке.

«До боли жаль…»

Блинов послал книгу Короленко, сделав надпись: «Глубокоуважаемому борцу за вотское племя и победителю в Мултанском процессе Владимиру Галактионовичу Короленко от автора. 1898, сентябрь 23, г. Орлов». Короленко читал её внимательно, сделал более пятидесяти пометок[415]. И сразу же откликнулся резко критическим отзывом, прикрывшись псевдонимом – как бы от лица некоего вятчанина с распространённой в тех местах фамилией Зырянов. Рецензия вышла в издававшемся им совместно с Н. К. Михайловским журнале «Русское богатство» спустя месяц после публикации там предыдущей статьи Короленко «По поводу доклада священника Блинова». «Парфён Зырянов» указал на несуразности в книге Блинова относительно буддизма вотяков, несколько раз провозгласил, что автор – никакой не учёный, посетовал на легковерие Блинова и отсутствие у того критического чутья[416]. А в частном письме к юристу А. Ф. Кони в ноябре 1898 года Короленко заклеймил книгу Блинова так: «Глубочайшее невежество, грубые искажения печатных текстов и крайнее, почти ребяческое легковерие к тем самым “толкам и слухам”, которые так трудно было разоблачать во время процесса и которые, однако, были, в конце концов, разоблачены, – таковы черты этой работы, прекрасно дополняющей инквизиционную картину. Это – теория той практики, которой держались полиция и, к сожалению, также судебные власти в этом деле»[417]. Самому Блинову Короленко в письмах от 16 ноября и 14 декабря того года объявил: «Мы решительные противники»; «Переписываться нам, действительно, незачем, – мы, очевидно, говорим на разных языках»[418].

Живший в уездном городе Вятской губернии Сарапуле педагог и литератор С. Н. Миловский знал Блинова и при этом общался с Короленко. В письме к Короленко (по-видимому, в декабре 1898 года) Миловский с иронией перелагал свои и чужие впечатления: «Что касается Блинова и его сетований, то они вполне понятны. Он давно отстал от своей духовной братии, но не пристал и к противоположному берегу. Его неудачная вылазка в тоге учёного попа оказалась смешной, – она отняла у него всякую учёность, так что после Ваших “Зыряновских разъяснений” во втором издании своего учёного труда, если оно будет, ему придется снять неподобающую вывеску от учёности, а заменить её другою более подходящей. Впрочем, нельзя думать, что он хотя бы угодит кому-нибудь своим трудом и менее всего – духовному ведомству, которое в лице Синодального Обер-Прокурора по мултанскому делу солидарно с Вами. <…> Долговременная жизнь в захолустье повлияла на него неблагоприятно, – его голова приучилась делать выводы без достаточных оснований. Это вполне понятно. Живя среди людей с верою в бесовскую силу и во всякую нечисть, слушая рассказы о сонных видениях, невольно охватываешься этой атмосферой, дышишь ею, разучишься думать логично, а затем в одно прекрасное время и начнёшь играть парад. Нужна дезинфекция, а её-то подчас не хватает. Блинов же к тому и не молод, ему более 60. На старости лет – и такая рюха! – это хоть кого огорчит, а он знает себе цену… Одна сарапульская купчиха жертвовала на епархию 30 тыс. рублей лишь бы вернуть Блинова в Сарапул. Курьёзна была эта торговка на одном публичном обеде в женском монастыре во время предстоящего праздника… А теперь очутиться ни в тех, ни в сех. Вот он и оплакивает свое грехопадение…»[419]

Ахтырская кладбищенская церковь. Вятка. Конец XVIII века

Тем не менее и впоследствии Блинов обращался к Короленко. В январском 1899 года письме Блинов обронил две знаменательные реплики: «…Мне до боли жаль инородцев, о которых идёт речь…»; «Главное, Вы не сердитесь на меня: чего нам делить, жизнь так коротка, а дела много – конца не видать». И подписался: «искренне уважающий Вас»[420].

А ведь ещё выяснилось, что Блинов вскоре после опубликования направил свою книжку в Академию наук, претендуя на премию. Было бы странно, если бы она получила академическую награду. Во-первых, это скорее публицистика, нежели научная монография. Во-вторых, работа, в которой растолковывалось, что у удмуртов случаются человеческие жертвоприношения, вновь поднимала уже закрытую оправдательным приговором тему. А от этих длительных и, по сути, постыдных обсуждений все уже устали. Образованная публика успокоилась, уверив себя: суд, наконец, подтвердил то, во что приличные люди верили с самого начала – в просвещённой России не может быть этакого дикарства.

И Блинов, и Короленко были достаточно близки в вопросах, так сказать, стратегических. Они оба являлись людьми интеллигентно-народнического склада, оба болели душою за простых людей, оба сочувствовали удмуртам. Расхождение начиналось в тех частных вопросах, которые для каждого представлялись принципиальными. Блинов, считая себя учёным и знатоком этнографии, в надежде, что Академия способна будет признать его научные заслуги, настаивал на существовавшем у удмуртов в качестве пережитка каннибализме. И полагал, будто обсуждение этого вопроса вызовет к ним ещё большее сочувствие. А для Короленко разглагольствования на этакую тему означали соглашательство с инквизиторской по своей сути теорией и практикой полицейского следствия.

Как это бывало у русских интеллигентов, расхождения представлялись гораздо более важными, чем то, что объединяло. Общее могло и вовсе не замечаться. Теперь, когда нет ни той страны, ни тех проблем, ни тогдашней интеллигенции, нам легче разглядеть и осмыслить сходные идеалы и чаяния, которые были свойственны лучшим людям России.

Глава 14

Как кошек на ложки меняли

«Не я бью!» Промысловое животное. Битьё кошек – последнее дело. «Интересный исторический факт»

Кошатником в наше время назовут любителя кошек. Слово это не новое, и не столь уж давно его значение было совершенно иным.

«Не я бью!»

Чиновник и этнограф-любитель Василий Константинович Магницкий (1839–1901) во второй половине 1870-х годов собрал поверья и обряды русских жителей Уржумского уезда Вятской губернии. Среди прочего, им были отмечены действия кошатников (это «закупатели кошек», пояснял Магницкий). Они убивали кошку, схватив за задние лапы и с размаху ударяя её о свои сани. И произносили: «Не я бью – хозяин!» – чтобы на том свете кошки им глаза не выцарапали[421].

Такие слова – типичный для народной культуры перевод ответственности, переключение действия на более значимый субъект (например, в день Вербного воскресенья, когда прутьями похлёстывали людей и скотину ради здоровья и крепости, твердили: «Не я бью – верба бьёт!»)[422]. Про кошек иной раз рассказывали, будто они первыми встречают людей на том свете.

Так что слова кошатников хорошо объяснимы в контексте народных представлений.

Магницкий внёс наблюдения за кошатниками и в свой словарь уржумского диалекта, записав там: «Кошатники – нижегородские торговцы деревянной посудой; обзываются кошатниками за обмен посуды на кошек»[423].

В «Толковом словаре» В. И. Даля упоминаются кошатники, кошкари, кошкодавы, кошкодёры – это «разъезжающие по деревням торгаши, меняющие мелочный товар на кошек, для колотковых мехов. Выменяв кошку и убивая её тут же о колесо, кошкарь приговаривает: не я бью, хозяйка бьёт!»[424]. Термин «кошкодав» свидетельствует о том, что несчастных животных не только забивали, но и удавливали. Меха у Даля названы «колотковыми» – от способа забоя животного коротким ударом («колотком») о твёрдый предмет. У него также упомянут «колотковый мех, шубка (колоченый зверь)», с пояснением: «кошачий, как пёсий, называют сторожковым»[425]. Дело в том, что дворовую или пастушью собаку называли «сторожком» (от глагола «стеречь»), соответственно, «сторожковая шуба» – «собачья, пёсья, из собачьего меха». Даль уточнял: «Собачьих и кошачьх мехов нет в торговле, а есть сторожковые и колотковые меха» (курсив автора. –  В.К.)[426]. По-видимому, людям не очень-то хотелось прямо заявлять, что меховое изделие – из собак либо кошек, оттого и появились эти профессиональные термины-эвфемизмы.

Стало быть, не столь уж давно по нашим деревням массово добывали ценного зверя – кошку домашнюю обыкновенную. Современного человека не может не изумлять распространённость и обыденность жестокого промысла, который сопровождался привычным ритуализированным приговором.

Фотографии Сергея Лобовикова. Начало XX века

Фотография Сергея Лобовикова. Начало XX века

Промысловое животное

Действительно, как отмечала занимавшаяся этой темой историк С. В. Голикова, в то время «кошка относилась к разряду промысловых животных». По деревням разъезжали «кошачники», выкрикивая: «Кошки на лошки менять!» (на ложки). Получив кошку и дав взамен какую-нибудь привлекательную мелочь, они убивали животное, ударив о деревяшку либо о сани. Тут же снимали шкуру. Ради шкурок всё это и устраивалось. Авторы, писавшие в то время о таком промысле, как заметила Голикова, выступали не за прекращение, а лишь за упорядочение убийств: чтобы кошек, которые обычно бывали любимицами крестьянских детишек, прибивали, скажем, где-нибудь в специальном помещении, а не на глазах у всей деревни. Этих заготовителей иначе называли «посудниками», потому что вещами на обмен служили глиняные горшки да деревянные ложки. Кроме кошек, они выменивали у крестьян и других животных – собак, ягнят и телят, зайцев, даже сорок[427].

В рассказе Н. С. Лескова «Юдоль» (1892), где говорилось о голоде в 1840 году на Орловщине, о кошкодралах сказано: «Они покупают кошек и тут же их убивают о колёсную шину телеги или о головашку саней. Цена кошки чёрной и серой – гривна, а пёстрой – пятак меди»[428]. И.А. Бунин в зачине повести «Деревня» (1910) рисовал типичную для XIX века картину:

«Тянутся, бывало, в телеге с рундуком посерёдке и заунывно орут:

– Ба-абы, това-ару! Ба-абы, това-ару!

Товар – зеркальца, мыльца, перстни, нитки, платки, иголки, крендели – в рундуке. А в телеге всё, что добыто в обмен на товар: дохлые кошки, яйца, холсты, тряпки…»[429] Здесь у Бунина не специализированное занятие по добыче шкурок – это у него старьёвщики, которые берут почти всё, любой хлам. В. Г. Короленко в очерке «Божий городок» (1894), при описании предместья города Арзамаса в хорошо ему знакомой Нижегородской губернии, упоминал среди тамошних типов двух рабочих, которые были «исконные арзамасцы, скорняки-кошатники». Иначе они названы работающими «по кошачьей части». Правда, по какой-то причине «дело их идёт плохо, хоть брось…»[430].

Из кошачьей кожи изготавливали, например, поясные кошели для денег, их так и называли – «кошки»[431]. И конкретно: в Пермской губернии во второй половине XIX века слово «кошка» означало: «вывернутая кошачья шкура, которую крестьяне употребляют вместо мешка для хранения денег»[432].

В 1790 году арестовали крестьянина Игнатия Хворова, жившего в Сарапульской округе (уезде) Вятского наместничества (губернии): его заподозрили в связях с разбойниками, потому что после нападения шайки на дом священника Василия Молчанова Хворов заявил «в похмельных словах, что, де, разбойники были, но еще и будут». При обыске у него нашли вещи, вроде бы взятые разбойниками в доме священника. Выходило, что он – один из укрывателей, а это тогда каралось самым жестоким образом[433]. Хворов оправдывался, утверждая, что вещи его собственные. В запротоколированной речи сарапульского мужика как нечто общепонятное мелькнуло слово «кошка» в том давнем, забытом ныне значении, а именно: «три кошки, кошелями сшитые, и собачья кожа, кошелем же сшитая». Он твердил, что эти вещи куплены им у незнаемых людей, найденные же в кошелях медные монеты принадлежат ему самому, а не каким-то разбойникам[434]. То, что у простого человека мешочки для денег были изготовлены из кошачьих и собачьих шкурок, – заурядное в те времена обстоятельство.

Битьё кошек – последнее дело

В Вятском крае, где в 1870–1880-х годах В. К. Магницкий изучал народную жизнь, в конце XIX века бытовали ещё словечки «кошешник» и «кошкодёр». Первое из них, по толкованию современника – учителя и собирателя местной лексики Н. М. Васнецова, – означало не только «любящего кошек», оно могло иметь и такое значение: «Торгующий деревянной столовой посудой, меняя её на кошек, на кошачьи шкуры. Ездят большею частию зимою. Если кошешник получает живую кошку, он тут же её и убивает; шкуру сдирает, а мясо бросает потом». Кошкодёр же, по Васнецову, – «бранное слово; означает человека безжалостного, не имеющего жалости, сострадания»[435]. На рубеже XIX–XX веков в Сарапульском уезде Вятской губернии, по свидетельству тамошнего уроженца Д. К. Зеленина (ставшего впоследствии знаменитым этнографом), разъезжали «кошатники», кричавшие: «Кошки на ложки»[436].

Известный писатель-этнограф С. В. Максимов, уроженец посада Парфентьев Кологривского уезда Костромской губернии, в середине 1850-х годов создал очерк «Грибовник», где говорилось о его родном городке. Житьё там было бедное, а неподалёку, под Галичем, находились кожевенные фабрики, на которых обрабатывали меха и кожи. Максимов писал: «Вот почему посадские занимаются и таким последним делом, как битьё кошек, и за то прозваны от соседних крестьян кошкодавами. Заводов кошачьих они, впрочем, не держат, а бродят по деревенским задворьям и воруют чужих» (курсив автора. –  В.К.). Кошачьи заводы – места для разведения этакой скотины (ср. выражение «конский завод», от глагола «завести»). «Последним делом» этот промысел назван, видимо, оттого ещё, что, привыкнув к похищению кошек, иные ушлые парфентьевцы крали также домашнюю скотину, а то и выходили разбойничать по дорогам[437]. В другой своей книге – «Сибирь и каторга» (1871) – Максимов писал, что знаменитый разбойник Коренев родился в Пермской губернии, «в маленьком, наибеднейшем уездном городишке». От таковой скудости тамошние обитатели промышляли либо конокрадством, сбывая лошадей по конским торжкам и на конской ярмарке в вятском городе Котельниче, либо «крали и давили крестьянских кошек и собак, а ободранные шкуры перепродавали на кожевенные заводы богатого сибирского города Тюмени…»[438].

Статистик П. И. Наумов, характеризуя Царёвосанчурский уезд Вятской губернии начала XX века, указывал, что оттуда поступало кожевенное сырьё на заводы, расположенные в Нижегородской губернии. Скупкой кож занимались не только местные, но и приезжие заготовители. Таких именовали «ватрасами» – по названию крупного центра кожевенной промышленности, села Ватрас Васильсурского уезда Нижегородской губернии. По словам Наумова, это была «закупка кож, опойков, овчины, щетины, кошачьих и собачьих шкур и шкур палых домашних животных…» (курсив мой. –  В.К.)[439]. В те места на рубеже XIX–XX веков поступало для обработки огромное множество кошачьих шкурок: «В России, в Нижегородской губ[ернии], в селе Катунках, Балахнинского уезда выделываются десятки тысяч поддельных котиковых, бобровых и собольих мехов, материалом для которых служит кошачий мех. Скупка по деревням кошек составляет профессию особых промышленников, называемых “кошатниками”. Особенно хорош мех у Ангорской кошки» (курсив составителя. –  В.К.)[440].

Показательна сценка из повести Д. В. Григоровича «Антон-Горемыка» (1847), при описании дороги на ярмарку: «Кое-где встречались бабы, тащившие за верёвку хилую, костлявую коровёнку с высохшим выменем, которую, вероятно в награду за ревностную службу многих лет, влачили продавать кошатникам на шкуру»[441]. Слово «кошатник» подходило для общего наименования всякого живодёра, который промышлял убийством и заготовлением разных животных. Кошкодёром называли «безжалостного человека» и спекулянта, а кошкодавами и кошкодёрниками – жителей тверского города Бежецка и города Ялуторовска в Тобольской губернии[442].

«Интересный исторический факт»

Нашим современникам, когда они читают про такой промысел, он кажется необычным, шокирующим. Культуролог А. Н. Рылева заметила: «Существует интересный исторический факт (и ссылка на интернет-сайт. –  В.К.): оказывается, в XIX веке Россия продавала кошачьи шкурки! Китай, к примеру, закупал в России большое количество шкурок дикой степной и домашней кошек»[443]. И вправду интересно… Но, скажем, О. В. Утюпина, собравшая информацию о кошках для своей дипломной работы, экспорту шкурок в Китай, кажется, удивлялась не очень[444].

Живодёрский промысел прекратился у нас в стране не так давно. М. В. Перцева (1905–1989) в военные 1940-е годы в статусе гражданского специалиста служила на стратегически важной электростанции в подмосковной Шатуре. Ей выдали меховой жилет, в заднюю часть которого были вшиты кошачьи шкурки. Он был очень тёплый. Кстати, некоторым её сослуживцам раздали одежду из собачьих шкур[445].

В нескольких районах Кировской области отмечено слово «собáчины» (во множественном числе). Так назывались рукавицы из собачьих шкур. Записаны примеры употребления этого термина: «Из шкуры собачьей выделают, потом отдают шить, вот и собачины»; «Собачины-то кверху шерстью, большие, широкие»; «На руках рукавичи носили. Варежки наниз, а наверх собачины»[446]. Мастера-умельцы не столь уж и давней эпохи всеобщего дефицита – в 1980-х годах – варганили из собак шапки-ушанки. Тогда многие мужчины щеголяли зимой в головных уборах из жёсткого собачьего меха.

В дореволюционной России добыча кошек и выделка их шкурок не были занятиями почтенными, но в то же время это считалось делом обыденным. Известные нам факты указывают на немалые масштабы такого вида промысловой деятельности. А ещё это свидетельствует о жестоком и прагматичном отношении наших предков к тем животным, которые сейчас стали домашними любимцами. Недаром первоначальный зловещий смысл слова «кошатник» оказался прочно забыт.

Глава 15

Народное гадание-столоверчение

Архив фольклориста. «Гадание столом». «Сколько мне жить?» Стол – в избе престол. Городской обычай становится деревенским

Речь пойдёт о народном гадании с помощью стола, которое выявлено как на Вятке, так и в соседнем Прикамье. Гадали не просто сидя за столом, а используя этот предмет в качестве основного средства. И хотя стол при этом не всегда вертелся, такую практику вполне можно назвать столоверчением.

Архив фольклориста

В библиотеке Кировского областного краеведческого музея хранятся материалы из архивного фонда И.А. Мохирева: тексты, которые собирались и записывались в конце 1950-х – начале 1960-х годов фольклорной экспедицией Кировского государственного педагогического института (КГПИ). Мохирев ею руководил.

Иван Александрович Мохирев (1908–1986) был выходцем из крестьянской семьи, жившей в деревне Ждановцы Вятского уезда (ныне – Зуевского района Кировской области). Он учился в КГПИ, воевал, стал работать преподавателем КГПИ, был там заведующим кафедрой и деканом[447]. Мохирев занимался изучением фольклора, руководил фольклорной практикой студентов. Он соавтор двух сборников местного фольклора[448].

Иван Александрович Мохирев

17-я папка в его архиве названа «Обряды». В папке имеется небольшой текст, который озаглавлен: «Гадание столом» – с пометой: «К. С. Пономарёв». Это запись своеобразного гадания, сделанная по памяти самим носителем традиции[449]. Видимо, появление записи было инициировано собирателями. В той же папке есть два других текста, тоже приписанных Пономарёву. Они рукописные, исполненные почерком Мохирева – очевидно, скопированы с некоего оригинала. Один текст под заголовком: «Игры и песни, танцы молодёжи, петые и проводимые в сёлах и деревнях в дореволюционный период. Записаны из наблюдений в 1910–12 гг. Редькинская и Сосновская волости Слободского уезда», а другой текст: «Песни-кадрили» (в качестве подписи: «Записал К. С. Пономарёв в Слободском уезде»). Эти два текста косвенно указывают, что «гадание столом» могло быть известно Пономарёву с дореволюционного времени. И ещё: он наблюдал запомнившиеся ему народные песни и танцы не в самом Слободском, который был тогда довольно большим городом, а в сельской местности Слободского уезда. Так что и гадание могло проходить не в уездном городе, а на селе – среди крестьян.

В 28-й папке мохиревского архива находится текст «Плясовые, игровые, хороводные, шуточные песни без напевов». На нём – помета: «Запись К. С. Пономарёва. Верхосунье Фаленского района». Значит, Пономарёв записывал не только свои юношеские фольклорно-этнографические воспоминания, он и позже обращался к фольклору. Об этом же свидетельствует письмо Пономарёва Мохиреву, датированное 8-м октября 1957 года, которое хранится в 24-й папке. Оно совсем короткое, напечатанное на машинке. Конверт отсутствует, обратного адреса нет. Пономарёв в письме сетовал на здоровье и выражал надежду, что посылаемые им загадки и песни смогут пригодиться для фольклорного сборника (возможно, имелась в виду большая подборка вятских народных песен, вышедшая в Москве только в 1966 году). По всему видно, что это не единственное письмо, которое он направил Мохиреву.

«Гадание столом»

Текст из 17-й папки, озаглавленный «Гадание столом», – машинописный, с некоторыми поправками, сделанными рукой Мохирева. Вот он:

«В нашей Вятской губернии среди крестьян были распространены разные виды гадания, особенно в рождественские праздники.

С одним из видов гаданий со столом я здесь познакомлю.

Стол не должен иметь ни одного железного гвоздя, должен быть весь деревянным. Гадающие, пять человек, садятся за стол на лавку или скамейку в ряд[450]. Заговаривающий пятый, садится справа. Садятся без смеха. Ложат ладонями руки на стол. Заговаривающий ложит ладонь левой руки, а правой, наклонившись, щепоткой берёт перечень между ножками стола и шепотком три раза произносит заговор:

Садятся рабы божьи за стол,

Кладут руки на стол.

Руки кровью согреваются,

Росою покрываются.

Как Илья пророк ходил по земле,

Так и ты ходи.

Как Илья пророк кверху поднимался,

Так и ты поднимайсь.

После заговора заговаривающий ладонь правой руки ложит на стол и пробует силу заговора. Командует столу: “Стань на задние ноги три раза”. Если стол три раза встанет и ударит-стукнет в пол три раза, после этого приступают к гаданию, кому о чём надо, при помощи стука».

«Перечень», который удерживает «заговаривающий» – это, по толкованию составителя вятского диалектного словаря Н. М. Васнецова, либо «верхний брусок у перил, балюстрады, делаемых на лестницах или балконах», либо «иногда засов у дворовых ворот»[451]. Надо полагать, что здесь, в записи Пономарёва, это брусок, деревянная перекладина, которой соединяются ножки стола для прочности. Такое слово в народных говорах могло обозначать самые разнообразные деревянные крепления-брусья, обычно поперечные. На Пинеге отмечено уменьшительно-ласкательное «переченька», примерно в таком же, что у Пономарёва, значении: «поперечная перекладина между ножками стола». Собиратели вятской лексики отметили слово «перечень» ещё в значении «рукоятка ножа, косаря, ухвата»[452].

Режущее глаз и слух словечко «ложить» до сих пор является яркой особенностью как общерусского, так, в частности, и вятского просторечия.

Характерен записанный Пономарёвым приговор, которым начиналось гадание. Это текст явно поздний, но в нём фигурируют образы и термины, присущие народно-православной культуре (то есть для того времени – культуре крестьянской).

Фотография Сергея Лобовикова. Начало XX века

«Сколько мне жить?»

В записи Пономарёва, к сожалению, описана лишь начальная ситуация, перед собственно гадательной процедурой. У него не говорится, что именно при «гадании столом» могло происходить далее, когда собравшиеся люди станут задавать вопросы и каким-то образом получать ответы. Видимо, для Пономарёва это представлялось очевидным. К счастью, в нашем распоряжении имеется запись, сделанная в недавнее время в соседнем с Вяткой Прикамье. Это тоже крестьянское гадание-столоверчение, похожее на то, что бывало на Вятке.

Прикамье – значительная часть бывшей Пермской губернии, сейчас – Пермский край. Эта территория примыкает к земле Вятской: Вятка – западнее, Прикамье – восточнее. Русское население (наряду с удмуртами, марийцами, коми, татарами) живёт тут и там уже много веков, и между народными традициями Вятки и Прикамья даже на первый взгляд имеется значительное сходство. Правда, это обстоятельство пока не обращало на себя внимания исследователей. Изучение традиционной культуры в этих местностях ведется, как правило, без учёта их общности.

Вот запись, сделанная в недавнее время в небольшой коми-пермяцкой деревне Прикамья. Гадания там происходили, очевидно, в 1950-х годах.

«У нас тут тётушка Анисья жила напротив, соседка, она тоже рассказывала. <…> Её сейчас нету, переехала. А от них остался стол – деревянный, дубовый, что ли. И сделан без гвоздей. Из-за этого стола к ним раньше ходили ворожить. Сядешь, руки потрёшь ладонями, положишь, ноги на подножку поставишь, ну, и спрашиваешь, что хочешь. Спрашиваешь, например: “Сколько мне жить?” И он сам столько раз поднимается, стол-то этот. Мы для смеху туда ходили. Анисья сама говорила, мол, девки, есть стол, идите ворожить! Он поднимается, а мы смеёмся: что так много? Одна сторона у стола поднималась. Но это надо, чтоб без единого гвоздя стол был. Потом к ним из чужих деревень стали приходить, и хозяин у Анисьи запретил гадать, Дмитрий Фомич его звали»[453].

Сходные гадания-столоверчения на протяжении XX века были выявлены этнографами и фольклористами в иных местах Европейского Севера (Костромской, Архангельской, Новгородской областях, Республике Коми), а также в казачьих станицах Ростовской области. А беллетристика и мемуаристика предоставляют сведения о столоверчении преимущественно в городской среде предшествующего времени – XIX века[454].

Стол – в избе престол

Столы в жилищах русских крестьян распространились достаточно поздно – примерно со второй половины XVII века. До того обходились лавками. Поначалу столы бывали сравнительно малыми и лёгкими[455]. А с середины XIX века в русских избах они уже большие, тяжёлые. Едва ли такие могли бы подпрыгивать и постукивать.

Хорошую мебель вятские ремесленники стали делать не ранее начала XIX века. Рассказывали, что один житель города Вятки, задумав обставить свой дом, пригласил из Казани мастера-немца, посулив тому, что в Вятке будет много заказов, поскольку мебельщиков в городе вроде бы ещё не имелось.

Привлечённые немцем местные «древоделы» переняли у того способы работы и вскоре сами открыли в городе мебельные мастерские[456].

Среди вятских переселенцев в Уфимскую губернию во второй половине XIX века были мастера-столяры. Историкам стала известна рукопись, в которой подробно описано их занятие. Вятчане в тех местах изготавливали «деревенские» столы и стулья. Такое обозначение в рукописи объясняется указанием на «грубую работу» и на отличительную особенность – раскраску: ножки столов были чёрного цвета, верхняя доска – красного. Мебель сбывали в Уфу, и это было выгодное занятие[457].

На рубеже XIX – ХХ веков в деревнях, вслед за городами, стали модными круглые столы, уже не столь громоздкие, как прежде. Вот эти-то изделия, привезённые из города или сработанные по городской моде, пожалуй, более годились для предсказания судьбы стуком.

Сама идея гадания с помощью стола – явно городская. С середины XIX века вызывание духов (спиритизм) сделалось широко распространённым в России времяпровождением, нередко шуточным. Обычно это происходило при помощи блюдечка, для чего люди собирались за столом. Всевозможные стуки-бряки случались и при гаданиях с блюдцем: так обнаруживал своё присутствие в комнате призываемый дух. То, что в последние десятилетия называют «полтергейстом» («шумным духом»), замечалось и в старину.

Знаменитый протопоп Аввакум (1620–1682) в своём «Житии» писал о нескольких последовательных случаях «бесовской игры», свидетелем которых он был во второй половине 1640-х годов. Сперва он узрел скачущий по церковной паперти столик, после – шевелившийся на мертвеце саван, а затем что-то вроде нынешнего полтергейста – летавшие по алтарю одеяния: «А егда еще я был попом, с первых времен, как к подвигу касатися стал, бес меня пуживал сице. Изнемогла у меня жена гораздо, и приехал к ней отец духовной; аз же из двора пошел по книгу в церковь нощи глубоко, по чему исповедать ея. И егда на паперть пришел, столик до тово стоял, а егда аз пришел, бесовским действом скачет столик на месте своем. И я, не устрашась, помолясь пред образом, осенил рукою столик и, пришед, поставил ево, и перестал играть. И егда в трапезу вошел, тут иная бесовская игра: мертвец на лавке в трапезе во гробу стоял, и бесовским действом верхняя роскрылася доска, и саван шевелитца стал, устрашая меня. Аз же, богу помолясь, осенил рукою мертвеца, и бысть по-прежнему все. Егда ж в олтарь вошел, ано ризы и стихари летают с места на место, устрашая меня. Аз же, помоляся и поцеловав престол, рукою ризы благословил и пощупал, приступая, а оне по-старому висят. Потом, книгу взяв, из церкви пошел. Таково-то ухищрение бесовское к нам! Да полно тово говорить»[458].

В русской традиционной культуре отношение к столу было уважительным. Как и печь, это центр дома. Его статус, можно сказать, сакрален. Со столом связано немало обрядов и поверий. Большой стол в традиционном крестьянском жилище воплощал собою идею устойчивости и стабильности. Будучи серединным предметом в доме, стол считался от него неотделимым. В Каргополье собиратели записали от пожилой женщины: «Что вот стол должен стоять, и у него своё определённое место должно быть. Вот если он стоит вот так, так его и не шевели, пусть он так и стоит. Не поворачивай». Чтобы корова не брыкалась и оставалась на месте, позволяя себя доить, в Каргополье приговаривали: «Как столик у меня стоит твёрдо и крепко, так, коровушка, ты стой твёрдо и крепко». Если же скотина заблудилась и не пришла домой, связывали ножки стола, полагая, что и животное далеко не убредёт. При этом, по наблюдениям, обобщённым в статье этнографа и фольклориста А. Б. Мороза, «стол может выступать как ритуальный предмет-посредник в общении человека с “иным” миром».

Например, «множество святочных гаданий также производятся на столе или под столом». Действительно, при календарных гаданиях (обычно – на Святки), если они проходили не снаружи, а в избе, люди собирались за столом и при столе[459]. В народных речениях стол сравнивается с алтарём, он отождествляется с божественным началом. О нём говорили (прежде всего, на Русском Севере) как о «Божьей благодати», «Божьем даре», «Божьей (или Христовой) ладони», «Божьей спине», «лице Богородицы»[460].

В Подосиновском районе Кировской области старушка 1913 года рождения сообщила собирателям, что случается, когда «человек обмирает»: дескать, «одну женщину уж вымыли, в гроб положили, она в аккурат проснулась» и кое-что окружающим поведала: «“Всё на свете знаю про будущее, только нельзя сказывать”. Только сказала вот что: вещей нельзя на столе бить, веник мести одной стороной и ещё что-то, третье. Помню, эти три приметы сказала. Она считает, что это самое грешное»[461]. Рассказы об обмираниях – хорошо известный учёным жанр народной прозы. Побывавшие на «том свете» приносили людям сведения о грядущем (как правило – грозном, апокалипсическом) и своеобразные наставления в вере и повседневном поведении (запреты на те или иные действия, разновидности одежды и т. п.). В этом случае на первом месте – строгое запрещение стучать на какому-либо предмету, если он лежит на столе. Очевидно, такое отражает особенное отношение к столу.

У близких соседей русских жителей Вятского края – удмуртов – стол, обычно застилаемый белой скатертью, особо почитался. Изготавливали его тщательно и с любовью, устанавливали на почётном месте в доме. Он имел духа-хранителя, а потому нельзя было стучать по столу ни рукой, ни каким-либо предметом (даже крутым яйцом) и как бы причинять ему боль. Сидя за столом, люди не болтали ногами и не пинали его. Усаживались за стол и выходили из-за него так, чтобы обойти его со всех сторон, иначе народится столь много детей, что их не прокормить. Сев за стол, человек непременно должен был угоститься, даже если сыт. После выхода из-за стола располагались на лавке, чтобы не сразу уйти. А если гость проходил мимо стола, не присаживаясь, то это расценивалось как действие недружественное и даже вредоносное[462].

Стол как своеобразный домашний алтарь, как предмет, использовавшийся при общении с «иным миром»… Значит, в традиционной культуре имелись предпосылки к тому, чтобы стол начали применять для гадания по стуку его ножек.

Городской обычай становится деревенским

Итак, примерно с середины XIX века спиритические сеансы, заимствованные из стран Запада, стали в России весьма модными в городской среде. Люди общались с духами при помощи вращавшегося на столе блюдечка, которое указывало на буквы и числа, написанные по кругу. Или же люди узнавали ответ на заданный вопрос, когда столик начинал вроде бы непроизвольно приподниматься и постукивать.

В народной культуре всякое гадание воспринималось как общение с нечистой силой. Распространившееся у горожан «общение с духами» хорошо соответствовало этим представлениям.

Фотография Сергея Лобовикова. Начало XX века

В крестьянской мифоритуальной традиции внезапный стук наделялся особым смыслом: он мог предвещать скорую смерть, им обнаруживали свое присутствие домашние духи вроде домового и кикиморы. Видимо, оттого вариант городского гадания со стучащим столом и начал пользоваться популярностью у крестьян. Стол для гадания должен быть без железных гвоздей, и это тоже понятно: у славянских народов гвозди, как и железо вообще, – оберег от нечистой силы, а при гадании лучше обойтись без того, что может её отпугнуть. В процедуру такого гадания со столом, когда оно стало развлечением простонародным, вводились типичные для старинных гаданий предметы, при этом произносились заговорно-заклинательные формулы.

Гадание-столоверчение, проходившее в начале XX века в отдалённых уголках Вятской губернии, интересно как пример пересечения городской и крестьянской культур. Точнее, как образец наложения городского обычая на обычаи крестьянские. Так модные городские практики обживались среди крестьян, адаптируясь к традиционной народной культуре.

Глава 16

«Такая уж нацея». Люди, нравы, обычаи в зеркале диалектного словаря

Зеркало эпохи. Васнецов и вятские словечки. Когда разгадка – тоже загадка. Личность составителя в отражении его словаря. Народный быт, верования, обряды и обычаи. Народное мировосприятие. Фольклор и образцы народной речи

Словарь народного говора, сделанный почти полтора столетия назад, – зеркало давней эпохи. В нём отражаются быт, нравы и в целом – мировосприятие наших предков. Надо только суметь это всё разглядеть.

Зеркало эпохи

Николай Михайлович Васнецов (1845–1893) – один из прославленных братьев Васнецовых, среди которых были художники Виктор Михайлович (1848–1926) и Аполлинарий Михайлович (1856–1933).

Н. М. Васнецов готовил «материалы для объяснительного словаря вятского говора», когда он служил учителем, живя в Уржумском уезде, а затем в городе Вятке. Мы не знаем точно, где, как и почему Васнецов начал работу над словарём. Не знаем также, считал ли он свой труд окончательно завершённым к 1892 году, когда первые части словаря начали выходить из печати, а сам он, уже тяжело больной, доживал последние месяцы.

Отдельным изданием словарь был опубликован через полтора десятилетия после смерти составителя. В 1995 году, к 150-летию Н. М. Васнецова, его книга была напечатана репринтным способом, а в 2010-м переиздана ещё раз[463].

Николай Михайлович Васнецов

Педагог Васнецов преподавал разные предметы, имея особую склонность к рукодельным занятиям, черчению и чистописанию. Он любил мастерить, занимался архитектурным моделированием, изготавливая копии изб, школьных помещений, церквей и т. п.[464] В 1883 году на съезде учителей в Уржуме он сделал доклад по методике преподавания черчения[465]. Васнецов не был ни исследователем русского языка, ни тонким знатоком диалектологии. Лингвистка О.Д. Кузнецова, давая краткую характеристику его словарю, заметила, что «с точки зрения современной лексикографии автору можно было бы сделать ряд упрёков…»[466].

Васнецов оказался не первым собирателем вятских диалектизмов. На Вятке и до него делались записи местных слов и выражений, даже печатались диалектные словарики[467].

Отдельным изданием выходил словарь, составленный в 18771880 годах инспектором народных училищ Уржумского уезда В. К. Магницким[468]. Однако книга Васнецова объёмнее и значительнее. Только современный многотомник её превосходит[469].

Обложка первого издания словаря Н.М. Васнецова

Знаменитый «Толковый словарь живого великорусского языка» В. И. Даля к тому времени уже появился (первое издание: 1863–1866). Васнецов в своей работе явно ориентировался на него. В предисловии Васнецов писал: «При составлении словаря для сличений (собранных им вятских диалектизмов с уже известными учёным местными словами. –  В.К.) до буквы о под рукою у меня был Академический словарь, а с буквы о словарь Даля»[470]. Упомянутый здесь «Академический словарь» – это, очевидно, «Опыт областного великорусского словаря» (1852). Даль тоже хорошо его знал, пользовался им для пополнения словесных запасов. Странно, что Васнецов не стал проводить последовательную сверку всего им собранного. Вообще его диалектный словарь далёк от лексикографических канонов. Зато он объёмен, содержателен, интересен для читателя – примерно так же, как и Далев словарь. Словарь Даля включает в себя более двухсот тысяч слов – это один из самых полных сводов русской лексики и фразеологии. Но главное, что Даль интересен даже для обычного чтения. Там на каждой странице найдутся приметные словечки и выражения, бытовые и культурные подробности старинной жизни. А Васнецов – последователь Даля.

Васнецов и вятские словечки

Однокоренные термины Васнецов обычно расписывал по отдельности. В итоге получилось множество коротких словарных статей. Видимо, так было проще. Правда, у Даля-то статьи бывают весьма обширными, ведь его словарь строится по корневому принципу, когда слова, происходящие от одного корня, даются в единой словарной статье. У Васнецова даже самые очевидные, самые близкие словоформы могут быть разъединены. Например, в разных словарных статьях, подряд по алфавиту, идут у него термины, обозначающие большую палку, рычаг: «Бадог и Бадок», «Бадожина», «Бадожок (бодожек)» (записал он их именно так). И ещё: «Ад» и «Адишшо», «Выпялить» и «Выпялиться», «Лужаечка» и «Лужайка», «Назола» и «Назолушка», «Примащиваться» и «Примоститься», «Протяжной» (как существительное) и «Протяжной» (как прилагательное)… Случается, что он фиксирует слова не в основной форме, например: «Утоп», с лаконичным пояснением – «утонул».

Васнецов приводит множество просторечных и диалектных форм, которые выглядят искажёнными по сравнению с нормативными словами. Строго говоря, они являются диалектизмами лишь в определённой степени – фонетическими и грамматическими диалектизмами. Но многие из таковых в региональных словарях всё же учитываются. В конце концов, самое разумное в спорных случаях – делать замах побольше. Отсечь ненужное сможет и пользователь, а широта охвата гарантирует, что интересного и важного окажется предостаточно.

Вятской речи вообще-то было присуще оканье. Но в некоторых словах встречалось подчёркнутое аканье – даже там, где по правилам орфографии писалась буква «о». И Васнецов вносит в словарь акающие варианты: «арава» – множество (обычно говорилось о детях; стало быть, это фонетическая запись слова «орава»); «арда» (зачастую тоже о шаливших детях, было выражение «татарская арда») и т. д. Вместо мягкого звука «щ» вятчане произносили долгий твёрдый «ш». И у Васнецова встречаются статьи «Чашша», «Шербатой» (щербатый).

При этом он всё же исключил «многочисленные слова, отличающиеся от общеупотребительных лишь своим цёканьем и чёканьем – этою видною фонетическою особенностию вятского говора» (с. 3; курсив автора. –  В.К.). Краткие замечания о фонетике вятских говоров в предисловии к словарю и его вполне разумное нежелание учитывать и расписывать все случаи «цёканья» да «чёканья» современные вятские диалектологи склонны считать подтверждением «достаточно профессионального подхода» Васнецова к составлению словаря[471]. Едва ли Васнецов заслужил такой комплимент. Его словарь вполне дилетантский, но ценим-то мы Васнецова не за научный уровень.

Пожалуй, и хорошо, что разнообразные, застывшие в словаре фонетические отголоски, попав в Васнецовский словарь, получили шанс сохраниться, все эти «аблакат» – адвокат; «арент» – аренда; «арехметик» (причём слово это несклоняемое!) – арифметика; «банка» (тоже несклоняемое) – банк и вообще всякое ссудо-сберегательное учреждение; «виник» – веник.

А «воргáны» – это, как пишет Васнецов, «орган музыкальный». Жаль, он не уточнил, как такое словечко проникло в народную речь. Вообще же звук «в» перед гласным в начале слова был свойственен вятчанам, ср. ещё: «воспа», «вострить», «вострограмотный», «вотчина» (по толкованию Васнецова, фамилия, то есть термин, производный от «отчество»). Замечательно в этом ряду слово «востроном» – астроном. К счастью, Васнецов указал, откуда взялось редкостное словцо, вот пример из народной речи: «Как затменье было, приезжали вострономы». Кроме того, астронома народ мог именовать «остроумом». Васнецов пишет: «Это неологизм, вошедший в лексикон только со времени солнечного затмения в 1887 года, когда в губернии определены были по местам наблюдательные пункты для астрономов» (с. 181).

И ещё: «гумага» – бумага; «досканально» – досконально (хотя вообще-то это слово и в таком написании здесь лишнее); «дуплё» – дупло; «здондить» – украсть (очевидно, вместо «сбондить»); «здохнуть» (вместо «сдохнуть»); «змушшать» (вместо «смущать»); «золотцё»; «зробеть»; «емской» – ямской; «исрубы» – срубы (почему-то во множественном числе); «кричеть» – кричать; «металь» – медаль (очевидно, под воздействием слова «металл»; употреблялось и в мужском, и в женском роде); «мильёнт» – миллион; «мнук» и «мнучка» – внук и внучка; «мотреть» – смотреть; «наровить» – как толкует Васнецов, «стараться, стремиться» («Наровил в ворону, а попал в корову»), значит, это обычное «норовить», записанное через «а»; «некрут» – рекрут; «окуратен» (это прилагательное дано в краткой форме); «опеть» – опять (с припиской: «фонетич[еская] особен[ность]»); «причча»; «проклаждаться»; «пролубь»; «слатинькой»; «столовер» – старовер; «стохан» – стакан; «стражданьё» и «страждать»; «фатера» – квартира; «филим» – филин; «фомяк» – хомяк; «халера»; «харлапанить» и «харлапан» – горлопанить и горлопан; «хробыснуть» – хлобыснуть; «хушь» – хошь, хочешь; «цалковой» – целковый; «чежоло» и «чежолой» – тяжело и тяжёлый; «шажать» – сажать; «шеблестеть» – шелестеть (точнее, Васнецов, объясняя, пишет: «шелестить»).

Такие формы слов являются ценным источником знания о вятском произношении второй половины XIX века. Именно на особенности произношения обращают внимание приезжие, да и сами местные любят подтрунивать над тем, как на Вятке звучат самые привычные слова и фразы. Собственно, в наше время в живой речи остаётся не так уж много диалектизмов, и тем приметнее «вятский акцент». Когда-то его заклеймил своим безапелляционным суждением неполиткорректный Даль: «В Вятской губ[ернии] находим говор самый грубый, именно, как говорится, мужичий; нигде не услышишь таких грубых и резких: ште, що, толды, колды, завсялды; язык ворочается вяло и тяжело, говор тягучий, иногда с пригнуской» (курсив автора. –  В.К.)[472].

Приведённый выше перечень показывает, что Васнецов, подбирая вятские слова, орудовал, скажем так, широким бреднем. У него в словаре слишком много необязательного. Открыв словарную статью «Баба», можно выяснить, что это: «1) Замужняя женщина. 2) Обращение мужа к жене. 3) Ругательное обзывание мужчины». Все три значения соответствуют общерусским значениям этого слова, и ничего собственно вятского тут нет. Таких примеров полно. Недаром О. Д. Кузнецова деликатно заметила, что в Васнецовском словаре «процент общенародной лексики довольно значителен»[473]. В общем, Васнецов не придерживался строгих принципов дифференциального словаря, с подбором и учётом лексики, специфической для определённого диалекта.

Впрочем, некоторые слова, которые сами по себе не представляют интереса как диалектизмы, хороши хотя бы авторским комментарием к ним. Васнецов бывает точен в своих наблюдениях и предоставляет ценную информацию. Вот, например, слово «попадья». Ну да, это «жена священника». А дальше: «Так, впрочем, называют особу только заочно, а лично обращаются: “Мачка, матушка, мамонька (к старой)”» (с. 237).

Бывает, что у Васнецова некоторые диалектные слова встречаются лишь в примерах из народной речи, а специальных словарных статей для них не предусмотрено. Несколько раз упомянута «медовщина», для которой не отведено отдельной статьи. А в статье «Квасок» заглавное понятие поясняется так: «Жидкая медовщина и вообще домашняя медовщина» – и всё. Напиток, настоянный на меду, был тогда вполне привычен. Возможно, оттого слово, его обозначавшее, не показалось Васнецову достойным отдельной статьи. Мы сейчас можем лишь сожалеть об этом. Составители многотомного «Словаря русских народных говоров» не заметили «медовщину» у Васнецова (наверное, уржумскую), именно потому, что тот не позаботился выделить термину специальную словарную ячейку. В этом самом обширном своде диалектной лексики есть указание только на малмыжскую запись 1897 года из архива Академии наук. Запись явно приблизительная, неполная: и слово дано без ударения, и толкование-то всего-навсего: «Кушанье [какое?]»[474].

А вот колоритное и при этом точное, ёмкое словцо «нырок». Оно у Васнецова сразу в нескольких статьях («Вылукать», «Ёкать», «Ёк-ёк!», «Роскать»), но не отдельно. Его можно выискать в приведённых там фразах: «Как торкнуло в нырке, так и вылукнуло из саней»; «Такие нырки, что только ёк-ёк!»; «Ну и дорога! нырки да роскати». Стало быть, это ухаб на наезженной, разбитой зимней дороге. У Даля мельком упомянуто такое значение, но без обычной для него географической привязки. Известный писатель-этнограф XIX века С. В. Максимов считал это слово сибирским. Действительно, судя по «Словарю русских народных говоров», оно замечено по большей части в Сибири да на Урале. Лишь единичны упоминания о нём в Поволжье, на Русском Севере, под Тверью и на Вятке. А ведь на Вятке оно засвидетельствовано неоднократно: например, в конце XIX века инспектором народных училищ И. М. Софийским, в 1920-х годах – этнографом-любителем А. В. Фищевым[475]. В этом ряду – несколько упоминаний о «нырках», которые можно обнаружить в Васнецовском словаре. Показательно, что Васнецов, записывая цитаты из народной речи, в которых звучало это слово, забыл или не захотел сделать для него специальную словарную статью. А ведь в XIX веке этот диалектизм звучал в речи вятчан нередко.

Когда разгадка – тоже загадка

Вполне возможно, что такие слова, как «медовщина» и «нырок», не казались Васнецову диалектизмами. Или же он просто-напросто забыл, не сумел, не успел оформить и для них отдельные словарные статьи. В любом случае, получается, что современный читатель, листая словарь, бывает вынужден разгадывать загадки. В двух этих случаях загадки-то нетрудные.

Но на страницах Васнецовского словаря встречаются и более изощрённые случаи.

Вот целиком небольшая статья из словаря: «Бажить, Бажеть. Уросить. “Бажит, – и неуймёшь его”». «Уросить» – это у Васнецова толкование! К счастью, такой глагол и ещё несколько однокоренных слов стоят в словаре на своём месте по алфавиту. Очевидно, они связаны с широко распространённым народным понятием «урок» – порча, сглаз.

Ещё статья: «Наблошниться, гл. Набраться разных дрязг, избаловаться. “Жил в людях, наблошнился только”». Увы, статьи «Дрязга» нет. Вообще-то «дрязг» и «дрязга» в русских говорах – мелкий мусор, обычно древесный. Значит, на Вятке слово «дрязга» во второй половине XIX века могло использоваться уже в переносном значении: несуразности, вздор, ерунда (ср. современное «дрязги», во множественном числе и с несколько иным значением).

В статье «Одёр» говорится: «Бранное выражение, соответствует выражению “ослопина”». При этом статьи «Ослопина» (дубина в прямом и переносном значении) в словаре нет. Васнецов добавляет: бранное словечко «в то же время как бы выражает понятие – “велика Федора, да дура”». Вообще-то основное значение существительного «одёр» – старая лошадь, кляча.

Статья «Зык» разъясняет: это «окрик, счув, остановка». «Окрик» – понятно, ведь и сам «зык» явно связан с прилагательным «зычный», то есть с громким звуком. А «остановка» – это уже совсем другое, остановка может быть следствием «зыка», «окрика». Между «окриком» и «остановкой» стоит выразительное «счув». Оно заслужило отдельную словарную статью, в которой читаем: «Счуванье, остановка, запрет». И рядом такие ещё статьи: «Счувать», «Счувной», «Счунать». Всё связано с ситуацией унимания, утихомиривания расшалившихся или ссорящихся – тут сразу и окрик, и требование прекратить. Так что, пожалуй, понятно. Даже сам порядок слов в толковании «зыка» хорош: сперва прикрикнут, потом расходившийся очухается да и остановится.

Васнецов поясняет: «шалаболка» – это балаболка. Вернее, «болтающаяся висячая балаболка, комочек, шарышек». В самом этом объяснении использован приметный диалектизм. Вот на соседней странице – статья: «Шарыш, шарышок. Шар, шарик». Известно, что «шарышами» жители города Вятки называли специально изготовлявшиеся гончарами из слободы Дымково глиняные кругляши, которыми принято было перебрасываться на весеннем обрядовом празднике – Свистопляске (см. илл. на с. 221)[476].

Слова «розвалки» и «розвальни» получили толкование: «Розвалистые сани: дровни с ерондоками, – простые сани». Статьи о «ерондоках» (через «о») у Васнецова нет, потому что это слово у него записано через два «а», и статья выглядит так: «Ерандаки. Сани с отводами». Васнецов не уточнил значения этих самых ерондоков / ерандаков. Известный этнограф и лингвист, уроженец Вятского края Д. К. Зеленин дал точное описание слова «ерандаки»: оно котельничское и обозначает телегу с обширным решетчатым кузовом. Судя по иным примерам, таким словом могли называть то сани (либо телегу), то собственно кузов (либо же деталь саней)[477]. Из этого может стать понятным, почему Васнецов в одном случае назвал так часть саней, а в другом – сани целиком. Кстати, окающий вариант («ерондоки») ни в «Словаре русских народных говоров», ни в современном «Областном словаре вятских говоров» вообще не отмечен – ни на Вятке, ни где бы то ни было.

Характерна статья «Проходимец», в которой Васнецов растолковывает, что это «шляющийся дармоед»: «Проходимец тем существует, что ходит по большим дорогам, из села в село, выпрашивает у духовенства, служащих, у купцов и проч[их], на бедность. При этом, конечно, проходимец жалуется всегда на судьбу. Вообще – “Проходимство” – это промысел оденков цивилизованного мира». Тут и отношение самого Васнецова к проходимцам вполне понятно. Непонятным может быть слово «оденки». Что ж, листаем словарь. К счастью, оно не упущено. Вот лаконичная статья, в которой оно стоит в форме множественного числа и пишется через «ё»: «Одёнки, ок. Сущ. Осадок». (Добавим, что это слово образовано от существительного «дно», ср.: «подонки».)

Или такая статья, совсем коротко: «Драча. Драка». Местное словцо «драча» применяется Васнецовым при пояснениях в статьях «Откокать» (мол, глагол «не имеет смысла азартной драчи») и «Побои» («причинённые боли драчею, битием, ударами»).

Эти примеры показательны: Васнецов всю жизнь находился среди вятских крестьян, потому и сам подчас употреблял местные словечки даже в собственных комментариях.

Личность составителя в отражении его словаря

О Н.М. Васнецове известно немногое. Тем интереснее на страницах словаря разглядеть его собственные воспоминания, пристрастия, увлечения.

Вот словарная статья «Чесное» – «сбор клирошан по приходу». Всякий ли поймёт, о чём речь? Да о том, как священно– и церковнослужители (клирики, клирошане) в определённые сроки навещали дома своих прихожан, принимая подношения. Подробнее об этом в статье «Осёнки»: «Осенний сбор духовенства с крестьян». Описание заканчивается там прямо-таки поэтически: «Вернувшийся под вечерок клирошанин привозит с собою мешки и мешочки с различною мукою, солодом, горохом, конопляным семенем, а ребятишки, встретив отца, торжествуют, выгружая сочную репу из-под козел». Сын священника, Васнецов с детства помнит заветный обычай из жизни сельского духовенства.

Значительное место в словаре занимает пчеловодческая терминология. Далеко не все ремёсла и промыслы столь полно в нём отражены. Известно, что Васнецов был завзятым пчеловодом. Увлёкшись, он занёс в словарь много специальных терминов этого дела, которые, строго говоря, не являются диалектизмами: «борть», «детка», «привой»… А в статье «Вкупиться» (то есть принять участие в сделке на паях, например, купив улей и сдав его пасечнику, чтобы затем делить мёд пополам) подробно описываются способы паевого сотрудничества и раздела прибыли. Заодно там приведены ещё два термина, которым не нашлось места среди словарных статей: «старик» (купленный улей) и «при-полок» (через дефис; ср. у Даля: приполнок или приполонок – «прибавочная, дополнительная часть, добавка»[478]). Статья «Вкупиться» завершается сентенцией о честности истинных пчеловодов: «Коренной пчеляк, пчеляк по душе, никогда не сдаётся (то есть не поддаётся искушению. –  В.К.) на обман». И в статье «Борть» – опять-таки: «…Природный пчеляк считает за грех поживиться чужим добром». А в статье «Излётом» у Васнецова заметна внутренняя установка на спор с принятой у пчеловодов терминологией: мол, почему принято говорить, что пчёлы «истерялись», если они при постепенном излёте из своего улья разлетаются по другим ульям пчельника, а «следовательно, остаются как бы дома»?..

В статьях «Нарезка» и «Резьба» Васнецов компетентно и заинтересованно высказывается о разновидностях и об особенностях домовой резьбы. У него в словаре вообще много о домостроительстве и народной архитектуре. Очевидно, что в этом – собственный его интерес, личные пристрастия.

В словаре много разнообразных материалов и наблюдений о крестьянской работе на земле, землеустройстве, общинных порядках. А ещё немало о мельничном деле, есть кое-что о ямщицкой работе. Запечатлелись в словаре традиционные приёмы рыболовства. Как и в случае с хорошо знакомым ему пчеловодством, такие аспекты народной жизни подаются с пространными пояснениями и наблюдениями. Во всём виден умный взгляд связанного с деревней интеллигента.

Вот пример заинтересованного отношения к реалиям деревенской жизни. Статья «Облегчить» – о коновалах, и там сказано: они «играют значительную роль и могут быть очень полезными, если бы к их практике присоединялись ещё известные знания по ветеринарному искусству». И примечание: «Весьма бы полезно изыскать средства и пути к подготовлению знающих коновалов, а то теперь весьма часто коновалы злоупотребляют, пользуясь доверчивостью и предрассудками крестьян». Васнецов внимателен к народному быту, он болеет душою за крестьян и критически настроен к разного рода «шарлатанству» и «предрассудкам».

Ещё Васнецов ценит труд. Из сдержанного, но вполне определённого комментария при статье «Проходимец» заметно его отношение к бездельникам-попрошайкам (см. выше). На той же странице – статья «Прощелыга», о таком, кто живёт «на счёт других пронырством, попрошайством, надувательством». Вроде бы уже всё ясно. Но Васнецов дописывает, пригвождая: «Труд для такого лица не существует».

А вот статья о существительном «косная» (это лодка для катания, а также песня «косных гребцов»). И впечатление от таких песен: «Косные песни с элементом разбойничьим. В них и удаль, и отчаяние, и грусть. Так и веет от них широкою рекою». Следом – статья о существительном «косной» (наёмный песенник-гребец) и пространное описание щеголеватых костюмов этих наших гондольеров, а ещё суждение: «Замечателен напев: поют носовыми и горловыми тонами. Это напоминает древний чисто-русский напев, удерживаемый у раскольников. В общем, пение косных приятно и своеобразно. Оно совершенно отлично от пения солдат и от пения артельных песенников, т. е. песенников плотничьих, каменщичьих и проч[их] артелей».

Похоже, что иногда в толкованиях народных речений Васнецов подпускает толику юмора. Поясняя слово «балентряс», он пишет: «краснобай, побасенщик» – и добавляет: «Отчасти это деревенский бон-виван». Кажется, улыбка проглядывает и в толковании слова «полудурье». Васнецов уверяет, что это «придурай». Забавно бывает видеть на страницах словаря столкновение народной речи с тогдашним литературным языком. Вот, скажем, глагол «чмокать (чмокнуть)». Для приличной публики Васнецов переводит: «Лобызать кого».

Народный быт, верования, обряды и обычаи

Многочисленны, обстоятельны у Васнецова статьи, в которых объясняются слова и выражения, отражающие народный быт и неразрывно связанные с ним верования, обряды, обычаи. У него чуть ли не целиком, в деталях и терминах, описан свадебный обряд, разве что отдельными, разбросанными по словарю статьями. Но если собрать их воедино, то получится заготовка для этнолингвистического словаря старинной вятской свадьбы. В статье «Бешеные» сказано, что «бешеных» иначе называли «гагайками» (см. статьи «Гагайкать», «Гагайки») и это участники свадебного обряда: «В некоторых местностях на юге Вятской губернии есть один свадебный обычай, насколько, с одной стороны, оригинальный, настолько, с другой – безобразный. На другой день брака свахи и сватьи наряжаются черемисками, цыганками и пр.; берут сорочку невесты и полупьяные с песнями, пляскою, дикими прыжками, неистовыми движениями отправляются с нею к родителям невесты, если, конечно, они в той же деревне или смежно. Женщинам сопутствуют некоторые поезжане (участники обряда, разъезжавшие на повозках в свадебном поезде. –  В.К.), тоже пьяные. Это-то вот и есть все бешеные. Дорогой каждый творит своё, кто во что горазд. Случается, что бешеные издеваются и над встречными. Приходят бешеные к родителям невесты и пред ними развёртывают сорочку, чтобы засвидетельствовать невинность невесты. Бешеные возвращаются обратно в дом молодого ещё с большими безобразиями, уснастившись на готовый хмель у свата».

В былое время славяне-земледельцы, заканчивая жатву, последний сноп оставляли на поле, оформляя его особым образом. Сноп называли «бородой» и твердили, что это борода Илье (Христу, Спасу, Волосу, козлу и т. п.). Васнецов в словарной статье «Бородка» приводит относившееся к этому обряду местное выражение (с архаичной падежной формой): «завивать бородка». По его описанию, у вятских крестьян получалась «как бы часовенка с изгородью». Д. К. Зеленин в 1920-х годах посвятил восточнославянскому обряду «Спасова борода» специальное исследование. Очевидно, именно через него свидетельство Васнецова стало известно учёным[479].

«Ванчё» (вместе с иными вариантами произношения) – это прозвище вятчан, известное по анекдотам о них. Важно тут вот что. Васнецов пишет: «В параллель сему идут анекдоты о пошехонцах, описываемых в лубочной литературе». Да, истории о недотёпистых вятчанах – не местного происхождения. Они включались в народный обиход (становясь фольклором) из лубочных картинок и из книжек для простонародья. Смешные рисованные лубки с подписями и книжки с циклами анекдотических историй создавались в России в сравнительно позднее время под заметным влиянием европейских образцов – прежде всего, немецких и польских. В надписи на лубочной картинке второй половины XVIII века «О баталии Вяцкои» вятчане, конечно, упоминались («акибы встарые годы воправду некогда бывало что вятское гражданство противу серпа воевало»), но изображены были не вятчане, а варты – жители одного из населённых пунктов Польши. Эти потешные людишки изображались наподобие позднесредневековых европейцев[480]. Васнецов прав: такие анекдоты, будучи по происхождению книжными и европейскими, привязывались у нас и к пошехонцам, и к вятчанам.

«Волок» на Вятке – это обширное пространство, заросшее лесом. Васнецов приводит поговорку (очевидно, шутливую): «Наш волок семь ёлок» – и ещё одну фразу, о разбоях: «На этом волоку маленечко пошаливают». Было слово «переволок» – «небольшой волок; перелесок» (с. 203). Вообще-то «волоком» называли специально оборудованную дорогу в узком месте между двумя реками, по которой переволакивали лодки и судёнышки. Волоки в старину были очень важны на Русском Севере, их хорошо знали, ими постоянно пользовались. В северных лесистых местностях переволакивать приходилось через лес. Так что развитие значения от дороги между реками до обширных лесных зарослей понятно. Судя по всему, и значение «дорога» не было совершенно потеряно в этом вятском слове – раз «пошаливают», то, стало быть, там дорога. В иных диалектах слово «волок» означало и дорогу, и лес, и расстояние между какими-либо приметными объектами на пути, а профессор М. А. Колосов, исследовавший в 1877 году вятские говоры, выяснил: «Волок – большой лес, не менее вёрст 15-ти, по которому пролегает дорога; непроезжий же – раменье»[481].

Город Вятка и сценка из повседневной жизни в нём на старинных открытках

Гулянье в Александровском саду. Вятка

Старинная открытка

Старинные открытки

Фотография Сергея Лобовикова. Начало XX века

В современном вятском диалектном словаре этот термин толкуется так: во-первых, «гужевой путь от селения к селению через дремучий лес», а во-вторых, «глухой дремучий лес». Но и во втором значении оттенок движения через лес остаётся: «Дорога шла волоком»; «Деревня наша вон за волоком»; «Семь вёрст волоком идти»; «Миновав глухой волок, он поднялся к Красной Рамени»[482].

Слово «полк» отмечено Васнецовым только по отношению к большому количеству грибов, выросших неподалёку друг от друга: «Напала на полк грибов, чуть всю мытку не набрала». В разных русских говорах этим словом называли также сплочённую группу людей (не обязательно военных), фраза «Нашего полку прибыло!» была когда-то приговором в старинной молодёжной игре. О грибах же в народе рассказывали, как они воевать собрались. Недаром известна примета: наросло много грибов – к войне. Наверняка и вятчане знали такие приметы и поверья. Грибы представлялись мифологизированным лесным народцем.

Народное мировосприятие

Листая Васнецовский словарь, можно подметить немало интересного в тогдашнем народном мировосприятии.

«Дрыхнуть» – по толкованию Васнецова, «спать вместо того, чтоб работать»: «Будёт дрыхнуть, люди-те уже наработались».

«Евангель» – понятное дело, главная книга христианина. Васнецов поясняет: «Это книга святая, достойная только престола (церковного. –  В.К.); настольною же домашнею должна быть Псалтирь. Таково народное представление».

Вятская «Егибоба» – это Баба-Яга. Она, в отличие от иного персонажа сказок – ведьмы, «всё-таки более человек и более человечна». У неё бывают вполне людские, а не только людоедские, побуждения. Она даже красоткой может обернуться и замуж выйти. А ведьма – «это уже нечистая сила во плоти».

«Надворьё» – по аккуратному пояснению Васнецова, «потребность испражнения – естественная потребность».

Конечно, от слова «двор». Двор в самом широком смысле, как обширная придомовая территория. «Надворьё» – отнюдь не специальное строение во дворе. Надворное сооружение именуется «нужником», и оно, пишет Васнецов, «устраивается у зажиточных крестьян» (с. 157). Точный смысл слова «надворьё» становится понятен при сопоставлении с такой необязательной роскошью, как нужник.

Судя по комментарию Васнецова к статье «Нечистой», вятский люд не боялся высмеивать чертей, но по адресу леших и домовых шутить не полагалось, к ним отношение было серьёзным.

Если Васнецов прав, то вятчане могли различать тех нищих женщин, которые вызывали сочувствие к себе (слово «нищенка» или, точнее, «нишшонка», с ударением на первом слоге – оно, по его определению, «в значении симпатичного выражения»), и тех, к кому относились презрительно («нищёнка» – «нищая в значении унизительном»).

Слово «постыня» встретилось Васнецову в духовном стихе. Обычно же говорили «пустыня». Обозначались этими словами пустые, необитаемые места (добавим: куда удалялись монахи-отшельники). Васнецов подчеркивал парадоксальность такого термина: «По этому представлению пустыню… надо искать в глухом лесу». Если же вариант слова «постыня» и вправду звучал в народной речи регулярно, то на такую огласовку, очевидно, повлияло сближение со словом «пост» и термином «постник», которым называли истово верующего.

Слово «сивера», по толкованию Васнецова, – «отвлечённое понятие: нечто в роде болезни…». Оно употреблялось преимущественно как бранное слово и в этом значении соответствовало неопределённо-недоброжелательному словцу «болесть». Иногда же оно означало сифилис. Ну, последнее-то значение развилось от общего смысла (болезнь) и по созвучию. Интереснее другое: диалектное слово «сивер» (этимологически связанное с существительным «север») – это северный ветер, холод, непогода. В речи вятчан оно оказалось связанным с болезнью. Стало быть, хвороба воспринималась как холод, озноб, невозможность согреться. Что ж, Вятский край – тоже сивер (север).

О «болезных». «Болесть» и «болесь» – исходно это, конечно, болезнь. Но в разговорах вятских крестьян они и их производные («болесной», «болестевать» и т. п.) имели отношение уже не к телесным недугам, а к хитрости, причуде, к чему-то своеобразному, удивляющему. Кажется, развитие значения было таким: от болящего телом и больного душой – к причудливости поведения, прихотям (как у дурного, «чокнутого») и к тому, что обычному человеку может показаться выдумкой, причудой, нелепостью. А что представлялось крестьянам лишним и ненужным? Глагол «болестевать» (либо «болестёвать») означал у них «выделывать, работать, выстругивать и проч[ее] какую-нибудь вещь хитрую, занимательную, забавную, но несоставляющую предмета необходимости, напр[имер,] делать модель, какое-нибудь украшение в постройке, в экипаже и друг[ое]». В общем, тот, кто мастерит что-либо без прагматической необходимости (украшение, необычное усовершенствование), – ведёт себя, как больной… Уж Васнецов-то, человек рукастый, сам изготавливавший разнообразные модели и учивший этому крестьянских детишек, должно быть, не раз с таким сталкивался.

О милосердии. «Грешником», согласно Васнецову, «часто… называется колодник, арестант, заключённый в острог». Русские крестьяне разделяли понятия греха и преступления. Никакого единообразия в народном праве, разумеется, не было, и различение это делалось по-разному. Но одно люди знали твёрдо: не всякий, кто грешник перед Богом, является преступником перед царём и государственным законом, равно как не каждый, преступивший земной закон, грешен перед Господом. Если арестанта, подвергшегося наказанию по царёву закону, могли называть грешником, то это значит, что народ готов был многое ему простить. Суровость российских тюремно-каторжных порядков, прихотливость и избирательность кары усиливали это впечатление. На преступника смотрели как на пострадавшего, как на грешника, который теперь, ежели по совести, лишь перед Богом отвечать должен.

Женский удел. «Непряха» – «женщина, не умеющая прясть». По наблюдению Васнецова, в прямом значении это слово «мало употребляется». А чаще «означает женщину, которая не отвечает своему назначению быть домовитою хозяйкою». Да, в традиционном обществе прядение – основное занятие для приличной женщины. В русской народной культуре прядение было окружено множеством поверий, предписаний, запретов. Правда, приводимый Васнецовым пример употребления слова «непряха» взят им из песни. В свадебных обрядовых песнях (и в лирических тоже, о женской доле) «непряха» нередко стоит в одном ряду с «неткахой», «щи невареёй», «печь непечеёй» и прочими точно обозначенными неумехами. Непряха и в таких песнях помещается обычно в начале перечня, так что умение прясть и вправду – важнейший навык.

О вольной воле. Интересны значения нескольких слов, образованных от существительного «воля». Воля бывает, скажем так, уменьшительно-пренебержительная – «волька», с показательными примерами: «Дали девке вольку, ну и пошла…»; «Ты больно-то не давай ребятам вольки» (с. 35). Существительное «вольница» значило: «вольный, незнающий пригрозы; дурно ведущий себя человек» (тут в качестве примера: «Не мешало бы эту вольницу и поунять малость»). Глагол «вольничать» означал шалить, «предаваться вольности, необузданности» (обычно о детях): «Ребята начали вольничать, старики им пригрозили на сходе». А ещё – разбойничать, «на дорогах останавливать проезжих с целью грабежа».

«Вольничали», по народным убеждениям, детишки, подростки, да ещё разбойнички. Злодеи – душегубы да грабители – они как ребята малые, несмышлёные. А детско-подростковые шалости воспринимались взрослыми наподобие бесчинств «нечистой силы»[483]. Да и разбойники, согласно народным представлениям о них, были близки к «нечисти» – могущественным и опасным инфернальным персонажам. К слову «нечисто» Васнецов дал комментарий: так говорят, когда хотят указать на присутствие «тёмной дьявольской силы». И затем: «Иногда употребляется в смысле опасного места – дороги, где грабят. “Смотри: тут нечисто, – пошаливают”».

В общем, недолюбливали вятские мужики да бабы волю вольную, усматривали в ней своеволие, шалость, разбой, старались её приструнить. Не слишком доверяли они самовластью человека, догадываясь, чем оно может обернуться. Крестьяне были люди основательные, во многих своих поступках и помышлениях вполне рациональные. Неспроста старики в сельских сообществах старались пригасить волю молодёжи и бесчинствовавших маргиналов. Во второй половине XIX века разрушение традиционного уклада в деревне стало необратимым, тогда-то распустились русские народные цветы зла – и лютое пьянство, и жестокость по отношению к своим, и повседневное богохульство, и хулиганство, задиристость, неподчинение старшим.

Интересно подметить непривычные значения некоторых диалектных слов. Расхожее нынешнее «братан», которое теперь нередко заменяет собою слово «брат» (особенно когда это не обозначение ближайшего родства, а уважительное обращение к равному), прежде не сливалось по своему значению с братом родным: им называли брата двоюродного. «Держава» – это расход (например, денег). Слово «дивно» использовалось в значении «много». У «двоеженца» не две жены, а жена и любовница. «Дружина» – это подруга. В чём разница между елью и ёлкой? Тут не угадаешь, всё наоборот: в статье «Ёлка» читаем, что это «ель в периоде значительного роста». «Спичка», согласно привычному для Васнецова старинному словоупотреблению, – просто палочка (из статьи «Выпялить»: «…В шкурки мелкой скотины, в известные места, вставляются спички, чтоб шкурка не корчилась»). Употребляя табак – нюхая его, по тогдашнему обыкновению – говорили, что «пьют» (и статья «Пить», и пример из статьи «Чихота»: «Чихота взяла: табаку напилась»).

Здания начала XX века на старинных открытках. Вятка

Фольклор и образцы народной речи

В словаре Васнецова встречаются фольклорные отрывки. Они невелики – всего две-три-четыре стихотворные строчки, ведь словарная статья не позволяет цитировать пространнее. Но их немало, они разнообразны. Заметно, что нередко именно песня, поговорка, шуточная сценка-анекдот, в которых блестели искорки образной простонародной речи, давали Васнецову повод составить словарную статью.

Например, статья «Побайки», в которой Васнецов прямо пишет: «Употребительно только в побасенке». Точнее говоря, это колыбельная: «Байки, побайки! // Матери китайки, // Отцу кумачу…»). Тут же замечание: «…Происходит от междометия “бай, баю!” и глагола – “баюкать”». Статья «Дряво» (дерево), проиллюстрированная цитатой: «Стояло тут дряво, дряво непростое, белая берёза», с пометой: «Песня». И статья «Иззаломать», с примером из песни: «Чёрна ягода смородина // Зеленёшенька иззаломана». Ещё одну статью приведу полностью: «Испосясть, гл. сов. Испосесть, усадиться. “Мы пива напьёмся, // Все мы испосядем”. (Песня)».

Уже по этим примерам видно, что лексика и фразеология использованных Васнецовым народных песен различна. Могли встречаться и архаичные слова, и свойственные иным диалектам, и, наконец, специфические фольклорно-поэтические термины, не употреблявшиеся за пределами одного-двух текстов. Уж народная песня о городе Ярославле «Ты расейска вольна пташка, воспремилой соловей!» никак не вятская и не на местном диалекте (в статье «Воспремилой»)[484]. Васнецов решил, что и такие термины должны быть отражены в словаре. Может, оно и к лучшему. По крайней мере, так дошли до нас пословица и поговорка (обе – в составе разговорных реплик): «Нече! взялся за гуж, дак будь дюж» и «Не застуй! Ты ведь не просвирнино дитя, не светит скрозь тебя»; пословицы: «Отсуленная скотина не живёт животина», «Охотку тешить – не беда платить»; дразнилки: «Татарин-бусарманин посадил девку в карман» (видимо, чаще всё же говаривали: «бусарман») и ещё такая, названная поговоркой: «Мошенник, украл у бабушки квашенник».

Итак, у Васнецова мы найдём цитаты из народных песен (в том числе не только лирических и обрядовых, но также из одной разбойничьей), из сказок (преимущественно сказок о животных и бытовых сказок), из пословиц, поговорок, загадок, дразнилок, из детских игровых приговоров, детских потешек и пестушек, из лаконично и точно сформулированных народных примет, из народных анекдотов (статьи «Учёной» и «Шлык!»), из обрядового приговора («Хлёс»). А также узнаем, какими именно словами принято было реагировать, когда кто-либо чихал («Чихота») либо тяжко охал («Размахоньки»).

Среди прочего, у Васнецова приведено пять цитат из произведений такого жанра, как духовные стихи. Есть и статья «Стихарник. Стихарница», где вкратце сказано о том, кто какие виды духовных стихов исполнял. Старообрядцы, основные ценители и хранители «стихов», в Вятском крае обитали (в том числе в южных уездах губернии[485] и даже непосредственно возле села Шурмы, где жил Васнецов[486]). Обнаружен и стих «О покаянии», который в начале XVIII века был записан на припереплётных листах старинной Библии Ивана Фёдорова, хранившейся у вятских старообрядцев[487].

Ещё один из братьев Васнецовых – учитель и литератор Александр Михайлович Васнецов (1860–1927) – составил сборник народных песен Вятской губернии[488]. А в словаре Н. М. Васнецова можно найти варианты одной и той же песни. В статье «Цымбарики» приведена песенная цитата: «Солдатики, сударики // в цымбарики бьют», в статье «Чекмарики» – цитата такая: «Солдатики молоденьки // в чакмарики бьют». Песенные варианты, очевидно, означают, что и Васнецов-старший, составляя словарь, слушал, собирал и запоминал народные песни.

Оба словечка – и «цымбарики», и «чекмарики» – в Васнецовском словаре толкуются исходя из песенного контекста, то есть как барабаны. Притом что «чекмаром» и «чекушей» (от весьма продуктивного корня «чек», со значением битья) вятские крестьяне называли деревянные колотушки, молоты. В общем, слово «чекмарики» отражает простонародное восприятие барабанной дроби как ударов колотушками, а слово «цымбарики» явно происходит от названия музыкального инструмента «цимбалы», по струнам которого ударяли молоточками.

В записанных Васнецовым словах и выражениях то тут, то там находим примеры народного юмора. Глагол «втепаться», как и другой – «втюриться», буквально означает: «зайти, войти нечаянно, заехать во что-либо топкое, вязкое; вообще – застрянуть в топком месте», ну и, разумеется: попасть в затруднительное положение. А ещё – влюбиться: «Што, брат, втёпался в бабу»; «Совсем втюрился в девку» (с. 39–40). В статье «Перина» для примера приведена фраза «Перина с первого овина», и это поговорка шутливая: понятно ведь, чем на первом попавшемся овине можно набить перину – конечно, не пером, а жёсткой соломой! «Сбоярить» означало «стащить, стянуть, своровать», да и «разбоярить» – примерно то же (распродать; разобрать, расхватать всё; раздать, размотать). Хотя эти «бояре» могут быть отголоском старинного выражения «вятские бояре» (в значении «воры», как и другое прозвище вятчан – «хлыновские воры»), сравните пословицу «Вятские бояре любят брать за даре»[489].

Иной раз нам сейчас может представляться забавным то, что самими говорившими таковым не осознавалось. «Нацея» – это просто укоренившаяся привычка, хотя бы у лошади: «Нипочём не удержишь под гору: такая уж нацея» (фраза, достойная героев Антоши Чехонте).

Лев на воротах. Слободской. XIX век

Фотография Алексея Кайсина

Да, словарь, составленный вятским учителем, не отличается научной скрупулёзностью. Нам сейчас важнее, что в собранных Васнецовым обширных лексических, фразеологических, фольклорных, этнографических материалах запечатлелась повседневная речь вятчан XIX века. Там, как в старом зеркале, отразились многие и разнообразные особенности традиционной культуры русского крестьянства. Для тех, кто ценит аутентичные свидетельства о прошлом, такой словарь – истинная находка, хранилище памяти о повседневной жизни предков.

Послесловие

Молодуха-крестьянка, которую, как водится, выдали замуж против воли, стремится опоить муженька вредоносной, заповедной травой. Задумала то ли его загубить, то ли чародейством заставить… ну, не полюбить её, конечно, но хотя бы не лупцевать по всякому поводу. Да, простой народ желал приманить сверхъестественные силы – если не божеские, так дьявольские. В деревенских избах всё чаще проводятся гадания по стуку ножек стола, и мелкая нечисть отвечает на вопросы пытливого юношества. Служащий уездного казначейства Кошкин (а по имени – Лев), когда у него на рабочем месте обнаружилась тайная тетрадка с колдовскими наговорами, готовился отведать палаческого кнута. Однако обошлось: в городок Яранск как раз подоспел век просвещения. Не только Кошкину – некоторым кошкам также удавалось избежать горестной судьбины. Но отнюдь не всем: живодёрство в глубине России достигало в буквальном смысле промышленных масштабов.

Московских офицеров и чиновников за карточное жульничество ссылают в далёкие городишки. Там иные из дворянских наглецов бесчинствуют так, что местная власть не сразу находит на них управу. И в те же годы – иная преступность: постоянные разбои немалых шаек по рекам и дорогам. Лихие людишки вооружены холодным и огнестрельным оружием, на их лодках даже пушки имеются. Они терроризируют целые уезды – пытают, убивают, грабят, жгут. И на ярмарку не пройти – не проехать, да и просто обитать близ путей-дорог – всё равно что жить на дымящемся вулкане.

Один священник, назначенный миссионером-проповедником, распознаёт языческие святилища прямо в губернском городе. Другой священник, которого никто не назначал на столь ответственную должность, чувствует потребность раскрыть глаза городу и миру на бедственное положение нерусского населения. И не находит ничего лучшего, как объявить: человеческие жертвоприношения по глухим деревням Европейской России случаются до сих пор! В то же время епархиальное начальство год за годом пытается образумить и дисциплинировать своих подчинённых – приходских служителей, многие из которых пьянствуют, дерутся, бесчинствуют, клевещут друг на друга.

Протоиерей, сын бедного дьячка, проживший долгую жизнь и многого достигший, вспоминает своё деревенское детство по-доброму, благодарно отмечая тех, кто хоть в чём-либо помог ему – неловкому, диковатому мальчишке. Людей, которые подсказали, научили, на путь истинный наставили. А другой выпускник духовной академии при внешнем своём благополучии тяготится существованием, начинает писать рассказы и очерки о духовенстве, страдает от непонимания, скрывается от начальства под псевдонимами и в конце концов погибает.

Пьяная баба неведомо куда исчезает на речной переправе. Причём прямо с телеги, где она, сонная, провалялась несколько часов, хоть и было студёно. За это непростое дело берётся экзотическое учреждение – совестный суд, которому императрица велела действовать гуманно и чаще прощать, нежели наказывать. А мужики толкуют, что если лошадь норовистая, то, стало быть, у неё «такая уж нацея».

На сельской церкви обнаруживается старинный немецкий колокол с латинскими надписями. Деятельный парнишка-семинарист каллиграфическим почерком ведёт историю местного края, включает туда записанные им тексты полуфольклорных рождественских песнопений. Его письма родне – ещё один источник наших знаний о провинциальной повседневности.

Не такой уж серой и унылой была жизнь русской провинции. В накатанной колее повседневности то и дело поблёскивало что-либо неожиданное и необычайное – странное, страшное, смешное. При разборе таких случаев выявляются сущностные особенности тогдашнего общества и государства, семейных отношений и нравов.

Примечания

1

ЦГАКО. Ф. 1228. Оп. 2. Д. 15.

2

Там же. Л. 12.

3

Там же.

4

Там же. Л. 12 об. – 13.

5

Там же. Л. 14.

6

Белова О.В., Левкиевская Е.Е. Молитва // Славянские древности: этнолингвистический словарь / под ред. Н. И. Толстого. М.: Междунар. отношения, 2004. Т. 3: К (Круг) – П (Перепёлка). С. 279; Смилянская Е.Б. Волшебники. Богохульники. Еретики. Народная религиозность и «духовные преступления» в России XVIII в. М.: Индрик, 2003. С. 76–77.

7

ЦГАКО. Ф. 1228. Оп. 2. Д. 15. Л. 14–15.

8

Там же. Л. 17 об.

9

Лавров А. С. Колдовство и религия в России. 1700–1740 гг. М.: Древлехранилище, 2000. С. 127–129; Смилянская Е.Б. Указ. соч. С. 77, 121–124; Белова О.В., Левкиевская Е.Е. Указ. соч. С. 278. См. также: Богданов К.А. Молитва и заговор (к уяснению вопроса) // Русская литература. 1991. № 3. С. 65–68.

10

ЦГАКО. Ф. 1228. Оп. 2. Д. 15. Л. 19.

11

Там же. Л. 19 об.

12

Полное собрание законов Российской империи, с 1649 года. [СПб.]: Тип. II отд. Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, 1830. Т. 20. С. 233, 278–279; Слободянюк И.П. Реформа судебной системы в России в период «просвещённого абсолютизма» // История судебных учреждений в России: сб. обзоров и рефератов / РАН ИНИОН; Рос. акад. правосудия; гл. ред. Ю. С. Пивоваров. М., 2004. С. 117–118.

13

Барац Г. Очерк происхождения и постепенного затем упразднения в России совестных судов и суда по совести: историко-юридический очерк. СПб.: Тип. Правительствующего сената, 1893. (Оттиск из «Журнала гражданского и уголовного права»). С. 19–21, 10.

14

Омельченко О.А. «Законная монархия» Екатерины Второй: просвещённый абсолютизм в России. М.: Юрист, 1993. С. 286.

15

Слободянюк И.П. Указ. соч. С. 118.

16

Харсеева О.В. Совестные суды в системе ювенального правосудия императорской России // Уч. зап. Крымского федерального ун-та им. В. И. Вернадского. Юридические науки. 2018. Т. 4 (70). № 2. С. 331.

17

Ключевский В. О. Соч.: в 8 т. М.: Госполитиздат, 1958. Т. 5: Курс русской истории. Ч. 5. С. 125.

18

Баранов Ю.В. Правоприменительная практика Московского совестного суда по уголовным делам // Гуманитарные, социально-экономические и общественные науки. 2019. № 7. С. 59–62; Его же. Судебная практика Московского совестного суда (1782–1861) // Вестник Московского гос. обл. ун-та. Сер.: Юриспруденция. 2020. № 1. С. 67–73.

19

ЦГАКО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 1. Л. 20; Бехтерев Н. Открытие Вятского наместничества // Столетие Вятской губернии. 1780–1880: сб. мат. к истории Вятского края / изд. Вятского губ. стат. комитета. Вятка: Тип. Губ. правления и литография Котлевич, 1880. Т. 1. С. 11.

20

Бехтерев Н., Андриевский А., Спасский Н. Краткая летопись событий и законоположений, касающихся Вятской губернии, за первое столетие с открытия наместничества // Столетие Вятской губернии. Т. 1. С. 386.

21

Вскоре после создания Вятского наместничества, в 1781 году он служил советником наместнического правления (см.: Там же. С. 214).

22

Ключевский В. О. Указ. соч. Т. 5. С. 124–125; Воропанов В.А. Практика совестных судов на Урале и в Западной Сибири (конец XVIII – первая половина XIX вв.) // Научный вестник Уральской академии гос. службы: политология, экономика, социология, право. Екатеринбург, 2010. № 2 (11). С. 126–130; Старикова Н.В. Совестный суд в судебной системе Екатерины II (по материалам Нижегородской губернии) // Вестник Мининского ун-та. Н. Новгород, 2013. № 4. URL: https://vestnik.mininuniver.ru/jour/article/view/432/408 (дата обращения: 08.03.2021); Свердлова Л.М. Казанский совестный суд как суд примирительной инициативы // Из истории и культуры народов Среднего Поволжья / Ин-т истории им. Ш. Марджани АН РТ; отв. ред. и сост. И. К. Загидуллин. Казань, 2013. Вып. 3. С. 214–220; Мхитарян Л.Ю. Деятельность совестных судов в дореволюционной России (на примере Пермской губернии) // Вестник Пермского ун-та. Юридические науки. 2014. Вып. 1. С. 37–43.

23

Полное собрание законов… Т. 20. С. 279. Ср., например: с. 268, 270.

24

ЦГАКО. Ф. 3. Оп. 1. Д. 1. Л. 56, 63, 94–94 об., 97–102, 114, 140–140 об.

25

Там же. Л. 56.

26

Топорков А.Л. Заговоры в русской рукописной традиции XVXIX вв.: история, символика, поэтика. М.: Индрик, 2005. С. 118.

27

Пихоя Р.Г. Общественно-политическая мысль трудящихся Урала (конец XVII–XVIII вв.). Свердловск: Средне-Урал. кн. изд-во, 1987. С. 202; Голикова С.В. «Люди при заводах»: обыденная культура горнозаводского населения Урала XVIII – начала XX века. Екатеринбург: Банк культурной информации, 2006. (Сер. «Очерки истории Урала». Вып. 41). С. 257, 259, 261.

28

Смилянская Е.Б. Указ. соч. С. 120.

29

Там же. С. 43.

30

Лавров А. С. Указ. соч. С. 92–93.

31

ЦГАКО. Ф. 3. Оп. 1. Д. 1. Л. 63.

32

Там же. Л. 94.

33

Там же. Л. 94–94 об. См. также: ЦГАКО. Ф. 1228. Оп. 2. Д. 15. Л. 29.

34

ЦГАКО. Ф. 3. Оп. 1. Д. 1. Л. 114.

35

Там же. Л. 140–140 об.

36

Там же. Л. 125 об., 126 об., 127–128, 130–130 об., 141, 146, 148, 159, 161–162, 244–245 об., 248–252 об., 271 об., 305 об.

37

ЦГАКО. Ф. 3. Оп. 1. Д. 3. Л. 291–292 об.

38

Эти формульные, сложно организованные фразы означают, что в Вятский совестный суд дело только что поступило из Вятской нижней расправы. Расправы (нижняя и верхняя) – губернские судебные органы. Они были учреждены в Российской империи в 1775 году. Нижняя расправа – суд для свободных крестьян по гражданским и уголовным делам (Полное собрание законов Российской империи, с 1649 года. [СПб.]: Тип. II отд. Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, 1830. Т. 20. С. 267–268; Слободянюк И.П. Реформа судебной системы в России в период «просвещённого абсолютизма» // История судебных учреждений в России: сб. обзоров и рефератов / РАН ИНИОН; Рос. акад. правосудия; гл. ред. Ю. С. Пивоваров. М., 2004. С. 114–115). Вятская нижняя расправа занялась этим делом по уведомлению Вятской управы благочиния. Управами благочиния именовались созданные в 1782 году городские полицейские органы (Слободянюк И.П. Указ. соч. С. 119). Далее в документе излагаются обстоятельства дела соответственно «уведомлению», присланному Вятской нижней расправой. А после изложения относящихся к делу обстоятельств, в публикуемом здесь документе будет приведено решение Вятского совестного суда.

39

«Меркулий» – так в тексте. Ниже будет верно передано его полное церковное имя – Меркурий. Латинское по происхождению имя Меркурий, действительно, имело разговорную форму Меркул (Петровский Н.А. Словарь русских личных имён: около 2600 имён. М.: Сов. энциклопедия, 1966. С. 156). Писец старался указывать полные варианты личных имён. Но в этом месте документа, несмотря на чуждую народной речи концовку «-ий», на бумагу проскользнуло разговорное «Меркул-», и получился своего рода компромиссный вариант – Меркулий.

40

Через (черес) – «чересл, кошель поясом, кошка; рукав, кишка с пряжками, застёжками, куда кладут деньги и ею опоясываются» (Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. М.: Гос. изд-во иностранных и национальных словарей, 1956. Т. 4. С. 592). Это существительное зафиксировано в двух вариантах – со звонким и с глухим согласным в конце. Распространённая на Вятке фамилия Черезов подтверждает распространение слова «через» с буквой «з», как и в этом документе.

41

Вообще-то глагол «видеть» писался через букву «ять». В вятских говорах особенное произношение звука, передававшегося этой буквой, весьма устойчиво. В нашем случае «ять» заменена буквой «я». Такое написание глагола «видеть» встречается в журнале записей Вятского совестного суда неоднократно. Например, в судебном деле об «испорчении» жены малмыжского канцеляриста Сидора Бехтерева. После бытовой ссоры с соседкой та стала бесноватой кликушей, решив, что соседи её сглазили (ЦГАКО. Ф. 3. Оп. 1. Д. 3. Л. 177 об.).

42

Для вятских говоров характерно твёрдое долгое «ш» на месте «щ». Возможно, в этом месте документа отразилось типичное вятское произношение. Правда, в других случаях слова «ямщик» и «перевощик» пишутся здесь с «щ».

43

Имеется в виду: «шалаш, стоящей на песку» (сейчас бы написали: «стоящий»).

44

В слове пропущена начальная буква.

45

«По приезде» – так в тексте, хотя, судя по ситуации, парнишка-ямщик, оставив запряжённую в телегу лошадь, подошёл к расположенному неподалёку шалашу пешком.

46

В документе: «якобъ» (вариант слова «якобы»). Ср. в журнале записей Вятского совестного суда ещё: «якоб для запрещения» (ЦГАКО. Ф. 3. Оп. 1. Д. 3. Л. 179).

47

Здесь и далее – подчёркнуто в тексте документа. Ступица – «точёный болван, цилиндр из дерева – часть колеса, центральная; в ступицу утверждаются спицы колеса» (Васнецов Н.М. Материалы для объяснительного словаря вятского говора. Вятка: Губ. тип., 1908. С. 306).

48

Имеется в виду: товар, бывший в оной телеге.

49

Имеется в виду: «реченной Окулов, которой навел на себя подозрении» (речённый; тот, о котором уже шла речь).

50

То есть Окулов осуждён судом нижней инстанции – Вятской нижней расправой. Но поскольку улики против него были косвенными и в деле оставались некоторые сомнения, оно было передано на ревизию в суд высшей инстанции – Вятскую верхнюю расправу. Верхняя расправа – это губернская апелляционная и ревизионная инстанция по отношению к расправе нижней (Полное собрание законов… Т. 20. С. 268–271; Слободянюк И.П. Указ. соч. С. 115).

51

Подразумевается первая часть разработанных Екатериной II в 1775 году «Учреждений для управления губерний Всероссийския империи», которые стали основополагающим сводом законов России. Глава 26 «Учреждений» именовалась «О Совестном Суде и его должности». В этой главе находилась статья 399, которая гласила: «Дела, касающиеся до таковых преступников, кои иногда более по несчастливому какому нинаесть приключению либо по стечению различных обстоятельств впали в прегрешения, судьбу их отягощения (так в тексте; по смыслу нужно: “отягощая”. – В.К.) выше мер ими содеянного, также преступления, учиненные безумным или малолетным, и дела колдунов или колдовства, поелику в оных заключается глупость, обман и невежество, надлежит отослать в Совестный Суд, который един право имеет учинить о вышеписанном решение» (Полное собрание законов… Т. 20. С. 278).

52

Имеется в виду то, что в других документах обозначается как «увещевание священническое».

53

Здесь заканчивается изложение существа дела по тому документу, что был прислан в Вятский совестный суд из Вятской нижней расправы. Чтобы сделать «пополнение» к ранее данным в нижней расправе показаниям подростка Михаила Макарова, совестный суд допросил его дополнительно. Эти дополнительные показания вкратце приводятся ниже.

54

«Передок у телеги, экипажа летнего: передние колёса, т. е. передний каток в отдельности. В этом смысле всегда почти употребляется множественное число: “Передки”. “Брёвны возит на одних передках. – Надо ошинить только передки”» (Васнецов Н.М. Указ. соч. С. 204).

55

Имеется в виду: «тех». Это слово писалось с буквой «ять». Звук, произносившийся на месте этой буквы, в вятских говорах действительно близок к «и».

56

Цитата из «Учреждений для управления губерний». Вот только там сказано: «частной или личной безопасности» (Полное собрание законов… Т. 20. С. 278), а тут в рукописи – «частной и личной безопасности».

57

Подробнее – в главе 10.

58

ЦГАКО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 471. Далее ссылки на листы этого дела приводятся прямо в тексте, в скобках.

59

Полное собрание законов Российской империи, с 1649 года. [СПб.]: Тип. II отд. Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, 1830. Т. 17. С. 346–347.

60

Там же. 1830. Т. 26. С. 523. Прочие государственные установления, определявшие порядок исповедования, причащения и наказаний за уклонение от этого, см.: Там же. 1830. Т. 42. Ч. 1. Указатель алфавитный: 797–798.

61

Там же. 1830. Т. 12. С. 487–488.

62

Смилянская Е.Б. Волшебники. Богохульники. Еретики: Народная религиозность и «духовные преступления» в России XVIII в. М.: Индрик, 2003. С. 130–131.

63

Полное собрание законов… 1830. Т. 17. С. 346. Когда историк Б. Н. Миронов писал о юридически определяемом возрасте вменяемости, то, приведя сведения о церковном отношении к этой проблеме, отметил: Церковь допускала к покаянию и причастию с семи лет (Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII – начало XX в.): генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства. 3-е изд., испр. и доп. СПб.: Дмитрий Буланин, 2003. Т. 2. С. 22). Очевидно, в этом Миронов следовал тексту императорских указов. Однако такие формулировки не учитывают причащения прямо при крещении младенца.

64

Полное собрание законов… 1830. Т. 22. С. 502.

65

Иные указы, определявшие возрастные сроки совершеннолетия и ответственности в различных случаях: Полное собрание законов… 1830. Т. 42. Ч. 1. С. 225–227.

66

ЦГАКО. Ф. 3. Оп. 1. Д. 3. Л. 69–70, 78, 80 об. – 83.

67

Там же. Л. 91.

68

Там же. Л. 97 об.

69

Полное собрание законов… 1830. Т. 35. С. 623–624.

70

ЦГАКО. Ф. 1326. Оп. 1. Д. 49.

71

ЦГАКО. Ф. 3. Оп. 1. Д. 3. Л. 135–135 об.

72

ЦГАКО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 204. Л. 5–5 об.

73

ЦГАКО. Ф. 583. Оп. 602. Д. 940.

74

См.: Ботанический словарь: справочная книга для ботаников, сельских хозяев, садоводов, лесоводов, фармацевтов, врачей, дрогистов, путешественников по России и вообще сельских жителей / сост. Н. Анненков. Нов., пополн. и расшир. изд. СПб.: Тип. Имп. акад. наук, 1878. С. 373–374, 508–509.

75

Скляров Э.Л. Съедобные и лекарственные дикие растения Русского Севера. Архангельск: [Б. и.], [б. г.]. С. 167.

76

Задорожный А.М., Кошкин А.Г., Соколов С.Я., Шретер А.И. Справочник по лекарственным растениям. 2-е изд. М.: Экология, 1992. С. 382.

77

Гром И.И., Шупинская М.Д. Дары природы. М.: Медицина, 1973. С. 66.

78

Астахова В.Г. Загадки ядовитых растений. М.: Лесная промышленность, 1977. С. 125.

79

Там же. С. 126; Завражнов В.И., Китаева Р.И., Хмелёв К. Ф. Лекарственные растения: лечебное и профилактическое применение. 4-е изд., испр. и доп. Воронеж: Изд-во Воронеж. ун-та, 1994. С. 121.

80

Астахова В.Г. Указ. соч. С. 126.

81

Ботанический словарь. С. 373. Прим.

82

Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. М.: Гос. изд-во иностранных и национальных словарей, 1956. Т. 4. С. 589.

83

Уткин Л.А. Народные лекарственные растения Сибири. М.; Л.: Гос. науч. – технич. изд-во, 1931. С. 26, 68.

84

Лесков Н. С. Евреи в России: несколько замечаний по еврейскому вопросу. М.: Путь, 1994. С. 47. (Заглавие именно такое; цитату привожу с исправленными опечатками).

85

Чехов А.П. Психопаты: сценка // Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем: в 30 т. Соч.: в 18 т. М.: Наука, 1976. Т. 4: [Рассказы, юморески], 18851886. С. 159.

86

Добродомов И.Г. Читая А. П. Чехова и словари… (фендрик, чемерица, антифолия) // Диалектное и просторечное слово в диахронии и синхронии: межвуз. сб. науч. тр. / отв. ред. Ю. И. Чайкина. Вологда: Вологод. гос. пед. ин-т им. А. И. Герцена, 1987. С. 112–114.

87

Этимологический словарь русского языка / сост. А. Преображенский. Вып. последний: Тело – Ящур. М.; Л.: Гос. изд-во иностранных и национальных словарей, 1949. С. 62; Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. 3-е изд., стер. СПб.: Терра – Азбука, 1996. Т. 4. С. 331332; Этимологический словарь славянских языков: праславянский лексический фонд / сост. О. Н. Трубачёв [и др.]; под ред. О. Н. Трубачёва. М.: Наука, 1974. Вып. 4. С. 51–54; Топоров В.Н. Из хеттско-лувийской этимологии: теофорное имя Kamrušepa // Этимология. 1983 / отв. ред. О. Н. Трубачёв. М.: Наука, 1985. С. 152–153.

88

Толстой Н.И. Чемер // Толстой Н. И. Язык и народная культура: очерки по славянской мифологии и этнолингвистике. М.: Индрик, 1995. С. 285.

89

Блинова Е.Ю., Лоскутова Д.Н. «Чемер» в мифологических представлениях и медицинской практике тамбовских крестьян // Живая старина. 2020. № 4. С. 19–23.

90

Чапыгин А.П. Чемер // Чапыгин А. П. Собр. соч.: в 5 т. М.: Худ. лит., Лен. отд., 1968. Т. 2: Рассказы 1918–1930. Жизнь моя. С. 12, 32.

91

Материальная и духовная культура русских Вятского края: этно-диалектный словарь / сост. В.А. Поздеев. Киров: ООО «Изд-во “Радуга-ПРЕСС”», 2018. С. 276.

92

Даль В.И. Указ. соч. Т. 4. С. 589.

93

Виноградов Г. С. Самоврачевание и скотолечение у русского старожилого населения Сибири (материалы по народной медицине и ветеринарии). Восточная Сибирь, Тулуновская волость, Нижнеудинский уезд, Иркутская губерния // Живая старина. 1915. Год 24. Вып. 4. С. 344.

94

См.: Ипполитова А.Б. Русские рукописные травники XVIIXVIII вв.: исследование фольклора и этноботаники. М.: Индрик, 2008. С. 30. Прим. 28.

95

Крылов П. О народных лекарственных растениях, употребляемых в Пермской губернии. Казань: Имп. Казан. ун-т, 1876 (Тр. О-ва естествоиспытателей при Имп. Казан. ун-те. Т. 5. Вып. 2). С. 100; Уткин Л.А. Указ. соч. С. 91.

96

Казаков М.П. Лекарственные растения Кировской области, их заготовка и применение. Киров: [Б. и.], 1963. С. 94.

97

Полуянов К.К. Лекарственные растения. Горький: Волго-Вят. кн. изд-во, 1981. С. 96; Лекарственные растения Кировской области / сост. Г. Н. Луппова, И. Я. Новосёлов. Киров: Волго-Вят. кн. изд-во, Киров. отд., 1984. С. 116.

98

Беднягин А. Народные лекарственные растения Нолинского района // Нижегородское краеведение. 1931. № 7–8. С. 26–29.

99

См.: Буш Н. Народная медицина в Вятской губернии. Вятка, 1894. (Отд. оттиск из «Календаря Вятской губернии на 1895 г.»). С. 354, 358, 360.

100

Картотека словаря вятских говоров (Вятский государственный университет). S. v. «Чемерица», «Чемерича», «Чемеря».

101

Тарасова Е.М. Флора Вятского края. Ч. 1: Сосудистые растения. Киров: Киров. обл. тип., 2007. С. 207.

102

Крылов П. Указ. соч. С. 11.

103

Даль В.И. Указ. соч. Т. 4. С. 589; Этимологический словарь славянских языков. Вып. 4. С. 52–53; Толстой Н.И. Указ. соч. С. 283–285.

104

Картотека словаря вятских говоров. S. v. «Чемер», «Чемерь».

105

Толстой Н.И. Указ. соч. С. 284.

106

Гром И.И., Шупинская М.Д. Указ. соч. С. 64.

107

Полное собрание ученых путешествий по России, издаваемое Императорскою Академиею наук, по предложению ея президента: с примечаниями, изъяснениями и дополнениями. Т. 5: Окончание Записок путешествия академика Лепехина. СПб.: При Имп. акад. наук, 1822. С. 186, 59–60, 294–295.

108

Уткин Л.А. Указ. соч. С. 20, 48.

109

Игнатенко (Колодюк) И.В. Лекарственные растения в народной медицине украинцев Полесья (по полевым этнографическим материалам) // Этноботаника: растения в языке и культуре / отв. ред. В. Б. Колосова, А. Б. Ипполитова. СПб., 2010. (Acta linguistica Petropolitana. Тр. Ин-та лингвистических исследований РАН / отв. ред. Н. Н. Казанский. Т. 6. Ч. 1). С. 200–213.

110

Крылов П. Указ. соч. С. 100.

111

См.: Смилянская Е.Б. Указ. соч. С. 182; Топорков А.Л. Любовная магия // Славянские древности: этнолингвистический словарь / под ред. Н. И. Толстого. М.: Междунар. отношения, 2004. Т. 3: К (Круг) – П (Перепёлка). С. 154–158.

112

Смилянская Е.Б. Указ. соч. С. 108.

113

Топорков А.Л. Заговоры в русской рукописной традиции XVXIX вв.: история, символика, поэтика. М.: Индрик, 2005. С. 153–182; Его же. Тоска // Славянские древности: этнолингвистический словарь. 2012. Т. 5: С (Сказка) – Я (Ящерица). С. 296–298; Его же. «Лежит доска, на ней тоска»: тоска в любовных заговорах // Русская речь. 2015. № 3. С. 114120; Toporkov Andrei. The Image of Toska (Melancholy) in Russian Love Spells // Magic, Texts and Travel: Homage to a Scholar, Will Ryan / ed. by Janet M. Hartley, Denis J. B. Shaw. London: Study Group on Eighteenth-Century Russia, 2021. P. 100–113; Лоскутова Д.Н. Образ тоски в традиционной народной культуре тамбовских крестьян // Филологическая регионалистика. 2018. Т. 10. № 1–2. С. 32–40.

114

Смилянская Е.Б. Указ. соч. С. 179, 181.

115

Лавров А. С. Колдовство и религия в России: 1700–1740 гг. М.: Древлехранилище, 2000. С. 93.

116

ЦГАКО. Ф. 3. Оп. 1. Д. 237. Л. 3 об. См. также: ЦГАКО. Ф. 237. Оп. 154. Д. 1045.

117

ЦГАКО. Ф. 3. Оп. 1. Д. 237. Л. 4–4 об.

118

Там же. Л. 5–5 об.

119

ЦГАКО. Ф. 582. Оп. 2 з. Д. 396. Благодарю выявившего эти документы сотрудника архива Михаила Валерьевича Меланина.

120

Гольцев В.А. Законодательство и нравы в России XVIII века. Изд. 2-е. СПб.: Тип. А. Якобсона насл., 1896. С. 79.

121

Чечулин Н. Русское провинциальное общество во второй половине XVIII века: исторический очерк. СПб.: Тип. В. С. Балашева, 1889. С. 90–91.

122

Пыляев М.И. Старое житьё: очерки и рассказы о бывших в отшедшее время обрядах, обычаях и порядках в устройстве домашней и общественной жизни. СПб.: Тип. А. С. Суворина, 1897. С. 24–25, 42, 46, 48.

123

Шевцов В.В. Карточная игра в России (конец XVI – начало XX в.): история игры и история общества. Томск: Томск. гос. ун-т, 2005. С. 56. См. также: Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре: быт и традиции дворянства (XVIII – начало XIX века). СПб.: Искусство – СПб., 1994. С. 148, 155.

124

О правилах «фараона» и «штосса» см.: Там же. С. 229–233.

125

Московские письма в последние годы Екатерининского царствования: от Н. Н. Бантыша-Каменского к князю Александру Борисовичу Куракину. 1794 и 1795 годы // Русский архив. 1876. № 12. С. 409, 410.

126

Письма и рескрипты императрицы Екатерины II-й к московским главнокомандующим: VI. К М. М. Измайлову // Русский архив. 1872. № 5. Стлб. 869.

127

Там же. Стлб. 870–871.

128

Шевцов В.В. Указ. соч. С. 58–59. Ср.: Лотман Ю.М. Указ. соч. С. 159.

129

Письма и рескрипты императрицы Екатерины II-й… Стлб. 872–873.

130

Болотов А. Т. Памятник претекших времян, или Краткие исторические записки о бывших произшествиях и носившихся в народе слухах / изд. П. С. Киселёва. М.: Тип. В. Исленьева, 1875. Ч. 1. С. 30, 72, 95.

131

Низов В.В. Азартные игры на Вятке (в контексте международных культурных контактов) // Шведы и Русский Север: историко-культурные связи (к 210-летию Александра Лаврентьевича Витберга): мат. Междунар. науч. симпозиума / отв. ред. В. В. Низов. Киров: Киров. гос. объед. ист. – архитект. и лит. музей, 1997. С. 82–107.

132

ЦГАКО. Ф. 582. Оп. 2 з. Д. 396. Л. 2, 11–12, 30, 35, 36.

133

ЦГАКО. Ф. 583. Оп. 17. Д. 1020. Л. 1; Бехтерев Н., Андриевский А., Спасский Н. Краткая летопись событий и законоположений, касающихся Вятской губернии, за первое столетие с открытия наместничества // Столетие Вятской губернии. 1780–1880: сб. мат. к истории Вятского края / изд. Вят. губ. стат. комитета. Вятка: Тип. Губ. правления и литография Котлевич, 1880. Т. 1. С. 270–271.

134

ЦГАКО. Ф. 583. Оп. 17. Д. 1020.

135

ЦГАКО. Ф. 583. Оп. 18. Д. 651.

136

ЦГАКО. Ф. 582. Оп. 2 з. Д. 396. Л. 37–37 об.

137

Там же. Л. 45 об.

138

Там же. Л. 40–41 об.

139

Анекдоты о императрице Екатерине Великой, собранные П. Ш. М.: В тип. Лазаревых Ин-та восточ[ных] язык[ов], 1839. С. 19–21.

140

Весновский В.А. Камская вольница // Пермский краеведческий сборник. Пермь: Изд. кружка по изучению Северного края при Перм. ун-те, 1927. Вып. 3. С. 68.

141

Куклин А.Г. Камские пираты: очерки из истории Елабужского края и Прикамья XVIII–XIX веков. URL: http://www.elabuga-foto.ru/ homeland/_pirates16.html (дата обращения: 05.03.2021).

142

О нём см.: Корнилова И.В. Василий Филиппович Кудрявцев: этнограф и просветитель // Россия и современный мир. 2009. № 2 (63). С. 212221; Её же. Традиционные народные праздники Вятской губернии XIX века в историко-этнографических исследованиях В. Ф. Кудрявцева // Краеведение в развитии провинциальной культуры России: мат. 2-й науч. конф. (Киров, 11 нояб. 2009 г.) / науч. ред. М. С. Судовиков; сост. Н. П. Гурьянова. Киров: Киров. гос. универсальная обл. науч. б-ка им. А. И. Герцена, 2009. С. 103–109; Её же. Русская провинция XIX века в ранних работах В. Ф. Кудрявцева // Вопросы истории. 2011. № 10. С. 149–156; Её же. Культурные гнёзда в развитии исторической науки конца XIX – начала XX века: В. Ф. Кудрявцев и Вятский губернский статкомитет // Приволжский научный вестник. 2012. № 6 (10). С. 20–24. Корнилова не отметила статью «Чегандинские пещеры» среди ранних публикаций Кудрявцева.

143

В.К. Чегандинские пещеры // Вятские губернские ведомости. 1862. Отд. 2. Ч. неофиц. № 40 (6 окт.). С. 276–277.

144

Центральный государственный архив Кировской области (ЦГАКО). Ф. 583. Оп. 600. Д. 98. Л. 1–1 об.

145

ЦГАКО. Ф. 583. Оп. 600. Д. 167. Л. 1.

146

ЦГАКО. Ф. 583. Оп. 600. Д. 144. Л. 82–82 об.

147

Там же. Л. 23–23 об.

148

Там же. Л. 29, 35, 12.

149

Там же. Л. 47.

150

Весновский В. Указ. соч. С. 75.

151

Блинов Н.Н. Сарапул и среднее Прикамье. Былое и современное: очерки с рисунками. 2-е изд., доп. [Сарапул]: Типолитография И. М. Колчина, 1908. С. 27.

152

Павлов. Чегандинские пещеры // Пермские губернские ведомости. 1899. № 60 (17 мар.). С. 2. Благодарю за указание на эту заметку Марию Анатольевну Брюханову и Светлану Юрьевну Королёву.

153

Немирович-Данченко Вас. Кама и Урал: очерки и впечатления. СПб.: Тип. А. С. Суворина, 1890. С. 92–93.

154

Кривощёков Л. Предание об ушкуйниках в Коми-Пермяцком округе // Пермский краеведческий сборник. Пермь: Изд. кружка по изучению Северного края при Перм. ун-те, 1928. Вып. 4. С. 271–273.

155

Королёва С.Ю. Чудь с русскими именами: кого и как поминают на чудских могильниках? // Социо– и психолингвистические исследования. 2014. Вып. 2. С. 163–164.

156

Сорокин П. Камские Чегандинские пещеры // Вятские губернские ведомости. 1890. № 16 (24 февр.). С. 3.

157

Гунько А.А. Чегандинская пещера // Пещеры: сб. науч. тр. Пермь: Естественно-науч. ин-т Перм. гос. нац. исслед. ун-та, 2016. Вып. 39 / отв. ред. Н. Г. Максимович. С. 77–81.

158

ЦГАКО. Ф. 583. Оп. 600. Д. 359. Л. 18–18 об.

159

Там же. Л. 19 об.

160

Там же. Л. 9 об.

161

Там же. Л. 13–13 об.

162

Булгарин Ф.В. Иван Иванович Выжигин: роман // Булгарин Ф. В. Сочинения. М.: Современник, 1990. С. 116.

163

ЦГАКО. Ф. 583. Оп. 600. Д. 350. На этот документ обратил моё внимание Сергей Владимирович Шишкин, которому я очень благодарен.

164

Топорков А., свящ. О Васильевском-Шайтанском заводе // Пермский край: сб. сведений о Перм. губ., изд. Перм. губ. стат. комитетом / под ред. [Д. Д.] Смышляева. Пермь: Тип. н[аследни]ков П. Ф. Каменского, 1892. Т. 1. С. 213–214.

165

Смирнов Ю.Н. Влияние налоговой политики на заселение и аграрное освоение Самарского Заволжья в XVIII – первой половине XIX в. // Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 2014. № 1. С. 148–149.

166

ЦГАКО. Ф. 583. Оп. 600. Д. 84 г. Л. 1.

167

ЦГАКО. Ф. 583. Оп. 600. Д. 130. Л. 16 об.

168

ЦГАКО. Ф. 583. Оп. 600. Д. 167. Л. 92.

169

Там же. Л. 247 об.

170

ЦГАКО. Ф. 583. Оп. 600. Д. 98. Л. 51–53 об.

171

ЦГАКО. Ф. 583. Оп. 600. Д. 167. Л. 29–30, 62.

172

ЦГАКО. Ф. 583. Оп. 600. Д. 84 г. Л. 1.

173

ЦГАКО. Ф. 583. Оп. 600. Д. 167. Л. 2.

174

ЦГАКО. Ф. 583. Оп. 600. Д. 130. Л. 29–29 об., 1, 5–5 об.; Д. 167. Л. 1, 9–10 об., 129 об. – 130.

175

ЦГАКО. Ф. 583. Оп. 600. Д. 359. Л. 9 об. – 10.

176

Камкин А.В. Северорусский мир XVII–XVIII вв. – «демократия малых пространств» // Местное самоуправление и гражданское общество: региональные аспекты развития: мат. обл. науч. – практ. конф. / гл. ред. И. В. Степанов. Вологда: Полиграф-Периодика, 2014. С. 9–10.

177

ЦГАКО. Ф. 583. Оп. 600. Д. 359. Л. 9 об.

178

ЦГАКО. Ф. 583. Оп. 600. Д. 144. Л. 57–57 об., 65–65 об., 77.

179

ЦГАКО. Ф. 583. Оп. 600. Д. 167. Л. 117–118.

180

Там же. Л. 211–211 об.

181

ЦГАКО. Ф. 170. Оп. 1. Д. 328.

182

Иерархия Вятской епархии / сост. ректором Вятского духовного училища, прот. Герасимом Никитниковым. Вятка: В тип. К. Блинова, 1863; Слова, говоренные в высокоторжественные дни в Вятском кафедральном соборе протоиереем Вятского Воскресенского собора Герасимом Никитниковым. Вятка: В тип. К. Блинова, 1863; Историко-статистическое описание Воскресенского собора в г. Вятке / сост. прот. Герасимом Никитниковым. Вятка: Скоропечатня Анисимовых и Блинова, 1869.

183

Рассуждение об епитимиях, сочиненное студентом Герасимом Никитниковым. М.: В Синодальной тип., 1838.

184

Некролог о протоиерее Герасиме Алексеевиче Никитникове // Вятские епархиальные ведомости. 1885. № 2 (16 янв.). Отд. духовно-литературный. С. 37–42. См. также: Емельянов Алексей, прот. Слово, сказанное пред погребением о. протоиерея Герасима Алексеевича Никитникова 23 дек. 1884 г. // Там же. С. 29–34. Ср. краткую справку, сделанную на основе некролога (с ошибочным утверждением, будто Никитников родился в семье священника): Энциклопедия земли Вятской. Т. 6: Знатные люди (биографический словарь) / сост. С. П. Кокурина; ред. В.Д. Сергеев. Киров: Обл. писат. организация, 1996. С. 308. Эпитафия Никитникова приведена в кн.: Материалы к «Русскому провинциальному некрополю» великого князя Николая Михайловича. СПб.: Дм. Буланин, 2012. Т. 1: Губернии Астраханская, Вятская, Нижегородская, Самарская, Саратовская и Симбирская / изд. подгот. Д. Н. Шилов. С. 91–92 (дата смерти указана неверно). 11 7

185

Шиляева Р. С. Загадка одной рукописи // Петряевские чтения. 2001: тез. докл. к чтениям / ред. В. Н. Колупаева, А.Л. Рашковский. Киров-на-Вятке: [Б. и.], 2001. С. 109–111.

186

Это заметила уже Р. С. Шиляева. См.: Там же. С. 111.

187

Ср. суждение врача-гигиениста: «Была сделана попытка выяснить комплекс явлений, характеризующих “родимец”. Поп просто ответил, что записывал со слов родителей и сути этого заболевания не знает. Женщины пояснили, что родимец нельзя установить при жизни, а только после смерти. Если у трупика почернеет спинка, иногда ручки и ножки (трупные пятна?), значит ребёнок умер от родимого. Заболевание это вызвано врождёнными недостатками, которые скрыты при жизни, и только после смерти ясно, что ребёнок не мог остаться в живых, что никакие средства и силы не могли его спасти. <…> Мы не можем установить болезнь как нозологическую единицу…» (Синкевич Г.П. Вологодская крестьянка и её ребёнок. М.; Л.: Гос. медиц. изд-во, 1929. С. 65).

188

С момента рождения в 1812 году.

189

Кутья – обрядовая (обычно поминальная) сладкая каша, иногда совсем жидкая (в этом случае её хлебали и пили). Её употребляли на поминках и тогда же приносили в церковь. А про церковников злословили, будто они жадные – не брезгуют кутьёй и прочими подношениями на похоронах и поминках.

190

«Подобный бывает рад подобному» (лат.).

191

Герасим был записан в Тульское духовное училище в 1820 году, а переехал в Тулу и начал учиться в 1821-м (л. 22 об.).

192

В тульских и соседних с ними говорах пупырями (пупырниками) называли некоторые растения со съедобными клубнями или стеблями. Например, в Тульской области пупырь – это борщевник со сладким и сочным стеблем (Словарь русских народных говоров. Вып. 33: Протка – Разлука / гл. ред. Ф. П. Сороколетов. СПб.: Наука, 1999. С. 133).

193

Домашнее обучение грамоте началось, когда Герасиму было шесть лет, а его брату – четыре года, то есть в 1818 году (л. 20 об. – 21).

194

Так звались худые решёта, смазанные со дна коровьим навозом, политые водой и замороженные. – Прим. Никитникова.

195

Правильно на лоб, пуп, правое и левое плечи. – Прим. Никитникова.

196

Обычно в начале учебных книг с церковными текстами концовку этой молитвенной фразы печатали чуть иначе: «во учение сие».

197

«Сон Богородицы» – апокрифический текст, на основе которого в народно-христианской среде создавались заговоры и народные молитвы. Считалось, что если «Сон Богородицы» хранить дома либо иметь при себе, то будешь ограждён от вредоносной магии.

198

Имеется в виду: «в отличие от нынешнего времени».

199

Сельцом называлась всякая деревня, в которой жили помещик или помещица. – Прим. Никитникова.

200

На каникулах.

201

Пить чай внакладку – значит, растворяя в чашке чая кусочки колотого сахара. В противоположность этому пить вприкуску – отхлёбывая глоток и затем откусывая частичку от большого куска сахара, который подавался каждому, кто чаёвничал. Если пили чай с сахаром, то варенье могло быть отдельным десертом, см. об этом у Никитникова далее: «После чаю подали варенья». Пить вприкуску считалось уделом людей простых и неучтивых. В романе И.А. Кущевского «Николай Негорев» (1871) главный герой вспоминал своё детство, проведённое в сельской усадьбе: «Зимой у нас почти никто не бывал, исключая двух-трёх бедных помещиц, пивших чай вприкуску и сносивших за это самое презрительное обращение со стороны тётушки» (Кущевский И.А. Николай Негорев, или Благополучный россиянин: роман // Кущевский И.А. Николай Негорев: роман и маленькие рассказы. М.: Сов. Россия, 1984. С. 32).

202

В тогдашней русской речи «штраф» – это вообще всякое наказание, не обязательно денежное.

203

Интересно, и что этот гусар, и следующий посетитель заколдованного дома (о нём сразу далее) вели себя так, как хотелось бы самому автору, человеку благовоспитанному и уважающему книгу. Ведь тот, кто хочет почитать перед сном, должен делать это сидя за столом и развернув книгу как полагается, чтоб не перегибать её и не портить. Ср. об этом слова самого отца Герасима (в разделе «Книги и хорошие манеры»).

204

Выше он назван гусаром.

205

Спицын А. Старинные колокола вятских церквей // Календарь и памятная книжка Вятской губернии на 1893 г. Вятка: Губ. тип., 1892. Год 14-й. Отд. 3. С. 382–386. Переиздание с комментариями: Спицын А.А. Избранные труды по истории Вятки / сост. и науч. ред. А.Л. Мусихин. Киров: О-Краткое, 2011. С. 296–299, 365–366.

206

Луппов П.Н. История города Вятки. Киров: Киров. кн. изд-во, 1958. С. 99.

207

Рева А.В. Вятские колокола: исторические очерки. Н. Новгород: Эльдорадо, 2003.

208

См. две из них: Шершнев М.Н. Искусство колокололитейных мастеров Вятской губернии // Колокола: история и современность / отв. ред. Б. В. Раушенбах; сост. Ю. В. Пухначев. М.: Наука, 1985. С. 207–213; Его же. Лит сей колокол… // Энциклопедия земли Вятской. Т. 10: Ремёсла / сост. Н. И. Перминова; ред. В. Ф. Пономарёв. Киров: Обл. писат. организация, 2000. 212–220.

209

Мартынов А. Московские колокола // Русский архив: избранные страницы / отв. ред. выпуска С. В. Банин. Новосибирск: Русская беседа, 1994. С. 63–94.

210

Оловянишников Н. История колоколов и колокололитейное искусство. Изд. 2-е, доп. М.: Изд. Т-ва П. И. Оловянишникова с[ыно]вей, 1912.

211

Там же. С. 64.

212

Спицын А. Старинные колокола вятских церквей. С. 383.

213

Центральный государственный архив Кировской области. Ф. 574. Оп. 1. Д. 480. Л. 61. (Сведения Вятского губернского статистического комитета о состоянии сёл губернии за 1873 год).

214

Давыдов А.Н. Колокола на Русском Севере // Колокола: история и современность. С. 159–160.

215

Там же. С. 152–156, 160.

216

Послание митрополита Ионы Вятским воеводам и всем жителям, с убеждением их покориться великому князю, прекратить грабежи и разбои и возвратить полон (писано около 1452 года) // Тр. Вятской учёной архивной комиссии. Вятка: Тип. П.Д. Харитонова, 1906. Вып. 1–2. Отд. 3. С. 31.

217

Древние акты, относящиеся к истории Вятского края: приложение к 2-му тому сборника «Столетие Вятской губернии» / изд. Вят. губ. стат. комитета. Вятка: Тип. Губ. правления, 1881. С. 15.

218

Оловянишников Н. Указ. соч. С. 101–102.

219

Бондаренко А. Ф. История распространения колоколов и колокольного дела в средневековой Руси в XI–XVII веках: автореф. дисс. … док. ист. наук / Москов. гос. ун-т им. М. В. Ломоносова. М., 2007. С. 37.

220

Агапкина Т.А. Вещь, образ, символ: колокола и колокольный звон в традиционной культуре славян // Мир звучащий и молчащий: семиотика звука и речи в традиционной культуре славян / отв. ред. С. М. Толстая. М.: Индрик, 1999. С. 211.

221

См.: Фалилеев А.И. In provincia Russlond: фрагментарные свидетельства рукописи XV века о Новгороде // Индоевропейское языкознание и классическая филология – XXIV (чтения памяти И. М. Тронского): мат. Междунар. конф., проходившей 22–24 июня 2020 г. / отв. ред. Н. Н. Казанский. СПб.: ИЛИ РАН, 2020. 1-й полутом. С. 765.

222

Разрушенные храмовые постройки Кировской области. Материалы историко-архивных и библиографических исследований: справочник / отв. ред. В.А. Бердинских; сост. А. О. Кайсин. Киров: Радуга, 2012. Ч. 1. С. 123.

223

Там же. С. 124.

224

Скутнев А.В. Православное духовенство на закате империи. [2-е изд., испр.]. Киров: Изд-во Киров. филиала С.-Петерб. гуманит. ун-та профсоюзов, 2012.

225

Горев Е. История Никольского храма города Котельнича. Котельнич: [Б. и.], 2016.

226

Подписи под бумагами клирикам нужно было ставить в строгом порядке и по старшинству: настоятель храма, потом другой священник, затем дьякон или дьяконы, в самом конце – дьячки и пономари. Именно так и под этим документом.

227

ЦГАКО. Ф. 237. Оп. 154. Д. 1267. Л. 1–3.

228

Устав духовных консисторий был подписан Николаем I и введён в действие в 1841 году. Он разделялся на три разряда (части), и весь третий разряд регулировал устройство епархиального суда. Среди архивных дел Котельничского благочиния хранятся выписки из «Проекта устава духовных епархиальных консисторий» (ЦГАКО. Ф. 252. Оп. 1. Д. 2. Л. 244–246).

229

ЦГАКО. Ф. 237. Оп. 154. Д. 1267. Л. 4–4 об.

230

Там же. Л. 13–14 об.

231

«Поселянскими» иногда именовались церковно-приходские училища. Одно такое училище находилось в самом Котельниче. Похоже, педагогическая деятельность Замятина, на которую не было нареканий, после этого происшествия закончилась. Именно служители Николаевской церкви, даже совсем молодые и неопытные, занимали в этом училище различные посты. Среди бумаг, полученных клириками Николаевской церкви в 1837–1838 годах, обнаружилось несколько указов Вятской духовной консистории, требовавших, чтобы церковники обучали детей. Например, консистория повелевала: «…Дабы изъявившие готовность, не обинуясь, вступили в дело обучения детей поселянских, а неизъяв[ив]ших, особенно из диаконов, побудить к тому убеждениями» (ЦГАКО. Ф. 316. Оп. 1. Д. 13. Л. 21–22 об.). Очевидно, не все горели желанием быть наставниками. Консистория в 1838 году предписывала, чтобы «преимущественно дьяконы обязываемы были к занятию обучением поселянских детей» (Там же. Л. 22 об.). И это притом, что образовательный уровень дьяконов (и тем более дьячков) заметно уступал священническому (Freeze G.L. Russian Orthodoxy: Church, People and Politics in Imperial Russia // The Cambridge History of Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. Vol. 2: Imperial Russia, 1689–1917 / ed. by D. Lieven. P. 292–293). Значит, в наставники, по мнению начальства, годились люди не столько высокообразованные, сколько не слишком загруженные ответственной работой в своих церквах. И уж едва ли привлечение Замятина к работе помощника в поселянском училище свидетельствовало о его высоком образовании или особенных талантах.

232

Здесь Замятин признаётся в том, что он пил вино. А в предыдущем документе, его прошении, речь шла о водке: «…Выпил по убедительной просьбе хозяина водки». Надо иметь в виду, что в те времена водку часто именовали вином – только не виноградным, а хлебным либо простым. В показаниях свидетелей напиток, употреблявшийся в тот день, так и назван: «хлебное вино», «простое вино» (ЦГАКО. Ф. 237. Оп. 154. Д. 1267. Л. 25 об., 27, 34).

233

Вечерня и повечерие – богослужения суточного церковного круга, его вечерней части.

234

Опока – разновидность известняка. Это удобный для обработки камень светлого цвета, который широко применялся на Вятке для изготовления архитектурных деталей, надгробий и прочего. Опочный пол был устроен во многих церквах. В Никольской церкви пол чинили незадолго до того. 1 мая 1847 года крестьяне Яранского уезда Мосей Богомолов и Федот Скурихин подрядились за лето выполнить работы по починке пола «в теплом приделе на левой руке и холодней церкви» (то есть на левой стороне отапливаемой церкви и в той самой холодной церкви, где и случится происшествие с Замятиным). Мастера должны были изломанные опочные плиты заменить новыми, а «не изломанные, но впадшие, выстрогать стругом и утвердить» (ЦГАКО. Ф. 252. Оп. 1. Д. 3 а. Л. 10–10 об).

235

Имеется в виду богослужебный круг церковных празднований и молитвословий. Круг бывает суточным, седмичным (то есть недельным) и годовым. Стихиры – богослужебные песнопения, написанные стихотворным размером. Они передают смысл и значение церковного праздника. Правильнее: «стихирный», но говорили и «стихорный».

236

ЦГАКО. Ф. 237. Оп. 154. Д. 1267. Л. 15–18.

237

Там же. Л. 20 об., 23 об., 34 об.

238

Там же. Л. 24.

239

Там же. Л. 34–34 об.

240

Там же. Л. 29 об. – 30.

241

Там же. Л. 40–41.

242

Там же. Л. 43–43 об.

243

Там же. Л. 45–45 об.

244

ЦГАКО. Ф. 237. Оп. 70. Д. 613. Л. 18.

245

ЦГАКО. Ф. 237. Оп. 70. Д. 614. Л. 27.

246

Там же. Л. 22.

247

Там же. Л. 20 об.

248

ЦГАКО. Ф. 237. Оп. 70. Д. 602. Л. 24.

249

ЦГАКО. Ф. 237. Оп. 70. Д. 612. Л. 20.

250

ЦГАКО. Ф. 237. Оп. 70. Д. 613. Л. 17.

251

ЦГАКО. Ф. 237. Оп. 70. Д. 601. Л. 30.

252

«Воспитание» – здесь: в буквальном смысле, то есть пропитание.

253

Имеется в виду попечительство о бедных духовного звания.

254

Люди «духовного звания» податей государству не платили.

255

Александр II вступил на престол 18 февраля 1855 года, а коронация в Успенском соборе Московского Кремля состоялась 26 августа 1856 года. Замятин-старший оформил своё прошение через четыре дня после коронации. Возможно, такое приурочение было нарочитым.

256

ЦГАКО. Ф. 237. Оп. 159. Д. 1734. Л. 2–2 об.

257

Там же. Л. 4.

258

Глагол «выжить» и образованный от него бюрократический термин «выжитие» (см. выше, в прошении отца) означали: «прожить», «проживание».

259

Эта фраза означает, что Замятина вызвали в консисторию и затем перенаправили оттуда в губернское правление, вместе с поясняющим ситуацию официальным документом («отношением»).

260

ЦГАКО. Ф. 237. Оп. 159. Д. 1734. Л. 3–4.

261

ЦГАКО. Ф. 237. Оп. 70. Д. 601. Л. 26 об.

262

Тут сразу пара добрых советов немолодым, по тогдашним меркам, девушкам: либо зарабатывать самостоятельно, либо выходить замуж за священно– или церковнослужителя, который уже «при месте».

263

ЦГАКО. Ф. 237. Оп. 159. Д. 1734. Л. 5.

264

Там же. Л. 9 об., 10.

265

ЦГАКО. Ф. 237. Оп. 164. Д. 774. Л. 29–29 об.

266

Там же. Л. 32–33.

267

Там же. Л. 33.

268

ЦГАКО. Ф. 237. Оп. 76. Д. 774; Ф. 237. Оп. 101. Д. 101.

269

Коршунков В.А. Греколатиника: отражение классики. М.: Неолит, 2018. С. 369–372.

270

ЦГАКО. Ф. 170. Оп. 1. Д. 196.

271

Пинегин Григорий, прот. Материалы по истории Трифонова Успенского 2-го класса мужеского монастыря // Вятские епархиальные ведомости. 1865. № 23 (4 дек.). Отд. духовно-литературный. С. 740–741; Кустова Е.В. История Вятского Успенского Трифонова монастыря. Вятка (Киров): Буквица, 2012. Т. 2: Справочные материалы. С. 187, 31–32.

272

ЦГАКО. Ф. 170. Оп. 1. Д. 196. Л. 25 об.

273

Общая характеристика сочинения Пинегина дана в работе протоиерея А. Г. Балыбердина, см.: Балыбердин Александр, прот. Малоизвестное сочинение вятского семинариста Фёдора Пинегина «История Вятской страны по части церковной» // Духовное образование на Вятской земле: история и современность: сб. мат. регион. науч. – практ. конф. Вятка (Киров), 3 мая 2012 г. / отв. ред. иер. Василий Писцов. Вятка (Киров): Лобань, 2012. С. 25–32.

274

ЦГАКО. Ф. 1404. Оп. 1. Д. 3. 1 71

275

Там же. л. 42–45 об.

276

Материальная и духовная культура русских Вятского края: этно-диалектный словарь / сост. В.А. Поздеев. Киров: ООО «Изд-во “Радуга-ПРЕСС”», 2018. С. 175.

277

ЦГАКО. Ф. 170. Оп. 1. Д. 196. Л. 17.

278

Там же. Л. 14.

279

Там же. Л. 13.

280

Очерки истории Вятской епархии (1657–2007): 350 лет Вятской епархии / под общ. ред. митр. Вятского и Слободского Хрисанфа; науч. ред. свящ. С. Гомаюнов. Вятка: Буквица, 2007. С. 155.

281

О миссионерской деятельности епископа Нила на Вятке подробно говорится в книге П. Н. Луппова (Луппов П.Н. Христианство у вотяков в первой половине XIX в.: исследование. Вятка: Губ. тип., 1911. С. 110–171).

282

ЦГАКО. Ф. 170. Оп. 1. Д. 196. Л. 24.

283

Луппов П. Обозрение Вятской епархии епископом Нилом в 1836 г. Вятка, [1908]. (Отд. оттиск из № 31 «Вятских епархиальных ведомостей» за 1908 г.).

284

Балыбердин Александр, прот. Указ. соч. С. 25–27. 1 73

285

Спасский Н. Постепенное развитие внешнего вида города Вятки и занятий его населения // Столетие Вятской губернии. 1780–1880: сб. мат. к истории Вятского края / изд. Вят. губ. стат. комитета. Вятка: Тип. Губ. правления и литография Котлевич, 1880. Т. 1. С. 165. 1 77

286

ЦГАКО. Ф. 170. Оп. 1. Д. 196. Л. 10.

287

Запрос об устройстве городского сада на площади у присутственных мест был направлен в Министерство внутренних дел 4 августа 1825 года, а 30 сентября министерство ответило согласием (см.: ЦГАКО. Ф. Р-3922. Оп. 1. Д. 2407. Л. 3–3 об.). Но похоже, что с организованной, планомерной посадкой деревьев не спешили.

288

Спасский Н. Указ. соч. С. 143–144.

289

Там же. С. 143.

290

См. материалы об этом, собранные Р-3922. Оп. 1. Д. 2408. А. Г. Тинским: ЦГАКО. Ф.

291

Журналы Вятской городской думы за 1912 год. Вятка: Типолитография М. М. Шкляевой, бывш. Маишеева, Куклина и Красовского, 1913. С. 461–462.

292

Журналы Вятской городской думы за 1914 год. Вятка: Типолитография М. М. Шкляевой, бывш. Маишеева, Куклина и Красовского, 1915. С. 139, 141, 363.

293

См.: Скопин Е.Л. К вопросу атрибуции ротонд Александровского сада в Вятке // Вятская земля в прошлом и настоящем: мат. III науч. конф., посвящ. 50-летию победы в Великой Отечественной войне / гл. ред. А. М. Слободчиков. Киров: Киров. гос. пед. ун-т, 1995. Т. 2 / отв. ред. В.А. Поздеев. С. 94.

294

Зырин Б.В. Чугунное кружево Витберга // Кировская правда. 1968. № 292 (17 дек.). С. 4.

295

ЦГАКО. Ф. Р-3846. Оп. 1. Д. 207. Л. 1.

296

Москалец Е. С., Пешнина Л.В. А.Л. Витберг в Вятке. Киров: Волго-Вят. кн. изд-во, Киров. отд., 1975. С. 35.

297

Тинский А.Г. Планировка и застройка города Вятки в XVII–XIX веках. Киров: Волго-Вят. кн. изд-во, 1976. С. 131–132.

298

Гнедовский Б.В., Добровольская Э.Д. Дорогами земли вятской. М.: Искусство, 1971. С. 39.

299

Памятники истории и культуры Кировской области: каталог / сост. М. Н. Бойчук; науч. ред. Е. И. Кирюхина. Киров: Киров. обл. тип., 1984. С. 24.

300

Памятники истории и культуры города Кирова: справочник / сост. М. Н. Бойчук. Горький: Волго-Вят. кн. изд-во, 1986. С. 107–108.

301

ЦГАКО. Ф. Р-3922. Оп. 1. Д. 2409. Л. 14.

302

Тинский А.Г. Вятская мозаика. Киров: Волго-Вят. кн. изд-во, Киров. отд., 1994. С. 100–107.

303

Скопин Е. Современник Витберга // Кировская правда. 1987. № 59 (12 мар.). С. 4.

304

Тинский А.Г. Вятская мозаика. С. 104.

305

Снегирёв В.Л. Архитектор А. О. Витберг. М.; Л.: Изд-во Всесоюз. акад. архитектуры, 1939.

306

ЦГАКО. Ф. Р-3922. Оп. 1. Д. 2409. Л. 2–3.

307

ЦГАКО. Ф. Р-3922. Оп. 1. Д. 2407. Л. 6–6 об. Этот текст уже был известен, см.: Бехтерев Н.П. Краткая летопись событий и законоположений, касающихся Вятской губернии, за первое столетие с открытия наместничества 1780–1880 // Столетие Вятской губернии. 1881. Т. 2. С. 423.

308

ЦГАКО. Ф. Р-3922. Оп. 1. Д. 2407. Л. 7 об.

309

Скопин Е.Л. К вопросу атрибуции ротонд… С. 95.

310

Цит. по: Ульянова Галина. Автобиографические тексты купечества: религиозное сознание и религиозное поведение. 1770–1860-е годы // Вера и личность в меняющемся обществе. Автобиографика и православие в России конца XVII – начала XX века: сб. ст. / под ред. Л. Манчестер, Д. А. Сдвижкова. М.: Нов. лит. обозрение, 2019. С. 191.

311

ЦГАКО. Ф. Р-3922. Оп. 1. Д. 2407. Л. 4 об.

312

Бехтерев Н.П. Указ. соч. С. 423–424; ЦГАКО. Ф. Р-3922. Оп. 1. Д. 2407. Л. 10–10 об.

313

ЦГАКО. Ф. 582. Оп. 82. Д. 14. Л. 84–84 об., 91.

314

См. также: ЦГАКО. Ф. Р-3922. Оп. 1. Д. 2407. Л. 5.

315

Скопин Е.Л. К вопросу атрибуции ротонд… С. 94–96.

316

Тинский А.Г. Александровский сад в Вятке // Шведы и Русский Север: историко-культурные связи (к 210-летию Александра Лаврентьевича Витберга): мат. Междунар. науч. симпозиума / отв. ред. В. В. Низов. Киров: Киров. гос. объед. ист. – архитект. и лит. музей, 1997. С. 287–291.

317

Вятка: памятники и памятные места / рук. проекта Е. Г. Рупасов; сост. М. Н. Бойчук. Киров: [Б. и.], 2002. С. 24–25.

318

Запорожцева Н. И бродит дух писателя… (биографический очерк) // Миловский С. Н. Хрустальное яблоко (рассказы). Сарапул: [Б. и.], 2011. С. 12–13. Сарапульскому краеведу Н. С. Запорожцевой принадлежит также книга о Миловском: Запорожцева Н. С. Тайны сарапульского смотрителя: [повесть о писателе С. Н. Миловском-Елеонском]. Сарапул: [Б. и.], 2016. URL: https://proza.ru/2019/02/08/825 (дата обращения: 1.04.2021).

319

Миловский С.Н. Письма // Миловский С. Н. Неизреченный свет (рассказы). Сарапул: Сарапул. тип., 2012. С. 311.

320

Его же. Неизреченный свет. С. 55–76.

321

См. публикацию этого письма в кн.: Запорожцева Н. С. Тайны сарапульского смотрителя.

322

Одна из его книг переиздана: Елеонский Ф.Г. История израильского народа в Египте: от поселения в земле Гесем до египетских казней. Изд. 2-е. М.: URSS, 2015.

323

Миловский Сергей Николаевич (1861–1912). URL: http://www. alibudm.narod.ru/pis/pudm259.html (дата обращения: 04.03.2021). Там же и путаница с годом смерти; нужно – 1911.

324

Запорожцева Н. И бродит дух писателя… С. 6.

325

Фазиулина И.В. Писатель в провинции: формирование художественного мышления С. Н. Миловского (Елеонского) // Дергачёвские чтения – 2014. Русская литература: типы художественного сознания и диалог культурно-национальных традиций. Мат. XI Всерос. науч. конф. с междунар. участием (Екатеринбург, 6–7 окт. 2014 г.) / отв. ред. О. В. Зырянов. Екатеринбург: Флинта; УрФУ, 2015. С. 253. Прим. 3.

326

Запорожцева Н. И бродит дух писателя… С. 12–14. См. также в переиздании прозы Миловского таблицу «Родословная Миловских» (Миловский С.Н. Хрустальное яблоко. С. 356).

327

Миловский С.Н. Письма. С. 311.

328

Его же. Юбилей // Миловский С. Н. Неизреченный свет. С. 184.

329

Его же. Письма. С. 304.

330

Унбегаун Б.-О. Русские фамилии. Изд. 2-е, испр. М.: Прогресс, Универс, 1995. С. 137; Успенский Б.А. Социальная жизнь русских фамилий (вместо послесловия) // Там же. С. 341.

331

Воронский А.К. Бурса. М.: Худож. лит., 1966. С. 190, 236, 284, 316.

332

Унбегаун Б.-О. Указ. соч. С. 178–179.

333

Там же. С. 169.

334

Воспоминания о Миловском // Миловский С. Н. Неизреченный свет. С. 299.

335

Миловский С.Н. Письма. С. 313.

336

Протоиерей Иосиф Андреевич Стефанов: некролог // Вятские епархиальные ведомости. 1881. № 3 (1 февр.). Отд. духовно-литературный. С. 76–80; Крекнин Степан, свящ. Вотяки Глазовского уезда и краткий очерк христианской миссии среди них // Вятские епархиальные ведомости. 1899. № 11 (1 июня). Отд. неофиц. С. 550–551; № 13 (1 июля). С. 662–664.

337

Луппов П.Н. Христианство у вотяков в первой половине XIX в.: исследование. Вятка: Губ. тип., 1911. С. 263–283.

338

Там же. С. 278. См.: Первухин Н.Г. Эскизы преданий и быта инородцев Глазовского уезда. Вятка: Губ. тип., 1888–1890. Эскиз 1–5.

339

Луппов П.Н. Указ. соч. С. 278.

340

ЦГАКО. Ф. 237. Оп. 70. Д. 591-а. Л. 1–4 об.

341

Луппов П. Обозрение Вятской епархии епископом Нилом в 1836 г. Вятка, [1908]. (Отд. оттиск из № 31 «Вятских епархиальных ведомостей» за 1908 год). С. 10.

342

Крекнин Степан, свящ. Указ. соч. № 13. С. 663; К[рекни]н С. Протоиерей П. Евс. Мышкин // Вятские епархиальные ведомости. 1906. № 23 (8 июня). Отд. неофиц. С. 817. См. также: Луппов П.Н. Христианство у вотяков в первой половине XIX в. С. 277.

343

ЦГАКО. Ф. 582. Оп. 129. Д. 26. Л. 5 об. – 6.

344

ЦГАКО. Ф. 582. Оп. 86. Д. 460 а. Л. 1, 4, 5 об.

345

ЦГАКО. Ф. 247. Оп. 1. Д. 64. Л. 155–156 об. (Указы Вятской духовной консистории, ревизские сказки и др.).

346

Луппов П.Н. Христианство у вотяков в первой половине XIX в. С. 218, 221–222; Кустова Е.В. История Вятского Успенского Трифонова монастыря. Вятка [Киров]: Буквица, 2012. Т. 1: История монастыря от основания до наших дней. С. 366, 373–374, 415–417, 475; 2012. Т. 2: Справочные материалы. С. 131–132 (во 2-м томе, среди биографических данных о монахах, дата его рождения указана с опечаткой). А Луппов, видимо, не заметив, что в каком-то из документов имя дано в сокращении, называл его Киром Кулевым (Луппов П.Н. Христианство у вотяков в первой половине XIX в. С. 369; см. также в его книге «Указатель собственных имён…», с. V).

347

Посошков И. Т. Завещание отеческое к сыну своему, со нравоучением, за подтверждением Божественных Писаний // Посошков И. Т. Книга о скудости и богатстве. Завещание отеческое. М.: Рос. полит. энциклопедия (РОССПЭН), 2010. С. 482–483, 486.

348

См.: Лотоцкий А.И. На повороте. СПб.: Тип. Мин. путей сообщения, 1907. С. 37.

349

О деятельности преосвященного Нила по отношению к удмуртам – язычникам и новокрещенам – см. в книге П. Н. Луппова (Луппов П.Н. Христианство у вотяков в первой половине XIX в. С. 110171).

350

С указания на это начинался другой рассказ Лескова, написанный вслед за рассказом «На краю света», – «Владычный суд» (1876), см.: Лесков Н. С. Владычный суд: быль (из недавних воспоминаний) // Лесков Н. С. Собр. соч.: в 11 т. М.: ГИХЛ, 1957. Т. 6. С. 88–89. О рассказе «На краю света» см.: Кучерская М., Лифшиц А. Лесков – миссионер // Лотмановский сборник. 4 / ред. Л. Н. Киселёва, Т. Н. Степанищева. М.: ОГИ, 2014. С. 382–391. В этой статье архиепископ Нил охарактеризован как «своего рода “идеальный миссионер” и, во всяком случае, человек неординарный» (Там же. С. 382).

351

Цит. по: Мельникова С. К вопросу о прототипе главного героя рассказа Н. Лескова «На краю света» // Вопросы литературы. 2013. Июль – август. С. 458–459.

352

Туранов А.А. Организация сбора сведений для Русского географического общества духовенством Вятской епархии в XIX в. // А.А. Спицын и историческое прошлое России: мат. Всерос. науч. – практич. конф. (Киров, 12 сент. 2016 г.) / сост., науч. ред. М. С. Судовиков. Киров: Изд. дом «Герценка», 2016. С. 75.

353

ЦГАКО. Ф. 247. Оп. 1. Д. 64. Л. 155–155 об.

354

Тинский А.Е. Планировка и застройка города Вятки в XVII–XIX веках. Киров: Волго-Вят. кн. изд-во, Киров отд., 1976. С. 138.

355

Рисунок не раз публиковался: Луппов П.Н. История города Вятки. Киров: Киров. кн. изд-во, 1958. С. 157; Энциклопедия земли Вятской. Киров: Обл. писат. организация, 1996. Т. 5: Архитектура / сост. А. Е. Тинский; ред. Н. В. Пересторонин. Вкладка между с. 128–129 (ил. 117).

356

Коршунков В.А. Поклонялись ли вятчане в XVIII веке языческому богу Волосу? // Обретение святых. III Регион. церковно-науч. конф.: сб. науч. работ [г. Киров (Вятка). 23 окт. 2011 г.] / сост. прот. А. Балыбердин. Киров: [Тип. ООО «Лобань»], 2012. С. 81–87. См. также: Его же. Петров день в Вятском крае: поклонение водным источникам // Традиционная культура. 2001. № 2. С. 90–104; Его же. Сыр на Петров день: народный обычай русских жителей Вятского края в восточнославянском обрядовом контексте // Герценка: вятские записки / сост. Н. П. Гурьянова; науч. ред. В.А. Коршунков. Киров, 2009. Вып. 15. С. 53–62. 21 7

357

ЦГАКО. Ф. 682. Оп. 1-а. Д. 149 (Описание часовни у Раздерихинского оврага и кладбища за 1870 г.); Ф. 582. Оп. 24. Д. 492 (Дело о постройке в городе Вятке вместо деревянной каменной часовни, построенной на месте убитых устюжан).

358

Зеленин Д. Кама и Вятка: путеводитель и этнографическое описание Прикамского края. Юрьев: Тип. Эд. Бергмана, 1904. С. 145–148; Его же. Избранные труды. Очерки русской мифологии: умершие неестественною смертью и русалки. М.: Индрик, 1995. С. 134–135; Богуславская И.Я. О вятской Свистопляске // Советская этнография. 1988. № 2. С. 90–94; Теребихин Н.М. Сакральная география Русского Севера (религиозно-мифологическое пространство севернорусской культуры). Архангельск: Изд-во Поморского междунар. пед. ун-та, 1993. С. 116–118; Гомаюнов С.А. Проблемы методологии местной истории. Киров: Вят. гос. пед. ун-т, 1996. С. 114–116; Коршунков В.А. Свистопляска // Энциклопедия земли Вятской. Т. 8: Этнография, фольклор / сост. В.А. Поздеев. Киров: Обл. писат. организация, 1998. С. 341362; Его же. Вятская Свистопляска: от коммеморации к городскому празднику // Фольклор и антропология города. 2019. Т. 2. № 1–2. С. 346359; Балыбердин А., прот. О смыслах Вятской Свистуньи // Вятская книга. 2010 год: сб. ст. / сост. И. В. Заболоцкая, Н. В. Стрельникова. Киров: Киров. гос. универс. обл. науч. б-ка им. А. И. Герцена, 2012. Вып. 3. С. 111–126; Рахно К.Ю. Новгородский прототип вятской Свистопляски // Зеленинские чтения: мат. Всерос. науч. конф. (Киров, 12 нояб. 2013 г.) / редкол.: С. Н. Будашкина (сост.) [и др.]; науч. ред.: В.А. Поздеев, М. С. Судовиков. Киров: Изд. дом «Герценка», 2013. С. 125–129; Рахно Костянтин. Свистопляска і Ренкавка (глиняні вироби в традиційно-побутовій культурі як джерело формування національної ідентичності слов’янських народів). Полтава: ТОВ «АСМI», 2013.

359

См.: История Марийского края в документах и материалах. Йошкар-Ола: Мар. кн. изд-во, 1992. Вып. 1: Эпоха феодализма / сост. Г. Н. Айплатов, А. Г. Иванов. С. 446.

360

[Чулков М.]. Абевега русских суеверий, идолопоклоннических жертвоприношений, свадебных простонародных обрядов, колдовства, шеманства и проч., сочиненная М. Ч. М.: В тип. Ф. Гиппиуса, 1786. С. 127.

361

[Георги И.Г.]. Описание всех обитающих в Российском государстве народов: их житейских обрядов, обыкновений, одежд, жилищ, упражнений, забав, вероисповеданий и других достопамятностей: творение, за несколько лет пред сим на немецком языке Иоганна Готтлиба Георги, в переводе на российский язык весьма во многом исправленное и в новь сочиненное: в четырех частях. СПб.: При Имп. акад. наук, 1799. Ч. 1: О народах финнского племени, известных по Истории Российской под общим именем руссов. С. 31.

362

См., например: Луппов П. Политическая ссылка в Вятский край. М.: Изд-во Всесоюз. о-ва политкаторжан и ссыльно-поселенцев, 1933. С. 15; Нович И. Молодой Герцен: страницы жизни и творчества. Изд. 2-е. М.: Сов. писатель, 1986. С. 132; Желвакова И.А. Герцен. М.: Мол. гвардия, 2010. С. 105; Судовиков М. С. Герцен: сюжеты вятской жизни. Киров: О-Краткое, 2012. С. 26–27.

363

Вотяки и черемисы // Вятские губернские ведомости. Прибавление. 1838. № 3. Ч. неофиц. С. 14. Труд Миллера, как уже установлено, действительно был одним из источников Герцена в этих его очерках. Однако сочинение Георги среди источников не указывается. Ср.: Степанов Н.Н. Об авторстве А. И. Герцена в статьях «Вятских губернских ведомостей» // Вспомогательные исторические дисциплины. Л.: Наука, 1982. Т. 13 / отв. ред. Н. Е. Носов. С. 89.

364

Вотяки и черемисы. № 3. С. 12.

365

Герцен А.И. Собр. соч.: в 30 т. М.: Изд-во Акад. наук, 1956. Т. 8: Былое и думы. 1852–1868. Ч. 1–3. С. 265. Прим. 1.

366

Кошелева Е.А. О вятских скудельницах // Слободской и слобожане: мат. IV науч. – практ. конф. Слободской: [Б. и.], 2001. С. 101–103.

367

Зеленин Д.К. Кама и Вятка: путеводитель и этнографическое описание Прикамского края. Юрьев: Тип. Эд. Бергмана, 1904. С. 149–150; ср. с. 74, 79.

368

Блинов Н., свящ. Языческий культ вотяков. Вятка: Губ. тип., 1898.

369

Центральный государственный архив Кировской области (ЦГАКО). Ф. 574. Оп. 1. Д. 12. Л. 77–77 об., 154–154 об. Обзор некоторых иных подобных архивных дел: Пислегин Н.В. Возвращаясь к слухам // Вестник Камского ин-та инженерных и гуманитарных технологий. Ижевск, 2014. № 6 (47). С. 10–15.

370

ЦГАКО. Ф. 237. Оп. 1. Д. 219. Л. 1741–1743 об.

371

По свежим следам были изданы судебные стенограммы втосделанные журналистами, которые сочувствовали рого процесса, обвиняемым удмуртам (стенограммы первоначально публиковались в «Русских ведомостях»): Дело мултанских вотяков, обвинявшихся в принесении человеческой жертвы языческим богам / сост. А. Н. Барановым, В. Г. Короленко, В. И. Суходоевым; под ред. и с примеч. В. Г. Короленко. М.: Тип. «Русск. вед.», 1896. Защитники обвиняемых планировали напечатать также отчёты о третьем процессе, но этого не случилось.

372

См.: Коробейников А.В. Книга Н. Н. Блинова «Дань своему времени» (жизненный путь священника и просветителя). Ижевск: Иднакар; Ин-т компьютерных исследований, 2017. С. 126–127.

373

Санкт-Петербург, Библиотека Академии наук, шифр 1898/3954.

374

Барыкина И.Е. Благотворительные премии Императорской Академии наук // Вопросы истории. 2007. № 7. С. 105–112.

375

Рашковский А.Л. Священник и краевед (к 175-летию со дня рождения Н. Н. Блинова) // Памятная книжка Кировской области и календарь на 2009 год / редкол.: Н. И. Зорин (пред.) [и др.]. Киров (Вятка): Территор. орган Федер. службы гос. статистики по Киров. обл., 2009. С. 343.

376

Буня М.И. В. Г. Короленко в Удмуртии. Ижевск: Удмуртия, 1982. С. 126–127.

377

См. о нём: Шумилов Е. Ф. Российское духовенство и мултанский процесс (1892–1896) // Религия и церковь в культурно-историческом развитии Русского Севера: мат. Междунар. науч. конф. / отв. ред. В. В. Низов. Киров: ВГПУ, 1996. Т. 1. С. 284, 287.

378

Максимов В. Введение // Луппов П. Громкое дело мултанских удмуртов (вотяков), обвинявшихся в человеческом жертвоприношении (1892–1896 гг.). Ижевск: Удкнига, 1925. С. 3, 5–10.

379

Грекулов Е. Ф. Православная инквизиция в России. М.: Наука, 1964. С. 129.

380

Шатенштейн Л. С. Мултанское дело: 1892–1896. Ижевск: Удмурт. кн. изд-во, 1960. С. 10.

381

Винберг А.И. Чёрное досье экспертов-фальсификаторов. М.: Юрид. лит., 1990. С. 61–62.

382

История Урала с древнейших времён до конца XIX века / под ред. Б. В. Личмана. Екатеринбург: Изд-во «СВ-90», 2002. С. 336.

383

Мултанское дело: взгляд через 100 лет: мат. студенч. науч. конф. Глазов, 17 апр. 1996 г. / гл. ред. И. В. Рубанова. Глазов: ГГПИ, 1996; Мултанское дело: история и современный взгляд: мат. науч. – практ. конф. / сост. В. М. Ванюшев. Ижевск: Удмурт. ин-т ист., яз. и лит. УрО РАН, 2000. О накале страстей можно судить и по весьма резкой статье удмуртского учёного, опубликованной в эстонском сборнике, который целиком посвящён плачевному, по мнению составителей, положению финно-угорских народов в России: Ванюшев В.М. Современные аспекты освещения Мултанского процесса (1892–1896 гг.) // Финно-угорские народы и Россия: сб. мат. междунар. конф., 1992–1993 / сост. и ред. В. Калабугин. Таллинн: Ин-т Яана Тыниссона, 1994. С. 112–123.

384

Шумилов Е. Ф. Указ. соч. С. 283.

385

Петряев Е.Д. Люди, рукописи, книги: литературные находки. Киров: Волго-Вят. кн. изд-во, Киров. отд., 1970. С. 103–118.

386

Некоторые письма Блинова впоследствии были опубликованы в приложении к книге Н. С. Запорожцевой (Запорожцева Н. С. Указ. соч. С. 214–248).

387

Петряев Е.Д. Указ. соч. С. 113.

388

Город Сарапул. Календарь. Обозрение города. Общественная жизнь: Адрес-календарь. Сарапул: Типолитография И. М. Колчина, 1911.

389

О Спасском: Судовиков М. С. Необыкновенные провинциалы из прошлого: исторические портреты. Киров: Киров. гос. универс. обл. науч. б-ка им. А. И. Герцена, 2020. С. 123–142.

390

Инвентарный номер 357. Я очень благодарен заведующей библиотекой музея Ольге Маркеловне Саймуковой. Это она определила, чья рукопись хранится в библиотеке.

391

Петряев Е.Д. Указ. соч. С. 109.

392

Коробейников А.В. По кривой дороге, или К чему привело нашу науку забвение трудов о. Николая Блинова // Иднакар: методы историко-культурной реконструкции. 2009. № 3 (7). С. 45.

393

Короленко В.Г. Избранные Удмуртгосиздат, 1939. С. 17, 23. письма о Мултанском деле. Ижевск:

394

Его же. К отчёту о мултанском жертвоприношении // Короленко В. Г. Полн. собр. соч. СПб.: Изд. Т-ва А. Ф. Маркс, 1914. Т. 4. С. 363.

395

Его же. Мултанское жертвоприношение // Там же. С. 381.

396

Его же. Избранные письма… С. 27.

397

Там же. С. 29.

398

Там же. С. 42.

399

См.: Коробейников А.В. Книга Н. Н. Блинова «Дань своему времени». С. 122.

400

Луппов П.Н. Указ. соч. С. 27–30.

401

«Людоедство обнаруживается или, точнее, предполагается там, где важно провести демаркационную линию: своё – иное, законное – беззаконное, правоверное – еретическое» (Богданов К.А. Повседневность и мифология: исследования по семиотике фольклорной действительности. СПб.: Искусство-СПБ, 2001. С. 251); «Однако несмотря на огромное количество имеющихся намёков на подобное поведение у представителей иных культурных традиций, есть основания расценивать каждое такое сообщение (и в конечном счёте, все эти описания в целом) скептически» (Arens W. Cannibalism // Encyclopedia of Social and Cultural Anthropology / ed. by A. Barnard, J. Spencer. London; New York: Routledge, 2002. P. 124). Каннибализм при человеческих жертвоприношениях существовал – например, у древних кельтов, китайцев, греков. Прежде свидетельства исторических источников о каннибализме воспринимались некритично. А на деле это обычно являлось приписыванием чужакам устрашающих свойств, нежели в полной мере установленными фактами (Bremmer Jan N. Human Sacrifice: a Brief Introduction // The Strange World of Human Sacrifice / ed. by Jan N. Bremmer. Leuven; Paris; Dudley, MA: Peeters, 2007. P. 1–2, 7).

402

Geraci R.P. Window on the East: National and Imperial Identities in Late Tsarist Russia. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 2001. См. 6-ю главу под названием «Ivan N. Smirnov and the Multan Case». Опубликованная в 2000 году по-английски статья Джераси о Мултанском деле вышла и в русском переводе, см.: Джераси Р. Этнические меньшинства, этнография и русская национальная идентичность перед лицом суда: «мултанское дело» 1892–1896 годов // Российская империя в зарубежной историографии: работы последних лет / сост. П. Верт, П. С. Кабытов, А. И. Миллер. М.: Новое изд-во, 2005. С. 228–270.

403

Джераси Р. Указ. соч. С. 260.

404

Памяти профессора Ивана Николаевича Смирнова / под ред. А. С. Архангельского. Казань: Тип. Имп. ун-та, 1904. С. 11, 31.

405

Джераси Р. Указ. соч. С. 264. Прим. 39.

406

Петряев Е.Д. Указ. соч. С. 108–109.

407

П. Н. Луппов ставил в заслугу Короленко его вежливость даже при общении с «идейными противниками» – и это на фоне хлёстких, порой оскорбительных реплик, которыми тогда вовсю обменивались спорившие (Луппов П.Н. Указ. соч. С. 39).

408

Запорожцева Н. С. Указ. соч. С. 238.

409

Там же. С. 225–227; Короленко В.Г. Избранные письма… С. 40–43.

410

Короленко В. По поводу доклада священника Блинова (новые факты из области человеческих жертвоприношений) // Русское богатство. 1898. № 9. [Отд. 2-й]. С. 191.

411

Его же. Избранные письма… С. 65–66.

412

Запорожцева Н. С. Указ. соч. С. 228.

413

Там же. С. 229.

414

Коробейников А.В. Книга Н. Н. Блинова «Дань своему времени». С. 126–127.

415

Петряев Е.Д. Указ. соч. С. 109.

416

Зырянов Парфён. Из Вятского края («учёный труд» о человеческих жертвоприношениях) // Русское богатство. 1898. № 10. [Отд. 2-й]. С. 167–179.

417

Короленко В.Г. Избранные письма… С. 67.

418

Запорожцева Н. С. Указ. соч. С. 235, 231.

419

См. публикацию письма в кн.: Её же. Тайны сарапульского смотрителя: [повесть о писателе С. Н. Миловском-Елеонском]. Сарапул: [Б. и.], 2016. URL: https://proza.ru/2019/02/08/825 (дата обращения: 1.04.2021).

420

Её же. Вятский странник. С. 240.

421

Магницкий В. Поверья и обряды (запуки) в Уржумском уезде Вятской губернии. Вятка: В Губ. тип., 1883. № 335.

422

Соколова В.К. Весенне-летние календарные обряды русских, украинцев и белорусов: XIX – начало XX в. М.: Наука, 1979. С. 9899; Толстой Н.И. Вербное воскресенье // Славянские древности: этнолингвистический словарь / под ред. Н. И. Толстого. М.: Междунар. отношения, 1995. Т. 1: А – Г. С. 337.

423

Магницкий В. Особенности русского говора в Уржумском уезде, Вятской губернии (сборник областных слов и выражений). Казань: Тип. Имп. ун-та, 1885. С. 29.

424

Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. М.: Гос. изд-во иностранных и национальных словарей, 1956. Т. 2. С. 182–183.

425

Там же. Т. 2. С. 141.

426

Там же. 1956. Т. 4. С. 331.

427

Голикова С.В. О гуманном отношении к кошкам // Веси: провинциальный литературно-художественный, историко-краеведческий журнал. Екатеринбург, 2006. № 3. C. 60–61.

428

Лесков Н. С. Юдоль: рапсодия // Лесков Н. С. Собр. соч.: в 11 т. М.: ГИХЛ, 1958. Т. 9. С. 267.

429

Бунин И.А. Деревня // Бунин И.А. Собр. соч.: в 9 т. М.: Худож. лит., 1965. Т. 3: Повести и рассказы 1907–1911. С. 13.

430

Короленко В.Г. «Божий городок»: из дорожного альбома // Короленко В. Г. Собр. соч.: в 10 т. М.: ГИХЛ, 1955. Т. 8: Литературно-критические статьи и воспоминания. Исторические очерки. С. 402, 408.

431

Михельсон М.И. Русская мысль и речь. Своё и чужое. Опыт русской фразеологии: сборник образных слов и иносказаний. М.: Русские словари, 1994. Т. 1. С. 465.

432

Словарь русских народных говоров / глав. ред. Ф. П. Филин. Л.: Наука, 1979. Вып. 15: Кортусы – Куделюшки. С. 149.

433

Центральный государственный архив Кировской области Ф. 583. Оп. 600. Д. 167. Л. 231, 246–251.

434

Там же. Л. 247 об.

435

Васнецов Н.М. Материалы для объяснительного областного словаря вятского говора. Вятка: Губ. тип., 1907. С. 114.

436

Зеленин Д. Особенности в говоре русских крестьян юго-восточной части Вятской губернии // Живая старина. 1901. Вып. 1. (Отд. оттиск). С. 7.

437

Максимов С.В. Собр. соч.: в 7 т. М.: Книжный клуб Книговек, 2010. Т. 6: Лесная глушь: очерки. С. 540.

438

Его же. Собр. соч.: в 7 т. 2010. Т. 1: Сибирь и каторга. Ч. 1–2. С. 367.

439

[Наумов П.]. Экономическое описание грунтовых дорог Вятской губернии, исполненное при дорожном отделе Вятской губернской земской управы в 1902 году. Вятка: Тип. и хромолитография М. М. Шкляевой, 1904. С. 94.

440

Очерки из животного царства: животные в мифах, преданиях, истории и биологии / сост. А. В. Зеленин. СПб.: Изд. П. П. Сойкина, 1903. С. 139.

441

Григорович Д.В. Антон-Горемыка (повесть) // Григорович Д. В. Соч.: в 3 т. М.: Худож. лит., 1988. Т. 1: Повести и рассказы (1844–1852). С. 171.

442

Словарь русских народных говоров. Вып. 15. С. 150.

443

Рылева Анна. Чёрная кошка, виртуальная и сама по себе // Языки культур: образ – понятие – образ: сб. / отв. ред. В.Л. Рабинович, А. Н. Рылева. СПб.: Изд-во Рус. христианской гуманитарной академии, 2009. С. 414.

444

Утюпина О.В. Зверь, который гуляет сам по себе: кошка в культуре народов мира. Омск, 2010. URL: http://ethnography.omsu.ru/res/ page000000001314/Files/Кошка в культуре народов мира. pdf (дата обращения: 09.01.2021). С. 55.

445

Записано автором от её двоюродной внучки Людмилы К. (1961 года рождения) в городе Кирове (Вятке) в 2019 году.

446

Материальная и духовная культура русских Вятского края: этнодиалектный словарь / сост. В.А. Поздеев. Киров: ООО «Изд-во “Радуга-ПРЕСС”», 2018. С. 137.

447

Энциклопедия земли Вятской. Киров: Обл. писат. организация, 1996. Т. 6: Знатные люди (биографический словарь) / сост. С. П. Кокурина; ред. В.Д. Сергеев. С. 294; Иван Александрович Мохирев (1908–1986) // Вестник Вятского гос. гуманитарного ун-та. 2008. № 2 (1). С. 173.

448

Мохирев И., Харьков В., Браз С. Народные песни Кировской области. М.: Музыка, 1966; Вятские песни, сказки, легенды: произведения народного творчества Кировской области, собранные в 1953–1973 гг. / сост., авт. предисл., историограф. обзора и примеч. И.А. Мохирев, С.Л. Браз. Горький: Волго-Вят. кн. изд-во, 1974.

449

Кировский обл. краеведческий музей. Библиотека. Материалы фольклорного фонда И.А. Мохирева.

450

В машинописном тексте – не исправленная опечатка: «вряд».

451

Васнецов Н.М. Материалы для объяснительного областного словаря вятского говора. Вятка: Губ. тип., 1907. С. 207.

452

Словарь русских народных говоров / гл. ред. Ф. П. Сороколетов. Л.: Наука, Ленинград. отд., 1991. Вып. 26: Первее – Печетник. С. 272–273; Областной словарь вятских говоров. Киров: ВятГГУ, 2012. Вып. 7 / сост. З. В. Сметанина, В. В. Подрушняк. С. 248.

453

Зап. С. Ю. Королёва от И. М. Ковыляева (1932 года рождения) и Г. М. Ковыляевой (1935 года рождения) в деревне Егорово Кудымкарского района Пермского края в 2002 году. Благодарю Светлану Юрьевну Королёву за возможность использовать её полевые материалы.

454

Королёва С., Коршунков В. Народное столоверчение (городской ритуал в крестьянской среде) // Антропологический форум. 2017. № 34. С. 131–137, 138–143. См. также: Королёва С.Ю. Ещё о народных гаданиях: столоверчение, круг с буквами и… кикимора // Иллюзорные миры и медиумические практики в пространстве культуры: тез. и мат. Всерос. конф. с междунар. участием. Москва, РАНХиГС, 1–2 дек. 2017 г. / сост. и ред.: Н. В. Петров, О. Б. Христофорова. М.: Изд. дом «Дело», 2017. С. 8190; Её же. Простонародные спиритические гадания в XX веке (столоверчение и круг с буквами) // Шаги/Steps. 2018. Т. 4. № 2. С. 204–227.

455

Бломквист Е. Э. Крестьянские постройки русских, украинцев и белорусов // Восточнославянский этнографический сборник: очерки народной материальной культуры русских, украинцев и белорусов в XIX – начале XX в. / отв. ред. С.А. Токарев. М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1956. (Тр. Ин-та этнографии. Нов. серия. Т. 31). С. 420; Слудняков А. О. Стол и красный угол в интерьере крестьянской избы Северо-Запада России и Верхнего Поволжья // Этнографическое обозрение. 2006. № 5. С. 88, 90–91.

456

Спасский Н. Постепенное развитие внешнего вида города Вятки и занятий его населения // Столетие Вятской губернии. 1780–1880: сб. мат. к истории Вятского края / изд. Вят. губ. стат. комитета. Вятка: Тип. Губ. правления и литография Котлевич, 1880. Т. 1. С. 165.

457

Криушина В.А., Владимиров Н. Рукопись А. Хапугина «Быт вятских крестьян» как источник по истории крестьянского пореформенного быта // Актуальные проблемы этноэкологии на западе и востоке славянского мира: сб. мат. науч. семинара / науч. ред. И. Ю. Трушкова. Киров: Аверс, 2014. С. 124.

458

Житие протопопа Аввакума, им самим написанное // Житие протопопа Аввакума, им самим написанное, и другие его сочинения. М.: Гослитиздат, 1960. С. 119.

459

Топорков А.Л. Происхождение элементов застольного этикета у славян // Этнические стереотипы поведения / под ред. А. К. Байбурина. Л.: Наука, 1985. С. 223–242; Его же. Стол // Славянские древности: этнолингвистический словарь / под общ. ред. Н. И. Толстого. М.: Междунар. отношения, 2012. Т. 5: С (Сказка) – Я (Ящерица). С. 167–168; Алексеевский М.Д. Особенности пространственной организации деревенского календарного праздника восточных славян: дипломная работа. М., 2001. URL: http://www.ruthenia.ru/folklore/folklorelaboratory/ MDA-d.htm (дата обращения: 05.03.2021); Мороз А.Б. Стол в северно-русских поверьях и обрядах // Традиционное русское застолье: сб. ст. / сост. А. В. Костина, Л. Ф. Миронихина. М.: Гос. респ. Центр рус. фольклора, 2008. С. 36–43.

460

Кабакова Г.И. Русские традиции гостеприимства и застолья. М.: Форум; Неолит, 2016. С. 101–102.

461

Материальная и духовная культура русских Вятского края: этно-диалектный словарь / сост. В.А. Поздеев. Киров: ООО «Изд-во “Радуга-ПРЕСС”», 2018. С. 236.

462

Трофимова Е.Я. Коммуникативные аспекты питания удмуртов // Традиционная материальная культура и искусство народов Урала и Поволжья: межвуз. сб. ст. / отв. ред. К. М. Климов. Ижевск: Удмурт. гос. ун-т, 1995. С. 46–47.

463

Васнецов Н.М. Материалы для объяснительного словаря вятского говора. Вятка: Губ. тип., 1908 (такая дата на обложке, на титульном листе другая дата – 1907). См. также это издание в интернете: URL: https://elibrary.unatlib.ru/handle/123456789/19893 (дата обращения: 20.04.2021). То же. Киров: [Б. и.], 1995; То же / науч. ред. В.А. Коршунков; рук. проекта Н. П. Гурьянова. Киров: [Б. и.], 2010. (Культурное наследие Вятки. Вып. 2).

464

Н. М. Васнецов: некролог // Вятские губернские ведомости. 1893. № 33 (24 апр.). Ч. неофиц. С. 3.

465

Виноградов О.Н. Вятский род Васнецовых: исследование. Киров: А.А. Михеев, 1998. С. 35.

466

Кузнецова О.Д. Вятский словарь Н. М. Васнецова // Русская речь. 1975. № 1. С. 100.

467

См. об этом в книге: Долгушев В.Г. Собиратели вятских слов: пос. по курсу «Лингвистическое краеведение». Киров: Изд-во ВятГГУ, 2009.

468

Магницкий В. Особенности русского говора в Уржумском уезде, Вятской губернии (сборник областных слов и выражений). Казань: Тип. Имп. ун-та, 1885.

469

Областной словарь вятских говоров. Киров, 1996–2018. Вып. 1–12.

470

Васнецов Н.М. Материалы для объяснительного словаря вятского говора. 1908. С. 3. Далее ссылки на это издание даются в тексте, в скобках.

471

Подрушняк В.В., Сметанина З.В. О Николае Михайловиче Васнецове // Областной словарь вятских говоров. Киров: ВГПУ, 2006. Вып. 4 / под ред. З. В. Сметаниной. С. 250.

472

Даль В.И. О наречиях русского языка: по поводу опыта Областного великорусского словаря, изданного Вторым отделением Императорской Академии наук // Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. М.: Гос. изд-во иностранных и национальных словарей, 1956. Т. 1. С. LVII.

473

Кузнецова О.Д. Указ. соч. С. 98.

474

Словарь русских народных говоров / гл. ред. Ф. П. Филин. Л.: Наука, 1982. Вып. 18: Масленичек – Мутарсливый. С. 72.

475

Коршунков В.А. Путь сквозь века и земли: дорожная традиция России. М.: Редкая птица, 2020. С. 137–142.

476

Его же. Свистопляска // Энциклопедия земли Вятской. Киров: Киров. обл. писат. организация, 1998. Т. 8: Этнография, фольклор / сост. В.А. Поздеев. С. 341, 353–354.

477

Словарь русских народных говоров. 1972. Вып. 8: Дер – Ерепениться. С. 364–365; Областной словарь вятских говоров. Вып. 4. С. 20–21.

478

Даль В.И. Толковый словарь… 1956. Т. 3. С. 435.

479

См.: Терновская О.А. «Борода» // Славянские древности: этнолингвистический словарь / под ред. Н. И. Толстого. М.: Междунар. отношения, 1995. Т. 1: А – Г. С. 232.

480

Описание этой картинки: Ровинский Д.А. Русские народные картинки. СПб.: Тип. Акад. наук, 1881. Кн. 1. С. 409–412; а сама иллюстрация: Его же. Русские народные картинки: атлас. СПб.: Тип. Акад. наук, 1881. Кн. 1. № 175. Ср. также: Коршунков В.А. Свистопляска. С. 356–358.

481

См.: Словарь русских народных говоров. Л.: Наука, 1970. Вып. 5: Военство – Выростковый. С. 50.

482

Областной словарь вятских говоров. Киров: ВГПУ, 1998. Вып. 2 / сост. Л. И. Горева; науч. ред. В. Г. Долгушев. С. 65.

483

Цивьян Т.В. Лингвистические основы балканской модели мира. М.: Наука, 1990. С. 178–184; Байбурин А.К. Ритуал в традиционной культуре: структурно-семантический анализ восточнославянских обрядов. СПб.: Наука, 1993. С. 41–59, 95; Коршунков В.А. Игровое поведение детей и молодёжи в контексте традиционной народной культуры // Игровое пространство культуры: мат. форума, 16 апр. – 19 апр. 2002 г. / гл. ред. В. В. Чубарь. СПб.: Евразия, 2002. С. 151–152; Его же. Детско-молодёжная игра в традиционной культуре // Сквозь границы: культуролог. альманах / гл. ред. Н. И. Поспелова. Киров: Изд-во ВятГГУ, 2005. Вып. 4. С. 112114. Смысловой анализ простонародных бранных обозначений шаловливых детей, в которых те уподоблялись нечистой силе, – в работе А. Б. Мороза (Мороз А.Б. «Чтоб тя лихая немочь изняла!» // Русская речь. 2000. № 1. С. 89–94). См. также: Баранов Д.А. «Незнакомые» дети (к характеристике образа новорожденного в русской традиционной культуре) // Этнографическое обозрение. 1998. № 4. С. 110–122; Новичкова Т.А. Ангел или бес: образ ребёнка в народных верованиях и мифологических рассказах // Новичкова Т.А. Эпос и миф. СПб.: Наука, 2001. С. 193–202.

484

Со ссылкой на Васнецова это прилагательное помещено в «Словарь русских народных говоров» и затем в «Областной словарь вятских говоров». В обоих словарях это единственный известный случай употребления такого термина (Словарь русских народных говоров. Вып. 5. С. 144; Областной словарь вятских говоров. Вып. 2. С. 74).

485

Семибратов В.К. Староверы федосеевцы Вятского края. М.: Археодоксiя, 2006.

486

См.: Долгушев В.Г. Указ. соч. С. 55.

487

Коршунков В.А. Солнечное затмение 1661 г. и покаянный стих: старинные владельческие записи в Острожской Библии Ивана Фёдорова из коллекции Кировского областного краеведческого музея // Музеи – хранители культурного наследия: мат. межрегион. науч. – практ. конф., посвящ. 185-летию П. В. Алабина, основателя музейного дела в Вятском крае / науч. ред. Т.А. Лебедева. Киров: Киров. обл. краевед. музей, 2009. С. 23–29.

488

Песни северо-восточной России: песни, величания и причеты / зап. А. Васнецовым в Вятской губернии. М.: Типолитография А.Д. Бонч-Бруевича, 1894; То же. 2-е изд. Киров: Киров. обл. гос. изд-во, 1949.

489

Никулин Б.А. Бойкое вятское слово // Областной словарь вятских говоров. Вып. 2. С. 120.

Content

Владимир Коршунков
Ветроум: странное, страшное, смешное в повседневной жизни русской провинции XVIII – начала XX века

Предисловие

Глава 1 Лев Кошкин и «суеверная тетрадка»

Божественная или колдовская?

Судить по совести

Заговоры из тетрадки

Реально ли колдовство?

Кровавый зуб

Глава 2 Дело о пропавшей жёнке

В ожидании парома

«осталась она в потерянии»

«Сего малолетка освободить безо всего»

Как в водУ!

Глава 3 Любовный напиток с чемерицей

Опой травы

Версия жёнки Мавры

Версия девки Акулины

Версия следствия и суда

Нерадивые прихожанки

Травушка-отравушка

Чемер и чихотка

Чемерица на вятке и в окрестных землях

Коварство и любовь?

Любовный приворот?

Глава 4 Картёжники в ссылке

Академики игры

Последствия праздничной драки

На житьё в уездные города

Хворый секунд-майор

Бесчинства коллежского асессора

Игроки и ревизор

Глава 5 Предание о сожжённых разбойниках

Пещеры разбойника Гурьки

Необыкновенные явления в народной жизни?

«Все четверо згорели»

Колдун, казак, чеботарь, кузнец?

Фольклоризация

Глава 6 Разбойники-вымогатели

В поисках «писателя»

Шайка с винного завода?

На речных путях

Гнёзда разбойнические

Глава 7 Деревенское детство двести лет назад

Попович Гарася

Игры и развлечения крестьянских детей

Домашнее обучение

Книги и хорошие манеры

Рассказы старой барыни

Глава 8 Немецкий колокол XVII века в вятском селе

Древнейшие колокола наших церквей – заграничные

Через четыре моря

Покровительница храма сего

Глава 9 Грехи дьячка Замятина

Сакральное и бытовое

Козлогласование дьячка Замятина

Угрызения дьячка Замятина

Соображения дьячка Замятина

Расследование священника Катаева

Наказание дьячка Замятина

На воспитании и призрении

Буйство в пьяном виде и разбитие стёкол

Дьячок и табачок

Как к детям малым

Глава 10 Семинарист Пинегин и садовая архитектура

Кровать и корм для канареек

За здоровье садовой беседки!

По плану знаменитого архитектора

Два Александра и цесаревич Александр Николаевич

Глава 11 Почему Миловский стал Елеонским

Беспорочная служба и порочное увлечение

Гора Елеон?

Или Елейский?

Искусственные фамилии

Глава 12 Миссионер Стефанов в поисках языческих святилищ

Ратоборствуя против злого духа

«Братья во Христе любезные младенцы»

Подозрительные места

Языческое гнездо

Глава 13 Священник Блинов и человеческие жертвоприношения

Изучая языческий культ

Зверское преступление

В Академию наук для премирования

Инквизитор в рясе и священная корова

Рукопись из музейной библиотеки

Без гнева и пристрастия?

Важные открытия священника

Позиция Владимира Короленко

Виноват эволюционизм?

Как помочь «вымирающим инородцам»?

«До боли жаль…»

Глава 14 Как кошек на ложки меняли

«Не я бью!»

Промысловое животное

Битьё кошек – последнее дело

«Интересный исторический факт»

Глава 15 Народное гадание-столоверчение

Архив фольклориста

«Гадание столом»

«Сколько мне жить?»

Стол – в избе престол

Городской обычай становится деревенским

Глава 16 «Такая уж нацея». Люди, нравы, обычаи в зеркале диалектного словаря

Зеркало эпохи

Васнецов и вятские словечки

Когда разгадка – тоже загадка

Личность составителя в отражении его словаря

Народный быт, верования, обряды и обычаи

Народное мировосприятие

Фольклор и образцы народной речи

Послесловие

Примечания