Лионелло Вентури

Дневники импрессионистов

Leonardo’Notebooks

Originally published in English by Black Dog & Leventhal Publishers, Inc. Печатается с разрешения издательства Black Dog & Leventhal Publishers (США) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия)

Перевод с французского языка П. В. Мелковой

© П. В. Мелкова, наследники

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Художники-импрессионисты и Дюран-Рюэль

Лионелло Вентури

Если документы о Рафаэле хранятся в архивах Ватикана, то сведения об импрессионистах следует искать, прежде всего, у Дюран-Рюэля. Торговец картинами Поль Дюран-Рюэль первым оценил импрессионистов и решительнее, чем кто-либо другой, выступил в их защиту. Через его руки, а затем руки его сыновей прошла не только основная масса работ Ренуара, Писсарро, Моне и Сислея, но также их письма, воссоздающие сперва их долгую и тяжкую борьбу, а затем удовлетворение победой. Поэтому тем, что я смог прочесть и опубликовать эти письма, а также документы, включенные в настоящую работу, я обязан прежде всего любезности гг. Пьера и Шарля Дюран-Рюэлей и Жана д’Алейе, внуков Поля Дюран-Рюэля. Предоставленные ими материалы содержат много новых сведений о жизни великих импрессионистов и о грандиозном событии в художественной жизни, в котором они сыграли решающую роль.

Книга, предлагаемая мною читателю, состоит в основном из писем, адресованных Дюран-Рюэлю Ренуаром, Моне, Писсарро, Сислеем и некоторыми другими художниками. За небольшими исключениями письма эти писались с 1881 г. вплоть до смерти художников. Речь в них идет не только о чисто деловых вопросах, но и о переживаниях их авторов, об их отношении к окружающему обществу, что имеет первостепенное значение для понимания их психологии; наконец, импрессионисты излагают в этих письмах свои художественные концепции, представляющие особый интерес для историка искусства.

В архиве Дюран-Рюэля хранится гораздо больше писем, чем опубликовано в этой книге. Выбор определялся следующими критериями: исключались все письма и те их части, где затрагиваются исключительно денежные вопросы; оставлялось все, что представляет хоть какой-нибудь интерес с точки зрения истории искусства, психологии того или иного художника и систематизации его произведений. Эти письма в совершенно новом свете показывают нам Ренуара, Моне и Писсарро. К сожалению, я не могу сказать того же о Сислее, так как от него осталось очень мало писем. Представление об этом обаятельном художнике нам приходится составлять почти исключительно по самим его великолепным картинам, и нет оснований предполагать, что в будущем о нем удастся разыскать много новых материалов.

Дега также отличался большой сдержанностью, особенно в своей переписке с Дюран-Рюэлем. Читатель найдет в настоящем издании несколько его писем, не опубликованных г-ном Гереном, но письма эти не представляют большого интереса.

Мы довольно хорошо осведомлены о деятельности импрессионистов до 1881 г.; но сами эти художники нам здесь или вовсе не помогли, или помогли очень мало. И это весьма прискорбно, так как расцвет импрессионизма заканчивается к 1881 г., то есть к моменту, с которого начинается публикуемая переписка. Правда, чтобы хоть отчасти восполнить этот недостаток информации, в книгу включены материалы, когда-то напечатанные, но теперь труднодоступные — каталоги выставок импрессионистов и газетные рецензии об этих выставках. Историки искусства неоднократно высмеивали нелепые суждения многих журналистов, которым выпало на долю высказаться о рождающемся импрессионизме. Однако при этом они забывали оговорить, что многие писатели с самого начала пытались понять произведения импрессионистов, поспорить о них, оценить их по достоинству. От внимания историков импрессионизма ускользнул также ряд более поздних и весьма вдумчивых критических эссе о нем, тем более ценных, что они зачастую выражают точку зрения самих художников.

Поль Дюран-Рюэль неоднократно принимался писать свои мемуары, которые дошли до нас в трех редакциях. Первая из них была закончена до 1911 г. и частично опубликована И. Элиасом. Она является также самой полной из всех трех и заканчивается 1874 г. Вторая редакция мемуаров частично датирована 1912 г., годом распродажи коллекции маркизы Каркано. Она короче первой, составлена более продуманно и доводит повествование до второй выставки в Нью-Йорке (1887 г.), то есть до полного коммерческого триумфа автора. Третья редакция содержит в основном сведения о различных художниках, связанных с фирмой Дюран-Рюэль. В этих сведениях нет ничего такого, что не было бы сегодня уже опубликовано; поэтому перепечатывать их мы не сочли нужным. Воспроизведя здесь только вторую редакцию, мы бы пожертвовали слишком многими интересными подробностями, относящимися в основном к раннему периоду деятельности автора. С другой стороны, невозможно было напечатать и первую, и вторую редакции одновременно, не избежав при этом повторений. Поэтому нам пришлось опубликовать первую редакцию, дополнив ее за счет второй, и вообще заменять первую второй в тех случаях, где это не было связано с необходимостью жертвовать слишком многими подробностями.

Поль Дюран-Рюэль, родившийся в 1831 г., написал свои воспоминания в возрасте примерно восьмидесяти лет. Он сам указал на трудности, с которыми он столкнулся, предпринимая эту работу, и которые обусловили ряд пробелов и даже неточностей в повествовании. Несмотря на это, мы сочли, что мемуары Дюран-Рюэля не только достойны увидеть свет, но и окажутся крайне необходимы для каждого, кто попытается воссоздать обстановку, в которой работали лучшие французские художники с 1830 приблизительно по 1890 г.

Наконец, цель настоящего введения состоит в том, чтобы обобщить и истолковать материал, собранный в нашей книге. Для этого оказалось необходимо сопоставить новый материал со всем (как письмами, так и критическими статьями), что было написано об импрессионизме при жизни самих импрессионистов. Во избежание возможных ошибок, там, где это было нужно, мы сверялись с неизданными материалами, публикация коих не входила в нашу задачу, в частности с письмами Камилла Писсарро к сыну Люсьену. Эти письма, которые вскоре увидят свет, имеют первостепенное значение как для истории эстетики, так и для истории искусства.

Книга, предлагаемая нами публике, — не история импрессионизма, а лишь материал для его будущей истории; однако материал этот отобран и обработан со всей возможной тщательностью. Документы, которые мы использовали во введении и на которые не даем ссылки в подстрочных примечаниях, публикуются в различных разделах настоящего издания или остаются пока что неизданными.

Поль Дюран-Рюэль и возникновение его фирмы

За далью времени может показаться, что Поль Дюран-Рюэль стал коммерсантом против своего желания. В юности он мечтал быть миссионером или офицером. В течение всей своей жизни он непоколебимо верил в бога, был ревностным католиком и сторонником легитимной монархии. Именно поэтому он в 1859 г. ездил в Голландию к графу Шамбору, которому всегда оставался верен. Этим же объясняются его выпады против «грязной республики» и «злосчастного века демократии». Как это ни парадоксально, Полю Дюран-Рюэлю никогда не приходило в голову, что он не смог бы сыграть свою роль в обществе, не будь оно демократическим, что только девятнадцатый век дал ему возможность стать таким же покровителем передового искусства, каким в шестнадцатом был папа римский, и противопоставить свою собственную художественную политику официальной, проводником которой была и остается Академия художеств. Между тем получается так, словно провидение нарочно уготовило этому заядлому ненавистнику демократии роль типичного и удачливого представителя демократии в искусстве. Парадоксальный факт: в 1913 г. он возмущается в письме тем, с какой легкостью меняются идеи, хотя сам же существенно способствовал одной из самых радикальных перемен во вкусах.

В самом деле, импрессионизм изменил видение мира. Он победил все естественные и искусственные преграды не только благодаря своей художественной значимости, но и потому, что он стал выражением нравственных воззрений своей эпохи. Исчезали последние привилегированные, последние «аристократы». Новые социальные слои привносили в общественную жизнь свою беспредельную искренность, прямоту, упрямую веру в свой идеал и неудержимое стремление к свободе. Импрессионизм, который характеризовался простотой, ненавистью к пышности, грубостью (если понимать это слово как антоним «изысканности»), не мог, разумеется, привлечь к себе симпатии меценатов; поэтому единственно возможным меценатом в такую эпоху стал торговец картинами, умевший думать о завтрашнем дне больше, чем о сегодняшнем, и быть при этом не только пророком, но и расчетливым игроком.

Стоит ли сетовать на это? Для того чтобы на свет появилась культура второй половины XIX в., потребовалось немало гениальности и счастливых заблуждений. Культура эта оказалась одной из наиболее высоких человеческих культур, и она оставила нам живопись безусловной художественной ценности, творения, не превосходящие, может быть, творения других эпох, но и не уступающие им. Эта культура и эта живопись сегодня уже ушли в прошлое. Есть ли основания радоваться этому? Предоставим решать это самому читателю, а пока что попросим его бросить вместе с нами взгляд на корабли, которые он уже оставил позади и которые он собирается сжечь.

Уже разбогатев, Поль Дюран-Рюэль любил вспоминать о свадебном контракте своих родителей, в котором фигурировали писчебумажная лавка, оцененная в 10 000 франков, и 2000 франков наличными.

Писчебумажная лавка превратилась в картинную галерею далеко не сразу. Любопытно отметить, что превращение это произошло благодаря английскому влиянию. Известно, какое влияние имели Констебл и Бонингтон на обновление французской живописи, особенно на Делакруа и школу 1830 г. Так вот, советниками отца Поля Дюран-Рюэля в художественных вопросах были Эрроусмит и Шрот, которые в 1824 г. познакомили Францию с Констеблом, отец Джона-Льюиса Брауна, собравший в Бордо крупную коллекцию акварелей Бонингтона, и, наконец, г-жа Юлен, приятельница Бонингтона, торговавшая его картинами. Все это достаточно убедительно показывает, что зарождение фирмы Дюран-Рюэль совпадает с появлением романтических и реалистических течений в живописи. Клиентами новой фирмы стали дети короля Луи-Филиппа. К негодованию всего двора, принц де Жуэнвиль лично приобрел у нее одну из картин Марилья, не допущенную в Салон. Революционная роль галереи Дюран-Рюэля была отныне предопределена.

В 1839 г. писчебумажная лавка была продана, а галерея по-прежнему размещалась в двух шагах от улицы де ла Пе. Картины, гравюры и рисунки новой школы шли тогда по таким низким ценам, что главным источником доходов владельца галереи была помесячная плата с коллежей, которые брали экспонаты напрокат, чтобы воспитанникам было что копировать.

В 1845 г. Жан Дюран-Рюэль уже настолько гордился своей галереей, что издал двухтомный ее каталог со ста двадцатью иллюстрациями. Первой была литография Добиньи, изображавшая главный салон, затем шли воспроизведения с картин Делакруа, Декана, Диаза, Дюпре, Марилья, Леопольда Робера, Гаварни, Жоанно, Калама, Раффе и других. И — многозначительное предзнаменование! — в числе иллюстраций были два вида Буживаля, того самого Буживаля, которому предстояло впоследствии стать «родиной импрессионизма»: первый, выполненный чрезвычайно тонко, принадлежал Габриэлю Лавирону; второй, отличавшийся большой смелостью, — Лубону, вдохновителю молодого Сезанна. Тем не менее еще в 1845 г. Дюран-Рюэль, отбирая наиболее бесспорную, с точки зрения сбыта, продукцию романтиков, действовал вслепую: в каталоге, среди огромного количества вещей, нет ни Коро, ни Теодора Руссо.

От всемирной выставки 1855 г. до войны 1870 г.

На Всемирной выставке 1855 г., где публика восхищалась Орасом Верне, молодой Поль Дюран-Рюэль был ослеплен Делакруа, но остался холоден к Декану. Его заинтересовали Коро, Курбе, Милле, Йонкинд, Добиньи, Рикар, Мейссонье, Кутюр. Начиная с этой выставки он и задался целью сочетать свою миссию пролагателя новых путей с выгодным ведением своих дел. Еще в 1910 г. он хранил в памяти имена художников, выставлявшихся в 1855-м, особенно пейзажистов и жанристов, считая их более выдающимися мастерами, нежели тех, кто выставлялся в 1910 г. И, однако, сколько среди них начисто забытых имен!

Начиная с 1856 г. операции фирмы Дюран-Рюэль вышли за пределы Франции. Поль начал ездить в Бельгию, Голландию, Англию, Германию, увозя с собой картины для продажи. Отлично отдавая себе отчет в том, какая дистанция отделяет модных живописцев от настоящих художников, он все же старался действовать так, чтобы не спугнуть удачу. В 1862 г. он начал руководить делами фирмы и окончательно возглавил ее в 1865 г., когда умер его отец. Быстро растущий размах операций придал ему смелость. Он хорошо платил. Другие торговцы перепродавали ему лучшие из имевшихся у них полотен. Ему удалось целиком приобрести коллекцию принца Наполеона. До 1870 г. его любимыми художниками, вещи которых он скупал, насколько ему позволяли средства, были Коро, Руссо, Милле, Курбе, Дюпре, Диаз, Добиньи. Их полотна висели у него рядом с акварелями Домье, с акварелями и бронзой Бари.

Чутье Дюран-Рюэля, выработанное им в общении с лучшими художниками своего времени, помогло ему оценить старых мастеров, которых еще не признавали те, кто держался традиционных вкусов эпохи. Еще до того как любители оценили Гойю, Веласкеса, Эль Греко и позднего Рембрандта, Дюран-Рюэль стал покупать вещи этих художников, чем немало способствовал упрочению их популярности.

В последние годы Второй империи наблюдается известное повышение цен. Поль Дюран-Рюэль, с каждым днем все больше убеждаясь в правильности своей позиции, решает расширить закупки. Не располагая необходимым капиталом, он прибегает к помощи англо-левантийского финансиста Эдвардса и под прикрытием его имени устраивает в 1870 г. распродажу своих картин. Распродажа прошла не без успеха, но успех этот не оправдал надежд Поля Дюран-Рюэля. С коммерческой точки зрения, он вступает на скользкую дорожку. Еще в 1866 г. он сразу купил у Теодора Руссо семьдесят его полотен. Это был, вероятно, первый случай, когда один маршан стал монопольным обладателем всей продукции художника. После Дюран-Рюэля той же честолюбивой целью зададутся все крупные маршаны. Однако такая «монополия» — вещь весьма сложная даже в том случае, если художник выбран правильно. Для этого нужно иметь значительный капитал (больший, нежели тот, каким располагал Дюран-Рюэль) и быть готовым, чтобы не потерять все, поддерживать цены на определенном уровне, а на это в один прекрасный день может не хватить сил. Художников Дюран-Рюэль выбирал как нельзя более правильно, и все же стремление к монополии дважды доводило его до разорения. Его вкус помогал ему заглядывать вперед, но делал близоруким в данную минуту. Вначале он ошибался, впоследствии оказывался прав. Это его заслуга, это обеспечивает ему особое место в истории искусства. В 1910 и 1912 гг., не имея больше оснований сомневаться в своем успехе, он с предельной скромностью признал свою былую ошибку. Он объясняет ее своей любовью к подлинно художественным произведениям, которые лишь позднее были поняты любителями. Довод веский, но недостаточный. Ошибочной, как с точки зрения маршана, так и с точки зрения мецената, была самая идея монополии. Монополия влечет за собой коалицию всех конкурентов против монополиста. Рискует, конечно, главным образом он сам, но всякая его неудача отражается и на художнике, которому он покровительствует. Поль Дюран-Рюэль первый и больше чем кто-либо другой помог импрессионистам. Ренуар, Моне, Писсарро не раз с благодарностью вспоминали о нем. Нельзя оспаривать, что Дюран-Рюэль чуть не погубил себя ради них. Но приходится признать и то, что удачи импрессионисты добились лишь тогда, когда несколько отошли от него.

Стремиться к монополии его побуждала отнюдь не алчность. Он был слишком опытен, чтобы не понимать, что, приспосабливаясь к вкусам публики и не противореча им, можно заработать гораздо больше. Когда Дюран-Рюэль говорит, что он руководствовался своими убеждениями — как художественными, так и нравственными, — он совершенно искренен. Начинал он тоже вполне разумно и честно. И только постепенно, дав, вероятно, слишком много воли своему стремлению к господству, пустился в такие предприятия, о которых потом сожалел.

Есть еще одна область, где Дюран-Рюэль также явился первооткрывателем. Он основал два художественных журнала, рассчитывая, что критика поможет ему поддерживать художников, в которых он верил, доказывая это тем, что покупал их картины. Подобные затеи — вещь трудная. Первый такой журнал был создан им в 1869 г. под названием «Revue internationale de l’art et de la curiosité»; руководство им он поручил Эрнесту Федо. Это издание было прервано войной, возобновилось в конце 1871 г. под редакцией Альфреда Сансье, но вскоре прекратилось. Поль Дюран-Рюэль сохранил горькие воспоминания об этой неудаче, в которой он винил Федо и Сансье. К последнему он проникся особенной неприязнью. Обвинения, выдвигаемые им против Сансье в мемуарах, в еще более резкой форме высказаны в «L’art dans les deux mondes» (28 февраля 1891 г.). Не следует, однако, забывать, что Сансье — автор двух работ, принадлежащих к числу лучших тогдашних трудов по искусству, и что Дюран-Рюэль в свое время почел за честь выступить в роли соиздателя этих произведений. Мы имеем в виду «Воспоминания о Теодоре Руссо» (1872) и «Этюд о Жорже Мишеле» (1873).

В 1890 г., когда его идеи восторжествовали, а состояние окончательно упрочилось, Поль Дюран-Рюэль осуществил аналогичную, но, разумеется, более успешную попытку в том же роде, хотя и второй основанный им журнал оказался не слишком жизнеспособен. Этот еженедельник назывался «L’art dans les Deux Mondes» и выходил с 22 ноября 1890 г. по 2 мая 1891 г. В то время Дюран-Рюэль поддерживал группу художников с большим будущим, и статьи о Ренуаре, Дега, Писсарро, Сислее, Моне, Сёра имели немаловажное значение. Напротив, в 1869–1870 гг. «Revue Internationale» занимались художниками отнюдь не единого направления — Юз, Руссо, Овербеком. Редакция стремилась тогда не столько воспитывать вкус публики с помощью новой системы критики, сколько публиковать объявления о распродажах и сведения о коллекциях. Остается лишь сожалеть, что критики из кафе Гербуа — Золя, Дюранти, Кастаньяри, Бюрти, Дюре не завязали тогда отношений с Дюран-Рюэлем: без их участия критика «Revue Internationale» оказалась нерешительной. Эрнест Федо, формулировавший программу журнала, винил во всем сюжетность и анекдотичность в искусстве. Альфред Сансье атаковал официальный Салон. Конечно, это было необходимо, но отнюдь не достаточно, — Бодлер и Торе уже заглядывали глубже и шли дальше; все это имело целью привить публике передовые вкусы 1830 г., но был уже 1870 г., и рождался импрессионизм.

Здесь мы подходим к одной из самых сложных особенностей художественного мировоззрения Поля Дюран-Рюэля. Вера его в импрессионистов привела к тому, что он потерял своих клиентов сразу после 1870 г., то есть в тот момент, когда успех в битве, которую он вел за школу 1830 г., полностью был на его стороне. В 1886 г., когда наконец определился успех импрессионистов, Дюран-Рюэль был окончательно разорен. В 1912 г. он с глубокой грустью вспоминает обо всех этих превратностях. Эта грусть подкрепляется убеждением в том, что хотя импрессионисты и заслуживают весьма почетного места в истории искусства, подлинно великими мастерами нового искусства в период с 1830 г. по 1870 г. были все-таки основные представители романтизма и реализма. Это убеждение плохо согласуется с той верой в новых мастеров, прежде всего в Моне и Писсарро, какою Дюран-Рюэль проникся с 1870 г., но легко объясняется неумением критики оправдать импрессионистское искусство. В самом деле, нередко на выставках Дюран-Рюэля, рекламировавших импрессионистов, появлялись образцы более традиционной живописи. За этот кажущийся эклектизм его позднее упрекал Моне, но человек, бросающий подобные упреки, недостаточно считается с положением торговца: тот должен либо продавать, либо очистить место для конкурентов. Следует признать, что деятельность Дюран-Рюэля отличалась такой смелостью, упорством и размахом, что было бы просто несправедливо требовать от него большего. Его гениальная интуиция помогла ему оценить импрессионистов, но понять разумом их художественное совершенство он, конечно, не мог. Отсюда известная ограниченность его вкуса: Сезанн, Гоген, Ван Гог остались вне крута его симпатий.

Импрессионизм, на взгляд Дюран-Рюэля, был удачливым продолжателем школы 1830 г. Это, бесспорно, один из аспектов импрессионизма, но не в этом заключается его сущность и его величие.

Вера в успех импрессионистов в 1873 г.

Перед самой войной 1870 г. Поль Дюран-Рюэль вновь расширил свою галерею, переведя ее с улицы де ла Пе на улицу Лаффитт, где она и помещалась до 1924 г. Когда разразилась война, он переправил свои картины и картины своих друзей в Лондон, где открыл галерею и с успехом устроил несколько выставок. Вслед за тем он проделал то же самое в Брюсселе. Значительное повышение цен, последовавшее за войной и Коммуной и существенно отразившееся на делах художников, побудило его по возвращении в Париж «покупать еще больше, чем раньше, и в масштабах, не оправданных конъюнктурой». Он сосредоточил свое внимание на школе 1830 г., скупая все ее работы, какие только можно было найти на рынке. Он целиком приобрел коллекции Гаве и Сансье. Коро продал ему много полотен, ставших впоследствии знаменитыми. Милле стал работать только на него. Письма Жюля Дюпре, написанные в 1871 г., во время войны, доказывают, что он тоже работал в основном на Дюран-Рюэля, к которому был очень привязан. Курбе поручил ему продажу всех своих картин. Добиньи, Диаз, Зием сбыли ему значительную часть своей продукции. Ван Марке заключил с ним контракт. Снабжали его картинами и любители всех рангов и положений — от адмирала до адвоката, от депутата до позолотчика.

Принципы, которыми Дюран-Рюэль руководствовался в своих покупках, сформулированы в «Revue internationale de l’art et de la curiosité» за декабрь 1869 г.: «Настоящий торговец картинами должен быть также любителем и знатоком, готовым поступиться очевидной сегодняшней выгодой ради своих художественных склонностей и предпочитающим не объединяться со спекулянтами, а бороться с ними». Далее Поль Дюран-Рюэль приводил в пример своего отца, пропагандиста творчества Декана, Делакруа, Дюпре, Теодора Руссо. Он заявлял о своем намерении сыграть аналогичную роль в отношении художников будущего, то есть тех, кому «Revue» уделяет внимание в связи с Салоном 1870 г. Журнал высоко оценивал устремления молодых художников и подчеркивал художественную значимость Писсарро, Дега, Мане, равно как и Моне, хотя последний и не был допущен в Салон.

Таким образом, Поль Дюран-Рюэль, издатель «Revue», был уже готов оценить Писсарро, Моне и Дега. В Лондоне Добиньи познакомил его с Моне. В январе 1871 г. Писсарро принес Дюран-Рюэлю одну из своих картин, и тот попросил принести другие, из которых оставил у себя две.

На выставках, устраиваемых Дюран-Рюэлем в Лондоне до 1873 г., полотна молодых художников соседствовали с работами романтиков и реалистов. В 1870 г. он выставил одно полотно Клода Моне и два Писсарро. В 1871 г. — одно полотно Мане, два Моне, два Писсарро, два Сислея, одно Дега и одно Ренуара. В том же году на Всемирную выставку в Лондоне он посылает по две работы Моне и Писсарро, не считая многих картин французских романтиков и реалистов.

В 1872 г. он развивает еще более бурную деятельность. На первой выставке этого года он показывает семь Мане и трех Писсарро (!); на второй — шесть Мане, двух Дега, двух Моне, четырех Писсарро, четырех Сислеев.

Если до своего возвращения в Париж из Лондона Дюран-Рюэль имел возможность выставить лишь одну вещь Мане — «Женщину в розовом», то в 1872 г. он в два приема выставляет целых тринадцать его произведений. В декабре 1871 г. Дюран-Рюэль купил две его вещи у Альфреда Стевенса, а затем посетил мастерскую Мане и купил все, что там было, — двадцать три картины, в их числе самые знаменитые работы художника. Вскоре после этого он приобрел у Мане еще с полдюжины полотен.

Этот героический период деятельности Дюран-Рюэля отражен в каталоге его галереи. Судя по дате, которою помечено предисловие Армана Сильвестра, каталог должен был выйти в свет в январе 1873 г. Экземпляры его теперь довольно редки, потому что фактически он так и не поступил в продажу. Каталог содержит триста отлично выполненных офортов. Делакруа представлен в нем тридцатью одной вещью, большинство из которых — известные работы художника: «Смерть Сарданапала», «Танжерские одержимые», «Четыре времени года», «Охота на льва», «Лошади, выходящие из воды», «Игроки в шахматы», «Лошади, бьющиеся в стойле» и т. д. Коро представлен тридцатью шестью полотнами, в том числе «Туалетом», «Танцем нимф», «Макбетом», «Пожаром Содома» и др.; Милле — сорока тремя, в том числе «Вечерней молитвой», «Сеятелем», «Вязальщиками снопов», «Пастухом, ведущим стадо домой» и т. д.; Теодор Руссо — тридцатью шестью, в том числе «Видом на Апремонские долины», «Зимним лесом», «Дубами у болота» и т. д.; Курбе — одиннадцатью картинами, в том числе пейзажами и «Купальщицей»; Давид — «Смертью Марата»; Бари, Декан, Диаз, Дюпре, Жерико, Тройон, ван Марке, Зием, Пюви де Шаванн — многими картинами; Жорж Мишель — пятьюдесятью полотнами. Искусство прошлого представлено двумя вещами Гойи, одной — Франса Хальса и одной — ван Гойена. Искусство будущего тоже не обойдено: в каталоге фигурируют семь вещей Мане (в том числе «Гитарист», «Ребенок со шпагой», «Мертвый тореадор», «Булонский порт»), четыре — Моне (в том числе три вида Голландии), шесть — Писсарро (виды Понтуаза и Лувесьена), три — Сислея («Берега реки») и, наконец, две — Дега («Перед скачками» и «Балерины на репетиции»).

Предисловие Армана Сильвестра, отражая взгляды издателя, проникнуто уверенностью в конечной победе молодых художников: «Эти попытки представлены непосредственно публике, которая сама создает репутации, хотя может показаться, что она принимает их готовыми, и которая не преминет в один прекрасный день отвернуться от тех, кто угождает ее вкусам, и пойдет за теми, кто стремится повести ее за собой». По мнению Сильвестра, основателем новой школы является Делакруа. Критик превозносит его за целеустремленность, напоминающую «эпоху Возрождения, сходство которой с нашим временем бросается в глаза во всех областях идейной жизни». Он считает Коро, Милле, Руссо, Дюпре, Диаза, Курбе крупнейшими мастерами современного пейзажа. Он понимает, что «подлинного стиля… часто добивается тот, кто меньше всего к этому стремится. Это заставляет нас вспомнить о группе художников, наших современников в точном смысле слова, поскольку все они молоды. Для того чтобы поместить многочисленные репродукции их работ в этом издании, освященном столь славными именами, нужна была известная смелость. Однако, в конечном счете, эта смелость вполне оправданна, и человек, проявивший ее, заслуживает, чтобы потомство чтило в нем того, кто сумел издалека разглядеть и приветствовать великую надежду современного искусства». «Час торжества этих новых пришельцев недалек, и прежде всего потому, что картины их написаны в смеющейся гамме». Что касается Мане, то «публике пора перестать удивляться и — с восторгом или с возмущением — принять этого художника… В конце концов, все отлично понимают, что он вышел победителем из этой борьбы. О нем еще можно спорить, но ему уже нельзя только удивляться».

Под предисловием стоит и дата — 1873 г., хотя читатель, вероятно, думал увидеть 1893 г. Дело в том, что публике, к которой с такой уверенностью обращался Арман Сильвестр, потребовалось двадцать лет, прежде чем она перестала удивляться.

Моне, Писсарро, Сислей и Ренуар до 1873 г.

Жизнь и творчество Моне, Писсарро, Сислея и Ренуара до их знакомства с Дюран-Рюэлем представляют такой интерес, что мы считаем себя вправе на мгновение вернуться назад.

Клод Моне (род. в Париже в 1840 г.) еще на пятнадцатом году жизни познакомился в Гавре с Буденом. На него оказал влияние Йонкинд, он знал Тройона, восхищался Добиньи и Коро, встречался с Писсарро в академии Сюиса (так звали ее владельца). Однако, лишь отбыв в 1862 г. воинскую повинность, он смог начать регулярные занятия живописью в Париже, в мастерской Глейра. В 1863 г. он впервые испытал влияние Мане, в этом же году он посылает натюрморт с цветами на выставку в Руане. У Глейра, чью мастерскую он посещал вплоть до ее закрытия, Моне встречается с Ренуаром, Сислеем и Базилем. Последний считает, что Моне уже довольно силен в пейзаже. Начиная с этого времени любовь Моне к природе не знает границ: «Сент-Андресс, — пишет он, — восхитителен, я каждый день открываю здесь все новые красоты. Я прямо с ума схожу от желания все это написать… Честное слово, чертовски трудно написать вещь, законченную во всех отношениях!» 14 октября 1863 г. он посылает Базилю полотно, «целиком написанное с натуры».

В 1865 г. Моне живет с Базилем в Париже, а с апреля по август — в Шайи, где пишет свой «Завтрак на траве». Он выставляется в Салоне и сразу же добивается успеха. Поль Манц пишет в «Gazette des Beaux-Arts» о гармоничности картины, об умении художника чувствовать валеры, о захватывающем впечатлении, которое производит полотно в целом. Пигаль утверждает, что Моне — «самый оригинальный и искусный маринист… Вчера еще безвестный, он сразу сделал себе имя». Курбе до такой степени заинтересовался исканиями Моне, что готов помочь ему материально.

В 1866 г. Моне живет в Виль-д’Авре и в Гавре. Он выставляет в Салоне «Камиллу» (ныне в Бременском музее) и, по словам Базиля, добивается «сногсшибательного успеха». «Картины его и Курбе — это лучшее, что есть на выставке». Интересно отметить, что Базиль не говорит о Мане. В знаменитой борьбе за Мане, которую ведет в это время Золя, последний не забывает и Моне. Он находит в нем «энергию и правдивость. Вот настоящий человек, настоящий темперамент!» Торе-Бюрже превозносит «Камиллу» — «бессмертное, щедрое полотно». Кастаньяри упоминает Моне в числе «натуралистов», идущих на штурм будущего. В том же году Моне впервые пишет вид Парижа — «Сен-Жермен л’Оксерруа» (Берлинский музей), выполненный мелкими и стремительными мазками, которые напоминают сверкающие пятнышки света. Цвет еще плотен, ему недостает прозрачности, тени синие, но функция их та же, что и у черных теней. Моне изобрел мазок, как бы пронизанный солнцем, прежде чем воссоздать с помощью цвета эффект света.

Рост успеха Моне слегка приостановился в 1867 г. В этом году в Салон принимают лишь одну из работ, представленных художником. Такую суровость нетрудно объяснить: вещи, которые Моне посылал туда раньше, не выходили за рамки реализма à la Курбе, хотя и были менее основательными и строгими, более нервными и динамичными. А вот «Женщины в саду», отвергнутые Салоном 1867 г. (ныне в Лувре), уже свидетельствуют о новых исканиях: светлые тона, легкость теней, лишенные рельефа силуэты, отказ от «крепкой формы», наконец, свобода мазка. Естественно, что художники — члены жюри, отдавая себе отчет, какую опасность представляют для всех них подобные тенденции, отнеслись к ним со всей строгостью. Тем временем материальные условия жизни Моне все время ухудшались. Стремясь помочь ему, Базиль покупает его «Женщин в саду». Но у Моне начинают болеть глаза, и врач запрещает ему работать на воздухе. Несмотря на все эти невзгоды, он сохраняет свою былую энергию, и к 25 июля у него готово по крайней мере двадцать полотен. Выставка показывает ему, что звезда Курбе начинает закатываться, а Мане, напротив, все больше входит в моду. Базиль подумывает о выставке «независимых» художников, выбранных среди тех, кто не допущен в Салон; в этой выставке должны участвовать Курбе, Коро, Добиньи, Диаз и другие, но главное место на ней будет отведено Моне. Из-за отсутствия денег проект осуществить не удается. Следует отметить, что той же идеей, устраивая в 1874 г. свою первую выставку, руководствовались и те, кто вслед за Моне были прозваны «импрессионистами». Базиль погиб во время войны.

В 1868 г. Моне женится на Камилле, у них родится ребенок. Но нужда становится все более безысходной. Моне в таком отчаянии, что временами подумывает о самоубийстве. Последние месяцы года приносят ему, однако, некоторую передышку благодаря помощи одного гаврского мецената. Но Салон снова выставляет только одну из представленных им картин, и к тому же это полотно разочаровывает его друзей. Захари Астрюк не скрывает, что ожидал большего от столь оригинального художника, как Моне, который на все накладывает свой, особенный отпечаток. Несмотря на свежий и красивый цвет, картина кажется ему написанной наспех, нескомпонованной и бессодержательной. Начинается зубоскальство. «Господину Моне было четыре с половиной года, когда он писал эту картину» («Journal Amusant», 30 мая 1868 г.). В Гавре, где Моне встречает Курбе и Александра Дюма-отца, он постепенно приходит в себя. Он пишет: «В Париже даже очень сильный человек слишком поглощен всем, что он видит и слышит, тогда как все, что я делаю здесь, хорошо уже тем, что ни на кого не похоже: это просто впечатления, которые я получил и пережил сам. Чем дальше я двигаюсь, тем больше сожалею, что умею так мало. Это больше всего угнетает меня». Трудно более четко выразить его концепцию. Основываться на личном впечатлении, отметая все заученные правила, — вот его программа. Эта программа реализована уже в «Аржантей-на-Сене» (Художественный институт в Чикаго), где рефлексы реки определяют весь стиль картины, преображают даже фигуру женщины. В то же время прозрачные тона излучают свет.

1869 г. — время безысходной нужды, самой отчаянной нищеты. В августе, находясь в Сен-Мишеле около Буживаля, Моне с женой питаются хлебом, который приносит им Ренуар. Весну художник проводит в окрестностях Гавра, октябрь — в Этрета. Ему не на что купить красок, он падает духом и решает отказаться от мечтаний о славе, но не перестает бороться. 25 сентября он пишет: «Положение отчаянное. Продал натюрморт и получил возможность немного поработать. Но, как всегда, вынужден был остановиться — нет красок… Один я ничего не сделал в этом году. Из-за этого я зол на всех, я завидую, киплю, беснуюсь. Если бы только я мог работать, все пошло бы на лад». В Салон его не допускают, имя его замалчивают.

1870 г. Салон снова отверг Моне, но Кастаньяри и Теодор Верон выступили с протестом против этого решения. Арсен Уссей не побоялся заявить, что Моне выше Мане. После объявления войны Моне уезжает в Голландию и в Лондон. Вскоре он продает одну свою картину Добиньи, несколько других — Дюран-Рюэлю. В 1871 г., получив возможность беспрепятственно работать, он возвращается из Голландии и поселяется в Аржантее.

Наблюдая рефлексы на воде, он работает над разложением и восстановлением тонов; манера его видоизменяется. Это уже окончательно сформировавшийся стиль импрессионистского периода: эффект света полон и безупречен. В 1872 г. он пишет новые виды Голландии, Аржантея, Руана и Ветея, которые представляют собой настоящие шедевры. Их значение подчеркнул Дюран-Рюэль, репродуцировав в каталоге своей галереи.

Камилл Писсарро родился на десять лет раньше Моне, в 1830 г., в Сен-Тома на Антильских островах. Отец его был еврей. Окончив коллеж в Пасси, директор которого был художником-дилетантом, Камилл в 1847 г. возвращается в Сен-Тома, где до 1852 г. служит в коммерческих предприятиях своего отца. В это время он знакомится с датским художником Фрицем Мельби, с которым без спросу уезжает в Каракас (Венесуэла), решив посвятить себя живописи. В 1854 г. он возвращается в Сен-Тома, но уже в 1855 г. оказывается в Париже, где успевает перед самым закрытием Всемирной выставки побывать на ней и познакомиться с картинами Коро, которые приводят его в восторг. В этот период он встречается с братом Фрица Мельби Антоном, который откроет ему впоследствии доступ в Салон.

До 1856 г. Писсарро, хотя и живет в Париже, продолжает писать виды Антильских островов в своем раннем романтическом и ориенталистском стиле. Однако мало-помалу он убеждается, что окрестности Парижа представляют столь же богатый материал для живописи, как и далекие Антилы. Это открытие позволяет ему тут же заинтересоваться тем, что составит главную особенность его будущего стиля — построением перспективного пространства.

В 1857 г. он учится в академии Сюиса, где знакомится с Клодом Моне, в 1858 г. живет в Монморанси. Его стиль, весьма напоминающий Коро, не свободен еще от известного педантизма, наводящего на мысль о Дюссельдорфской школе, к которой принадлежал Антон Мельби. Именно как ученик последнего Писсарро в 1859 г. впервые выставляется в Салоне. Через два года его туда уже не допустят; и объясняется это тем, что за истекшее время его работы перестали быть только картинами в стиле Коро.

В 1861 г. контрасты света и тени становятся у Писсарро особенно резкими, контуры изображаемых предметов — изломанными и нервными. Так же как это несколько позднее будет с Сезанном, Писсарро, отходя от Коро, движется не к импрессионизму, а к некоему символистскому экспрессионизму, к скупой манере выражения, интенсивности цвета, которые уже предвещают Ван Гога. Стоит ли удивляться, что жюри Салона 1861 г. все это, естественно, казалось диким. Писсарро, которого и в Салоне 1863 г. постигла та же участь, что в 1861 г., вознаградил себя тем, что выставил три пейзажа в «Салоне отвергнутых», где Кастаньяри отметил его как подражателя Коро. Писсарро поселяется в Ла-Варенн-Сент-Илер и часто наезжает в Париж. Он пристально следит за успехами Мане, встречается с Сезанном. В своих работах он всецело поглощен вопросами устойчивого построения и живописного контраста, хотя ему не всегда удается гармонически примирить две эти задачи.

В 1864, 1865 и 1866 гг. его допускают в Салон. В 1864 г. он выполняет свой первый офорт. В 1865 г. он посещает кафе Гербуа, где царит Мане, но большую часть времени все-таки проводит за пределами Парижа. В том же году он выставляет свой первый шедевр — «Берега Марны в Шенневьере», в котором достигнута полная устойчивость построения при отсутствии какого-либо намека на педантизм. Перспектива создается контрастами цветных планов, а не линиями. Живописный эффект достигается исключительно за счет гениального построения строгой композиции. Пользуясь по примеру Курбе шпателем, Писсарро получает возможность сообщать ценность самой живописной материи.

В 1866 г. Золя впервые выдвигает его на первый план: «Господин Писсарро неизвестен, о нем, конечно, никто не будет говорить… Вам следует знать, что Вы никому не понравитесь, что Вашу картину сочтут слишком обнаженной, слишком черной… Строгая и серьезная живопись, предельное стремление к правде и точности, непреклонная и сильная воля — э, да Вы великий искатель, сударь, Вы художник, которого я люблю».

В том же году Писсарро поселяется в Понтуазе, где на него производят огромное впечатление холмы Эрмитажа, те самые холмы, на которые сегодня немыслимо смотреть иначе, как глазами Писсарро, — приземистые, одинокие, молчаливые, пожалуй, даже таинственные. В 1867 г. они вдохновляют его на создание ряда шедевров, в которых объемность форм не имеет ничего общего с абстрактной рельефностью и сливается со всей массой атмосферы. Два из них допускаются в Салон 1868 г., где их по достоинству оценивает Кастаньяри; еще один — в Салон 1869 г.

В 1869 г. Писсарро, как и Моне, начинает интересоваться рефлексами на воде и связанным с ними движением света. Он по-прежнему подчиняет эти компоненты заранее обдуманной композиции, но уже менее энергично добивается эффекта перспективы. Наконец, он вырабатывает как бы скользящий мазок. Импрессионистский стиль начинает приобретать ту форму, которая будет развиваться вплоть до 1880 г. Изменяется даже размер картин Писсарро: он уменьшает их для того, чтобы усилить эффект света и тени и сконцентрировать внимание зрителя. Благодаря этому картина утрачивает декоративный или повествовательный характер.

Полотна Писсарро, выставленные в Салоне 1870 г., позволяют Теодору Дюре дать характеристику искусству Писсарро: этот художник начал с пейзажей, лишенных света и блеска, но непрерывно прогрессировал и становился сильнее. В его лице зритель имеет дело с реалистом, который не подгоняет природу к своим целям, который «пишет пейзаж, а не картину» и «сообщает самому незначительному из своих полотен такую жизненность, что, глядя на обыденную сцену, написанную им, например, на шоссе, окаймленное молодыми вязами, на дом под деревьями, мы мало-помалу проникаемся той же грустью, какую, должно быть, испытывал сам художник, наблюдая эту сцену в натуре». Со своей стороны, Кастаньяри отмечает, что Писсарро «достигает более общего эффекта», нежели остальные реалисты.

Таким образом, до 1870 г. Писсарро эволюционировал медленнее и спокойнее, чем Моне. В отличие от последнего, он не порывает резко с традицией. Он идет по пути реформ, привнося в традиционную технику новые тенденции: восстановленный тон, единство стиля, выходящее за рамки простого воспроизведения реальности, зрительное впечатление, очищенное от каких бы то ни было академических предрассудков. Эволюционирует он медленно, но безостановочно и начиная с 1870 г. доказывает, что умеет соединить стремление к основательности и величавости с изощренностью и тонкостью новых поисков, добиваясь безупречного и нерасторжимого синтеза всех этих элементов. Именно из-за этой медленности эволюции Писсарро, в отличие от Моне, не закрыл себе доступ в Салон, за исключением Салона 1863 г., и понемногу завоевал признание некоторых любителей. Ей же он обязан и тем, что до 1870 г. не знал жестокой нужды и отчаяния. Зато из-за нее же он никогда не ослеплял публику, не приобретал скандальной известности и не добивался такого оглушительного, хоть и непостоянного успеха, как Моне.

Война вынудила переселиться в Лондон и Писсарро, где он прожил до июня 1871 г. 22 февраля 1871 г. Э. Бельяр сообщает ему о друзьях — о Мане, Золя, Гийме, Гийомене, Томсоне, Дюранти, Сезанне, Дега. Теодор Дюре в письме от 30 мая сообщает ему об отчаянном положении Парижа в дни Коммуны, и Писсарро отвечает ему из Лондона: «Здесь я не останусь. Только за границей чувствуешь, как прекрасна, величественна и гостеприимна Франция. Здесь все по-другому! Встречаешь только презрение, равнодушие, даже грубость: среди коллег царят лишь самая эгоистическая зависть и обиды. Если не считать того, что Дюран-Рюэль купил у меня две небольшие картины, мои работы никого, ровным счетом никого здесь не привлекают; впрочем, со мной это бывает везде… Может быть, скоро я буду в Лувесьене, там я потерял все — из полутора тысяч полотен у меня осталось штук сорок. На кой черт они понадобились этим воякам?» 16 июля Дюре поздравляет Писсарро по поводу «Эффекта снега», выставленного художником у Дюран-Рюэля.

Как признавался сам Писсарро, в 1870–1871 гг., во время пребывания в Англии, он работал мало. Часто утверждают, будто он испытал там влияние Тернера, однако следов этого не видно. В лучшем случае можно допустить, что он видел в Англии эскизы Констебла, которые научили его еще большей смелости мазка и контраста тонов.

Из Лувесьена, где Писсарро живет до апреля 1872 г., он опять переезжает в Понтуаз. В этом, 1872 г. он дальше разрабатывает свой эскизный стиль, совершенствует валеры тонов и все более сужает мотив, который сводится у него в конце концов к привычному виду сельского дома и нескольких деревьев. Начиная с 1872 г. все элементы формы, цвета и мотива, замысла и техники достигают у Писсарро гармоничного совершенства, которое характеризует его импрессионистский стиль.

Как уже сказано, мы располагаем весьма скудными сведениями об Альфреде Сислее, хотя нам известно множество его картин. Среди импрессионистов он был одной из самых крупных фигур, однако понимали его гораздо хуже, чем любого из них.

Сислей родился в 1839 г. в Париже. Родители его были англичане. Начиная с 1857 г., когда Сислей служит в одной лондонской торговой фирме, он постепенно начинает все больше интересоваться литературой и живописью. В это время он изучает Шекспира, а также Тернера и Констебла. В 1862 г. в мастерской Глейра он знакомится с Моне, Ренуаром и Базилем. На Пасху 1863 г. он едет с ними в Шайи, в окрестности Фонтенбло. Наиболее сильно влияют на него в тот период Коро и Курбе. В 1865 г. вместе с Моне, Ренуаром, Базилем и другими он посещает салон Лежона. Написанная им в 1865 г. картина «Каштановая аллея в Сель-Сен-Клу», которая хранится ныне в Пти Пале, доказывает, что Сислей уже тогда отлично владел теми техническими приемами, какие были свойственны Курбе и Добиньи. Она была выставлена в Салоне 1866 г., где ее не заметил никто — ни Золя, ни Торе, ни Кастаньяри. В марте 1866 г. мы застаем Сислея в Марлот, куда к нему приезжает Ренуар. В июле 1867 г. он живет в Онфлере, где Базиль пишет его портрет. В том же году он допущен в Салон как ученик Коро.

Одна из написанных Сислеем в 1870 г. работ, находящаяся сейчас в коллекции Оскара Рейнхарта в Винтертуре и изображающая порт и корабли, представляет собой шедевр стиля, не менее законченного, чем стиль Моне или Писсарро. Как и они, Сислей умеет запечатлеть мотив в атмосфере, восстановить тон, передать динамику жизни в малейшей детали. В общем движении Сислей выражает свою индивидуальность изяществом, нежностью колорита, ясностью видения, задушевностью. Ближе всего он стоит к Коро, и роднит их сходство не живописных элементов, а душ.

В 1871 г. Дюран-Рюэль впервые выставляет в Лондоне две картины Сислея. В 1872 г. Сислей создает ряд шедевров, которые не уступают его позднейшим работам, хоть и не превосходят их. И место, которое отводится ему в 1873 г. в каталоге галереи Дюран-Рюэля, свидетельствует, что он добился признания.

Огюста Ренуара Дюран-Рюэль оценил позже, чем Моне, Писсарро и Сислея. «Revue Internationale» обходит его имя молчанием. На лондонских выставках Дюран-Рюэля экспонируется лишь одна его картина — «Мост Искусств», в 1871 г. Ни одна из его работ не репродуцируется в каталоге 1873 г., хотя Ренуар уже создал к этому времени некоторые свои шедевры как в области фигурных изображений, так и в пейзаже, и стиль его в отдельных случаях не менее импрессионистский, чем у Моне или Писсарро. Вероятно, оценить новые тенденции в трактовке человеческой фигуры было сначала труднее, чем в пейзаже, где начиная с 1830 г. по традиции царила несколько большая свобода, чем в остальных жанрах. Впрочем, впоследствии Дюран-Рюэль, слишком поздно понявший Ренуара, полностью загладит свою ошибку: его отношение к нему до самой смерти художника останется более внимательным, дружеским и любовным, чем к кому-либо из коллег Ренуара.

Ренуар родился в 1841 г. в Лиможе. Отец его был портной и переехал с семьей в Париж, когда мальчику шел пятый год. С 1854 г. Ренуар занимается росписью по фарфору, затем расписывает ткани для занавесей. С 1862 по 1864 г. он учится в Школе изящных искусств. Одновременно, в 1863 г., он посещает академию Глейра и на Пасху едет в Шайи, под Фонтенбло, где вместе со своими однокашниками Моне, Базилем и Сислеем пишет этюды с натуры.

В Салоне 1864 г. выставляется его академическая композиция «Эсмеральда», которую он впоследствии уничтожил. В 1865 г. в Салон принимают один его портрет и «Летний вечер».

В 1866 г. Ренуар представляет в Салон две картины: во‑первых, пейзаж с двумя фигурами, которым он очень дорожил; во‑вторых, вид Марлот, выполненный за две недели и казавшийся самому художнику лишь «наброском». Второе полотно было принято, первое отклонено. Коро, Добиньи и еще четыре члена жюри настаивали на том, чтобы принять пейзаж, но возобладала противоположная точка зрения. Добиньи это рассердило: «Мы сделали все, что могли, чтобы помешать этому. Но чего можно было ожидать — нас было всего шесть против всех остальных. Скажите Вашему другу, чтобы он не падал духом: его картина отличается большими достоинствами; ему следует подать петицию и потребовать „выставки отвергнутых“». Однако восстановления «Салона отвергнутых» потребовал не Ренуар, а Сезанн и, кстати говоря, безуспешно.

В том же году Ренуар снимает комнату с полным пансионом в семье своего товарища Жюля Лекёра. Сестра последнего в письме от 29 марта 1866 г. оставила нам любопытную характеристику художника: «Когда этому бедному малому нечего делать, он напоминает собой тело без души. Сейчас он не знает, чем заняться, потому что закончил свои картины для выставки. Позавчера Жюль почти уговорил его ехать с ним, но он решил немного обождать и закончить портрет мамы, а их приятель Сислей тем временем подыщет им там жилье. Сислей, теперь уже уехавший, осаждал его с одной стороны, Жюль — с другой, но вчера утром он заявил, что пришел работать и никуда не поедет. Сегодня утром он все еще уверял, что остается, но потом отправился провожать Жюля на вокзал и в последнюю минуту решил ехать. Багажа он с собой не захватил, поэтому ему придется вернуться за своими вещами. Я уверена, сейчас он сетует на себя за то, что поддался на уговоры».

В Марлот Ренуар берется за свою большую прекрасную картину «Харчевня матушки Антони» (ныне в Стокгольмском музее) и зачитывается статьями Золя о Салоне.

Весной 1867 г. он вместе с Моне работает над видами Парижа и одновременно с этим пишет надуманную академическую картину «Диана-охотница» (ныне в собрании одного американского коллекционера); эта вещь предназначалась для Салона, но не была туда принята. Осенью Ренуар находит приют в мастерской Базиля, где позже к нему присоединится Моне. Базиль помогает ему завязать отношения с Эдмоном Метром, которые Ренуар будет поддерживать и после 1871 г.

В 1868 г. он расписывает плафон в особняке князя Бибееко. Его картину «Лиза» (ныне музей в Эссене), написанную годом ранее, принимают в Салон.

На этот раз критику проняло. Захари Астрюк, заявив, что Ренуар равен Мане и Моне, хвалит его за продуманность эффектов, утонченность гаммы, единство и ясность впечатления. По его мнению, творчество Ренуара обличает в нем художника будущего, человека, умеющего остро подмечать живописное. «Лиза» — это дочь народа, подлинная парижанка.

Торе-Бюрже превозносит естественность и правдивость «Лизы», а также точность рефлексов, окутывающих фигуру. Кастаньяри возражает тем, кто вслед за нападками на Базиля и даже на Мане чернит теперь «Лизу», и, в свою очередь, с похвалой отзывается об этом смелом опыте Ренуара, опыте, который будет оценен знатоками.

В 1869 г. Ренуар выставляет в Салоне этюд «Летом». В августе он мирно живет с Лизой у своих родителей в Виль-д’Авре. Хотя у него не хватает денег на то, чтобы купить себе необходимый ассортимент красок, он не унывает и радуется жизни: в октябре он наслаждается виноградом, который прислал ему Базиль. Он присматривает за мастерской Базиля в Батиньоле; как уже было сказано, он навещает Моне в Сен-Мишеле, под Буживалем, и носит ему хлеб. «Лиза» и портрет Сислея выставлены у Шарпантье. Ренуар продает с аукциона свою «Женщину в белом». В обществе Моне и под его влиянием он пишет «Купанье в Гренуйер» («Лягушатник»), существующее в двух вариантах, первый из которых находится у г-на Оскара Рейнхарта в Винтертуре, а второй в Стокгольмском музее. Это два шедевра полностью импрессионистского стиля.

В 1870 г. Салон принимает «Купальщицу» (Музей в Базеле) и «Алжирскую женщину», находящуюся ныне в коллекции Честера Дейла в Нью-Йорке. Арсен Уссей заявляет, что Моне и Ренуар превосходят Мане и как мастера стоят на уровне Курбе. Их школа, утверждает он, стремится не к «искусству для искусства», а к «натуре для натуры». Рано или поздно их вещи будут висеть в Люксембургском музее. Их еще не понимают французы, слишком приверженные к традиции, но их уже оценили испанцы и англичане.

В августе, когда разражается война, Ренуар протестует против решения пойти добровольцем, которое счел своим долгом принять Базиль и которое оказалось для него роковым. Правда, вскоре он оказывается в 10-м конноегерском полку, стоящем в Бордо, но военная служба занимает его меньше всего: он пишет портреты своего капитана Дарра, а также г-жи Дарра, которые находятся теперь в Дрезденском музее и в собрании Льюисона в Нью-Йорке.

Возвратившись в Париж, где во время Коммуны он живет на улице дю Драгой, Ренуар находится то в столице, то в Версале. Он пишет портреты г-жи Метр и г-жи Анрио. Дюре помогает ему деньгами. Он создает программную картину, в которой объединяет Веласкеса, Мане и японцев. Его часто встречают в Сель-Сен-Клу и в Буживале.

В 1872 г. он знакомится с Клаписсонами. Салон отказывается принять его «Парижанок в костюмах алжирских женщин» (коллекция А. Мацукаты в Токио). В том же году он пишет «Понт неф» (коллекция Маршалла Филда в НьюЙорке). Эти картины позволяют нам составить себе ясное представление о стиле Ренуара в этот период: первая из них — подражание Делакруа, Курбе и Диазу, лишенная единства, несмотря на отдельные второстепенные живописные находки; вторая — подлинный шедевр зрелого импрессионизма, полотно, полное жизни и правды и в то же время приподнятости, которую сообщает ему красота света. Это вещь, в которой достигнуто безупречное единство техники и вдохновения и которой придают грандиозность широта и глубина пространства.

В каталоге галереи Дюран-Рюэля фигурируют репродукции с двух картин Дега. Он начинает как реалист, но его любовь к линии, делающая его единственным подлинным продолжателем Энгра, мешает ему безоговорочно разделить вкусы импрессионистов. Небезынтересно напомнить, что 5 декабря 1872 г. Дега заявляет, что стремится к «энергии и фактуре Бугро, к упорядоченности целого в стиле Пуссена и позднего Коро». Но уже 8 августа 1873 г. он «подумывает, не отправиться ли ему в Руан пешком, по берегам Сены, а часть пути проделать на лодке… изучая валеры, извивы дорог на небольших холмах». Как ни иронично звучит это письмо, картины Дега доказывают, что импрессионисты в это время хотели обновить свое видение мира.

В тот же период под влиянием Писсарро, одну из картин которого он даже копирует, чтобы овладеть его техникой, Сезанн отказывается от своей романтической манеры.

Что касается Мане, то достаточно вспомнить его «Скачки в Лоншане» (Художественный институт в Чикаго), чтобы увидеть, как он постепенно движется к импрессионизму. Цвет Моне безусловно облегчил ему передачу света, но он сам принял слишком большое участие в выработке импрессионистской концепции, чтобы радикально изменить свой стиль под чьим бы то ни было внешним влиянием.

Одним словом, в 1873 г. группа выступает в полном составе. Она созрела, уверена в своих силах и ждет лишь сигнала Дюран-Рюэля, чтобы покорить публику.

Изменение вкусов между 1873 и 1880 гг.

Как известно, эти радужные надежды оправдались далеко не сразу. В течение многих лет публика и пресса высмеивали импрессионистов, почти все критики не признавали и презирали их, большинство любителей не покупало их картин.

Положение стало улучшаться только к 1880 г., да и то медленно, окончательной же победы импрессионистам пришлось ждать почти до 1892 г. Читателю будет небезынтересно узнать, что первый скандал у Дюран-Рюэля произошел не в связи с Моне, Писсарро или Ренуаром, а в связи с Мане и Пюви де Шаванном. В самом деле, наш вкус куда менее восприимчив к новшествам в изображении человеческого тела, нежели в пейзаже. Ничто так не вредит настоящему искусству, как убеждение в абсолютном совершенстве и незыблемости канонов человеческой красоты. Как мы уже видели, школа 1830 г. подготовила глаз зрителя к восприятию импрессионистских пейзажей. Деформации Мане были счастливой находкой, не имевшей, однако, прецедентов. То же относится и к несколько схематичным абстракциям де Шаванна. Мане, главный зачинщик всех скандалов перед войной, а вместе с ним и де Шаванн создали у публики такое представление об импрессионизме, что зрители перепугались и надолго утратили доверие к Дюран-Рюэлю.

Впрочем, жертвой изменений вкусов, наступивших в 1873–1880 гг., явились не только импрессионисты. Мода и любители отвернулись и от Делакруа, Коро, Милле, Руссо, Домье, Курбе, словом, от всех, кто при Второй империи был признан критикой и публикой. Критика по-прежнему вдумчиво подходила к их произведениям, но покупателей не находилось. Дюран-Рюэль был вынужден не только отказаться от дальнейших покупок, но и продавать себе в убыток, а это означало разорение.

В 1875–1879 гг. умерли Милле, Коро, Добиньи, Домье, Бари, Диаз, и распродажа произведений из их мастерских пришлась на самый неблагоприятный момент. Многие коллекционеры пустили свои собрания с аукциона. Словом, спрос все еще оставался весьма ограниченным, предложение же стало огромным, и это означало катастрофу.

Реакция достигла апогея в 1878 г., в дни Всемирной выставки, когда жюри, состоявшее из художников официального направления, отвергло не только Мане и импрессионистов, но и Делакруа, Милле, Руссо, Декана, Бари, Рикара, Тройона. Это было уже слишком. Дюран-Рюэль принял вызов. У него уже ничего не осталось от коллекции, которой он обладал в 1873 г. Но клиенты пришли ему на помощь, и при их содействии он сумел устроить выставку подлинной французской живописи с 1830 по 1870 г. На ней было экспонировано 88 вещей Коро, 32 — Делакруа, 30 — Курбе. Широкая публика не обратила на нее внимания, но любители раскрыли глаза от изумления. Последовавшие затем распродажи дали обнадеживающие результаты.

Реакция во вкусах после 1871 г. объясняется многими причинами. Коммуна так перепугала людей, что они стали слепы и несправедливы. Доказательство тому — преследования, которым подвергся Курбе. В политической жизни на долгое время возобладала реакция: Мак-Магон ушел в отставку только в 1879 г. В живописи школы 1830 г., а тем более в живописи импрессионистов было заключено глубокое социальное содержание. Когда публика требовала ясного и приемлемого «сюжета», когда даже Дюре находил «вульгарными» вязы своего друга Писсарро, это объяснялось широко распространенными социальными предрассудками. Импрессионисты вышли из народа или из мелкой буржуазии, весьма близкой к нему. Напротив, любители живописи были выходцами из дворянства или крупной буржуазии, и все предшествующие художники считались с их вкусами; исключение составлял лишь Домье, но им любители не интересовались. В живописи импрессионистов они инстинктивно почувствовали социальную опасность. Красавицы Ренуара были не бульварными феями, а девушками из предместий; крестьянки у Писсарро выглядели еще более деревенскими, чем у Милле; паровозы Моне выбрасывали струи революционной энергии; Сезанн, как и Золя, был по духу своему анархист. Их живопись означала конец привилегированным, разрыв с элегантностью и роскошью, появление нового чувства собственного достоинства, присущего людям из народа, но отнюдь не означающего для них разрыва со своим классом.

С другой стороны, художники официального направления понимали, что импрессионизм разрушает наиболее дорогие их сердцу «законы» живописи. Они еще мирились с формой Курбе, который, как подметил Бодлер, в целом был верен скорее академической традиции, чем традициям Делакруа. А вот у Мане и импрессионистов форма еще больше, чем у Делакруа, была подчинена требованиям цвета, света и тени. Еще никогда единство формы и цвета не подрывало так решительно гегемонию линии и светотени. Еще никогда не выражалась с такой убежденностью и силой вера в то, что пленэр, природа в любом ее виде и повседневная жизнь прекрасны, а художник не нуждается ни в «изысканном», ни в «исключительном». В каждом дереве, отблеске, хижине импрессионисты видели искру всеобъемлющей красоты. И эту искру они действительно умели показать. Это было уже слишком для тех, кто остался равнодушен к новой вере: каждый успех импрессионистов они рассматривали как личное оскорбление.

Общество импрессионистов

1873 г. еще удачен для Писсарро. Живет он в Понтуазе, но в Париже у него есть мастерская. 2 февраля он пишет Дюре: «Вы правы, дорогой мой, мы начали завоевывать надлежащее место. Нам противостоят некоторые мастера, но разве нам не следовало ожидать этого расхождения в мнениях, когда мы вступили в драку и подняли наше скромное знамя в самой гуще жаркого боя? Дюран-Рюэль непоколебим, мы будем шагать, не заботясь о мнениях». В конце года Дега и Дюре покупают у него одну картину. 26 декабря он выражает свое удовлетворение по поводу сделки, заключенной им с Дюран-Рюэлем. Местоимение «мы», употребляемое Писсарро в письме, датированном февралем, относится, кроме него самого, к Моне и Сислею. 26 апреля Дюре настойчиво уговаривает его не связываться «с Моне и Сислеем, которые стоят на грани дилетантизма». 2 мая Писсарро отвечает: «Не заблуждаетесь ли Вы в оценке таланта Моне? На мой взгляд, это очень серьезное и чистое дарование… Это поэзия, переданная гармонией правдивых красок. Моне — поклонник подлинной природы». 31 октября Писсарро вновь пытается предотвратить разрыв между Дюре и Моне.

6 декабря Дюре опять переходит в атаку: «Я по-прежнему полагаю, что сельская природа и животные — натура наиболее соответствующая Вашему таланту. У Вас нет ни декоративного чувства Сислея, ни поразительного глаза Моне, но у Вас есть то, чем не обладают они, — интимное глубокое чувство природы и сила кисти, в результате чего красивая картина, написанная Вами, — это всегда нечто законченное. Если бы мне надо было дать Вам совет, я бы сказал: не думайте ни о Моне, ни о Сислее, не думайте о том, что делают они, идите своим путем, путем изображения сельской природы. Этот новый путь поведет Вас так далеко и так высоко, как никакого другого мастера». В 1873 г. подобные советы Дюре были одновременно и полезны и вредны: полезны потому, что Писсарро нужно было внушить, насколько крупна его творческая индивидуальность; вредны потому, что Дюре придавал слишком мало значения живописному видению. В самом деле, по поводу одной из картин Писсарро он пишет: «Меня не интересует ни как это было сделано, ни в какой из ваших манер — светлой или черной — это сделано. Сути дела это не меняет».

Разумеется, каждый, кто предпочитает пейзажи Писсарро 1873–1875 гг. его пейзажам 1866–1868 гг., понимает, что Дюре был неправ и что благодаря новому живописному видению мира, которое Писсарро вырабатывал вместе с Моне, Сислеем и Ренуаром и которое он прививал Сезанну, перед ним открывались несравнимо большие художественные возможности, чем раньше. Тем не менее 8 декабря Писсарро изъявляет полную готовность следовать наставлениям Дюре. Да, он опять займется «живой натурой», хотя все время писать на воздухе достаточно трудно. Он также пишет Дюре о «весьма странных и крайне своеобразно увиденных этюдах Сезанна».

В 1874 г. Дюран-Рюэль был вынужден предоставить импрессионистов их собственной судьбе. 13 февраля Писсарро обращается к Дюре с просьбой помочь ему материально, потому что «Дюран не смог уплатить ему столько, сколько нужно для покрытия его расходов».

В силу этого, а также в связи с постоянными отказами жюри допустить их в Салон, Дега, Моне, Ренуар, Сислей, Писсарро, Сезанн, Берта Моризо и Гийомен решают создать свое общество. В апреле — мае 1874 г. они впервые выставляются у Надара, выступая под именем «Анонимного общества живописцев, скульпторов, граверов и т. д.». Этот шаг, утверждавший их независимость, был весьма смелым. Ему предшествовали аналогичные шаги Курбе и Мане, его еще в 1867 г. предвидел Базиль, его оправдывали с моральной точки зрения Бюрти и Кардон. Последний заявил, что «искусство только выигрывает от развития индивидуальной свободы». Однако 15 февраля Дюре пытается отговорить Писсарро от участия в этой выставке. «Вам осталось сделать один шаг — завоевать известность у публики и добиться признания у торговцев и любителей. Для этой цели существует только аукцион в отеле Друо и большая выставка во Дворце промышленности. Сейчас Вы располагаете группой любителей и коллекционеров, которые Вас поддерживают и приобретают Ваши работы. Ваше имя знакомо художникам, критикам и интересующейся искусством публике. Но Вам надо сделать еще один рывок и приобрести широкую известность. Вы не достигнете этого групповыми выставками. Публика не ходит на такие выставки, пойдет лишь тот же самый круг художников и почитателей, который Вас уже знает». Эти слова Дюре звучат пророчески: они объясняют, почему Мане не захотел выставляться с импрессионистами. В 1880 г., подводя итог деятельности общества импрессионистов, Золя утверждал, что попытка их выставиться самостоятельно, вне Салона, была ошибкой. Но даже допуская, что эта ошибка сыграла роковую роль в личной жизни художников, поскольку она обрекла их на серьезные лишения, не следует упускать из виду другую сторону вопроса и забывать, что ошибка эта принесла огромную пользу их искусству. Оно обрело в этой борьбе силу, блеск, ореол, на которые не могло бы претендовать, демонстрируясь в Салоне.

Основатели общества 1874 г., «надеясь встретить больше снисхождения со стороны публики, объединились с некоторыми другими художниками, чье творчество казалось менее спорным». Таким образом, вокруг небольшой группы, объединенной общими творческими устремлениями, сложилось нечто вроде ассоциации, преследовавшей чисто практические цели. Первым это обстоятельство отмечает Сезанн в письме к Писсарро от 2 июля 1876 г. «Устраивать слишком много выставок подряд — плохо; к тому же люди, которые считают, что идут смотреть импрессионистов, увидят лишь одних „примкнувших“ и охладеют… Коль скоро у многих из нас есть общая цель, будем надеяться, что необходимость заставит нас действовать сообща и что собственные наши интересы и успех сделают еще более прочными узы, укрепить которые зачастую не может добрая воля». Заметим, кстати, что надежды Сезанна не осуществились.

За выставкой 1874 г. последовала вторая, состоявшаяся в 1876 г. у Дюран-Рюэля, затем третья, в 1877 г. На этот раз участники выставки уже именуют себя импрессионистами, кличкой, которую им дали в насмешку, и основывают журнал «L’Impressionniste». Это — самое крупное выступление группы в полном составе. Но упорное отвращение публики приводит к тому, что от группы то и дело кто-нибудь откалывается. В 1878 г. импрессионисты не устраивают выставки, а Ренуар выставляется в Салоне. В 1879 г. ни Сезанн, ни Ренуар не выставляются вместе с импрессионистами, а Ренуар имеет успех в Салоне. В 1880 и 1881 гг. Моне, Ренуар, Сезанн и Сислей не участвуют в выставках импрессионистов, причем первые двое выставляются в Салоне. Группа распадается. Из этого приходится заключить, что группа и «примкнувшие» взаимно исключали друг друга.

Первые любители импрессионизма

15 февраля 1874 г. в письме к Писсарро Дюре заявляет: «Сейчас Вы располагаете группой любителей и коллекционеров, которые Вас поддерживают и приобретают Ваши работы».

Одним из таких любителей был сам Дюре. В коллекции его, которую ему пришлось продать 19 марта 1894 г., было 6 работ Мане, 6 — Моне, 4 — Писсарро, 3 — Ренуара, 3 — Сислея, 3 — Сезанна, 8 — Дега. Эти произведения, представляющие собой самые ранние работы названных мастеров, сегодня наиболее знамениты.

Среди первых любителей следует назвать также финансиста Гошеде, директора «Gagne Petit». На первой распродаже его коллекции (13 января 1874 г.) с молотка пошли 6 полотен Писсарро, 3 — Моне, 3 — Сислея, 2 — Дега. По мнению Дюре, эта распродажа способствовала популярности Писсарро и его друзей «больше, чем все отдельные выставки, какие только можно себе представить». 20 апреля 1875 г. состоялась вторая распродажа коллекции Гошеде — теперь настала очередь романтиков и реалистов. Затем, 6 июня 1878 г., ввиду банкротства Гошеде, была продана с аукциона и остальная часть его коллекции. С молотка пошли 5 работ Мане, 12 — Моне, 9 — Ренуара, 13 — Сислея. На этой последней распродаже полотна импрессионистов, кроме Сислея, продавались по катастрофически низким ценам. Госпожа Гошеде стала впоследствии второй женой Моне.

До 1870 г. Писсарро состоял в деловых отношениях с неким папашей Мартеном, комиссионером, занимавшимся продажей его картин. Позднее, почувствовав, что Мартен хочет с ним порвать, Писсарро прибег к услугам торговца Портье. На распродаже, состоявшейся 4–7 апреля 1892 г., после смерти Мартена, было продано 8 работ Курбе, 2 — Коро, 1 — Мане, а импрессионисты были представлены только одним полотном Сислея.

26 марта 1896 г. в отеле Друо была распродана коллекция Эмманюэля Шабрие — друга Мане и человека, который с самого начала понял величие Моне. Он был обладателем 8 вещей Моне, 7 — Мане, 6 — Ренуара, 2 — Сислея и 1 — Сезанна.

Гюстав Ароза известен в истории искусства прежде всего как опекун и покровитель Поля Гогена. Именно у Гюстава Ароза Поль Гоген, матрос и банковский служащий, познакомился с живописью Писсарро, по стопам которого шел затем несколько лет. Коллекция Гюстава Ароза, подобранная, по мнению Бюрти, с большим вкусом, была продана 25 февраля 1878 г. Она включала, помимо 17 работ Делакруа, 4 — Домье и 7 — Курбе, три полотна Писсарро, датированные 1870, 1871 и 1872 гг. Другой член той же семьи, А. Ароза, продавший свою коллекцию 6 мая 1891 г., в 1872 г. заказал Писсарро четыре десюдепорта — это «Четыре времени года», находящиеся ныне в Гаагском городском музее.

Все необходимые сведения об Эжене Мюрере, кондитере, владельце гостиницы, художнике, поэте, романисте и коллекционере, уже даны г-ном А. Табараном в его книге о Писсарро. Он умер в 1906 г., и коллекция его была продана. Мюрер пришел на помощь Писсарро в 1877 и 1878 гг., то есть в самые критические для художника моменты.

Певец Фор стал покупать картины импрессионистов, как только они появились. В 1874 г. Кардон отмечает, что на импрессионистов нашелся «любитель — правда, пока что один — это г-н Фор, который продал своих великолепных Дюпре… и т. д., чтобы купить работы Дега, Сезанна и Мане. Правда, г-н Фор всегда любил оригинальничать». В каталоге распродажи коллекции Фора, состоявшейся 29 апреля 1878 г., мы находим 4 работы Мане, но импрессионисты в нем не представлены. После 1880 г. Моне не раз писал Дюран-Рюэлю, что его очень огорчает необходимость продавать свои картины Фору, — у последнего есть привычка давать чрезвычайно низкую цену.

Граф Арман Дориа насчитывал в своей коллекции 10 картин Ренуара, 4 — Сислея, 1 — Писсарро, 1 — Моне, 1 — Сезанна и, кроме того, 4 — Мане, 10 — Домье и т. д. Распродажа состоялась 4–9 мая 1899 г. В предисловии к каталогу коллекции, написанном Арсеном Александром, мы читаем, что на выставке 1874 г. пораженный одной из картин Сезанна граф Дориа воскликнул: «Ей-богу, мы ничего не понимаем. А ведь здесь есть первоклассные вещи. Я обязательно должен купить кое-что из работ этого художника». Чтобы оценить Сезанна в 1874 г., нужна была именно такая скромность.

В 1874–1875 гг. Сислея усиленно покупал А. Дашри. На распродаже его коллекции 30 мая 1899 г. фигурировало 8 работ Сислея, 1 — Моне, 1 — Писсарро.

12 мая 1876 г. некий г-н Л. продал свою коллекцию, в которой было два полотна Моне.

В 1882 г., когда Мане получил крест Почетного легиона, г-н де Беллио, румынский врач, друг Писсарро, Моне и Ренуара, возмущался тем, что такой же награды не удостоили Моне, Дега, Сислея, Ренуара и Сезанна. Беллио умер в 1894 г. В его коллекции импрессионисты были широко представлены.

Самым убежденным защитником Ренуара и Сезанна в героические 1874–1880 гг. был Шоке, симпатичный образ которого запечатлел г-н Жорж Ривьер в своей книге «Ренуар и его друзья» (1921). Г-н Жюль Жоэт опубликовал в «L’Amour de l’Art» (1935) письма Ренуара, Моне и Сезанна к Шоке. Трудно найти слова, чтобы воздать должное вкусу, предвидению и преданности этого человека, бывшего по положению своему всего лишь мелким служащим. Коллекция Шоке была продана после его кончины, 1–4 июля 1899 г. Каталог был снабжен предисловиями Роже-Милеса и Дюре. «Надо было видеть Шоке, — пишет последний, — когда импрессионисты находили случай показать публике свои произведения. На выставках и распродажах он неизменно был в первых рядах и казался подлинным апостолом нового учения». Его коллекция насчитывала 31 картину Сезанна, 5 картин Мане, 11 — Моне, 11 — Ренуара, 1—Сислея, 1—Писсарро, а также акварели, пастели и рисунки.

Жюльен Танги, гениально предугадавший будущую славу Сезанна и Ван Гога и способствовавший ей, предстает перед нами в облике простого и добродушного торговца красками. Г-н Эмиль Бернар набросал его портрет в «Mercure de France» от 16 октября 1908 г. 2 июня 1894 г., после смерти Танги, состоялась распродажа его коллекции, а также картин, пожертвованных некоторыми художниками в пользу жены покойного. На распродаже фигурировало 6 полотен Сезанна, 6 — Гогена, 1 — Моне, 3 — Писсарро, 1 — Сёра, 2 — Сислея, 2 — Ван Гога.

В 1875 г. молодой художник Гюстав Кайботт стал участником выставок импрессионистов, а также оказал их устроителям денежную помощь. После 1880 г. он с большой самоотверженностью, хотя и безуспешно, пытался спасти Общество импрессионистов. В 1897 г. его коллекция, чрезвычайно богатая шедеврами, отошла государственным музеям, что открыло туда дорогу импрессионизму. История трудностей и споров, связанных с передачей коллекции Кайботта государству, рассказана г-ном Герстль Мак в его книге о Сезанне.

На помощь импрессионистам в годы нужды пришел и другой художник — Анри Руар. Он был другом Дега, и в 1873 г. Дега вышучивал его за «неистовое счастье», которое, по словам Руара, давала ему «натура». Коллекция Руара, проданная после его кончины, 9–18 декабря 1912 г., насчитывала 5 работ Сезанна, 5 — Мане, 5 — Моне, 5 — Писсарро, 3 — Ренуара.

Со своей стороны Эдуард Мане тоже неоднократно помогал Моне.

Людовик Пьетт по-братски принимал Писсарро в своем доме в Монфуко, когда художнику приходилось особенно тяжко.

Ренуару повезло больше, чем его друзьям: он очень рано нашел людей, оценивших его живопись и, в особенности, изящество его портретов.

В 1876 г. издатель Жорж Шарпантье заказывает ему портрет своей внучки; в 1878 г. он пишет портрет г-жи Шарпантье с детьми (ныне в Нью-Йоркском музее Метрополитен), который принес ему оглушительный успех в Салоне 1879 г. Г-н Жорж Ривьер сообщает, что Ренуар был тогда завсегдатаем гостиной г-жи Шарпантье, чье влияние немало способствовало его популярности. Часть писем Ренуара к супругам Шарпантье опубликована в «L’Amour de l’Art» (1 февраля 1938 г.). В 1878–1879 гг. Шарпантье помог также Сислею, к которому долго сохранял дружеские чувства.

Коллекция Жоржа Шарпантье была распродана 11 апреля 1907 г., после его кончины. Она содержала большое количество пастелей, а также по два полотна Ренуара и Моне, одно — Сезанна.

1879 годом датированы два ренуаровских портрета Марты Берар и один — г-жи Поль Берар. Художник в течение долгих лет пользовался гостеприимством семьи Берар в ее имении в Варжемоне, около Дьеппа, где он создал большое число портретов, декоративных работ и пейзажей. Распродажа коллекции Поля Берара состоялась 8–9 мая 1905 г., после его смерти. Продано было около 18 работ Ренуара, 6 — Моне, 3 — Сислея, 1 — Писсарро.

Шарль Эфрусси, ученый-искусствовед, который в 1880 г. обратил на импрессионистов внимание «Gazette des Beaux-Arts», познакомившийся с Ренуаром через посредство Бонна, самое позднее в 1878 г., был в то же время и коллекционером. Именно у него поэт Жюль Лафорг увидел и оценил полотна Ренуара.

В 1878 г. Журд, редактор «Siècle», приобрел у Сислея семь полотен. На распродаже его коллекции 4 мая 1881 г. фигурировало только одно из них.

После 1870 г. Жан Дольфус, эльзасский промышленник, житель Мюлуза, составил значительную коллекцию картин, проданную 12 марта 1912 г. В нее, помимо 20 полотен Коро, входило 6 работ Ренуара и 2 — Сислея.

15 апреля 1901 г. состоялась частичная распродажа коллекции Дека, который начал собирать ее еще до 1880 г. Продано было 5 работ Моне, 5 — Писсарро, 10 — Сислея, 5 — Гийомена, 2 — Дега, 1 — Ренуара.

Наконец, в 1875 г., подружившись с Писсарро, байоннский судовладелец Антонен Персонна начал собирать свою великолепную коллекцию импрессионистов, ныне находящуюся в Лувре.

Еще до 1880 г. художественную ценность импрессионистов признали многие другие коллекционеры, точными сведениями о которых мы не располагаем. Однако и то, что уже сказано, позволяет нам утверждать, что стена непонимания, которой окружили импрессионистов пресса и большая часть публики, была не такой уж глухой, хотя сторонников у импрессионистов было очень немного и они не смогли избавить художников ни от долголетней нужды, ни от отчаяния, овладевшего ими к 1880 г.

Героический период импрессионизма

Самые великие свои шедевры Писсарро, Моне и Сислей создали между 1870 и 1880 гг. Исчезновение тех тенденций, которые побудили их объединиться и по времени совпали с основанием общества импрессионистов, повлекло за собой некоторое снижение творческого уровня этих художников. Теми же годами датированы и многие шедевры Ренуара; затем для него начались годы, когда он работал очень неровно, и лишь с 1895 г. снова начинается его славное восхождение к вершинам искусства. Единственным, кто с 1873 г. до самой смерти непрерывно совершенствовал свой стиль, был Сезанн.

1874 г., когда Писсарро впервые пережил серьезные денежные затруднения, был для него в творческом отношении одним из самых удачных. Он создает ряд шедевров. Колорит его приобретает такое исключительное очарование, чистоту, жизненность и светозарность, которых художник в дальнейшем уже не превзойдет: он становится одним из крупнейших в истории искусства всех времен мастеров красочной выразительности. В 1875 г. он создает новые шедевры и добивается нескольких творческих удач, которые, с точки зрения композиции и монументальности, представляют собой шаг вперед, достойный Сезанна. В это время Писсарро, вероятно, достигает своего зенита. Однако тут же, побуждаемый надеждой что-нибудь продать, он обращается к жанровым сценам, хотя это не соответствует характеру его дарования. В 1876 г. он замечает свою ошибку, оставляет жанровую живопись и с успехом возвращается к мотивам 1873–1874 гг. В 1877, 1878 и 1879 гг. он отказывается от монументальности, от статичной неподвижности живописных масс и стремится к беспокойности мазка и к ослепительности цвета — солнца. В 1880 г. офорты, гуаши и акварели избавляют художника от нужды, хотя и слишком поздно. Он прибегает к этим художественным средствам для того, чтобы стать более доступным для публики. «Героическое» направление искусства Писсарро в 1875 г. лишь довело его до полного разорения и окончательно поставило под угрозу жизнь его семьи. Став более доступным, он спасся сам и сохранил для себя возможность работать дальше, хотя, может быть, на уровне более низком, чем в 1873–1876 гг.

Писсарро был самым постоянным участником выставок импрессионистов. Он — единственный, кто неизменно фигурирует на них с 1874 по 1886 г. После 1870 г. он ни разу не выставлялся в Салоне. Именно Писсарро привил импрессионистам чувство пространства и больше, чем кто-либо другой, вселил в них веру в определенные принципы. И он неколебимо верил в абсолютную ценность этих принципов даже тогда, когда вынужден был изменять им.

Для Клода Моне время жестокой нужды началось еще до 1870 г. Ему, может быть, пришлось хуже, чем остальным, несмотря на то, что живопись его имела более шумный успех, чем картины его друзей. Наделенный великолепным темпераментом борца, искренний и честный как в искусстве, так и в жизни, убежденный как никто, в том, что избранный им путь есть единственно правильный путь, живший лишь мыслью об успехе как в сфере искусства, так и в общественной, Моне неизбежно должен был стать вождем импрессионистского движения. Это не значит, что он был самым крупным мастером среди художников новой школы. Сила его заключалась в том, что он шел до конца, жертвовал всем для достижения своего идеала. В период с 1870 по 1875–1876 гг. любовь к природе и сила воображения, позволившая Моне добиться ослепительности света, пришли в удивительно удачное равновесие. К этим годам относятся многие безусловные его шедевры. В 1877–1878 гг. Моне создает знаменитую серию, посвященную вокзалу Сен-Лазар. Эффект, достигнутый в ней, еще более мощен, а воображение более свободно, чем раньше, но уравновешенности меньше. Моне добивается здесь исключительной напряженности, убедительности и экспрессии, может быть, даже чрезмерной. В области техники здесь достигнута огромная степень яркости, поскольку у Моне стремление покорить зрителя всегда подавляет естественное вдохновение.

Это стремление к успеху сочетается у Моне с явно выраженными коммерческими способностями. В 1876 г. он обращается к Дюран-Рюэлю с просьбой поддержать уровень цен на его картины. Уже в 1878 г. Дюре признает за Моне изрядные способности по этой части. Полууспех Моне в Салоне 1880 г. навлекает на него критику Золя и гнев Дега, которого возмущает «разнузданное саморекламирование» Моне. В то время как Писсарро, отчаявшись, решает взяться за более доступные жанры, Моне выходит из группы импрессионистов с намерением пробиться в одиночку. Доказательство тому — интервью, данное им Табуро (и опубликованное в «La Vie Moderne» 12 июня 1880 г.): «Я импрессионист… но очень редко общаюсь со своими коллегами — как мужчинами, так и женщинами. Маленький храм стал банальной школой, и ее двери открыты для любого пачкуна». Не Гогену ли адресовано слово «пачкун»?

Сислей — самый сдержанный, робкий, спокойный и скромный среди импрессионистов. Моне, Ренуар, Писсарро, каждый на свой лад, способствовали выработке импрессионистской концепции. Сислей удовольствовался тем, что принял ее. Создается впечатление, будто он примкнул к импрессионистам лишь потому, что дружил с ними. Но, усвоив их манеру, Сислей глубже, чем кто-либо из них, проникал в сущность того, что он писал. Его относительное безразличие к вопросам стиля позволило ему сосредоточиться исключительно на выражении своего чувства и целиком отдаваться упоению цветом, светом, нюансами тени. Это, может быть, ограничивает поэзию его творчества, но зато делает ее особенно чистой. Сислей, больше чем кто-либо, нуждался в равновесии между воображением и реальностью.

С 1870 г., когда он принимает импрессионистскую концепцию, по 1876 г. Сислей создает ряд шедевров столь же бесхитростных в смысле выбора мотива, сколь совершенных по тонкости и добросовестности исполнения. Однако с 1877 г. динамичность, энергия и эффектность Моне заражают и его. Сислей делает над собой усилие, что, без сомнения, дает результаты. Хотя, несмотря ни на что, он сохраняет свою былую тонкость, восприимчивость и изящество, такое форсирование собственного таланта, в отличие от Моне, отнюдь не свойственное Сислею, сообщает его творчеству не столько динамичность, сколько искусственность и чрезмерную возбужденность. В 1879 г. он тоже пытается, порвав с группой, выставиться в Салоне, но его туда не допускают. Он тяжело переносит свое одиночество. Правда, вскоре благоразумие и скромность Сислея приносят некоторые плоды. В 1880 г. материальные условия его жизни заметно улучшаются. Он первым из импрессионистов привлекает к себе внимание Дюран-Рюэля.

Ренуар достиг полноты импрессионистического видения в объединении фигур и пейзажа в «Семействе Анрио», 1871 г. Его пейзажи, написанные в быстрой и легкой манере, относятся к наиболее светлым и жизненным и излучают исключительное очарование. С 1869 по 1879 г. воображение и реальность находятся в них в безупречном равновесии. Последние по времени более утонченны, эффекты в них не так броски, но они по-прежнему непринужденны, правдивы и вместе с тем полны изящества. В фигурах и особенно в портретах некоторое время еще чувствуется влияние Курбе и академической формы, но к 1874 г. оно окончательно исчезает. С этого года появляются шедевры Ренуара — «Ложа», «Танцовщица», «Парижанка». Творчество Ренуара достигает своей кульминации в 1876 г., когда он пишет «Купальщицу» (Москва), «Качели» и «Мулен де Ла Галетт» (Лувр). В 1878 г. он создает «Жанну Самари» и «Чашку кофе», свидетельствующие о том, что его талант все еще не увял. «Г-жа Шарпантье с детьми» приносит ему в это время большой успех, но, присматриваясь к этому шедевру, мы уже видим опасные симптомы: искусственность композиции, статичное и несколько нарочитое изящество, стремление к успеху, выражающееся в чрезмерном воспевании буржуазной комфортабельной обстановки, что не могло не повредить живописной правдивости картины. Это не относится к написанному в 1879 г. «Завтраку», находящемуся во Франкфуртском музее. Формы и колорит в нем настолько утонченны, что это сообщает каждому образу и всей картине в целом восхитительную, хотя и несколько эфемерную жизненность. Вышеописанные опасные симптомы с полной отчетливостью сказываются в портрете Поля Берара, написанном в 1880 г.: форма чрезмерно точна и законченна, а локальные цвета слишком акцентированы и не могут обрести единство в свете. Сходство, доходящее до иллюзорности, вредит произведению искусства. Свои подлинные возможности в 1880 г. Ренуар проявил не в этой картине, а в других, таких, как, например, «Ложа».

В 1878 г. Ренуар первым отошел от импрессионистов, выставившись в Салоне, где в следующем году он даже обратил на себя внимание. Впрочем, никто его за это не осудил. Даже Писсарро и Сезанн были обрадованы его успехом. Все происходит так, словно Ренуар остается таким же нерешительным, фантастичным и противоречивым, каким мы знали его в 1866 г. Как в жизни, так и в творчестве он умел устраиваться так, что ему все прощали и его любили за мощь его гения.

Критика импрессионизма с 1866 по 1880 г.

Не стоит, конечно, вновь ворошить глупые и враждебные нападки, которым печать подвергала импрессионистов в 1874–1880 гг., но небезынтересно показать, сквозь какие бури прокладывали себе путь первые объективные критические оценки импрессионизма.

Для того чтобы познакомиться с первым независимым суждением о реализме, следует обратиться к Золя и его «Салону 1866 г.»: «Для меня, заявляющего, что реальность должна быть подчинена темпераменту, слово „реалист“ лишено смысла. Изображайте правду, и я готов буду аплодировать вам; но, прежде всего, стремитесь к тому, чтобы изображение было индивидуальным и живым, и тогда я буду аплодировать еще горячее». Золя испытывал потребность, правда, еще неосознанную, в более субъективной художественной концепции, нежели концепция реалистов. Достаточно вспомнить, как в 1867 г. он истолковывал субъективное видение Мане: художник видит вещи золотистыми и светозарными, в тонах более светлых, нежели тона, существующие в природе, и притом видит массами, без деталей, — единый ансамбль верных утонченных пятен.

В 1868 г. Астрюк подмечает у Ренуара «единство и четкость впечатления». Кастаньяри утверждает, что происходит «радикальная революция в содержании и форме». В 1869 г. Эрнест Федо возражает против сюжетности и иллюстративности в живописи. В 1870 г. Дюре сожалеет об ограниченности и фотографической материальности натурализма и объявляет себя сторонником художников, «которые, обладая индивидуальным видением предметов, умеют в соответствующей форме запечатлеть это видение на полотне и в то же время приобщить зрителя к своему впечатлению… Мы не станем смотреть полотно, если оно дает пищу только нашему глазу: мы смотрим на картину для того, чтобы почувствовать ее, чтобы получить при взгляде на нее определенное впечатление или испытать известное волнение».

По мнению Армана Сильвестра, высказанному им в 1873 г., Моне, Писсарро и Сислей сделали нечто вроде открытия, основанного на гармонии, которая достигается чрезвычайно простыми средствами: «Весь секрет заключается тут в очень тонком и очень точно наблюденном взаимоотношении тонов». Сильвестр тонко подмечает индивидуальные различия трех названных выше пейзажистов. «На первый взгляд трудно определить, что отличает картину господина Моне от картины господина Сислея, а манеру последнего — от манеры господина Писсарро. Небольшое исследование скоро покажет вам, что господин Моне — самый умелый и самый смелый, господин Сислей — самый гармоничный и самый нерешительный, а господин Писсарро — самый правдивый и самый наивный». Лучше сказать трудно.

В 1874 г. Бюрти так определяет общую цель группы: «В технике — передача всеобъемлющего света на открытом воздухе; в настроении — отчетливость первого впечатления». Он заявляет, что живопись импрессионистов зачастую производит «впечатление величественности». В предисловии к каталогу распродажи Гошеде (13 января 1874 г.) Эрнест Шено говорит о «группе, которая стала предметом усиленных споров ввиду своего стремления к предельной простоте и полной искренности своей натуралистической трактовки». Катюль Мендес противопоставляет «реальность» «импрессионизму» новых художников. Однако он восхищается Ренуаром, Сислеем, Моне и до известной степени Сезанном. Эмиль Кардон говорит о «школе впечатления».

В 1875 г. Филипп Бюрти, напомнив о том, что художников этой группы прозвали «импрессионистами» и «непримиримыми», превозносит их успехи: «Все это как бы маленькие фрагменты зеркала жизни; подвижные, красочные, скромные и чарующие явления, отражающиеся в них, весьма заслуживают одобрения и похвалы». Здесь мы впервые сталкиваемся с понятием «фрагментарности». Впоследствии критики всячески подчеркивали фрагментарный характер видения импрессионистов и на этом основывали свои нападки на них. Однако любое произведение искусства показывает вселенную целостно — так, как ее воспринимает художник. Только с этой поправкой можно назвать фрагментарной живопись импрессионистов, отличающихся неоспоримой последовательностью, а значит, и единством стиля.

Начало 1876 г. ознаменовано выпадом Фромантена, который признает за новыми художниками «умение правильно схватить суть явления и чрезвычайно тонко почувствовать его… то есть весьма редкие способности», но осуждает их техническую малограмотность. Выпад Фромантена подсказывает Дюранти идею его брошюры «Новая живопись», где он дает характеристику импрессионистской техники. «Открытие их, по существу, заключается в признании того, что сильный свет обесцвечивает цвета, что солнечный свет, отражаемый предметами, благодаря своей яркости имеет тенденцию свести эти цвета к тому световому единству, при котором семь цветов спектра превращаются в один бесцветный блеск, именуемый светом. Руководствуясь интуицией, они мало-помалу пришли к разложению солнечного света на его элементы и сумели снова восстановить его единство посредством общей гармонии цветов спектра, которые они щедро используют в своих полотнах». Дюранти связывает импрессионизм с венецианцами и Констеблом: он видит в них примитивов нового великого Возрождения живописи и высказывает опасение, как бы художники, группирующиеся вокруг Салона, не использовали их открытия в целях голой виртуозности. Бюрти предсказывает, что публика примет выставку 1876 г. теплее, чем выставку 1874 г. По словам Армана Сильвестра, «школа» импрессионистов «использовала пленэр в невиданных доныне масштабах: она ввела в моду исключительно светлую и очаровательную гамму тонов… нечто вроде очень светлого и очень суммарного анализа впечатления. Я лично нахожу у художников этой школы нежность безупречной гармонии, завершающей целую лавину диссонансов… Нет ничего менее наивного, но цель их — предельно проста». Наконец, Эмиль Блемон, поставив вопрос «Что же такое художник-импрессионист?», пытается затем выявить то общее, что объединяет интересующих нас художников: «Они не копируют, они переводят, толкуют, стараются найти конечный результат многообразия линий и красок, которое, глядя на предмет, мы одновременно воспринимаем глазом. Они не анализируют, а синтезируют, и на это у них, несомненно, есть основания, ибо если анализ представляет собой по преимуществу метод науки, то подлинным методом искусства является синтез. Импрессионисты признают только один закон — необходимую взаимосвязь вещей». Таким образом, Блемон впервые определил место импрессионистов в истории искусства с точностью, которой часто недоставало последующим критикам. В том же году выходит в свет краткая заметка Кастаньяри, отчетливо выражающего в ней свое благожелательное отношение к импрессионистам.

Поворотным пунктом в судьбе импрессионизма был 1877 г. Апрельская выставка, на которой группа выступала в почти однородном составе, возбудила интерес у гораздо более широких кругов публики, нежели раньше. Как мы уже видели, художники основывают журнал «L’Impressionniste». Теперь уже они сами, ободренные интересом, который проявляет к ним публика, переходят в атаку на периодическую прессу, в первую очередь на «Figaro», обвиняя эту газету в том, что она распространяет на их счет всякие глупости. Г-н Жорж Ривьер, редактирующий большую часть журнала, выступает в защиту импрессионистов в «L’Artiste». Он объясняет, почему участники выставки приняли имя «импрессионистов». В 1830 г. термины «классик» и «романтик», несмотря на всю свою расплывчатость, все же принесли известную пользу, помогая различать две школы в живописи. «Импрессионисты» уже достаточно известны, чтобы публика, приглашаемая посетить их выставку, была уверена в том, что она не встретит на этой выставке ни исторических сюжетов, ни жанровых сцен, ни «монументальной живописи». Импрессионисты не подражают старым мастерам, а со всей искренностью выражают свою индивидуальность. Если они и обращаются к истории, то делают это лишь в той степени, в какой это делает, например, Ренуар в «Бале», задаваясь целью рассказать историю повседневной жизни своей эпохи. Стремление трактовать сюжет ради его живописного тона, а не ради самого сюжета, вот что отличает импрессионистов от других художников. Они отнюдь не революционеры, они просто хотят быть самими собой. Затем Ривьер набрасывает характеристики отдельных художников. Ренуара отличают радостные, гармоничные светлые образы; у него девственный взгляд на вещи, он умеет увидеть в них очаровательную сторону и вселить в нас любовь к ним; он сродни Ватто. Моне проникает в самое существо предмета, воспроизводя его напряженную жизнь. Талант Дега, обязанный литературе и философии не меньше, чем искусству линии и науке о цвете, характерен, прежде всего, своей антиромантической направленностью. Сезанну свойственны героическая ясность, утонченность, основанная на огромном мастерстве, очарование, величественность и торжественность, достойные Библии и древних греков и ставящие его в один ряд с полубогами. Писсарро присущи крестьянская религиозность, меланхолия и в то же время эпический размах, достойный «Отверженных» Гюго и затмевающий Милле. Вкус, тонкость и спокойствие — вот приметы Сислея, который, кстати сказать, не возбуждает особенно бурных споров. У Кайботта, Берты Моризо и Гийомена тоже есть свои достоинства. А художники Салона ходят смотреть импрессионистов, чтобы «прочистить свои палитры».

Бюрти, который находит слово «импрессионисты» неподходящим и — вероятно, под влиянием общественного мнения — относится к ним холоднее, чем в 1875 г., тем не менее признает за ними умение зафиксировать «общий вид предметов и живых существ, передать их сущность вне зависимости от традиционных точек зрения». Бюрти подчеркивает также их связь с Коро.

Поль Манц, слишком порабощенный традиционными искусствоведческими концепциями, чтобы полностью оценить импрессионистов, довольно удачно определяет их принципы: «Импрессионист — это искренний и свободный художник, который, порвав с академической техникой и ухищрениями моды, со всем простодушием полностью отдается очарованию природы, бесхитростно и с максимальной откровенностью передавая напряженность полученного им впечатления».

Теперь ясно, что во вкусах публики намечается существенный сдвиг, и в этом смысле весьма симптоматична позиция двух больших журналов той эпохи — «La Gazette des Beaux-Arts» и «L’Art». Первый не пишет о выставке импрессионистов, но Дюранти, которому поручено дать отчет о Салоне, пользуется случаем, чтобы упрекнуть Академию художеств в нежелании замечать импрессионистов; кстати сказать, это заявление Дюранти вызвало протесты со стороны подписчиков. «L’Art», прежде отличавшийся своим враждебным отношением к новым мастерам, в 1877 г. публикует письмо художника Поля Ноэля, который, правда, весьма сдержанно, хвалит «наброски» импрессионистов. Многие газеты, в частности «L’Homme Libre», «Le Rappel», «Le Petit Parisien», «Le Courrier de France», «Le Siècle», выражают свою симпатию и уважение к ним, признавая, что они сумели возбудить любопытство публики.

В 1878 г. импрессионисты не устраивают общей выставки, но тем не менее продолжают завоевывать критику, включая даже самых консервативных ее представителей. В связи со Всемирной выставкой, на которой импрессионисты не были представлены, Шарль Блан замечает, что их творчество не следует рассматривать как сплошное заблуждение, хотя они и пишут не картины, а только этюды. Камилл Лемонье, теперь уже оценивший Мане, сожалеет, что импрессионисты ограничиваются «фрагментами». Эрнест Шено, говоря о влиянии японцев, заявляет, что Моне обязан им «умением отказываться от деталей ради передачи впечатления в целом».

В мае 1878 г. Т. Дюре выпускает свою брошюру «Художники-импрессионисты», которая, если не считать соответствующей работы Дюранти, впервые рассматривает творчество всей группы в целом. Дюре выступает в своем эссе адвокатом новой школы. Ряд критиков, например Бюрти, Кастаньяри, Шено, Дюранти, писателей, в частности Альфонс Доде, д’Эрвильи, Золя, и, наконец, коллекционеров занимает благожелательную позицию по отношению к импрессионистам. Все признают их преемниками Коро, Курбе и Мане, а также соглашаются, что на них оказало влияние японское искусство. Все то, что вызывает смех или гнев публики: смелость тона, голубые тени, лиловые фигуры, неожиданные рефлексы — как раз и является достоинством импрессионистов. Моне, импрессионист по преимуществу, любит беглые эффекты, декоративную натуру и отражения в воде. Природа у Сислея производит на зрителя радостное, улыбающееся впечатление. Писсарро — это натуралист, изображающий неизменные стороны природы, сельский пейзаж, настоящего простого крестьянина. Ренуар улавливает характер и внутреннюю сущность модели, умеет показать то очарование, которое таится в женщине. В импрессионизме нет ничего такого, что противоречило бы основным законам традиционной живописи: импрессионисты просто развивают ее дальше, выражая характерные черты своей эпохи.

В 1879 г. на выставке импрессионистов атмосфера окончательно разряжается. Дюранти так резюмирует общее впечатление: «Нельзя не признать, что импрессионисты, по крайней мере гг. Моне и Писсарро, — это серьезные люди, наделенные живым художественным чувством, которое они выражают с большой свободой и широтой». Бюрти утверждает, что если Салон стал теперь менее банальным, то этим публика обязана импрессионистам; он сожалеет о том, что отдельные художники отходят от группы, и считает, что «опыт» последних лет завершился успехом.

Но наиболее радикально изменил отношение публики к импрессионистам успех Ренуара в Салоне. «L’Art» доходит до того, что устами Шарля Тардье выражает сожаление о прекращении споров вокруг импрессионизма (это выглядит довольно пикантно, если вспомнить, какова была первоначальная позиция журнала): «Импрессионизм? Он приводит себя в порядок и натягивает перчатки. Скоро его начнут приглашать на званые обеды». Как всегда бывает в таких случаях, никто из тех, кто превозносит теперь импрессионистов, не желает признать, что когда-то ошибался. Жорж Лафенетр в «Revue de Deux Mondes» — отличный тому пример. Признаем, что Кастаньяри и Арман Сильвестр имели гораздо больше права хвалить Ренуара за «своеобразный и тонкий талант». Самым оригинальным критическим выступлением этого года следует считать статью Эдмона Ренуара, брата художника, который рассказывает в ней о первых шагах великого мастера и подчеркивает, что его живопись чужда всякой «условности». «Она дает мне ощущение природы во всей ее неожиданной и напряженной гармонии; сама природа обращается ко мне с картины, не вынуждая меня считаться с „талантом“ художника, тем самым „талантом“, который преследует вас, становится между вами и полотном и сводит на нет все впечатления от последнего». В этих словах содержится искусная характеристика скромности, самоотверженной преданности искусству и простодушия, которые определяют нравственный пафос творчества импрессионистов.

В том же 1879 г. в своем романе «Химера» Эрнест Шено рисует — и, увы, довольно верно! — перспективу тех выводов, которые Клод Моне сделает из импрессионизма: «Я добьюсь разнообразия за счет того, что буду передавать разное время года и суток, различную температуру воздуха, ветер и дождь, зной и холод, утро и послеобеденные часы… Свет на картине должен выражать все это с такой точностью и живостью, чтобы самый глупый зритель восхищенно вскрикнул: „Да ведь это настоящий полдень!“» Судя по этой цитате, Шено предвидел, что интуиция незаметно уступит место системе, а это неизбежно повредит и самому импрессионизму, и искусству в целом.

Разброд среди импрессионистов, начавшийся в 1880 г., сопровождался таким же разбродом среди критиков. Впервые импрессионистам уделяет серьезное внимание «Gazette de Beaux-Arts», где о них пишет Шарль Эфрусси. Однако ни он, ни Бюрти так и не сумели по достоинству оценить Писсарро. Что касается Ренуара и Моне, выставившихся в Салоне, то Бюрти рассматривает их просто как перебежчиков, которым отказ от независимости принесет только вред. Бюрти работает в это время над романом «Опасная неосторожность», где беллетристически излагает историю зарождения импрессионизма, но при этом делает более глубокие обобщения, чем в своих статьях, и обращается с материалом более свободно, чем позволяли ему раньше рамки рецензии.

Распад группы импрессионистов, который Арман Сильвестр уже предчувствовал, официально констатирован в одной из статей Золя. Он одобряет решение Ренуара вернуться в Салон, заявляет, что Моне было бы лучше не порывать с Салоном, и склоняется к мысли, что раскол пошел на пользу одному лишь Дега. «Их группа, думается нам, отжила свое». Импрессионисты оказали значительное воздействие на искусство, благодаря «более точным поискам источников и эффектов света, что повлияло как на рисунок, так и на цвет». Все это хорошо сказано и глубоко прочувствовано. Золя противопоставляет слепоте и необъективности газет безупречную добросовестность импрессионистов: «Странные, однако, шутники эти мученики, страдающие за свои убеждения!» Однако ограниченность критической концепции Золя дает себя знать и здесь: его тянет к законченности, к композиции, к большим фрескам. «Все несчастье в том, что ни один художник этой группы не воплотил с достаточной мощью и законченностью ту новую формулу, элементы которой ощущаются во всех их работах. Эта формула существует, но в бесконечно раздробленном виде. Ни в одном произведении ни один из этих художников не сумел применить ее как подлинный мастер». Золя полагал, что это его замечание отражает банкротство импрессионизма; на самом же деле оно выражало несостоятельность его критики. Эдмон Ренуар, как мы видели, подошел к вопросу гораздо глубже. Действительно, в творчестве импрессионистов «мастерство» уступило первенство «творческому началу». Определение «подлинный мастер» в том смысле, в каком его понимал Золя, неприложимо к импрессионистам, потому что оно основано на принципах, которые были им чужды и вообще уже перестали отвечать требованиям искусства. В 1866 г. Золя, к счастью для себя, делал упор на индивидуальность художника; в 1880 г. он снова выдвигает на первый план чисто профессиональное умение. Это представление о профессиональном умении как о мастерстве, к сожалению, как раз и помешало критикам понять импрессионизм, а его создателям сохранить верность своим принципам.

В этом и заключалась трагедия художников 1880-х гг.: импрессионисты победили критику, сперва поносившую, а теперь признавшую их; они прорвались в Салон и видоизменили его, но изменились и сами, приняв некоторые принципы, которые навязывал им вульгарный вкус публики. Кое-кто из них был гениален, остальные талантливы; все без исключения сумели выйти из тупика и создать удачные произведения. Но к 1880 г. отжила свое не только группа импрессионистов, но и сам импрессионизм. Он завоевал мир и этим погубил себя, хотя мир только в 1910 г. понял, что импрессионизм вот уже тридцать лет как мертв.

Распад группы импрессионистов (1881–1883 гг.)

В 1880 г., благодаря помощи Федера, директора «L’Union Générale», Поль Дюран-Рюэль получил наконец возможность снова встать на ноги. Все письма Ренуара, Моне и Писсарро к Дюран-Рюэлю написаны после 1881 г., за исключением одного письма Моне, датированного 1876 г. И это не удивительно: именно в 1881 г. Дюран-Рюэль возобновляет регулярную покупку их картин. Что касается Сислея, то его вещи Дюран-Рюэль вновь начинает покупать еще за год до этого.

Ренуар много путешествует. Его бережливость наглядно подтверждается: он может позволить себе такую роскошь, как отказ от денег, предложенных ему Дюран-Рюэлем. В феврале он закончил портрет двух маленьких дочерей Каэна д’Анвер (коллекция Бернгейма-младшего). Он устал и уезжает из Парижа, поручив Эфрусси заняться отправкой его картин в Салон. 4 марта он уже в Алжире. Затем он решает поехать к Дюре, пребывающему в Англии, но 18 апреля, вернувшись в Париж, он находит там слишком много цветов и женщин, которых ему хочется написать, и остается дома. В первый раз на картине Ренуара — мы имеем в виду «Завтрак гребцов» (Вашингтон) — появляется Алина Шариго, его будущая жена. В Париже он знакомится с Уистлером. Июль он проводит в Варжемоне у Бераров. Осенью он отправляется в Италию: мы видим его в Венеции, где он пишет местные достопримечательности, в Риме, где он любуется Рафаэлем; к концу ноября он оказывается в Неаполе и Сорренто, в декабре — на Капри. В январе 1882 г. он добирается до Палермо, где пишет портрет Рихарда Вагнера. 17 января он снова в Неаполе, а 23-го — в Марселе.

Он доволен, он «в форме». Из Алжира он пишет Дюран-Рюэлю, объясняя, почему он связывается с Салоном. Если не считать Салона, на весь Париж есть только пятнадцать любителей, приобретающих картины. Его картины, которые он создавал со всей добросовестностью, не жертвуя при этом своими идеями ради «идиотского тщеславия», не станут хуже от того, что их покажут в Салоне. Он просит Дюран-Рюэля заступиться за него перед друзьями: он ведь посылает свои вещи в Салон исключительно в «коммерческих» целях.

Как Ренуар пишет из Венеции госпоже Шарпантье, он поехал в Италию для того, чтобы посмотреть Рафаэля. В Венеции ему нравятся лагуна, картины Веронезе (хотя с него хватило бы и тех, что есть в Лувре), Тьеполо. Из Неаполя он сообщает Дюран-Рюэлю о своих впечатлениях от Рима. «В Риме я ходил смотреть Рафаэлей. Они великолепны, и мне следовало посмотреть их гораздо раньше. Они полны знания и мудрости. Он не искал невозможного, как я, но тем не менее он прекрасен. В живописи маслом я предпочитаю Энгра. Но фрески восхитительны своей простотой и величием». Как видит читатель, Ренуар смотрит на Рафаэля с точки зрения Энгра, он соотносит его с проблемой французской живописи в том плане, в каком эту проблему поставил Бодлер, и даже на какое-то мгновение сожалеет о том, что «искал невозможного», иными словами, стал импрессионистом. Однако стиль его пейзажей остается прежним. Его «Неаполитанские заливы», его написанный на Капри «Морской пейзаж» представляют собой шедевры, выполненные более искусно, но, с точки зрения теории, не отличающиеся от «Купанья в Гренуйер» («Лягушатника») 1869 г. В части фигурной живописи одна из «Купальщиц», находившаяся когда-то в коллекции Вевера, показывает, на какие жертвы Ренуар готов пойти ради идеальной линии. Художник продолжает поиски, соскабливает написанное, но он доволен — он «вновь в седле». На Капри, «этом идеальном островке», он с нежностью вспоминает о Шоке и пишет Мане, «борцу, который, как древний галл, радуется самой борьбе и никого не ненавидит». «Я люблю Вас, — пишет он ему, — за это умение радоваться, люблю, даже когда Вы неправы».

Только 15 февраля 1881 г. Моне предлагает Дюран-Рюэлю свои картины, хотя тот просил его об этом еще в 1880 г. Моне живет в это время в Ветее, но у него есть квартирка и в Париже. Деньги от Дюран-Рюэля он получает теперь регулярно, когда у него возникает нужда в них, а не за каждую законченную картину, как раньше. Время от времени художник и маршан проверяют счета и выясняют, кто кому должен. В декабре должником остается Моне.

Дюран-Рюэль платит щедро и берет все, что предлагает Моне. В июне несколько полотен Моне хочет купить Эфрусси, но он дает слишком низкую цену, и художник не соглашается. В марте Моне едет писать марины в Фекан. В конце августа — начале сентября мы вновь видим его на побережье. Но как в июне, так и в сентябре он пребывает в унынии и жалуется, что не может представить Дюран-Рюэлю полотна того качества, какого ему бы хотелось. В ноябре он уезжает из Ветея и поселяется в Пуасси. 1881 г. оказывается для Моне годом материального благополучия и в то же время творческой неудовлетворенности. С импрессионистами он не выставляется. После 1880 г. он больше ни разу не выставляется в Салоне.

Писсарро тоже возобновляет отношения с Дюран-Рюэлем. 4 марта 1881 г. он посылает ему картины и пастели, с тем чтобы их экспонировали на 6-й выставке «Независимых», открывающейся 2 апреля. В этой выставке участвуют Писсарро, Дега, Гийомен, Берта Моризо, Мери Кассатт и Гоген. Несколько раньше, 24 января, Кайботт в письме предлагает Писсарро отойти от Дега и выставиться вместе с Ренуаром, Моне, Сислеем, м-ль Моризо, м-ль Кассат, Сезанном, Гийоменом, Гогеном, Корде и им самим. Кайботт жалуется на то, что Дега внес дезорганизацию в лагерь импрессионистов, выступив с нападками на Моне и Ренуара, которые выставились в Салоне. Он заклинает Писсарро поставить интересы искусства выше личных отношений. Но Писсарро отвечает, что не намерен порывать с Дега. Отход от Моне и Ренуара Писсарро объясняет разногласиями художественного порядка, а вовсе не личными соображениями. В этих обстоятельствах Кайботт отказывается устраивать выставку.

В чем была суть разногласий между художниками? На это отвечает одно из писем Гогена к Писсарро: «Нашел ли господин Сезанн точную формулу творчества, приемлемую для всех? Если он найдет рецепт для того, чтобы выразить свои ощущения единым и единственным способом, попробуйте дать ему одно из этих загадочных гомеопатических лекарств, чтобы он проговорился во сне, и немедленно приезжайте в Париж поделиться с нами». При всей своей насмешливости, это письмо свидетельствует о совместных поисках «единственного технического приема», с помощью которого можно было бы упорядочить впечатления. Это значит, что на смену свободной интуиции приходит система, что и подтверждает творчество Писсарро в 1881 г. Один из его пейзажей (находящийся ныне в Гетеборгском музее) свидетельствует о стремлении художника к предельному упрощению того, что он видит. Писсарро снова строит композицию планами, как в 1867 г., однако не отяжеляя их и сохраняя эффект света. Тем не менее они все равно далеки от живописной свободы 1875 г. Гетеборгский пейзаж уже заключает в себе схему, отталкиваясь от которой Сёра претворит в жизнь свои вдохновенные замыслы и придет к пуантилизму. Импрессионизма в чистом виде больше не существует. Успех Писсарро на выставке «Независимых» был ошеломляющим. Исходная точка системы произвела впечатление чего-то зрелого, надежного, мощного. Гюисманс, еще в 1880 г. называвший произведения Писсарро «психопатическими», внезапно открывает в художнике «великого мастера». Ему вторит Гонзаг-Прива в «L’Evénement» (3 апреля 1881 г.): «Немногие художники отличаются такой мощью и правдивостью».

Сислей также заключает с Дюран-Рюэлем соглашение, по которому передает ему всю свою продукцию. Живет он в это время либо в Париже, либо в Вене-Надоне, близ Mopе#.

1 февраля 1882 г. Дюран-Рюэль полностью ощущает на себе последствия краха «L’Union Générale», директор которого Федер был его основным клиентом. От этого тяжкого удара он оправится лишь после 1886 г. В 1881 г. он пытался отговорить Ренуара от участия в Салоне, но, очевидно, безуспешно, поскольку художник выставляется там и в 1882, и в 1883 г. Дело в том, что Дюран-Рюэль пытается возродить группу. Дега изгнал из нее Моне, Ренуара и Сислея, а Писсарро из верности Дега порвал с Моне и Ренуаром. Анри Руар берет на себя роль посредника и пробует уговорить Дега выставиться вместе с Моне и Ренуаром. Напрасный труд! Кайботт пишет Писсарро: «Всякая выставка совместно с Дега невозможна… Только Дега… виноват в том, что мы перессорились». Дюран-Рюэль сам порывает с Дега, хотя это дается ему нелегко. Он предлагает Ренуару принять участие в выставке, но художник, находящийся в Эстаке, болен, пребывает в мрачном настроении и отвечает отказом. Дюран-Рюэль настаивает. 26 февраля Ренуар противится: «Выставляться с Писсарро, Гогеном и Гийоменом для меня все равно что выставляться с какой-нибудь потаскушкой. Не хватает только, чтобы Писсарро пригласил русского Лаврова или еще кого-либо из революционеров. Публика не любит политики, и мне, в мои годы, тоже поздновато становиться революционером». Моне в письме от 10 февраля проявляет не больше уступчивости, чем Ренуар. Он, конечно, выставился бы, если б был уверен, что окажется «среди своих», но поскольку устроители выставки связались с «известными личностями» (не с Гогеном ли?), он не может принять в ней участие. Дюран-Рюэль снова настаивает. 23 февраля Моне соглашается при условии, что Ренуар тоже выставится. Раз не хотят приглашать Кайботта, пусть и Писсарро пожертвует кем-то из своих друзей. Таким образом, друг другу противостоят два вооруженных лагеря: с одной стороны Писсарро с Гогеном и Гийоменом, с другой — Ренуар и Моне с Кайботтом. В конце концов Дюран-Рюэль находит компромиссное решение. Выставка открывается 1 марта при участии Кайботта, Гийомена, Гогена, Моне, Берты Моризо, Писсарро, Ренуара и Сислея. В начале марта Ренуар признает, что его отказ был необоснован. 12 марта Писсарро сообщает Дюре, что всего за два дня им удалось успокоить «самолюбие художников» и осуществить выставку. В июле Дега, воздержавшийся от участия в ней, пишет из Этрета: «Погода стоит прекрасная, но настолько в духе Моне, что глаза мои не выдерживают этого».

Пресса настроена более благожелательно, чем раньше. Моне обрадован статьей Шено. Гюисманс и Арман Сильвестр хвалят теперь уже безоговорочно. Нападки Вольфа и Поля Леруа никто больше не принимает всерьез. Коммерческий успех тоже не заставляет себя ждать: уже в июне Дюран-Рюэль заявляет о том, что он удовлетворен ходом дел. Он начинает продавать картины импрессионистов в Англию.

Возвращаясь из Италии, Ренуар встретил в Марселе Сезанна. Из его письма от 23 января мы узнаем, что он собирается работать вместе с Сезанном в Эстаке. Однако в феврале Ренуар заболевает воспалением легких. К нему приезжает его брат Эдмон, а Сезанн преданно ухаживает за ним. «Не могу даже выразить, насколько Сезанн был внимателен ко мне», — пишет Ренуар Шоке 2 марта. Поскольку врач рекомендовал художнику пожить на юге, 10 марта мы застаем его уже в Алжире. Он намерен писать здесь женщин и «неслыханно живописных» детей. Работая в 1882 г. над двумя пейзажами — «Скалы в Эстаке» и «Алжирская мечеть», он приходит к мысли о необходимости опять делать упор на массу, на объем. Портреты трех сыновей Дюран-Рюэля дают ему случай подчеркнуть свой реализм.

Покинув Пуасси, которое больше не вдохновляет его, Моне перебирается в Дьепп, оттуда в Пурвиль, где живет сперва с февраля по апрель, а потом с конца июня до начала октября. Он становится все более нервным и порой до такой степени поддается отчаянию, что рвет свои полотна. «Сомнения одолевают меня, — пишет он 18 сентября, — мне кажется, что я конченый человек и уже никогда не смогу писать». 26 сентября он опять проникается надеждой, что переживаемые им трудности и усилия, которые он делает, приведут к новым успехам, хотя этот момент еще не наступил.

Действительно, картины, написанные Моне в 1882 г., свидетельствуют, скорее, об усилиях художника, чем о его достижениях. Он стремится в них к более интенсивным, чем раньше, цветовым контрастам и прибегает к произвольным перспективам, позволяющим подчеркнуть динамичность эффекта. Мы имеем в виду «Хижину берегового сторожа» в Бостонском музее и «Рыбаков из Пуасси» в Венском.

Писсарро теперь более или менее удовлетворен своими материальными обстоятельствами. 24 февраля он пишет Дюре: «Я не купаюсь в деньгах, как выражаются романтики, но имею постоянный, хотя и скромный доход от продажи картин… Боюсь одного — возврата к прошлому». В конце года он оставляет свой дом в Понтуазе и переезжает в Они, в окрестностях этого же городка; в сентябре он путешествует по департаментам Об и Кот-д’Ор. «Весьма любопытно взглянуть нашим современным глазом на старые романтические башни, церкви и дома». Заезжает он и к Пьетту в Монфуко.

Однако в декабре положение Писсарро ухудшается ввиду новых финансовых затруднений Дюран-Рюэля. Последний советует художнику «заняться маленькими композициями гуашью на тафте и веерах». Среди работ Писсарро, относящихся к этому периоду, следует отметить «Торговлю птицей в Понтуазе» (коллекция Пулло), простую реалистическую композицию без пейзажа, полную пластической мощи и человечности.

В сентябре Сислей уезжает из Вене-Надона и устраивается в Mopе#. Он работает с большим подъемом.

Тем временем Дюран-Рюэль, решив воспользоваться успехом апрельской выставки, задумывает на 1883 г. серию персональных выставок своих художников. Для этой цели он оборудует новое помещение, снятое им на бульваре Мадлен. Сислей робко возражает против этого замысла. Моне тоже не разделяет точку зрения Дюран-Рюэля. Правда, он предпочитает персональные выставки коллективным, но, как и Сислей, опасается, что, слишком часто устраивая персональные выставки, можно наскучить публике. Поэтому он предлагает ограничиться двумя персональными выставками: одна — кого-нибудь из пейзажистов, скажем, Сислея или его самого; другая — Ренуара или Дега.

Несколькими днями позже, на Международной выставке у Жоржа Пти, Моне встречает Писсарро, «с которым давным-давно не виделся». Они договариваются о том, что публику надо ошарашить общей выставкой, а для этой цели лучше подойдет не помещение Дюран-Рюэля, а роскошный зал Жоржа Пти. Дюран-Рюэль, естественно, возражает: коль скоро картины покупает он, было бы странно выставлять их не у него, а у постороннего человека.

В 1883 г. персональные выставки следуют одна за другой: в феврале наступает черед Будена, в марте — Моне, в апреле — Ренуара, в мае — Писсарро, в июне — Сислея.

Буден, завязавший отношения с Дюран-Рюэлем в 1881 г., продает ему в 1883 г. свои полотна по цене от 100 до 400 франков за штуку. Для выставки он продает ему две свои большие принятые в Салон картины по 2000 франков за каждую. Чтобы удовлетворить Дюран-Рюэля, он старается в это время «оживить цвет».

Моне очень недоволен тем, как организована его выставка: освещение плохое, внимание прессы не привлечено. Выставка плохо подготовлена и плохо рекламирована. Это полный провал. Он старается не появляться в Париже, где ему непременно станут выражать сочувствие по поводу того, что пресса замалчивает выставку. Моне так обескуражен, что пишет: «Лучше будет вообще отказаться от борьбы». Кроме того, Дюран-Рюэль лишь с трудом находит возможность посылать ему деньги, и художник боится, как бы ему не пришлось опять продавать картины кому попало и, в частности, обратиться «к Фору, который, вероятно, с победоносным видом выставит меня за дверь». Однако 15 апреля Дюран-Рюэль сумел расплатиться, и Моне воспрянул духом. 29 апреля он переезжает из Пуасси в Живерни, где проживет до самой смерти. Он организует свою работу, разводит в саду цветы, чтобы ему было что писать в дурную погоду. Он строит сарай для лодок, так как хочет, подобно Добиньи, писать прямо на воде. Порой он сожалеет, что забрался так далеко от Парижа, но Дюран-Рюэль подбадривает его, да и природа в Живерни великолепная. В июле, задержавшись с окончанием обещанных Дюран-Рюэлю полотен, он решает украсить картинами его квартиру. Цена на полотна Моне уже дошла до 500–600 франков. Но художник недоволен своей работой: «Или я стал сумасшедшим, или… Сегодня мне гораздо труднее делать то, что я когда-то выполнял с легкостью». Дело же просто в том, что он, сам почти того не сознавая, меняет свою манеру. Напротив, Дюран-Рюэль и его клиенты чрезвычайно довольны продукцией Моне. Действительно, в 1883 г. Альфред де Лостало утверждает, что Моне не натуралист в полном смысле этого слова, а утонченный художник, поэт. Он не революционер, не анархист; следовательно, его можно хвалить даже в таком консервативном органе, как «Gazette de Beaux-Arts» (1883, № 1, стр. 342 и далее).

Персональная выставка Ренуара, состоявшаяся в апреле, несомненно была подготовлена более тщательно, чем выставка Моне. Каталогу предпослано предисловие Теодора Дюре, который в следующих выражениях характеризует «прогресс» Ренуара: «Мы видим, как мазок его становится все более свободным и индивидуальным, его фигуры — более гибкими; их окружает все больше воздуха, они купаются во все более ярком свете. Мы видим, как художник непрерывно усиливает свой колорит и, словно играючи, добивается самых смелых цветовых комбинаций». Арман Сильвестр в «La Vie Moderne» (14 апреля 1883 г.), Гюстав Жеффруа в «Justice» (16 апреля 1883 г.) хвалят фигурную живопись Ренуара, в особенности его портреты. К пейзажам его, напротив, Жеффруа относится более холодно. Ж. Даржанти («Courrier de l’Art», 29 марта 1883 г.) отзывается о Ренуаре весьма сдержанно, хотя явно отдает ему предпочтение перед Моне и Писсарро.

Ни один из этих четырех критиков не замечает новой тенденции, появляющейся в живописи Ренуара. В 1883 г. художник пишет «Деревенский танец» и «Городской танец», так же как в 1876 г. он написал «Бал в Мулен де ла Галетт». Но можно ли в 1883 г. говорить о прогрессе Ренуара в отношении воздуха и света? Как раз наоборот! Правда, краски становятся у него все более интенсивными, но колорит в целом от этого проигрывает. Мы видим в «Городском танце», какой опасности подвергает себя Ренуар, пытаясь стать «выдающимся» в социальном смысле этого слова. Конечно, гений Ренуара дает себя чувствовать даже там, где художник заблуждается: пейзажи 1883 г., не понравившиеся Жеффруа, относятся к числу шедевров художника.

В одном из своих писем, датированном 5 сентября, Джон-Льюис Браун сообщает о подавленном состоянии Ренуара. Художник, по-видимому, отправил в Салон много картин, но приняли туда только один портрет. Его недруги в жюри заявили, что Ренуар — это «светлый Делакруа», хотя это звучит скорее как комплимент.

Мечтая вдоволь насладиться природой, Ренуар в сентябре уезжает на остров Гернси. Он совершенно очарован как местным пейзажем, напоминающим ему грезы Ватто, так и купальными костюмами, а также непринужденным поведением женщин. Именно на Гернси у него, вероятно, впервые рождается замысел «Купальщиц».

У Писсарро тоже остались дурные воспоминания о его персональной выставке. Он по-прежнему борется за свое искусство, стараясь отрешиться от пристрастия к деревенской жизни, но так, чтобы не отказаться при этом от присущих ей простоты и примитивности. Он ищет «более плоскую манеру». Замечая, что молодые импрессионисты скатываются к эстетству, он протестует против этой новой моды. Одновременно он участвует в политической жизни и вращается в кругах социалистов. Еще год тому назад он поселился в Они, но ездит писать в Руан, а однажды проводит несколько дней в Птит-Далль, близ Фекана.

Судя по письму Писсарро к Моне от 12 июня, персональная выставка Сислея также прошла не слишком успешно. 24 августа Сислей переезжает из Море в Саблон.

Все они получают от Дюран-Рюэля меньше денег, чем раньше. Торговец картинами делает в это время отчаянные усилия, чтобы выбраться из тупика, в который он попал после краха «L’Union Générale». Покупателей на картины импрессионистов ему приходится искать сейчас в провинции и за границей. Так, например, в июле он устраивает большую выставку в Лондоне у «Доудсуэлла и Доудсуэлла». «Globe» встречает импрессионистов весьма неблагожелательно. Напротив, «The Evening Standard» (13 июля) благосклонно отзывается о выставке в целом и о Дега в частности. Аналогичные выставки устраиваются в Бостоне, Роттердаме и, наконец, в октябре, в Берлине, в галерее Гурлитта, где экспонируются полотна, принадлежащие одному берлинскому любителю. Берлинская выставка весьма раздражила местных художников, и прежде всего Менделя, который назвал эти полотна «отвратительными». Амеде Пижон, собственный корреспондент «Figaro» в Берлине, 31 октября 1883 г. выступил с протестом и заявил, что Мендель заблуждается. Таким образом, «Figaro» тоже занимает совершенно новую позицию…

Самым положительным результатом берлинской выставки было то, что она побудила поэта Жюля Лафорга дать «физиологическое и эстетическое объяснение импрессионистской концепции», которое озаглавлено «Импрессионизм» и опубликовано в его «Посмертных материалах». Лафорг убежден в том, что эстетически импрессионизм имеет полное право на существование. Абсолютной красоте и абсолютному вкусу, рисунку, перспективе и искусственному освещению мастерской импрессионизм противопоставляет вибрирующий свет. Зрение импрессиониста вновь обрело первичную непредвзятость и видит «действительность в живом окружении различных форм, непрерывно изменяющихся, распадающихся, преломленных и отраженных живыми существами и предметами в самых различных вариантах». Творчество импрессионистов никогда не представляет собой «эквивалент неуловимой действительности, но всегда фиксирует определенное зрительное ощущение».

Следуя фидлеровской эстетике «чистой визуальности», Лафорг утверждает, что наибольшего восхищения заслуживает не та живопись, в которой мы находим химеры школьных традиций, а та, которая свидетельствует о том, что художник совершенствует свое зрение в процессе визуальной эволюции, «добиваясь утонченности нюансов и усложнения линий». Лафорг с одобрением отзывается о подборе рам в тон картине (идея Писсарро). Он утверждает, что необходимо упразднить Салон и дать возможность современным живописцам показывать свои полотна у торговцев картинами, подобно тому как романисты публикуют свои произведения у книгоиздателей.

Успех всех названных выше выставок был скорее моральный, нежели материальный. 12 июня Писсарро пишет Моне, что Дюран-Рюэль «действительно очень активен и старается протолкнуть нас любой ценой, но, пожалуй, действует при этом слишком уж по-коммерчески». Выставки должны отличаться «известным вкусом», должны быть окутаны «известной таинственностью, сообщающей им привлекательность». Конкуренты распускают слух, что Дюран-Рюэлю не продержаться «больше недели», но они уже не в первый раз прибегают к подобным выдумкам.

Между 10 и 26 декабря Моне и Ренуар предпринимают вдвоем поездку по Лазурному Берегу от Марселя до Генуи; поездка приводит их в совершенный восторг. Работают они по дороге мало; цель их — выбрать мотивы, к которым они намерены вернуться впоследствии. По возвращении они констатируют, что кризис, переживаемый Дюран-Рюэлем, еще более обострился. В июне Моне советует Дюран-Рюэлю пойти на соглашение с Пти, но это соглашение так и не удается осуществить. В конце декабря Дюран-Рюэль пытается провести собрание любителей импрессионизма, в чьей помощи он нуждается, для того чтобы и впредь финансировать художников. Однако собрание кончается полным провалом, и с перепуганными любителями не удается ни о чем договориться.

Мучительные сомнения в области теории и практики. Конец импрессионизма (1884–1885 гг.)

30 декабря 1883 г. Моне пребывает в полном отчаянии, что не мешает ему 1 января 1884 г. воздать должное смелости Дюран-Рюэля и поблагодарить его за веру в импрессионистов, которых он всегда поддерживал и ободрял.

В результате договоренности между Моне, Ренуаром и Писсарро в 1884 г. импрессионисты не выставляются.

В поисках новых мотивов Моне уезжает в Бордигеру, где живет с 18 января по 3 апреля. Он постоянно восторгается там пальмами, экзотическими видами, «прекрасным голубым морем» и феерическим светом в гамме «от светло-серого до ярко-красного». Действительно, его бордигерские полотна отличаются неистовством цвета. Впечатление, полученное художником от натуры, становится всего лишь поводом для дерзких сочетаний чистых тонов. Форма тем легче гармонирует с этими тонами, чем она более элементарна, суммарна и дана в произвольных ракурсах. Стиль Моне теперь не столько напоминает импрессионизм 1875 г., сколько предвещает фовистов 1905 г.

После частых периодов подавленности, сменяющихся новой уверенностью в своих силах, Моне возвращается во Францию через Ментону, где задерживается с 8 по 13 апреля. 16 апреля он опять в Живерни, где безвыездно живет до конца года, если не считать краткой поездки в Этрета в конце августа — начале сентября. 3 ноября Дюран-Рюэль призывает Моне «завершить» свои картины, поскольку их незавершенность, видимо, и явилась причиной неудачи.

В конце января Ренуар, «прикованный» к Парижу, пишет Моне в Бордигеру: «Я очень скучаю и гоняюсь за моделью, которая все не находится, но ведь я же художник, пишущий фигуры. Увы!» Летом Ренуар не выдерживает и отправляется в Ла Рошель, так как одна из картин Коро «вселила в меня неудержимое желание посетить этот порт… Я много потерял, работая в мастерской на четырех квадратных метрах. Я выиграл бы десять лет жизни, если бы хоть отчасти занялся тем же, что делает Моне». Итак, Ренуар остается верен принципу работы на пленэре.

Все эти годы теоретическими вопросами занимается не только Сезанн — им уделяет внимание и Ренуар. В мае 1884 г. он составляет программу общества «иррегуляристов» и посылает ее Дюран-Рюэлю. Кстати сказать, Ренуар уже не в первый раз пробует свои силы в теории. Жорж Лафенетр в «Revue de Deux Mondes» (15 мая 1879 г.) напоминает, что Ренуар «не так давно изложил в остроумной брошюре теорию импрессионизма». Брошюра эта бесследно исчезла, однако влияние идей Ренуара отчетливо прослеживается в статьях, напечатанных в 1877 г. в «L’Impressionniste» за подписью Жоржа Ривьера. Тот же журнал публикует письмо некоего «художника» об архитектуре: этим художником вполне мог быть Ренуар. Автор статьи ратует за свободу декорирования архитектуры. В старинных зданиях такой декорировкой занимались художники, в современных дворцах ее осуществляют механически. «Да позволено будет мне спросить, почему готические памятники, восходящие к эпохе, которая считается варварской, так многочисленны, великолепны, многообразны, тогда как современные здания холодны и выстроены по ранжиру, как солдаты на параде». Та же тема развивается в анонимной статье, которую тоже можно не без основания приписать Ренуару. Называется она «Современное декоративное искусство». Декоративные украшения Оперы уродливы. Только Делакруа понимал, что такое декоративность. Она зависит от гармонии тонов; доказательство тому — средневековая мозаика и витражи. Но неумелое изучение прошлого только отпугивает художников. Архитекторы и скульпторы силятся приблизиться к греческим и римским образцам, точно так же, как «художники пытаются как можно ближе следовать Рафаэлю или иному итальянскому мастеру, и эта попытка делает их смешными». Если декорации, например декорации Карпо, не согласуются с архитектурой, то виноваты в этом архитекторы, набившие себе голову всяческими знаниями, но не сумевшие стать подлинными художниками. «До тех пор пока новое поколение по-новому обученных зодчих не свергнет нынешнюю когорту, руководство постройкой зданий должно быть возложено на живописцев».

В 1884 г. Ренуар открывает «главный принцип», который надлежит привнести в решение творческих проблем. Этот принцип — «иррегулярность» Как в природе, так и в любом произведении любого искусства, даже в архитектуре, должен применяться принцип иррегулярности. Современное искусство забыло о нем и поэтому погибает от «регулярности, сухости, маниакального стремления к ложному совершенству». Вот почему, как мы видели, он выдвигает идею создания «общества иррегуляристов», которое осуществляло бы выставки «живописцев, декораторов, архитекторов, ювелиров, вышивальщиков и т. д. …, считающих своим эстетическим принципом иррегулярность». Любые орнаменты должны создаваться на основе подражания природе. Следует опубликовать «полную грамматику искусства, рассматривающую эстетические принципы общества», а для публики выпустить коллекцию документальных фотографий, доказывающую иррегулярность памятников искусства.

Все это довольно наивно, но верно и артистично. Идеи эти созрели как раз в такое время, когда возникла необходимость противостоять как официальной традиции, так и авангардистскому течению: вскоре должны были появиться ученые изыскания Сёра, которым предстояло стать основой неоимпрессионизма. Как высоко ни оценивать дарование Сёра, нельзя не признать, что он явился выразителем упадка вкуса после 1880 г. Ренуар, правда, пытался изменить ход событий, но у него это было лишь минутным увлечением. Тем не менее с этим фактом нельзя не считаться в той мере, в какой он помогает понять искусство Ренуара.

Писсарро по-прежнему идет своей особой дорогой. В апреле 1884 г. он поселяется в Эраньи, под Жизором, где и живет до самой смерти. Он с увлечением работает над мотивами, которые находит чуть ли не рядом со своим садиком. Он покупает четыре картины Сезанна, восхищается Домье. Его «Пейзаж в Они», задуманный очень индивидуально, но выполненный равномерными, регулярными мазками, широкими и раздельными, свидетельствует о манере, весьма близкой к манере Сезанна. В связи с одной из выставок «Независимых» Роже Маркс пишет в «Voltaire» (10 декабря 1884 г.), давая оценку Сёра и его друзьям: «Они довольно ловко и даже правдиво применяют систему многоцветных мазков, столь дорогую сердцу г-на Писсарро».

В 1884 г. в торговле предметами искусства наступает кризис. Круто приходится даже Пти, не говоря уж о Дюран-Рюэле, который 9 июня пишет Писсарро: «Как бы я хотел уехать и жить в пустыне!» В августе Дега в свою очередь обнаруживает признаки подавленности. Моне, обеспокоенный будущим, издает вопль отчаяния, на который Дюран-Рюэль не отвечает. Художник пишет, что он кругом в долгах, что в Этрета он виделся с Фором: тот принял его очень хорошо, но Моне счел за благо скрыть от него свое затруднительное положение. Впрочем, сведения об этом периоде противоречивы: в июне последние полотна Моне продаются хорошо, а уже в октябре работы Моне можно купить по дешевке.

В мае Ренуар пишет Дюран-Рюэлю подлинно благородное письмо: «Сейчас я, конечно, мало чем могу Вам помочь, но если Вы нуждаетесь в моих услугах, прошу при любых обстоятельствах считать, что я целиком в Вашем распоряжении… Что до картин, которыми Вы вынуждены пожертвовать, то об этом не жалейте: я напишу для Вас новые и притом получше». 15 мая к Ренуару присоединяется Моне: «Ренуар пишет, что он посоветовал Вам дешево продать наши картины. Если это поможет Вам справиться с трудностями, не задумывайтесь ни минуты — мы Вам напишем другие. Если нет, будьте очень осторожны, потому что дешевая распродажа принесет только вред». Моне, конечно, прав, но по-человечески он не очень великодушен. 29 июля он добавляет: «Боюсь, что у Вас слишком много иллюзий и что выйти из положения Вам не удастся. А в таком случае придется, может быть, пожалеть о том, что по возвращении моем из Италии Вы не позволили мне самому продавать мои картины — тогда еще можно было это сделать, не повредив Вам».

Пиcсарро приходится еще труднее, как это видно из его отчаянных писем к Моне (13 мая) и Мюреру (1 августа). Последний предлагает ему устроить выставку в Руане, но Писсарро отказывается. Он поручает Гейману продать ряд его картин. 23 октября Дюран-Рюэль пишет Писсарро то же, что Моне: «Надо выстоять в борьбе, еще немного, и мы возьмем верх над нашими противниками».

И действительно, весной 1885 г. положение улучшается. В апреле Дюран-Рюэль удачно продает картины Моне. В мае Моне участвует в 4-й Международной выставке живописи в галерее Жоржа Пти и добивается там большого успеха. В июне Дюран-Рюэль, быстро воспрянувший духом, устраивает выставку в брюссельском отеле «Гран мируар». Но в октябре снова поступают тревожные вести. Писсарро вынужден продавать, минуя Дюран-Рюэля, — иначе ему не прожить. Дюран-Рюэль пытается занять деньги, но безуспешно. Несмотря на свое отчаянное положение, он продолжает посылать художникам небольшие суммы. В октябре со дня на день ожидают его банкротства. Все четыре художника весьма этим встревожены. Но Дюран-Рюэлю опять удается найти якорь спасения. «American Art Association» предлагает ему устроить в Нью-Йорке большую выставку импрессионистов. Он спешит поделиться этой доброй вестью с художниками, но те не разделяют его радужных надежд. Моне не слишком рад, что его лучшие полотна «уедут в страну янки», потому что только в Париже «у людей осталось еще хоть немного вкуса». Ренуар тоже настроен недоверчиво: он полагает, что и в Америке есть жюри, которое «вряд ли умнее, чем в нашей благословенной стране». Он предпочел бы, чтобы за океан послали его старые картины: новые, опасается художник, плохо перенесут трехмесячное пребывание в ящике.

Тем временем начинается история с фальсификацией картин. Дюран-Рюэль объявляет подделкой одно полотно, приписываемое Добиньи. Жорж Пти, владелец его, заверяет Дюран-Рюэля, что он лично купил эту картину у Добиньи. Дюран-Рюэль берет свои слова назад. Но картина все-таки оказывается подделкой. Разражается скандал. Кое-кто пускает слух, что Дюран-Рюэль сам спровоцировал всю эту историю, а так как он отказался от своих слов, под сомнение ставится его профессиональная компетентность. Безусловно, этот удар наносят ему умышленно: он поддерживает импрессионистов, и его хотят добить. Но Дюран-Рюэль опережает своих противников и 5 ноября 1885 г. публикует в «L’Evénement» прекрасное письмо в свою защиту, причем выходит в нем за рамки всей этой скандальной истории. Он с вполне оправданной гордостью утверждает, что помог приобрести известность Милле, Делакруа, Коро, Руссо, Курбе; что он всегда умел оценить художника с первых же его шагов, когда того еще не замечали и не желали признавать его талант. Он верит в дарование Дега, Пюви де Шаванна, Моне, Ренуара, Писсарро, Сислея. «И многие любители уже начинают убеждаться в моей правоте».

Ренуар горячо откликается на это выступление: «Ваша отповедь проста, метка и, главное, правдива… Как бы Ваши противники ни лезли из кожи, им не свести на нет главную Вашу заслугу — любовь к искусству и стремление защищать художников, прежде чем они умрут». Моне побаивается конкурентов Дюран-Рюэля и с неудовольствием наблюдает за его ссорой с Пти: «Вся эта история, конечно, причинила Вам немало хлопот, но почему Вы не даете этим людям спокойно торговать своими поддельными картинами? Зачем Вам наживать новых врагов?» Сислей более сердечен и справедлив: «Два Ваши письма в „L’Evénement“ превосходны. Трудно было ответить лучше и убедительней разоблачить ту тайную войну, которую так долго вели против Вас за то, что Вы наш защитник. Нет сомнения, что все признают Вашу правоту». Ноябрьские письма Писсарро пропали.

Дюран-Рюэль опять не в состоянии регулярно расплачиваться. Он носится с мыслью об отправке картин в Америку, а тем временем происки других торговцев, образовавших против него коалицию, отрицательно сказываются на отношении публики к художникам-импрессионистам. Вот почему в конце 1885 г. Моне, Писсарро и Сислей решают вновь действовать независимо от Дюран-Рюэля. Писсарро предлагает Моне устроить выставку, в которой участвовали бы художники, не связанные с Дюран-Рюэлем. Однако перейти от разговоров к действиям решается только Моне.

10 декабря он предупреждает Дюран-Рюэля, что согласился устроить в мае 1886 г. выставку у Пти, где не будет, однако, представлено ни одной картины, принадлежащей Дюран-Рюэлю, равно как и работ других импрессионистов. Таким образом он сможет выйти из-под «опеки» Дюран-Рюэля. Последний принимает вызов и обвиняет Моне в том, что художник хочет покинуть его. Моне пытается оправдаться, но дело уже непоправимо.

Как видит читатель, 1885 г. был для Дюран-Рюэля временем тяжких испытаний. В творческом плане этот год явился для художников периодом завершения их предыдущих поисков.

В августе Ренуар пишет из Ла-Рош-Гийона: «Я потратил много времени на то, чтобы найти удовлетворяющую меня манеру. Думаю, что я ее все-таки нашел, и теперь дело пойдет на лад… Я обратился, и это хорошо, к старинной живописи — нежной и легкой… Тут нет ничего нового, но это продолжение искусства XVIII века… Эти люди, которые на первый взгляд не имеют ничего общего с натурой, знали о ней побольше, чем мы». От 1885 г. нам осталась еще одна «Купальщица», нагая и почти повернутая к зрителю спиной, подчеркнутые контуры которой противоречат импрессионистской манере. Здесь мы видим первый отчетливый намек на тот стиль, который приведет Ренуара к «Купальщицам» из коллекции Тайсона, выставленным впервые в 1887 г. и задуманным по образцу одного рельефа Жирардона. Эта картина окончательно завершает возврат к XVIII в., о котором Ренуар объявил двумя годами раньше.

Начиная с 1884 г. Писсарро, переживающий мучительные творческие сомнения, ищет новую манеру исполнения. В начале 1885 г. Поль Синьяк приводит его к Сёра. В июне того же года Писсарро пишет: «Я сейчас на пути к переменам и с нетерпением ожидаю, что из этого получится». В августе он уже нашел то, что искал. Но что именно? Если техника Писсарро, приближающаяся теперь к пуантилизму, и явилась плодом постепенной эволюции, то знакомство с Сёра несомненно ускорило ход поисков. Наступает момент, когда Писсарро замечает, что он достиг своей цели, хотя и не отдает себе ясного отчета в своей предшествующей эволюции. В «Весне в Эраньи» или в «Жизорских лугах» (коллекция Люсьена Писсарро) регулярно положенные мазки и расположение светоносных поверхностей создают новый чарующий ритм.

20 июля Моне пишет: «Я в рабочем настроении, как мне кажется, делаю успехи». «Лодки зимой» (Чикагский художественный институт) являются одним из лучших образцов того стиля Моне, который родился в Бордигере. Колорит неистово ярок, формы чрезвычайно суммарны, хотя и не лишены объемности. Это уже фовизм чистой воды.

Сислей также усиливает цвет и добивается объемности, применяя контрасты тонов к обобщенно трактованным формам.

Так, в 1885 г. Ренуар возвращается к линеарности, Писсарро вырабатывает свой неоимпрессионизм, Моне становится предтечей фовизма, к которому приближается и Сислей. Все они утрачивают то безупречное равновесие естественного впечатления и живописного воображения, которое и создало импрессионизм. В 1880 г. импрессионизм дает трещину, пять лет спустя его больше не существует.

Неоимпрессионизм. Успех импрессионистов в Нью-Йорке (1886 г.)

1886 г. явился поворотным пунктом в жизни как импрессионистов, так и Дюран-Рюэля. В плане творческом он явился объективным выражением той завершенности поисков, к какой художники пришли в предыдущем году, и публичное подтверждение этого факта еще более углубило пропасть между Моне и Ренуаром, с одной стороны, и Писсарро — с другой.

Моне и Ренуар выставляются у «Двадцати» в Брюсселе и у Жоржа Пти в Париже.

«Группа двадцати» была основана в Брюсселе в конце 1883 г. с целью организации независимых выставок, поскольку официальное жюри упорно отклоняло работы некоторых художников. Секретарем группы и устроителем выставок был Октав Маус. В 1885 г. Раффаэлли представляет Октава Мауса Дюран-Рюэлю. В выставке 1886 г. Маус приглашает принять участие Моне, который 5 ноября 1885 г. дает согласие, и Ренуара, который дает согласие 30 ноября. Моне готовит свою выставку независимо от Дюран-Рюэля. Брюссельская пресса встречает картины, присланные обоими художниками, более чем неблагожелательно.

Моне и Ренуар участвуют также в Международной выставке у Жоржа Пти, состоявшейся в мае — июле, и добиваются хорошей прессы и коммерческого успеха. Выйдя из-под опеки Дюран-Рюэля, они приобретают у новых любителей и в особенности у многих торговцев репутацию признанных мастеров. Ими заинтересовываются Пти, Буссо-Валадон, Кнедлер. Два торговца, Геймен и Портье, берут на себя продажу работ Писсарро.

Выставка, состоявшаяся 15 мая — 15 июня, считается восьмой и последней выставкой импрессионистов. В самом деле, кое-какие следы в картинах Берты Моризо — вот и все, что осталось от импрессионизма. Новостью сезона является создание группы пуантилистов, или неоимпрессионистов, возглавляемой Сёра и Синьяком, к которым примыкает Писсарро. Дега, как всегда, держится особняком. Гийомен делает фовистские вещи еще до того, как фовизм сформировался. Гоген, взявший на себя роль защитника импрессионизма, еще только нащупывает свою собственную дорогу.

Программа неоимпрессионизма изложена Феликсом Фенеоном в брошюре, предварительно просмотренной Писсарро. По мнению Фенеона, Писсарро разлагает тона по определенной системе, в то время как Моне разлагает их произвольно. Вернее было бы сказать — интуитивно, но господин Фенеон был прав в другом: неоимпрессионизм означал победу системы, а система противоречит самому духу импрессионизма. Неоимпрессионизм требует правил и упорядоченности, отрицая «иррегулярность», столь дорогую сердцу Ренуара.

Писсарро рассматривает свою новую манеру как исцеление от романтических фантазий. Согласно Фенеону, Писсарро привнес в «неоимпрессионизм присущую ему математическую строгость анализа и авторитет своего имени», а главное, свою наивную и непосредственную веру. Идолом Писсарро стал Сёра, из-за которого он порывает с Гогеном и выступает против Моне, Ренуара, Дега. Дюран-Рюэль не отрицает, что в новой манере Писсарро больше света, но относится к ней весьма сдержанно, хотя и соглашается выставить неоимпрессионистов в Нью-Йорке. По просьбе Дюран-Рюэля Писсарро излагает ему в ноябре 1886 г. теорию неоимпрессионизма. Сёра «первым выдвинул идею о приложении к живописи научной теории… Я… лишь следовал примеру Сёра… Осуществить современный синтез с помощью методов, основанных на достижениях науки», в соответствии с теориями Шеврейля, Максуэлла и Руда. «Замена смеси пигментов оптической смесью. Иными словами: разложение тонов на их компоненты». Вот каким образом в 1886 г. импрессионист впервые объявляет себя не художником, а ученым, становится защитником живописи, которая представляла бы собою прикладную науку, и говорит о ней с полным сознанием того, что излагает теорию не импрессионизма, а неоимпрессионизма.

К неоимпрессионизму благожелательно относятся многие писатели. Рошфор, Пийе, Анри Февр, Ажальбер и Гюстав Кан открывают рисункам неоимпрессионистов доступ на страницы «Vogue», галерея Мартине предоставляет им свои витрины. Успех неоимпрессионистов объясняется изысканностью рисунка, точностью мотива, ясностью и упорядоченностью. И только два критика замечают, что привнесение системы и научности в произведение искусства представляет собой ошибку и знаменует упадок. Это Теодор де Визева в 1886 г. и Джордж Мур — в 1893 г.

13 марта 1886 г. Дюран-Рюэль уезжает в Нью-Йорк устраивать свою первую выставку. Она открывается 10 апреля в залах «American Art Association» и длится месяц. Проходит она достаточно успешно и поэтому 25 мая возобновляется в Национальной академии рисунка, где импрессионисты впервые получают нечто вроде официального признания. Состав этой выставки показателен для характеристики коммерческого метода Дюран-Рюэля. Импрессионисты — Мане, Моне, Дега, Ренуар, Писсарро, Сислей соседствуют на этой выставке с неоимпрессионизмом, представленным «Купаньем» Сёра (ныне в галерее Тейта). Но в каталоге мы находим и картины совершенно академические по духу, резко контрастирующие с настоящей живописью.

Между тем американская публика и не думает ни смеяться над импрессионистами, ни презрительно третировать их, как это делали парижане до 1880 г. или брюссельцы еще в том же самом 1886 г. Суждения и приговоры в Нью-Йорке зачастую весьма благожелательны. «Home Journal» (14 апреля и 26 мая) рассматривает историю искусства как непрерывное бунтарство. Публика мирится с традицией до тех пор, пока на смену последней не приходит новая традиция, выработанная бунтарями и в свою очередь рано или поздно принимаемая публикой. Прерафаэлиты при всем их несходстве с импрессионистами тоже были бунтарями в той мере, в какой они восставали против академического рисунка. «New York Tribune» (10, 12 и 26 апреля) удивлена отвращением, которое поначалу вызвали к себе импрессионисты. Газета усматривает в их произведениях гораздо больше красот, чем в картинах Руссо или Коро. Она считает, что критическое предисловие Дюре к каталогу менее убедительно, чем сами полотна импрессионистов, и, прежде всего, по той причине, что автор, как это видно из текста, недостаточно знаком с искусством Дальнего Востока. Выставка не снискала успеха у «широких кругов», но некоторые любители поняли ее значение. Отдельные представленные на ней картины великолепны, хотя в целом выставка лишь позволяет надеяться на то, что художники стоят на пороге великих свершений. «Critic» (17 апреля) и «Art Age» (май) публикуют уже безоговорочно хвалебные статьи. По мнению их авторов, Дега чарует, Ренуар заслуживает самого живого интереса, Сёра — законченный мастер. Пейзажи на редкость восхитительны: они открывают для искусства совершенно новый мир. Сислей лучше чувствует валеры, чем Моне.

Однако суждения других критиков гораздо менее обоснованны. «The Sun» (11 апреля) одобряет Писсарро, разносит Моне, считает, что Дега пишет плохо, хотя мог бы писать хорошо, и находит, что Сислей — чуткий художник, но плохой живописец. «New-York Mail and Express» (10 и 21 апреля) с похвалой отзывается о нескольких головах, написанных Ренуаром, прекрасных, как у Леонардо да Винчи, и пренебрежительно относится к остальным его работам, которые, по мнению газеты, достойны плохого ученика второразрядной школы рисования.

Американцы раскупили довольно большое количество выставленных картин, и Дюран-Рюэль убедился, что Америка спасет его, хотя его положение и нельзя поправить сразу — настолько оно подорвано. 18 июля он возвращается в Париж и направляет все усилия на подготовку второй выставки, а не на то, чтобы реально приобщить художников к своему успеху.

Отношения его с Моне все ухудшаются. Уже в январе художник жалуется на то, что о картинах, проданных им Дюран-Рюэлю, ничего не слышно: они либо отданы в залог, либо проданы в Америку. В Париже их никто не видел. В марте он прямо-таки сходит с ума из-за того, что во время отсутствия Дюран-Рюэля он останется без средств к существованию. Правда, Дюран-Рюэль обещает, что его сын будет время от времени пересылать художнику деньги, но обещание не выполняет. Отсюда — раздражение и упреки Моне, который, из уважения к Дюран-Рюэлю, неоднократно отклонял другие предложения. Он боится вновь скатиться вниз в тот момент, когда он уже так близок к успеху. Виной всему эта злополучная поездка Дюран-Рюэля. Моне обвиняет Дюран-Рюэля в том, что тот его бросил, а Дюран-Рюэль, со своей стороны, упрекает художника в том, что он относится к нему, как к врагу. Моне отвечает, что нашел других покупателей именно среди тех людей, которых Дюран-Рюэль считает своими врагами. Он выставился у Пти, и это пошло ему на пользу. Размолвка обостряется. 22 июня Моне получает некоторую сумму на отправку картин в Америку, но отказывается это сделать, требуя, чтобы его полотна были раньше показаны в Париже.

Ссора осложняется разногласиями по поводу чисто художественных оценок. Дюран-Рюэль просит Моне подправить одну из картин, тот предпочитает ничего в ней не менять. Съездив в апреле в Голландию, Моне с 7 сентября по 9 ноября живет в Бель-Иль-Сюр-Мер. Он все больше увлекается поисками фантастических эффектов, например, мрачных и угрожающих предвестий надвигающейся грозы. Дюран-Рюэлю хочется, чтобы Моне оставался «певцом солнца», но художник не желает «специализироваться на одной-единственной ноте».

В ноябре Дюран-Рюэль вновь требует у Моне картин, но тот отказывается их предоставить, если торговец не расплатится с ним до своего нового отъезда в Америку. 8 декабря Моне заявляет Дюран-Рюэлю, что уступит ему лишь половину своих картин. 29 декабря, после того как маршан попрекнул его просьбами об авансах, Моне возвращает ему тысячу франков, требует проверки счетов и выражает намерение впредь продавать Дюран-Рюэлю картины только за наличный расчет. Это окончательный разрыв. В 1900 г. Моне так описывал кризис 1886 г.: «Дюран-Рюэль был для нас спасителем. Пятнадцать с лишним лет я, Ренуар, Сислей и Писсарро сбывали свои полотна только ему. Но наступил день, когда ему следовало ограничить себя, приостановить закупки. Мы решили, что надвигается крах, на самом же деле приближался успех. Мы предложили свои работы Пти, Буссо, они стали нашими покупателями, и публика сразу же изменила к лучшему свое мнение о нас. Пока наши полотна стояли у Дюран-Рюэля, их не брали; когда они попали к другим, в нас поверили. Публика начала покупать. Дело сдвинулось с мертвой точки. А сегодня нас все хотят иметь». Как видно, за далью времени воспоминания Моне стали на редкость идиллическими.

В 1886 г. Писсарро живется плохо. Но, поглощенный борьбой за пуантилизм, он как будто не замечает материальной стороны жизни. Чтобы подчеркнуть свой разрыв с Моне, он отказывается от совместных завтраков и обедов с импрессионистами. «Творчество» Золя ему не нравится, но, в отличие от Моне, он не считает, что роман может повредить импрессионистам. Однако, когда был устроен банкет, чтобы выступить с протестом против Золя, Писсарро присутствует на нем вместе с Моне, Дюре, Бюрти, Муром, Малларме, Дедоном и Бераром.

Творчество его в 1886 г. целиком подчинено пуантилистскому принципу Сёра, который он применяет с последовательностью, доходящей до утрировки. Однако бесспорно, что Писсарро обращается скорее к «дивизионизму», чем к пуантилизму, поскольку он почти всегда придерживается мазка в форме запятой, а не точки. Наиболее характерна для Писсарро 1886 г. «Железная дорога в Дьеппе». Но это не шедевр. Усилия, которых требует от художника осуществление его программы, слишком велики, чтобы не сказаться отрицательно на его творческой индивидуальности. «Дом глухой и колокольня в Эраньи» — более значительное произведение: цельность замысла в нем гораздо заметнее. К тому же Писсарро жалуется на медленность новой техники; он пытается применить ее в эскизах, но без большого успеха.

В июле 1886 г. Ренуар находится в Ла-Рош-Гийоне. Приехав оттуда, он видится с Дюран-Рюэлем и узнает, что некоторые его картины проданы в Америке, после чего он уезжает в Сен-Бриа (департамент Иль и Вилен). Он доволен своей участью, приглашает к себе Моне и готовит полотна для второй нью-йоркской выставки.

Признание искусства Моне. Отход от Дюран-Рюэля (1887–1889)

Следующие три года проходят под знаком событий, развернувшихся в 1886 г. Художники все больше отдаляются от Дюран-Рюэля, продолжающего свои операции в Америке; Моне окончательно добивается успеха, материальное положение Ренуара и Писсарро улучшается, Писсарро держится особняком как от своих старых, так и от молодых друзей.

Неоимпрессионизм завоевывает Брюссель. Рождается символизм.

В 1887 г. Дюран-Рюэль находится вдали от Парижа и по-прежнему борется с денежными затруднениями, о которых рассказывает в своих «Воспоминаниях». Моне все более неодобрительно относится к его американской затее, а Ренуар разделяет опасения Моне: неразумно покидать Париж, чтобы тебя там забыли, если в другом месте тебя ждут те же трудности. Действительно, вторая выставка увенчивается лишь весьма скромным успехом. Один Дюран-Рюэль понимает, что это случайность, что Америка и есть тот путь, который ведет к торжеству его замыслов и к богатству. Жизнь вскоре покажет, насколько он был прав.

Между тем в Париже 7 мая 1887 г. у Жоржа Пти открывается Международная выставка, которая вновь объединяет Моне, Ренуара, Сислея и Писсарро. Все они добиваются успеха, особенно Моне, как всегда, «уверенно стоящий на посту», а также Ренуар, «Купальщицы» которого поняты хоть и не всей публикой, но все же значительным числом зрителей. Ренуар считает, что он сделал новый шаг на пути к признанию: «Короче говоря, публика, как мне кажется, пошла… Почему именно на этот раз? Да разве в этом можно разобраться?»

13 мая Моне, отношения которого с Дюран-Рюэлем остаются весьма холодными и сдержанными, информирует торговца, что на выставке у Пти публика оказала импрессионистам самый наилучший прием. Буссо и Валадон начали продавать вещи Дега и Моне; вскоре настанет черед Сислея и Ренуара. С помощью Буссо и Валадона Моне распродал почти все свои полотна и теперь успокоился.

Моне не упоминает о Писсарро, но лишь потому, что тот держится совсем уж на отшибе. Писсарро убежден, что в его произведениях тем большую роль играют рисунок и свет, чем меньше их становится у остальных. Моне кажется ему поверхностным декоратором, лишенным чувства декоративности. Ренуар изживает себя как колорист, почти ничего не выигрывая как рисовальщик. Друзья уверяют его, что Ренуар и Моне идут назад, что Сислей стоит на месте. Моне, Ренуар, Дега, Гоген — в основном придерживаются иного мнения. Дюре молчит. Жорж де Беллио, по профессии врач, не верит, что оптические исследования в области цвета могут принести какую-либо пользу художнику. К тому же в 1887 г. Писсарро работает очень медленно: в его биографии нет другого года, кроме, пожалуй, 1870-го, когда он создал бы столь малое число полотен.

Что касается Сислея, то успех ему, к сожалению, приносят его старые картины.

В 1887 г. деятельность Дюран-Рюэля в Париже ограничивается выставкой Пюви де Шаванна, длящейся с 20 ноября по 20 декабря. Предисловие к каталогу подписано Роже Баллю, который отличался раньше по части нападок на импрессионистов.

В 1888 г. Дюран-Рюэль, чьи дела постепенно улучшаются, открывает в Нью-Йорке собственную галерею. В Париже он готовит выставку импрессионистов, состоявшуюся с 25 мая по 25 июня. На ней экспонируются 24 полотна Ренуара, 24 — Сислея, 26 — Писсарро. Моне в ней участия не принимает: он все время жалуется на то, что его картины уплывают в Америку, обижается на поведение Шарля, сына Дюран-Рюэля, отказывается выставляться у них и договаривается с галереей Буссо и Валадона, директором которой состоит Тео Ван Гог. Если Дюран-Рюэль намерен продавать новые полотна Моне, ему придется отныне покупать их у Буссо и Валадона, где выставляется теперь художник. Роден, также приглашенный Дюран-Рюэлем, отказывается принимать участие в выставке, поскольку на ней отсутствует Моне.

Договоренность между Роденом и Моне позволяет им в 1889 г. совместно выставиться у Жоржа Пти. Моне впервые показывает там свое творчество с 1864 по 1889 г. с такой полнотой. Всего он экспонирует 66 полотен. В предисловии к каталогу Мирбо превозносит художника за умение «воссоздавать натуру во всем ее космическом механизме».

Эта выставка дает новый повод для конфликта с Дюран-Рюэлем. Моне порывает с Буссо и Валадоном. Когда, готовясь к выставке, художник просит картины у Фора, Буссо и Валадона и Дюран-Рюэля, он всюду наталкивается на отказ, но в конце концов уговаривает всех, кроме Дюран-Рюэля. Моне очень этим огорчен.

На Всемирной выставке 1889 г. Моне также представлен тремя картинами.

Дюран-Рюэль не может больше играть ведущую роль в Париже. Между 23 января и 14 февраля 1889 г. он устраивает выставку художников-граверов. Предисловие к каталогу пишет Бюрти, который горячо приветствует возрождение «черно-белого» рисунка. Писсарро представлен на этой выставке 7 картинами и 22 офортами.

Важным этапом на пути к завоеванию публики было для Моне пребывание в Антибе с января по апрель 1888 г. Именно его «Антибы» приводят в восторг, например, Малларме: «Уже давно я ценю вас как неподражаемого мастера, но сейчас вы, по-моему, работаете особенно удачно». С начала марта до 15 мая 1889 г. Моне работает во Фресслине (департамент Крезы) у поэта и музыканта Мориса Роллина, к которому его увез Жеффруа. В конце апреля он чувствует себя очень утомленным, почти больным и жалуется, что он не в состоянии уследить за постоянно меняющейся натурой.

Летом его посещает в Живерни г-жа Перри, которая покупает у него один из видов Этрета и увозит эту картину в Бостон, где ее по достоинству оценивает лишь Джон Ла Фарж. Моне говорит, что его сила заключается в умении вовремя остановиться. Ни один художник, если он хочет остаться верен натуре, не может больше получаса работать на пленэре над одним и тем же мотивом. Как только мотив меняется, надо остановиться.

Ренуару в этом году везет меньше, чем Моне. Зимой 1888 г. он провел несколько хороших дней на юге, в Жа де Буффан около Экса, где гостил у Сезанна, затем на полуострове Сен-Жан и Мартиге, но уже в марте ему пришлось вернуться в Лувесьенн к тяжелобольной матери. Позднее, в Эссуа, он заболевает и до самого конца года страдает от паралича лицевых мускулов. Тем не менее он работает, готовясь к своей выставке у Дюран-Рюэля. В 1899 г. о Ренуаре известно только одно: он очень недоволен своей работой.

В 1888–1889 гг. материальное положение Писсарро резко улучшается. Цены на его картины поднимаются. Он намерен контролировать свой неоимпрессионизм рисунком. К сожалению, последний несколько академичен. Художник хочет заменить технику цветной точки, которая слишком медлительна, недостаточно передает впечатление и сообщает картине застывший характер. Точку он заменяет запятой, но поскольку запятая очень мала, особенно заметной перемены не происходит. Это означает, что он возвращается к своей манере 1885 г. Таким образом, пуантилистским периодом в творчестве Писсарро следует считать 1886–1888 гг.

В то время как импрессионисты старшего поколения, понемногу завоевывая успех, добиваются известного материального благополучия, на передовую линию борьбы выдвигаются другие имена. Это прежде всего Сёра, сразу получивший признание у брюссельской «Группы двадцати» в 1887 г., когда он выставлял «Гранд Жатт», которая вызвала скандал. Сегодня она является гордостью Чикагского музея. Неоимпрессионизм переходит в наступление и немедленно находит убежденных сторонников в лице Эмиля Верхарна, Гюстава Кана, Октава Мауса. Рядом с Сёра Писсарро поневоле играет лишь второстепенную роль.

В 1888 г. на передний край борьбы выходит также Тулуз-Лотрек, который вступает в «Группу двадцати»; в 1889 г. — Гоген, который выставляет у них двенадцать наделавших шума полотен. Эти полотна наиболее соответствуют рождающемуся литературному символизму, и Писсарро восстает против их декадентского мистицизма. В 1890 г. в «Группе двадцати» выставляется Ван Гог. Все это означает, что между 1887 и 1890 гг. роль центра передового искусства перешла от Парижа к Брюсселю.

Признание публикой Ренуара и Писсарро и новые тенденции в их творчестве. «Серии» Моне. Новая критика импрессионизма (1890–1892)

Период с 1890 по 1892 г. характеризуется возобновлением деятельности Дюран-Рюэля в Париже, признанием, которое завоевывают наконец Ренуар и Писсарро, и дальнейшими успехами Моне. Сислей по-прежнему отстает от остальных.

В 1890 г. Дюран-Рюэль стремится смягчить напряженные отношения, сложившиеся у него с парижской публикой, и искусно осуществляет свое намерение, взяв примирительный тон. В предисловии к каталогу второй выставки художников-граверов (6–26 марта) Бюрти подчеркивает успех аналогичного мероприятия в предыдущем году и заявляет, что от участия в нынешней выставке не отстранен никто. Эта решимость избежать какой бы то ни было «групповщины» получает полное одобрение Ренуара. В конце года Дюран-Рюэль основывает свой новый журнал «L’Art dans les Deux Mondes», который выходит с 22 ноября 1890 г. по 2 мая 1891 г. 6 декабря Теодор де Визева публикует в нем статью о Ренуаре, оказавшемся самым верным из художников Дюран-Рюэля. Затем появляются статьи Жеффруа о Дега, Мирбо — о Писсарро и Моне, Ж. Леконта — о Сислее и Лепине, Визевы — о Берте Моризо и Сёра.

В марте 1891 г. Дюран-Рюэль открывает в Нью-Йорке выставку Моне, Сислея и Писсарро. Предисловие к каталогу составлено из этюдов американских критиков об этих художниках. О Моне пишет Десмонд Фиц-Джералд, о Сислее — Фредерик П. Винтон, о Писсарро — какой-то анонимный автор.

С 1890 г. Дюран-Рюэль возобновляет деловые отношения с Моне. Художник желает сохранить свою свободу и продавать картины тому, кому сочтет нужным, в частности Валадону, но он оставляет свои «Стога» за Дюран-Рюэлем, хоть и отказывается принять участие в выставке группы импрессионистов, задуманной Дюран-Рюэлем. Это означает, что для старших импрессионистов исключена теперь возможность группового выступления. «Стога» Моне выставляются у Дюран-Рюэля в мае 1891 г. Пресса не замечает их, но любители, в том числе даже американцы, отправляются в Живерни, чтобы купить картины непосредственно у художника. Несмотря на то что Дюран-Рюэль возражает против этого, Моне продает посетителям свои полотна, правда, по цене выше той, которую он берет с торговцев картинами.

29 февраля 1892 г. у Дюран-Рюэля открывается выставка серии Моне «Тополя». Выставка проходит с успехом, и Моне пользуется случаем, чтобы вновь заявить, что считает «вредной и роковой для художника ошибкой решение продавать свои картины исключительно одному торговцу».

Фирма Буссо и Валадон, с которой Моне порвал, просит Писсарро организовать свою выставку. Эта выставка состоялась в феврале 1890 г. Предисловие к каталогу пишет Жеффруа. На выставке экспонируются картины, принадлежащие многим любителям — Бугле, Дефоссе, Галлимару, Оппенгейму, Дюпюи, Клемансо.

В 1891 г. трое маршанов — Дюран-Рюэль, Буссо и Валадон, Бернгейм-младший наперебой стараются устроить новую выставку. Публика усиленно поговаривает, что Дюран-Рюэль хоронит вещи Писсарро и Сислея в своих запасниках для того, чтобы дать выдвинуться Моне, но это, конечно, болтовня. Смерть Тео Ван Гога облегчает Писсарро возвращение к Дюран-Рюэлю. У последнего, в феврале 1892 г., и открывается большая выставка Писсарро, на которой представлено 50 картин, отобранных из его произведений 1870–1892 гг., и 21 гуашь, относящаяся к 1880–1890 гг. Предисловие к каталогу написано Жоржем Леконтом. Некоторое количество картин раскупается тут же на выставке по цене от 1500 до 6000 франков. Все неразошедшиеся вещи приобретает Дюран-Рюэль. Писсарро тоже не хочется уступать Дюран-Рюэлю исключительное право на свои полотна, но торговец предлагает ему такие выгодные условия, что художник в ноябре 1892 г. соглашается.

В 1890 г., после семилетнего перерыва, Ренуар последний раз выставляется в официальном Салоне. В мае 1892 г. у Дюран-Рюэля открывается выставка 110 картин, представляющих творчество Ренуара от начала эпохи импрессионизма, причем полотна экспонируются без дат. Среди любителей, одолживших для выставки работы Ренуара, фигурируют Боньер, Галлимар, Шабрие, Моне, Жак Бланш, Поль Берар, де Беллио, Дюре, Руар, Дольфус, Кайботт и т. д. Предисловие к каталогу, написанное Арсеном Александром, это настоящий гимн художнику. В том же 1892 г. государство приобретает первую картину Ренуара.

Моне устроил свою итоговую выставку в 1889 г. у Пти, Писсарро и Сислей устраивают свои выставки в 1892 г. Это означает, что они добились признания.

Поскольку с 1890 г. материальное положение Моне становится превосходным, он покупает дом в Живерни. Если до 1887 г. он был постоянным должником Дюран-Рюэля и осаждал его просьбами о деньгах, то теперь, при всем своем внешнем уважении к торговцу, он явно держится с ним как равный с равным и ведет себя по отношению к нему, как всегда, корректно, но без какой бы то ни было сердечности. Его непреклонность с покупателями, позволяющая ему непрерывно повышать цены на свои картины, уравновешивается щедростью по отношению к друзьям. Несмотря на охлаждение между ним и Писсарро, Моне в 1890 г. дает ему в долг деньги, которые получит обратно только через два года. Из уважения к памяти Мане он устраивает частную подписку для приобретения «Олимпии», чтобы принести ее в дар Люксембургскому музею. После долгих споров и неприятностей это ему удается: 17 ноября 1890 г. издается декрет о принятии картины на государственное хранение.

Чтобы запастись новыми сюжетами, Моне осенью 1891 г. едет в Лондон, а в 1892 г. много работает в Руане. Но его интересы направлены не только на редкие мотивы. Начиная с 1890 г. Моне более систематически, чем раньше, занимается изучением эффектов света в зависимости от времени суток и года, атмосферных условий и т. д. Не выезжая из Живерни, он создает такие серии, как «Стога», «Тополя», «Кувшинки». Мотив для «Кувшинок» он находит у себя в саду, разбитом им самим. В Руане он задумывает серию «Соборы», за которой следует серия «Лондон». «Тополя» он писал еще в 1887 г., но серию в полном смысле слова осуществляет только в 1892 г. В июне 1890 г. он сожалеет о том, что взялся за невозможное. В июле работа на воздухе в дурную погоду на несколько дней выводит его из строя как физически, так и духовно. О «Стогах» он пишет следующее: «Для того чтобы передать то, чего я добиваюсь — мгновенности, и в особенности оболочки разлитого повсюду одинакового света, нужно очень много работать, и мне, больше чем когда-либо, противны легкие вещи, которые создаются в едином порыве». Так высказывается он в письме к Жеффруа, датированном 7 октября 1890 г.

9 марта 1892 г. он пишет Дюран-Рюэлю из Руана: «Я работаю, не жалея сил, но то, за что я взялся здесь, представляет огромные трудности, хотя одновременно с этим и большой интерес». Его неоднократно просят показать хотя бы один из «Соборов», но трудности совершенно обескураживают художника. «Я захотел слишком хорошего и испортил то, что было просто хорошо». 1892 г. заканчивается нотой подавленности: Моне завершил свои предыдущие работы, но ни один из «Соборов» еще не готов.

Серии означают для Моне конец фовизма, колористических преувеличений, удач с первого раза и в то же время — увы! — умения отдаться вдохновению первой минуты. Тонкость, мастерство, техника от этого выигрывают: трудно представить себе большее единство и строгость согласованности нюансов. Но чем более тонкими становятся нюансы, тем меньше в них жизни; чем более завершен и отточен эффект света, тем меньше его излучения, тем больше он отступает перед туманом. Известную часть этих произведений спасают не свет, менее интенсивный, чем в предыдущих картинах Моне, и даже не объективность, поскольку предмет исчезает в вечном тумане, а скорее величие усилий художника и воля, которую он проявляет. Именно благодаря этим факторам названные выше картины Моне не перестают быть созданиями искусства.

Писсарро примкнул к неоимпрессионизму, чтобы заняться научной живописью и таким образом окончательно избавиться от всякого романтизма. Создавая свои «серии», Моне идет параллельным путем, на который вступает спустя несколько лет после Писсарро, с целью добиться научной объективности. Но эта объективность осложняется у Моне в гораздо большей степени, чем у Писсарро, различными сентиментальными тенденциями. С 1890 г. мы находим у Моне стремление выразить невыразимое, тайну, чувства столь общие, что они теряют свой конкретный характер и превращаются в абстракции, словом, все то, что составляет сущность символизма конца века. «Стога» представляют собой в одно и то же время неоимпрессионистские и символистские картины. Быть может, именно это противоречие двух тенденций, которое не сумел преодолеть художник, и ограничивает художественную ценность «серий».

С 1890 г. Писсарро отказывается от медленного метода дивизионизма, возвращается к эскизной манере и опять начинает много писать. В 1891 г., когда после смерти Сёра ему предлагают возглавить неоимпрессионизм, он отвечает отказом. Позднее он напишет Ван де Вельде, что он в течение четырех лет «систематически занимался дивизионизмом», потом не без труда отказался от него и попытался вновь найти то, что потерял, не потеряв при этом того, чему научился. Дело в том, что так называемая научная теория лишает живопись всякого движения и жизни, создавая ощущение «мертвенной нивелировки». Мечты Писсарро о «гравюре, вдохновленной ощущением», его восторженная оценка мгновенного и непосредственного ощущения, проклятия, которые он шлет Гогену и религиозному символизму, — все это доказывает, что художник пытается вернуться к импрессионистскому идеалу, к здоровью и правде. 18 ноября 1891 г. он пишет Мирбо: «Когда я смотрю на какую-нибудь свою старую вещь, которой давно не видел, я становлюсь очень снисходительным и рассматриваю ее как произведение постороннего человека, открываю в ней разные достоинства и прихожу в отчаяние при мысли, что не сумел и дальше работать так же хорошо». Метания Писсарро и частые периоды подавленности усугубляются болезнью глаз, от которой он не избавится до конца жизни.

В 1890 г., а затем в 1892 г. Писсарро в поисках новых мотивов едет в Лондон. В 1892 г. новые тенденции его творчества уже явно сказываются в его полотнах, эскизных, быстрых, отличающихся чрезвычайно интенсивным цветом, зачастую небрежных. Создается такое впечатление, что, достигнув успеха, художник буквально опьяняется цветом.

Рядом с Моне, добившимся успеха благодаря своей несгибаемой воле, и с Писсарро, которым двигало мужество отчаяния, Ренуар напоминает птицу, поющую даже тогда, когда ее уносит ветром.

5 марта 1891 г. он пишет: «Я изо всех сил стараюсь перестать работать вслепую. Четыре дня тому назад мне стукнуло пятьдесят, а в таком возрасте заниматься поисками несколько поздновато». Но здесь художник заблуждается: он долго еще будет искать, не сознавая, что на каждом этапе своих поисков он находил то, что искал.

В начале 1891 г. Ренуар в восторге от поездки в Тамари-сюр-Мер, около Тулона, совершенной им в обществе Теодора де Визевы: «Я пропитываюсь солнцем, малая толика которого останется у меня в глазах». В феврале стоит хорошая погода, что помогает Ренуару «сохранить в глазах пейзаж». Но едва он собирается более основательно воспользоваться своим пребыванием в Тамари, погода портится. В конце марта Ренуаром вновь овладевает неуверенность: то, что он посылает Дюран-Рюэлю, представляет собой, по мнению художника, скорее опыты, нежели свершения. «Я чувствую, что делаю успехи, и хотел бы вернуться не раньше, чем буду вполне доволен собою… За эти три месяца я уйду вперед дальше, чем за год работы в мастерской». В самом деле, именно это постоянное стремление скромно, по-ученически возвращаться к натуре позволило Ренуару подняться над своими абстрактными формальными поисками 1881–1887 гг. и снова погрузить форму в свет и тень, для того чтобы вновь вдохнуть в нее жизнь.

В апреле он опять едет на этюды в Лаванду. Затем, с заездом в Ним, где он осматривает «Квадратный дом», Ренуар 29-го числа возвращается в Париж.

Он намерен посвятить себя фигурной живописи, в частности заняться декоративными панно для квартиры Дюран-Рюэля. Он готовит на будущий год свою выставку и неустанно работает, если не считать краткого пребывания у Берты Моризо в Мези.

Успех выставки побуждает Ренуара совершить несколько поездок: в Испанию с Галлимаром, затем в Порник в августе и в Понт-Авен в октябре. После этого он возвращается в свой домик на Монмартре, из окон которого открывается «великолепный вид», к своему хорошо ухоженному саду и мастерской и опять безостановочно работает.

Пейзажи Ренуара, датированные 1891 и 1892 гг., уже обладают всеми существенными особенностями его поздней манеры. Художника всегда отличали ясность и изящество. После 1882 г. у него появились величавость, уравновешенность, чувство объемности. После поездки в Тамари Ренуар обретает еще большее единство техники: он превращает каждый предмет в многоцветную и изысканную красочную массу. Эта эволюция сообщает творчеству Ренуара идеальный характер, окружает действительность ореолом мечты. Что касается его фигур, то в них его поздняя манера проявится позже.

1892 г. отмечен выходом в свет первой истории импрессионизма. Это книга Жоржа Леконта «Импрессионистское искусство в частной коллекции г-на Дюран-Рюэля». Еще раньше Теодор де Визева написал превосходную статью о Ренуаре, Октав Мирбо и Альбер Орье комментировали творчество Моне, Писсарро и Ренуара. В это время Гюстав Жеффруа, особенно подробно занимавшийся Моне, Писсарро и Ренуаром, уже готовит свою историю импрессионизма, которая выйдет в 1894 г.

Сравнивая критику импрессионизма, относящуюся к 1873–1880 гг., с критикой 1892 г., сразу замечаешь, что споры, оговорки и сомнения уступили место похвалам. В 1892 г. столь осмеянные когда-то художники пожинают плоды: их безоговорочно признают, критика наперебой утверждает, что они постоянно добиваются новых успехов. Разумеется, критика понимает, что импрессионисты работали в разных манерах, но последнюю они считают самой лучшей. В силу этого становится очень трудно по достоинству оценить исключительное значение героического периода импрессионизма. Писсарро замечает это в 1891 г., Ренуар заметит в 1900 г., критика же почти не отдает себе в этом отчета. К тому же сами критики примыкают к пантеистическим, мистическим, символистским течениям конца века. Жеффруа, в отличие от Орье, несомненно, захвачен общим потоком меньше, чем остальные, но остаться полностью свободным от влияния новых тенденций не может никто. Отсюда ясно, что историческое истолкование личностей Моне, Писсарро и Ренуара, равно как оценка их деятельности, неизбежно оказывается более или менее произвольной и ошибочной. Многие из сделанных тогда замечаний весьма ценны, некоторые из них даже глубоки; все они, будучи свидетельствами современников, отличаются свежестью. Однако идеям, из которых исходят авторы, недостает единства в понимании сущности искусства трех названных нами художников, на них лежит печать общего упадка критики конца века. Именно это и породило те предвзятые суждения об искусстве и концепции импрессионистов, которые не полностью исчезли и в наши дни.

Последние годы жизни Поля Дюран-Рюэля (1892–1922)

Когда признание публикой Моне, Писсарро и Ренуара упрочило состояние Поля Дюран-Рюэля, ему шел шестьдесят второй год. Позднее стало известно, что он не раз говаривал: «Если бы мне было суждено прожить всего шестьдесят лет, я умер бы обремененный долгами, как банкрот, среди непризнанных сокровищ». Литературный портрет Поля Дюран-Рюэля, созданный в 1892 г., показывает, как живучи былые предубеждения на его счет и насколько в то же время тон, взятый по отношению к нему, стал мягче вследствие успеха его идей: «Увидев его впервые в неизменном узком черном сюртуке, с безупречным цилиндром на голове, вы наверняка примете его за провинциального нотариуса или за адвоката из пригорода столицы, пунктуального, методичного, неторопливого. Как бы не так! Под этой неисправимо буржуазной внешностью скрывается самый фантастический характер, какой только можно встретить у представителей этой корпорации… Если когда-нибудь — от чего да избавит нас бог! — он заставит любителей признать художников-импрессионистов, которые считают его своим святым Венсаном де Полем, он на другой же день с не меньшим пылом устремится на поиски какой-нибудь новой, еще более заумной и смехотворной школы и сделает это почти непроизвольно, потому что им движет страсть ко всему новому, не поддающаяся контролю рассудка».

Анонимный автор этого портрета неплохо осведомлен: в ноябре 1893 г. Поль Дюран-Рюэль выставляет Гогена, в марте — апреле 1894 г. — Одилона Редона, в мае 1902 г. — Тулуз-Лотрека. Однако Сезанн и прочие вожди постимпрессионизма нашли других маршанов, которые больше верили в их искусство, чем Дюран-Рюэль. Этими маршанами были гг. Воллар, Бернгейм-младший, Манци и Жойян. Поскольку первые импрессионисты добились наконец успеха как в моральном, так и в материальном отношении, благоразумие подсказало Дюран-Рюэлю, что ему следует лишь развивать этот успех, не пускаясь в новые авантюры.

В 1892 г., обеспечив себе исключительное право на продукцию Писсарро, Дюран-Рюэль организует ряд крупных персональных выставок этого художника, на которых демонстрируются последние его работы. Эти выставки происходят в марте 1893, в марте 1894, в апреле — мае 1896, в июне 1898 и в январе 1901 г. В 1901 г. Писсарро объявляет Дюран-Рюэлю, что хочет вернуть себе полную свободу действий. В январе 1903 г. он не соглашается на ту цену, какую дает ему Дюран-Рюэль за серию видов Дьеппа. Несколько месяцев спустя Писсарро умирает, а в 1904 г. Дюран-Рюэль устраивает его большую посмертную выставку, где представлено 178 полотен, гуашей, рисунков и гравюр. Предисловие к каталогу пишет Октав Мирбо.

С 1893 по 1899 г. отношения между Дюран-Рюэлем и Ренуаром кажутся довольно холодными. Письма Ренуара, относящиеся к этому периоду, пропали, за исключением одного, датированного 1895 г. и подтверждающего получение денег. За все это время имела место лишь одна персональная выставка Ренуара в июне 1896 г. Выставка эта была довольно большой, но, как ни странно, в отличие от выставок Писсарро, каталог ее не был напечатан. Дюран-Рюэль экспонирует картины Ренуара в 1895 и 1896 гг. на своих выставках французских художников-ориенталистов. Г-н Андре Фонтена#, а также Таде Натансон пишут о полотнах Ренуара, которые они видели у Дюран-Рюэля помимо официальных выставок. Вполне вероятно, что стремление Ренуара держаться несколько в стороне от рекламных мероприятий Дюран-Рюэля отчасти объяснялось отвращением художника ко всяким выставкам, которое он неоднократно высказывал. Однако в июле 1902 г. он выставляет у Дюран-Рюэля сорок картин. Триумф Ренуара начинается с того дня, когда, уступая настояниям Дюран-Рюэля, он выставился в Осеннем салоне 1904 г. С этого момента он наравне с Сезанном и в большей степени, чем Тулуз-Лотрек и Одилон Редон, признается вождем нового поколения. Тем не менее свои персональные выставки он устраивает не чаще, нежели раньше. В 1912 г. две такие выставки состоялись у Дюран-Рюэля: одна в мае, другая, специально посвященная портрету, — в июне. Только после войны, в декабре 1920 г., у Дюран-Рюэля открывается большая посмертная выставка Ренуара, скончавшегося за год до этого.

В 1886 г. Моне лишил Дюран-Рюэля исключительного права на свои произведения, в силу чего тот вынужден был конкурировать с другими торговцами, если желал приобрести и выставить работы преуспевающего художника. А так как организовать выставку Моне, не скупив предварительно известное количество его работ, было совершенно невозможно, последовал ряд уловок и контруловок, охлаждений и новых сближений, нечастых взаимных визитов и массовых покупок. Все это осложнялось, с одной стороны, сентиментальными воспоминаниями о былой совместной борьбе, а с другой — сомнениями в подлинной ценности новых работ Моне, которые чувствуются в суждениях Дюран-Рюэля, нередко, правда, опровергавшихся растущим в геометрической прогрессии успехом художника у публики. Серия «Руанский собор» и многие другие картины Моне выставляются в мае 1895 г., другие его новые работы — в ноябре 1900, «Виды Темзы в Лондоне» — в мае 1904, полотна прошлых лет — в марте 1906, «Кувшинки» — в мае 1909, другие картины — в марте 1914 г. Моне этим не ограничивается. В 1898 г. он показывает у Жоржа Пти ряд полотен 1894–1898 гг.; в 1912 г. у Вернгейма-младшего — серию «Венеция»; в 1921 г. устраивает ретроспективную выставку за период с 1880 по 1921 г.

В апреле 1899 г., сразу же после смерти Сислея, Дюран-Рюэль открывает выставку, дающую целостное представление о творчестве Моне, Писсарро, Ренуара и Сислея 1870–1898 гг.

В 1900 г. встает вопрос об отношении к Выставке столетия. Моне заявляет Роже Марксу, одному из ее устроителей, что он «решительно выступает против всякого участия в этой выставке». Дюран-Рюэль, напротив, хочет показать его картины. Но Моне вполне основательно полагает, что и его самого, и его друзей допустят на эту выставку «скрепя сердце, а значит, и покажут плохо». 7 января Писсарро пишет Моне по этому поводу: «Не думаю, что Дюран-Рюэлю удастся сыграть с нами шутку, отправив нас на официальную выставку. Что касается Ваших работ, Вы можете воспрепятствовать такому намерению, нам же с Ренуаром придется заявить решительный протест». Ренуар, Моне и Писсарро предпочли бы устроить свою отдельную выставку у Дюран-Рюэля. Но официальный нажим так силен, что 21 апреля даже Моне приходится принять приглашение. Ренуар в данном случае занимает менее гордую и более благоразумную позицию. Он с самого начала не отказывается от участия в выставке и уже 4 января называет те из своих старых картин, которые могут дать наиболее полное представление о его творчестве; в конце февраля он приходит к выводу, что в выставке «обязательно» нужно участвовать, и пишет: «Мое мнение с самого начала было таково — выставляться без разговоров. Несколько наших картин прошли бы незамеченными в общей массе. Теперь же над нами будут смеяться. Но уже ничего не поделаешь».

Опасения Моне подтвердились. И он, и его друзья были допущены на Выставку столетия, но не допущены на Выставку десятилетия, в силу чего смогли показать лишь работы, выполненные до 1890 г. Многие, например Андре Меллерио, выступили с протестом против этой односторонней и неполной выставки. По их мнению, ее устроители упустили случай выяснить вкусы публики.

После смерти Сислея цены на вещи бывших импрессионистов резко поднимаются. Они становятся объектом спекуляции. Некоторое время особенно модны работы Сислея, что рикошетом отзывается и на его соратниках, картины которых также повышаются в цене. В 1904 г. ретроспективная выставка Писсарро, триумф Ренуара в Осеннем салоне и серия Моне «Лондон» дают новый толчок моде на этих художников. О них создаются легенды. Граф Исаак де Камондо покупает картину Моне — сейчас же распространяется слух, что он приобрел всю серию «Лондон». Действительно, за десять дней выставки Дюран-Рюэль продал десять из этих картин по 20 тысяч франков за каждую. Цены, как на бирже, то поднимаются, то падают, но в общем неуклонно растут. Моне замечает это и сам повышает их, но осторожно, с тактом подлинно делового человека.

Ренуар, напротив, как всегда, витает в облаках. В 1908 г. он пессимистически оценивает положение дел ввиду «усталости публики, слишком частых выставок и чересчур большого количества полотен, лишенных какой бы то ни было ценности». В 1909 г., чтобы побудить Ренуара к работе, Дюран-Рюэль вынужден объяснить ему, что на его картины сейчас большой и настойчивый спрос. Ренуар отвечает: «Лучше поздно, чем никогда. Но это не помешает мне жить обычной жизнью, скромно и как ни в чем не бывало». Он восторгается Моне и его умением «так быстро делать такие интересные вещи». В 1908 г. Дюран-Рюэль опасается, как бы Ренуар не связал себя обязательствами с каким-нибудь другим торговцем. Вот тогда художник спускается с небес на землю: «Не воображайте, что я продам кому бы то ни было свою свободу: единственное, чем я дорожу, — это правом делать глупости». Время от времени он «изменяет» Дюран-Рюэлю, например, в 1901 г., когда он кое-что продает аббату Гогену. В подобных случаях он рассыпается в извинениях: «Прошу Вас простить мне мои слабости».

Дюран-Рюэль, одержавший первую свою победу в Америке, и в дальнейшем пользуется успехом на международной арене. Он устраивает в своей нью-йоркской галерее выставку за выставкой, которые следуют непосредственно за выставками в Париже. После выставки в лондонской Ганновер-галерее, увенчавшейся довольно скромным успехом, Дюран-Рюэль в 1905 г. организовал другую в Грэфтон-галереях, где экспонировалось 278 картин Будена, Сезанна, Дега, Мане, Моне, Моризо, Писсарро, Ренуара и Сислея.

На этот раз успех был шумный. По приглашению Элиаса Дюран-Рюэль устраивает новую выставку в Берлине. Она показала, что в Германии появились первые собрания картин импрессионистов, которые, как известно, приобрели затем внушительные размеры. Следующие выставки состоялись в Венеции и Стокгольме в 1897 г.

Дюран-Рюэлю пришлось вести борьбу и против фальшивок, так как рынок стали наводнять поддельные полотна Ренуара и Моне (это нанесло большой ущерб Ренуару в конце 1903–начале 1904 г.).

Понятно, что Поль Дюран-Рюэль, которому было уже под восемьдесят, чувствовал себя усталым; побуждаемый Ренуаром, он принял решение передать руководство фирмой одному из своих сыновей. В этой связи в 1911 г. не только Париж, но и Берлин торжественно отметили юбилей защитника школы 1830 г. и импрессионизма. Арсен Александр посвятил ему статью в «Pan», Юлиус Элиас — в «Kunst und Künstler». В 1920 г. в статье, посвященной личной коллекции Дюран-Рюэля, г-н Феликс Фенеон воспроизводит следующий очень остроумный выпад маршана: «Не поздравляйте меня с тем, что я обладаю такой коллекцией. За это надо благодарить любителей. К каким картинам они на первых порах относятся предубежденно? К таким, где много так называемых недостатков, которые объявляются затем типичными достоинствами данного художника. Когда подобная картина стояла у меня слишком долго и коллекционеры не брали ее, я терял терпение и уносил ее к себе. Вот откуда у меня столько подлинно оригинальных шедевров».

После смерти Поля Дюран-Рюэля, последовавшей 5 февраля 1922 г., Моне, единственный из великих импрессионистов, еще остававшийся в живых, писал Жозефу Дюран-Рюэлю: «Я всегда буду помнить, чем мои друзья и я сам обязаны вашему незабвенному отцу». Арсен Александр в «Figaro» (7 февраля), Гюстав Жеффруа в «Dépêche de Toulouse» (14 февраля), Марсель Пей в «Gaulois» (9 февраля) и Гюстав Жанно в «Bulletin de la Vie Artistique» (15 февраля) напечатали некрологи, посвященные жизни и деятельности покойного.

Идеал Сислея и последние годы его жизни (1892–1899)

Почему Сислей, в отличие от своих друзей, не получил признания у публики? 25 мая 1892 г. Октав Мирбо публикует о нем крайне неблагожелательную заметку в «Figaro». Сислей протестует: «Вы стали рупором когорты, которая с удовольствием повергла бы меня в прах. Но она не получит этого удовольствия, а Вы будете посрамлены вместе с нею, так как Ваша критика несправедлива и бесчестна». Со своей стороны, Тавернье намекает на интригу против Сислея в 1893 г., когда художник выставился у Буссо. Не произошла ли у него ссора с Дюран-Рюэлем? В 1892 г. г-н Жорж Леконт в своей книге об импрессионизме, в той ее части, которая посвящена коллекции Дюран-Рюэля, отзывается о Сислее в очень уважительных тонах. Однако после этого отношения Сислея с Дюран-Рюэлем, кажется, в самом деле были решительно порваны. Когда в 1899 г., после кончины художника, Дюран-Рюэль вновь выставляет его картины, все они относятся к периоду до 1885 г. Не является ли это следствием отрицательной оценки, данной последнему периоду творчества Сислея?

В 1890–1898 гг. Сислей регулярно, если не считать 1897 г., выставляет свои многочисленные полотна в Салоне Национального общества. Среди критиков больше всего внимания Сислею уделяет Тавернье, который после смерти художника проявит особую заботу о его памяти. 19 марта 1893 г. Сислей писал ему: «Я не могу представить себе, чтобы мое творчество можно было объяснить лучше и талантливее, чем это сделали Вы». Сислей все более упорно держится особняком и отказывается от участия в обедах «Премия рома», на которые его приглашает Шарпантье. В конце 1893 г. Гюстав Жеффруа навещает художника в его доме в Mopе#. Сислей производит на него впечатление человека высококультурного и держащегося с большим достоинством, но грустного и смирившегося с мыслью о том, что он состарится, не дождавшись «при жизни, чтобы хоть один луч славы озарил его творчество».

В 1897 г. у Жоржа Пти открывается персональная выставка Сислея. Многие любители, в том числе клиенты Дюран-Рюэля — Шарпантье, Дека, Вио, мисс Хэлоуэл и Базальжетт от лица Дюран-Рюэля, предоставляют для выставки принадлежащие им картины. Пресса не придирается к художнику. В 1898 г. Сислей решает натурализоваться во Франции, но не успевает это сделать — у него уже рак горла. 31 декабря он пишет доктору Вио отчаянное письмо с требованием помощи. На другой день, 1 января 1899 г., он уже раскаивается в этом: минута «слабости» прошла. Доктор Вио привозит к нему доктора Мари, который выписывает ему свои рецепты, но уже 13 января у Сислея нет больше сил бороться. Он вызывает Моне и прощается с ним. Через неделю, 29 января, наступает смерть. За гробом Сислея идут Моне, Ренуар, Казен, Тавернье.

В 1892 г. Сислей поделился с Тавернье некоторыми своими мыслями о пейзаже. «В каждом полотне есть любимый уголок». Вот туда-то и должен художник вести зрителя, потому что там — центр мотива. Для картины нужны жизнь и движение, они зависят от эмоций художника, который не применяет всюду один и тот же прием, а видоизменяет свою технику в зависимости от эмоции. Небо, данное различными планами, так же как и почва, участвует в динамике, в эффекте, производимом картиной. Конечно, голубое летнее небо, усеянное «красивыми белыми блуждающими облаками», которые создают эффект морской волны, — это самое великолепное зрелище на свете. Но Сислей любит вечернее небо, когда облака кажутся водой, струящейся и вихрящейся за кормой судна, любит «очарование уходящего». Учителями своими среди «современных» художников он считает Делакруа, Коро, Милле, Руссо, Курбе.

Хотя все это сказано очень тонко и очень «по-живописному», от мастера, подобного Сислею, да еще вооруженного к 1892 г. двадцатилетним опытом импрессионизма и постимпрессионизма, можно было бы ожидать большей широты суждений. И действительно, после 70-х и 80-х годов, в течение которых Сислей был самым поэтичным и задушевным из импрессионистов, он начинает форсировать цвет, хотя он и не смог привнести в свои поиски энергию, свойственную Моне, Писсарро или Ренуару.

В коллекции ван Бейнингена в Роттердаме есть один пейзаж Сислея, датированный 1881 г.: цвет очень интенсивен, налицо и энергия и даже возбужденность, но тонкости в передаче света больше нет. Это значит, что в 1881 г. Сислей, видимо, пытался идти вслед за Моне навстречу будущему фовизму. Некоторые картины Сислея, относящиеся к 1884–1885 гг., все еще очень красивы, полны энергии, контрастов, эффекта. Но нередко энергия превращается у него в тяжеловесность, выполнение не поднимается над уровнем иллюзии материальности, интенсивность цвета достигается за счет гармонии целого, а быстрота мазка оборачивается небрежностью. «Сентябрьское утро», в 1889 г. купленное государством и направленное в Аженский музей, весьма объективно и хорошо выполнено, но неинтересно.

Лувр располагает двумя видами Луэна, датированными 1892 г.: один из них (коллекция Камондо, 206) подлинно хорош. В нем интенсивность цвета уравновешена общим светотеневым эффектом; напротив, другой (№ 543) — всего-навсего красив, с элементами манерности и поверхностности, разочаровывающими зрителя.

Стиль, выработанный Сислеем в 70-х годах, годился для изображения рефлексов на воде, берегов рек, облачного неба. Стиль же его после 1880 г. требует более контрастных мотивов, состоящих из элементов с более четкими контурами. Некоторые вещи из серий «Мост в Mopе#» и «Церковь в Mopе#», например, картина, находящаяся в Детройтском музее и датированная 1894 г., дают лучшее представление о творчестве Сислея. Архитектурные мотивы были именно той областью, где он успешнее всего мог претворить в жизнь свое стремление к энергичности. Кстати, почти одновременно с Сислеем то же самое произошло и с Писсарро.

Но даже удачные вещи Сислея последнего периода не поднялись до уровня его шедевров и стоят гораздо ниже картин 1870–1880 гг. Быть может, прав Холл, когда он заявляет: «В нем боролись два человека — мечтатель и мастер живописной техники; эта внутренняя борьба наложила отпечаток на его творчество». В 70-х гг. Сислей не слишком заботился о технике, но именно тогда мечтатель и создал свою технику. Затем он стал обращать больше всего внимания на технику, но мастер техники оказался не в состоянии воссоздать мечту.

Последние годы жизни Писсарро (1892–1903)

С 1892 г., когда он добился признания, и до самой своей смерти, последовавшей 13 ноября 1903 г., Писсарро лихорадочно работает. Он уже стар — он ведь родился в 1830 г., у него болят глаза, но радость, которую приносят ему долгожданный успех и материальное благополучие, окрыляет его. С 1893 г. он пишет виды Парижа. За ними в 1894 г. следуют этюды в Кнокке (Бельгия), затем виды Руана в 1896 и 1898 гг., Лондона — в 1897 г., Mopе# — в 1901–1902 гг. В 1898 г. он едет в Труа, Макон, Лион, Амстердам. У Писсарро два излюбленных мотива: Эраньи с его великолепными деревьями и Париж с его несметными людскими толпами. Он пишет натуру, даже когда не может больше работать на воздухе. Виды Парижа он находит за своим окном; выбор мотива определяется у него переменой гостиницы или квартиры. Наконец, его привлекают море и гавани. В 1899 г. он работает в Варанжевиле, в 1900 г. — в Берневале, в 1901 и 1902 гг. — в Дьеппе, в 1903 г. — в Гавре.

Продукция его никогда еще не была столь обильной и столь неровной. Правда, время от времени он создает шедевры. Однако он уже не поднимается до поэтических высот, достигнутых им в 1873–1876 гг.: дух системы, которой он подчинил себя во время своих пуантилистских опытов, оставил неизгладимый след. Цвет контрастен, мазок быстр, общий эффект только намечен, толпа движется, свет трепещет; но все это замкнуто в рамки крепко сколоченного перспективного пространства. Для знающего ремесленника такое умение делать картину может считаться достоинством, но с точки зрения художника имеет лишь второстепенное значение. Писсарро как-то сказал в Гавре: «Я вижу только пятна. Созвучие — вот первое, что я стараюсь передать, принимаясь за картину. Между небом, землей и водой существует непременная взаимосвязь, в этом-то и заключается основная трудность живописи. Материальная сторона живописи (линии) интересует меня все меньше и меньше. Главная задача состоит в том, чтобы привести все, включая даже самые незначительные детали картины, к гармонии целого». Вот слова, достойные настоящего мастера, слова, которые делают честь таланту художника, призванного решать сложные задачи. Но для гения мало и этого. Во многих картинах Писсарро, относящихся к 1873–1876 гг., немалую роль играет чудо, вдохновение; в программе же, изложенной им устно, решается лишь чисто живописная проблема и нет даже намека на поэтичность, которую мы находим в программе, выдвинутой Сислеем в 1892 г.

Однако надо признать, что после 1890 г. Сислей отказался от претворения в жизнь своих замыслов, тогда как Писсарро перешагнул даже за рамки своих намерений. Его любовь к деревенской природе и высоконравственная вера в достоинства, которые присущи самым скромным предметам, его суровая отвага и свойственное ему чувство грандиозного — вот что позволило художнику подняться до уровня подлинного искусства.

В 1893 г. Эраньи являет его глазам настоящий праздник света на деревьях, а Париж дает ему возможность заключить в почти геометрически правильные пространства бесконечную сумятицу экипажей и толпы. В картине, изображающей внутренний вид крестьянского двора в Эраньи («Двор матушки Рок»), Писсарро доводит чистые тона до неистовства, достойного Ван Гога. «Женщина в зеленой косынке» (коллекция Моллара) строится на энергично переданных объемах и движении. Художник тонко и человечно передает деревенскую грацию своей модели.

Эскиз и картина, изображающие «Дюны в Кнокке» (1894 г.), дают нам возможность проследить, как совершался у Писсарро переход от наброска к законченному произведению. Подлинным мотивом является здесь взаимосвязь объемов, достигаемая с помощью отблесков на песке. Эскиз, выполненный крупными мазками, создает грандиозный и драматический эффект. Эффект, производимый картиной, написанной тонкими и мягкими мазками, более изящен, но жизни в ней меньше.

В 1896 г. в Руане Писсарро вновь обретает творческие силы, несколько иссякшие у него в 1895 г. Писсарро не писал там с самого 1883 г., когда он колебался между отчаянно смелым мазком и неоимпрессионистской упорядоченностью. В его работах 1896 г. чувствуется больше уверенности, виден талант, свободно владеющий как сложным глубинным построением планов, так и всеми нюансами освещения, начиная от яркого солнца и кончая туманом. «Крыши старого Руана» художник писал дважды — в пасмурную и в солнечную погоду. Картина, написанная на солнце, являет нам контрасты, придающие ей жизненность, а также такие перспективные эффекты, которые невозможно уловить в пасмурную погоду.

Руан дал новый толчок творчеству Писсарро. Архитектурный мотив как бы омолодил художника. Величественность его руанского стиля порой оттесняет на задний план даже чисто живописный момент. Это кульминационная точка последнего периода Писсарро.

Виды Парижа удались ему в общем меньше. Среди них есть прекрасные вещи, в особенности «Площадь Французского театра в Париже» (вид из окна отеля «Лувр»), написанная в 1898 г. Но, как правило, эскизная манера создает впечатление небрежности, и высокая точка зрения не полностью согласуется с композицией объемов. 7 января 1900 г. Писсарро пишет Моне: «Друзья, сообщившие Вам, что я написал красивые виды Тюильри, — чрезвычайно снисходительны. Я лично не слишком удовлетворен. Я работал мало. Я борюсь со старостью». Однако в 1901 г. посещение Дьеппа снова пробуждает энергию художника. «Ярмарка в Дьеппе солнечным утром» (коллекция Кребса в Веймаре) представляет собой шедевр живого цвета: церковь, дома, балаганы, толпа — все движется, все производит единый и грандиозный эффект. К тому же воспоминание о Руане не покидает Писсарро и в Дьеппе: именно оно поддерживает его творческие силы. Даже виды Гавра отличаются исключительной живостью. Это последняя вспышка умирающего пламени.

Последние годы жизни Ренуара (1892–1919)

В своей статье о Ренуаре, опубликованной в 1896 г. в «Revue Blanche», Таде Натансон дает нам безусловно точный портрет художника: «Глаза у него темные и влажные, один подмигивает, другой смотрит с кротостью. Подвижные пальцы то и дело покручивают и слегка приглаживают седые усы и бороду. Редкие и непослушные волосы дополняют облик на первый взгляд отталкивающий, но затем пленяющий вас живостью черт и добротою, которою они дышат. Ренуар расхаживает по комнате, присаживается, встает, потом опять садится… И со всей страстью рассуждает о живописи. На другие темы он говорит редко, хотя и не прочь посмеяться над шуткой, позабавиться анекдотом, поиздеваться над какой-нибудь глупостью или может даже запротестовать против нее. Он никогда не упускает случая выразить свой благоговейный восторг перед старыми мастерами, свою нежность и уважение к восемнадцатому веку…» Он «честно признается, что далеко не сразу понял… Шардена или Пуссена… и в юности своей с дерзким и презрительным равнодушием взирал на закрытые двери музеев, потому что был влюблен только в опьянявшую его работу на пленэре, которая, как ему казалось, научит его гораздо большему». Если, с точки зрения этого высказывания, проанализировать некоторые вещи, созданные Ренуаром в 1895 г., например «Обнаженную натурщицу» (коллекция Барнеса в Мерионе) или портрет Габриэли, держащей на руках годовалого Жана Ренуара, который играет с девочкой, можно легко заметить, что к 1895 г. поздний стиль Ренуара уже окончательно сформировался.

Разумеется, после 1881 г. Ренуар потратил немало времени на изучение «музеев», то есть картин, в которых значение придается не столько цвету и свету, сколько линии и абстрактной форме. Как мы уже показали, в 1885 г. художник сознательно приближается в своих фигурах к стилю XVIII в., а в 1887 г. избирает рельеф Жирардона образцом для одной из своих композиций. В то же время он непрерывно возвращается к работе на открытом воздухе, понимая, как много он выиграет, выйдя из четырех стен мастерской и делая с натуры этюды для своих пейзажей. Таким образом, довольно долго стиль фигур Ренуара заметно отличается от стиля его пейзажей. Разумеется, это было только временным явлением, потому что в противном случае такое раздвоение неизбежно привело бы к ухудшению качества художественной продукции Ренуара. Как мы знаем, в пейзажах к своей поздней манере он переходит с 1891 г. Его пейзажи — это пленэр, и в то же время это целые миры, которые автор видит как бы сквозь поток, передающий творческое волнение художника, стремящегося к воплощению природы в ее идеальном аспекте. В 1895 г. Ренуару удается подойти таким же образом и к фигурам, осуществив тем самым синтез абстрактной формы и пленэра, изящества контуров и живописного хаоса, внушительных объемов и светоносной динамичности. Тот факт, что поиски Ренуара шли параллельно поискам Сезанна, становится теперь совершенно очевидным. Сезанн достиг своей «идеальной конструкции», работая непосредственно на натуре, исследуя взаимодействие тонов и их основных доминант. Ренуар, более восприимчивый, нервный, колеблющийся, пошел обходной дорогой, которая привела его к Рафаэлю и XVIII в. Однако в 1895 г. он полностью освободился от чужих влияний и выработал свой индивидуальный стиль, способный выдержать сравнение со стилем самых славных эпох в истории искусства и в то же время вполне современный. В 1899 г., рассуждая о своих недомоганиях, он неожиданно замечает, что претворил в жизнь свой идеал художника: «Я давно предсказывал, что когда я окончательно созрею как живописец, мой организм откажет. Я не жалуюсь — могло быть и хуже».

Жизнь Ренуара проходит то в его парижской мастерской, то в поездках, из которых он привозит новые пейзажи. В 1893 г. он проводит зиму в Болье; в августе мы находим его в Понт-Авене. В 1897–1898 гг. он работает в Берневале, в 1898 г. покупает себе дом в Эссуа, где до последних лет своей жизни почти ежегодно будет проводить летние месяцы.

В 1899 г. ввиду обострившегося ревматизма Ренуар с февраля до самого лета живет в Кань. В декабре он останавливается в Грассе и снимает виллу в Маганьоске, в окрестностях города. Туда он снова вернется зимой 1901 г. Затем он едет лечиться в Экс-ле-Бен и Сен-Лоран-ле-Бен. К концу 1900 г. здоровье его почти восстанавливается, и он опять работает блестяще. В августе Ренуара награждают крестом Почетного легиона, чем он, в сущности, очень доволен, хотя оправдывается перед Моне и подтрунивает над наградой в письмах к Дюран-Рюэлю. Зимой 1901 г., как уже сказано, он живет в Грассе, откуда совершает небольшие вылазки в Трейа и Канны, но часто болеет гриппом, что мешает ему работать; к тому же у него возобновляются ревматические боли. Одилон Редон, посетивший Ренуара этой зимой, пишет, что он «страдает от своих недугов, но прекрасен в своем прекрасном благородстве».

Зимой 1902 г. художник очень доволен тем, как «великолепно» он «устроился» в Ле Каннэ, пригороде Канн, а также обществом Альбера Андре. В марте 1903 г. он переезжает из Ле Каннэ в Кань, где покупает виллу «Коллетт»; в ней он проживет большую часть оставшейся жизни. Физическое состояние его по-прежнему неустойчиво: бывают периоды, когда он чувствует себя хорошо и усиленно работает, но они сменяются все более острыми приступами недуга.

В сентябре 1904 г., исхудав настолько, что у него нет сил работать, Ренуар пишет из Бурбон-ле-Бен: «Мне трудно даже пошевелиться, и я думаю, что с живописью покончено. Больше мне уже ничего не сделать. Вы понимаете, что в таких обстоятельствах меня уже ничто не интересует». Он старается экономить силы и занимается только тем, что завершает начатые уже работы. Триумфальный успех в Осеннем салоне снова подбадривает его. В 1905 г. к ревматизму прибавляется желудочное заболевание, и Ренуару становится не под силу даже писать письма.

1906 г. оказывается для художника гораздо более удачным. Он снова начал писать на открытом воздухе и доволен своей работой, хотя, быть может, несколько беззаботно относится к своему здоровью. Он работает весь год: с ноября по май в Кань, летом в Эссуа, если не считать двух поездок в Париж — весной и осенью, до и после пребывания в Эссуа. 1907 г. также проходит хорошо, 1908-й — более или менее приемлемо, невзирая на бронхит и грыжу. Ренуар ходит, опираясь на две палки, но подумывает о новой поездке в Италию, от которой ему в конце концов приходится отказаться. Летом, когда он живет в Эссуа, его навещает Жорж Ривьер, а Майоль лепит его портрет. Визиты друзей чередуются с наездами коллекционеров и псевдоколлекционеров, наперебой старающихся выпросить у художника какую-нибудь картину. Деньги притекают непрерывным потоком.

Весь 1910 г. Ренуар чувствует себя хорошо, и это позволяет ему усиленно работать, притом даже на открытом воздухе. К концу года он устает, но понимает, что это следствие возраста. 1910 годом датированы многие портреты, в том числе портреты Поля Дюран-Рюэля, членов семьи Бернгейма-младшего, г-на Бернштейна. Ренуар ухитряется даже съездить в Весслинг, под Мюнхеном, где гостит у Турнейсена. В том же году он пишет и публикует предисловие к переводу Ченнино Ченнини. У Ренуара с давних пор замечались примитивистские тенденции, в 80-х годах они даже могли представлять серьезную опасность для его творчества, но в 1910 г. они сказываются лишь как отголоски отдаленных воспоминаний. Благосостояние его растет: в 1911 г. он заменяет лошадей и коляску автомобилем и отныне разъезжает в нем по маршруту Кань — Париж — Эссуа. На свое богатство Ренуар взирает с полунасмешливой, полурастроганной улыбкой, за которой угадывается исключительно скромная натура.

В 1912 г. здоровье Ренуара резко ухудшается. В январе с ним случается удар, приводящий к параличу конечностей. Художник едет лечиться в Ниццу. В апреле он уже опять владеет руками, однако ноги остаются парализованными, и отныне ему приходится передвигаться на костылях. В августе Ренуара оперируют. Когда он лежит в клинике, туда является министр торговли для вручения художнику офицерского креста.

Поль Дюран-Рюэль, навестивший художника в декабре того же года, пишет: «Ренуар находится в том же печальном состоянии, но, как всегда, поражает силой своего характера. Он не может ни ходить, ни даже подняться с кресла. Два человека должны переносить его повсюду. Какая мука! И наряду с этим то же веселое настроение, та же радость, когда он бывает в состоянии писать. Он уже кое-что сделал, а за вчерашний день успел закончить целый торс, начатый им утром. Вещь не отделана, но великолепна».

Моне, находящемуся далеко от Ренуара, сообщают, что тот очень плох; вслед за тем он узнает, что больной все-таки работает не покладая рук, и это глубоко его радует: Моне — верный друг.

Начавшаяся война приносит Ренуару многочисленные заботы. Его сыновья Пьер и Жан на фронте. 25 марта 1915 г. художник пишет из Кань: «Я старею и живу здесь спокойно, если, конечно, не считать постоянной тревоги, в которой меня держит эта нелепая война; чтобы не думать о ней, я понемногу работаю». Пьера ранят. Г-жа Ренуар, сама больная, немедленно едет к сыну в Жерардемер. Возвратилась она оттуда «настолько потрясенная, что так и не оправилась. Вчера она скончалась, к счастью, не приходя в сознание», — сообщает художник 22 июня 1915 г. Оставшись один, Ренуар все время простужается и болеет бронхитом. По его просьбе Дюран-Рюэль и Воллар составляют опись его картин. 29 ноября 1916 г. Ренуар пишет: «Я — полная развалина. У меня целая куча разных недомоганий, из-за которых жизнь моя стала совершенно невыносимой». 21 мая 1917 г. он пишет: «Дряхлею быстрее, чем раньше». Поскольку все требуют от него картин, художник решает некоторое время не подавать признаков жизни. В 1918 г., например, он распространяет слух, будто находится в Марселе, а сам тем временем прячется у себя в Кань. Писать письма ему все труднее и труднее, его одолевает лень, однако картины он пишет все время. В июле 1919 г. Ренуар едет в Париж и Эссуа. Но у него сильные боли, начинается бессонница, и 3 декабря он умирает в Кань.

Чудо не то, что, несмотря на все свои неудачи, художник до последнего вздоха продолжал писать, а то, что перед смертью он создал огромное количество шедевров, равных которым не было в его творчестве с 1874–1879 гг. «Суд Париса» (1908, коллекция Ленгтона, Лондон), «Раненая купальщица» (1909, коллекция Детш де ла Мерта, Париж), «Пастушонок» (1911, коллекция Турнейсена, Мюнхен), две или три «Сидящие обнаженные модели» (1912), несколько композиций «Купальщиц» (около 1916, в том числе композиция из коллекции Барнеса в Мерионе) — это шедевры, покоряющие как подлинно дионисийской вдохновенностью цвета, так и ритмической гибкостью форм, а также чудесной согласованностью живописной поверхности и глубины. В 1916 г. моделью Ренуара стала Деде, совершенно ослепившая его. Ее золотоволосая юность, ее тело, так хорошо отражавшее свет, вернули живописи Ренуара былую молодость. Я насчитал больше ста картин и эскизов (головы, портреты, обнаженное тело), написанных Ренуаром с Деде, и все это — за четыре последние года жизни художника. Многие из этих вещей — шедевры. Доминирующий цвет — красный с бесконечным разнообразием нюансов. Особенно большой мощи объемов Ренуар достигает в тех вещах, где он изображает Деде обнаженной; это относится даже к эскизам, выполненным беглыми мазками. Все эти произведения — гимн свету и цвету, молодости и жизни. Пожалуй, ни один художник, кроме разве что Тициана и Сезанна, не проявил в старости такой восторженной любви к вечно возрождающейся жизни, как Ренуар.

Последние годы жизни Моне (1892–1926)

В 1893–1895 гг. особое место в творчестве Моне занимает Руанский собор. Виды его, с легкой руки Клемансо, считаются шедеврами, однако сегодня принять столь восторженную оценку несколько затруднительно. Стремление добиться в них магического эффекта очевидно, но насколько это ему удалось — еще вопрос.

Поездка в Норвегию, совершенная Моне в 1895 г., сила эффектов северного освещения возвращают художника к фовизму 1885 г. Однако ритм произведений тех лет уже утерян.

В 1896 г. Моне опять приезжает в Пурвиль, где он работал в 1882 г. Воспоминание о прежних картинах настраивает его на тихий меланхолический лад. «Я несколько робею и работаю на ощупь, но в общем чувствую себя в своей стихии». Незадолго до этого Моне болел, на душе у него тоскливо: ему кажется, что друзья покинули его. В Чикагском музее «Хижина таможенников», датированная 1897 г., висит рядом с «Лодками зимой», картиной 1885 г., о которой мы упоминали как об одном из характерных образцов фовистского стиля Моне. В 1897 г. он более объективен, но утратил всю энергию, всю творческую силу.

В 1898 г. он начинает серию «Кувшинки». Многие из этих полотен, относящиеся к 1899 г., полны света, хорошо контрастированы, очаровательны. Лучшие из всех «Кувшинок», которые я видел, находятся в коллекции Камондо в Лувре (№ 189), в музее Метрополитен, Нью-Йорк, в коллекции Тайсона в Филадельфии, в Московском музее изобразительных искусств. Среди них — настоящие фантасмагории красочных гармоний. Однако в картине той же серии (коллекция Камондо, № 190), относящейся к 1900 г., цвета стали кричащими, гармония их утеряна. Моне возвращается к «Кувшинкам» в 1905 г., а выставляет их, да и то с большими колебаниями, лишь в 1909 г., когда его успех уже обеспечен. Однако до уровня 1899 г. он уже не поднимается.

Наиболее отчетливо недостатки, присущие творчеству Моне, обнаруживаются в серии «Лондон», над которой художник работает с 1899 по 1904 г. Еще в 1871 г. он написал «Вид Темзы», где энергия его стиля, достигавшая тогда такой силы, как бы растворяется в тумане. Точно так же в полотнах серии «Лондон», написанных в начале текущего века, находит выражение все то расплывчатое, что есть у Моне: цвет, свет и форма теряются в еле различимой туманной дымке. Передавая ее, художник стремился к такому живописному эффекту, при котором каждый предмет растворялся бы в атмосфере; он хотел выйти за пределы живописи, сделать невидимое видимым. Но, к сожалению, то, к чему он пришел, нередко представляет собою лишь поверхность неясных оттенков. Создавая эту серию, Моне прошел через все стадии веры в себя и полного упадка духа. Но когда выставка, открывшаяся в 1904 г., приносит ему явный успех, он снова приободряется.

Осенью 1908 г. он впервые едет в Венецию и сразу поддается очарованию этого города: «Какое несчастье, что я не побывал здесь, когда был помоложе, когда у меня хватало смелости на что угодно!» Бруклинский музей располагает очень красивым «Дворцом дожей» работы Моне. Здесь нет ни тумана, ни расплывчатой дымки, зато есть контрасты, розовый свет, играющий на фасаде дворца, и отражения в воде, которые в полном смысле слова движутся. Благодаря этому полотно излучает подлинно магическую силу. Но это исключение, в остальных же случаях эффекты также ослаблены дымкой, словно художник видел венецианские дворцы сквозь лондонские туманы.

Хотя каждая выставка новых работ приносит Моне все более прочную и громкую славу, бунтарство молодых приводит его в состояние мучительной подавленности. 10 мая он пишет Дюран-Рюэлю: «Сегодня, больше чем когда-либо, я сознаю, насколько искусствен мой незаслуженный успех… Я заранее знаю, что Вы сочтете мои полотна безупречными. Я знаю, что, выставив их, добьюсь большого успеха, но меня это не радует, ибо я уверен, что они плохи, и никто меня в этом не разубедит». 30 января 1913 г. он повторяет: «Мне до предела противно то, что я делаю. Я всегда верил, что со временем стану доволен собой и сделаю что-нибудь стоящее. Увы, эту надежду пришлось похоронить, и теперь у меня душа не лежит ни к чему».

Последним подвигом Моне были декоративные композиции «Кувшинки» в Оранжери. Над этими композициями, начатыми в 1915 г. и принятыми государством в 1921 г., он работает до 1923 г. В 1886 г. Писсарро заметил, что Моне в своей живописи — декоратор, лишенный чувства декоративности. Это меткое замечание было затем повторено и другими, в частности Морисом. Следует понимать, что за этими словами стоит важная эстетическая проблема. Художник-декоратор — это тот, кто ограничивается поверхностью, не интересуясь живописной конструкцией и не стараясь проникнуть в суть того, что он изображает. Конечно, такая поверхность может быть гармонична сама по себе, может быть оправдана тем, что она задумана именно как поверхность. Но если художник притязает на глубину и одухотворенность и при этом останавливается только на поверхности, если он, говоря иными словами, не отдает себе отчета, насколько поверхность сама по себе ограничена в своих возможностях, он превращается в декоратора, лишенного чувства декоративности. В этом, вероятно, и заключается причина того пренебрежения, с которым в наши дни публика относится к декоративным композициям «Кувшинки».

В 1878 г. Моне считался вождем импрессионистской группы. В первые годы нашего века его нередко рассматривали как единственного импрессиониста. Это очевидное, но очень распространенное заблуждение. Импрессионизм в значительной мере обязан своим появлением Писсарро и Ренуару. Как мы уже показали, Моне не был чистым импрессионистом и после 1880 г., когда в искусстве вновь распространились символика, «изображение идей», стремление к непознаваемому.

В 1904 г., после смерти Сислея и Писсарро, когда Ренуар не без кокетства с традицией выставлял композиции, изображающие фигуры с округлыми формами, Моне показал публике свои подернутые дымкой виды Лондона. Слабость этой серии способствовала тому, что Моне отождествили с импрессионизмом, а молодые художники отошли от Моне и восстали против импрессионизма в целом. В это время Моне стал и жертвой и могильщиком импрессионизма. Не удивительно, что в таких обстоятельствах у него было подавленное настроение. Жаль только, что перед его мысленным взором позади «Лондона» и «Кувшинок» не возникали «Паруса в Аржантее». Они возродили бы в нем веру в непреходящую ценность его творчества.

Болезнь глаз, которой Моне страдал с 1900 г. и которая в последние годы жизни довела его почти до полной слепоты, усугубила его подавленность. Она стала еще более безысходной после смерти любимой жены в 1911 г. и сына Жана в 1914 г. Моне никогда не был особенно общителен, а под старость и вовсе стал мизантропом: он отказывается от встреч с людьми, не принимает никаких визитеров, не одобряет рост цен на картины, даже на свои собственные. Все, чем он себя окружает, помогает ему устроить для себя искусственный рай на земле. Это его сад, так тесно связанный для Моне с его феерическим искусством, это его коллекция, которую он начинал собирать еще в годы нужды и к концу жизни художника включавшая много шедевров Сезанна, Ренуара, Мане, Писсарро. До самой его смерти, последовавшей 6 декабря 1926 г., в числе его ближайших и вернейших друзей были Жорж Клемансо и Гюстав Жеффруа, опубликовавший в 1924 г. превосходную биографию художника.

Дружба с Клемансо обеспечила Моне место в истории Франции. Если Сезанн и Ренуар — французы, ставшие гордостью мирового искусства, то Моне — художник, ставший гордостью французского народа.

Смерть Сислея прошла почти незамеченной. Смерть Писсарро привлекла внимание прессы, которая воздала должное нравственным достоинствам и живописному таланту покойного, не преминув при этом поспорить о том, был он поэтичен или прозаичен. Ренуар после смерти достиг апофеоза: его творчество рассматривалось уже не как современное искусство или искусство завтрашнего дня, в нем видели искусство «как таковое», не связанное временем и пространством. Моне после смерти стал легендой: он был героем эпохи, уже завершившейся. Чем дальше, тем ярче сиял окружающий его ореол. Но творчество Моне уже перестало быть современным.

Часть I. Письма художников[1]

Письма Огюста Ренуара

1

[Алжир, март 1881 г.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Попытаюсь Вам объяснить, почему я хочу выставиться в Салоне. Во всем Париже едва ли наберется пятнадцать любителей, способных оценить художника без помощи Салона, и тысяч восемьдесят человек, которые не купят даже квадратного сантиметра холста, если художник не допущен в Салон. Вот почему я ежегодно посылаю туда два портрета, хотя это, конечно, очень мало. Кроме того, я не разделяю маниакальное убеждение в том, что вещь хороша или плоха в зависимости от места, где она выставлена. Одним словом, я не желаю тратить время впустую и дуться на Салон. Я даже не хочу делать вид, что дуюсь. Я просто полагаю, что писать надо как можно лучше, вот и все. Вот если бы меня обвинили в том, что я небрежен в своем искусстве или из идиотского тщеславия жертвую своими убеждениями, я понял бы такие упреки. Но так как ничего похожего на самом деле нет, то и упрекать меня не в чем. Наоборот, сейчас, как и всегда, я стараюсь делать только хорошие вещи. Я хочу написать для Вас сногсшибательные картины, которые Вы могли бы продать очень дорого. Я добьюсь своей цели, и, надеюсь, довольно скоро. Я задержался здесь, на солнце, вдалеке от всех моих собратьев-художников, чтобы хорошенько подумать. По-моему, я дошел до конца и наконец нашел. Может быть, я и ошибаюсь, но не думаю. Еще немного терпения, и вскоре я дам Вам доказательства, что можно посылать в Салон и в то же время делать хорошую живопись.

Прошу Вас поэтому заступиться за меня перед друзьями: я ведь посылаю свои вещи в Салон исключительно в коммерческих целях. Словом, это — средство, похожее на некоторые лекарства: легче от него не делается, но и хуже не становится.

По-моему, я совсем поправился. Скоро смогу работать как следует и нагоню упущенное.

Засим желаю Вам отменного здоровья и побольше богатых любителей. Только попридержите их до моего возвращения. Я пробуду еще месяц — не могу расстаться с Алжиром, не увезя хоть что-нибудь из этой чудесной страны.

Горячий привет всем друзьям.

Ваш Ренуар

3

Неаполь,

21 ноября 1881 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Давно собирался Вам написать, но все надеялся, что отправлю письмо вместе с множеством полотен. Однако я все еще страдаю болезнью исканий. Я недоволен и снова и снова соскабливаю все. Надеюсь, эта мания пройдет, почему и решил дать Вам знать о себе. Думаю, что много из поездки не привезу. Тем не менее я, на мой взгляд, двинулся вперед, как это всегда бывает после долгих поисков. В конце концов, всегда возвращаешься к старым привязанностям, но уже чуточку по-новому. Словом, надеюсь, Вы извините меня, если я не привезу Вам ничего особенного. К тому же Вы еще увидите, что я сумею сделать в Париже.

Я похож на ребят в школе. Чистая страничка должна быть аккуратно написана, и вдруг — бац! Клякса!.. Так вот, я все еще делаю кляксы… а ведь мне уже 40. В Риме я ходил смотреть Рафаэлей. Они великолепны, и мне следовало посмотреть их гораздо раньше. Они полны знания и мудрости. Он не искал невозможного, как я. Но это прекрасно. В живописи маслом я предпочитаю Энгра. Но фрески восхитительны своей простотой и величием.

Надеюсь, Вы, как всегда, здоровы и Ваше маленькое семейство — тоже. Впрочем, я скоро увижусь с Вами: Италия, конечно, прекрасна, но Париж… Ах, Париж!

Кое-что начал, но что# именно — пока не скажу: боюсь сглазить. Я ведь человек суеверный.

4

Неаполь,

23 ноября 1881 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Брат пишет, что Вы собираетесь дать мне денег. Прошу в таком случае оставить намеченную Вами сумму у г-на Ремона. Это мой друг и биржевой маклер, который взял на себя труд поместить мои скромные сбережения…

Я очень доволен и надеюсь привезти Вам кое-что недурное. Я снова на коне. Все идет отлично. Начал фигуру девушки с ребенком, только побаиваюсь, что все соскоблю.

5

Неаполь,

17 января 1882 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Не будете ли так добры выслать мне с обратной почтой 300–500 фр. до востребования на Марсель. Не уверен, что у меня хватит денег для того, чтобы вернуться в Париж. Везу с собой ящик с полотнами, которые покажу Вам по возвращении.

6

Эстак, гостиница при водолечебнице,

понедельник, 23 января 1882 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Вчера получил 500 фр., так любезно присланные Вами. Сейчас я в Эстаке, местечке, вроде Аньера, только на берегу моря. Здесь, честное слово, очень красиво, и я решил задержаться недельки на две: в самом деле, обидно расставаться с таким чудесным краем, не увезя с собой ничего. А погода какая! Весна, солнце, но не жарко и безветренно, а это в Марселе бывает не часто. К тому же я встретил здесь Сезанна, и мы поработаем вместе. А через две недели я буду иметь удовольствие пожать Вам руку и показать то, что привез из поездки. Я уже отправил ящик с полотнами на улицу Сен-Жорж.

7

[Эстак],

вторник, 14 февраля 1882 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Вот уже больше недели я лежу в постели с отчаянным гриппом и все жду, когда же я наконец пойду на поправку.

Пришлите мне, пожалуйста, еще немного денег — я совсем на мели. Будет лучше всего, если пришлете пятисотфранковый билет — так удобнее.

9

Эстак,

24 февраля 1882 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Если бы Вы устраивали выставку на площади Бастилии или в каком-нибудь еще более мерзком месте, но были бы при этом полновластным ее хозяином, я, ни минуты не колеблясь, сказал бы Вам: «Берите все мои картины, с Вами я готов пойти даже в пекло».

Однако сейчас дело обстоит совершенно иначе. Мне хочется верить, что Вы лично не имеете никакого отношения к странной комбинации, в которую хотят втянуть Вас и в которую я ни за что не впутаюсь. Скажу, не преувеличивая, что выставка, устраиваемая этими господами, была задумана и организована без моего ведома, что со мной заговорили о ней лишь в последний момент, когда обнаружились пустые места, и что во время предыдущих выставок Независимых никто не обращался ко мне за содействием… вернее, никто не приставал ко мне!

Сейчас я ломаю себе голову, пытаясь понять, что заставило вспомнить обо мне…

Впрочем, я не намерен продолжать в том же тоне… Может создаться впечатление, что я жалею о том, о чем жалеть вовсе не следует. Это было бы крайне огорчительно, ведь я так рад, что меня оставили в покое.

Я согласился бы выставиться с Моне, Сислеем, мадемуазель Моризо и Писсарро, но только с ними.

Впятером или вшестером, считая неуловимого Дега, мы могли бы устроить выставку, которая имела бы интерес с художественной точки зрения.

Но я готов поручиться, что Моне первый откажется вступать в игру с этими господами.

Итак, резюмирую: я категорически отказываюсь участвовать в этой комбинации, о которой, к тому же, мне ничего не известно.

Повторяю, однако, что если Вам лично нужны мои полотна, я готов предоставить их в Ваше распоряжение.

Заканчивая, выражаю уверенность, что рано или поздно Вы согласитесь со мной, так как лишь по доброте душевной Вы взялись передать мне предложение и сами выбранили бы меня потом, если бы я его принял всерьез и ответил согласием.

10

Эстак,

26 февраля 1882 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

…Утром отправил Вам следующую телеграмму: «Картины, полученные от меня, Ваша собственность, не вправе мешать Вам распоряжаться ими, но выставляться не намерен».

Эта короткая фраза полностью выражает мою точку зрения.

Таким образом, я ни при каких обстоятельствах не буду участвовать в комбинации Писсарро — Гоген и ни одной минуты не желаю числиться в рядах группы так называемых Независимых.

Дело тут, прежде всего, в том, что я выставляюсь в Салоне, а это несовместимо со всей этой затеей.

Итак, я еще и еще раз отказываюсь.

Картины же, которыми Вы располагаете, Вы можете отправить туда и без моего разрешения. Они принадлежат Вам, и я считаю себя не вправе препятствовать Вам распоряжаться ими по-своему, при условии, что это делается от Вашего имени. Настаиваю лишь на одном: пусть будет заранее оговорено и принято, что картины, подписанные моим именем, выставляются не мною, а Вами, их владельцем.

Таким образом, каталог, афиши, проспекты и прочие публичные уведомления должны содержать указания на то, что мои полотна выставляются г-ном Дюран-Рюэлем, собственностью которого и являются.

Благодаря этому меня не сделают против моей воли одним из «независимых» даже в том случае, если меня нельзя будет избавить от всякого соприкосновения с ними.

Не сердитесь на такое решение — оно ведь никак не задевает лично Вас, поскольку эту выставку устраиваете не Вы, а г-н Гоген, и верьте, что я по-прежнему остаюсь Вашим преданным и верным художником. Я просто защищаю наши общие интересы, так как полагаю, что, выставившись у Независимых, я добьюсь лишь того, что цены на мои полотна упадут вдвое.

Повторяю еще раз: мой отказ не должен Вас задевать, так как он адресован не Вам, а исключительно людям, стоять рядом с которыми мне не позволяют ни мои вкусы, ни мои и даже Ваши собственные интересы.

От всего сердца желаю Вам доброго здоровья и уверяю Вас в самых дружеских моих чувствах.

12

Алжир,

[март 1882 г.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Будьте добры, напишите мне несколько слов об итогах выставки. Я написал Вам в самый острый момент своей болезни. Не ручаюсь, что был достаточно благоразумен, почему и прошу Вас написать мне. Вы сообщили, что после 7-го вышлете мне просимое. Ловлю Вас на слове и прошу прислать 500–1000 франков, сколько сможете, по адресу: Алжир, улица Марин, 30. Если Вы располагаете большей суммой, передайте ее г-ну Берару, улица Пигаль, 20, до моего возвращения: у меня есть кое-какие творческие замыслы, осуществление которых потребует немалых денег.

Очень доволен, что так и не отправил Вам последнюю партию полотен, так как Вы послали бы их на выставку, а я, судя по статье Вольфа, отлично выражающей общее мнение буржуазных кругов, вижу, что мои картины можно показывать лишь после того, как выдержишь их в мастерской не меньше года. Года через 3–4 тот же Вольф найдет мои виды Венеции очень красивыми, но что поделаешь, если люди не умеют оценить по достоинству вещь, написанную всего 3 (sic!) месяца тому назад, и даже не способны разобраться, что она изображает?

… Здесь мне очень хорошо, и здоровье налаживается.

13

Алжир,

[март 1882 г.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Я более или менее обосновался в Алжире и даже вступил в переговоры с арабами на предмет приискания моделей. Это не очень легкое дело: тут — кто кого перехитрит. Надеюсь, однако, что на этот раз сделаю то, что не удалось мне в прошлую поездку, и привезу Вам изображения фигур. Я видел здесь необыкновенно живописных детей. Но заполучу ли я их? Сделаю, конечно, все возможное. Видел также хорошеньких женщин. Что у меня получится — напишу потом. Мне нужно еще несколько дней перед тем, как взяться за работу. Использую это время для поисков, потому что как только возьмусь за работу, постараюсь написать как можно больше фигур и привезти Вам, если удастся, не совсем банальные вещи.

… Несколько огорчен тем, что заставил Вас так долго ждать полотен, отправленных мной из Италии. Досадно также, что в них необходимо кое-что подправить, но поскольку новые мои картины сразу все равно не продаются, Вы, я надеюсь, не очень рассердитесь на меня…

Хорошие ли сборы дает выставка? Просмотрел здесь несколько газет. Отзывы показались мне менее уничтожающими, чем в прошлые годы.

И, наконец, раз уж приходится вечно говорить об одном и том же, вернусь к всегдашней теме: деньги, опять деньги… Отложите для меня, пожалуйста, малую толику на случай, если расходов окажется больше, чем я рассчитывал. Вы, несомненно, считаете меня невыносимым, но получить модели, даже в Алжире, становится невероятно трудно. Если бы Вы знали, сколько здесь художников! От них с ума сойти можно, особенно от англичан, которые совершенно избаловали немногих имеющихся натурщиц. Это просто невыносимо. Тем не менее надеюсь Вам кое-что привезти. Здесь так красиво!

14

Алжир,

4 апреля 1882 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

В этом месяце мне понадобится примерно 2000 франков: половина уйдет на квартирную плату за апрель и торговцу красками.

… Итак, прошу Вас вручить эту сумму двумя равными частями моему брату, а уж он перешлет мне ее по мере надобности.

… Работается неплохо, и я думаю, что привезу Вам кое-что недурное. Вернусь в начале мая.

15

Гернси,

27 сентября 1883 г.

Дорогой господин Дюран,

Надеюсь вскоре, числа 8–9 октября, вернуться в Париж и привезти несколько полотен, а также материалы для будущих картин. Обосновался здесь на очаровательном пляже, совершенно непохожем на наши нормандские; к сожалению, приехал я несколько поздно, но все же не настолько, чтобы не провести здесь время с пользой. Люди здесь купаются среди скал, заменяющих им купальные кабинки, которых попросту нет. Толпа мужчин и женщин, вперемежку теснящихся на скалах, — изумительно красивое зрелище. Так и кажется, что вокруг тебя не действительность, а какой-то пейзаж Ватто.

Итак, у меня будет источник подлинно изящных мотивов, которыми я сумею воспользоваться. Купальные костюмы восхитительны, и как в Афинах, женщин ничуть не пугает присутствие мужчин на соседних скалах. Трудно придумать что-либо более забавное, чем встречи на скалах, где бродишь с девушками, приготовляющимися к купанью: они хоть и англичанки, но нисколько не смущаются. Надеюсь, что помогу Вам составить представление об очаровательных здешних пейзажах, хотя много привезти, разумеется, не сумею.

16

[Генуя (?),

декабрь 1883 г.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Мы в восторге от поездки. Мы навидались чудес, но, вероятнее всего, не привезем с собой ничего или почти ничего, потому что просто совершаем прогулку. Зато какую прогулку! Чтобы кое-что написать, надо побыть здесь подольше. Погода в этом году очень переменчивая, и желаемый эффект можно воспроизвести лишь в том случае, если подолгу остаешься на одном месте. Но мы решили, что разумнее будет хорошенько познакомиться с местностью, чтобы знать, где остановиться, когда мы вернемся сюда. Видели все или почти все от самого Марселя до Генуи. Все великолепно. Горизонты такие, что никто себе даже не представляет. Сегодня вечером горы розовые.

Иер великолепен. Сен-Рафаэль, Монте-Карло и Бордигера — настоящий край сосен, только вот свет здесь сейчас очень непостоянный.

Напишем Вам завтра или в четверг, привезем ли что-нибудь с собой. До сих пор мы только пачкали холсты да переводили зря хорошие краски.

17

Май 1884

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Сейчас я, конечно, мало чем могу Вам помочь, но если Вы нуждаетесь в моих услугах, прошу при любых обстоятельствах считать, что я целиком в Вашем распоряжении. Я всегда останусь Вашим преданным другом.

На днях еду в Париж, где постараюсь созвать первое собрание общества, которое намерен основать. Посылаю Вам то, что хочу напечатать или, вернее, гектографировать. Напишите, если будет время, что Вы об этом думаете. Что до картин, которыми Вы вынуждены пожертвовать, то об этом не жалейте: я напишу Вам новые и притом получше.

18

ОБЩЕСТВО ИРРЕГУЛЯРИСТОВ

Во всех спорах, ежедневно возникающих по вопросам искусства, как правило, упускается из виду один главный пункт, к каковому мы и хотим привлечь здесь внимание. Мы имеем в виду иррегулярность.

Природа не терпит пустоты — говорят физики; они могли бы дополнить эту аксиому, прибавив, что природа не терпит также регулярности.

В самом деле, тот, кто умеет наблюдать, знает, что, несмотря на кажущуюся простоту законов, которые управляют творениями природы любого класса и вида от самых крупных до самых малых, эти творения бесконечно разнообразны. Даже на самом красивом лице один глаз всегда слегка отличается от другого, а нос никогда не располагается точно над серединой рта; дольки апельсина, листья на дереве, лепестки цветка всегда несхожи между собой; можно даже сказать, что всякая красота обязана своим очарованием именно этому многообразию.

Рассматривая с этой точки зрения самые знаменитые творения пластических искусств или архитектуры, нетрудно заметить, что создавшие их великие художники, которые всегда старались почтительно подражать своей неизменной наставнице — природе, всячески остерегались нарушать основной закон творчества — иррегулярность. Можно даже отметить, что в памятниках, построенных на геометрических принципах, как, например, в соборе Святого Марка, домике Франциска I Кур ла Рен… [равно как] во всех так называемых готических [стерто: стрельчатых французских] церквях и т. д., нет ни одной безупречно прямой линии и что украшающие их фигуры никогда не бывают круглыми, квадратными или овальными, хотя им было бы нетрудно придать точную форму. Таким образом, мы можем, не боясь ошибиться, утверждать, что любое настоящее произведение искусства всегда задумывается и исполняется в соответствии с принципом иррегулярности, короче говоря, оно всегда является созданием иррегуляриста — да простится нам этот неологизм, наиболее полно выражающий нашу мысль.

В эпоху, когда наше французское искусство, вплоть до начала текущего века отличавшееся такой проникновенностью, обаянием, изысканностью и фантазией, погибает от регулярности, сухости, маниакального стремления к ложному совершенству, которое приводит к тому, что идеалом художника становится теперь чертеж инженера, мы полагаем, настало время безотлагательно выступить против губительных теорий, угрожающих уничтожить искусство. И долг всех тонких натур, всех людей со вкусом — незамедлительно объединиться и превозмочь свое отвращение к борьбе и протестам.

Итак, необходима новая ассоциация.

Отнюдь не стремясь окончательно выработать здесь организационные основы этой ассоциации, мы предлагаем рассмотреть в общем виде нижеследующие пункты проекта.

Ассоциация будет именоваться «Обществом иррегуляристов», поскольку это название отражает замысел ее основателей.

Целью общества является наискорейшее осуществление выставок, в которых могли бы участвовать все художники — живописцы, декораторы, архитекторы, ювелиры, вышивальщики и т. д., считающие своим эстетическим принципом иррегулярность.

В числе прочих условий приема устав, применительно к архитектуре, специально оговаривает: «Любые орнаменты должны создаваться на основе подражания природе, с тем чтобы ни один мотив — цветок, лист, фигура и т. д. точно не повторялся; самые мелкие профили должны выполняться вручную, без помощи точных инструментов». Применительно к пластическим искусствам, оговаривается, что ювелиры и прочие [стерто: вышивальщики и т. д., художники по фарфору и т. д.] обязаны выставлять рядом с законченными произведениями рисунки или картины с натуры, с которых они выполняли вышеназванные произведения.

На выставки не будут допускаться произведения, представляющие собой, в целом или в деталях, копии с уже существующих произведений.

Учредительный комитет общества с помощью тех его членов, каковые пожелают принять в этом участие, обязуется опубликовать полную грамматику искусства, трактующую эстетические принципы общества, излагающую его цели и доказывающую его полезность.

На средства общества для публики будут приобретены и выставлены в специальном зале фотографии наиболее известных памятников и декоративных работ, доказывающих безусловную правильность принципа иррегулярности.

19

[Лa Рошель,

лето 1884 г.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Начну с того, что я проел все деньги, отложенные для отправки семье и на свои разъезды. Сейчас меня занесло в Ла Рошель. Последняя картина Коро, которую я видел, вселила в меня безумное желание посетить этот порт, и, несмотря на то, что воспоминание, оставшееся у меня от этой картины, было довольно смутным, я пришел в полное восхищение, увидев наяву здешний изумительный тон. Забытая картина сразу ожила у меня в памяти. Это необычайно. Здесь много красивого, но, увы, такого, что мне не сделать. Целыми днями идет дождь, но даже то немногое, что я написал или напишу, будет означать для меня шаг вперед. Это — первая поездка, действительно принесшая мне пользу и притом именно потому, что из-за невыносимо скверной погоды я не столько работаю по-настоящему, сколько размышляю. Тем не менее я исписал несколько холстов. Я Вам их покажу. Я много потерял, работая в мастерской на четырех квадратных метрах. Я выиграл бы десять лет жизни, если бы хоть отчасти занялся тем же, что делает Моне. С удовольствием поживу здесь еще немного, если только погода наладится. Пребывание здесь — удовольствие для меня. Заканчиваю письмо просьбой прислать мне 200 франков сюда в Лa Рошель, отель «Ангулем».

21

[Ла-Рош-Гийон,

август 1885 г.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Прошу Вас пока что ко мне не приезжать. Я много работаю, и Вы останетесь довольны, но я не смогу показать ничего сносного до конца месяца и прошу Вас подождать до этого срока. Работая, я думаю, прежде всего, о зиме, почему и стараюсь запастись необходимыми материалами. Чтобы сделать нечто такое, что Вас заинтересует, мне нужно три недели. Надеюсь, Вы не обидитесь на меня за эту просьбу — Вы же понимаете, что я обращаюсь к Вам с ней в интересах своего творчества. Определенно могу Вам сказать только одно — больше мне искать нечего. Начало всегда дается мне с большим трудом. К тому же писать маленькие полотна не очень-то просто, — чтобы преуспеть в этом, нужна привычка. Итак, я прошу Вас немного обождать, потому что не хочу Вам показывать свои прошлые неудачи. Буду Вам очень признателен, если Вы не отвергнете моих извинений. Вскоре напишу еще.

Ренуар.

Не будь так верна поговорка: «Не дели шкуру медведя…», я сказал бы больше, но пока что лучше воздержусь.

22

Эссуа,

[сентябрь — октябрь 1885 г.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Полагаю, что на этот раз Вы останетесь довольны. Я вновь вернулся к прежней живописи — нежной и легкой и больше не откажусь от нее. Обязательно привезу с собой серию картин, потому что теперь, когда я отказался от дальнейших поисков, работа над каждой из них означает для меня новый шаг вперед. Они совершенно непохожи на мои последние пейзажи и монотонный портрет Вашей дочери. Изображают эти картины рыбачек и женщину с веером, слегка отличную по тону, который я долго искал и в конце концов все-таки нашел. Тут нет ничего нового, но это продолжение искусства XVIII века. Разумеется, я говорю не о лучших его представителях. Я просто пытаюсь Вам объяснить в общих чертах особенности моей новой и последней фактуры (Фрагонар, только похуже).

Закончил «Девушку, сидящую на берегу», которой, как мне кажется, Вы останетесь довольны.

Поверьте, я отнюдь не сравниваю себя с мастерами XVIII века. Но я должен объяснить Вам, в каком направлении работаю. Эти люди, которые на первый взгляд не имеют ничего общего с натурой, знали о ней побольше, чем мы.

Заканчиваю, естественно, обычной просьбой — прислать немного денег. Они — основной нерв войны.

23

Эссуа,

[сентябрь — октябрь 1885 г.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Раз уж Вы были так любезны, что взяли на себя труд позаботиться о моих делах, попрошу Вас уплатить по двум счетам…

Был счастлив узнать, что у Вас все складывается хорошо, и спешу Вас уверить, что не откажу Вам в помощи, если только она может приблизить час успеха. Я потратил много времени на поиски удовлетворяющей меня манеры. Думаю, что я ее все-таки нашел, и теперь дело пойдет на лад. Как только вернусь, попрошу Вас посмотреть, что я привез. Больше ничего не скажу, так как не склонен делить шкуру неубитого медведя. Пока что шлю Вам свой дружеский привет.

Здесь я трачу немного. Буду Вам признателен, если к концу месяца вы пришлете мне малость денег, чтобы я мог уплатить по счету и купить железнодорожный билет. Главные расходы предстоят в Париже. Я собираюсь поработать как следует, мне понадобятся деньги, и я не постесняюсь вновь докучать Вам насчет них. Деньги — это нерв войны.

24

[Эссуа,

октябрь 1885 г.]

Дорогой господин Дюран,

Я начал несколько этюдов, стоит солнечная погода, и все это не дает мне вернуться в Париж.

Давно собирался Вам сказать, что к американцам лучше бы, пожалуй, отправить вещи постарее, чем эти панно; что-нибудь вроде «Гребцов», «Ложи» и «Ловцов ракушек». Так, пожалуй, будет эффектнее, потому что за океаном тоже должно существовать свое жюри, которое вряд ли умнее, чем в нашей благословенной стране. Впрочем, мое замечание ни к чему Вас не обязывает. Это просто мое соображение и, может быть, необоснованное. Во всяком случае, панно репродуцируйте, не дожидаясь меня.

Я буду, видимо, к концу недели. Если это слишком поздно, отправляйте их. Они ведь вернутся обратно, вот тогда я все и сделаю.

(А вы не боитесь, что эти еще не совсем просохшие картины почернеют после трехмесячного лежания в ящике?)

Как бы там ни было, поступайте по своему усмотрению. Если они почернеют, мы это сразу увидим.

Вернусь не раньше, чем погода испортится.

25

Эссуа,

[октябрь 1885 г.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

8 ноября мне предстоит уплатить 100 франков по адресу: улица Гудона, 18…

Я втянулся в работу, и у меня на ходу кое-какие вещи в манере «Женщины с веером». Нашел очень приятные модели — хорошеньких девушек и детей. Начал «Прачек» и две головы. Девушку, убаюкивающую белокурого малыша. Думаю, что на этот раз дело пойдет. Получается очень нежно и красочно, но светло. Думаю, что привезу Вам это до конца недели, а если все пойдет так же удачно, как сейчас, то еще и другие — у меня их целая груда.

Привет всем Вашим.

Дружески Ваш Ренуар.

Когда загляну к Вам, закончу начатый портрет.

26

Варжемон,

[ноябрь 1885 г.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Перечитал Ваше письмо, адресованное в «L’Evénement». Я так хорошо знаком с могуществом прессы, что по-дружески боялся за Вас, зная, как умеют газетчики выворачивать наизнанку каждое слово. Но поскольку я раньше раскритиковал Ваше письмо, будет только справедливо, если теперь сознаюсь, что, прочитав его в напечатанном виде, я переменил свое мнение и что Ваша отповедь проста, метка и, главное, правдива. Надеюсь, что не один я пришел к такому же выводу. Я прочел письмо Берару, человеку в данном случае постороннему; его суждение оказалось вполне разумным и целиком в Вашу пользу. Как бы Ваши противники ни лезли из кожи, им не свести на нет главную Вашу заслугу — любовь к искусству и стремление защищать художников, прежде чем они умрут. Со временем это принесет Вам славу, так как Вы были единственным, кто додумался до такой простой вещи.

27

Лa-Рош-Гийон,

[3 июля 1886 г.]

Дорогой господин Жозеф,

Я собираюсь вернуться в Париж не раньше 14-го, а может быть, даже 19 июля. Здесь изумительная погода, и я должен ею воспользоваться. Адреса своего никому не сообщил — хочу, чтобы меня не отрывали от работы. Однако, если я Вам нужен, я вернусь и раньше.

Счастлив был узнать о скором возвращении Вашего отца и с большим удовольствием пожму ему руку.

29

Сен-Брие,

[август 1886 г.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Я нашел тихий и красивый уголок, где мне будет удобно работать. Собираюсь пробыть здесь два месяца. Хотел зайти к Вам перед отъездом, но подвернулся такой удобный случай отправиться немедленно, что я не мог им не воспользоваться. Как только поближе познакомлюсь со здешними краями, сейчас же напишу Вам подробнее, а пока что ограничусь тем, что сообщу свой адрес на тот случай, если Вам понадобится что-нибудь мне сообщить.

30

Сен-Бриа,

[август 1886 г.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Получил Ваш перевод. Большое спасибо. Мне, вероятно, придется уплатить еще с сотню франков налогов. Если Вы не возражаете, я поручу своему племяннику зайти к Вам за деньгами и вышлю Вам расписку на тысячу франков. Сегодня я здесь не достал гербовой бумаги, и если не раздобуду ее еще в одном месте, то расписку отправлю завтра. Буду Вам также очень признателен, если Вы сообщите мне дату, к которой Вам нужны картины. Я сам никак не могу сообразить и нахожусь в полной растерянности.

Напишите мне, насколько Вас устраивает такой мой план: я намерен писать здесь разные красивые вещи вплоть до конца сентября, занимаясь одновременно с этими рисунками и акварелями, чтобы не страдать зимой от отсутствия материала. Таким образом, я вернусь примерно 25 сентября, самое позднее 19 октября — это точный срок — и представлю Вам кое-что недурное.

Не слишком ли это поздно? Ответьте, пожалуйста, а я, если надо, устроюсь подругому. Я очень доволен и уверен, что теперь наверняка смогу работать лучше, чем раньше.

Еще раз благодарю и жду ответа.

Дружески Ваш Ренуар

Написал Моне: сообщаю ему, что здесь он найдет великолепные сюжеты.

31

Сен-Бриа,

[сентябрь 1886 г.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Задержался с ответом, потому что находился в таком месте, куда письма доходят крайне нерегулярно. Сделаю все возможное, чтобы представить Вам кое-что до Вашего отъезда. Как только буду знать точные размеры холстов, сейчас же сообщу их Вам, чтобы Вы могли заказать рамы. Вероятнее всего, это будут полотна размером 10 или 15…

32

Сен-Бриа,

[сентябрь 1886 г.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Заканчиваю для Вас две картины с фигурами, полотна размером в 15. Думаю завершить их к 27-му, а 28-го передать Вам, чтобы Вы могли захватить их с собой. Если по той или иной причине не смогу вернуться, вышлю Вам картины багажом. Прошу Вас прислать мне 300 франков на обратную дорогу и приберечь для меня максимально возможную для вас сумму, так как 15 октября мне предстоит переезд на новую квартиру, хоть я еще не знаю — куда.

Будьте добры, сообщите, не переменилась ли дата Вашего отъезда — 2-е, чтобы я поспел в город до того, как Вы отбудете.

Дружеский привет Вам и всем Вашим.

Ренуар

P. S. Полотна обычного размера 15, как я делаю. Пишу Вам в связи с рамами.

33

[Париж],

12 мая 1887 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Ну, что за ужасное у Вас ремесло, и когда уж Вы наконец отдохнете от всех этих сражений! Сколько Вы еще будете себя терзать — ведь это пострашнее, чем любая рана? И когда Вы вернетесь? Вероятно, Вы этого и сами не знаете. Очень мило с Вашей стороны, что, несмотря на вечные тревоги, Вы все-таки улучили минутку и написали мне. Был бы рад, со своей стороны, сообщить вам что-нибудь интересное, но я мало кого вижу. Ваш магазин выглядит без хозяина очень мрачным, и мне грустно смотреть на картины, сиротливо висящие по стенам. И какие картины! Возвращайтесь и оживите дело, потому что я боюсь, как бы Вы не упустили из рук синицу, гоняясь за журавлем в американском небе. Впрочем, я отнюдь не намерен давать Вам советы, которым, кстати сказать, Вы все равно не последуете. У Вас свои планы, так уж идите до конца. И все-таки мне кажется неосторожно порывать с Парижем ради того, чтобы в другом месте натолкнуться на те же трудности.

Выставка у Пти открылась и проходит с успехом, судя по слухам. Увы, узнавать новости самому всегда очень трудно. Я, кажется, сделал шаг на пути к признанию, но, как всегда, шаг едва заметный. Моне, как обычно, уверенно стоит на посту. Короче говоря, публика, как мне кажется, пошла; впрочем, я, может быть, и ошибаюсь, хотя со всех сторон меня уверяют в противном. Не пойму только, почему именно на этот раз, а не раньше? Да разве в этом можно разобраться? Не стану, однако, углубляться в вопрос, потому что решил написать Вам с одной целью — чтобы пожелать удачи и скорого возвращения. Этим я и ограничусь. Мне не терпится повидать Вас и посмотреть у Вас на хорошие картины. Не забывайте, пишите.

34

Экс-ан-Прованс,

[конец января 1888 г.]

Дорогой господин Шарль,

Уезжая, я взял с собой очень мало денег. Теперь они кончились, а у меня в работе великолепная серия. Сделайте все от Вас зависящее и постарайтесь прислать мне 200–300 франков, даже если Ваш отец еще не вернулся. Безденежье подрезает мне крылья, а это очень досадно, так как погода великолепная и грязь кончилась. Если Ваш отец вернулся, передайте ему, пожалуйста, привет и спросите, устроит ли его, если я приеду в конце февраля. Я покажу ему все, что сделал.

Будьте так добры, ответьте поскорее. Буду Вам за это очень признателен.

35

Мартиг,

[конец февраля 1888 г.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Пишу Вам, не зная, приехал ли уже Ваш отец. Если приехал, не сочтите за труд написать, что у него нового. Несмотря на мороз, снег и ветер, поработал я неплохо. Сегодня потеплело, и мне хочется до возвращения завершить свои этюды. Здесь великолепно, и я привезу Вам кое-что, годное для продажи, — у меня уже готово. Хотел бы побыть здесь еще недельки две, для того чтобы оправдать свою поездку, но у меня кончились деньги. Будьте добры, сообщите, что происходит — я давно уже ни от кого не получаю писем. И постарайтесь прислать немного денег. В любом случае, ответьте без задержки. Буду Вам за это очень признателен. Мне надо бы 500 франков, но если Ваш отец еще не вернулся, пришлите пока столько, сколько сочтете возможным.

36

Мартиг,

[март 1888 г.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Хотел написать Вам попозже, когда Вы отдохнете, но получил письмо из Лувесьенна. У моей матери воспаление легких, врач очень встревожен, а у меня, к несчастью, не хватает денег, чтобы расплатиться за гостиницу. Буду Вам очень признателен, если Вы немедленно пришлете мне деньги на обратную дорогу. Все это серьезно помешает моей работе, но я вернусь сюда и закончу начатое, как только матери станет лучше. Этюды в этих краях почти всегда получаются одинаковые, а так как сейчас дьявольски ветрено, я теряю немного. Извините за беспокойство. Заранее благодарен.

37

[Эссуа],

10 декабря 1888 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Этой выставкой займусь в конце месяца, когда вернусь. Как только у меня будут готовы картины или рисунки, сразу же сообщу Вам размеры для рам. Если выдастся свободная минутка, сообщите мне, кто выставляется.

100 франков получил, благодарю. Расписку вручу, когда приеду в Париж.

По-прежнему надеюсь, что на этот раз привезу что-нибудь законченное.

38

[Эссуа, 31 декабря 1888 г.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Получил Ваше письмо. Рассчитываю вернуться в четверг вечером, если, конечно, позволит невралгия. Прижало меня крепко — половина лица словно парализованная. Не могу ни спать, ни есть. В пятницу утром привезу свои работы на улицу Ром или попрошу Вас зайти взглянуть на них.

Думаю, что получилось неплохо, хоть я и не смогу привезти все, что хотел.

Мой самый сердечный привет всем Вашим.

Ренуар

Пишу на улицу Ром, так как думаю, что к приходу письма на улице Лаффитт будет уже закрыто.

39

Февраль 1890 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Получил перевод, очень признателен. Размеры вышлю, как только смогу. Передо мной сейчас список участников Вашей выставки. Мне кажется, будет очень хорошо, если все эти люди пришлют свои вещи. Это избавит выставку от всякого намека на узкогрупповой характер, а значит, привлечет больше публики. Других возможных участников я не вижу — я ведь слишком далеко от столицы. К тому же, если все пойдет хорошо, за новыми охотниками выставиться остановки не будет…

Ренуар

P. S. У меня всего один офорт, являющийся собственностью Малларме. Если хотите, попросите его одолжить эту вещь. Но она пустяковая. Через несколько дней напишу еще.

40

21 июня 1890 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Получил 300 франков, которые Вы так любезно мне послали. Вернусь через несколько дней, как только закончу то, что у меня в работе, и сразу же возьмусь за Ваши панно, которые не брошу, пока не завершу. Сделаю их месяца за три-четыре, так что к осени все будет у вас.

43

Тамари-сюр-Мер,

22 февраля 1891 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Ваш сын спрашивает меня, сколько мне надо на обратную дорогу, но я пока что не думаю о возвращении. На этот раз я решил положить конец своим слишком долгим колебаниям и обязательно привезти из поездки много картин. Не беспокойтесь о декоративных работах, которые я Вам дал. Теперь я буду делать кое-что получше. Обнаженные фигуры — дело временное: я намерен писать одетых людей. Я попросил Вас натянуть то панно на дверь лишь для того, чтобы посмотреть, какой эффект оно производит. Пока что я очень доволен и думаю, что и дальше не разочаруюсь. Если хотите получить расписки, пришлите мне гербовой бумаги, я напишу и отправлю Вам обратно. Так будет проще.

Собираюсь вернуться не раньше, чем у меня будет столько вещей, чтобы хватило на небольшую выставку у Вас в апреле. Погода стоит отличная, и работаю я много.

Примите мой дружеский привет и благодарность за переводы. Время от времени будут давать Вам знать о себе.

44

Тамари-сюр-Мер,

5 марта 1891 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

… Я работаю. Пока что погода стояла великолепная, но я хочу, чтобы так продолжалось и дальше, потому что все у меня еще в работе и закончены только два этюда. Я изо всех сил стараюсь перестать работать вслепую. Четыре дня тому назад мне стукнуло пятьдесят, а в таком возрасте заниматься поисками несколько поздновато. Я просто делаю то, что в силах, — вот и все, что я могу Вам сказать.

Привет Вам и Вашим сыновьям.

Ренуар

Напишите, хороши или плохи мои декоративные панно, кроме нижнего, которое я переделаю так, чтобы фигура была одетой. Следующие я сделаю посветлее, но эти должны быть темноватыми — этого требует помещение.

45

[Тамари-сюр-Мер],

17 марта 1891 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

После отъезда Визевы погода из рук вон плохая: бури, дожди и т. д., из-за которых я не мог выбрать даже двух часов, чтобы закончить свои этюды. Тем не менее сегодня еду в Тулон заказывать ящик, и на этой неделе Вы получите образчик моей работы. Красив он или уродлив — другой вопрос.

46

[Тамари-сюр-Мер],

21 марта 1891 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Ящик будет у Вас в понедельник утром. Я отправил его наложенным платежом.

В нем восемь полотен, но приемлемы из них еле-еле два. То, которое я хотел Вам отправить, я так и не закончил из-за дурной погоды. Редких прояснений достаточно для прогулок, но не для художника. По приезде возьму у Вас обратно все, что не удастся продать. Месяц я провел здесь удачный, но время мое ушло главным образом на то, чтобы присмотреться к пейзажу. Только теперь, если, конечно, последние две недели будут погожими, я сумею воспользоваться своим пребыванием здесь, поскольку колебаний у меня больше нет.

Итак, все остальное Вы увидите через две недели.

47

Тамари-сюр-Мер,

25 марта 1891 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Меня очень беспокоит то, что я Вам послал: эти результаты моих поисков представляют собой настоящий винегрет. Скоро пошлю Вам новую партию качественных вещей. Хотел бы пожить здесь еще немного — не в Тамари, а где-нибудь в другом месте. Я чувствую, что делаю успехи, и хотел бы вернуться не раньше, чем буду вполне доволен собой. Я останусь здесь до 5 апреля, чтобы закончить и отправить Вам то, над чем сейчас работаю. Вероятно, заеду также во Фрежюс — там, говорят, очень красиво. В этом случае буду просить Вас прислать мне деньги, сколько Вы сможете, но не позднее 15–20 апреля. Ремесло пейзажиста дается мне нелегко, но за эти три месяца я продвинусь больше, чем за год работы в мастерской. Затем я вернусь домой и там уж воспользуюсь плодами своих поисков. Таким образом, за время с мая по июль я успею написать для Вас много фигур, которые будут окончательно готовы к осени.

49

Лаванду,

[Начало апреля 1891 г.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Я приехал в Лаванду по приглашению г-жи Адан, у которой здесь поместье. Местность красива, очень красива, и я мог бы написать тут красивые вещи, если бы приехал пораньше и погода была не такой скверной. Часто идет дождь, и я давно бы уже уехал домой, если бы мне не втемяшилось в голову закончить этюды. Наберусь терпения, дождусь одного-двух солнечных дней, и обратно в Париж. К распродаже Брауна пришлю Вам небольшой этюд детской головки, а Вы распорядитесь натянуть его на подрамник и закажите раму, так как холст я отправлю в скатанном виде: здесь нет никакой возможности заказать ящик.

Вот и все мои новости. Крайне огорчен погодой: для прогулок она хороша, для живописи — никуда не годится.

50

Лаванду,

15 апреля 1891 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Дождался нескольких погожих дней, которые, надеюсь, дадут мне возможность завершить свои этюды. Вернусь в конце месяца и, если вы будете любезны прислать мне 500 франков, денег больше не попрошу. Собираюсь послать Вам два небольших холста, а Вы выберите один из них и отправьте на распродажу Брауна. Рамы я заказал Дюбуру, он Вам их доставит. Распорядитесь, пожалуйста, покрыть лаком и выставить на распродаже тот из холстов, который вы сочтете наиболее подходящим.

51

Лаванду,

18 апреля 1891 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Посылаю Вам ящичек с маленьким этюдом детской головки для распродажи Брауна, а вместе с ним еще две вещицы — я сунул их туда, чтобы заполнить пустое место. Как только головка просохнет, распорядитесь покрыть ее лаком, так как иначе, когда краски потемнеют, ничего нельзя будет разобрать.

Получил Ваш перевод, большое спасибо. Раз уж Вы так любезно вызвались оплачивать мою квартиру, я написал своему привратнику на Монмартр, чтобы он отнес извещение вам…

52

Лаванду,

23 апреля 1891 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Буду весьма обязан, если Вы до воскресенья переведете мне в Ним, до востребования, еще сто франков. Вы, несомненно, уже получили ящичек, который я послал Вам, предполагая, что распродажа Брауна состоится 2 мая. Теперь, когда я узнал, что она откладывается, мы уже после моего возвращения решим, что делать с этими холстами. Вернусь я 29-го: хочу задержаться здесь еще на день-другой, чтобы закончить один интересный этюд, хотя не думаю, что мне это удастся. Впрочем, я могу закончить его и в Париже. По дороге заеду только в Ним — хочу посмотреть Квадратный дом, а затем сразу домой. Буду Вам очень признателен, если Вы сделаете все возможное для того, чтобы в следующее воскресенье перевод уже ожидал меня в Ниме — я ведь оттуда прямо в Париж.

Везу с собой несколько этюдов. В Париже мы подумаем, чего они стоят. Здесь, один, я это решить не в силах, хотя полагаю, что продвинулся вперед и смогу успешно работать в мастерской.

55

Болье,

30 апреля 1893 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Получил Ваше любезное письмо и благодарю за предложение. Здесь я пробуду еще лишь несколько дней, после чего вернусь. Приехал сюда очень усталым, но теперь чувствую себя превосходно. О работе своей говорить не стану. По той же причине я до сих пор не писал Вам. Иногда мои этюды кажутся мне удачными, иногда плохими, и оценить их по достоинству я сумею только после приезда домой, при хорошем освещении. Тем не менее в настоящий момент я ими доволен. Завтра, может быть, мнение мое изменится. Итак, я поспею к торжеству. Еще несколько погожих дней, и все будет завершено.

Заканчиваю пожеланием доброго здоровья всем Вашим. До скорой встречи!

60

Кань, гостиница «Савурнен»,

21 февраля 1899 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Решил немного выждать и написать Вам лишь тогда, когда у меня будет хоть что-то новое. По-моему, начиная со вчерашнего дня дело понемногу пошло на поправку. Во всяком случае, я весь день сегодня на дворе и жарюсь на солнце, что, разумеется, невозможно в Париже. Двигаться мне мешают только опухшие ноги, которые никак не хотят прийти в порядок. Думаю, что как только это наладится, выздоровление мое пойдет ускоренным темпом. До сих пор погода стоит у нас великолепная, безветренная. Но долго ли она продержится? Как бы то ни было, сейчас я ею пользуюсь. Все идет хорошо, если не считать моего досадного ревматизма.

Надеюсь, что Вы и Ваши сыновья здоровы и что по моем возвращении мы все сможем хором крикнуть: «Да здравствует Лубе!»

61

[Ницца,

февраль 1899 г.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Погода мерзкая. Как только наступит затишье, я отправлюсь к Дедону.

Не написал Вам о своем здоровье, потому что о нем трудно сказать что-нибудь определенное — день лучше, день хуже. В общем, придется жить так, как я живу сейчас. Отек ног по-прежнему не проходит.

Я давно предсказывал, что, когда я окончательно созрею как живописец, мой организм откажет. Я не жалуюсь — могло быть и хуже.

62

Ницца,

[февраль 1899 г.]

Дорогой Дюран-Рюэль,

Побывал у Дедона. Сказал ему, что по приезде в Кань Вы зайдете к нему посмотреть то, что я сделал. Поступите, как сочтете нужным: он говорит, что не хочет продавать, и я сведу Вас к нему только для того, чтобы посмотреть картины. Решайте сами, стоит ли Вам срываться с места. У Дедона есть одна маленькая марина и «Женщина со сливой» Мане, а также «Женщина под вуалью», один «Вокзал» Моне, один его голландский пейзаж и один вид Аржантея, одна вещь Сислея, четыре головы моей работы и один мой вид Варжемона.

Подумайте, стоит ли Вам ехать с Вераром. Время терпит. Словом, решайте сами.

63

[Кань],

2 марта 1899 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Получил письмо от Берара. Он дал Дюре записку для Дедона к Бернгеймам-младшим. Дедон предпочел бы записку к Дрейфюсу, но тот все еще не вернулся.

Я не могу дать Вам рекомендательное письмо к Дедону: он — человек очень подозрительный, сейчас же вообразит бог знает что, и я окажу Вам медвежью услугу. Если Вы виделись с Бераром, он Вам, вероятно, все уже объяснил.

Не знаю, была ли у Вас встреча с Бераром, который собирается в Ниццу и, может быть, исправит свой промах, так как непременно повидает Дедона. Тем не менее думаю, что Дедон никому не продаст свои картины. Больше того, я убежден в этом.

Если Берар заглянет ко мне, я скажу ему то, что считаю нужным. Это все, что я могу сделать.

Уверяю Вас: я с удовольствием написал бы для Вас рекомендательное письмо, если бы считал, что оно Вам пригодится.

64

[Кань,

5 марта 1899 г.]

Дорогой Дюран-Рюэль,

Дедон принял меня хорошо, и я сделал все, что мог, в соответствии с Вашими указаниями. Я даже преувеличил ценность картин. Вам уж самому придется поставить все на свои места, если Вы все-таки решите отправиться туда. Насчет продажи ничего определенного сказать не могу. Пока что Дедоны отвечают отказом, но, получив серьезное предложение, могут и изменить свою позицию. Что получится — неизвестно. Я убедил Дедона, что только Вы заплатите ему за картины столько, сколько они стоят на самом деле. Удастся ли вся эта затея? Тем не менее я так настропалил Дедонов, что они ничего не продадут без моего ведома. Но, быть может, они не доверяют и мне?..

Из работ Мане интересна только одна: женщина, сидящая за столиком в кафе. Перед нею рюмка с водкой, настоенной на сливе. Две другие вещи — весьма уродливая «Женщина под вуалью» и ничем не примечательная марина с несколькими суденышками на заднем плане — очень искусственны.

Маленькая картина Сислея «Машина в Марли утром» довольно мила.

Короче говоря, я предупредил Дедона, чтобы он был настороже, если к нему явятся покупатели без рекомендательных писем.

Вот, пожалуй, и все, что я могу Вам сообщить, дорогой Д. — Р.

Дружески Ваш Ренуар

Адрес Дедона: Ницца, авеню Обер, Вилла Пальмье.

Его кузен — владелец моей «Танцовщицы», Дедон дал мне его адрес, но я не разобрал почерк. Когда приедет Берар, он попросит Дедона уточнить адрес, или напишите ему сами. Думаю, что Вам он его сообщит.

66

[Кань,

март 1899 г.]

За «Женщину со сливой» Мане ему предлагают любые деньги. За один из моих пейзажей тоже дают до смешного высокую цену, но, как мне кажется, только из чистой вежливости. Итак, получается уже не 25 тысяч с лишним, а целых сто. Ничего больше не понимаю. Рассказываю обо всем этом потому, что очень уж забавно видеть ликование Дедонов. Соблазнятся ли они? Увидим, когда зайду к нему в следующий раз…

67

Кань,

[апрель 1899 г.]

Дорогой Дюран-Рюэль,

У меня почти ничего нового, так как, несмотря на ужасный зной и великолепную погоду, я пребываю все в том же состоянии. Меня крепко прижало. Здешний врач предупредил меня, что даже при самом тщательном уходе я проболею, самое меньшее, полтора года. Если это не преувеличение, Вы должны согласиться, что я еще не разучился смеяться. Вот и все, что я могу Вам сообщить, дорогой Д. — Р.

68

[Аки (?)],

29 августа 1899 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Не писал Вам до сих пор, потому что пребывал в полной неопределенности. Я очень устал, а лечение сделало меня еще более нервным, чем обычно. Тем не менее эту неделю мне как будто лучше — наступила некоторая разрядка. Более подробно напишу через несколько дней. Денег мне не нужно. Тем не менее очень признателен Вам за Вашу заботу.

71

Грас,

4 января 1900 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Никак не могу определить свою позицию в отношении предстоящей выставки. Мне известно, что должна состояться Выставка столетия. Адриен Маркс говорил с Галлимаром, который назначен комиссаром вышеназванной выставки. На ней собираются экспонировать мои картины, но так как меня самого там не будет, я поручаю Вам представлять мои интересы, хотя мне совершенно непонятно, в чем они заключаются. Думаю, что самое лучшее для меня было бы устроить выставку у Вас, но сейчас ни на что не могу решиться. В сущности, я сам не знаю, чему отдать предпочтение. Картин ведь так много! Попрошу Вас об одном — сходите посмотреть портрет г-жи Шарпантье с детьми и решите, можно ли его выставить у Вас или на Выставке столетия, если, конечно, г-жа Шарпантье согласится его одолжить. Но если ей это неприятно, не настаивайте. Главное, о чем я прошу, — это сообщить мне Ваше мнение о качестве вещи. Я сам не знаю, хороша она или плоха. У меня есть также «Женщина с чашкой кофе». Обо всем этом мы поговорим потом, а сейчас прошу лишь внести ясность в этот вопрос. Как Вы скажете, так я и поступлю.

Что касается картины для Лиможа, то я написал мэру с просьбой сообщить Вам, куда ее послать. Думаю, он это сделает. Как только прибудет его письмо, Вам останется лишь отправить ее. Я не желаю, чтобы вещь таскали с места на место — из мэрии в музей и обратно.

Завтра сюда должна приехать моя жена. С ее помощью я устроюсь быстро. Погода все время мерзкая. Скоро напишу еще. Заранее благодарю за отправку портрета.

Я в рабочем настроении и надеюсь, что как только устроюсь, сумею многое сделать.

73

Грас,

23 февраля 1900 г.

Дорогой Д. — Р.,

Что Вы хотите? Надо подчиниться. Я ведь знаю, что такое «обязательная выставка». Если бы администрация с самого начала высказалась ясно, у Вас было бы меньше неприятностей и мы не выглядели бы такими смешными, вот и все.

Зло свершилось, остается выпить чашу до дна. Другого выхода я не вижу. Будем мы выставляться или нет, мы все равно выглядим теперь карикатурно. Так или иначе, а потешаться над нами будут.

Мое мнение с самого начала было таково — выставляться без разговоров. Несколько наших картин пройдут незамеченными в общей массе. Теперь же над нами будут смеяться. Но ничего не поделаешь. Я не вижу другого способа выпутаться — без риска попасть под суд.

77

Грас,

3 апреля 1900 г.

Дорогой Д. — Р.,

К Вам зайдет г-н Торнли, чтобы забрать мои картины и сделать с них литографии, как он уже репродуцировал вещи Дега, Моне и т. д. Он попросил моего согласия. Я ответил утвердительно, так как ничего другого мне не оставалось. Но я буду рад, если Вы любезно возьмете на себя труд передать ему, чтобы он не приступал к работе до моего возвращения. Мне хотелось бы предварительно поговорить с Вами.

79

Авиньон, отель «Крийон»,

24 мая 1900 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Я здесь уже несколько дней. Дожидаюсь только своего белья из прачечной, после чего сразу же отправлюсь в Экс. Забыл сообщить Вам об этом в прошлый раз — было такое время, когда забирают почту…

Возвращаясь с юга, я каждый раз на несколько дней останавливаюсь в Авиньоне. Жизнь здесь — отдых для меня, да и вокруг много красивого, но я отнюдь не намерен тут оставаться: ветерка ни малейшего, жара нестерпимая. Думаю, однако, что пребывание здесь меня не убьет. Лечусь изо всех сил, честное слово, хотя это — бесплодное занятие.

81

[Лувесъенн],

20 августа 1900 г.

Да, дорогой мой Дюран-Рюэль, вот теперь и я провинился. Остается лишь надеяться, что компаньоны фирмы Дюран-Рюэль сложатся и купят мне в награду почетный стульчак.

82

Грасс,

14 ноября 1900 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Г-жа Ранбо засыпает меня письмами, все настоятельнее и настоятельнее напоминая мне о моем обещании. Я действительно ей обещал хоть что-нибудь. У меня не хватило решимости грубо выставить эту женщину в трауре, и я ответил ей: «Если будет распродажа, я вам что-нибудь дам»; имел же я в виду какой-нибудь рисунок…

Будьте так добры, раз уж я обещал, подберите ей какой-нибудь рисунок, или чтолибо из пастелей, или маленький натюрморт, главное, из самых дешевых, поскольку у меня нет никакого желания заботиться о ком бы то ни было, кроме моих друзей-художников. Я потом заменю эту вещь чем-нибудь другим.

Устроился я хорошо, чувствую себя прекрасно. По-прежнему надеюсь на Ваш приезд этой зимой.

85

Грас,

31 января 1901 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Буду весьма обязан, если Вы пришлете мне полторы тысячи франков, а также сообщите, в каком состоянии наши расчеты. Надеюсь, Вы уже получили мое письмо насчет отправки картины в Лион…

Еще одно: я забыл поблагодарить Жоржа за кукольный театр. На мой взгляд, это замечательная штука. С нетерпением жду отъезда домой — так мне не терпится устроить представление.

Самочувствие — ни то ни се, но понемножку работать все же могу. Погода все время великолепная.

86

Грас,

4 февраля 1901 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

… Как я заметил после ряда распродаж, налог с оборота увеличен для любителей на 10 %. Вот что, по-моему, окончательно добьет торговлю картинами.

Дружески Ваш Ренуар

P. S. Сейчас чувствую себя довольно хорошо, но пошел снег, и погода в этом месяце будет хуже, чем в январе.

88

Грас,

23 марта 1901 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Мой друг Фоше просит известить Вас, что у него есть полотна, которые он хотел бы Вам показать. Больше ничего добавить не могу, так как уже давно не видел его работ. Я сказал ему, что он должен был пригласить Вас раньше — тогда бы Вы скорее сумели помочь ему, но он ответил, что предпочитал подождать. Не знаю, прав он или нет. Буду рад узнать Ваше мнение о его работах. В конце месяца, чтобы разнообразить удовольствие от отдыха, расстанусь с Маганьоском. Буду сообщать вам о своих скитаниях. Разыскали ли Вы украденные картины? Я слышал, что часть их Вам уже вернули, и надеюсь, что теперь и остальные находятся у Вас. Подробнее напишу через несколько дней.

91

[Грас,

апрель 1901 г.]

Дорогой Дюран-Рюэль,

Стало тепло, и мне полегчало. Жена возвращается в Эссуа, а я остаюсь здесь до начала мая, когда переберусь в Экс. Во вторник напишу Вам о выставке, картинах и аббате Гогене (sic), сегодня же я слишком слаб, хотя мне давно пора разобраться с корреспонденцией, так как довольно долго я вообще не мог двигаться. Но с меня довольно. Корреспонденция подождет до тех пор, пока я не останусь один и самочувствие мое не улучшится.

Итак, вскоре ждите письма. Мне, пожалуйста, пока не пишите. Остановился я в первом попавшемся отеле напротив Каннского вокзала. Пишите до востребования, Канны.

Дружески Ваш Ренуар

Берар здесь. Надеюсь на днях повидаться с ним.

92

Канны,

«Гран-отель

де Колони э де Негосъян»,

25 апреля 1901 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Вы приводите меня в трепет, заводя речь о выставке. Мне кажется, в прошлом году я достаточно намучился и имею право годик отдохнуть. К сожалению, я работаю над фигурой и не имею возможности изготавливать для Вас по 60 картин в месяц. Очень жаль, но я не в силах сделать больше, чем делаю. [Я не желаю] отправлять Вам полотна, ни одно из которых не закончено. Я уволил свою прислугу, и пресловутый торс везет в Эссуа моя жена.

Надеюсь вновь разыскать свою модель и завершить этот пресловутый торс, так как он не кончен. Я был серьезно болен, настолько серьезно, что не мог даже подняться в мастерскую. Извините меня и на этот год и дайте мне если уж не вылечиться, то хоть немного оправиться. Кстати, мне теперь много лучше. Следующее письмо адресуйте мне уже на Экс-ле-Бен. Рассчитываю быть там в понедельник или вторник. Надеюсь, там будет не слишком холодно и — что еще важнее — купальни уже откроются.

Я имел слабость несколько раз изменить вам с аббатом, хотя дал ему только то, что отвергли и забраковали Вы — причем с полным основанием. Но, продавая только хорошие вещи, я умру с голоду; кроме того, я полагал, что весь этот хлам останется у аббата надолго. Вот уже четыре года, как он требовал у меня какой-нибудь южный пейзаж. Я долго отказывался выполнить этот заказ, но в конце концов навалял для него «Папский дворец», и все тут. Ведь на мои вещи охотников хватает, и меня не «разжалобить».

Итак, дайте мне хотя бы «частично» оправиться, дорогой Дюран-Рюэль, и отложим сенсационную выставку с новыми вещами до будущего года. В Лионе, в связи со своей картиной, я проведу один-два дня, а затем удеру в Экс. Пишите мне туда до востребования.

Жена моя с Жаном у себя на родине, в Эссуа.

Заканчиваю просьбой простить мне мои слабости. Если хотите, выставьте мою большую картину, которую я отдам Вам, когда подправлю, если Вы, конечно, согласитесь ее взять. А со всем остальным подождем до будущего года.

96

Ле Канне,

3 февраля 1902 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Я наконец устроился в таком месте, где буду иметь возможность свободно маневрировать. Между Каннами и Ле Канне каждые четверть часа ходит трамвай, на котором можно перевозить и багаж. Ничего особенно интересного пока тут не высмотрел, так как вот уже пятый день льет проливной дождь. Кроме того, у меня распухла нога, и недомогание не позволяет мне выходить. К счастью, это пустяки. Вчера приехала моя жена с обоими малышами. Чувствует она себя хорошо, и через несколько дней мы окончательно обоснуемся. Здесь у меня есть все, что нужно: большая комната для работы, приятное общество. Альбер Андре — человек исключительно приятный, а вдвоем всегда работается лучше. Надеюсь, что у Вас все в порядке и, несмотря на холода, никто из Ваших не заболел. Напишу Вам опять через несколько дней, когда эти ужасные холода, надеюсь, кончатся и я смогу выходить.

98

Ле Канне,

9 марта 1902 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Получил Ваше письмо и от всего сердца благодарю Вас за согласие заняться помещением моих денег. Здоровье мое — ни то ни се: оно всегда примерно одинаковое. Альбер Андре действительно очень мил, и сейчас, когда тепло и погода великолепная, мы живем в полной безмятежности. Устроился я замечательно и думаю, что привезу кое-что интересное, хотя работать мне очень трудно. Что касается выставки, то, как мне кажется, у Вас уже есть все, что нужно. Тем не менее по возвращении я хотел бы дать Вам еще кое-какие картины, не новые, конечно, поскольку полотна никому ничего не говорят, пока не просохнут, но, по крайней мере, годичной давности.

Предпочту, однако, чтобы Вы ограничились тем, что у Вас есть: там много такого, чего публика совсем или почти не видела. Кроме того, на мой взгляд, нам гораздо важнее устраивать небольшие выставки, где показывается немного картин. Мне думается, что, выставляя слишком много больших фигур, мы создаем у зрителя впечатление, что писать их легко, и они перестают казаться ему редкостью. В этом обычно упрекают импрессионистов, которые выставляются слишком часто. Можно подумать, что они пекут картины, как блины. А это производит или позднее произведет очень дурное впечатление.

Вы видели мой большой вид Лувесьенна, торс, написанный два года тому назад в Маганьоске, и еще всякую всячину, которой, по-моему, вполне достаточно.

Буду Вам признателен, если Вы пришлете мне тысячу франков, но с этим дело терпит. Нельзя медлить с другим — с этими чертовыми страховками «Фемиды» и «Севера», о которых я вечно забываю. Вы, вероятно, уже получили мою телеграмму по этому поводу, и я рассчитываю, что Вы любезно поможете мне расплатиться.

102

Ле Канне,

12 февраля 1903 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Я обосновался в Канне, где с самого приезда стоит замечательная погода; тем не менее я непрерывно кашляю и никак не отделаюсь от небольшого гриппа. Это пустяки, но они все-таки мешают работать. Надеюсь, что через несколько дней эти маленькие недомогания, а они действительно несерьезны, уже пройдут.

Забыл дать Вам что-нибудь для распродажи Виньона. Буду Вам весьма обязан, если Вы выберете какую-нибудь головку из той массы небольших полотен, что я Вам дал, выкупите ее и занесете на мой счет. Проследите, чтобы в смысле цены это было не меньше, чем дадут остальные.

Поскольку здесь ничего не происходит, могу сообщить Вам только одно — все чувствуют себя превосходно. Надеюсь, Вы напишете о себе — это доставит мне большую радость. Желаю всем Вашим всяческих удач.

106

Кань,

18 апреля 1903 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Не представляю себе, у кого может быть 30 полотен. Столько нет даже у Вио и Галлимара, а ведь их собрания — самые крупные. Остается только зять де Беллио. Ничего другого придумать не могу. Сам я столько собрать не в состоянии, если не считать всякую мелочь, которой не стоит заниматься. Если найду такого человека, немедленно напишу.

109

[Кань,]

24 ноября 1903 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Мне ничего не показали, и я не могу ответить, мои ли это картины. По фотографиям, часто неудачным, решить это невозможно, но я, во всяком случае, не узнаю ни «Арабскую женщину», ни «Кафе». Торчу здесь скрепя сердце — мне хотелось бы посмотреть своими глазами. Может быть, я и вернусь в Париж. Нужно положить этому конец, иначе мы оба — и Вы, и я — разоримся.

110

Кань,

28 ноября 1903 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Около 15 декабря уеду в Париж. Предпочитаю поговорить с Вами лично и все увидеть своими глазами. Хочу также проверить, не продолжает ли мой сосед по мастерской заниматься своими делишками, и т. д. … Так это сделать легче, чем по почте…

112

Кань,

16 декабря 1903 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Из двух присланных Вами пастелей одна («Женщина с письмом») полностью подделана, другая («Женщина в фас») так подправлена, что от меня мало что осталось. Уполномочиваю Вас оставить у себя обе эти пастели, а дальше посмотрим.

114

Кань,

26 декабря 1903 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Тщательно изучать даже не пришлось — все это до смешного глупо. «Женщина с письмом» — сплошная подделка, вплоть до подписи. «Женщина в фас» сильно переделана, одежда дописана, подпись фальшивая, и притом удручающе фальшивая. Все это я сунул обратно в ящик и жду от Вас распоряжения отправить его обратно. Дайте телеграмму.

Перечитал то Ваше письмо, где Вы говорите, что я был, вероятно, введен в заблуждение фотографией с «Женщины с ребенком» (пастель) и что мне не следовало ручаться за подлинность вещи. Это доказывает, что Вы забыли, что я писал Вам по этому поводу. Впрочем, это пустяки, и упоминаю я об этом лишь к слову.

Чувствую себя по-прежнему хорошо и жду Ваших писем. Уложил все, как было, наклеил этикетки. Надеюсь, все дойдет по назначению.

Заканчивая, заверяю Вас, что впредь не буду полагаться на фотографии. Но ведь теперь вообще слишком много такого, на что нельзя полагаться, и от этого взбеситься можно.

115

Кань,

[конец декабря 1903 г.]

Дорогой Дюран-Рюэль,

… Ящик сдан на железную дорогу и уедет сегодня часов в 9, одновременно с этим письмом. Отправить его раньше никак не мог. За упаковкой присмотрел сам. Думаю, что все будет хорошо. Боюсь, как бы беднягу Жозефа не застала в пути непогода. У нас здесь погода неважная. Жду Жозефа со дня на день. Буду счастлив поболтать со свежим человеком.

Желаю удачного года и неизменно доброго здоровья. Я чувствую себя неплохо и надеюсь, что вскоре мне станет еще лучше.

Дружески Ваш Ренуар

С этими поддельными картинами поступите, как сочтете нужным. Коль скоро мой драгоценный сосед твердо решил продолжать торговлю ими, тем хуже для него.

116

Кань,

1 января 1904 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Прокурор должен был получить письмо вчера утром.

117

Кань,

13 января 1904 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Не знаю, известно ли Вам что-нибудь относительно моей жалобы прокурору. Я уверен, что написал ее как только мог тщательно, и письмо мое, несомненно, дошло по назначению. Я даже наклеил на него марку, хотя это и не было нужно… Со здоровьем по-прежнему все в порядке.

118

Кань,

30 января 1904 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Получил длиннейшее послание от того господина, который нападает на X. из-за пастелей. Я не ответил и, если нужно, перешлю Вам это письмо. Он предлагает мне стереть подпись, но это ребячество.

О своей жалобе прокурору ничего не знаю. Если Вам не ответят, пришлите мне образец, и я напишу вторично. Может быть, письмо затерялось в связи с новогодними праздниками. Главное, не выпускайте из рук пастели — я хочу раз и навсегда положить этому конец…

119

Кань,

4 февраля 1904 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Хотел отправить Вам Вашу бумагу сегодня утром, но мне вот-вот принесут досье из каньской мэрии: я хочу его предварительно просмотреть. Для ускорения дела вечером напишу Вам подробно.

Полагаю, что надо немедленно отправиться к Y., для этого у меня есть все возможности. Если мы хотим положить конец этой истории, удар надо наносить именно там.

120

Кань,

8 февраля 1904 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Из Грасса в мэрию Кань, а затем сюда, ко мне, прислали бумаги, касающиеся этого не слишком интересного дела. Начат розыск г-на Z., и это все. Новое письмо я не подписал. Из бумаг следует, что делу не дан ход, но ведь это тоже не совсем верно, раз прокуратура все-таки им занялась. Надо сходить к кому-нибудь, кто разбирается в таких вещах, иначе мы никогда с этим не разделаемся. Здесь есть один отличный адвокат, с которым я сегодня же посоветуюсь, а завтра пришлю Вам все, что нужно для того, чтобы можно было начать действовать.

121

Кань,

8 февраля 1904 г.

Дорогой друг,

Виделся с адвокатом, который советует бросить это дело и утверждает, что X. не имеет никакого права оставлять у себя пастели.

Он сказал, что переходить в наступление, не посоветовавшись с компетентными людьми, — безумие.

Не могли бы вы предупредить X., чтобы избавить его от неприятностей?

122

Кань,

10 февраля 1904 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Я долго совещался с одним весьма уважаемым адвокатом, и он дал мне совет не посылать вторую жалобу — она принесет мне лишь крупные неприятности. Имея дело с фальсификатором, надо либо прямо брать его за горло, а это означает обращение в уголовную полицию и большие расходы, либо встретиться с ним и попытаться урезонить его, другого выхода нет. Письмо указывает на какого-то торговца с улицы Лаффитт, но у меня спросят — на кого именно. В письме говорится о краже; значит, меня спросят, кого я подозреваю. Для этого надо быть в Париже. Если действовать здесь, дело пойдет в прокуратуру Грасса, мэрию Кань и т. д., а это ничего не даст.

Что касается пастелей, то X. не имеет права оставлять их у себя. Кроме того, адвокат считает, что шум, поднятый в связи с поддельными картинами, скорее повредит нам, чем поможет, так как лишь напугает любителей.

124

Кань,

24 марта 1904 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Вы, видимо, уже получили маленькую картину для русских. Края для натяжки на подрамник оставлены очень небольшие, но я натягивал еще более трудные полотна. Главное, не позволяйте наклеивать ее на другой холст — она еще слишком сырая; даже когда полотно сухое, вещь теряет из-за этого блеск.

У нас весна в полном разгаре, деревья цветут, великолепное зрелище! Только бы не поднялся ветер и не случились заморозки, как это бывает каждой весной.

Чувствую себя хорошо и надеюсь, Вы тоже не хвораете.

Привет всем.

Ренуар

Если картину нельзя натянуть на подрамник, поместите ее под стекло, как пастель. Особенно если не успеете достать для нее красивую раму: при продаже рама — это все. Тем не менее в каталог ее внесите как картину маслом.

125

Кань,

2 апреля 1904 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

… Я чрезвычайно раздосадован тем, что вместо распродажи устроена лотерея. Знай я это, я послал бы какой-нибудь пустяк. А теперь, поскольку на ряде распродаж продавались мои посредственные вещи или даже подделки, я решил взять реванш и послал кое-что стоящее! Вот не везет! Моя картина достанется какому-нибудь дуралею и неизбежно потеряется.

Мой портрет наконец готов; Вы увидите его, когда я вернусь. Удался он или нет — сказать не берусь. Посылаю это письмо на улицу Ром, так как на улице Лаффитт сейчас закрыто.

126

Кань,

18 апреля 1904 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

… Вы, должно быть, страшно заняты Вашими выставками. Я вполне здоров, здесь тепло, и погода великолепная. Рассчитываю вернуться в середине мая, если позволит погода.

128

Бурбон-ле-Бен,

21 августа 1904 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

… Кажется, я попал туда, куда нужно: я вижусь здесь с целой уймой людей, и все они довольны. Как только действие здешних вод хотя бы слегка скажется на мне, сразу же дам Вам знать.

Что касается Осенней выставки, то выставок, по-моему, и без того слишком много; не следует их поощрять. Тем не менее я подумаю — я ведь ничего не теряю. Напишите мне в следующий раз, на какое время она намечается, и я дам Вам ответ.

129

Бурбон-ле-Бен,

4 сентября 1904 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

… Началась последняя неделя лечебного курса, который явно принес мне пользу. Если так пойдет и дальше, я через некоторое время смогу, по-моему, опять взяться за работу. Больше всего беспокоит меня сейчас то, что из-за своей худобы я не могу сидеть: во мне всего 97 фунтов. Не очень-то я жирен. Кости выпирают наружу, посижу несколько минут и больше не могу. Аппетит, однако, хороший. Будем надеяться, что здесь я поневоле нагуляю малость жирку. В конце недели возвращаюсь в Эссуа.

Дружески Ваш Ренуар

О выставке напишу попозже.

130

[Эссуа],

18 сентября 1904 г.

Насчет выставки поступайте, как знаете. Это самое разумное, что я могу сказать. Сам я не могу и не хочу ни во что вмешиваться. Мне трудно даже пошевелиться, и я думаю, что с живописью покончено. Больше мне уже ничего не сделать. Вы понимаете, что в таких обстоятельствах меня уже ничто не интересует…

Дружески Ваш Ренуар

P. S. Вернусь к 1 октября. Сразу же придется доделать кучу всякой всячины, ограничить расходы и т. д.

131

[Эссуа],

20 сентября 1904 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

… Попрошу Вас не показывать на этой выставке слишком много работ: чем картин меньше, тем они дороже, и, кроме того, это избавит Вас от необходимости прибегать к покровительству г-на Франца Журдена.

132

[Эссуа,

сентябрь 1904 г.]

Дорогой Дюран-Рюэль,

Как я и думал, эти четыре обнаженные фигуры никуда, кажется, не годятся. Мне очень неприятно снова занимать Вас всякими пустяками, но совершенно необходимо, чтобы Вы сняли две последние обнаженные фигуры (торсы) и заменили их двумя натюрмортами из числа тех, что находятся у Вас на улице Ром — «Сливами» и «Дыней». Будем надеяться, что на этот раз все устроится.

Дружески Ваш Ренуар

Я написал в Осенний салон по этому поводу.

133

[Париж],

19 октября 1904 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Не понимаю, чем недоволен этот милый Франц Журден. Меня спрашивают, почему, никогда не выставляясь, я все-таки решил участвовать в Осенней выставке. Я отвечаю, что не выставляюсь, когда меня не приглашают, но что я отнюдь не склонен из принципа прятать от публики свои картины, когда у меня любезно осведомляются, не хочу ли я выставиться. Я согласился участвовать в Осенней выставке, потому что доверяю ее устроителям. Я добавляю, что, будучи очень тяжело болен и находясь в Бурбон-ле-Бен, я попросил Вашего отца заняться ею. Я очень рад, что поступил именно так, все тоже довольны. Люди, которых мне удалось повидать, находят, что выставка очень интересна и — что бывает гораздо реже — устроена со вкусом. Это несомненный успех. Чего еще желать? Ввиду слишком большого числа выставок я боялся провала. Но коль скоро я ошибся — тем лучше.

Хотел бы лично съездить поздравить Франца Журдена, но я прикован к своей комнате и вынужден ограничиваться тем, что мне расскажут, а это не так уж весело. Так-то!

138

Кань,

12 марта 1906 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Эта «Голова» — моей работы, но ее, видимо, долго держали рядом с лампой или газовым рожком, так что свет падал на щеку, и она пожелтела. Я не разглядел под слоями лака, поправимо ли это. Ужасно расстроен историей с коклюшем: это не опасно, но тянется долго и утомляет детей. Дай бог, чтобы все поскорее прошло.

Дружески Ваш Ренуар

Одновременно с письмом отправляю полотно.

142

[Париж],

29 октября 1906 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Адвокат г-н Гюстав Коэн, улица Пти-Шан, 61, письменно запросил меня о цене обнаженной фигуры № 1469 по каталогу Осеннего салона. Соблаговолите рассмотреть его запрос.

Дружески Ваш Ренуар

P. S. Я Вам писал, что еще не склонен продавать эти картины. Поднимите на них хорошенько цены. Уезжаю завтра, во вторник, вечером.

144

Кань,

9 декабря 1906 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

… Если Вы хотите взять второй торс по той же цене — за 8000 и пейзаж — за 4000, они Ваши. Что касается маленьких фигур, сидящих на траве, то мне они, по-моему, еще понадобятся. Погода в этом году хорошая, но я уже почти не надеюсь поработать на пленэре. Эта картина может еще мне пригодиться для другой, большой. Решим, когда вернусь.

149

Кань,

21 декабря 1907 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Я разрешил господину Даво (?), улица Ампер, 9, взять у Вас три полотна для выставки в Лондоне.

Думаю, что Вы уже в курсе дела. Во всяком случае, само собой разумеется, что картины он может получить только с Вашего согласия и представив такие гарантии, какие Вы потребуете. Я дал ему разрешение только на этом условии.

151

Кань,

11 января 1908 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

… Чувствую себя довольно хорошо, и наступил момент, когда я смогу работать побольше: дни становятся длиннее, погода прекрасная.

В качестве новогоднего подарка получил грыжу. Это пустяки, но никак не привыкну к бандажу.

Заходил ли к Вам этот господин насчет лондонской выставки? Мне-тο это безразлично, спрашиваю из чистого любопытства…

153

Кань,

24 марта 1908 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Не знаю, следует ли мне принять этот почетный титул и стать членом Брюссельского Королевского общества? Я с удовольствием согласился бы, если бы полагал, что это поможет Вам продать хоть одну лишнюю картину, но я в это не верю, хотя, быть может, и напрасно. Не хочу Вас обескураживать, но нам неизбежно предстоит пережить тяжелый и долгий кризис — следствие слишком частых выставок, которые приведут к тому, что публике скоро надоест живопись. Не знаю, когда наступит этот крах — завтра или через десять лет, но он наступит. Чересчур много стало картин, не имеющих никакой художественной ценности. Ни Вы, ни я ничего тут поделать не можем. Самое разумное — быть готовым ко всему и принять меры предосторожности.

Тем не менее посылаю Вам свое согласие вступить в это национальное общество, а Вы уж распорядитесь, как сочтете нужным.

155

Кань,

29 апреля 1908 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

… Очень рассчитываю на успех выставки Моне. У нас все здоровы. Возвращаться еще не собираюсь.

156

Париж,

15 июня 1908 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Жозеф зашел и попросил меня посмотреть кое-какие полотна в аукционном зале. Жорж заедет за мной. Я буду очень рад видеть Жоржа, но на аукцион мне вовсе не хочется. Если придется просматривать всю ту дрянь, которую я подписал своим именем, этому конца не будет; ну, а как быть, когда я покину этот мир?

157

Кань,

15 ноября 1908 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Чувствую себя хорошо и, как мне кажется, работаю неплохо. Оправился я довольно быстро и теперь, по-моему, в общем здоров. Устроился прекрасно и надеюсь, что Вы или Жорж навестите меня.

158

Кань,

25 декабря 1908 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

То, что Вы пишете, настолько удивляет меня, что я с трудом верю своим глазам. Хоть я и посредственность в деловых вопросах, не воображайте, что я кому-нибудь продам свою независимость. Право делать глупости — вот единственное, чем я дорожу.

Предоставить всему идти своим ходом и уметь ждать — вот девиз мудреца.

Дружески Ваш Ренуар

Я просто прихожу в отчаяние, видя, как Вы губите свое здоровье из-за пустяков, которым все равно не можете помешать.

Все-таки досадно, что Вы человек уже пожилой… Я бы написал Вам: «Приезжайте», но не решаюсь обрекать Вас на утомительную поездку. Пришлите Жоржа.

159

Кань,

6 января 1909 г.

Дорогой Жорж,

Завтра, когда Жан приедет сюда из коллежа, а он уже в Ницце, его ждет приятный сюрприз — Ваша записочка. Желаем Вам, равно как Вашему отцу, братьям и сестрам, всяческих удач в новом году. Не откажите передать отцу, чтобы он ничего не посылал на выставку Свободной эстетики: бельгийцы — слишком уж передовые для меня.

160

Кань,

11 февраля 1909 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Господам из Свободной эстетики нравятся лишь Ван Гоги да Гогены. А так как я — не Ван Гог и не Гоген, то я и не понимаю, что мне делать на их выставке. Там лишь позлословят на мой счет, и, как это обычно бывает, я ничего не продам. Такова моя точка зрения. А поскольку Вы посылаете туда картины именно для того, чтобы их продать, эта затея, как мне кажется, заранее обречена на неудачу.

Ваш Ренуар

P. S. Получил Ваше письмо. Отвечу сегодня.

161

Кань,

11 февраля 1909 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Не приглашаю Вас навестить меня, хотя Вы доставили бы мне этим большую радость. Стоит ли совершать утомительную поездку ради того, чтобы посмотреть всего несколько вещиц: я ведь с годами работаю все медленнее. Восхищаюсь Моне: он умеет за короткий срок делать удивительно интересные вещи! Но в нем масса энергии, а у меня ее бесконечно меньше. Рад узнать, что любители стали более сговорчивыми. Что ж, лучше поздно, чем никогда. Но это не помешает мне жить себе по-прежнему, как ни в чем не бывало. Работать теперь смогу побольше — дни становятся длиннее и потеплело. Сказать Вам что-нибудь определенное еще не могу — не хочу делить шкуру неубитого медведя. В Италию еще не ездил: боюсь, что скитания по гостиницам принесут мне больше вреда, чем пользы. Словом, поглядим. У меня и здесь, в Кань, хлопот более чем достаточно.

Пришлите мне, пожалуйста, четыре тысячи франков, но с этим можете не спешить. Вот и все, что я хотел вам сообщить.

162

Кань,

9 марта 1909 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Гостей у меня много, это верно, но одна комната все равно свободна на случай, если Вам захочется навестить меня. Итак, ни о чем не беспокойтесь и приезжайте, когда Вам вздумается.

Дружески Ваш Ренуар

P. S. Получил приглашение в Прагу. Решайте сами, как поступить. Я не знаю, стоящее это дело или ненужное.

165

Кань,

20 февраля 1910 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Будьте добры вручить г-же Жюли Мане-Руар 500 франков для вдовы Виньона. Г-жа Мане просила у меня картину для распродажи, но я сейчас нахожусь далеко от Парижа и могу дать ей только деньги.

166

Кань,

1 марта 1910 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Отберите, пожалуйста, три хороших полотна для выставки в Брюсселе, в том числе «Лежащую обнаженную женщину». Все — Дюжарден-Бомец и т. д. — нажимают на меня, требуя, чтобы я что-то послал на эту выставку. Во избежание неудачного выбора возлагаю этот труд на Вас. Тогда я смогу сказать всем, что посылаете картины Вы, и, если к Вам кто-нибудь зайдет, Вы будете знать, что ответить.

Дружески Ваш Ренуар

P. S. Однако, если Вы считаете, что выставляться мне вредно или ненужно, ничего не посылайте.

Бельгийцы сами ничего не покупают, но выставка будет международной, и на нее явятся иностранцы. Действуйте в соответствии с собственными интересами.

Напишите мне, что отобрали, но постарайтесь, чтобы отобранные Вами вещи были не очень знакомы публике. Словом, чтобы был известный элемент новизны.

172

Кань,

29 декабря 1910 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Уже довольно давно я не получал от Вас весточки. Поэтому был особенно рад, когда пришло Ваше собственноручное письмо и я узнал, что все Ваши неприятности кончились. Не согласен с одним: Вам надо пожить здесь не несколько дней, а долго. У Вас есть сыновья, которые ведут Ваши дела; воспользуйтесь же этим и отдохните немного — Вы заслужили право на это. В определенном возрасте надо уметь работать, в определенном — уметь отдыхать. Итак, жду Вас в самом скором времени.

176

[Кань],

31 марта 1911 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Буду весьма Вам обязан, если Вы от моего имени вручите господину Тавернье пятьсот франков на памятник Сислею.

Сейчас у меня разыгрался ревматизм — весной ведь это обычная история со стариками.

177

Кань,

21 декабря 1911 г.

Получил письмо от преемника Чуди в Мюнхенской пинакотеке. Не совсем понял, о чем речь, но, по-моему, он хочет купить какую-нибудь мою картину для своего музея. Объясню это Жозефу, когда он приедет сюда.

178

Кань,

12 января 1912 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

… Получил письмо от Воллара. Он пишет, что есть один человек, чья тяжелая болезнь беспокоит Вас. Я догадываюсь, кто это; если я прав, это очень печально. Будем надеяться, что все кончится лучше, чем вы ожидаете. Я вынужден опять переехать в Ниццу. Ревматизм обострился, ноги не действуют, подняться к себе в мастерскую для меня целая проблема. В Ницце подниматься никуда не придется, да и детям будет значительно легче добираться до лицея.

180

Ницца,

23 марта 1912 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Одновременно с Вашим письмом получил фотографии обеих картин. «Женщина с попугаем» относится, видимо, к тому же периоду, что и «Обнаженная женщина» — самое позднее к 1871 г., потому что сразу после этого я потерял из виду натурщицу, позировавшую мне для этих картин. Впрочем, обе эти вещи никакой ценности не представляют, особенно «Женщина с попугаем». Я отнюдь не настаиваю, чтобы Вы возились с этим хламом.

С нетерпением жду приезда жены. Врач надоедает мне, требуя, чтобы я вернулся в Кань, и гулял на солнце. Погода великолепная, самочувствие неплохое, только вот сил совершенно нет.

Дружески Ваш Ренуар

P. S. На следующей неделе подпишу и вышлю Вам маленькие полотна.

181

Кань,

20 мая 1912 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Действуйте как сочтете нужным. В моем возрасте нельзя ничего откладывать. К тому же нам никто не мешает устроить в будущем году выставку совершенно неизвестных вещей. Я посмотрю портреты и подпишу их Вам, по мере того как припомню. Я напишу Воллару и спрошу, согласен ли он. Есть также голова Малларме, Сислей, одна пастель госпожи Корде.

182

Кань,

15 июня 1912 г.

Сударь,

Моему мужу несколько лучше. Он начал двигать руками, но с ногами все по-прежнему. Стоять он не может, но настроение у него сильно поднялось. Он привыкает к своей неподвижности, хотя видеть его в таком состоянии бесконечно больно. О возвращении нашем не пишу — сейчас о нем рано думать.

… Муж просит меня передать его самый горячий привет Вам, г-ну Дюран-Рюэлю и всей Вашей семье.

Алина Ренуар

183

Кань,

28 января 1913 г.

Дорогой Жорж,

Тот маленький погрудный портрет женщины, который Вы мне прислали, написан не моей блистательной кистью. Весьма сожалею, но вещь не стоило отправлять в такое долгое путешествие.

Та ягодка, название которой Вас интересует, именуется «физалис» — не путать с дурной болезнью!

186

Ницца,

2 января 1914 г.

Дорогой Жозеф,

Главное, не наклеивайте на холст вещи, которые увезли с собой: они еще слишком влажные, и это безвозвратно их погубит. Временно прикрепите их к доске или холсту.

188

Кань,

[май 1914 г.]

Дорогой Дюран-Рюэль,

Я никогда не был сторонником выставок. Поступайте как знаете, но по-моему, во всем этом нет ничего хорошего.

Рассчитываю уехать из Кань в среду или четверг, как только будет готова машина. Ехать буду с остановками.

189

Кань,

29 октября 1914 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Вы, должно быть, получили письмо, где я писал о Пьере и Жане. В субботу жена едет навестить их — одного в Каркасоне, другого — в Люсоне. Поездка будет долгой и утомительной, но им так хочется повидаться с матерью. Жалею, что не могу сопровождать ее. Получил Ваше письмо, где Вы пишете о страховках. Очень признателен за то, что Вы заплатили по ним.

Я понимаю, что сейчас трудное время, но не забывайте, что я попросил минимальную сумму и что я рассчитывал на Вас в смысле аренды и страховок. Не знаю, можно ли не платить аренду вовремя. Я что-то читал на этот счет в газете, но ничего не понял. Могу Вам сказать одно — я в очень затруднительном положении, поскольку из банка ничего взять нельзя; но уж так повелось, что за все отдуваются маленькие люди.

Я также [дальше неразборчиво] побывал в госпитале в Кань. Боже, сколько раненых!

Заканчивая, еще раз прошу оказать мне при случае услугу, о которой я прошу, хотя знаю, какие тяжкие обязанности должны были лечь и, несомненно, легли на Ваши плечи.

190

Кань,

15 ноября 1914 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Спасибо за то, что расплатились по моим обязательствам, особенно в нынешних обстоятельствах, когда мне было просто стыдно просить Вас об этой услуге. Но Иисус Христос сказал: «Толцитесь и отверзится вам». Я поступил довольно глупо, не приняв необходимых мер предосторожности перед войной, но меня упорно уверяли, что ее не будет, вот я и не поостерегся. Тем не менее, соблюдая строжайшую экономию, я продержусь некоторое время, но если все это затянется, мне придется туго.

Моя жена заедет в Париж в четверг или пятницу, после того как побывает у Пьера и Жана. Думаю, что к Вам она тоже зайдет, если будет возможность.

Все эти дни ревматизм сильно мучил меня, но сегодня я чувствую себя бодрее, чем и воспользовался для того, чтобы написать Вам.

192

Кань,

28 июня 1915 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Моя жена, сама больная, вернулась из Жерардемера настолько потрясенная, что так и не оправилась. Вчера она скончалась, к счастью, не приходя в сознание.

193

Кань,

12 декабря 1915 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Не могли бы Вы на днях прислать мне 5000 франков? Я все время в очень плохом состоянии — вот уже полтора месяца как у меня то простуда, то бронхит. А теперь еще и воспаление легких. Когда уж всему этому конец? Болей у меня нет, но вынужденное ничегонеделанье — страшно тоскливая вещь.

194

Кань,

17 декабря 1915 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Получил пять тысяч франков, которые Вы так любезно послали мне. Но я хочу попросить Вас еще об одной услуге. Мне нужно, чтобы Вы с Волларом как можно быстрее составили в Париже опись моих картин. Заранее благодарен.

Ренуар

P. S. Ключи от квартиры возьмите у Пьера.

195

Кань,

12 марта 1916 г.

Дорогой Жозеф,

Буду Вам очень признателен, если Вы дождетесь моего приезда и лишь потом, когда посмотрите картины, решите вопрос о них. Мне тоже станет яснее, как быть.

199

Кань,

18 декабря 1916 г.

Дорогой Жорж,

Посылаю Вам небольшое полотно для Союза французских семей, улица Лаффитт, 9. Будьте добры, передайте его по назначению. Это для благотворительной распродажи. Извините за беспокойство, но Вы живете совсем рядом, и, таким образом, я буду спокоен, что картина дойдет.

201

Кань,

21 февраля 1917 г.

Дорогой Жорж,

Прежде всего, вылечитесь от гриппа и не считайте себя обязанным совершить эту дальнюю и утомительную поездку. Мне не надо Вам говорить, с каким удовольствием я повидался бы с Вами, но что невозможно, то невозможно. Что касается выставки в Барселоне, то участвовать в ней я не могу. Картины часто возвращаются порванными, рамы — поломанными. А так как там, по-моему, ни одной вещи продать не удастся, я даже пальцем не шевельну.

Я очень устал и работаю все меньше. Руки совершенно не двигаются. Тем не менее для такого ревматика, как я, самочувствие у меня неплохое.

Поверьте, я очень хорошо отношусь к Вам, но не приезжайте и лечитесь. В Париж я пока не собираюсь, а чем дольше Вы там задержитесь, тем лучше здесь станет погода к вашему приезду.

202

Кань,

28 апреля 1917 г.

Дорогой Жорж,

Я довольно скоро собираюсь вернуться в Париж и думаю, что Вы можете избавить себя от утомительной поездки, которая доставит удовольствие лишь мне одному. Я немного одурел от постоянных просьб что-нибудь продать, которыми меня осаждают, и не знаю, как выйти из положения при моей усталости. Я вынужден скрепя сердце на какое-то время от всех спрятаться.

Скоро напишу Вам. Поверьте, что я руководствуюсь лишь желанием избавить Вас от лишнего беспокойства — этого у Вас в Париже и без меня хватает.

206

Кань,

20 сентября 1917 г.

Дорогой Жорж,

Эта небольшая картина, может быть, написана мною. Но решить это трудно, поскольку она вся заляпана и, вероятно, умышленно. Да и не стоит она того, чтобы ломать себе голову.

Поездка у меня получилась удачная. Если приедете и захотите послушать, расскажу о вещах более важных.

207

Кань,

30 сентября 1917 г.

Дорогой Жорж,

Получил письмо и телеграмму с известием о смерти Дега. Право, так лучше для него самого и его близких. Умереть любой смертью, какую только можно вообразить, лучше, чем жить так, как жил он. Предполагаю, что его кончина прибавит Вам немало забот…

211

Кань,

27 февраля 1919 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Меня очень тронуло, что Вы сами написали мне — я-то знаю, какого труда Вам это стоит. Это доказывает, с какой нежностью Вы ко мне относитесь, и, поверьте, я очень Вам признателен.

Примите, дорогой Дюран-Рюэль, уверения в самых искренних моих чувствах.

Ренуар

P. S. Вы-тο смогли мне написать, а вот я не в силах ответить Вам тем же. Это для меня просто немыслимо.

Письма Клода Моне

1

[Аржантёй,

1876 г.]

Дорогой господин Дюран,

Забыл сказать Вам одну вещь. Оказывается, 3 мои картины, которые находились у Ниттиса и которые, как я слышал, принадлежат г-ну Портье, находятся у Геймана, зятя Ниттиса, и он хочет продать их очень дешево. Сейчас это было бы вдвойне огорчительно, и Вам, если представится возможность, следовало бы попытаться купить их через третье лицо. Я не знаю точно, кто сейчас, когда прошло уже столько времени, их владелец; во всяком случае, если они Вас не устроят, я могу их заменить. Наведите поскорее справки и напишите мне.

Искренне Ваш Клод Моне

3

Ветёй,

8 марта 1881 г.

Дорогой господин Дюран,

Завтра уезжаю в Фекан, где займусь маринами. Как только вернусь — это произойдет через три недели, приеду в Париж c картинами, которые собираюсь Вам представить, а заодно и покажу, что# успел сделать на море.

4

Фекан,

23 марта 1881 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Как я Вам уже писал, я ненадолго приехал сюда, на берег моря, но здесь оказалось так хорошо, что мне страшно хочется пожить тут еще чуть-чуть. Я много работал и не терял времени даром, но мне надо бы побольше покорпеть над некоторыми уже начатыми этюдами. Однако я боюсь остаться на мели в смысле денежном, тем более что подходит конец месяца и мне предстоит уплатить довольно большие суммы.

Итак, прошу Вас вот о чем: если Вы сумеете выкроить для меня 600–700 франков, Вы окажете мне большую услугу и позволите задержаться здесь еще на некоторое время. Будьте любезны, ответьте как можно скорее.

8

Ветёй,

19 мая 1881 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Обращаюсь к Вам с просьбой уплатить 500 фр. гг. Вьей и Труагро, торговцам красками, улица Лаваль, 35. Я уже давно обещал рассчитаться с этими господами и буду Вам чрезвычайно признателен, если Вы выдадите им эту сумму, когда они явятся к Вам от моего имени.

Вопреки ожиданиям вновь приступить к работе не удалось — мне нездоровится и я вот уже несколько дней лежу в постели. Надеюсь, однако, что вскоре оправлюсь.

10

Ветей,

13 сентября 1881 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Вот я и возвратился в Ветей. Поскольку дурная погода, которая упорно не желает меняться, лишила меня всякой возможности работать, мне поневоле пришлось вернуться, и притом несолоно хлебавши. Поэтому я изрядно огорчен — и за Вас, ведь я так хотел представить Вам кое-что хорошее, и за себя, поскольку очень рассчитывал на то, что пребывание на побережье избавит меня от моей подавленности.

Все это удручает меня еще и потому, что через месяц мне придется покинуть Ветей и куда-нибудь перебраться, а это чревато всяческими хлопотами и большими расходами в связи с переездом; я же не посмею просить у Вас денег, не представив Вам тех шедевров, которых Вы ожидаете от меня.

Тем не менее я навещу Вас в Париже, как только подыщу что-нибудь приемлемое в смысле жилья. Вот тогда я и привезу Вам все, что не стыдно будет показать. Итак, не очень сердитесь на меня за мое временное бесплодие и примите уверения в наилучших моих чувствах.

Искренне преданный Вам Клод Моне

P. S. Если бы только погода наладилась и была бы хоть маленькая надежда поработать!.. Но здесь что ни день, то дождь.

11

Ветёй,

1 октября 1881 г.·

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Рассчитывал на днях навестить Вас, но наконец опять установилась хорошая погода, и я с головой ушел в работу. Я даже начал большое полотно и хочу успеть порядочно сделать до отъезда из Ветея.

Поэтому я отложил поездку в Париж и отправляю Вам по железной дороге четыре картины, которые, по-моему, Вам понравятся…

12

Ветёй,

2 октября 1881 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Завтра Вы должны получить пять полотен. В последнюю минуту мне захотелось их подписать и кое-что в них подправить, но времени уже не хватило. Сделаю это, когда буду в Париже.

Надеюсь, картины Вам понравятся и Вы сможете прислать мне то, о чем я прошу.

15

Пуасси, вилла Сен-Луи,

17 декабря 1881 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

… Я наконец устроился и вчера опять взялся за кисть. Работаю над несколькими картинами, которые должен Вам сдать. Как только они будут готовы, привезу их лично.

16

Пуасси,

31 января 1882 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Очень обеспокоен, так как вопреки ожиданиям не получил утром Вашего письма. А мне сегодня предъявят к оплате два векселя, и я не знаю, как быть.

Когда я просил Вас прислать мне пока что всего тысячу франков, я рассчитывал уплатить по этим векселям и уехать в Дьепп, куда Вы и прислали бы мне остаток; но так как Вы не прислали мне ничего, я боюсь, что моя просьба об авансе поставила Вас в затруднительное положение. Но я же знаю, какой Вы обязательный человек. Итак, должен ли я ожидать перевода завтра и могу ли я осуществить свой план насчет поездки? С нетерпением жду Вашего ответа и прошу Вас извинить меня за вечное беспокойство.

17

Дьепп, отель «Виктория»,

6 февраля 1882 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Вы, должно быть, уже получили или вот-вот получите два обещанных больших полотна. Хотел бы прислать Вам и другие, но до сих пор Пуасси меня что-то не вдохновляет. Здесь, в Дьеппе, я со вчерашнего дня, и, по-моему, дела у меня будет много; поэтому надеюсь Вам привезти немало всякой всячины…

Был очень рад узнать, что Ваши затруднения, которые повлек за собой кризис на бирже, долго не продлятся.

18

Дьепп, 10 февраля 1882 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

… Теперь, переходя к выставке, скажу, что мои взгляды на этот счет ясны и тверды. При сложившихся обстоятельствах выставка должна или быть очень хорошо организована, или не устраиваться вовсе, и совершенно необходимо, чтобы мы были на ней в своем кругу и чтобы наш успех был ничем не омрачен. Можно ли устроить такую выставку в этом году? Я убежден, что нет, потому что мы связаны с известными лицами; при этих условиях, к великому своему сожалению, я категорически отказываюсь участвовать в выставке. К тому же, если б я согласился, я должен был бы немедленно вернуться в Пуасси и отказаться от намерения поработать здесь: ведь мне необходимо самому пересмотреть и отобрать свои картины и лично присутствовать при их развеске. Тем не менее благодарю Вас за любезное предложение. Я понимаю, что Вы заговорили со мной обо всем этом в моих же интересах, но дело слишком серьезно, чтобы решать, не подумав. Вчера я написал Кайботту в том же смысле. Надеюсь, что устроители поймут меня и не рассердятся.

Здесь жуткий холод, и работать очень трудно. Может быть, я вернусь в Фекан, который предпочитаю Дьеппу, но сделаю это отнюдь не скоро. Пожалуйста, непременно напишите мне завтра.

19

Пурвиль,

21 февраля 1882 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Надеюсь, что если даже Вы до сих пор сердитесь на меня за отказ участвовать в выставке на улице Сент-Оноре, Вы все же будете рады узнать, что я много работаю и по возвращении сдам Вам немало картин.

На несколько дней я удрал в один восхитительный уголок под Дьеппом. Там я нашел массу красивого, поэтому работаю без передышки, хотя погода и не всегда мне благоприятствует. Словом, я очень доволен и полагаю, что Вы усмотрите в моих работах известный шаг вперед. Через несколько дней попрошу Вас прислать мне немного денег, и притом поскорее, так как из того, что Вы прислали мне в Дьепп, я был вынужден отправить кое-что в Пуасси. Кроме того, в конце месяца мне придется платить по счетам в Пуасси. Поскольку вернуться туда я еще не успею, Вы очень меня обяжете, если пришлете 400 фр. прямо на имя г-жи Гошеде, вилла Сен-Луи; тогда мне сюда я попрошу Вас прислать франков 300–400.

Напишите мне, пожалуйста, поскорее, чтобы я знал, можете ли Вы исполнить мою просьбу, и когда сумеете выслать названные суммы. Здесь я рассчитываю пробыть недели две.

20

[Пурвиль],

23 февраля 1882 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Нашел Ваше письмо, когда вернулся после работы и было уже поздно давать телеграмму (здесь нет телеграфного бюро). Кроме того, я совершенно растерян и не знаю, что Вам ответить. Прежде всего, мне хотелось бы сделать Вам приятное: Вы ведь столько сделали для нас, что мы просто обязаны облегчить Вам дело продажи наших картин. Как и Вы, я убежден, что хорошо организованная выставка принесла бы нам сейчас много пользы, но вот состав участников — вопрос весьма щекотливый. Я категорически отказываюсь приглашать всех этих трех художников. Они, на мой взгляд, могут лишь повредить выставке. Согласитесь, кроме того, что, если я решусь выставиться рядом с ними за счет устранения Кайботта, который, хоть и доводит людей до отчаяния, но все же много сделал для успеха наших выставок, последний будет вправе составить весьма нелестное суждение обо мне, особенно после того, как я совсем недавно повторил ему, что ни за какие деньги не буду участвовать в такой выставке, на которой, кроме нас, будут представлены посторонние. Согласитесь, что положение мое не из легких. Мне кажется, что раз устраняют Кайботта, то можно пожертвовать и одним или двумя из трех художников, которых Вы назвали мне. Если меня вынудят выставляться отдельно от моего друга Кайботта, пусть и Писсарро обойдется без кого-нибудь из своих. В таком случае я согласен. Если, однако, в выставке не участвует Ренуар, более того, именно в этом случае, я попрошу Вас немножко помочь мне и вытащить меня с Кайботтом из этой истории, попросив его от моего имени дать на выставку одно мое полотно (красные хризантемы), которое принадлежит ему, — оно очень хорошее.

Пока что мне очень трудно представить Вам список картин для выставки. Сколько полотен можно выставить? Если уж я соглашусь, мне хочется быть представленным наиболее полно, а для этого я должен посмотреть полотна, так как названия ничего мне не говорят. Выбирайте, однако, предпочтительно из тех полотен, что я написал в Фекане, затем эффекты снега, маки, хлеба, несколько натюрмортов, а в каталоге поставьте наименования понеопределенней (пейзаж, марина), с таким расчетом, чтобы их при необходимости можно было заменить. Главное, включайте не тот большой Лавакур, что побывал в Салоне, а большой зимний пейзаж с закатом. Буду очень рад, если Вы спросите г-жу Шарпантье, не согласится ли она одолжить мне большую картину «Льдины», которую она купила у меня на выставке «Vie Moderne»: хоть эта вещь уже выставлялась, она одна из лучших моих работ и вполне подойдет, поскольку ничего другого крупного у Вас нет… Словом, действуйте, как сочтете нужным, дорогой господин Дюран-Рюэль, но обязательно на вышеизложенных условиях. Напишите мне поскорее, тогда я возьму билет туда и обратно с пятницы на субботу и приеду в субботу утром.

Итак, жду подробного письма о том, что Вам удалось сделать, и покамест Кайботту не пишу.

21

Пурвиль,

24 февраля 1882 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

С нетерпением жду Вашего ответа, так как, признаюсь честно, решение, которое мне предстоит принять, изрядно меня беспокоит и лишает сна.

Само собой разумеется, — не так ли? — что я не приму участия в выставке, если в ней не участвует Ренуар, и если на ней будет представлен хоть один художник, кроме тех, кого Вы мне перечислили. Не скрою, я побаиваюсь и предпочел бы видеть на ней Кайботта, а не гг. Гийомена, Виньона и Гогена в полном составе. А поскольку эти господа имеют право выставить столько же картин, сколько остальные, что и может случиться, я очень Вас прошу проследить за размещением полотен. Надеюсь получить от Вас письмо завтра утром, и в зависимости от того, что Вы напишете, может быть, приеду на недельку в Париж, но для этого Вы должны приложить к письму немного денег. Если приеду, я Вас предупрежу.

22

Пурвиль,

14 марта 1882 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Собирался написать Вам с тех самых пор, как вернулся сюда, потому что уехал, не попрощавшись с Вами; но я очень много работаю, и время проходит так незаметно, что днем мне никак не удавалось улучить свободную минуту, а вечером я мог думать только об отдыхе.

Сейчас я прихворнул, не выхожу из комнаты и пишу это письмецо прямо в постели. Вчера у меня начался сильный жар, который, по-моему, объясняется неумеренной работой и слишком долгими прогулками, но я надеюсь, что через день-другой уже встану. Одним словом, передышки я себе не даю и надеюсь привезти Вам вещи получше, чем те, что я делал раньше. Когда вернусь, сказать пока точно не могу: все зависит от того, какая будет погода.

Никаких известий о выставке не получаю. Оправдались ли Ваши ожидания, много ли посетителей, не стало ли отношение публики более серьезным? Буду очень признателен, если Вы кое-что сообщите на этот счет. Получил здесь «Paris-Journab», с отлично написанной статьей Шено. Вот это я люблю! А как с продажей? В моем одиночестве меня тревожит буквально все, и мне страшно хочется знать, что произошло после моего отъезда.

Пользуюсь случаем не для того, чтобы попросить у Вас денег сейчас, но для того, чтобы предупредить, что в конце месяца мне опять придется прибегнуть к Вашей любезности, так как я в любом случае рассчитываю вернуться не раньше, чем в начале апреля.

С нетерпением жду известий от Вас, а пока шлю Вам самый горячий привет.

23

[Пурвиль],

25 марта 1882 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Извините меня за краткость письма, которое я наспех набросал Вам вчера, но я получил дурные известия из Пуасси и торопился помочь семейству Гошеде: у них несчастье — заболел младший ребенок. Надеюсь, Вы нашли возможность выслать этот небольшой перевод…

Буду в Париже на Пасху: к тому времени я надеюсь закончить все свои полотна. У меня уже готово пять, но если Вы не возражаете, я предпочел бы показать Вам всю серию своих этюдов разом, так как мне хочется собрать их все у себя.

Думаю, что присутствовать на закрытии выставки мне вовсе не нужно. Буду Вам очень обязан, если вы проследите, чтобы картины, одолженные мне на время, были сразу же после закрытия возвращены владельцам.

Рассчитываю на Вас в смысле 29 числа и шлю Вам наилучшие свои пожелания.

Искренне преданный Вам

Клод Моне

Что с Ренуаром? Все ли у него в порядке?

24

Пурвиль,

6 апреля 1882 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

… Погода великолепная, и работаю я как бешеный.

Интересно, понравится ли Вам то, что я привезу. Мне хочется на это надеяться, потому что сам я недоволен собой и мечтаю работать лучше.

26

Пуасси,

24 мая 1882 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

… Очень хотел Вас повидать, но времени было слишком мало. Скажу Вам, что я еще ничего не сделал: болезнь вошла в дом неотвратимо, как судьба, — не успеет один ребенок выздороветь, как заболевает другой. Поэтому я не смог ни поехать в Руан, ни приняться за работу, если не считать нескольких дрянных этюдов с цветами, которые пришлось тут же соскоблить. Будем, однако, надеяться, что все это кончится и я смогу работать…

27

Пуасси,

27 мая 1882 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

… Благодарю за любезное письмо. Оно, без сомнения, подбодрило меня, но Вы же знаете, что такое дом, где кто-нибудь болен. В моем наконец все поуспокоилось, я теперь пытаюсь начать работать, и, как только втянусь, дело пойдет, Но местность меня совершенно не устраивает, и я всячески стараюсь переуступить кому-нибудь аренду или расторгнуть договор, пусть даже себе в убыток.

Еще раз благодарю и прошу принять уверения в моей преданности.

28

[Пурвиль] (вилла Жюльетт),

28 июня 1882 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Я уже давно собирался Вам написать, но с утра до вечера торчал на улице и со дня на день откладывал свою корреспонденцию. Сегодня льет дождь, и я пользуюсь этим, чтобы загладить свою вину.

Мы все в восторге от пребывания здесь. Дети совершенно здоровы, а я после нескольких хороших прогулок с новым рвением взялся за работу. Итак, надеюсь написать для Вас хорошие картины. Надеюсь также, что Вы по-прежнему удовлетворены состоянием дел. Удалось ли Вам в Англии продать что-нибудь из наших картин? Это было бы недурно.

Посылаю Вам письмо, написанное мне г-ном Пти. Он требует свою картину (эффект снега). Это его право, поскольку он заплатил за нее, но я побаиваюсь, как бы он не продал ее по дешевке одному из своих клиентов. Не кажется ли Вам, что Вы могли бы повидать его и столковаться с ним? Отвечу ему сразу по получении Вашего ответа.

29

[Пурвиль],

27 июля 1882 г.

Дорогрй господин Дюран-Рюэль,

… Я и рад бы преисполниться рвения, но последние три недели погода такая, что работать очень трудно. Только сегодня начало проясняться, и я немедленно ухожу из дома, чтобы этим воспользоваться. До скорого свидания и еще раз спасибо.

30

[Пурвиль],

10 сентября 1882 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

… Я напуган состоянием наших взаимных расчетов, которые нам придется выверить, когда я вернусь. К счастью, у меня выдалась удачная неделя — погода была хорошая, и за эти семь дней я работал больше, чем за весь август. Если так будет до конца сентября, я смогу привезти немало законченных полотен.

31

[Пурвиль],

18 сентября 1882 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Вы, конечно, сочтете, что я малодушествую, но у меня больше нет сил, и я нахожусь в полном отчаянии. После нескольких дней хорошей погоды вновь начались дожди, и мне пришлось опять отставить в сторону начатые этюды. Я просто бешусь, а злость, к несчастью, вымещаю на бедных своих полотнах. Я уничтожил большую картину с цветами, которую только что закончил, а также еще несколько полотен — я их не только соскоблил, но просто изорвал. Это нелепо, согласен, но я чувствую, что приходит время возвращаться, вижу, как у меня на глазах меняется природа, и теряю всякое мужество: я истратил деньги, полученные авансом, а ничего стоящего не сделал. Короче говоря, я склонен все бросить и вернуться немедленно. Будьте добры, пришлите мне еще денег, чтобы мы без задержки могли отправиться в путь. Мне хочется уехать прямо сегодня же, чтобы не видеть больше места, где я не сумел ничего сделать. Прошу прощения за такое письмо, которое, разумеется, раздосадует Вас; но не сердитесь… Как только я приеду, мы выверим наши расчеты и Вы решите, не смогу ли я рассчитаться с Вами с помощью того, что есть у меня в Пуасси, так как в будущем я ничего хорошего не вижу. Сомнения одолевают меня, мне кажется, что я конченый человек и уже никогда не смогу писать; я с нетерпением жду перевода от Вас, чтобы поскорее уложить чемоданы и не видеть больше ненавистных мне полотен.

Очень прошу извинить меня: мне так хотелось привезти Вам кое-что хорошее, получше, чем я делал раньше. Вы сами видели нас за работой и могли составить себе представление о трудностях, которые мы должны преодолевать.

До скорого свидания!

Искренне преданный Вам и несчастный

Клод Моне

32

[Пурвиль],

19 сентября 1882 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Спешу поблагодарить за перевод (1500 фр.) и особенно за Ваше изумительное письмо и те слова ободрения, с которыми Вы обратились ко мне. Сознаюсь: не успел я вчера написать Вам, как уже раскаялся, что отправил письмо. Дав себе сначала волю и предавшись отчаянию, мне следовало затем прислушаться к Вашим мудрым советам и понять, что после того как я столько уже сделал, надо еще раз попытаться закончить несколько полотен. Ваше доброе письмо поспело как раз вовремя и укрепило меня в этом решении; поэтому, несмотря на проливной дождь, я решил остаться здесь, по крайней мере до того дня, по который уплачено за квартиру; если же опять наступит хорошая погода, а значит, и я смогу работать как следует, мы задержимся тут еще на неделю-другую. В первом случае я вернусь к 1 октября.

Собираюсь снова взяться за букет, который так глупо уничтожил, — в нем есть кое-что любопытное. Вы правы, утверждая, что борьба, стоившая мне таких усилий, не может не пойти мне на пользу; но, уверяю Вас, бывают минуты, когда просто теряешь голову.

Еще раз извините меня за минутную слабость, и будем надеяться, что я смогу написать Вам о себе кое-что более утешительное.

Желаю Вам хорошей погоды во время поездки, совершить которую был бы счастлив и я.

Передайте мой дружеский привет Ренуару, а также Вашей невестке и всем Вашим.

33

[Пурвиль],

26 сентября 1882 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Как я уже сообщил Вам, я собрался с духом и вновь принялся за работу. К сожалению, сделать ничего не удалось: просидел целую неделю дома, упорно пытаясь заново написать букет цветов, но был вынужден уничтожить его, как и первый. Все эти семь дней погода была вполне приличная, но я, конечно, не смог заняться этюдами для пейзажей и теперь все больше прихожу в отчаяние и чувствую все большее отвращение к тому, что делаю. Сезон в целом прошел для меня впустую, и с этим надо примириться. Не стану отрицать: все эти трудности вынудили меня сделать известные усилия, и я, вероятно, продвинулся вперед, но пока это не дало никаких результатов, потому что из начатых мною полотен удачным я считаю только одно. Чувствую себя до чрезвычайности подавленным и растерянным. Не знаю даже, что теперь делать. Возвращаться в Пуасси? Но там, как мне кажется, я скоро в себя не приду. Я в полной нерешительности. Бывают минуты, когда мне хочется задержаться здесь и спасти кое-какие этюды, но если меня постигнет неудача, я расстроюсь еще больше. Может быть, уеду в Руан к брату и отдохну там несколько дней, не думая о живописи, если только я могу о ней не думать. Во всяком случае, письма адресуйте на Пурвиль; как только я приму окончательное решение, я Вас уведомлю.

34

Пурвиль,

3 октября 1882 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Как я и намекнул в последнем письме, я взял детей и отправился в Руан, где несколько дней отдыхал. Сначала я собирался вернуться сюда, чтобы спасти для Вас несколько полотен и в случае необходимости задержаться здесь подольше, но природа уже так изменилась, что, я считаю, будет благоразумнее вернуться в Пуасси (это необходимо, так как детям пора в школу), а потом одному куда-нибудь уехать. Итак, мы укладываемся и послезавтра, в четверг, уезжаем…

Как только приеду, зайду к Вам, и мы подумаем, как поправить дела после неудачной кампании, если, конечно, это вообще возможно: я ведь совершенно отчаялся.

36

[Пуасси],

20 октября 1882 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

… Не могу сказать точно, когда приеду в Париж, так как помимо пурвильских картин, которые мне предстоит закончить, я начал еще много полотен на пленэре.

39

[Пуасси],

10 ноября 1882 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Я не стал бы посылать Вам телеграмму сегодня утром и явился бы лично, если бы не устроил себе на несколько дней каникулы — решил посмотреть берега Сены, после чего надо будет браться за работу. Хотелось мне также поговорить с Вами о наших планах насчет выставки, чтобы лишь после этого принять решение.

После разговора, который мы с Сислеем на днях имели с Вами, он прислал мне письмо, полученное мною сразу после возвращения сюда. В нем он сообщает мне то же самое, что одновременно написал и Вам, просит меня подумать и ответить ему.

Итак, я ему изложил свою точку зрения, поскольку держусь несколько иного взгляда, чем он, и полагаю, что коллективные выставки, которые мы всегда практиковали слишком часто, в конце концов утомят публику и восстановят против нас прессу. Однако что касается персональных выставок, то здесь я разделяю его точку зрения: если каждый из нас поочередно будет устраивать свою выставку, это растянется до бесконечности. Следовательно, необходимо принять какое-то решение, и принять его должны прежде всего Вы, в соответствии с тем, что считаете наиболее разумным в Ваших собственных интересах, которые в то же время являются и нашими. Лично я поступлю так, как Вы скажете, хотя ужасно боюсь выставок, не подготовленных заранее, а с моей дело так и обстоит. Короче говоря, я предлагаю Сислею следующее: этой зимой надо устроить две выставки — одну какого-нибудь пейзажиста, другую — Ренуара или Дега. Если он не хочет выставляться первым, опасаясь провала, дебютировать буду я сам, если, конечно, Вы не возражаете; если он, наоборот, предпочитает быть первым, пусть будет так, как хочет он. Главное для нас — заранее договориться о выставке и хорошенько взвесить все «за» и «против». Я отнюдь не желаю никому навязывать свою точку зрения, но считаю, что проводимые время от времени персональные выставки принесут нам всем больше пользы, чем общая выставка, особенно если она будет устроена в помещении, которым мы располагаем: оно маленькое, камерное и в нем поневоле придется пожертвовать частью полотен.

Одним словом, я считаю, что по этому вопросу нам следует окончательно договориться и принять определенное решение. Если Вы виделись со всеми нашими, Вам известно мнение каждого. Следовательно, Вам и решать. Жду ответа, пусть даже самого краткого.

40

[Пуасси,

12–14 ноября 1882 г.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Вчера, расставшись с Вами, я встретил Писсарро, с которым давным-давно не виделся. Мы вместе пообедали, а вечером побывали на Международной выставке у Пти, откуда я вынес весьма противоречивые впечатления, и должен поделиться с Вами, так как они совпадают с выводами Писсарро, а также многих других людей.

Отмечая банальность и низкий уровень большинства картин, выставленных у г-на Пти, нельзя отрицать, что публика совершенно покорена выставкой и не осмеливается даже слегка покритиковать ее, настолько удачно размещены картины и роскошен красивый зал, что всегда производит сильное впечатление на толпу. Рассуждая обо всем этом, мы и пришли к мысли о нашей общей выставке в том же помещении. Вот тут-то, я думаю, мы обязательно добьемся успеха и для себя, и для Вас, если такая затея осуществима.

Выставка у Пти, которая продлится целый месяц, непременно завоюет публику, тогда как затягивать персональные выставки мы все побаиваемся — это может утомить публику. Представлять Вам такой план сейчас, после тех расходов, какие Вы понесли на бульваре Мадлен, может быть, и не время; но если допустить, что подобная выставка все-таки осуществима (здесь ведь надо считаться с личными отношениями — вполне вероятно, что Ваше самолюбие не позволит Вам согласиться на нечто вроде союза с г-ном Пти), повторяю, если допустить, что подобная выставка, которую мы могли бы организовать от нашего собственного имени, все-таки осуществима, Вы всегда можете использовать помещение на бульваре Мадлен для других выставок и даже как галерею, где Вам будет легче разместить Ваши картины.

Не истолкуйте, пожалуйста, то, что я пишу, в дурном смысле; более того, заверяю Вас, что мы все готовы согласовать наши планы с Вашими. Все это просто результат впечатлений, полученных нами вчера, а также замыслов, которые я всегда вынашивал. Сегодня нас уже достаточно знают, пора нанести главный удар. А если уж что-нибудь делать, то делать смело.

Вы, возможно, возразите, что все это — лишь мечты и что г-н Пти, вероятно, не захочет, чтобы мы использовали его зал в своих и Ваших интересах. Во всяком случае, мы первым делом решили поставить в известность Вас и узнать Ваше мнение.

Искренне преданный Вам

Клод Моне

Буду рад получить от Вас ответ.

41

[Пуасси],

16 ноября 1882 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

… У меня в работе картина с цветами, поэтому я еще несколько дней не смогу отлучиться, иначе я бы приехал к Вам, чтобы узнать, что Вы решили насчет выставки.

42

[Пуасси],

24 ноября 1882 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Я просто в отчаянии от того, что мне приходится так часто осаждать Вас просьбами о деньгах, но, увы, виною тому не столько я, сколько обстоятельства, да я и стараюсь до последней возможности не докучать Вам. Я знаю, какой Вы обязательный человек, но в данном случае мне совершенно необходимо получить определенный ответ, так как я что ни день получаю от брата новое письмо. Я сообщил ему, что Вы отсутствовали, и обещал скоро ответить. Вы же знаете, что между родственниками денежные вопросы часто ставятся острее, чем между обычными кредиторами и должниками.

1500 фр., которые требует с меня брат, я должен ему уже лет десять-пятнадцать, и он никогда не напоминал мне о них. Сегодня он знает, что мои вещи стали продаваться лучше, а сам он находится, по-моему, в стесненных обстоятельствах; вот он и требует с меня эту сумму, удивляясь, почему я не выслал ее сейчас же.

Не знаю, как я выйду из положения, поскольку те две тысячи франков, что Вы должны были выплатить мне в конце месяца, истрачены еще до их получения и мне ничего не осталось на свои личные нужды. Брат может подумать, что я отказываюсь платить; еще сегодня утром я получил от него телеграмму, и из нее явствует, что он ждет эту сумму завтра утром.

Итак, прошу Вас написать мне письмо, которое я мог бы переслать ему и в котором было бы написано, что сейчас Вы не в состоянии выдать мне самый незначительный аванс и что я должен попросить брата подождать еще немного.

Вы очень обяжете меня, прислав мне это письмо немедленно: я боюсь, что дело кончится ссорой.

Буду счастлив, если Вы выберете время и навестите меня — мне очень хочется поговорить с Вами о нашей выставке, а также о наших делах, в которых сейчас наступило затишье — надеюсь, краткое — и которые совершенно необходимо обсудить.

Письмо это посылаю на улицу Ром — пусть все эти истории останутся между нами.

43

[Пуасси],

7 декабря 1882 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Я обещал Вам привезти на этой неделе несколько полотен, но я не предвидел, что Сена разольется. Сейчас я не художник, а спасатель, лодочник, грузчик и т. д. Мы буквально сидим в воде: она окружила дом со всех сторон, и попасть к нам можно только с помощью лодки; пришлось перебраться на второй этаж, а вода все прибывает, и когда начнет спадать — неизвестно. Это страшно. Если придется переезжать, просто не знаю, как быть. Думать о живописи некогда, тем не менее было бы небезынтересно кое-что запечатлеть на полотне; но я каждую минуту нужен дома, так как наши слуги с перепугу удрали и бросили нас. Уверяю Вас, мы в очень комичном положении. Чтобы представить себе его, надо увидеть это воочию.

44

Гавр (отель «Континенталь»),

[26 января 1883 г.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Вынужден опять обратиться к Вам с просьбой о деньгах: перед отъездом из Пуасси пришлось расплатиться… До сих пор погода не благоприятствовала мне, но я не теряю времени даром: раз нельзя писать, я наблюдаю и обдумываю то, что собираюсь сделать; будем надеяться, что после всех этих шквалов погода опять наладится.

46

Этрета (отель «Бланке»),

31 января 1883 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

В Гавре мне из-за ужасной погоды не удалось сделать то, что я хотел, и я отправился на экскурсию сюда, где и решил обосноваться, так как здесь великолепно и даже в непогоду будет легче работать. Словом, надеюсь написать кое-что хорошее; это, вероятно, будет более однообразно, чем мне хотелось, но что поделаешь — такая уж погода.

Открылась ли выставка Будена? Буду рад узнать, что в этом смысле все хорошо и что в делах понемногу начинается оживление вопреки всей этой отвратительной политике.

47

Этрета,

5 февраля 1883 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

… Я работаю много: погода, к счастью, окончательно установилась, и я спешу наверстать время, упущенное в Гавре. Предполагаю, что выставка Будена уже открыта — здесь ведь невозможно достать газеты (продается только «Petit Journal», поэтому я не в курсе того, что происходит в Париже). Если улучите свободную минутку, будьте любезны, введите меня в курс событий. Хотелось бы знать, сколько у меня еще остается времени и когда, самое позднее, откроется моя выставка…

Поскольку в феврале только 28 дней, я предполагаю, что выставка Будена продлится до 28-го, а затем, числа 5-го или 10-го, начнется моя. Словом, укажите мне крайний срок, так как я должен приехать, самое меньшее, дней за десять до открытия.

48

Этрета,

9 февраля 1883 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

… Я в отчаянии, что до моей выставки остается так мало времени: здесь было столько непогожих дней, что мне волей-неволей приходится отказаться от мысли показать большую картину. Это уже невозможно: я много, не жалея сил, работаю для того, чтобы закончить, по меньшей мере, 3–4 новые вещи. Вернуться рассчитываю 20-го. Как Вы думаете, это не поздно? Начиная с 1-го я буду в Вашем распоряжении; кроме того, я постараюсь обеспечить несколько картин, которые попрошу одолжить. Я потерял сон — так меня все это заботит.

Мне хочется попросить в Пурвиле портрет повара — это весьма любопытный эскиз. А что вы скажете о «Ла Галетт»?..

49

Этрета,

12 февраля 1883 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Мне решительно не везет: погода отвратительная, и мне будет очень трудно что-нибудь закончить, хотя я работаю много и себя не щажу. Это тем более прискорбно, что я мог бы сделать кое-что очень недурное — в этом Вы убедитесь сами, когда увидите то, что я привезу. Я, может быть, даже вернусь сюда после выставки, чтобы доработать то, что не успел закончить.

Вы, без сомнения, скоро получите несколько полотен, которые я занял для выставки и велел отправить Вам. Так как Вы по-прежнему не даете о себе знать, я надеюсь, что все идет неплохо и что Вы не забыли, о чем я просил. Очень хотелось бы услышать, довольны ли Вы выставкой Будена и оказалась ли она удачной лично для Вас.

Должен попросить Вас об одной услуге. К моему возвращению в Пуасси мне понадобится там рама размером в 40 для того, чтобы я мог пересмотреть и завершить вещи, которые сделал на том холсте. Не уступите ли мне одну раму? Если да, предупредите меня, и я пришлю за нею рассыльного из Пуасси.

50

Этрета,

15 февраля 1883 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Рад был узнать, что Вы удовлетворены выставкой Будена. Будем надеяться, что так же будет и с моею. Я здесь изрядно порчу себе кровь, так как погода становится все хуже, и мне будет очень трудно привезти что-нибудь законченное. Тем не менее в работе у меня кое-что недурное.

Выехать рассчитываю 21-го, так как хочу сам отобрать несколько полотен у Фора и г-на де Беллио. Постарайтесь, однако, по возможности раздобыть адрес некоего г-на Делиуса — он владелец двух натюрмортов, которые было бы неплохо показать. Этот человек жил раньше, насколько мне помнится, на углу улицы Шоша и улицы Лафайетт. Постарайтесь его разыскать, потому что у меня по приезде и без этого хватит дел.

Есть еще не то племянник, не то зять, не то сын г-на Баша, которому принадлежит небольшая и очень красивая фигура, — ее тоже было бы нехудо заполучить. Вы, без [сомнения], сумеете навести нужные справки; мне известно, что этот человек жил в Нанте. С другой стороны, я получил записку от художника Мишеля Леви: его брат — владелец одного неплохого вида Руана, и он предоставляет его в мое распоряжение. Надо будет запросить Леви (бульвар Клиши, 25), когда и куда Вы должны прислать за этой картиной.

Хотел написать Вам о чем-то еще, да вот запамятовал. Если вспомню, напишу особо. Примите наилучшие мои пожелания и до скорого свидания.

Искренне преданный Вам

Клод Моне

Вспомнил: я предупредил в Пуасси, чтобы рассыльный зашел на улицу де ла Пе и взял картину. Постарайтесь, если это Вас не затруднит, посмотреть ту мою картину, которая принадлежит г-ну Хейему: у меня сохранилось о ней хорошее воспоминание, и она, кроме того, внесет некоторое разнообразие. Если сочтете ее удачной, попросите владельца одолжить мне ее.

51

[Пуасси,

5 марта 1883 г.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Вы, конечно, сочтете меня человеком надоедливым и, главное, слишком капризным и требовательным, но дело в том, что помимо провала моей выставки, который теперь совершенно очевиден, я страдаю от уколов самолюбия и хочу показать свои картины в максимально выгодных условиях, чтобы те немногие посетители, которые придут посмотреть мои полотна, могли составить себе благоприятное представление о них. Короче говоря, я намерен просить Вас повесить шторы в заднем салоне, так как солнце, падая на картины, совершенно не дает их рассмотреть, и мне известно, что они и сегодня еще не развешаны надлежащим образом (хотя сделать это было совершенно необходимо в первые же дни). Я также весьма сожалею, что Вы не нашли возможным выставить мои полотна на улице де ла Пе: сейчас это принесло бы пользу, и Вы вполне могли подыскать среди принадлежащих Вам полотен кое-что такое, что можно выставить. Не сочтите мои слова упреком, господин Дюран; я знаю, Вы человек мужественный и верите в нас; нет, я просто говорю, что в наших общих интересах нам следовало бы лучше отложить мою выставку, нежели открывать ее в таких условиях. Вы смотрите на вещи по-другому или просто не хотите их замечать, но для меня эта выставка — катастрофа. Не знаю, сможем ли мы продолжать в том же духе и вправе ли я снова просить у Вас денег. Сейчас мне все видится в черном свете.

Извините за назойливость, но велите повесить шторы хотя бы из уважения к моим картинам.

52

[Пуасси],

6 марта 1883 г.

Дорогой господин Дюран,

Я получил Ваше письмо и благодарю за слова ободрения. Восхищаюсь Вашей верой в нас и в будущее, но не разделяю ее. Я считаю, что когда обращаешься к публике, а она отвечает молчанием и безразличием, то это называется неудачей. Лично я не придаю никакого значения тому, что скажут газеты, но нельзя не признать, что в наше время без поддержки прессы ничего не добьешься. Могу Вас заверить: если даже мои коллеги, о которых Вы пишете, считают, что молчание газет не может серьезно отразиться на мне, то сами они сумеют заручиться поддержкой прессы, когда придет их черед выставляться, и поступят совершенно правильно, потому что пресса-то и пробуждает интерес публики. Со своей стороны, могу Вам сообщить, что все, с кем бы я ни говорил об этом заговоре молчания, весьма сожалеют о нем. Сейчас тут уже ничем не поможешь. Желаю Вам и себе, чтобы хоть несколько любителей поддержали нас и обеспечили выставке хоть частичный успех — успех у друзей; но даже в таком случае вся эта история будет не слишком большим шагом вперед, и лично я надолго откажусь от новых попыток подобного рода.

Как я уже писал вчера, я очень встревожен и не осмеливаюсь заговорить с Вами о деньгах, хотя сейчас отчаянно нуждаюсь в них. Меня пугает, что у Вас слишком много моих полотен: вправе ли я и дальше обременять Вас ими, если Вы не можете их продать? Я напуган и встревожен — ведь без денег не проживешь.

53

[Пуасси],

7 марта 1883 г.

Дорогой господин Дюран,

Вы очень меня обяжете, если найдете возможность немедленно прислать мне немного денег, потому что я в очень затруднительном положении и ждать не могу. Ехать в Париж мне сейчас не хочется: там я должен буду воочию убедиться в своей неудаче и выслушивать разговоры о ней, то злорадные, то сочувственные. Лучше уж оставаться у себя в глуши наедине со своими заботами. Что бы Вы ни говорили и как бы ни старались меня подбодрить, я все равно смотрю на вещи иначе и убежден, что эта злосчастная выставка не только не двинула меня вперед, но, напротив, задержала меня на моем пути. Вы же не станете отрицать, что, если нам придется рассчитывать только на знатоков, все это затянется надолго, а тогда нам лучше вообще отказаться от борьбы. Вспомните, как мало мы продвинулись вперед с тех пор, как пошли на штурм. Я не сомневаюсь, конечно, что следующие выставки окажутся для Вас удачнее: у моих друзей будет преимущество в опыте, приобретенном за мой счет, и [этому] я буду лишь рад — как за Вас, так и за них. Но я лично сильно задет этим равнодушием, к которому не привык.

Когда газеты критиковали нас, а часто и оскорбляли, люди утешали нас, уверяя, что нападки лишь доказывают наши достоинства, так как в противном случае нами просто никто бы не интересовался. А как истолковать нынешнее молчание?

Не думайте, что я жажду увидеть свое имя в газетах. Я стою выше этого и смеюсь над мнением прессы и так называемых художественных критиков — они, как на подбор, один глупее другого. Нет, с точки зрения искусства, ничто не переменилось: я знаю себе цену и отношусь к себе взыскательнее, чем любой критик. Но на вещи надо смотреть и с точки зрения коммерческой. Не признавать, что моя выставка была плохо подготовлена и плохо разрекламирована, значит не смотреть правде в глаза. Нужно было любой ценой заблаговременно заручиться поддержкой прессы, так как даже умные люди из числа любителей не совсем безразличны к шуму в печати. Поверьте, я не стремлюсь к популярности и не желаю, чтобы обо мне шумели так же, как об акварелистах и еще кое о ком, но я считаю, что нас знают мало и картины наши видят слишком редко. Об этом следовало помнить, коль скоро мы решили время от времени устраивать выставки. Но я, видимо, уже надоел Вам своими жалобами. Мне придется закончить свое слишком затянувшееся письмо тем же, с чего я начал — с разговора о деньгах, без которых мне не обойтись…

Если Вы не сможете мне помочь, я буду вынужден продавать кому попало, хотя, на мой взгляд, докучать любителям было бы крайне нежелательно, особенно сейчас. Надеюсь, Вы поймете, почему я так обеспокоен и так хочу, чтобы Вы нашли возможность дать мне эту сумму.

Извините за длинное письмо и не сердитесь на то, что я нахожусь в таком подавленном состоянии.

54

[Пуасси],

5 апреля 1883 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

… Я тем более удручен, что ничего не могу делать. Я рассчитывал сегодня начать поиски дома, потому что через десять дней нам придется покинуть Пуасси. Все это очень беспокоит меня, так как я давно уже не работаю и очень устал от бесконечных забот. Если бы я обосновался в определенном месте, я мог бы, по крайней мере, писать и померяться силами с судьбой, но нам приходится уезжать, хотя я ничего не успел закончить. Мысль об этом нестерпимо мучит меня, тем более что и Вы можете дать мне лишь очень немного денег. Что делать? Ей-богу, не знаю. Тем не менее будь что будет, я должен поговорить с Вами откровенно и прошу Вас ответить мне с такой же откровенностью…

Найдете ли Вы возможность прислать мне дважды по 2000 франков — 10-го и 14-го, в канун нашего отъезда? Очень боюсь, что нет. В таком случае мне останется лишь обратиться к Фору, который, вероятно, с победоносным видом выставит меня за дверь. Уверяю Вас: я очень встревожен, а мне так хотелось бы вновь приняться за работу! Итак, пришлите мне то, что обещали прислать завтра, и напишите откровенно, осуществимо ли то, о чем я Вас прошу, и могу ли я на Вас рассчитывать. Напишите мне также, смогу ли я рассчитывать на Вас, если когда-нибудь окончательно обоснуюсь, так как мне надоело вечно переезжать с места на место, что сопряжено с огромной потерей времени и невозможностью работать. Устроившись наконец, я буду наезжать в Париж лишь раз в месяц, в определенный день. С нетерпением жду ответа от Вас. Если он будет отрицательным, я постараюсь извернуться, как сумею.

С завтрашнего дня отправляюсь искать подходящую местность и дом.

55

[Пуасси],

6 апреля 1883 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Получил письмо и перевод на 80 фр. Очень сожалею, что опять вынужден Вам надоедать, но время не терпит, и мне совершенно необходимо получить определенный ответ — без этого я не успею извернуться. Ваше предложение насчет векселей представляется мне неприемлемым, да и Вам самому оно, по-моему, тоже пользы не принесет, но, главное, я не хочу, чтобы Вы попали в затруднительное положение. Итак, непременно ответьте мне сегодня же вечером и притом недвусмысленно. Если Вы не в состоянии помочь мне, придется пустить все в ход и поискать другой выход.

56

Пуасси,

15 апреля 1883 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Я все еще в Пуасси, но уже сижу на чемоданах. Переезд растянется на целую неделю, поэтому хочу Вам напомнить, чтобы Вы непременно прислали остальные две тысячи франков, как условлено. Может быть, во вторник приеду в Париж, но это маловероятно: я почти все время разъезжаю между Пуасси и Верноном и поэтому никогда заранее не знаю, что буду делать на следующее утро. Вот почему я и прошу Вас выслать этот перевод, по возможности немедленно.

Конечно, после этого я задолжаю Вам еще больше, но, обосновавшись здесь, я надеюсь создать настоящие шедевры, так как местность мне очень нравится.

58

Живерни,

1 мая 1883 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Только что узнал горькую новость — умер наш бедный Мане. Буду в Париже завтра вечером: брат покойного хочет, чтобы я помог опустить гроб в могилу…

59

Живерни,

31 мая 1883 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

… Надеюсь, что выставка Сислея успешно открылась. Пусть он извинит меня за то, что я не приехал — сейчас мне было бы очень трудно вырваться туда. Мне надо бы поехать в Париж, чтобы повидать Дюре до его отъезда, но я не могу сделать даже этого. За последние месяцы я потерял столько времени, что просто обязан наверстать упущенное.

С нетерпением жду писем от Вас.

60

Живерни,

5 июня 1883 г.

Дорогой господин Дюран,

… Мне пришлось построить на берегу Сены сарай для лодок, где я мог бы заодно оставлять мольберт и холсты. Постройка закончена, надо платить, вот я и напоминаю Вам о Вашем обещании. Я не хотел сказать, что Вы собираетесь покинуть меня в трудную минуту, а просто думал, что помочь мне сейчас — не в Ваших силах. Как только у меня будет готово что-нибудь хорошее, я Вам это пришлю; теперь я могу думать только о живописи, тогда как раньше был поглощен судьбой своих лодок: от дома до Сены неблизко, и мне надо было пристроить их в надежное место. Кроме того, я занимался садом, — а это тоже требует времени, — чтобы иметь цветы, которые я смогу писать в дурную погоду. Все это, наконец, позади, я больше не расстаюсь с кистью и сделаю для Вас вещи, которые Вам понравятся.

Заканчивая, прошу Вас не забывать меня, так как спокойствие — первое условие нормальной работы.

61

Живерни,

10 июня 1883 г.

Дорогой господин Дюран,

… Вы заканчиваете свое письмо ко мне советом работать. Скажу откровенно: эти вечные заботы и тревоги совершенно обескураживают меня и я ничего не могу делать.

Чувствую, что сделал глупость, поселившись так далеко. Вы пишете, что отправите перевод завтра, в понедельник; но если Вам опять не заплатят, что тогда? Очень прошу Вас, напишите обо всем откровенно.

62

Живерни,

12 июня 1883 г.

Дорогой господин Дюран,

… Не надо сердиться на меня за то, что я поддаюсь унынию. Я всегда боюсь показаться слишком назойливым и — я уже писал Вам об этом — стать для Вас обузой из-за вечных своих просьб о деньгах.

Я, разумеется, верю в Вас и знаю, как Вы преданы нашему делу. Поверьте, я никогда в этом не сомневался и был бы просто в отчаянии, если бы Вы предположили противное. Если же я быстро падаю духом, то, как Вам известно, не менее быстро обретаю мужество.

Искренне преданный Вам

Клод Моне

Вместе с очередным переводом постарайтесь прислать и мой счет.

64

Живерни,

23 июня 1883 г.

Дорогой господин Дюран,

… В соответствии с Вашими пожеланиями я постараюсь закончить для Вас несколько серьезных полотен, но неужели Вы считаете разумным, чтобы мы таскались со всем этим по провинции и за границей, хотя нас еще не признали даже в Париже? Ваша идея насчет соглашения с Пти представляется мне более практичной, но согласится ли Пти? Впрочем, будем на это надеяться. Я постараюсь Вам что-нибудь привезти или прислать, но я хотел бы получить свой счет, чтобы точно знать, каковы мои денежные дела.

65

Живерни,

3 июля 1883 г.

Дорогой господин Дюран,

Получил Ваше письмо. Чувствую себя, к счастью, отлично. Несколько задержался с письмами к брату из чистой лени, но уже исправил это упущение. Я работаю, но не так, как мне хотелось бы, почему и пребываю в дурном настроении. Местность здесь, на мой взгляд, великолепная, а я до сих пор не сумел этим воспользоваться. Впрочем, я так долго не занимался живописью, что мне поневоле придется испортить несколько полотен, прежде чем я добьюсь успеха; кроме того, знакомство с новой местностью всегда требует некоторого времени. Итак, не будем падать духом. Послать Вам ничего не могу. Я взыскателен к себе, но то, что я сделаю для Вас, будет от этого лишь лучше. Полегчало ли у Вас на душе и удалось ли Вам о чем-нибудь договориться с Пти?..

67

Живерни,

22 июля 1883 г.

Дорогой господин Дюран,

… На этой неделе Вы, несомненно, получите ящик с картинами. Здесь вот уже несколько дней погода скверная, и я пользуюсь этим, чтобы поработать в мастерской и закончить для Вас как можно больше полотен; но это не так легко, как Вам кажется, поскольку я стремлюсь дать Вам такое, чем буду доволен и сам. В любом случае, Вы получите довольно много вещей, так как, постоянно выклянчивая у Вас деньги на жизнь, я обязан наверстать упущенное и избавиться от своего долга Вам.

68

Живерни,

27 июля 1883 г.

Дорогой господин Дюран,

Сегодня вечером везу в Вернон, откуда он будет отправлен завтра, ящик с семью картинами… Я Вас заставил немного подождать, но уверяю Вас: эти на вид пустяковые поправки сделать гораздо труднее, чем кажется, и я с ними порядком помучился. Надеюсь все же, что Вы останетесь довольны этой партией. Я последовал Вашему совету и сделал кое-что неплохое из полотен, которые уже считал безвозвратно испорченными. Хотелось бы прислать Вам кое-что и отсюда, но погода была слишком скверная. Дней через восемь-десять отправлю Вам и остальные полотна. Я предупредил своего торговца красками, чтобы он отнес Вам чистые холсты, а Вы распорядитесь, пожалуйста, уложить их в ящик и незамедлительно отправьте мне его обратно, адресовав посылку на мое имя на станцию Вернон…

72

Живерни,

2 сентября 1883 г.

Дорогой господин Дюран,

Очень сожалею, что Вы не приехали сами — Вы посмотрели бы, над чем я сейчас работаю и сколько сил на это кладу. Как я уже писал, Вам нужно только чуть-чуть подождать, так как у меня многое начато. Все это я закончу приблизительно одновременно и тогда смогу отправить Вам сразу крупную партию. Пишу цветы, но даются они мне с трудом. Словом, работаю вовсю и надеюсь, что результаты будут неплохими.

74

Живерни,

23 сентября 1883 г.

Дорогой господин Дюран,

… Я получил даже ящик с вазами. Хотя они чуточку великоваты, думаю все же, что сумею ими воспользоваться, так как после Вашего визита я работал в основном на пленэре — стояла прекрасная погода. Я не жалею сил, но все еще далек от того, что должен бы сделать для Вас.

Рассчитываю вскоре побывать в Париже. Эту неделю буду подчищать и подписывать картины, которые предназначаю для Вас и привезу Вам.

75

Живерни,

18 октября 1883 г.

Дорогой господин Дюран,

… Как Вы и пишете, несколько дней стояла прекрасная погода, но я этим почти не воспользовался: с таким ожесточением бился над Вашими панно, что это отняло все мои силы, я не мог делать ничего другого и чертовски вымотался. После возвращения сюда написал полдюжины их, но почти все пришлось уничтожить: оставил всего одно, которое мне понравилось. Я просто болен от всего этого, но все-таки должен с ними разделаться, потому что ничего другого делать одновременно не могу.

Возможно, в воскресенье съезжу в Руан, так как мой брат, которого я уже давно собираюсь навестить, виделся с Писсарро и теперь ждет меня в ближайшие дни. Может быть, мы встретимся с ним у Писсарро.

Наберитесь, пожалуйста, терпения: я стараюсь изо всех сил, и Вы скоро [получите] все Ваши картины. Главное — чтоб они были хороши, верно?..

78

Живерни,

21 ноября 1883 г.

Дорогой господин Дюран,

… Все еще как одержимый работаю над панно: пришлось начать их сызнова, благо они еще не покрыты лаком. Теперь я больше удовлетворен ими, но заработал такую головную боль, что у меня нет сил продолжать письмо.

79

Живерни,

1 декабря 1883 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

… Хотел бы иметь возможность сообщить Вам, что Ваши панно уже готовы, но, к сожалению, несмотря на все мои старания, у меня не получается то, к чему я стремлюсь. Все большие панно готовы — это главное. Я даже написал два лишних на случай, если одно или два не будут гармонировать с ансамблем. Но сколько панно я соскоблил, чтобы сделать эти шесть штук! Двадцать, быть может, даже тридцать с лишним. Сейчас занимаюсь маленькими и надеюсь, что дело пойдет лучше, хотя те, которые я уже написал, придется начать сызнова. Что касается остальных картин, то их я кончаю подправлять. Мне не терпится разделаться со всем этим, потому что я уже целую вечность не работал с натуры на воздухе. Мне очень приятно знать, что все, присланное мною, имеет успех, но сам я чувствую себя все менее удовлетворенным и порою задаю себе вопрос: что со мной? Или я стал сумасшедшим, или то, что я пишу сейчас, не хуже и не лучше того, что я писал раньше? Сегодня мне гораздо труднее делать то, что я когда-то делал с легкостью. Однако я считаю, что у меня есть основания быть придирчивым к себе. Словом, вероятно, на следующей неделе, и уж обязательно не позднее, чем дней через десять, я привезу Вам все свои работы. Но пусть это не помешает Вам навестить меня, если у Вас выдастся свободное время.

Искренне преданный Вам

Клод Моне

P. S. Писсарро, кажется, недурно поработал в Руане.

81

[Живерни,

27 декабря 1883 г.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

В соответствии с Вашими пожеланиями я приеду завтра утром, но привезу с собой очень мало полотен, да и те захвачу только для того, чтобы Вы не сердились, потому что у меня нет ни одной картины, которая не нуждалась бы в пересмотре и тщательных поправках, а это за один день не сделаешь. Мне нужно пересмотреть все спокойно и в приличных условиях. Я три месяца работал с натуры, не щадя себя и испытывая вечное недовольство собой, и лишь здесь, всего несколько дней назад, понял, какую пользу я могу извлечь из некоторых своих полотен. Вам, конечно, ясно, что отнюдь не все многочисленные этюды, сделанные мною, могут быть сразу пущены в продажу — с одними это, по-моему, можно сделать уже сейчас; другие, пусть даже несколько недоработанные, станут очень приличными, если их тщательно подправить, но, повторяю, это не делается за один день, и настаивать на том, чтобы я показал их в большом количестве, не соответствует ни Вашим, ни моим интересам, поскольку для меня вопрос самолюбия — представлять Вам лишь такие вещи, которыми я полностью удовлетворен сам и за которые могу запросить несколько дороже обычного. Надеюсь, Вы согласитесь, что в противном случае я превращусь из художника в машину и завалю Вас массой незавершенных работ, которые лишь оттолкнут даже самых благожелательных любителей.

Я очень жалел, что Вы не смогли вчера приехать. Мы бы вместе выбрали то, что нужно. А теперь я в полной растерянности, так как Ваш сын передал мне от Вашего имени, что Вы хотите немедленно получить максимально возможное число картин, чтобы показать их, а затем вернуть мне. Мое профессиональное самолюбие протестует против показа картин в незавершенном виде. Короче говоря, завтра я буду у Вас в условленное время — 11 ч. 30 м. Я привезу несколько полотен из числа тех, показать которые, на мой взгляд, есть больше всего оснований, но сделаю это на условии, что потом я увезу их обратно и буду отправлять Вам по мере завершения.

82

[Париж,

30 декабря 1883 г.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Признаюсь честно: я в полном отчаянии от создавшегося положения и прошу Вас ответить мне откровенно, потому что я больше не в силах выносить эту неопределенность.

Я сделал все, что мог, чтобы раздобыть денег и не прибегать к Вашей помощи в такой момент, но у меня ничего не вышло, а деньги мне совершенно необходимы, и притом немалые. Я не могу вернуться домой без них. Сегодня утром я получил очень дурные вести из Живерни, мое присутствие там необходимо, но без денег я туда не вернусь. И вот я торчу здесь без единого су в кармане, теряю дорогое время и избегаю людей, которые наперебой задают мне нескромные вопросы, еще более усугубляющие мою подавленность. Собрание любителей нашей живописи всех очень обескуражило. Люди этого не скрывают. Поэтому Вы извините меня за то, что сегодня я не приду обедать, если этот обед задуман как второе собрание: во‑первых, я не верю в успех, а во‑вторых, нам всем будет тяжело на нем присутствовать.

Не думайте, что я усомнился в Вас. Нет, Ваше мужество и энергию я знаю, но совершенно не верю в остальных. Одним словом, напишите откровенно, как обстоят дела и уверены ли Вы, что сможете дать мне сегодня деньги. Мне нужно их раздобыть, иначе меня ждут крупные неприятности. Если не сможете, я возьмусь за прежнее и начну бегать по любителям, если, конечно, они захотят сейчас купить мои картины. Боюсь, что не захотят.

Ответ пришлите с рассыльным: мне надоело вечно ходить в магазин и докучать Вам.

Если рассыльный Вас не застанет, пришлите ответ в гостиницу «Лондон и Нью-Йорк», Гаврская площадь.

84

Живерни,

[12 января 1884 г.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

… Попрошу Вас также приберечь для меня к среде пятисотфранковую ассигнацию; я приеду за ней в Париж, так как решил немедленно отправиться в Италию. Хочу провести месяц в Бордигере — одном из красивейших мест, которые мы видели во время нашей поездки. Надеюсь привезти Вам оттуда ряд новых вещей.

Прошу Вас также никому не рассказывать о моем намерении. Я не то чтобы собираюсь делать из этого тайну, но мне хочется съездить одному: насколько мне было приятно путешествовать с Ренуаром как туристу, настолько мне было бы стеснительно совершить с ним такую поездку в целях работы. Я всегда лучше работал один и согласно своим личным впечатлениям.

Итак, до новых распоряжений держите мое намерение в тайне. Если Ренуар узнает, что я собираюсь ехать, он непременно захочет меня сопровождать, а это было бы вредно как мне, так и ему. Думаю, что и Вы согласитесь со мной…

87

Бордигера,

23 января 1884 г.

Дорогой господин Дюран,

Никак не мог написать Вам раньше, так как по приезде сюда у меня было много всяких неприятностей, и я уже думал, что не найду, где жить: сейчас тут гораздо больше народу, чем когда мы были здесь с Ренуаром. Сперва я обосновался в одном, очень удачно расположенном отеле и уже думал, что нашел подходящее место, но за обедом выяснилось, что там одни немцы, а единственный француз — это я. Значит, я не остался бы там ни за что на свете. Я опять пустился на поиски пристанища и лишь с большим трудом нашел подходящее жилье. В гостинице, где я живу, большинство постояльцев — англичане, потому что французы почти не выезжают за границу. Итак, я устроился и вчера начал работать. Результаты, как всегда вначале, посредственные, но я уверен, что привезу домой интересные вещи, так как здесь изумительно красиво и погода великолепная.

Рассчитываю провести недели три здесь и где-нибудь в другом месте поблизости, чтобы привезти вещи поразнообразнее. Тут думаю заняться пальмами и местными, несколько экзотическими видами. В окрестностях же буду писать море, прекрасное голубое море. Вы, должно быть, видели Гетши, который пишет сейчас брошюру. Надеюсь, Вы будете любезны оставить для него несколько фотографий моих картин; если окажется, что некоторые он не захочет репродуцировать, я сделаю с них наброски; поэтому постарайтесь прислать мне снимки. Удачно ли проходит выставка Мане и довольны ли вы положением дел? Хотел бы поговорить с Вами насчет распродажи Мане — я не прочь приобрести какую-нибудь его работу, какой-нибудь эскиз, словом, что-либо подлинно художественное. Но так как присутствовать на распродаже я не могу, купите для меня что-нибудь сами. Вы окажете мне этим большую услугу, потому что я очень заинтересован в такой покупке — разумеется, в пределах моих возможностей…

Шлю Вам наилучшие свои пожелания.

Искренне преданный Вам Клод Моне

Кланяйтесь, пожалуйста, при встрече Ренуару, Писсарро и Сислею.

Нет ли у Вас знакомых в Марселе? Здесь живет некий г-н Морено из Марселя, у которого великолепное поместье, но пускают туда только по рекомендации. Буду очень рад, если Вы раздобудете мне таковую.

88

Бордигера,

28 января 1884 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Ваше письмо благополучно дошло до меня. Вот мой адрес: Английский пансион, Бордигера. Буду рад получить обещанную сумму. Благодарю Вас за перевод г-же Гошеде, которая сообщает мне очень неутешительные новости: в Верноне давно уже свирепствует эпидемия брюшного тифа, а теперь она так усилилась, что оттуда вывели гарнизон, и оставлять там детей опасно. Г-жа Гошеде, естественно, очень встревожена, тем более что я в отсутствии; у меня на душе тоже неспокойно. Будем надеяться, что в Живерни, где такой здоровый воздух, все обойдется благополучно. Напишите в следующем письме, сможете ли вы раздобыть для меня какую-нибудь вещь Мане. Мне нужен также адрес Дюбура, позолотчика: я хочу, чтобы к моему приезду меня ждали готовые рамы.

Далее, не забыли ли Вы о рекомендательном письме к этому г-ну Морено из Марселя? У него растут самые великолепные в Бордигере пальмы — изумительный мотив! Ренуару я написал и больше не делаю тайны из своего пребывания здесь. Я хотел только приехать сюда в одиночку, чтобы свободно отдаваться своим впечатлениям. Работать вдвоем всегда плохо.

Я очень доволен: местность с каждым днем становится все красивее, и я работаю с утра до вечера; думаю, что и Вы останетесь довольны мной.

89

Бордигера,

5 февраля 1884 г.

Дорогой господин Дюран,

… Получил превосходное рекомендательное письмо к г-ну Морено, который оказал мне самый теплый прием: [мне] вручен ключ и разрешено бывать в поместье, когда заблагорассудится, а в поместье, как я и предполагал, виды такие, о каких только может мечтать художник.

Работаю я все больше и лучше, чем вначале. Словом, и я доволен, и Вы будете удовлетворены.

90

Бордигера,

9 февраля 1884 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

… Вы спрашиваете, доволен ли я Бордигерой. Да, причем все больше и больше восхищаюсь ею и много работаю.

Ожидаю от Вас письма с ответом на многочисленные мои вопросы и просьбы.

Не знаю, удовлетворены ли Вы распродажей Мане, но то немногое, что я о ней узнал, кажется мне не особенно обнадеживающим. Жду более подробных сведений.

92

Бордигера,

11 марта 1884 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Извините за то, что стал редко писать: все собираюсь взяться за перо, но к вечеру так устаю, что откладываю корреспонденцию на завтра. Сейчас льет дождь, что, к счастью, случается нечасто. Вот я и пользуюсь случаем, чтобы написать Вам несколько строк и вкратце познакомить Вас с тем, чем сейчас занят. Работаю бесконечно много. Сначала дело шло мучительно трудно, да и погода была очень неустойчивая; словом, я порядком помучился и кое-что написал плохо, хотя кое-что, по-моему, недурно. Это, вероятно, вызовет негодование противников голубого и розового, потому что я стараюсь передать именно эти тона, этот феерический свет, а те, кто не видел здешние края или не сумел их рассмотреть, несомненно поднимут крик о неправдоподобии, хотя я еще далек от подлинной господствующей здесь великолепной гаммы — от светло-серого до ярко-красного; местность с каждым днем все более восхитительна, и я в восторге от нее. Признаюсь, однако, что не без удовольствия вернусь к детям: не говоря уже о том, что иногда я очень устаю от чрезмерной работы, одинокая жизнь в гостиницах начинает меня тяготить. Когда работаю — еще ничего, а вот по вечерам становится грустно. К тому же ребятишки тоже скучают без меня. К счастью, они здоровы, и г-жа Гошеде заботится о них, не жалея сил.

Но, как мне ни хочется их увидеть, думаю, что вернусь не раньше чем через месяц — столько мне надо сделать. Больших полотен я не написал. Однако у меня набралось с десяток полотен в 30, что уже довольно внушительно. Словом, привезу много; главное сейчас, чтобы вещи были как можно более законченными.

Я состою в переписке с одним моим прежним домовладельцем из Аржантея, который оставил у себя в уплату одно мое огромное полотно. Я надеюсь заполучить его обратно франков за 200–300. Это шестиметровое полотно весьма посредственное, но я буду рад, если оно вернется ко мне. Если числа до 25-го Вы сможете выделить для меня и прислать тысячу франков, я заключу эту сделку, а остатка мне хватит на то, чтобы дожить здесь и, надеюсь, доехать обратно. Если пробуду здесь до конца месяца, то остановлюсь дней на десять в Ментоне — там великолепные мотивы, очень непохожие на те, что я писал здесь. Но для этого нужно, чтобы погода была благоприятной, а то сейчас тут настоящий потоп.

До скорого свидания, дорогой господин Дюран, и примите наилучшие мои пожелания.

94

Бордигера,

23 марта 1884 г.

Дорогой господин Дюран,

Пишу Вам наспех несколько слов с просьбой как можно скорее прислать мне деньги. Я, возможно, уеду из Бордигеры в конце недели и остановлюсь в другом месте, но я ни на что не могу решиться, пока не буду твердо знать, сколько Вы мне пришлете, потому что у меня большие расходы и конца им не видно: мне ведь предстоит упаковать массу полотен. Словом, я надеюсь, что Вы все устроите, как только получите это письмо, если Вы уже не выслали перевод…

Извините, что докучаю Вам, но все так дорого стоит. К счастью, везу Вам много разного, хотя и не могу сказать — хорошего. Сам не знаю, хорошо это или плохо. [Я] устал от работы: этот прелестный край отнял у меня немало сил. Ну, иду работать. До скорого свидания!

96

Бордигера,

3 апреля 1884 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

… В случае, если в момент отъезда мне не хватит немного денег, я телеграфирую Вам, чтобы Вы выслали мне сто франков в Ментону. Ради предосторожности сообщаю адрес: отель «Штандарт принца Уэльского». Рассчитываю уехать из Бордигеры завтра или чуть позднее. Погода мне вовсе не благоприятствует: совсем было наладилась, но сегодня опять пошел дождь.

Вижу, что Вы ждете от меня чудес, но, быть может, будете разочарованы: я не доволен собой, хотя работал бесконечно много. Вы скажете, что такая уж у меня привычка вечно плакаться, но нет никакого сомнения, что результаты несоизмеримы с количеством затраченных мною сил. Все это было для меня только опытом, и лишь теперь я начинаю понимать, что к чему. Как бы то ни было, я сделал, что мог; ясно мне одно — я вымотан, и у меня в глазах темно от картин. Поэтому с моей стороны было бы большой смелостью задержаться в Ментоне; но дело в том, что я хочу увезти оттуда воспоминание о нескольких красивых мотивах, виденных мною там.

97

Ментона,

8 апреля 1884 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Приехал в Ментону лишь в воскресенье вечером: в момент отъезда из Бордигеры начались всякие осложнения. Поэтому я вынужден [просить Вас] прислать мне не сто, а двести франков с обратной почтой, поскольку я должен уехать отсюда в субботу или воскресенье. Целиком уповаю на Вас.

Вы только представьте себе: итальянская таможня запретила вывоз моих полотен. Есть, оказывается, закон, воспрещающий вывозить картины без просмотра их Итальянской академией, а так как в Бордигере академии не существует, мне заявили, что я должен отправить свои ящики в Геную на просмотр и там получить лицензию на вывоз. А я уже собрался в дорогу. Словом, мне пришлось задержаться в Бордигере и предпринять всяческие шаги, чтобы добиться справки от мэра, после чего я опять собрался в путь и снова неудачно.

Короче говоря, я нанял два экипажа и попытался проехать по дороге через Корниш в надежде, что пограничники окажутся более сговорчивыми. Ввиду того что было воскресенье, возница заломил несусветную цену; переехать через эту проклятую границу нам все-таки удалось, но все это стоило немало нервов и денег… Погода великолепная, и я надеюсь написать здесь несколько полотен. Кстати, здешние края подходят мне гораздо больше.

101

Живерни,

15 мая 1884 г.

Дорогой господин Дюран,

С самого возвращения пребываю в ужасной тревоге. Очень хотел бы быть в курсе всех событий — как приятных, так и плохих. Если улучите минутку, напишите. Мне так не терпится узнать, надеетесь ли Вы выйти из затруднительного положения и каким способом. Я лично так волнуюсь и так обеспокоен, что не могу работать.

Ренуар пишет, что он посоветовал Вам дешево продать наши картины. Если это поможет Вам справиться с трудностями, не задумывайтесь ни минуты — мы Вам напишем другие. Если нет, будьте очень осторожны, потому что дешевая распродажа принесет только вред. Боюсь, что нам в конце концов тоже придется продавать самим, потому что мы не можем просить у Вас денег, раз Вы и сами не знаете, как выйти из положения. Итак, пишите мне и держите меня в курсе Ваших дел.

102

Живерни,

18 мая 1884 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

… Рад был узнать, что Вы немного поуспокоились, и восхищаюсь Вашей энергией. Я-то, как Вам известно, всегда очень легко впадал в уныние. Именно потому, что я сознаю, какой длинный путь прошел и чего достиг благодаря Вашей помощи, я сегодня содрогаюсь и прихожу в отчаяние при мысли, что придется отступать и вновь начинать охоту на коллекционеров. Однако, видя Вашу уверенность в победе, я тоже попробую стряхнуть с себя груз этих черных мыслей. На днях Вы получите несколько полотен.

104

Живерни,

30 мая 1884 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Сегодня вечером вышлю Вам наконец багажом ящик с восемью картинами, список которых прилагаю ниже. Я оценил их несколько дороже обычного, но Вы же знаете, каких трудов, а также расходов они мне стоили. Надеюсь, что любители набросятся на них и Вы хотя бы отчасти выйдете из затруднительного положения. Напишите мне о результатах. Деньги я несомненно получу завтра; если же не получу, не заставляйте меня ждать — мне предстоит много платежей. Прошу также прислать мне счет.

Я снова начал работать на воздухе и надеюсь хорошо потрудиться здесь в этом сезоне, если, конечно, дела Ваши наладятся. Как видите, я в очень бодром настроении, и мне не терпится получить от Вас добрые вести.

Искренне преданный Вам Клод Моне

На следующей неделе пришлю Вам другие картины, а Вы отправьте пустой ящик обратно. Только будьте осторожны: кое-какие полотна еще не совсем просохли.

Утро в Бордигере 900 фр.

Оливковая роща в Бордигере 900 фр.

Вид с мыса Мартен близ Ментоны 900 фр.

Пальмы в Бордигере 900 фр.

Вид мыса Мартен, близ Ментоны 900 фр.

Бордигера (Италия) 900 фр.

Долина Сассо близ Бордигеры 900 фр.

Вид Бордигеры 900 фр.

Пять уже отосланных полотен:

Этюд с оливами 600 фр.

Морской пейзаж в Бордигере 800 фр.

Вид из Вентимиля 900 фр.

Ветви апельсина 300 фр.

Ветви лимона 300 фр.

105

Живерни,

10 июня 1884 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Послезавтра утром буду в Париже с ящиком картин. Если Писсарро в городе, предупредите его, пожалуйста, о моем приезде. Пастель Мане я получил, хотя предпочел бы что-нибудь более характерное для него. Поэтому оставлю ее за собой лишь условно.

107

Живерни,

21 июня 1884 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

… Я действительно виделся с г-ном Пти, который откровенно рассказал мне о скверном состоянии дел вообще, но к нам, как мне показалось, он по-прежнему настроен благожелательно. Если он, к тому же, опять купил у Вас мои новые работы, это лишь доказывает, что я прав. Необходимо, мне думается, чтобы и Вы, и он выдержали этот кризис, так как крах Пти все равно не принесет Вам денег, в которых Вы нуждаетесь, а Пти Вам при случае еще пригодится. Словом, будем надеяться, что все кончится хорошо. Вам лично я советую заручиться чьей-либо поддержкой, которая позволит Вам без особых трудностей продержаться до конца мертвого сезона. Жду нового письма от Вас, и не забудьте, пожалуйста, прислать мне мой счет на сегодняшний день. Чрезвычайно рассчитываю на это.

108

[Живерни],

30 июня 1884 г.

Дорогой господин Дюран,

Вчера получил от Вас перевод на 100 франков, но предпочел бы, чтобы Вы лично навестили меня — тогда нам удалось бы поговорить. Вы что-то не очень откровенны со мной, а мне не терпится узнать, как мы переживем это лето. Пока что, как я вижу, все Ваши надежды не оправдываются.

Что касается моего счета, то я уже давно прошу его прислать. Г-н Кэсберн вполне мог бы это сделать, так как не знать, в каком состоянии взаимные расчеты, просто неразумно. Вновь прошу прислать мне счет и сделать это безотлагательно.

109

Живерни,

21 июля 1884 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Благодарю за перевод на 200 фр., который я получил вчера. Но до чего же мне больно знать, что Вам сейчас приходится так тяжело, и брать у Вас деньги, которые Вы добываете с таким трудом! Правда, они мне очень нужны, так как расходы все растут и я не знаю, как выкручусь; и все-таки я твержу себе, что не имею права просить у Вас денег. Прошу Вас, напишите наконец откровенно, не слишком ли это большая обуза для Вас и не нужны ли Вам те суммы, что Вы посылаете мне, на какие-либо другие более важные расходы. Я написал Кайботту, но он не отвечает, и я сильно опасаюсь, что сейчас он не в состоянии мне помочь.

Сколько у Вас, должно быть, сейчас забот, и как я был бы рад, если бы мог не быть для Вас обузой! Все это совсем невесело. Напишите мне и не бойтесь сказать чистую правду.

110

Живерни,

27 июля 1884 г.

Дорогой господин Дюран,

Я чрезвычайно обеспокоен Вашим молчанием. Рассчитывал получить от Вас письмо вчера, но ни вчера, ни сегодня ничего нет. В чем дело? Вы, несомненно, получили письмо, в котором я просил откровенно сказать, в состоянии ли Вы помогать мне без особых затруднений для себя; но если дело обстоит так, как я опасаюсь, меня удивляет, почему Вы не отвечаете; ведь [сейчас] я должен принять все предосторожности, найти ходы, которые позволят мне продавать свои вещи, не нанося слишком большого ущерба нашим взаимным интересам.

Самое лучшее было бы, конечно, узнать, что Ваши дела налаживаются, но, увы, я боюсь, что Ваше мужество и вера в будущее не принесли Вам заслуженной награды. Как бы там ни было, немедленно напишите мне. Я должен твердо знать, что мне делать.

111

[Живерни],

29 июля 1884 г.

Дорогой господин Дюран,

Только что получил Ваше письмо. Вижу, что у Вас самого ни гроша — это совершенно ясно, хотя и очень печально. Но почему [Вы] не отвечаете на мое последнее письмо? Мое положение здесь становится совершенно невыносимым, и я очень боюсь, как бы не наступило такое время, когда [и] я, и Вы, и все мы дойдем до того, что я уже не смогу продать ни одной картины. Не знаю даже, что Вам сказать. Просить у Вас денег мне кажется неудобно, так как я боюсь, что у Вас слишком много иллюзий и что выйти из положения Вам не удастся. А в таком случае придется, может быть, пожалеть о том, что по возвращении моем из Италии Вы не позволили мне самому продавать мои картины — тогда еще можно было это сделать, не повредив Вам. Опасаюсь, что нас, несмотря на всю Вашу великолепную стойкость, вновь ожидает нищета. Но что делать, когда нет денег? Напишите мне откровенно, потому что ожидание совершенно невыносимо. Только не подумайте, что я сомневаюсь в Вас; нет, я просто боюсь, что Вы все еще надеетесь выйти из тупика, а это Вам не удастся. Подходит конец месяца, я предполагаю, что Вы едва ли сумеете дать мне денег, и тем не менее уповаю на это, хотя и твержу себе, что поступаю дурно, беря их у Вас.

Итак, жду от Вас ясного и определенного ответа.

112

Живерни,

6 сентября 1884 г.

Дорогой господин Дюран,

Как я уже Вам писал, я вернулся три дня тому назад, потому что мое присутствие здесь совершенно необходимо — с каждым днем новые затруднения. Кроме того, мне было трудно много работать в дороге: со мной были дети, да и погода вконец испортилась. Самое разумное во всех отношениях было вернуться на постоянное место жительства. Я сумел поработать над одним видом Птит Далль и захватил с собой в Этрета несколько полотен. Но сделать мне там ничего не удалось, как я ни старался, потому что с самого моего приезда погода испортилась. Я видел Фора, который, равно как и госпожа Фор, оказал мне самый теплый прием, чем я, признаюсь откровенно, был изрядно удивлен. Я тщательно скрыл от него наше с Вами затруднительное положение — так оно всегда надежнее. Фор, по-моему, очень обрадовался, что я в Этрета, и всячески настаивал, чтобы я писал; без [сомнения], он руководствовался при этом надеждой приобрести по дешевке что-нибудь стоящее. Я, конечно, задержался бы в Этрета, если бы со мной не было детей и стояла хорошая погода; но жалеть об этом не стоит, и хотя мне чертовски нужны деньги, я очень доволен тем, что несколько дней прожил в Этрета, так и не прибегнув к помощи посторонних. Надеюсь, Вы согласны со мной? А как Ваши дела, г-н Дюран? Предвидится ли конец Вашим трудностям, и могу ли я рассчитывать на Вас в смысле хлеба насущного? Я ведь просто не знаю, что делать — у меня одни долги: за пансион, за помещение, налоги, неоплаченный счет от виноторговца, который угрожает подать ко взысканию. Собираетесь ли Вы прислать мне [деньги]? Я очень встревожен и крайне нуждаюсь.

Напишите мне и, если можно, приложите к письму небольшую сумму.

113

Живерни,

2 октября 1884 г.

Дорогой господин Дюран,

Собирался приехать в Париж, но мне до наступления плохой погоды надо закончить много начатых вещей. Прошу Вас поэтому подумать обо мне, потому что я уже не представляю себе, как покрыть самые необходимые расходы. Я все больше залезаю в долги, а это рано или поздно приведет меня к краху. Боюсь даже думать об этом — столько я предвижу трудностей, которые придется преодолевать…

Этим летом я изо всех сил старался соблюдать экономию и просить поменьше денег. (С 3 июля, то есть за три месяца, Вы перевели мне всего 1100 фр.). Это бесконечно меньше того, что я раньше зарабатывал за один месяц. Надеюсь поэтому, что теперь Вы поможете мне несколько больше: ведь продолжать жить так, как я живу, значит, довести дело до катастрофы. В меру своих возможностей я до сих пор как-то выходил из положения, тщательно скрывая свою нужду и никому не продавая картин (я это делал в наших общих интересах, и Вы, надеюсь, одобрите мое поведение). Но если Вы не можете поддержать меня, надо сказать об этом прямо, и тогда я буду добывать деньги любой ценой.

Итак, напишите мне и постарайтесь во что бы то ни стало немедленно прислать мне хотя бы столько, чтобы я мог заплатить в пансион за сына. Простите, что докучаю Вам, но у меня нет другого выхода.

Искренне Ваш

Клод Моне

Узнал одну вещь, которая меня встревожила: кто-то уверил Писсарро, что купил мои картины по смехотворно низким ценам. По-моему, это просто уловка, чтобы купить как можно дешевле вещи самого Писсарро, верно? Меня это удивляет, так как никому ни одного полотна я не продал. Пти, надеюсь, не собирается сбыть с рук мои вещи, принадлежащие ему. Не могу я также поверить и в то, что Вы сами были вынуждены пойти на это. Как бы то ни было, введите меня в курс дела, потому что эта история очень меня беспокоит.

114

Живерни,

16 октября 1884 г.

Дорогой господин Дюран,

Опять надоедаю Вам. Собирался на днях быть в Париже, но сейчас мучусь над серией этюдов, которые отнимают у меня столько сил, что я даже не знаю, когда разделаюсь с ними.

Я писал Вам, что мне, как Вы и сами понимаете, крайне желательно было бы получить денежный перевод: кредиторы осаждают меня со всех сторон. Буду Вам бесконечно обязан, если Вы сумеете перевести мне деньги к концу недели — разумеется, чем больше, тем лучше. Удачно ли проходит Ваш переезд обратно на улицу Лаффитт, и, вообще, не наступило ли оживление в делах?

Пишите мне, а я приеду в Париж, как только закончу то, что должен закончить.

115

Живерни,

24 октября 1884 г.

Дорогой господин Дюран,

Извините за вечные задержки с ответом, но я ухожу из дому рано утром, до прихода почтальона, и возвращаюсь только к обеду.

Счастлив был узнать, что Вы наконец возымели надежду на лучшие дни; буду рад повидаться с Вами и поговорить обо всем этом. Когда сможете приехать, предупредите.

Я действительно работаю много, но сказать, что я удовлетворен и что у меня готово для Вас много хорошего, отнюдь не могу: чем дальше, тем труднее мне успешно завершить каждый этюд; а сейчас, когда облик природы резко меняется, я вынужден бросать начатые вещи, так и не доделав их. Уверяю Вас, что я не щажу себя, и тот, кто скажет, что я работаю как попало, глубоко ошибется. Во всяком случае, я работаю так, как считаю необходимым.

116

Живерни,

3 ноября 1884 г.

Дорогой господин Дюран,

… Вы просите прислать Вам все, что я сделал за последнее время. Вы по-прежнему ждете от меня чудес, а моя продукция ограничивается лишь множеством неудачных или незавершенных вещей. Я не жалел себя, много работал, но у меня всего четыре-пять приемлемых полотен. Вы знаете, что я уже давно считаю для себя делом чести представлять Вам лишь такие картины, которые полностью закончены и которыми я удовлетворен. Вы и сами в последних своих письмах советуете потщательней отделывать и максимально завершать мои работы, уверяя меня, что главная причина их неуспеха — в неотделанности и незавершенности. Поэтому мне очень трудно выбрать что-нибудь из того, что я сделал. Прошу Вас не очень сердиться на меня за то, что сейчас я представлю Вам очень немного картин, да и те сделаны далеко не так, как мне хотелось бы. Что же касается отделанности, вернее, зализанности, которую так ценит публика, то я держусь на этот счет другого мнения. Сейчас займусь тем, что подчищу кое-какие полотна, которые привезу Вам лично, так как я должен кое с кем повидаться.

117

Живерни,

10 ноября 1884 г.

Дорогой господин Дюран,

… Был бы очень рад приехать завтра, если бы не занимался сейчас подчисткой полотен, которые хочу Вам отдать, а также большого декоративного панно, с незапамятных времен обещанного мною г-же Мане-Моризо. Это займет у меня целую неделю, но в понедельник, то есть ровно через семь дней, я наверняка буду в Париже. Можете договариваться на это число с г-ном Мирбо.

Искренне Ваш Клод Моне

Будьте добры, пришлите мне статью о Шаванне, а также статью о Дега, когда последняя выйдет.

119

Живерни,

26 января 1885 г.

Дорогой господин Дюран,

… Надеюсь получить от Вас обещанное письмо. Буду очень рад узнать, как идут дела. Я здесь работаю (нрзб) в снегу. Стараюсь писать получше, но теперь я решительно всегда недоволен собой и пребываю в отчаянно скверном настроении…

120

Живерни,

14 марта 1885 г.

Дорогой господин Дюран,

Убил еще целую неделю на Ваши панно. Целую неделю я бесился, сходил с ума, начинал сызнова, соскабливал, рвал холст! Наконец я додумался, как сделать стык, но чего это стоило! А ведь сейчас вокруг такой великолепный пейзаж! Но я хочу, чтобы Вы были довольны, и твердо решил завершить наконец эти декоративные полотна… Во вторник или среду собираюсь на час-другой приехать в Париж, чтобы привезти оттуда цветы и разом закончить все панно, если это мне, конечно, удастся.

Напишите мне.

121

Живерни,

11 апреля 1885 г.

Дорогой господин Дюран,

… Новости действительно прескверные, и при мысли о том, как все это отразится на делах, я просто прихожу в отчаяние.

Счастлив был узнать, что Вам удалось продать мои картины. Это, конечно, стоило Вам труда, но меня это очень подбодрило. Как я уже писал, настроение у меня рабочее, и я надеюсь сделать кое-что получше чем раньше, но все время подводит погода. Словом, работаю не покладая рук.

122

Живерни,

27 мая 1885 г.

Дорогой господин Дюран,

… В прошлое воскресенье я уже думал, что увижу Вас. Конечно, погода не очень благоприятная — можно подумать, что сейчас зима: я с самого возвращения так ни разу и не работал на воздухе. Поэтому решил заняться цветами в саду и подготовить для себя красивые мотивы к лету, которое должно все-таки наступить. А что нового у Вас? Буду рад, если Вы мне напишете.

Началось ли оживление в делах, и была ли выставка у Пти выгодна для Вас в деловом отношении? Жду ответа в пятницу, хорошо?

123

Живерни,

30 мая 1885 г.

Дорогой господин Дюран,

… Очень рад, что Вы довольны моей выставкой у Пти, потому что я старался проникнуть в эту среду в наших общих интересах, и мое вступление в нее, без сомнения, благотворно отразится на нас в будущем. В Париже буду наверняка в понедельник, но боюсь Вам обещать, что привезу столько полотен, сколько Вы просите, потому что хочу, чтобы они были хорошими и законченными, поскольку показывать незавершенные вещи — не в наших интересах. Впрочем, постараюсь все устроить к лучшему, хотя в последнее время почти не работал…

124

Живерни,

7 июня 1885 г.

Дорогой господин Дюран,

… Когда будете мне писать, сообщите, хороши ли новости из Бельгии.

Я получил записку от Портье, который предупреждает, что вместе со своим другом Гейманом заедет сюда, чтобы предложить мне какую-то вещь Дега: он ведь знает, что я давно мечтаю о такой покупке. Но я, разумеется, не пойду ни на какую невыгодную для Вас сделку.

125

Живерни, [около 10 июня 1885 г.]

Дорогой господин Дюран,

… Что касается Портье и картины Дега, то Вы, конечно, забыли, что я несколько раз говорил Вам, как мне хочется иметь что-нибудь из его работ. Но я не настаивал, потому что знал, как трудно Вам выцарапывать картины у Дега. Вот почему я в свое время переговорил об этом с Портье, который всегда склонен к такого рода обмену. Он приезжает в субботу, но сделку я заключу лишь в том случае, если она будет выгодна, а картина Дега красива.

126

Живерни,

18 июня 1885 г.

Дорогой господин Дюран,

Я крайне удивлен и встревожен Вашим молчанием и, право, не знаю, чем его объяснить.

… Три дня меня не было дома — ко мне приехал Кайботт, и мы бродили по окрестностям. Я был убежден, что по возвращении найду письмо от Вас, но до сих пор — ничего! А ведь Вам следовало бы понимать, в какой я тревоге и как затруднительно мое положение…

С самого возвращения не могу работать: отчаянная зубная боль и невралгия.

127

Живерни,

20 июня 1885 г.

Дорогой господин Дюран,

… Больше всего меня тревожит то летнее время, когда все дела приостанавливаются. Я ломаю себе голову, как быть, и ничего не делаю. Но Вы же меня знаете: когда у меня дурное настроение, я ни на что не годен и всем надоедаю.

Искренне преданный Вам

Клод Моне

В соответствии с Вашими пожеланиями я ни о чем не договорился с Гейманом и Портье, как они ни настаивали.

130

Живерни,

20 июля 1885 г.

Дорогой господин Дюран,

… Работаю я много, но послать Вам еще ничего не могу. Потерпите, пожалуйста. У меня в работе немало вещей, но сколько из них удастся — это другой вопрос. Многие я уже бросил, так как природа совершенно изменилась. Изображать ее становится все труднее, но именно потому что я в рабочем настроении и, как мне кажется, делаю успехи, мне и нужно писать трудные вещи.

Самое главное — писать и выпускать из рук только хорошие вещи. Вы не пишете, послали ли Вы что-нибудь в Женеву, как я просил. Однако Вы, несомненно, получили несколько моих писем по этому поводу, в частности то, которое Вам должен был передать г-н Жигу. Когда Вы заглянете в Живерни?..

131

Живерни,

28 июля 1885 г.

Дорогой господин Дюран,

Извините меня за то, что я с таким опозданием подтверждаю получение Вашего письма, посланного в пятницу, и приложенных к нему 300 фр., но я все время работаю на воздухе, вне дома. Даже сегодня у меня хватает времени лишь на то, чтобы Вас поздравить, сказать, как я рад, что Вы по-прежнему полны бодрости, и пожелать успеха во всех Ваших начинаниях.

Я работаю до изнеможения, но работа дается мне все труднее и труднее — я хочу сказать, что становлюсь все более требовательным. Над двумя полотнами, в частности, я мучусь уже больше месяца. Признаюсь Вам, что буду не слишком рад, если некоторые из моих вещей уедут в страну янки, и хотел бы оставить большинство из них для Парижа, потому что именно в Париже, и только там у людей осталось еще хоть немного вкуса. По-прежнему надеюсь, что Вы заглянете ко мне…

133

Живерни,

16 сентября 1885 г.

Дорогой господин Дюран,

… Я уезжаю в Руан, откуда мы отправимся в Этрета. Вы представляете себе, я написал Фору, чтобы узнать, нельзя ли там снять недорогой домик недели на две, а он ответил или, вернее, велел жене ответить мне, что предоставляет в мое распоряжение один из своих домов и что я очень порадую его, если соглашусь принять это предложение. Получилось очень неловко — я ведь отнюдь не рассчитывал, что он мне это предложит; но поскольку я давно обещал своим эту поездку, пришлось согласиться.

Итак, пишите мне на Этрета, дом Фора. Теперь жду Ваших упреков за то, что ничего Вам не посылаю, хотя искренне хотел бы это сделать: вопреки всем ожиданиям, я не сумел довести до конца полотна, которые были начаты уже давно и которые мне следовало бросить еще несколько недель тому назад, — за это время я успел бы доделать другие. Вместо того я лишь без конца все переделывал. Правда, два полотна я мог бы Вам послать, но, во‑первых, мне нужен мой ящик, а во‑вторых, я предпочту, чтобы Вы подождали еще немного, но потом были полностью вознаграждены за столь долгое ожидание. Не очень ругайте меня: я работал не покладая рук, и мне еще обиднее, чем Вам, видеть, что у меня ничего не получилось. Уезжаю в самом рабочем настроении и с решимостью не впадать в прежние ошибки.

Из Этрета напишу. Желаю и Вам удачи.

135

Этрета (отель «Бланке»),

28 октября 1885 г.

Дорогой господин Дюран,

Получил Ваше письмо, где нашел не слишком радостные новости; вижу, что борьба для нас, увы, еще не кончена. Больше всего меня удивляет, почему Пти так выступает против Вас, особенно там, где дело касается нас. Значит, он еще раз отказался от… [дальше неразборчиво], или он зол лишь на Вас одного? В любом случае это досадно. Я в отчаянии от погоды: вот уже несколько дней, как она просто ужасна — с одной стороны, очень хороша; с другой, такова, что работать невозможно, и я киплю от злости. Будь у меня немного денег, я уехал бы на день-другой в Живерни. Надеюсь все же, что, как только ветер стихнет, я смогу опять взяться за этюды…

136

Этрета,

5 ноября 1885 г.

Дорогой господин Дюран,

… Сильно подозреваю, что Ваше молчание — недобрый признак; я хоть и не читаю здесь газет, но все же узнал, что Вы впутались в историю с поддельными картинами, а кое-кто воспользовался этим, чтобы наброситься на Вас. Все это ужасно беспокоит меня в моем одиночестве, и я изрядно порчу себе кровь. К тому же работа почти не подвигается, погода мерзкая, и другие на моем месте все давно бы бросили, но я не хочу терять то, что уже начал. Я знаю, что несколько хороших дней позволят мне закончить хотя бы часть моих полотен, и эта надежда держит меня здесь…

Итак, рассчитываю на Вас и прошу сообщить, как Ваши дела.

137

Этрета,

7 ноября 1885 г.

Дорогой господин Дюран,

… Вся эта история, конечно, наделала Вам немало хлопот, но почему Вы не даете этим людям спокойно торговать своими поддельными картинами? Зачем Вам наживать новых врагов?

Впрочем, если дело идет — тем лучше; я ведь уже встревожился. Третьего дня опять установилась хорошая погода, и я этим пользуюсь, то есть пишу без остановки. Если погода продержится, буду очень рад: мне ведь в полном смысле слова не везло, а я хочу как можно скорее сдать Вам новые полотна.

Искренне преданный Вам Клод Моне

Видел в «Figaro» свое имя в связи с распродажей, назначенной на понедельник. Известно Вам, в чем там дело? Займитесь этим, потому что сейчас будет особенно невыгодно, если наши вещи начнут продаваться по дешевке. И Вы будете держать меня в курсе дела, не правда ли?

138

Этрета,

17 ноября 1885 г.

Дорогой господин Дюран,

… Я усиленно работаю, но сказать, когда вернусь, еще не могу. Пользуюсь хорошей погодой, хотя ужасно холодно, но я — не робкого десятка; к тому же мне хочется привезти отсюда кое-что хорошее. У меня было столько неудачных дней, что, несмотря на все затраченные усилия, я еще не решаюсь определенно сказать, доволен я или нет. Как бы то ни было, если погода продержится, надеюсь нагнать упущенное. Но меня приводит в отчаяние мысль о том, что Вы по-прежнему находитесь в состоянии войны с остальными маршанами, и, на Вашем месте я дал бы им спокойно заниматься своими делами, а сам занимался бы своими, не думая обо всех этих поддельных картинах. Очень боюсь, как бы эта новая волна яростных нападок не повредила Вам. Все это прискорбно.

Очень жалею, что Вы не выкупили мою картину (Лондон): Вы положили там много труда на то, чтобы поднять цены на мои вещи, а теперь позволяете продавать их дешевле, чем платите за них мне. Извините меня, но, по-моему, это нелогично. Надеюсь, что Вам заплатили как следует хотя бы за те мои картины, которые Вы продали, — мне ведь казалось, что Вы уже давно сбыли «Вернон» и «Церковь в Варанжевиле».

Вы, вероятно, скажете, что я вмешиваюсь в то, что меня не касается, но я делаю это лишь потому, что желаю Вам побольше удачи в Ваших начинаниях.

Итак, желаю успеха. И поверьте мне, не лезьте Вы в драку из-за этих поддельных картин. Рассчитывайте на меня: я напишу Вам хорошие картины, а если уж меня постигнет неудача, то не из-за лени.

139

Этрета,

25 ноября 1885 г.

Дорогой господин Дюран,

Как видите, я еще здесь, сил не жалею, а полотна закончить не могу. Мне нужно столько сделать, воспроизвести столько эффектов отлива и прилива, затишья и волнения на море. Мне никогда не приходилось преодолевать такие трудности, а тут еще погода страшно неустойчивая. Работаю я с подъемом, уверяю Вас, но мне в известной мере не хватает сил, потому что уже начал тосковать по дому и детям, которые требуют, чтобы я поскорей возвращался. Последние три дня погода снова испортилась, я раздражаюсь и порчу себе кровь, но, чувствуя, что смогу увезти отсюда кое-что недурное, если проявлю еще немного упорства, — по крайней мере, мне так кажется, — со дня на день откладываю отъезд.

Если, однако, погода станет совсем плохой, я приеду к Вам на несколько дней и привезу с собой все, что успел закончить…

Немного отдохнуть мне не повредило бы, так как работаю я без передышки.

Надеюсь, что дела Ваши налаживаются. Напишите, как там у Вас…

140

Этрета,

10 декабря 1885 г.

Дорогой господин Дюран,

С самого моего возвращения погода не благоприятствовала мне, но я все-таки с грехом пополам работал; но уж сегодня погода стала совсем жуткая и холод невыносимый. Пользуюсь этим для того, чтобы написать Вам, так как мне нужно кое-что Вам сказать. Прежде всего сообщу, что перед отъездом из Парижа я решил зайти к Пти и получил деньги за известные Вам картины; это позволило мне кое-что урегулировать в Живерни, оставить немного денег домашним и не беспокоить Вас в такой трудный момент. Сегодня отсылаю туда то, что понадобится моим на следующей неделе; следовательно, к Вашей помощи я прибегну не раньше, чем дней через десять.

Такова приятная часть новостей. Вы же понимаете, что, отправляясь к Пти, я заранее боялся наслушаться там сплетен и всяких неприятных вещей, но я просто пришел в ужас, когда узнал, что многие Ваши коллеги, настроенные против Вас, предложили г-ну Пти купить у него все принадлежащие ему наши картины, а затем пустить их с аукциона без рам для того, чтобы проучить Вас (но это между нами, не правда ли?). Недаром я, со своей стороны, неустанно призывал Вас к осторожности и уступчивости во всех этих делах. Судите сами, каким ударом это было бы для Вас и для нас. Но Пти в высшей степени любезно успокоил меня, сказав, что сейчас он особенно рассчитывает на мое участие в его майской выставке, при том, однако, условии, что на ней не будет ни одного полотна, принадлежащего Вам; это в общем-то может рассматриваться как проявление открытой враждебности и свидетельствует о неприятном характере всех этих последних событий. Поставил Пти и другое условие: что я не буду выставляться вместе с моими друзьями, если они устроят что-нибудь этой зимой.

Думаю, что поступил правильно, приняв эти условия: невозможно ведь сомневаться, [что] последняя выставка пошла на пользу и мне (а также и Вам) и что таковы же будут результаты выставки этого года. К тому же, если б я отказался, то открыто стал бы на Вашу сторону в борьбе против Пти, а это было бы неосторожностью. Надеюсь поэтому, что Вы разделите мою точку зрения, и убежден, что мое участие в выставке у Пти будет выгодно и Вам, и моим друзьям. К тому же, мне кажется, будет неплохо, если публика и любители увидят, что мы вовсе не так уж безраздельно находимся в Ваших руках и под Вашей опекой; будет даже благоразумно, если мы — конечно, никому не навязываясь, — начнем продавать сами, не сбивая при этом Вам цены? Это мнение не только мое, но и Писсарро с Сислеем, которые говорили со мной об этом и рассчитывают, что я объясню Вам их точку зрения.

Что касается выставки «Группы двадцати» в Брюсселе, то Вам тоже лучше остаться в стороне, а я все устрою от своего имени, попросив у Вас и у Пти по несколько картин, если мне их не хватит.

Вот уж длинное послание, не правда ли? Но Вы, по крайней мере, не подозревайте ничего плохого: я слишком хорошо помню, чем я Вам обязан и какие жертвы Вы принесли. Я, как всегда, откровенно высказываю Вам то, что думаю. Я знаю, что всегда могу рассчитывать на Вас, равно как — не сомневайтесь в этом — и Вы на меня.

Хотелось мне Вам написать и по поводу странного заказа г-на Герца: должен ли я в самом деле выполнить его и на каких условиях? Спрашиваю об этом потому, что не хочу приниматься за такую работу, которая, естественно, займет все мое время, но может кончиться тем, что этот господин откажется взять картины или слишком мало заплатит, или оставит их у нас на руках. Работая на него, я практически не смогу заниматься ничем другим, а мой здешний сезон был недостаточно удачен для того, чтобы я забросил свои этюды с натуры. Короче говоря, напишите мне, на что мне можно рассчитывать и сколько Вы собираетесь мне за это заплатить.

Есть только одно обстоятельство, которое может побудить меня согласиться, — это желание оказать Вам услугу. Итак, жду письма. Кстати, холсты уже у меня.

Как я уже сказал в начале письма, погода приводит меня в отчаяние: в Париже выпал снег и, боюсь, выпадет здесь; вот тогда мне придется совсем уж худо, и я не знаю — может быть, мне лучше вернуться, а потом в марте приехать сюда и закончить некоторые полотна? Правда, надежду я еще не совсем потерял, но сильно напуган и очень недоволен своим пребыванием здесь.

Ответьте мне и подтвердите, что я прав.

141

Живерни,

17 декабря 1885 г.

Дорогой господин Дюран,

Ваше письмо, пересланное сюда из Этрета, разминулось с моим. Я удивлен тем, что Вы расходитесь со мной во мнениях по всем пунктам. Поэтому отвечаю немедленно, так как, прежде всего, хочу, чтобы Вы не истолковали превратно мое предыдущее письмо. Поверьте, у меня никогда в мыслях не было порывать ни с Вами, ни с моими друзьями: наши интересы совпадают, и, кроме того, как я неоднократно писал Вам, я слишком хорошо помню, чем Вам обязан и какие жертвы Вы принесли ради нас. Что бы ни случилось, Вам нечего опасаться с моей стороны. Одно из двух: либо я неловко выразился, либо Вы плохо меня поняли, но я никогда не говорил Вам, что мы с Писсарро и Сислеем хотим действовать самостоятельно; мы никогда об этом не думали, и я сказал Вам только, что, если представится случай, искать который мы отнюдь не намерены, мы не прочь продать что-нибудь сами — разумеется, на выгодных условиях; это, может быть, было бы не бесполезно, так как доказало бы, что мы не целиком связаны с Вами; таково мнение двух моих друзей и мое. От этого до решения действовать самостоятельно — известная дистанция, и я не намерен приписывать Писсарро и Сислею слова, которых они никогда не говорили.

С Пти — дело другое. Я понимаю Ваши недоброжелательные чувства к нему, но зачем мне становиться его врагом, мне, кому лично он не сделал никакого зла, а, напротив, пытаясь привлечь на мою сторону своих клиентов, сильно помог? Это бесспорно, да и Вы сами после выставки были того же мнения. Пти отлично понимает, что, показывая мои работы, Вы извлекаете определенную пользу для себя; вполне понятно, что, ведя с Вами войну, он не желает выставлять картины, принадлежащие Вам. Но ведь даже в этом случае выставка выгодна для Вас, не так ли? Когда речь зашла о ней, я сразу сообразил, в чем состоят и Ваши, и мои интересы. Требовать от г-на Пти, чтобы он выставил Ваши картины, было немыслимо; отказываться от выставки — более чем неосторожно. Итак, я дал слово и не могу взять его обратно. Если Пти переменит свое решение, тем хуже для него — я особого ущерба в общем не понесу; впрочем, Пти с давних пор выполняет все, что обещал мне.

Вы уверяете, что угроза пустить с аукциона наши полотна — всего лишь шутка, и даже хотите посмотреть, как ее осуществят. Восхищаюсь Вашей уверенностью, но не разделяю ее. К какому все это приведет результату, допуская даже, что Вам удастся по дешевке выкупить наши полотна? Что это докажет? Только одно — что никто, кроме Вас, не желает покупать наши работы. Вот почему я счел, что этого надо избежать: когда публика увидит, что нас поддерживаете не только Вы, она скорее признает нас. Это не только мое мнение: его держатся и наши друзья, и все на свете, а до недавнего времени держались и Вы.

Я страшно огорчен разногласиями с Вами, но повторяю: я хочу, чтобы у Вас не было никаких сомнений насчет моих замыслов и намерений. Я хочу взяться за большие картины и займусь ими, как только завершу некоторые вещи, но не могу ручаться, что сделаю эти большие картины за несколько дней, потому что их надо написать хорошо — это главное. Словом, постараюсь сделать все, что в моих силах. Но я по-прежнему удивлен тем, что, лично делая мне заказ, г-н Герц не поинтересовался ценой, равно как и упустил из виду, что ему хочется иметь картину той школы, которую он не любит. Короче говоря, я совершенно ничего не понимаю, потому что если он исходит из цены, которую уплатил г-н Клаписсон за свою и на которую, по Вашим словам, Вы тоже почти согласились, то эта сделка непременно окажется невыгодной и для Вас, и для меня.

Надеюсь, тем не менее, что все это закончится благополучно и Вы рано или поздно согласитесь, что я был прав. Во всяком случае, не сомневайтесь в честности моих намерений и верьте в безраздельную мою преданность.

143

Живерни,

12 января 1886 г.

Дорогой господин Дюран,

Напоминаю Вам об отсылке картин в Брюссель и всячески прошу позаботиться о них. Распорядились ли Вы взять картину у Фора и получили ли наконец «Ферму в Бордигере»? Вы же знаете, какое важное значение я им придаю. Я послал список своих полотен г-ну Маусу и предупредил его, что они скоро прибудут. Надеюсь также, что Вы сумеете прислать мне деньги. Перестройка моей мастерской подходит к концу, но за нее надо расплатиться. Рассчитываю на Вас; сколько мне надо — Вы примерно знаете.

144

Живерни,

23 января [1886 г.]

Дорогой господин Дюран,

У нас всегда получаются маленькие недоразумения, и Вы очень часто неверно истолковываете те замечания, которые я позволяю себе сделать. А я ведь неоднократно говорил Вам, что знаю, на какие жертвы Вы шли ради нас, знаю Вашу изумительную преданность делу и поступил бы крайне несправедливо, если бы усомнился в ней; но столь же часто я писал Вам, что Вы, по-моему, совершаете ошибку, стараясь пореже выставлять наши полотна. Что же касается исчезновения наших или, вернее, моих полотен, так как я не склонен путать сюда своих друзей, то Вы, разумеется, понимаете, что видеть, как исчезают вещи, которые ты непрерывно создаешь, и страшно, и несколько оскорбительно для самолюбия. Я, разумеется, догадывался по Вашим разговорам, что большинство моих картин заложено, так как Вы добываете под них деньги; именно поэтому я тревожусь и расстраиваюсь. В самом деле, те вещи, которые еще у Вас, уплывают в Америку; а остальное отдано в залог и, без сомнения, надолго. Что же остается во Франции? Я, конечно, верю в то, что Ваши надежды на Америку оправдаются, но мне, прежде всего, хочется, чтобы мои картины знали и покупали здесь. Все это очень трудно, не спорю, но я сильно встревожен, а к тому же капризен и надоедлив.

В конце концов, будем уповать на бога. Но тогда зачем устраивать себе лишние хлопоты?

145

Живерни,

24 января 1886 г.

Дорогой господин Дюран,

… Я очень сожалею, что мое письмо так сильно Вас задело, и буду просто в отчаянии, если Вы усмотрели в нем не то, что я хотел сказать. Да, я отлично знаю, сколько сил Вы тратите и какие жертвы приносите; я только напуган тем, что у Вас осталось так мало картин, и боюсь, что как только Вы увезете в Америку то, что у Вас осталось, нас здесь забудут; мне хочется, чтобы у Вас всегда были новые наши работы, хотя их и не следует показывать сразу в большом количестве. Вот что я имел в виду, и я глубоко огорчен тем, что необходимость снабжать нас деньгами вынуждает Вас закладывать наши картины, так как заложить всегда легче, чем выкупить. Признаюсь честно, это меня пугает. Послушайтесь меня и выставляйте на улице де ла Пе как можно больше наших картин — это единственный способ поддержать к ним интерес и оживить дела, тем более что публика — уверяю Вас в этом — очень удивлена отсутствием новых вещей и задает себе вопрос, куда исчезают картины, которые мы Вам отдаем.

Думаю, что нет большого греха сказать Вам это, потому что так думают многие, да и мы сами высказываем те же мысли, разговаривая друг с другом. Поэтому я считаю своим долгом открыто высказать Вам это, даже если Вам покажется, что я слишком надоедлив и постоянно жалуюсь.

Работаю на снегу. Если что-нибудь получится, Вас не забуду.

146

Живерни,

9 марта 1886 г.

Дорогой господин Дюран,

Еще раз прошу Вас непременно написать мне до отъезда и рассчитываю на Ваше обещание прислать как можно больше денег. Я подсчитал свои расходы и вижу, что на покрытие самых неотложных из них уйдут все или почти все деньги, что Вы мне дали. Как Вы понимаете, у меня есть все основания беспокоиться при мысли о том, что я на такое долгое время останусь без всяких средств к существованию. Лишь бы мне не пришлось прибегнуть к любителям, которые уже давно ожидают минуты, когда мы окажемся в их власти!

Когда они узнают, что Вы уехали, нам придется согласиться на их условия. Я ужасно трушу и не решаюсь двинуться отсюда.

Итак, серьезно рассчитываю на Вас до Вашего отъезда и думаю, что Вы могли бы дать сыну распоряжение снабжать меня необходимыми средствами, пока Вас не будет.

Впрочем, действуйте как знаете — Вам виднее.

Вы понимаете, как искренне я желаю Вам успеха за океаном — Вы его честно заслужили. Непременно дайте мне знать, как только доедете, и сразу же после открытия выставки сообщите, как она проходит.

Желаю счастья, доброго здоровья и успеха.

148

Живерни,

7 апреля 1886 г.

Дорогой господин Дюран,

Вы уехали меньше месяца, всего три недели тому назад, а мои опасения уже начинают оправдываться: экономить — это куда ни шло, но жить вовсе без денег — невозможно. Полагаясь на то, что Вы написали мне перед отъездом, а именно, что Ваш сын сможет время от времени присылать мне деньги, и желая знать, что с Вами, я написал ему, а он ответил только одно — что вышлет мне деньги, когда получит их от Вас. Но поскольку бывают минуты, когда ждать невозможно, мне пришлось поехать в Париж, и Ваш сын, и г-н Кэсберн сказали, что с минуты на минуту ожидают телеграфного перевода от Вас. Я провел в Париже четыре дня, но ничего не дождался и был вынужден с большим трудом занять денег, чтобы расплатиться за гостиницу и вернуться к себе в изрядно подавленном — можете мне поверить! — состоянии.

Ах, зачем Вы столько раз мешали мне принять предложения, которые я получал? Прими я их, я не дошел бы до своего теперешнего положения, когда мои постоянные отказы восстановили против меня многих людей, и они с хитрым видом выжидают сегодня, скоро ли я предложу им свои картины по низким ценам, а это я, к сожалению, вынужден буду сделать.

Вот чем увенчались столь долгие усилия! Быть на грани успеха и вновь откатиться назад! Я крайне подавлен, и неудивительно. Не хочу сказать, что это Ваша вина, но Вы поступили неосторожно, уехав на длительный срок и не оставив нам на что жить (в самом деле, подумайте, какая это для нас катастрофа!); очень печально также, что Вы мешали мне продавать свои работы другим. Словом, сейчас о борьбе нечего и думать. Если я в течение двух дней ничего не получу от Вашего сына или непосредственно от Вас, я должен буду добыть деньги любой ценой.

Постарайтесь, по крайней мере, справиться со всеми затруднениями за океаном. Главное — чтобы эта поездка не оказалась для Вас роковой. Я узнал, что Вы оба доехали целы и невредимы, чему искренне обрадовался: Вам ведь известно, как я восхищаюсь Вами и Вашим мужеством, несмотря на все эти проклятые заботы. Итак, желаю удачи. Надеюсь, что Вы уже написали мне. Если нет, непременно напишите. Как можно подробнее осветите свои планы. Желаю вам обоим доброго здоровья и успеха.

149

Живерни,

10 апреля 1886 г.

Сударь,

Я два раза заходил на улицу де ла Пе, но так Вас и не застал. Сейчас Вы уже, несомненно, получили известия из Нью-Йорка; поэтому непременно напишите мне и сразу же отправьте письмо.

Я сумел получить у г-на Пти немного денег под одну предстоящую сделку, но это совершенный пустяк в сравнении с тем, сколько мне нужно!

К тому же Ваш отец просто не мог оставить нас в подобном положении — это означало бы, что он нас бросает. Словом, я с нетерпением жду ответа.

150

Живерни,

17 апреля 1886 г.

Сударь,

Я крайне удивлен Вашим молчанием, так как не допускаю мысли, что Ваш отец до сих пор не дал Вам о себе знать, а я достаточно заинтересован в его делах, чтобы иметь право быть в курсе их. Если даже допустить, что от него поступили неблагоприятные известия, меня все равно следует информировать.

Г-н Дюран обещал, что сразу по прибытии напишет мне, но, как и Вы, не прислал ни строчки. Итак, если это полный разрыв, надо сказать о нем прямо, потому что я не могу больше оставаться в таком положении.

Искренне Ваш Клод Моне

Я не раз просил Вашего отца прислать мне мой счет. Буду Вам очень признателен, если это сделаете Вы: я хочу точно знать, каковы мои денежные дела. Последнее сальдо, присланное мне, было выведено на 2 июля 1885 г.

152

Живерни,

26 апреля 1886 г.

Дорогой господин Дюран,

Вот уже полтора месяца, как Вы уехали, а от Вас все еще ни одной строчки и от Вашего сына ни одного су. Не знаю, на что, по-Вашему, я должен жить, но меня крайне удивляет Ваше равнодушие, тем более тревожащее меня, что, даже веря в Ваш полный успех за океаном, я не понимаю, какой от него будет толк, если здесь, в Париже, мне придется скатиться вниз и продавать свои работы за гроши? Сколько напрасно затраченных усилий! Не знаю, что и думать. А ведь Вам известно, как мне хочется знать истинное положение вещей.

В довершение мне стало известно (мне со злорадством сказали это в глаза), что перед отъездом Вы якобы продали по самым низким ценам несколько моих картин, в частности г-ну Бланшу.

Словом, я доведен до отчаяния, поэтому не удивляйтесь, если при таких обстоятельствах приму сделанные мне предложения — я не могу ни жить без денег, ни залезать в новые долги.

Я искренне желаю Вам успеха, но, увы, больше не верю в него; напротив, я чрезвычайно огорчен Вашим отъездом и скорее за Вас, чем за себя. Но больше всего меня угнетает Ваше равнодушие, потому что я вправе был рассчитывать на несколько строк, где Вы рассказали бы о своих делах, о том, как встречены мои картины и т. д. Вот так-то! Поверьте, я по-прежнему предан Вам, но крайне огорчен.

154

Живерни,

18 июня 1886 г.

Дорогой господин Дюран,

Получил Ваше письмо от 4-го числа. Мне пришлось бы слишком длинно писать Вам, чтобы опровергнуть все то, что Вы заставляете меня говорить, как это бывало уже не раз, когда я держался другого мнения, нежели Вы, и высказывал Вам его, а Вы истолковывали мои письма по-своему, но всегда в неблагоприятном для меня смысле. Так вот я написал, что создается такое впечатление, будто Вы делаете все возможное, чтобы нам повредить, но я не сказал, что Вы поступаете так на самом деле. Мне известно, какие жертвы Вы принесли, я не забыл о них и сказал Вам лишь, что все эти усилия будут сведены на нет Вашей поездкой. Это мое мнение, и я вправе его изложить; если Вы придерживаетесь другой точки зрения, а я ошибаюсь, тем лучше. Вы же понимаете, что я кровно заинтересован в Вашем успехе; о дружеских чувствах и признательности я уже не говорю. А Вы мне пишете таким тоном, словно я действительно Ваш враг и, излагая свое мнение, пытаюсь помешать Вашим комбинациям.

А теперь согласитесь, что человеку мало быть энергичным и терпеливым; чтобы жить, надо есть, а я, вот уже скоро 4 месяца, не получаю от Вас ни одного су. Тут самый доверчивый человек и тот встревожится, и я должен Вам сообщить, что если Вы успешно маневрировали за океаном, то и я не ударил здесь в грязь лицом, хотя без помощи тех, кто, по-Вашему, хочет меня погубить, давно бы уже околел с голоду. Вместо этого я сумел продать немало полотен по очень приличным ценам.

Таково положение вещей, и Вы напрасно думаете, что все против Вас. Ваше письмо огорчило меня, но мне не в чем себя упрекнуть: я лишь поделился с Вами своими мыслями и опасениями, а в этом нет ничего дурного. Я знаю, что Вы работаете не покладая рук, но хотел бы, чтобы Вы откровенно сказали, что не можете дать мне денег, и не заставляли меня ждать напрасно. А больше всего мне хотелось бы услышать от Вас подробный рассказ о выставке, о том, что Вам удалось сделать, о наших надеждах, поскольку все это меня живо интересует; Вы же ограничились заявлением о том, что работаете не покладая рук, то есть тем, что я знал заранее и что не содержало в себе ничего для меня нового. Словом, прошу еще раз: не перетолковывайте смысл моих писем. Поверьте, я от всего сердца желаю Вам успеха.

До свидания и, надеюсь, скорого.

155

Живерни,

[21 июня 1886 г.]

Дорогой господин Дюран,

Уже давно г-н Труагро, мой торговец красками, требует, чтобы я оплатил его счет за 1885 год. Обычно эти счета оплачивал Ваш отец, и, предполагая, что он скоро вернется, я попросил г-на Труагро немного подождать, но время идет. Короче говоря, я прошу Вас как можно скорее сообщить мне, в состоянии ли Вы оплатить этот счет; прошу Вас также прислать мне сальдо моего счета — последнее было за июль 1884 г. Вообще его следовало бы присылать мне гораздо регулярнее, а то я уже давно и безуспешно прошу о нем. Итак, рассчитываю на Вас.

Вчера получил письмо от Вашего отца. Передайте ему, что лично у меня дела налаживаются, что благодаря выставке у Пти я сумел заключить весьма удачные сделки, как с самим Пти, так и с рядом любителей, и что это пойдет лишь на пользу как Вам в Париже, так и Вашему отцу за океаном.

156

Живерни,

22 июня 1886 г.

Дорогой господин Дюран,

Только что получил Ваше письмо; оно разминулось с моим. Благодарю за присланные Вами 500 фр., но я немедленно их раздам, и мне ничего не останется. Рассчитываю поэтому, что Вы сможете прислать мне еще столько же. Я пересмотрел свои полотна, но безуспешно — среди них нет таких, которые можно было бы закончить и превратить в нечто стоящее; в них, разумеется, есть кое-что интересное, но для любителя они слишком незавершенны. Но неужели Вам нужно столько картин для Америки? Да ведь у Вас и так их уйма. Конечно, Вы их ловко прячете — их нигде не увидишь, что, по-моему, является ошибкой: зачем писать картины, если публика их не видит?

Это не означает, что я отказываюсь Вам их дать — будь они у меня, я бы обязательно это сделал; но я не возражал бы против того, чтобы Вы их показали. У Вас сейчас на уме одна Америка, а тем временем нас забывают здесь: ведь по мере того как Вы получаете новые картины, они у Вас немедленно исчезают. Возьмите, к примеру, мои итальянские картины, занимающие особое место в моем творчестве. Их никто не видел, и что с ними стало? Если Вы увезете их в Америку, они будут потеряны для меня здесь.

Конечно, у Вас свои расчеты, но я огорчен исчезновением всех моих полотен.

Искренне преданный Вам Клод Моне

Вы не написали, отправлены ли картины в Брюссель.

157

Живерни,

11 августа 1886 г.

Дорогой господин Дюран,

Вчера я был в Париже, но нам пришлось столько пробегать в поисках прислуги, что я не нашел времени зайти к Вам. Однако заняться картинами, о которых я говорил Вам, я все-таки успел. В соответствии с Вашими пожеланиями две картины будут переправлены от Пти к Дюбуру, которого я предупрежу. Они очень удачны, особенно «Большая скала в Этрета». Вы увидите и ту мою вещь, которая уже находится у Дюбура. Итак:

Осенний пейзаж на Сене 800 фр.

Ворота в Этрета 1200 фр.

Сад весной 1000 фр.

Будьте добры, сообщите, оставляете ли Вы за собой все эти три работы. У меня есть для Вас и другие, находящиеся сейчас в Гренобле; кроме того, как я Вам обещал, я собираюсь поработать для Вас, и поработать как следует, так что, надеюсь, Вы останетесь довольны. Со своей стороны, прошу Вас прислать мне деньги: вот уже много месяцев, учитывая создавшееся положение, я почти ничего не требовал, но теперь рассчитываю получить от Вас на днях приличную сумму, которая мне совершенно необходима для осуществления разных моих творческих планов и поездок. Хотелось бы получить от Вас чек на 3000 фр. Я могу на него рассчитывать, не так ли? Хотелось бы также, чтобы Вы прислали мне мое сальдо, о чем я прошу уже давным-давно. Завтра я уезжаю в Форж и вернусь в субботу. Надеюсь к тому времени получить от Вас ответ.

161

Галэ, Бель-Иль-ан-Мер

(Морбиган),

[примерно 10 сентября 1886 г.]

Дорогой господин Дюран,

Вы, наверно, удивитесь, узнав, что меня занесло сюда, тогда как вы думали, что я сейчас в Этрета и работаю полным ходом. Вернувшись из Форж-лез-О, я чувствовал себя настолько больным, что долго не решался уехать в Этрета, а затем внезапно собрался и отправился в эту поездку по Бретани. Пока еще не знаю, остановлюсь я здесь или поеду куда-нибудь дальше, но я буду держать Вас в курсе, и Вы в любом случае можете мне писать сюда на гостиницу «Франция». Если я уеду, письма мне перешлют. Получил все три картины, но не смог сделать с «Воротами в Этрета» то, что Вы просили. Вещь не поддается переделке, но, раз полотна Вас не удовлетворяют, я предпочту оставить их у себя; скоро ко мне вернутся три другие картины — посмотрите их, если хотите; они были переданы все тем же г-ном Дюбуром Потье для выставки в Гренобле. Может быть, они даже находятся у этого Потье. Посмотрите их и сообщите мне о своем решении.

Вы не передумали вновь отправляться за океан? Когда примерно Вы отплываете? Держите меня в курсе. Забыл Вам сказать, что с тремя присланными Вами картинами вышла ошибка: мне прислали полотно, которое, как я знаю, принадлежит г-же Мане, а не то (принадлежащее мне), которое я оставил у Дюбура.

162

Кервилаэн, Бель-Иль-ан-Мер

(Морбиган), 25 сентября 1886 г.

Дорогой господин Дюран,

… Я устроился в маленьком поселке в Бель-Иль. Много работаю, местность красивая, хотя очень дикая, зато море необычайно прекрасно и окружено фантастическими скалами. Кстати, местность так и называется: «Дикое море».

Рассчитываю не сидеть здесь безвылазно, а пройти по всему побережью с остановками в нескольких непохожих друг на друга местах. Вы очень обяжете меня, если немедленно пришлете мне то, о чем я прошу, потому что у меня здесь работы еще дней на 8, самое большее на 10. Погода прекрасная.

Вы ничего не пишете о картинах, которые я посылал на выставку в Гренобле и которые просил Вас востребовать у Дюбура. Если они Вам нравятся, оставьте их себе; если нет, отошлите их в Живерни вместе с рамами и не забудьте известить меня об этом.

Ренуар написал мне, но я не смогу его повидать, так как мне нельзя уехать отсюда. Думаю, что он скоро вернется в Париж.

Напишите мне и пришлите то, о чем я прошу.

163

Кервилаэн, Бель-Иль,

1 октября 1886 г.

Дорогой господин Дюран,

… Работаю, как каторжник. Сил трачу много, так как природа здесь непривычна для меня, и сначала я очень растерялся; но теперь я начал понимать этот край, и дело идет. Как только закончу здесь, переберусь в другое место, о чем немедленно Вас извещу. Еще раз благодарю.

164

Кервилаэн, Бель-Иль,

17 октября 1886 г.

Дорогой господин Дюран,

… Вот уже несколько дней как тут стоит плохая погода, которая сильно мешает мне и, вероятно, немного задержит меня. Три дня подряд бушует настоящая буря — [я] никогда в жизни не видел подобного зрелища.

Вы знаете: когда я взялся за работу, меня уже ничто не остановит; поэтому я пробую делать наброски с этого стихийного бедствия — оно великолепно, но, увы, работа подвигается с трудом, и, кроме того, чувствуешь себя ужасно неуютно. Надеюсь, что после этого шквала опять выдастся несколько таких дней, которые позволят мне довести до конца часть моих полотен. Не знаю, понравится ли всем то, что я привезу отсюда, но мне ясно одно: это побережье приводит меня в восторг.

Я не знал, что Ваши сыновья уехали. Вы, конечно, ждете их возвращения, после чего сами отправитесь за океан. Сколько у Вас, однако, мужества! А как дела в Париже? Довольны ли Вы? Много ли Вам удалось выкупить наших картин? Думаю, что да, поскольку Вы пишете, что уже покончили с их отправкой.

Удивлен тем, что мои картины еще не вернулись из Гренобля. Будьте добры, наведите справки у упаковщика Потье или у г-на Дюбура…

165

Кервилаэн, Бель-Иль,

28 октября 1886 г.

Дорогой господин Дюран,

… Не могу Вам пока еще точно сказать, когда вернусь, так как меня в последние дни сильно задержала не в меру затянувшаяся непогода. Тем не менее я работаю, сколько могу, и радуюсь, что приехал сюда, хотя это Вас как будто тревожит. Я в восторге от этого мрачного края, и прежде всего потому, что он вынуждает меня отрешиться от привычной тематики; к тому же мне — честно сознаюсь в этом — приходится насиловать себя и не щадить сил для того, чтобы передать здешние мрачные и грозные пейзажи. Напрасно я был певцом солнца, как Вы выражаетесь: не следует специализироваться на одной-единственной ноте. После пребывания здесь я решил остаться в Живерни, которое очень люблю зимой. Словом, буду держать Вас в курсе своих дел и, главное, извещу о дате возвращения. Вы, со своей стороны, тоже пишите мне. Письма, до получения новых указаний, можете адресовать сюда.

166

Кервилаэн, Бель-Иль, 9 ноября 1886 г.

Дорогой господин Дюран,

Задержался с ответом, но дело в том, что у меня только что гостил Мирбо, приехавший сюда на несколько дней, и у меня оставалось несколько меньше досуга, чем обычно.

Вы просите отправить Вам то, что я закончил; ничего законченного у меня нет, и Вы знаете, что по-настоящему судить о своих произведениях я могу лишь после того, как хорошенько пересмотрю их дома, а перед тем как положить последние мазки на полотна, мне всегда нужно немножко отдохнуть.

Работаю я по-прежнему много, но, к несчастью, погода часто портится, для некоторых мотивов мне трудно вторично найти нужный эффект, и по возвращении в Живерни у меня будет немало дела.

Вернуться смогу только на первой неделе декабря, тем более что я обещал Мирбо провести несколько дней у него в Нуармутье; но прежде всего я должен довести здесь до конца или почти до конца свои полотна.

Надеюсь все же, что Вы не уедете до моего возвращения; но в любом случае можете быть уверены, что я доставлю картины на улицу де ла Пе, как только закончу их в Живерни…

Итак, будьте добры написать мне, должен ли я надеяться на Вас, как и когда я могу получить эти деньги; Вы ведь знаете, что во время Вашей последней поездки с этим обстояло плохо. Поэтому я и хочу, чтобы Вы откровенно сказали мне, могу ли я рассчитывать на Вас, вне зависимости от того, дома Вы или в отлучке. Мне обязательно нужно иметь ясность на этот счет до Вашего отъезда, потому что я не желаю вторично переживать прошлогодние разочарования. Но, повторяю, я думаю, что, вернувшись, еще застану Вас в Париже.

Итак, жду ответа, но на всякий случай желаю удачи.

167

Живерни,

8 декабря 1886 г.

Дорогой господин Дюран,

Получил Ваше письмо. Договорились: жду Вас в воскресенье. Успокойтесь, в мои намерения вовсе не входит продавать свои лучшие картины до Вашего приезда; я хочу только оставить за собой часть их на будущее и для выставок.

У меня действительно около 40 полотен, но [из] них всего 5–6 сносных. Мирбо слишком снисходителен; я один знаю, что у меня хорошо и что плохо. Словом, если у меня найдется полдюжины удачных вещей, то 3 из них пойдут Вам, а 3 мне. Это максимум того, что я могу Вам дать, но мы, конечно, столкуемся…

169

Живерни,

25 февраля 1887 г.

Дорогой господин Дюран,

Вот письмо, которое я получил от своего торговца красками; мне Вы велели подождать, но его я не могу заставлять ждать до бесконечности.

Что до меня, то хоть Вы и уверяете, что не бросите меня, практически получилось именно так.

Заметьте: я не требую, чтобы Вы покупали у меня картины, а лишь прошу откровенно сказать, на что я могу рассчитывать и в отношении себя, и в отношении Труагро. Напишите в двух словах, в состоянии ли Вы сейчас что-нибудь купить и найти для меня немного денег.

Ответьте сразу же и откровенно. Если — нет, я не рассержусь, но я хочу полной ясности.

170

Живерни,

27 февраля 1887 г.

Дорогой господин Дюран,

Мой счет у г-на Труагро, улица Лаваль, 35, составляет 1969 фр. Будьте любезны как можно скорее повидать его, за что я Вам заранее признателен. Для себя лично я даже не знаю, о чем просить: это зависит, прежде всего, от Вас. С самого возвращения сюда я никому ничего не продал, предпочитая дождаться своей выставки у Пти, чтобы остаться хозяином положения, и сейчас я, естественно, нахожусь в довольно стесненных обстоятельствах. Итак, подумайте, сколько Вы можете мне дать.

В Париже буду в среду вечером. Устроит ли Вас, если я буду ждать Вас в четверг утром в гостинице, от 8 до 9? Я привезу несколько полотен, и мы договоримся. Очень рад тому, что Вы сообщили мне относительно улицы де ла Пе. В самом деле помещение там было Вам ни к чему, и я надеюсь, что теперь Вы сможете уехать в Нью-Йорк, так как, судя по тому, что Вы мне говорили, дела Вам удается делать лишь в тех краях.

До скорого свидания!

Искренне Ваш Клод Моне

Напишите записку мне в гостиницу, должен ли я ждать Вас там утром в четверг. Я рассчитываю привезти Вам 4–5 полотен, одно из которых заканчиваю, и, может быть, «Аллею с маками», которую Вы так хотите получить. Это составит около 5000 фр. Словом, поговорим в четверг.

171

Живерни,

13 мая 1887 г.

Дорогой господин Дюран,

Я тоже несколько задержался с ответом, но в последние дни я, во‑первых, с головой ушел в работу, а во‑вторых, у меня отняло много времени открытие выставки у Пти. Я очень признателен за то, что Вы мне написали, но совершенно убит тем, что Вы сообщаете: хотя я никогда не был сторонником Вашей американской затеи, я все-таки надеялся, особенно после Ваших прошлогодних успехов, что на этот раз Вы будете вознаграждены за столько усилий и расходов.

Убежден, что Вам лучше было остаться здесь, где Вы вполне заслужили право на успех. Как раз в этом году обстановка становится все более благоприятной для нас. Почти все мы представлены на Международной выставке, где покупатели принимают нас решительно лучше, нежели раньше. Вот факт, который ярче, чем все мои рассуждения, характеризует сложившуюся ситуацию: фирма Буссо имеет теперь картины Дега и Моне, а скоро начнет торговать и вещами Сислея и Ренуара. Я довольно благосклонно встречен публикой: первые картины, купленные у меня Буссо, были немедленно им перепроданы. Короче говоря, дела идут неплохо, что и заставляет меня сожалеть о Вашем отсутствии, особенно если Вам не удастся сделать в Америке то, на что Вы надеялись.

Признаюсь, я был удивлен и даже расстроен Вашим молчанием; если бы Буссо не заплатили мне вперед и не открылась выставка у Пти, я, несомненно, оказался бы в очень трудном положении, но теперь Вы можете не беспокоиться обо мне. Постарайтесь вернуться к нам поскорее и полностью удовлетворенным. А главное напишите мне: я буду так рад узнать, что Вы преуспеваете.

Привет Вашему сыну.

Искренне преданный Вам Клод Моне

Ренуар сделал из своих «Купальщиц» великолепную картину, понятую не всеми, но многими. Большой успех имеют старые работы Сислея, а я распродал почти все свои полотна. Уистлер также выставился вместе с нами, показав ряд очень красивых вещей.

172

Замок Jla Пинед,

около Антиба, [апрель 1888 г.]

Дорогой господин Дюран,

Получил Ваше письмо и спешу ответить, чтобы мое послание пришло до Вашего отъезда.

Восхищаюсь Вашим упорством и счастлив узнать, что Вы довольны; Ваш успех вполне заслужен. Очень жалею, что меня не было в Париже и я не мог поговорить с Вами, но, раз Вы собираетесь в мае вернуться, мы непременно увидимся.

Вы просите оставить за Вами мои новые работы. Вы знаете, что я всегда рад возобновить деловые отношения с Вами, хотя мне и больно видеть, как все уплывает в Америку. Словом, я к Вашим услугам и, когда надумаю вернуться, предупрежу об этом Вашего сына, хоть мы с ним и не нашли общего языка, когда он, перед моим отъездом, выразил желание приехать ко мне в Живерни и купить там у меня несколько полотен.

Должен Вас, кроме того, предупредить, что уже обещал кое-кому показать свои картины. Я решил предупредить всех одновременно, и за тем, кто приедет первым, останется право выбора. Могу лишь пожелать, чтобы им оказался г-н Шарль — я буду этому искренне рад.

Что касается выставки, то я никому не сказал ни слова относительно улицы Сез, следовательно, до своего возвращения ничего не могу сказать и Вам.

Работаю я много и уже вернулся бы домой, не помешай мне погода, которая испортилась; кроме того, чем дальше я двигаюсь, тем больше я недоволен собой. Думаю, тем не менее, что привезу неплохие вещи. Числа 15–20-го буду в Живерни. Я уже три месяца в отлучке, и мне не терпится вернуться к своим, к домашнему очагу и привычному укладу жизни. Дома у меня все в порядке…

Спасибо за то, что вспомнили и написали. Желаю всяческих успехов как в Париже, так и в чужих краях.

173

Живерни,

6 мая 1888 г.

Дорогой господин Дюран,

Больше всего на свете я люблю откровенность и полную ясность. Я не писал Вам и не предлагал свои картины, это Ваш отец г-н Дюран написал мне о своем желании возобновить со мной деловые отношения, предложил мне выставиться у него на любых назначенных мною условиях и попросил меня предупредить Вас о моем возвращении, чтобы Вы с ним могли первыми посмотреть мои картины. С той же самой целью написали мне и Вы сами. Я постарался зайти к Вам сразу же после приезда, но с удивлением констатировал, что Вы делаете вид, будто не помните, о чем мне писали. Я пишу Вам не как проситель, а для того, чтобы Вы поняли, что эти уловки не ввели меня в заблуждение. Вы уже один раз, перед моим отъездом, прибегли к этому способу, и я убедился тогда, что Вы приехали ко мне из чистого любопытства и движимый желанием увидеть меня в затруднительном положении. По вышеизложенным причинам, а также по ряду других, предупреждаю Вас, что я устраняюсь от всякого участия в предполагаемой выставке на улице Лаффитт.

Я с радостью возобновил бы деловые отношения с Вами, но для этого необходимо первое их условие — полная откровенность.

Примите мой самый искренний привет.

Клод Моне

Вы пишете мне, что аренда помещения будет стоить 5000 фр., а от Ренуара я узнал, что г-ну Ван Берсу вы платите только 4000 фр.

175

Живерни,

29 июля 1888 г.

Дорогой господин Дюран,

Извините за то, что я заставил Вас так долго дожидаться картин, которые Вы у меня просили. Я задержался в Лондоне дольше, чем рассчитывал, но теперь собираюсь работать на Вас до тех пор, пока все не кончу, и надеюсь, что ждать Вам придется немного. Рад буду узнать, что Вы повидались с гг. Буссо и договорились о совместных действиях.

177

Живерни,

24 сентября 1888 г.

Дорогой господин Дюран,

Мне трудно ответить на Ваше последнее письмо, так как я очень хочу сделать Вам приятное и вновь начать продавать Вам свои картины, но, конечно, не в убыток себе. Вам отлично известно, что, приехав в Париж, я сделал все возможное, чтобы выговорить у гг. Буссо и Валадона специальные условия для Вас ввиду давности наших отношений и всего, что Вы сделали для меня. Во время нашей последней встречи Вы согласились на эти условия, попросив меня закончить 8 картин, которые Вы отобрали из числа моих работ. Больше я сделать ничего не могу, и Вы должны обратиться непосредственно к гг. Буссо и Валадону.

Вы сожалеете, что я принял на себя эти обязательства, но подумайте сами, дорогой господин Дюран, что сталось бы со мной за эти четыре года без г-на Пти, в первую очередь, и без фирмы Гупиль? Нет, сожалеть следует о другом — о том, что обстоятельства лишили Вас возможности продолжать покупку картин. Словом, поговорите с этими господами, если Вы склонны принять вышеупомянутые условия, от которых проигрываю один я. Думаю, что так будет выгоднее для всех.

Жду Вашего ответа, так как мне скоро могут потребоваться картины, которые Вы отобрали. Надеюсь, Вы полностью оправились от болезни?

178

Фресслин [Креза],

1 мая 1889 г.

Дорогой господин Дюран,

Вот уже два месяца, как я схоронил себя в этой глуши и не знаю даже, в Париже ли Вы, но думаю, что да, и поэтому на всякий случай посылаю Вам письмецо. Хочу попросить Вас об одной услуге. Я уже обратился с той же самой просьбой к Фору, но он, к моему удивлению, ответил мне очень вежливым отказом. Вот я и подумал, что у Вас мне повезет больше.

Речь идет о выставке, которую я согласился устроить у Пти. Из живописцев буду представлен только я, из скульпторов — Роден. Это дело серьезное — выставка длительностью в три месяца и проходящая одновременно с Всемирной выставкой, на глазах у наехавших в Париж иностранцев. Итак, мне нужно известное число картин, поскольку я хочу выборочно показать и то, что я сделал раньше, и новые вещи, которые привезу отсюда. Поэтому прошу Вашего содействия. Выставка имеет шансы на успех и будет для Вас удобным случаем кое-что продать. Я прошу Вас о большой услуге и надеюсь, Вы мне не откажете. Ответьте, пожалуйста, как можно скорее, потому что по возвращении у меня почти не будет времени и я должен уже здесь решить часть организационных вопросов.

С наилучшими пожеланиями преданный Вам Клод Моне

P. S. Нет нужды говорить Вам, что вышеназванная выставка будет подготовлена очень тщательно и что Мирбо пишет предисловие к каталогу, рассчитанное прежде всего на иностранного зрителя. Словом, выставка — это очень неплохо и для Вас, и для меня.

179

Живерни,

23 мая 1889 г.

Дорогой господин Дюран,

Я вернулся и получил от Вас сразу два письма, но должен признаться, что меня глубоко огорчил Ваш отказ. Я понимаю Ваши доводы и считаюсь с ними, но, учитывая старинную нашу дружбу и давние отношения, отнюдь не рассчитывал на категорический отказ.

Если оставить в стороне г-на Пти, Вы отказываете мне, и это тем более прискорбно, что сейчас я как раз освободился от каких бы то ни было обязательств, хоть и не написал Вам об этом, так как не желал, чтобы Вы подумали, будто я веду речь об этом с целью убедить Вас одолжить мне несколько картин.

Надеюсь все-таки, что Вы пересмотрите свое решение, и если даже не пожелаете послать на выставку большое количество полотен, то по крайней мере одолжите мне несколько картин, необходимых для того, чтобы выставка была достаточно полной. Этим Вы окажете услугу только мне, и я Вам буду очень признателен. Вы напишете, не так ли, поскольку зайти к Вам мне не удастся — настолько я занят и поглощен делами.

180

Живерни,

11 июня 1889 г.

Дорогой господин Дюран,

Все собираюсь Вам написать, но дел столько, что никак не выберу время сесть за стол, а уж съездить к Вам — и подавно.

Трудно передать, как поражен я был Вашим отказом, особенно после моего последнего письма. Вы вечно рассуждаете о взаимопонимании и добрых отношениях, а сами отказываетесь ссудить мне несколько картин, да еще тогда, когда речь идет о деле, которое может принести столько пользы и мне, и Вам. Мне помогли все, даже Фор, даже гг. Буссо и Валадон, сначала ответившие отказом, и только Вы предпочли остаться в стороне.

Не буду Вас уговаривать: раз Вы отказываете, значит, у Вас есть на то причины, но каковы бы они ни были, Вы причиняете вред одному мне. Говорю Вам это прямо, потому что от Вас мне особенно странно и больно видеть такое отношение к себе, и позвольте уж сказать прямо, что, на мой взгляд, Ваше решение — ошибка со всех точек зрения.

181

Живерни,

8 февраля 1890 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Спешу подтвердить получение 200 франков, посланных мне Вами 6-го числа от имени Вашего отца на подписку для покупки «Олимпии» Мане.

183

Живерни,

27 октября 1890 г.

Дорогой господин Дюран,

Извещаю Вас, что в среду или четверг привезу Вам Ваши картины: мне осталось закончить еще одну или две, и я сразу же приеду. Но я буду вынужден попросить у Вас порядочную сумму, так как мне предстоит либо купить дом, где я живу, либо уехать из Живерни, что было бы крайне нежелательно, так как я уверен, что нигде не найду ни такого удобного жилья, ни такой красивой местности.

О дне и часе приезда предупрежу телеграммой.

185

Живерни,

5 декабря 1890 г.

Дорогой господин Дюран,

Подтверждаю получение перевода на 3000 фр., за который и благодарю.

Спасибо также за присланные журналы. Фотографии еще не пришли.

Сейчас займусь рисунками, которые Вы просите для г-на Ранбо, но, как Вам известно, в рисунке я не силен; впрочем, сделаю, что могу. Что касается очерка обо мне, который пишет Мирбо, то он на днях сказал, что ему его заказали и что он сделает его, если будет не очень занят. Я напишу Мирбо и сообщу Вам, что он ответит.

Чем скорее Вы приедете, тем лучше. Я оставил за Вами часть полотен, но все — не смог: на днях ко мне заезжал г-н Валадон, который взял много вещей, и я лишь с трудом сохранил «Стога». Впрочем, если опять пойдет снег, Вы найдете у меня кое-что недурное из нового.

Примите наилучшие мои пожелания.

186

Живерни,

14 декабря 1890 г.

Дорогой господин Дюран,

Простите, что не поблагодарил Вас за фотографии и журнал, но я с утра до вечера работаю на воздухе и поэтому совершенно забросил корреспонденцию. Мне кажется, я Вам уже писал, что наконец договорился с домовладельцем и дом теперь принадлежит мне.

Мирбо, навестивший меня позавчера, сказал, что написал Вам; как бы там ни было, Вы можете рассчитывать на его сотрудничество, и очерк обо мне он напишет. Сообщите ему, когда Вам нужен этот очерк, а я займусь рисунками, но с ними прошу Вас подождать — я слишком много должен сделать на воздухе. Погода стоит великолепная, и я хочу максимально ее использовать. Что до Ваших замыслов насчет выставки, то о них мы поговорим при первой же возможности, хотя я лично решительно против какого бы то ни было возобновления выставок прежней группы. У Вас есть картины всех наших, [что] в известном смысле заменяет постоянную выставку; этого, по-моему, довольно. Теперь гораздо выгоднее время от времени устраивать небольшую выборочную выставку последних произведений каждого из нас в отдельности; возобновлять же наши прежние выставки, на мой взгляд, и бесполезно, и, пожалуй, вредно. Таково мое мнение, и мы его подробно обсудим.

На будущей неделе думаю побывать в Париже и, конечно, зайду к Вам, но надеюсь, что Вы еще раньше навестите меня здесь — Вы увидите кое-что новое.

187

Живерни,

21 декабря 1890 г.

Дорогой господин Дюран,

Приехать в Париж, как собирался, я не смог и не знаю даже, когда смогу — все зависит от погоды. Если не потеплеет, у меня будет слишком много работы. Пишу Вам для того, чтобы сообщить, что [Вы] очень обяжете меня, прислав мне деньги до конца года. Пришлите, если можно, все, что остались мне должны; это меня очень порадует.

Когда будете писать, сообщите, получили ли Вы ответ от Мирбо и когда Вам нужны рисунки: на первый взгляд это пустяки, но они ужасно меня пугают — я не силен в графике и так поглощен тем, что сейчас делаю, что ни на что другое у меня не остается сил. Получил номер «L’Art dans les Deux Mondes» и нахожу, что репродукции Дега очень хороши. Нельзя ли сделать такую же репродукцию и с одной из моих картин? Например, очень хорошо подошел бы «Вид церкви в Верноне», принадлежащий г-ну Веверу.

Словом, смотрите сами, а пока пишите мне, потому что мы оба слишком заняты и нам сейчас не повидаться.

191

Живерни,

28 апреля 1891 г.

Дорогой господин Дюран,

Думаю, что моя телеграмма придет вовремя, и Вы еще успеете исправить ошибку в каталоге. Как я Вам и [писал], я выставляю 22 картины, в том числе серию из 15 полотен («Стога»). Надеюсь также, что мой друг Жеффруа уже вручил Вам предисловие; в любом случае, я его потороплю, так как он скоро будет у меня.

Приехать собираюсь в пятницу вечером или в субботу утром. Вы очень меня обяжете, немедленно сообщив мне, когда художники-граверы освободят зал, оставленный за мною. Очень просил бы Вас также взять картину у г-на Поля Галлимара и еще одну у г-на Ж. Клемансо, улица Клеман-Маро, 12. Сделайте это в пятницу утром. К этому числу приготовьте все рамы.

192

Живерни,

8 мая 1891 г.

Дорогой господин Дюран,

Будьте любезны, сообщите мне, как проходит моя выставка. Я почти не видел объявлений о ней в газетах, но думаю, что, несмотря на это, люди, которых интересует мое творчество, придут на нее.

Жду Вашего письма.

193

Живерни,

30 июня 1891 г.

Дорогой господин Дюран,

Завтра я отправляю на Ваш адрес шесть картин, которые купил у меня Ваш отец, когда в последний раз был здесь. Две из них еще нуждаются в доделке — это два полотна, изображающие стога. Четыре остальных оставьте у себя, а два эти пришлите мне, пожалуйста, обратно в том же ящике. Очень хотелось отправить картины сегодня, но не удалось отослать их в Вернон. Что касается того, о чем Вы писали в предыдущем письме, скажу, что я просто не могу ответить категорическим отказом продавать всем, кто приезжает ко мне — и американцам, и прочим. Главное — в том, что я не наношу ущерба Вам, и Вы можете быть в этом уверены: с любителей, которые являются ко мне в надежде приобрести мои полотна за бесценок, я часто запрашиваю еще дороже, чем Вы. Иногда, правда, я продаю некоторые эскизы подешевле, но только художникам или своим друзьям.

В отношении цен, по которым я продаю маршанам, то можете не сомневаться, что я всегда создавал Вашему отцу благоприятные условия, но я убежден, что конкуренция — самое лучшее и для меня, и особенно для Вас.

195

Живерни,

19 октября 1891 г.

Дорогой господин Дюран,

Я все время ждал Вашего приезда и надеялся Вас увидеть еще вчера. Прошу Вас принять необходимые меры и выдать мне 20 000 фр., которые понадобятся мне к 25-му, когда я должен буду заплатить за купленный мною дом. Если удастся, я сам на этой неделе приеду за деньгами, но ничего определенного сказать не могу из-за погоды: после Вашего последнего визита у меня были сплошные разочарования и неудачи с бедными моими деревьями, которыми я очень недоволен. Словом, если я не смогу приехать, то пришлю сына, или Вы, может быть, сами привезете мне эту сумму в следующее воскресенье, которое приходится как раз на 25-е; но в этом случае я должен быть совершенно уверен, что Вы не задержитесь. Короче говоря, напишите, каким образом Вы сможете мне помочь.

Я очень жалел, что Вы не приехали, тем более что третьего дня меня посетил г-н Валадон и отобрал много полотен, но Вы на этот счет не беспокойтесь. Картин у меня хватит и для Вас, и я припрятал те, на которые Вы обратили внимание и которые можно еще успешно завершить. Словом, надеюсь, что в предвидении скорого Вашего отъезда Вы выберете денек и приедете сюда.

196

Живерни,

20 октября 1891 г.

Дорогой господин Дюран,

Завтра мой сын едет в Париж и везет Вам два полотна: «Дом садовника в Антибе» и «Луга в Живерни». Это значит, что по договору на 29 000 фр., заключенному с Вашим сыном Жозефом, мне остается сдать всего два полотна: «Приток Сены» и «Острова». Несмотря на отвратительную, приводящую меня в отчаяние погоду, я не решаюсь уехать из Живерни и пользуюсь этим для того, чтобы доделать кое-какие полотна.

Я велел сыну вручить Вам мою расписку на сумму, о которой я Вас просил; будьте любезны, выдайте ему деньги, если только — как я уже писал в предыдущем письме — Вы не уверены, что сможете сами привезти их в воскресенье.

198

Живерни,

21 февраля 1892 г.

Дорогой господин Дюран,

Вы, без сомнения, думаете, что я в Руане и работаю полным ходом. Я действительно побывал там и многое начал, но вот уже неделя, как болезнь удерживает меня здесь. К счастью, я уже совсем или почти совсем оправился, однако слишком еще слаб, чтобы выходить, а тем более возвращаться в Руан и снова браться за работу: меня ведь крепко тряхнуло. То, что я начал, стоит без движения, но, несмотря на это, я готов устроить небольшую выставку «Тополей». Думаю, что Вы успеете приготовить нужные рамы; для тех же картин, которые я привезу с собой, рамы у меня будут. В случае, если я уеду отсюда прямо в Руан, будьте добры написать мне, нельзя ли развесить картины в воскресенье утром; если нет, я приму меры, чтобы побывать в Париже в субботу. В любом случае жду от Вас несколько слов с обратной почтой…

… Надеюсь, что выставка Писсарро прошла хорошо и удовлетворила как его, так и Вас.

201

Руан,

22 марта 1892 г.

Дорогой господин Дюран,

Я вполне удовлетворен тем, что Вы рассказываете о моей выставке. Кстати, мне со всех сторон сообщают, что она произвела довольно сильное впечатление. Я по-прежнему работаю вовсю, хотя иногда останавливаюсь из-за погоды; не могу пока сказать, что получится из этих новых вещей, и тем более не знаю, когда вернусь в Живерни. Однако особенно задерживаться здесь я не склонен, потому что сейчас в Живерни весна и я хочу этим воспользоваться. Что касается сожалений, которые Вы изъявляете по поводу гг. Монтеньяка, Буссо и т. д., то Вам известно, что я изо всех сил стараюсь сохранить за Вами привилегированное положение, но не могу и не хочу выставлять людей за дверь, потому что считаю вредной и роковой для художника ошибкой решение продавать свои картины исключительно одному маршану. Кроме того, отныне я не буду продавать свои полотна заранее, потому что хочу прежде всего закончить их, и закончить не торопясь, а потом уже, выждав, как следует отбирать те, которые пойдут на продажу. Я получил много писем от людей, желающих приобрести мои первые руанские работы, и всем ответил то же, что и Вам, но Вы будете первым, кого я приглашу посмотреть эти вещи, как только вернусь. Я не могу ни обещать Вам больше, ни быть с Вами откровеннее. Вы ведь знаете, что с Вами я всегда говорю начистоту, но не продавать другим я не могу.

207

Живерни,

12 декабря 1892 г.

Дорогой господин Дюран,

Ну, разумеется, я взял себя в руки и начал писать, но, к несчастью, все еще не могу приняться за что-нибудь новое. Я уже давно пообещал сделать много полотен и хочу, прежде всего, развязаться с ними, а это дело долгое и трудное. Но в общем оно подвигается, и думаю, что через неделю отправлю все, в том числе несколько вещей, которые Вы у меня так давно просите.

После этого займусь чем-нибудь новым. Настроение у меня рабочее, и, по-моему, долгий отдых пошел мне на пользу.

Не беспокойтесь — Вы всегда будете первый иметь право выбора.

До скорого свидания.

Искренне преданный Вам

Клод Моне

P. S. Писсарро пишет, что я могу получить с него 7000 фр. в счет того, что я дал ему взаймы. Буду очень рад получить эти деньги дней через 8–10.

210

Руан,

30 марта 1893 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

… Работаю очень много, но ни о чем, кроме собора, думать не могу. Это гигантская работа.

Пишу наскоро. Шлю Вам искреннюю благодарность и самые наилучшие пожелания.

211

Живерни,

20 февраля 1894 г.

Дорогой господин Дюран,

Ваш сын, должно быть, уже рассказал Вам, что застал меня в несколько подавленном состоянии. Да, я настолько подавлен, что готов отказаться от мысли выставить «Соборы», которые мне никак не удается сделать так, как хочется. До конца недели я сообщу Вам окончательное «да» или «нет», но думаю, что скорее «нет». Время идет, а я топчусь на месте.

213

Живерни,

12 апреля 1894 г.

Дорогой господин Дюран,

Сейчас я много работаю, почему и задержался с ответом на Ваше письмо. Пользуюсь скверной погодой, чтобы ответить на несколько залежавшихся у меня писем.

Мне хотелось попросить Вас немного отсрочить мою выставку: например, назначить открытие лишь на 15 мая, сразу после Троицы; но больше всего меня беспокоит выставка Кайботта — его брат пишет, что она открывается в конце мая. Как быть? Ведь я почти не надеюсь, что успею подготовиться раньше. Мне теперь все дается с таким трудом, и работаю я так медленно!

Словом, напишите мне, что, по-Вашему, можно сделать, так как мне на выставку нужно две недели.

214

Живерни,

20 апреля 1894 г.

Дорогой господин Дюран,

Мне страшно не везет в смысле погоды: у меня в работе было несколько полотен, дело спорилось, но вот уже целую неделю я сижу сложа руки. Природа меняется сейчас с такой быстротой, что просто отчаяние берет. Из-за этого я даже не рискую взяться за соборы. Собираюсь приехать в Париж на будущей неделе, зайду к Вам, и мы решим, как быть.

Итак, до скорого свидания, и примите мой горячий привет.

215

Живерни,

26 апреля 1894 г.

Дорогой господин Дюран,

Вопреки ожиданиям, я не смог побывать на этой неделе в Париже. По-прежнему стараюсь воспользоваться краткими периодами хорошей погоды, чтобы поработать над несколькими весенними пейзажами, которые теперь, когда распустилась листва, мне пришлось начать сызнова. Надеюсь все-таки закончить многие из них.

Когда приеду — не знаю, хотя приехать надо: я должен подыскать недостающие рамы. Но так как мне очень хочется Вас видеть, не могли бы Вы навестить меня в воскресенье — мы все решим насчет моей выставки, и Вы отберете себе два «Собора», которые я наверняка закончу; а тогда я смогу предоставить выбирать всем остальным, и с трудностями будет покончено. И, наконец, поскольку у нас с Вами намечается немало дел, я буду Вам очень признателен, если Вы дадите мне авансом пять тысяч франков, в которых я нуждаюсь. Вы окажете мне услугу, если в воскресенье привезете с собой эту сумму. Итак, до скорого свидания? Жду ответа с обратной почтой.

216

Живерни,

2 мая 1894 г.

Дорогой господин Дюран,

Только что получил письмо от г-на Валадона, который сообщает, что приедет в воскресенье. Мне неизвестны его намерения относительно «Соборов», но думаю, узнав, что Вас отпугнула цена, он тоже не решится выбрать полотна. Тем не менее я обязан написать об этом тем, кто выразил желание приобрести эти вещи. Я хочу как можно скорее покончить с этим вопросом. Раз ни один маршан не хочет приобрести всю серию, я больше не боюсь, что полотна попадут в разные руки, и отложу свою выставку, чтобы иметь возможность спокойно работать.

Сообщу Вам, как обстоят дела, когда повидаюсь со всеми. Предупредить же Вас я счел необходимым для того, чтобы не получилось недоразумения в случае, если кто-нибудь из покупателей решит выбрать какой-нибудь из «Соборов», который Вам понравился.

217

Живерни,

7 мая 1894 г.

Дорогой господин Дюран,

Я еще не видел г-на Валадона, который, находясь в Лондоне, сообщил мне, что приедет сюда завтра, во вторник, но в целом я уже принял решение и категорически отказываюсь от выставки в текущем году. Очень сожалею, что так долго поддерживал в Вас надежду на это, но сейчас выставка потеряла всякий смысл. К тому же я с головой ушел в работу, у меня начато или задумано много вещей, и я предпочитаю не отрываться. Так будет спокойнее. Если мне предложат продать «Соборы», я уступлю их только за ту цену, какую запросил с Вас, но с условием, что картины на определенный срок останутся во Франции, чтобы в нужный момент их можно было выставить. Думаю, что Вы поймете меня.

218

Живерни,

21 мая 1894 г.

Дорогой господин Дюран,

Я чувствую, Вы сердитесь на меня за отказ от выставки и особенно за то, что я сообщил Вам об этом так неожиданно. Хочу надеяться, что ошибся и что Вы не ставите мне в вину высокую цену, которую я запросил за «Соборы». Я считал своим долгом показать их Вам целиком и оставить за Вами право выбирать первым, раньше даже, чем выберу [я] сам (потому что я, конечно, выбрал не самые скверные). Уверен, что мы лучше поняли бы друг друга, если бы во время Вашего визита имели возможность поговорить наедине.

Я повидался еще не со всеми, но, когда встречусь с остальными, мы снова обсудим этот щекотливый вопрос. Вот как я, кстати, собираюсь поступить: я припрячу несколько «Соборов» из числа тех, которые считаю наиболее значительными и не намерен сейчас продавать, разве что за очень большие деньги. Это позволит мне продать остальные подешевле. Думаю, что это — наилучшее решение, которое мне следовало принять гораздо раньше. Я очень доволен, что отложил выставку; я устрою ее в октябре или ноябре. Сейчас с головой ушел в работу, поэтому с тем, что успею сделать за этот срок, получится более разнообразная и полная выставка; к тому же, несмотря на трудности, связанные с крайне неустойчивой погодой, я не хочу отрываться.

Буду рад получить от Вас письмо, подтверждающее, что Вы на меня не сердитесь.

219

Живерни,

27 мая 1894 г.

Дорогой господин Дюран,

Благодарю за доброе письмо и поздравляю с приятным событием, о котором Вы сообщаете.

Собираюсь приехать в Париж, чтобы помочь Ренуару и Марсиалю Кайботту развесить картины. Хотел бы поэтому знать, успею ли я посмотреть выставку Мане, если приеду 31-го, в четверг. Будьте любезны, напишите мне словечко на этот счет.

220

Живерни,

12 сентября 1894 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Очень обрадован тем, что Вы написали мне сегодня утром, и жду ответа от Вашего отца.

Сегодня утром ко мне снова приехал г-н Валадон, и в ответ на его просьбу предложить такие условия, которые он мог бы передать Вам, равно как и господину Монтеньяку, я обязался уступить мои «Соборы» за 12 000 фр. вместо 15. Он поручил мне сообщить Вам, что послезавтра, в пятницу, он приедет в Париж и надеется повидать Вас, а также г-на Монтеньяка.

221

Живерни,

25 декабря 1894 г.

Дорогой господин Дюран,

Как я уже писал, я буду Вам очень обязан, если Вы, получив ответ от Вашего отца, немедленно дадите мне знать, что он решил насчет выставки моих «Соборов», которую мне хотелось бы устроить будущей весной, в конце апреля: склонен ли он сам устроить ее, как собирался в прошлом году, или я должен поискать другое помещение.

Я скоро собираюсь уехать и потому должен точно и как можно скорее знать, на что могу рассчитывать. Итак, жду от Вас письма сразу же после того, как Вы получите ответ от отца.

222

Живерни,

21 января 1895 г.

Дорогой господин Дюран,

Как я уже писал, в понедельник я уезжаю в Норвегию. Поэтому, если Вы хотите навестить меня в Живерни, поторопитесь; в противном случае не удивляйтесь, если многих моих последних работ у меня уже не окажется. Как я вам сообщал, г-н Монтеньяк кое-что отобрал для себя; г-н Валадон также написал, что приедет смотреть мои последние вещи. Я ответил ему, что он может приехать на этой неделе, но предупредил, что между нами не должно быть больше речи о «Соборах». Если Вы хотите их иметь (я говорю о «Соборах»), Вам придется отказаться от Вашего соглашения, иначе Вы рискуете приехать тогда, когда все уже выберут, что им понравится. Г-н Сеттн поручил г-ну Монтеньяку сделать выбор за него. По-моему, Вам следует поступить так: в Живерни я пробуду до следующего воскресенья; если Вы не успеете приехать сюда, отложите визит до моего возвращения. Предупредил же я Вас для того, чтобы не получилось недоразумения и Вы не могли ни в чем меня упрекнуть.

223

Сандвикен [Кристиания],

9 марта 1895 г.

Дорогой господин Дюран,

Несколько дней тому назад я написал Жеффруа, попросив его зайти к Вам и спросить от моего имени, не будет ли неудобно, если я отложу свою выставку недели на две, чтобы закончить несколько полотен, над которыми работаю. Ответа я не получил и боюсь, что мое письмо не дошло до Жеффруа. Прошу Вас поэтому ответить мне телеграммой на вышеуказанный адрес. Я живу в замечательной стране и хотел бы передать то, что вижу, но вначале я был совершенно ошеломлен, даже растерялся и ничего не мог писать. Теперь дело пошло на лад, но меня тревожит погода, и я был бы очень рад, если бы мог задержаться здесь еще немного. Итак, с нетерпением жду Вашего ответа. Узнал о смерти госпожи Мане. Это большое горе для меня и вдвойне большая потеря для ее друзей.

225

Живерни,

5 мая 1895 г.

Сударь,

Вот Вам обещанный каталог. Распорядитесь немедленно его напечатать и, если в первой корректуре надо будет что-нибудь исправить, сделайте это вместо меня.

Вчера утром я получил только 38 билетов; остальные, самое меньшее — 160, рассчитываю получить завтра.

Помимо всего прочего, постарайтесь заполучить следующие картины:

«Весну» у г-на Перри, улица Тильзит, 14;

«Стог» у г-на Галлимара;

«Льдину» у г-на Жийо, улица Мадам, 79;

2 картины, последние, присланные мной Буссо; но возьмите их не раньше вторника;

«Тюльпаны» у княгини де Полиньяк, адрес которой: улица Кортанбер, 1.

Прилагаю к настоящему письму записку для госпожи де Полиньяк: предъявителю записки выдадут картину.

Вот, по-моему, и все. Я буду на улице Лаффитт во вторник, часам к пяти.

228

Живерни,

26 ноября 1895 г.

Дорогой господин Дюран,

Присланное Вами письмо, опровергающее то, что мне рассказали, искренне обрадовало меня, и я счастлив был узнать, что между Вами и гг. Буссо и Монтеньяком не существует никакого соглашения. Вы достаточно хорошо знаете меня, чтобы представить себе, насколько я был огорчен этими сведениями, которые — должен Вас заверить — исходили не от Ваших коллег, а от лиц, никак не заинтересованных в том, чтобы говорить о Вас дурное. Если эти лица были введены в заблуждение — тем лучше, и мне особенно приятно, что я обманулся и получил неверные сведения. Буду очень рад, если Вы посетите меня и мы сможем поговорить: это лучший способ все выяснить, но, так как я не люблю секретов, должен Вас предупредить, что в субботу, как я Вам и писал, г-н Сеттн известил меня о своем предстоящем в воскресенье визите. Он действительно приехал и снова сделал мне прежние предложения, но на таких выгодных условиях, что я не мог отказать, тем более что, по словам г-на Сеттна, он в понедельник возвращался в Англию, и решать надо было немедленно. Впрочем, дело идет лишь об определенной части «Соборов» (о десяти).

Предупредите меня за день о Вашем приезде, и, как я уже писал в предыдущем письме, Вы, как и в былые дни, убедитесь, что я всегда готов договориться с Вами к нашей обоюдной выгоде. Говорю с Вами вполне откровенно, так как хочу, чтобы Вы полностью были в курсе дела. Постарайтесь приехать на этой неделе, так как я со дня на день ожидаю визита лиц, которые, как мне сообщили, жаждут купить у меня «Соборы».

Итак, жду Вашего письма.

230

Живерни,

17 ноября 1896 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Я, в самом деле, очень давно не получал от Вас писем и, честное слово, уже подумывал, что всякие деловые отношения между нами кончены. Но если, как наконец выяснилось, я ошибся — тем лучше: мне ведь не в чем упрекнуть себя по отношению к Вам.

В Париже я не был уже несколько месяцев и безвыездно сидел в Живерни, где работал, но не так, как хотелось бы, из-за надолго затянувшейся отвратительной погоды. Поэтому все или почти все, что я начал, мне придется кончать в будущем году. Вскоре я собираюсь уехать на море, чтобы завершить серию начатых в прошлом году полотен, которые очень интересуют меня и которыми я, в общем, доволен. Вот Вы и в курсе моих дел. Что касается Вашей просьбы, то я ничего не имею против, и Вы можете послать в Стокгольм все, что Вам угодно, поскольку я лично в этом никак не заинтересован. А моих работ, которые туда можно послать, у Вас достаточно.

Состояние нашей больной не ухудшилось, но ей по-прежнему очень плохо, и это сильно омрачает нашу жизнь. К счастью, за исключением нее, все остальные у меня здоровы.

231

Живерни,

23 ноября 1896 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Не смог сразу же ответить на Ваше письмо, так как пишу сейчас цветы, поглощающие все мое время; к тому же весьма затрудняюсь ответить Вам насчет картины «Льдины», которую Вы просите, поскольку я решил оставить ее себе и уже отказал в аналогичной просьбе многим лицам. Если уж я решусь ее продать, то лишь за очень хорошую цену. Итак, посоветуйтесь с Вашим клиентом и сообщите мне, какую цену Вы можете дать, — это ведь ни Вас, ни меня ни к чему не обязывает. Скажу больше: о Вашем предложении я должен сообщить одному своему клиенту, которому обещал, что уж если надумаю расстаться с этой картиной, то раньше чем продать ее, извещу его. А я привык держать слово.

Что касается планов относительно выставки, то сейчас я не хочу о ней думать и считаю, что лучше всего выставками не злоупотреблять. Позже, через год-другой, посмотрим, а в этом году — ни в коем случае. У меня много творческих замыслов, и, когда я примусь за их осуществление, у меня будет время подумать, как справиться с затруднениями, которые неизбежно возникнут.

Вы чрезвычайно обяжете меня, если дадите знать, не изменились ли Ваши намерения относительно «Льдин», чтобы я мог позондировать почву у лица, которому обещал не продавать картину, не предупредив его. Но, как я уже изложил выше, продавать ее я не склонен, и побудить меня сделать это может лишь очень выгодное предложение. Что касается того, чтобы написать другие такие же полотна, то это вполне возможно, во‑первых, потому, что наступает зима, а во‑вторых, потому, что я собираюсь как можно раньше уехать к морю.

232

Живерни,

30 декабря 1896 г.

Дорогой господин Дюран,

Я как раз собирался написать Вам и попросить у Вас одну справку насчет стокгольмской выставки, потому что принц Евгений, с которым я познакомился в Кристиании и который патронирует эту выставку, прислал мне письмо, и я, может быть, лично пошлю на нее что-нибудь вдобавок к тому, что послали Вы. Поэтому я хочу знать, какие картины Вы туда отобрали и когда их отправляете.

Хотел также осведомиться у Вас, какую картину приобрел Берлинский музей.

Что касается «Льдин», то я немедленно подумаю, нельзя ли что-нибудь предпринять, но боюсь, что, как мне ни хочется всем угодить, эта история причинит мне неприятности и кто-то так или иначе останется недоволен. Вот я и спрашиваю себя: а может быть, мне лучше совсем не пускать эту картину в продажу. Во всяком случае, постараюсь как можно скорее ответить Вам, но, если эта сделка вообще осуществима, заранее говорю, что продам картину не дешевле, чем за 12 000 фр., что позволит Вам перепродать ее тысяч за 14–15. Цена, конечно, немалая, но если Вашему клиенту действительно так нравится картина, он заплатит. Впрочем, это зависит от того, к чему приведут предпринятые мной шаги.

Погода приводит меня в полное отчаяние: здесь ни намека на снег, и, следовательно, я не могу писать зимние мотивы. Поэтому в первых числах января собираюсь уехать в Пурвиль.

Привет всем Вашим.

Преданный Вам Клод Моне

P. S. Надеюсь, Вы не откажете в любезности прислать мне сведения, о которых я прошу.

233

Живерни,

17 января 1897 г.

Дорогой господин Дюран,

Сообщаю Вам, что завтра уезжаю в Пурвиль, где собираюсь пробыть два-три месяца; итак, если захотите мне написать, адресуйте письма так: Пурвиль, через Офранвиль, Нижняя Сена. Кроме того, был бы очень рад получить окончательный ответ насчет «Льдин». Надеюсь, Вы сразу же уведомите меня, как только Вам напишут.

Теперь хочу спросить, посылаете ли Вы наши или какие-нибудь другие картины на выставку в Венецию. Директор ее бомбардирует меня письмами, и я обещал ему что-нибудь туда отправить, но так и не смог этим заняться, а завтра уже надо уезжать. Был бы очень рад, если бы Вы взяли дело на себя: отправьте туда две картины из Ваших, а я это компенсирую Вам тем, что дам картины для Стокгольма. Если согласны, срочно напишите в Пурвиль, а я вышлю Вам полотна и предупрежу мэра Венеции.

234

Живерни,

20 января 1897 г.

Дорогой господин Дюран,

В ответ на Ваше письмо от 18-го я послал Вам в отдельном конверте все бумаги, касающиеся Венецианской выставки; два бланка для списков уже подписаны мною, Вам остается лишь заполнить их. Списки эти надо отправить немедленно, так как я уже запаздываю. Выберите картины, предпочтительно недавние, или одну недавнюю и одну более старую, как сочтете нужным. Я немедленно уведомил мэра Венеции, что поручил Вам выполнить все формальности; итак, все улажено, и я благодарю Вас за Вашу обязательность.

Пока дать определенный ответ насчет «Льдин» не могу — у меня попросили несколько дней на размышление; как только все выяснится, напишу.

235

Пурвиль,

[начало февраля 1897 г.]

Дорогой господин Дюран,

Г-н Легран, конечно, сообщил Вам, что дело Герена решено в нашу пользу; я хотел сообщить Вам об этом раньше, но поспешил уехать, чтобы вновь приняться за работу, а попав сюда, уже не имел ни одной минуты свободной.

Я очень обрадован результатами распродажи Вевер, да и Вы тоже должны быть довольны: они несомненно подхлестнут любителей.

Я работаю с увлечением и подъемом, но недоволен погодой: до сих пор только и делаю, что мокну под дождем.

А для кого Вы выкупили — для себя или для клиентов? Буду очень рад узнать это, а также и другое — кто мог купить «Мост в Аржантее» за такие деньги? Будьте любезны, напишите, если найдется свободная минута.

С наилучшими пожеланиями

искренне преданный Вам

Клод Моне

Купил ли что-нибудь г-н Депо?

237

Живерни,

11 мая 1897 г.

Дорогой господин Дюран,

Из Вашего письма я заключил, что, как и следовало опасаться в такой момент, распродажа Обри не дала ожидаемых результатов. Счастлив знать, что мои картины достались Вам; это выгодная для Вас операция, так как названные картины относятся к числу лучших моих произведений. Должен Вам, однако, признаться, что, судя по ничтожному количеству посетителей на выставке, я ожидал еще менее утешительных результатов. А сейчас жаловаться особенно не на что, если не считать того, что «Бель-Иль» пошел за 4000 фр. Спасибо, что вспомнили и написали.

239

Живерни,

14 декабря 1898 г.

Дорогой господин Дюран,

Г-н Дестре запросил меня письмом о «Соборе», который Вы недавно у меня купили, но я напрасно рылся в каталоге Вашей выставки 1895 г. и напрягал свою память: я так и не смог с полной уверенностью ответить, является ли Ваш «Собор» картиной, фигурировавшей в каталоге под № 19. Как я теперь вижу, этот каталог был по моей вине составлен так плохо, что ориентироваться в нем совершенно невозможно. Ясно одно: Ваша картина экспонировалась на выставке и, вполне возможно, фигурировала под № 19, но утверждать это с уверенностью не берусь.

240

Живерни,

17 марта 1899 г.

Дорогой господин Дюран,

Раз уж Вы обещали заняться этим делом, будьте любезны, проверьте, согласен ли Дега участвовать в распродаже в пользу детей Сислея.

Распродажа назначена на 1 мая в галерее Пти; выставка состоится 29 и 30 апреля; на ней экспонируются полотна, оставшиеся после смерти бедного Сислея, и вещи, пожертвованные его друзьями и коллегами. Думаю, что Дега будет рад содействовать этому доброму делу. Буду Вам очень признателен, если Вы как можно скорее все выясните и немедленно сообщите мне ответ Дега.

С наилучшими пожеланиями искренне преданный Вам Клод Моне

Надеюсь, у Ренуара все в порядке?

241

Живерни,

6 ноября 1899 г.

Дорогой господин Дюран,

… Посылаю Вам счет на то, что [Вы] отобрали вчера. Сумма, конечно, огромная, но я не гарантирую, что смогу — по крайней мере сейчас — уступить Вам все, что Вы отметили; однако заверяю Вас, что вещи, отмеченные Вами, не достанутся никому другому.

Из серии «Болотные кувшинки» Вы взяли 7, из которых

5 — по 6500 фр.;

1 — за 7000 фр.;

1 — за 6000 фр.

Эти 7 полотен Вы получите наверняка. Затем Вы отметили 11 видов Темзы; из них я, как мне кажется, смогу до отъезда в Лондон отдать Вам 5–6. Что до остального, я сделаю все, что в моих силах, не сомневайтесь в этом. Те вещи, которые не смогу закончить здесь, я завершу на месте, в Лондоне. Все эти полотна, как условлено, идут по 6000 фр.

Мне остается одно: покорно сносить упреки Ваших собратьев, которые взбесятся, когда узнают, что им достались одни остатки.

Мы с женой были очень рады Вашему приезду и хотим, чтобы, независимо от дел, Вы бывали у нас как можно чаще.

Искренне преданный Вам Клод Моне

Привет Ренуару. Передайте ему от нашего имени, чтобы он обязательно поехал в Дакс. Впрочем, завтра напишу ему сам.

242

Живерни,

25 ноября 1899 г.

Дорогой господин Дюран,

Хочу просить Вас об одной небольшой услуге. Г-н Пьер Сислей передаст Вам папку, где находятся одна пастель и один рисунок Ренуара, пастель Йонкинда, эскиз Фантена и одна моя старая пастель. Буду Вам очень признателен, если Вы распорядитесь поместить мою пастель под стекло, так чтобы остались поля, и в резную рамку из некрашеного дерева — это для подарка и должно выглядеть очень живо.

Все остальное приберегите для меня — я займусь этим, когда приеду в Париж. Я действительно начал несколько полотен, полагая, что холода установились надолго, но, увы, в самый разгар работы наступила оттепель, а я успел только-только начать; впрочем, не теряю надежды снова взяться за эти вещи, если опять похолодает; в этом случае дам Вам знать. Этим я, разумеется, не хочу сказать, что Вы не должны приезжать без приглашения, но было бы лучше, если бы, приехав, Вы могли посмотреть что-нибудь новенькое. Пока что я опять возьмусь за Ваши картины.

С наилучшими пожеланиями

Клод Моне

Крайне удручен тем, что Вы пишете о Ренуаре, и буду счастлив узнать, что на юге ему стало лучше.

Помимо всего перечисленного, вкладываю в папку одну пастель Сислея — ту, что слегка разорвана.

244

Живерни,

15 января 1900 г.

Дорогой господин Дюран,

Как я и телеграфировал Вам в субботу, сегодня я отправляю Вам багажом два ящика: один с 6 полотнами серии [ «Болотные кувшинки»], другой — с 2 полотнами, из которых одно относится к той же серии, а другое Вы отложите для г-на Жеффруа — он явится за ним. Цены на эти полотна, как мы и договорились во время Вашего визита, следующие: 6 — по 6500, одно — за 6000, то есть всего 45 000 фр., из которых я попрошу Вас выдать мне авансом 30 000 франков. Это — что касается наших расчетов. Что до лондонских картин, то я не знаю, смогу ли я вручить их Вам до возвращения. Окончательно отвечу через неделю, так как не хочу сдавать Вам вещи, которые меня не удовлетворяют.

Буду рад узнать, что ответил Вам Ренуар по поводу Всемирной выставки; надеюсь, он того же мнения, что и я.

Писсарро, с которым я переписываюсь, держится того же взгляда, и я, со своей стороны, уведомил г-на Роже Маркса, что лично я против всякого участия в этой выставке. В самом деле, если бы администрация серьезно хотела, чтобы мы участвовали в ней, она, прежде всего, запросила бы нас, а затем предложила бы нам настоящий зал, где мы могли бы выставить известное количество наших произведений. Раз ничего этого нет, нам, на мой взгляд, остается лишь отказаться. Надеюсь, Вы будете держать меня в курсе всего, что Вы знаете или узнаете на этот счет.

По-прежнему собираюсь в начале февраля уехать в Лондон; поэтому прошу Вас не отсылать в Америку ни одного из полотен, отправленных Вам мною. Оставьте их лучше у себя, чтобы показать этим летом.

245

Живерни,

15 января 1900 г.

Дорогой господин Дюран,

… Как я и писал вчера, мне хотелось бы знать, что ответил Вам Ренуар насчет пресловутой Выставки столетия, а также получить Ваше одобрение. Я написал Роже Марксу, который лично занимается ею, и попросил его сообщить, верны ли слухи, дошедшие до меня, причем категорически заявил, что я не потерплю, чтобы нами так распоряжались, и что решительно выступаю против всякого участия в этой выставке, поскольку слишком хорошо знаю, что из этого получится. Он ответил сегодня утром, вернее, прислал мне письмо, не отвечающее на мой вопрос, словно он не понял, о чем я ему писал. Я не сомневаюсь в его благих намерениях, но ведь первое, что он обязан был сделать, это запросить заинтересованных лиц. Поэтому мне крайне необходимо знать, как намерены поступить мои друзья и все ли мы держимся одинакового мнения; если — да, то нам остается лишь категорически высказать это мнение устроителям выставки. Мы-то ведь хорошо знаем, не так ли, что такое эти выставки, куда нас допускают скрепя сердце, а значит, и показывают плохо. Жду от Вас исчерпывающих сведений. Напишите также, послана ли моя пастель Надару, улица Анжу, 51.

246

Живерни,

22 января 1900 г.

Дорогой господин Дюран,

Сегодня мы получили известие из Америки и, в частности, узнали, что Ваш сын ездил смотреть картины Батлера, который не смог ни о чем договориться с г-ном Брэндесом, так как тот не занимается специально импрессионистской живописью. Нам очень хотелось бы, чтобы Ваш сын вступил в деловые отношения с Батлером. Мне неизвестно, что пишет сейчас Батлер, но если, как мне рассказывают, он действительно делает успехи, не могли бы Вы предложить Вашему сыну выставить несколько его полотен? Как я Вам и писал, его надо подбодрить, и если Вы немножко поможете ему там, то доставите большую радость нам с женой, тем более что возвращение его сюда зависит от того, насколько быстро он добьется успеха. Теперь Вы понимаете, как мы будем Вам признательны, если Вы поддержите его в Нью-Йорке.

Я думал обратиться прямо к Вашему сыну, но потом решил, что будет лучше попросить Вас написать, что Вы можете предпринять в этом отношении.

Извините за беспокойство, дорогой господин Дюран. Заранее благодарен.

Искренне преданный Вам

Клод Моне

Я написал г-ну Пти и, как только получу от него ответ, отправлю Вам картины, которые Вы отобрали вчера. Не забудьте повидать г-на Шерами и поставить меня в известность о результатах.

248

Лондон, отель «Савой»,

17 февраля 1900 г.

Дорогой господин Дюран,

А я-то надеялся, что больше ни слова не услышу об этой чертовой выставке! Я и без того порядком намучился, пока устроился и приступил к работе, потому что с самого моего приезда стоит отвратительная погода, а тут опять думай об этом кошмаре!

Итак, первым делом нужно узнать, что собирается нам предложить г-н Пикар. Мы не можем выглядеть словно бедные родственники или выставляться вместе с зулусами или еще какими-нибудь неграми. Сомневаюсь, чтобы Зеркальный дворец был так уж хорош. Следовательно, необходимо, чтобы Вы точно узнали, что нам предлагают — разумеется, при условии, что за нами будет оставлено право устроить свою экспозицию так, как мы сочтем нужным.

Кроме того, я должен знать точку зрения Ренуара и Писсарро.

Известите меня обо всем, и тогда я Вам отвечу, согласен я или нет. Вопрос о помещении очень важен, так как Зеркальный дворец на первый взгляд кажется мне весьма посредственным.

Несмотря на дурную погоду, я работаю не покладая рук, но до чего же это трудно из-за неустойчивой погоды! Удастся ли мне сделать то, что хочется?

С наилучшими пожеланиями

искренне преданный Вам Клод Моне

Что хорошего у Ренуара? Не знаете [ли] Вы также, сумел Ваш сын чем-нибудь помочь Батлеру или нет?

250

Живерни,

19 апреля 1900 г.

Дорогой господин Дюран,

Сегодня утром отправил Вам багажом одиннадцать картин из тех, что Вы отобрали, то есть целый ящик; ключ от него высылаю Вам почтой:

5 полотен с видами Норвегии; 3 полотна с видами окрестностей Дьеппа; 1 — «Луг в Живерни».

Отправил Вам также посылку с 2 видами Сены из серии «Сена утром».

Мне остается представить Вам шесть полотен, которые еще не подписаны. Постараюсь сдать их Вам при первой же возможности.

Надеюсь получить от Вас письмо насчет того, что Вы видели и узнали с г-ном Бернгеймом на выставке, и буду рад, если Вы напишете мне как можно скорее.

253

Живерни,

21 августа 1900 г.

Дорогой господин Дюран,

Простите, что так долго не давал о себе знать и не приглашал Вас приехать, как обещал. Дело в том, что, несмотря на хорошую погоду, лето оказалось для меня не слишком удачным. Правда, работал я много, но, так как становлюсь все более медлителен и взыскателен, мне не удалось сделать то, что я хотел; к тому же со мной произошел несчастный случай, чуть не стоивший мне глаза и на целый месяц испортивший зрение, что вынудило меня отказаться от какой бы то ни было работы. Вы представляете себе, как я перепугался и переволновался; но теперь все позади, и я надеюсь вскоре снова засесть за работу, чтобы наверстать упущенное.

Если выберете свободный денек, чтобы взглянуть на многочисленные мои опыты, приезжайте, когда вздумаете. Вы же знаете: Вы и все Ваши всегда для нас желанные гости…

Если погода не наладится, я, вероятно, приеду в Париж, так как с самого возвращения из Лондона не высунул отсюда носа, а мне хочется посмотреть выставку. Но в том, что приеду, — не уверен: я еще не представил Вам несколько картин, которыми сейчас и займусь.

254

Живерни,

19 октября 1900 г.

Дорогой господин Дюран,

Вы, вероятно, удивлены тем, как долго я не представляю Вам картин, и, пожалуй, даже сердитесь на меня. Очень прошу извинить меня: я работаю не жалея сил, но теперь у меня уходит чудовищно много времени на то, чтобы сделать что-нибудь приличное, да и при таком условии это получается далеко не всегда.

Я задумал серию видов Ветея, которую собирался сделать в два счета и которая отняла у меня все лето, из-за чего пришлось остановить работу над остальными вещами.

Только на будущей неделе я смогу наконец приступить к завершению своих старых произведений, тех, что Вы отобрали. Скоро я Вам их пришлю. Надеюсь, Вы, равно как и все Ваши, по-прежнему здоровы и скоро посетите нас.

255

Живерни,

17 ноября 1900 г.

Сударь,

Спешу ответить Вам, что у меня все еще находится одно из норвежских полотен («Берег фьорда»), которое я добавлю к остальным полотнам.

Оказывается, Вы задумали большую выставку. Я-то понял так, что это будет всего только серия «Пруды» с некоторым числом других полотен.

Во вторник или среду, несомненно, увидимся.

Извините за краткость.

256

Лондон, отель «Савой»,

9 февраля 1901 г.

Дорогой господин Дюран,

У меня нет полотен с водяными ирисами из серии «Пруды», кроме того, о котором Вы говорите и которое экспонировалось на моей выставке, но его я хочу сохранить. Есть, правда, еще одно, но незаконченное — я собираюсь завершить его весной, когда вернусь. Таким образом, можете быть уверены, что хоть одно такое полотно у Вас будет, и полностью располагайте тем, которое у Вас хотят купить. Думаю, что Вы подождете, пока я вернусь и дам Вам замену; Вы же теперь не сомневаетесь, что у Вас будет другое, а мне очень хочется иметь перед глазами законченную вещь в тот момент, когда я буду заканчивать нечто аналогичное. Но я всегда рад сделать Вам приятное, и если Вы настаиваете, Вам нужно только обратиться к моей жене, которую я предупрежу; со своей стороны, попрошу Вас в таком случае известить меня.

Вы, конечно, догадываетесь, что я работаю изо всех сил; настроение у меня бодрое, но это так трудно, а погода так непостоянна, что я добиваюсь своего чертовски дорогой ценой; тем не менее я не теряю бодрости и надеюсь, что мне удастся написать несколько полотен, которыми буду удовлетворен.

Я заглянул в Ганновер-галерею, но она произвела на меня не слишком отрадное впечатление; жалею, что многие художники представлены в ней отнюдь не лучшими своими полотнами. Мы, в частности, представлены там далеко не достаточно, и это очень печально. Видимо, мне придется когда-нибудь устроить тут настоящую хорошую выставку. Со мной об этом часто заговаривают, и я полагаю, что выставка принесла бы несомненную пользу, но показать на ней следует лишь очень хорошие вещи. Мне кажется, что в торговле картинами дела идут сейчас неважно, судя по ценам на распродаже Федо, которые приводятся в газетах.

Простите за краткость — сегодня мне надо написать уйму писем.

258

Живерни,

15 апреля 1901 г.

Дорогой господин Дюран,

Выберите на этой неделе денек и приезжайте взглянуть на мои лондонские этюды, если, конечно, это Вас не затруднит: так мне будет удобней, чем в воскресенье. И сообщите с обратной почтой, когда приедете.

До свидания и, надеюсь, скорого.

Искренне преданный Вам

Клод Моне

P. S. Г-н Жорж запрашивает меня, успею ли я закончить один «Пруд с кувшинками», который ему хочется отправить в Нью-Йорк, но сейчас еще не такое время, чтобы работать с натуры; отдать же Вам я могу, как уже писал, только тот «Пруд», который оставил себе, да и его отдам лишь в том случае, если Вы на этом категорически настаиваете.

260

Живерни,

19 июля 1901 г.

Дорогой господин Дюран,

Я очень виноват перед Вами, так как целую вечность не писал Вам; сезон оказался для меня не очень благоприятным, несмотря на постоянную хорошую погоду, может быть, даже слишком хорошую: я ведь не переношу жару — она выбивает меня из колеи. На улице такой зной, что в мастерской невозможно работать. Словом, год потерян.

Мечтаю о дожде и даже холодах. Вот тогда бы я смог опять взяться за дело.

Поэтому прошу Вас немного потерпеть: при первой же возможности сделаю для Вас несколько полотен, а сейчас я никуда не гожусь.

261

Живерни,

13 августа 1901 г.

Дорогой господин Дюран,

Вот уже месяц, как я опять взялся за работу, но без особенного успеха и до сих пор не смог поработать над Вашими полотнами, изображающими сад, так как большая аллея еще не такая пышная, как мне хочется. Однако этого ждать уже недолго, и я надеюсь, что в ближайшие дни приду в форму; если же нет, то, значит, я больше ни на что не годен…

262

Живерни,

24 ноября 1901 г.

Дорогой господин Дюран,

Поскольку было условлено, что стоимость трех картин, высланных в апреле, составляет 20 000 фр., нет никаких оснований к этому возвращаться — это дело решенное. Что касается последних картин, то Вы, как мне кажется, ошибаетесь: Вы пишете, что я должен представить Вам 9 картин на 47 500, в то время как по моей оценке они должны стоить 60 500. Вам нетрудно это проверить. Вы же понимаете, что теперь, когда у меня практически не осталось вещей из серии «Утро» и очень мало марин, я запрашиваю больше, чем тогда, когда они имелись у меня в большом количестве. Я отдаю Вам их по той же цене, по которой продавал их раньше Вашим коллегам, хотя тогда у меня было гораздо больше этих вещей. Кроме того, будет только справедливо, если, работая все медленнее и создавая все меньше, я тоже воспользуюсь общим повышением цен. Заранее убежден, что Вы поймете меня — Вы же знаете, что я неизменно стараюсь предоставить Вам преимущество. Я неоднократно мог продать различные свои полотна другим за более высокую цену, но не делал этого из-за Вас, и Вы достаточно знакомы со мной, чтобы не счесть меня стяжателем, не так ли?

Итак, надеюсь, что мы сойдемся, но хотел бы получить от Вас несколько строк по поводу небольшой ошибки, касающейся стоимости 9 картин.

264

Живерни,

16 февраля 1902 г.

Дорогой господин Дюран,

Завтра, в понедельник, утром я отправлю Вам ящик с тремя видами Ветея, о которых писал; посылаю их уже в рамах, поскольку они войдут в число тех, что будут выставлены у гг. Бернгеймов.

Если Вы пожелаете оставить один или два из них за собой, будьте добры написать — какие именно.

Вот названия, надписанные на обратной стороне каждого полотна:

Ветей (в пасмурную погоду); Ветей (осенним днем); Ветей (на закате).

Стоят они по 8000 фр. — по этой цене я продавал их г-ну Бернгейму, а также г-ну Валадону. Предупреждаю Вас, что они еле просохли, так как я работал над ними еще сегодня утром. О прибытии ящика сообщите господам Бернгеймам и перешлите им полотна, так как они ждут их — им пора устраивать выставку…

267

Живерни,

24 октября 1902 г.

Дорогой господин Дюран,

Утром сдал на железную дорогу оба «Собора», которые, надеюсь, дойдут до Вас в хорошем состоянии.

На следующей неделе займусь обещанным Вам «Садом» и несколькими видами Лондона…

270

Живерни,

28 февраля 1903 г.

Дорогой господин Дюран,

Получил Ваше письмо, адресованное сюда, равно как и первое, посланное в Париж, а сегодня утром пришло письмо от г-на Депо, который сообщает мне о Вашем решении и о том, что Вы намекнули ему на возможность непосредственного обмена с Вами; это меня очень удивило, так как мне-тο Вы написали, что и для Вас, и для меня лучше ничего не обещать и ничего не делать. Очень хотел бы услышать от Вас, как именно все обстоит, потому что я хотел бы заполучить обратно это полотно с индюшками, а также потому, что я согласился на предложение г-на Депо обменять его на два любых полотна, кроме видов Лондона и «Садов». Отказываться от данного слова — не в моих привычках, и мне, в общем, не хотелось бы выглядеть индюком из фарса, коль скоро речь и без того идет об индюшках. Буду рад, если Вы напишете мне об этом.

271

Живерни,

11 марта 1903 г.

Дорогой господин Дюран,

Разговоров об обмене «Индюшек» я больше не слыхал, но с меня достаточно знать, что Вы в этом вопросе ничем не связаны. Говорю это на случай, если эта история возобновится и будет иметь какие-либо последствия. Я с головой ушел в работу и впрягся в свои «Лондоны»; когда те из них, которые я хочу выставить, будут закончены, я дам Вам знать, и на этот раз Вы сможете сделать окончательный выбор.

272

Живерни,

23 марта 1903 г.

Дорогой господин Дюран,

Нет, я не в Лондоне — там я только мысленно, а сам вовсю работаю над своими полотнами, которые достаются мне нелегко. Лица, запросившего у Вас мой адрес, я не знаю, но адрес Вы ему дать можете.

Не могу Вам послать ни одного «Лондона», потому что работа, которой я сейчас занят, требует, чтобы у меня перед глазами была вся серия; кроме того, признаюсь честно: ни одно из этих полотен окончательно не завершено. Я работаю одновременно над всеми ними или над значительной частью их и еще не знаю, сколько я смогу выставить, так как то, чем я сейчас занят, — сложная штука. Сегодня я удовлетворен, а завтра мне опять ничто не нравится; но, разумеется, кое-что недурное все же есть. Кстати, не будете ли Вы любезны порыться в своих каталогах и выяснить, сколько полотен фигурировало на моей последней выставке — я имею в виду «Кувшинки». Из этого числа я и буду исходить.

273

Живерни,

10 мая 1903 г.

Дорогой господин Дюран,

Мое молчание, вероятно, наводит Вас на мысль, что я наконец удовлетворен своей работой и вскоре появлюсь у Вас вместе с полотнами. Увы, дело обстоит не так. Я выбился из сил и разочарован еще больше, чем обычно, хоть и не перестаю работать; но больше всего мне нужно сейчас отдохнуть, пока не наступит хорошая погода и я не начну вновь писать с натуры. Это будет мое последнее усилие, и оно покажет, годен ли я еще на что-нибудь или нет. Сейчас основное — перестать надрываться над «Лондонами», о которых я не желаю даже думать. Вы тоже не думайте и не заговаривайте со мной о них; если ж Вам хочется иметь только их, сообщите, сколько я Вам задолжал, и я немедленно расплачусь, а все дела отложим на потом, когда — вернее, если — мне удастся сделать что-нибудь хорошее.

275

Живерни,

5 ноября 1903 г.

Дорогой господин Дюран,

… Все эти события, вкупе с отвратительной погодой, которая стояла летом, не слишком благоприятствовали моей работе, хотя все лето, в перерывах между ливнями, я надрывался у мольберта, но это были только этюды и поиски, хотя, как мне кажется, они тоже принесут плоды. Поскольку мы с Вами давно не виделись, должен Вам сказать, что все эти месяцы, как, впрочем, и всегда, я отказывался продавать кому бы то ни было свои виды Лондона; а так как мне с ними не дают покоя и я уже начинаю ощущать дурные последствия своих постоянных отказов, я был бы очень рад узнать, каковы Ваши намерения на этот счет. Не могу же я вечно отвечать, что эти полотна обещаны Вам.

Кроме того [боюсь], как бы Вы по той или иной причине не изменили своего решения.

Итак, будьте добры, ответьте, а заодно сообщите, что у Вас нового.

278

Живерни,

2 марта 1904 г.

Дорогой господин Дюран,

Получил Ваше письмо, равно как приложенный к нему чек на десять тысяч франков. Благодарю Вас за него, но предпочту воспользоваться им лишь после того, как Вы объясните мне смысл своего письма.

Я отлично отдаю себе отчет в том, что современная тревожная обстановка не может не отразиться на делах; именно поэтому я и хочу внести полную ясность в наши деловые отношения. Вот уже скоро четыре года как я работаю над видами Лондона; все это время я отказывался их продать, несмотря на очень выгодные порой предложения; недавно я даже запросил Вас, следует ли мне и впредь отвергать такие предложения и по-прежнему ли Вы намерены купить эту серию сами. Вы ответили, что мне не о чем беспокоиться, и посоветовали не торопиться, а работать до тех пор, пока я не буду полностью удовлетворен. Я, как и Вы, полагаю, что затишье в делах — явление временное, но, если Вы жалеете о том, что не продали несколько «Лондонов» до нынешнего кризиса, то следует сделать так, чтобы мне не пришлось сожалеть о том, что я оставил их за Вами, а в таком случае я не намерен больше брать у Вас в долг, не выяснив, чем все это может кончиться. Итак, я хочу совершенно твердо знать Ваши намерения. Жду от Вас письма и лишь после этого предъявлю Ваш чек к оплате.

Искренне преданный Вам Клод Моне

Не разделяю Вашей точки зрения и отнюдь не сожалею, что не отдал Вам часть полотен, так как серия в полном составе будет выглядеть гораздо более внушительно.

279

Живерни,

15 апреля 1904 г.

Дорогой господин Дюран,

Не заедете ли в среду или четверг, чтобы отобрать виды Лондона, которые я наконец завершаю. Прошу Вас об этом, потому что у меня получилось несколько дубликатов, и я буду очень рад услышать Ваше мнение.

Думаю, что смогу выставить 35–40 вещей, а выставку мы сможем открыть 6 мая. Я смогу даже, как только Вы побываете у меня, отправить значительную часть полотен.

Надеюсь, прекрасная выставка Писсарро имела успех: она его вполне заслуживает, и я часто ее вспоминаю. Простите за краткость и примите наилучшие мои пожелания.

280

Живерни,

28 апреля 1904 г.

Дорогой господин Дюран,

Только что выслал Вам 3 ящика с 16 полотнами, а Вы, по получении, немедленно распорядитесь их распаковать и сразу же отправьте мне багажом на станцию Вернон все три пустые ящика: я в них отправлю Вам вторую партию. Очень прошу Вас проследить, чтобы не получилось какой-нибудь задержки и чтобы Проспер, возвращая ящики, прикрепил крышки не гвоздями, а шурупами, а также не забыл перегородки и бумажные прокладки, потому что всего этого у меня здесь под рукой нет. Прилагаю каталог того, что собираюсь выставить: в нем, возможно, обнаружатся кое-какие пропуски, но это маловероятно. Правда, позавчера я чуть было не написал Вам, что снова отказываюсь, но потом наступила ночь, и я поуспокоился. Тем не менее сейчас самое время убрать эти полотна с глаз моих.

В соответствии с Вашим желанием я написал Мирбо. Он в восторге и сочинит небольшое предисловие. Вам надо завтра же позвонить ему и узнать, когда он Вам его сдаст, потому что с субботы до понедельника Мирбо в городе не будет. Посылаю также наиболее, на мой взгляд, удачный макет пригласительного билета и прошу Вас, как только билеты будут напечатаны, прислать мне сотню их, так как кое-кому хочу разослать лично. Что касается фотографа Дрюэ, то в отправленной партии есть только два полотна, репродукции которых хотел бы иметь г-н Кесслер: одно называется (название — на обороте холста) «Темза в Черинг-кроссе»; другое — «Парламент в туманный день». Еще два других полотна прибудут во второй партии, но пусть Дрюэ поторопится.

Забыл напомнить Вам, что в числе полотен есть и такие, которые я подправлял совсем недавно. Теперь, кажется, все. Извините за торопливость, и до скорого свидания.

Искренне преданный Вам Клод Моне

«Господин Клод Моне просит Вас оказать ему честь и посетить выставку его новых произведений — серии видов Темзы в Лондоне (1900–1904 гг.). Выставка открыта с понедельника, 9 мая, по субботу, 4 июня, в галерее гг. Дюран-Рюэлей, улица Лаффитт, 16».

281

Живерни,

19 мая 1904 г.

Дорогой господин Жозеф,

… Надеюсь, Ваш отец, да и Вы тоже удовлетворены результатами моей выставки, так как, судя по разговорам, она проходит с большим успехом. Но мне хотелось бы услышать это от Вас, чтобы точно знать, как обстоит дело.

Пишу Вам, так как предполагаю, что Ваш отец еще в пути и находится или в Бельгии, или в Испании. Во всяком случае, хочу думать, что он здоров и доволен.

282

Живерни,

29 мая 1904 г.

Дорогой господин Дюран,

Я получил ответ от г-на Камондо, который оставит свою картину на выставке вплоть до вечера 7 июня, то есть до вторника. Как условлено, Вы договоритесь с остальными лицами, что-нибудь купившими у Вас, чтобы они дали согласие забрать свои покупки не раньше 8 июня.

Известите меня о своих планах насчет фотографа Дрюэ и объясните ему, что если он хочет сфотографировать полотна, принадлежащие мне, то делаться это должно не за мой счет, и я разрешаю ему фотографировать лишь на одном условии: он дает мне один экземпляр каждого снимка. Согласитесь, что это скромное требование… Желаю и Вам, и себе, чтобы выставка кончилась тем же, чем началась — полным успехом…

284

Живерни,

28 июля 1904 г.

Дорогой господин Дюран,

Подтверждаю получение Вашего письма от 27 числа и чека на сорок тысяч франков. Искренне Вам признателен.

Не знаю, что Вам и сказать о Лондоне. Бесспорно, устроить там выставку очень заманчиво, но ведь это потребует таких больших расходов и отнимет у меня столько времени! А голову как ломать придется! Словом, по всем этим причинам я очень колеблюсь. К тому же выставка должна быть очень хорошо подготовлена и устроена в очень хорошем помещении, иначе в ней нет никакого смысла. Но, повторяю, я очень колеблюсь. Правда, с тех пор как изменилась погода, я все вижу в черном свете. Я уложился, был полон готовности, а тут задержка на несколько дней, и вот я уже во всем разочарован и всем недоволен.

285

Живерни,

12 августа 1904 г.

Дорогой господин Дюран,

Думаю почти исключительно о работе. Кроме того, те несколько дней, что стояла дурная погода, я был в отъезде, чем и объясняется мое молчание, за которое прошу меня извинить. Скажу Вам откровенно, что, как мне ни хочется выставить в Лондоне виды Темзы без других картин, это потребовало бы сейчас от меня чрезмерного напряжения, и я не хочу об этом думать. Но когда поневоле и, к несчастью, слишком скоро наступит и для меня время отдохнуть, мы вернемся к вопросу и обсудим его. Если уже слишком поздно и найти хорошее помещение не удастся, я откажусь от этой затеи, и все тут; а сейчас я просто не желаю о ней думать.

Могу, однако, признаться Вам, что хоть прошу Вас о содействии, но выставку хотел бы устроить единолично. На мой взгляд, выставка нескольких художников сразу была бы на первых порах неосторожным шагом. Выставки, которые состоялись в Лондоне и на которых я побывал, принесли больше вреда, чем пользы: числом экспонирующихся и уровнем их продукции они только распугали публику, которая знает нас мало и плохо. Таково мое мнение.

Как только отдохну, дам Вам знать, и мы все обсудим.

286

Живерни,

4 октября 1904 г.

Дорогой господин Дюран,

Вот уже несколько дней я отдыхаю и все собирался Вас пригласить приехать к нам как-нибудь позавтракать, но вдруг решил осуществить один свой давнишний замысел — съездить в Мадрид и посмотреть Веласкесов. Мы уезжаем в пятницу утром, машиной, примерно на три недели, и, как только вернемся, я попрошу Вас заехать к нам, если Вы, конечно, сможете. Если Вы в состоянии облегчить мне доступ к мадридским шедеврам, будьте любезны, пришлите мне поскорее рекомендательное письмо, поскольку мы можем уехать и в четверг, после завтрака.

288

Живерни,

5 декабря 1904 г.

Дорогой господин Дюран,

Мне кажется, я наконец решусь устроить в Лондоне специальную выставку своих видов Темзы. Многие друзья снова требуют от меня этого. Итак, я уезжаю, чтобы посмотреть, где и когда я смогу ее устроить; как только приму решение, немедленно поставлю Вас в известность. Впрочем, я уже теперь убежден, что специальная выставка видов Лондона имеет больше шансов на успех, чем такая, где эти виды будут вкраплены в массу других полотен. Итак, в том вероятном случае, если я решусь, прошу Вас не выставлять «Лондоны» в Вашей галерее, поскольку обе выставки — Ваша и моя, которая должна иметь место в апреле или мае, повторяли бы друг друга.

Самое важное — тщательно организовать обе выставки; поэтому, как я Вам уже писал, отбросьте колебания и покажите лучше свои вещи, причем исключительно работы нашей группы — это тоже весьма существенно. Но об этом мы поговорим, когда я вернусь, так как я по-прежнему рассчитываю быть в Париже на следующей неделе, вероятно, 12-го. Из Лондона напишу и сообщу о своем решении. Простите, очень тороплюсь.

289

Лондон, отель «Савой»,

8 декабря 1904 г.

Дорогой господин Дюран,

Признаюсь откровенно, я удивлен: приняв решение выставить здесь мои виды Лондона, Вы фактически выступаете против меня и, кроме того, отказываетесь мне помочь и одолжить несколько полотен. Я не могу поверить, что Вы поступаете так лишь потому, что Ваше намерение выставить их уже известно кое-кому из журналистов: ведь на выставке, которую Вы собираетесь открыть, будет достаточно всяких других приманок.

Такая щепетильность удивляет меня, и я надеюсь, поразмыслив, Вы согласитесь, что моя просьба выполнима. Завтра я уезжаю домой, где буду в субботу утром и рассчитываю найти от Вас несколько примирительных слов: Вы же, надеюсь, не предполагаете, что мне пришло в голову конкурировать с Вами — у нас слишком много общих интересов. Мне всегда, для личного удовлетворения, хотелось показать здесь свои виды Лондона. Когда Вы приехали в Живерни поделиться со мной своими планами, я отказался от этой затеи. Но английские друзья написали мне по этому поводу, и я вернулся к своему первоначальному замыслу, сразу же предупредив Вас. И я продолжаю [думать], что, после того как Вы сами устроите хорошую выставку, я, как художник, смогу снова показать известное число видов Темзы, но, конечно, не так много, как Вы предполагаете. И, разумеется, через месяца 2–3 после Вас.

Итак, напишите мне в Живерни, а затем увидимся в Париже.

290

Живерни,

11 декабря 1904 г.

Дорогой господин Дюран,

Получил Ваше письмо и счастлив был узнать, что мы отлично можем соблюсти наши обоюдные интересы и договориться об обеих выставках в Лондоне. Было бы крайне досадно, если бы между нами возникли разногласия; поэтому я искренне Вам благодарен.

Итак, я буду у Вас либо завтра к концу дня, либо послезавтра около половины десятого утра.

291

Живерни,

14 января 1905 г.

Дорогой господин Дюран,

Давно уже хотел написать Вам, но в последнее время расхворался — сильный грипп и общее недомогание. Правда, теперь я уже совсем оправился. Надеюсь, Вы здоровы и удачно начали новый год, по случаю которого я шлю Вам свои наилучшие, хоть и запоздалые пожелания. Вы, вероятно, сейчас очень заняты в связи с Вашей лондонской выставкой — ведь ее открытие, по-моему, не за горами.

Будьте любезны, напишите мне, что у Вас нового и какой прием окажет публика нашим картинам. Надеюсь, что как у Вас, так и у меня выставка пройдет хорошо: я уже получил вырезки из английских газет и вижу, что пресса настроена довольно благожелательно.

Усиленно работаю над видами Темзы, которые рассчитываю показать в Лондоне, и надеюсь, что они будут если уж не лучше, то не хуже остальных моих работ.

292

Живерни,

12 февраля 1905 г.

Дорогой господин Дюран,

Напрасно Вы уделяете так много внимания тому, о чем сообщаете мне. Все это свидетельствует лишь о недоброжелательности и зависти и оставляет меня совершенно равнодушным. Я не знаю г-на Ротенштейна, а г-на Элигзендера и подавно; мне знаком только г-н Гэррисон, которому Сарджент поручил заказать для меня небольшую фотографию «Парламента», хотя я ею и не воспользовался. Но это же пустяки: то, как написаны мои «Соборы», виды Лондона и другие полотна — с натуры или не с натуры, никого не касается и не имеет никакого значения. Я знаю множество художников, пишущих исключительно с натуры и тем не менее создающих нечто отвратительное. Вот что следовало Вашему сыну ответить этим господам. Главное — результаты.

293

Живерни,

13 февраля 1905 г.

Дорогой господин Дюран,

Поразмыслив над тем, что Вы написали мне в субботу, я был бы не прочь сообщить Сардженту, который ждет от меня ответа, о том, как ведут себя по отношению ко мне кое-какие его друзья; но, разумеется, я ни словом не намекну, что эти сведения поступили ко мне от Вас или Вашего сына, а свалю все на одного моего приятеля. Мне думается, будет неплохо, если г-н Гэррисон узнает, что я в курсе его махинаций. Никому, конечно, не возбраняется иметь свое суждение о моем творчестве и критиковать его, но совсем другое дело — распространять обо мне подобные небылицы. Это тем более некрасиво, что я с симпатией отнесся к г-ну Гэррисону, а он, со своей стороны, тоже принял меня очень любезно. Что касается остальных, то есть гг. Ротенштейна и Элигзендера, которых я вовсе не знаю, то я очень просил бы Вас написать мне, кто они такие — художники, маршаны или любители, чтобы я не попал впросак, когда буду писать Сардженту. Как я уже объяснил Вам вчера, разговоры этих господ никак не могут отразиться на моем творчестве, и нужно очень плохо знать меня и мой творческий метод, чтобы заявлять подобные глупости.

Буду также рад узнать, сколько раз Сарджент побывал на Вашей выставке и не заметил ли Ваш сын легкой враждебности с его стороны, так как о многих из нас Сарджент пишет мне в таких странных выражениях, что я невольно спрашиваю себя, а не смотрит ли он на наш успех завистливыми глазами. Впрочем, я еще раньше знал, что в Лондоне существует группа художников, враждебно настроенная к французскому искусству и к Вашим, равно как и моим, замыслам насчет выставки, но ей все равно не помешать нашему успеху, который ежедневно констатируют газеты. Из них я узнал, что состоялось совещание на предмет покупки какой-либо картины одного из нас. Как Вы думаете, выйдет из этого что-нибудь?

Будьте добры, напишите мне обо всем этом, когда выдастся свободная минутка. Разумеется, все это должно остаться между нами.

294

Живерни,

8 марта 1905 г.

Дорогой господин Дюран,

Рад узнать, что выставка увенчалась успехом, который подтверждаете Вы и о котором я догадывался по тону английских газет. Как замечательно, что мы нанесли этот решающий удар в Лондоне! Поздравляю Вас.

Я счел за благо отложить свою выставку, так как не был достаточно готов к ней и не хотел торопиться, но я отнюдь этим не расстроен, напротив. Буду очень рад Вашему визиту; если приедете в воскресенье, милости просим.

295

Живерни,

20 марта 1905 г.

Дорогой господин Дюран,

Я получил письмо от гг. Бернгеймов, которые сообщают, что г-жа Депо поручила им продать коллекцию ее мужа, но последний ходатайствует перед руанским судом, чтобы ему было разрешено устроить распродажу в Руане, а не в Париже, что, очевидно, будет для всех крайне невыгодно.

Гг. Бернгеймы подготавливают документы для того, чтобы опротестовать ходатайство г-на Депо, и просят меня изложить свое мнение в заявлении, каковое они приложат к вышеназванным документам. Но, так как мне известно, что Вы сейчас в Руане, где, несомненно, все узнаете более точно, я отвечу Бернгеймам лишь по получении ответа от Вас. Итак, прошу Вас написать мне немедленно…

296

Живерни,

30 мая 1905 г.

Дорогой господин Дюран,

Г-н Жорж пишет мне, что в субботу вечером он благополучно вернулся, и сообщает, что Вы хотите приобрести несколько «Лондонов». Меня это вполне устраивает при известном Вам условии на случай, если я задумаю выставку в Лондоне. Г-н Жорж пишет также, что «Парламент» (тот же эффект, что в картине де Камондо) очень нравится г-ну Твиду. Это, конечно, весьма приятно, но сознаюсь откровенно: я дорожу этой картиной, равно как и «Чайками», расстанусь с ними лишь за очень хорошую цену и вообще предпочту, чтобы они не поступали в продажу. Во всяком случае, я к Вашим услугам.

297

Живерни,

3 июня 1905 г.

Дорогой господин Жорж,

Не могу ничего сообщить Вам об интересующей Вас статье по той простой причине, что она у меня не сохранилась.

Что касается употребляемых мною красок, то разве это так уж важно? Думаю, что нет, поскольку делать вещи более светлые и красивые, вероятно, можно и с помощью совсем другой палитры. Главное — уметь пользоваться красками, а выбор их в общем — дело привычки.

Короче, я пользуюсь серебристыми белилами, желтым кадмием, киноварью, темным крапом, синим кобальтом, изумрудной зеленью. Вот и все.

299

Живерни,

26 октября 1905 г.

Дорогой господин Дюран,

Отправил Вам два ящика, в первом из которых 8, а во втором 5 полотен, то есть 13 из 14, в том числе:

6 — «Мостов Ватерлоо»; 4 — «Моста Черинг-кросс»; 3 — «Парламента».

Мне остается представить Вам один «Мост Ватерлоо», который мне покамест нужен для того, чтобы написать еще один, в дыму, как Вы просили. Кстати, я уже работаю над ним…

301

Живерни,

13 июня 1906 г.

Дорогой господин Дюран,

Обращаюсь к Вам с просьбой прислать мне в ближайшие дни, когда будет удобно, чек на 60 000 франков, а также вручить Воллару 2500 франков, которые я забыл ему перевести в уплату за одну картину Сезанна.

Надеюсь, что Вы и все Ваши здоровы и удовлетворены ходом дел и что все идет так, как Вам хочется. Я вижу по газетам, что Вы сделали немало покупок на распродаже Депо, но, видимо, не только для себя. Кстати, распродажа-то прошла удачней, чем ожидалось.

Я работаю, но с большим трудом, несмотря на хорошую погоду: я становлюсь все придирчивей к себе, и порой это приводит меня в отчаяние.

304

Живерни,

1 марта 1907 г.

Дорогой господин Дюран,

Пишу два слова, чтобы предупредить, что я сдал на железную дорогу ящик с 6 картинами:

3 — «Цветы»; 2 — «Соборы»; 1 — «Дом в Варанжевиле».

Надеюсь, все дойдет благополучно.

305

Живерни,

25 марта 1907 г.

Дорогой господин Дюран,

Согласен с Вами: лучше всего оставить Вашу галерею такой, как она есть, использовав ее как один выставочный зал; словом, это решено. Будьте любезны, сообщите, собираетесь ли Вы осуществить свой план насчет поездки в Испанию и если да, то когда приблизительно вернетесь, чтобы я мог пригласить Вас приехать сюда, где мы договоримся, какие полотна выставлять, а Вы заодно выберете то, что Вам нужно. Но сделать это можно будет лишь в конце апреля, так как работы у меня много и подвигается она медленнее, чем хотелось бы. Бывают даже — как, впрочем, всегда — минуты, когда дело останавливается и все мне кажется никуда не годным.

Сообщите также, когда состоится распродажа Бинга и когда можно будет открыть выставку: я точно не помню, что Вы говорили мне на этот счет.

306

Живерни,

8 апреля 1907 г.

Дорогой господин Дюран,

Вы, конечно, будете недовольны мною, и я прошу извинения за то, что не сдержал слово, но я хочу отложить свою выставку на будущий год. Так будет лучше — по крайней мере, на мой взгляд. До конца месяца я успею закончить слишком мало полотен, и для выставки их не хватит, остальное же надо переписать с натуры. Следовательно, есть прямой расчет не торопиться. Извините меня.

307

Живерни,

27 апреля 1907 г.

Дорогой господин Дюран,

Как я огорчен невозможностью выставить в этом году серию «Кувшинки»! Если я отказался от этой мысли, то лишь потому, что этого делать нельзя. Может быть, я действительно слишком взыскателен, но уж лучше это, чем показывать посредственные вещи. Я откладываю выставку не потому, что хочу экспонировать много работ, разумеется, нет; просто у меня слишком мало приличных полотен, и я не хочу зря будоражить публику. Сносных вещей у меня, самое большее, пять-шесть, а уничтожил я, самое меньшее, штук тридцать полотен, и очень доволен этим.

Пишу я всегда с большим удовольствием, но проходит какое-то время, и я начинаю понимать, что одни вещи удались, а другие лучше не хранить. Разумеется, это отнюдь не приводит меня в уныние и не отбивает охоту написать другие, получше. Скорее, напротив.

Но перейдем к тому, о чем Вы просите. Как мне ни хочется сделать Вам приятное, обещать Вам я ничего не могу, по крайней мере сейчас. К тому же показывать лишь незначительную часть новой серии было бы очень неразумно: должное впечатление она может произвести лишь в полном составе. Кроме того, мне нужно иметь перед глазами то, что уже сделано, чтобы сравнивать это с тем, что я делаю.

Вы напоминаете — и с полным основанием, — что я продал одно из этих полотен г-ну Сеттну. Я первый раскаиваюсь в этом: будь оно у меня сейчас, я бы уничтожил его, и вообще мне в любом случае не хочется, чтобы оно фигурировало на проектируемой выставке.

Итак, не сердитесь на меня, поверьте, что я раскаиваюсь, и примите уверения в искренней моей преданности.

309

Живерни,

20 сентября 1907 г.

Дорогой господин Дюран,

Я так поглощен работой, что вынужден был просить жену написать Вам об отправленном на Ваш адрес ящике с картинами, которые я одалживаю Осеннему салону, а именно: «Негр» Сезанна и четыре вещи Б. Моризо — «Купальня», «Чашка молока», «Девушка с собакой» и «Увеселительное судно в Кауэре».

Распорядитесь отправить их в Осенний салон и получите взамен расписку.

Надеюсь, Вы, а равно и все Ваши, как всегда, совершенно здоровы. Здесь все в порядке, и я работаю не покладая рук.

Как только кончится хорошая погода и мне придется сделать перерыв, я дам Вам знать, Вы приедете и посмотрите, что я сделал. Все это, конечно, лишь поиски и попытки, но, мне кажется, кое-что стало лучше.

310

Живерни,

6 января 1908 г.

Дорогой господин Дюран,

Получил фотографию предложенной Вам картины. Картина — не моя, но подпись подделана превосходно.

Вам следует объявить об этом от моего имени, а картину просто-напросто уничтожить.

311

Живерни,

23 января 1908 г.

Дорогой господин Дюран,

Я получил длинное и очень любезное письмо от г-на Дюбюфа, заместителя председателя учредительного комитета франко-английской выставки; он настаивает, чтобы я дал слово выставить три мои лучшие работы. Но, прежде чем ответить ему, я хотел бы знать, каково Ваше мнение, пошлете ли Вы туда вещи Ренуара и что Вам известно насчет другого Салона, о котором ходили разговоры. Откроют его или нет?

Будьте любезны, напишите обо всем этом с обратной почтой, чтобы я не задержался с ответом.

312

Живерни,

20 марта 1908 г.

Дорогой господин Дюран,

Мне не хотелось писать Вам сразу же после Вашего визита, который весьма смутил меня. Но с тех пор я все взвесил и должен сознаться, что очень колеблюсь, устраивать ли задуманную выставку. Поскольку новые мои полотна не встретили у Вас полного одобрения, трудно, мне кажется, предполагать, что Вы пожелаете их выставить. Кроме того, — это-то и побудило меня написать Вам — я получил письмо от г-на Гастона Бернгейма, который сообщает, что виделся с Вами и договорился об участии в возможной покупке этой серии (речные пейзажи).

«Возможная покупка» звучит, по-моему, странно, и я хотел бы знать, согласны Вы со мной или нет.

Вы, разумеется, вправе покупать у меня те полотна, которые Вас устраивают, и не покупать те, которые Вы не понимаете (по крайней мере, пока что не понимаете), но мне нужна полная ясность относительно Ваших намерений в смысле покупки, а также намерений гг. Бернгеймов; без этого я не могу решить, выставлять мне или нет новую серию, потому что не хочу снова вести те трудные и довольно неприятные переговоры, какими мне пришлось заниматься на открытии выставки видов Темзы. Цены я сообщил г-ну Жозефу. Следовательно, Вы знаете, на что можете рассчитывать и что можете предпринять вместе с гг. Бернгеймами. Сообщите мне точно, каково Ваше решение, а я отвечу, согласен я или нет.

Пишу все это, конечно, не для того, чтобы повлиять на Вас, так как и сам колеблюсь, что не мешает мне как ни в чем не бывало работать для собственного удовольствия.

Желаю Вам всего наилучшего.

313

Живерни,

30 марта 1908 г.

Дорогой господин Дюран,

Почему Вы не хотите сказать прямо, что ввиду застоя в делах Вы из осторожности предпочитаете в этом году ничего не покупать? Это было бы совершенно естественно, я пожалел бы о том, что меня не предупредили заранее, но согласился бы, что так лучше, и, отказавшись от выставки, вернул бы себе свободу действий. Устраивать же выставку на предложенных Вами условиях я категорически отказываюсь: я — не новичок, чтобы устраивать пробную выставку и соглашаться на такие условия. И если Вы все-таки хотите провести выставку в этом году, я ставлю следующие условия.

Мне гарантируется покупка 15–16 полотен минимум по заранее указанным ценам, причем половина выплачивается сразу, а половина — в течение полугода. Эти полотна отбираются до открытия выставки, но Вам предоставляется право продать на тех же условиях другие картины при закрытии выставки и даже до конца года. Ни на какие другие или дополнительные условия я не согласен.

Вот так-то. Повидайте господ Бернгеймов и ответьте мне как можно скорее, так как если эти условия Вам не подойдут, я немедленно уеду отдыхать: я очень устал. В противном случае, буду продолжать работать не покладая рук, чтобы добиться возможно лучших результатов, а когда все будет готово, приглашу Вас и гг. Бернгеймов приехать и отобрать, что Вам нужно.

314

Живерни,

3 апреля 1908 г.

Дорогой господин Дюран,

В предыдущем своем письме я изложил Вам условия, которые кажутся мне безусловно разумными, и только на этих условиях я соглашусь устроить задуманную выставку. Повторяю: когда картины будут готовы и я приглашу Вас приехать в Живерни посмотреть их, Вы должны (еще до открытия выставки) купить 15–16 из них.

Я не намерен быть предметом экспериментов с публикой, потому что в коммерческом плане я имею дело не с нею, а только с Вами.

Короче говоря, Вы хотите иметь надежную гарантию, что у Вас купят мои вещи, а Вы — раз уж речь зашла об этом — сможете их выбрать на выставке. А я на это не согласен, тем более что Вы приучили меня к совсем иному типу взаимоотношений. Итак, вопрос поставлен совершенно ясно, и Вам остается лишь ответить — да или нет.

315

Живерни,

7 апреля 1908 г.

Дорогой господин Дюран,

Нет, Вы выразились очень ясно, а я превосходно Вас понял, и если Вы обратитесь к одному из моих первых писем, то убедитесь, что я проявляю такую настойчивость лишь потому, что не хочу, чтобы повторилась та же история, какая имела место во время выставки видов Темзы.

Но я не склонен продолжать переписку по этому вопросу, коль скоро мы условились, что Вы покупаете 16 картин из моей новой серии по ценам, названным мною Вашему сыну, то есть по 13, 14 и 15 000 франков, причем половина выплачивается немедленно, а половина в течение полугода, и что Вы отбираете эти 16 полотен в течение недели со дня открытия выставки. Не спешите открыть ее именно 29-го, так как мне, возможно, понадобится еще несколько дней, о чем я сообщу Вам в пределах 10–12 дней; в таком случае открытие должно состояться 5 или 6 мая.

Чувствую я себя неважно: очень устал, бывают сильные головокружения, и зрение [все больше] портится. Последние два дня мне лучше, но я уже предвижу время, когда вынужден буду бросить всякую работу. Надеюсь, что Вам лучше, и теперь, когда мы пришли к согласию, у Вас, как и у меня, станет одной заботой меньше.

316

Живерни,

29 апреля 1908 г.

Дорогой господин Дюран,

Как мне ни жаль, я вынужден окончательно отказаться от задуманной выставки. Я пришел к этому выводу еще несколько дней тому назад. Не хотел Вам об этом писать, так как питал смутную надежду, что со временем начну видеть вещи в более радужном свете. Но я измучен и непременно заболею, если не прекращу непосильную работу. Извините меня, пожалуйста, и поверьте, что я огорчен всем этим еще больше, чем Вы.

Будьте добры уведомить гг. Бернгеймов о моем решении. Что касается аванса в 20 000 франков, который выдан мне Вами и который я имел несчастье получить до сдачи картин, то я расплачусь с Вами теми полотнами, какие Вы пожелаете взять, или, если Вы предпочитаете деньги, верну Вам эту сумму. Я крайне взволнован тем, что мне сейчас приходится писать. Но завтра уже успокоюсь, отдохну, и, если будет хорошая погода, природа утешит меня. Еще раз извините.

318

Живерни,

22 июня 1908 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Получил обе картины, купленные одним из Ваших немецких клиентов, и сегодня же отсылаю их обратно.

Обе они — ужасная дрянь, и, поверьте, если бы не Ваша просьба не стирать подписи и отослать картины как они есть, я их просто изорвал бы, на что вполне имею право; и я настаиваю, чтобы после иска, который вчинит Ваш клиент, и наказания, которое понесет фальсификатор, обе они были уничтожены при свидетелях или отправлены мне.

320

Венеция, Гранд-отель «Британия»,

19 октября 1908 г.

Дорогой господин Дюран,

Я совершенно восхищен Венецией, но, к сожалению, не могу пробыть здесь долго, а значит, и серьезно поработать. Написал наспех несколько полотен, чтобы сохранить воспоминания об этом городе, но по-настоящему провести здесь сезон рассчитываю в будущем году. Когда вернусь — еще не знаю, это зависит от погоды.

321

Венеция,

26 ноября 1908 г.

Дорогой господин Дюран,

Портрет, фотографию с которого Вы прислали, действительно написан мной. Он изображает английского художника-дилетанта, жившего в Бордигере в той же гостинице, что и я, но как его звали — не помню. Во всяком случае, это не герцог Девонширский, как Вам сказали.

Пишу наспех. Времени хватает лишь на то, чтобы сообщить Вам эти сведения и пожелать всего наилучшего.

322

Живерни,

29 декабря 1908 г.

Дорогой господин Дюран,

Я как раз собирался Вам написать и сообщить то, о чем хотят поставить Вас в известность г-да Бернгеймы. Я понимаю, что это раздосадует Вас, но что поделаешь? Гг. Бернгеймы должны уехать и так настаивали, чтобы я разрешил им приехать и посмотреть мои работы, привезенные из Венеции, что мне пришлось их принять. А приехав, они так долго и убедительно говорили со мной, что я поневоле уступил, но хочу надеяться, что Вы не рассердитесь на меня, так как для нас обоих лучше и выгоднее, чтобы мои вещи доставались не только Вам; к тому же я отнюдь не исчерпал свои возможности и надеюсь сделать еще немало стоящего.

Очень рад Вашему предстоящему визиту, потому что буду сильно занят и некоторое время не хотел бы отлучаться отсюда. Приезжайте, когда захотите, например в ближайшее воскресенье, 3 января, только немедленно предупредите меня о дне приезда.

Что касается истории с поддельными картинами, то я очень сожалею, что подал жалобу, так как [это], во‑первых, ни к чему не приведет, а, во‑вторых, такое упоминание в газетах выглядит как реклама, что сильно раздражает меня и в то же время производит очень дурное впечатление на публику, а в результате многие лишь потешаются над тобой. Впрочем, все это я уже высказал Вам в день приезда. Однако жалобу я назад еще не взял и до Вашего визита никаких шагов не предприму…

323

Живерни,

28 января 1909 г.

Дорогой господин Дюран,

Отвечая на запрос Вашего сына, сообщаю Вам, что на этот раз Вы можете без всяких опасений объявить, что эта, столько раз откладывавшаяся, выставка состоится в мае текущего года, но, если позволите, не раньше 5-го, так как этот день устраивает меня больше, чем 3-е. Во всяком случае, Вы можете полностью рассчитывать на меня. Я буду готов, потому что теперь, после поездки в Венецию, мои картины кажутся мне гораздо более приемлемыми. Я отложил те из них, которые не заслуживают места на выставке, но из того, что осталось, получится, по-моему, не слишком банальная экспозиция.

Совсем забыл, что, объявляя об этой серии, следует называть ее не «Отражения», а «Кувшинки, серия речных пейзажей».

Взяться за работу еще не мог ввиду болезни жены, которая пролежала целых три недели и встала лишь несколько дней тому назад, но теперь быстро поправляется. Сам я вполне здоров, полон бодрости и желания засесть за работу.

324

Живерни,

11 февраля 1909 г.

Дорогой господин Дюран,

Так как я объявил гг. Бернгеймам, что по договоренности с Вами окончательно назначил выставку серии «Кувшинки» на 5 мая, эти господа запрашивают, действительно ли мне известно, что Вы собираетесь оставить за ними определенное число полотен, и добавляют, что были бы рады получить информацию непосредственно от Вас. Поскольку Вы не сообщили мне ничего такого, что позволяло бы предположить, что Ваши планы изменились, и поскольку сами Бернгеймы заверили меня, что собираются выполнить свои обязательства, я ответил им, что, по-моему, Вы рассчитываете на их слово. В связи с этим позволю себе посоветовать Вам лично сообщить им, что выставка состоится и что Вы по-прежнему рассчитываете на их содействие.

И для Вас, и для меня будет крайне досадно, если эти господа утратят интерес к выставке. Впрочем, Вы это знаете не хуже, чем я. Поэтому всячески старайтесь избежать ссоры, что, кстати, явится лучшим средством для того, чтобы договориться впоследствии о видах Венеции.

Короче говоря, напишите мне или повидайтесь с ними; буду рад, если Вы разделите мою точку зрения. Все это, разумеется, между нами.

325

Живерни,

3 марта 1909 г.

Дорогой господин Дюран,

… Раз уж я Вам пишу, позвольте напомнить о том, о чем я просил Вас в связи с карандашными рисунками к книге Артюра Мейера. Вы, несомненно, забыли об этом? Или Вы все-таки виделись с ним? Он, по-моему, хочет получить что-нибудь, написанное маслом, что для меня еще труднее ввиду малых размеров, и приступить к делу я решусь не раньше, чем сделаю пробу. Будьте добры, попросите его вручить Вам или прислать мне такой же лист веленевой бумаги, что пошел на переплет: я должен ясно представлять себе, как будет выглядеть на этом материале живопись маслом. Невзирая на это, сообщите мне и о рисунках карандашом на тот случай, если я увижу, что на веленевой бумаге нельзя писать маслом.

326

Живерни,

15 марта 1909 г.

Дорогой господин Дюран,

Г-н Артюр Мейер прислал мне обещанную веленевую бумагу и краткое письмо. Но какую же Вы взвалили на меня каторжную работу! Я даже не знаю, как выпутаться из этой истории. В довершение я только что получил письмо от г-на Моргана, сотрудника «Gaulois», который, по поручению главного редактора, просит свидания со мной, так как ему заказана статья обо мне. Я не очень люблю подобные встречи, а так как, кроме того, я все еще поглощен «Кувшинками», мне пришлось попросить его отложить свой визит.

Что касается гг. Бернгеймов, я целиком разделяю Ваше мнение и не считаю возможным, чтобы их имена стояли на пригласительных билетах, хотя, участвуя в покупке серии, они, естественно, хотят довести это до сведения публики. Есть, по-моему, только один способ все уладить: Вы должны первым отобрать для себя картины до открытия выставки, а в конце каталога сделать ссылку с указанием на то, кому из Вас принадлежат те или иные номера.

Мне кажется, это единственный выход.

327

Живерни,

22 апреля 1909 г.

Дорогой господин Дюран,

Макет пригласительного билета хорош, остается лишь уточнить дату. Я-то готов открыть выставку 5-го числа, но как быть с каталогом? Не будет ли слишком поздно, если Вы получите его числа 29–30-го? От этого зависит дата открытия, тем более что придется учесть, какие картины выберут гг. Бернгеймы, и оговорить это в каталоге. На мой вопрос прошу Вас ответить немедленно.

По правде говоря, каталог представляет собой лишь перечень экспонатов с указанием даты каждой серии. Следовательно, он должен быть очень простой, без всякого особого заглавия. Отпечатать его — дело недолгое. Как я и просил Вас еще в прошлом году, Вы окажете мне большую любезность, если ровно через неделю, в четверг, пришлете в Живерни Проспера с инструментом для обрамления и угольником для упаковки рам. Работы будет дня на два. Следовательно, в субботу, 1 мая, Проспер сможет вернуться в Париж с частью картин, а я с остальными приеду в понедельник утром. Подумайте, можем ли мы, учитывая все эти хлопоты, открыть выставку 5-го или надо повременить с ней до четверга или пятницы. Четверг, вероятно, предпочтительней: до воскресенья остается еще два дня.

Рассчитываю получить четкий ответ на все эти вопросы.

328

Живерни,

10 мая 1909 г.

Дорогой господин Дюран,

Спасибо за информацию о выставке. Надеюсь, что она пройдет хорошо и Вы будете довольны, а также прошу Вас держать меня в курсе дел.

Что касается Вашего предложения повторить выставку в Лондоне, то я не склонен вновь обрекать себя на все эти треволнения; если Вы считаете целесообразным устроить выставку этих новых полотен в Лондоне или еще где-нибудь, то это дело Ваше, а также господ Бернгеймов. Показывайте на ней те полотна, которые отобрали, но я лично отказываюсь таскать свои картины с места на место.

В этой связи напоминаю Вам о нашем условии, согласно которому Вы должны отобрать для себя шестнадцать картин в течение недели со дня открытия.

Будьте добры, сообщите мне номера, и я приеду посмотреть, что Вы отобрали, а после этого, если удастся, вновь засяду за работу.

329

Живерни,

21 мая 1909 г.

Дорогой господин Дюран,

Мне очень хотелось поговорить с Вами в более спокойной обстановке, чем на днях, и я собирался заглянуть на улицу Лаффитт в среду утром, до Вашего отъезда, но мне не удалось это сделать. Вы написали, что, по договоренности с гг. Бернгеймами и в соответствии с нашими условиями, Вы в конце первой недели отобрали 16 картин, которые намерены купить у меня. Список 16 отобранных номеров я получил. Все было в порядке, и я уже думал, что мне остается лишь констатировать факт, как вдруг Вы сообщаете, что отбор произведен не окончательно и никакого значения не имеет, хотя я держусь на этот счет другого мнения. Если бы я, обязавшийся, со своей стороны, продать Вам до конца года на тех же условиях другие полотна этой серии, вдруг взял и переменил свое решение, Вы, по-моему, имели бы все основания удивляться.

Итак, то, о чем мы договорились, должно быть выполнено; в противном случае незачем было так долго обсуждать вопрос в прошлом году.

Вот то, что я хотел Вам сказать и с чем Вы первый же согласитесь.

330

Живерни,

8 июня 1909 г.

Дорогой господин Дюран,

Если г-н Кассирер хочет устроить выставку моих речных пейзажей, пусть он договорится с Вами и гг. Бернгеймами о покупке других полотен; что касается меня, то я, как Вам уже писал, категорически отказываюсь посылать свои картины куда попало, а, напротив, хочу, чтобы вещи, не проданные к моменту закрытия выставки, вернулись ко мне, равно как и рамы от проданных полотен.

Впрочем, в четверг я, надеюсь, буду в Париже и обо всем с Вами договорюсь. Очень сожалею, что вынужден отказать. До скорого свидания!

331

Живерни,

17 июня 1909 г.

Дорогой господин Дюран,

Только что получил ящики с картинами, которые распакую лишь завтра, но, как мне кажется, все дошло в хорошем состоянии. Со своей стороны, отправляю Вам ящик с 2 картинами — Ваш «Стог» и пейзаж («Утро на Сене»). Вместе с ними посылаю одну раму; за ней к Вам зайдет мой позолотчик г-н Вурдье.

«Стога» мне не пригодились, и я решил написать один-два небольших этюда с натуры, наиболее удачный из которых использую для известной Вам книги. Так будет разумнее всего. Но пусть г-н Артюр Мейер наберется терпения. Рассчитываю в этом смысле на Вас.

А теперь проверим наши взаимные расчеты. 16 «Кувшинок», как мы вместе подсчитали на днях, составляют в сумме 233 000.

Кроме того, «Утро» 14 000.

247 000.

Половина этой суммы составляет 123 500 фр.; из них Вы мне уже выдали 50 000. Итак, согласно нашей договоренности, Вы должны мне 73 500 фр., на которые и прошу выслать сюда чек.

332

Живерни,

5 июля 1909 г.

Дорогой господин Дюран,

Сожалею, что не смог принять г-на Кристиана Бринтона, но с самого открытия своей выставки, то есть вот уже два месяца, я не в состоянии работать из-за дурной погоды и бесконечных визитов. Я просто обязан проявить твердость и думать только о живописи.

Если г-н Бринтон хочет написать обо мне статью, у Вас достаточно моих картин самых разных лет, чтобы обеспечить его необходимыми сведениями; кроме того, я, как Вам известно, не желаю быть лично причастен к подобным затеям, а все эти визиты кончаются тем, что тебя впутывают в дело. Поверьте, что я очень сожалею, и извинитесь за меня перед г-ном Бринтоном.

333

Живерни,

4 марта 1910 г.

Дорогой господин Дюран,

Я уже подписался в пользу жертв наводнения и охотно дам еще одно полотно, но мне кажется, что если уж Академия изящных [искусств] сочла уместным прибегнуть к моей помощи, то ее представителю г-ну Ружону следовало бы обратиться непосредственно ко мне. Я знаю, конечно, что мое творчество и творчество моих друзей не в его вкусе, но так было бы все же вежливей и ни в коей мере не умалило бы его достоинства.

Примите уверения в наилучших моих чувствах.

Искренне преданный Вам Клод Моне

Думаю, что смогу дать Вам не настоящую картину, но хороший набросок. Каково Ваше мнение?

334

Живерни,

25 мая 1910 г.

Дорогой господин Дюран,

Пишу только для того, чтобы предупредить об [отправке] Вам двух картин:

«Кувшинки» 15 000 фр.;

«Мост Ватерлоо» 12 000 фр.

Подпись на второй еще совсем сырая. Надеюсь, они дойдут в хорошем состоянии.

335

Живерни,

9 июля 1910 г.

Дорогой господин Дюран,

Как Вам, должно быть, уже известно, Ваш американский любитель посетил меня и остался очень доволен своим визитом. Вы правы: он человек приятный. Я не успел ответить на Ваше письмо, разминувшееся с моим, но хочу, тем не менее, объяснить Вам и подчеркнуть, что если я слегка поднял цену на оба полотна, которые Вы увезли с собой, то сделал это лишь потому, что одно из них — последнее из остававшихся у меня.

Что касается расчета, то Вы, как обычно, пришлете мне чек, когда Вам будет удобно.

337

Живерни,

28 марта 1911 г.

Дорогой господин Дюран,

Только что отправил Вам багажом ящик с 8 полотнами из серии «Кувшинки», которые Вы отобрали в воскресенье на сумму в 113 000 фр.; поскольку я уступаю их Вам по выставочным ценам, согласитесь, что я более чем умерен в своих требованиях.

Предупредите, пожалуйста, Проспера, чтобы он был очень внимателен при распаковке, так как сделанные в двух картинах поправки еще не просохли. В каких — он сам увидит.

Надеюсь, Вы вернулись благополучно и эта короткая поездка не слишком Вас утомила.

338

Живерни,

18 мая 1911 г.

Дорогой господин Дюран,

У меня очень печальные новости: моя дорогая жена при смерти. Это вопрос нескольких часов.

Вы сами понимаете, через какие муки я прошел, особенно за последние две недели. Я выбился из сил и совершенно пал духом.

19.5.11. 9/30.

Телеграмма:

«Роковая развязка наступила сегодня четыре утра тчк Моне».

339

Живерни,

28 августа 1911 г.

Дорогой господин Дюран,

Был счастлив провести несколько часов с Ренуаром, который выглядит лучше, чем в свой прошлогодний приезд. Буду рад узнать от Вас, что он благополучно вернулся к себе и что поездка сюда не слишком его утомила. Я не хочу затруднять его писанием и поэтому прошу Вас сообщить мне обо всем этом, а ему передать, что его приезд доставил мне большое удовольствие.

340

Живерни,

10 октября 1911 г.

Дорогой господин Дюран,

Прежде всего хочу спросить, как Ваши дела, и выразить надежду, что у Вас все в порядке, а затем уж сообщить о себе. Скажите, что, по-Вашему, я должен ответить на письмо, которое я Вам пересылаю и которое попрошу затем вернуть? Мне нет нужды рассказывать, как безрадостна стала моя жизнь и сколько горьких минут я пережил после нашей последней встречи. Только сейчас я начинаю приходить в себя и вновь подумывать о работе. Наступает зима, и мне будет слишком тяжело проводить в безделье долгие тоскливые дни. Поэтому я для начала попробую закончить некоторые свои венецианские полотна.

Будьте добры, напишите о себе и Ваших, а также о Ренуаре, который, по-моему, все еще в Париже, но, видимо, скоро уедет оттуда из-за холодов.

Примите, дорогой господин Дюран, мои наилучшие и самые сердечные пожелания.

341

Живерни,

23 октября 1911 г.

Дорогой господин Дюран,

Решил написать Вам несколько слов и попросить сообщить мне, как Ренуар. Он теперь кавалер ордена Почетного легиона и, вероятно, доволен. Когда увидитесь с ним, передайте ему мои поздравления и пожелания всего наилучшего.

Счастлив известить Вас, что сумел подправить те из Ваших картин, которые Вам понадобились, и сделал это без особого труда. Чтобы не останавливаться, с ходу взялся за венецианские полотна, и дело, кажется, идет.

Вышлю Вам полотна, как только они просохнут.

342

Живерни,

30 января 1912 г.

Дорогой господин Дюран,

… Что до меня, то мне, увы, живется тоскливо; особенно грустно было мне в новогодние праздники, после которых печаль, подавленность и полная безнадежность еще больше овладели мной. Однако я взял себя в руки, снова достал свои заброшенные кисти и надеюсь вскоре завершить венецианские полотна. На здоровье несмотря ни на что, я не жалуюсь.

Надеюсь, что, невзирая на все Ваши заботы, Вы тоже чувствуете себя хорошо.

343

Живерни,

9 февраля 1912 г.

Дорогой господин Дюран,

… Я продолжаю работать, дело идет неплохо, и скоро я сдам гг. Бернгеймам несколько видов Венеции, чтобы они выставили их в конце весны. После этого, с наступлением хорошей погоды, примусь за что-нибудь новое.

Словом, настроение поднимается.

Кланяйтесь Вашей дорогой больной и пожелайте ей скорейшего выздоровления.

Искренне преданный Вам Клод Моне

P. S. Если Вы распорядитесь сделать фотографии с моего портрета работы Ренуара (коллекция Дольфуса), я был бы рад, по возможности, получить несколько снимков.

345

Живерни,

15 апреля 1912 г.

Дорогой господин Дюран,

Знакомы ли Вы с автором прилагаемого письма? Поскольку я, как того требует вежливость, отвечаю ему, буду рад узнать Ваше мнение. Конечно, у меня немало эскизов, которые я мог бы уступить ему по этой цене, хотя покупать картины таким образом несколько странно, да и вообще я не склонен продавать.

Словом, будьте добры, напишите мне несколько слов и верните вышеупомянутое письмо. Скоро я смогу показать свои «Венеции», которые мне, увы, очень хотелось бы вернуть обратно: как всегда, когда надо сдавать картины, я чувствую полную неудовлетворенность и работаю над ними до последней минуты, так ничего хорошего и не добиваясь. Когда их упакуют и я уже не смогу ни видеть их, ни подправлять, мне станет гораздо легче.

Спешу пожелать Вам всего наилучшего.

Искренне преданный Вам Клод Моне

Вы, вероятно, уже получили картину «Пруд с кувшинками», выбранную г-ном Жозефом.

Господину Клоду Моне

Живерни, Эра.

31 марта 1912 г.

Я — молодой бизнесмен (мне 23 года) и глубоко восхищаюсь произведениями гг. Клода Моне, Ренуара и Сислея, но не могу приобрести их в Нью-Йорке у Дюран-Рюэля, так как он запрашивает больше, чем я в состоянии заплатить.

У меня уже есть вещи Будена, Йонкинда, Мишеля и Монтичелли.

Нет ли у Вас картины стоимостью в 10 000–12 000 франков, которую Вы могли бы мне продать? Если — да, напишите мне, каков размер картины, когда она Вами написана и на какой сюжет, а также, если можно, пришлите фотографию.

Заранее искренне благодарен за Ваш вежливый ответ и прошу Вас извинить несовершенство моего французского языка, который я изучал в Йельском университете в течение 2 лет.

С наилучшими пожеланиями

Эндрю Б. Хэмме л,

1387, Ист, 51-я улица, Кливленд, Огайо, США

346

Живерни,

10 мая 1912 г.

Дорогой господин Дюран,

Я очень тронут Вашим дружеским письмом и был бы счастлив видеть Вас, хоть и сомневаюсь, что Вы убедите меня переменить решение, которое я принял лишь после долгих размышлений: ведь если Вы уже давно видите, что я недоволен своей работой, значит, я действительно так думаю. Сегодня, больше чем когда-либо, я сознаю, насколько искусствен мой незаслуженный успех. Я не теряю надежды научиться работать лучше, но возраст и горе исчерпали мои силы. Я заранее знаю, что Вы сочтете мои полотна безупречными. Я знаю, что, выставив их, добьюсь большого успеха, но меня это не радует, ибо я уверен, что они плохи, и никто меня в этом не разубедит.

Благодарю Вас за слова утешения, за дружбу, за готовность приехать и помочь мне. Итак, жду Вас, как обычно, в воскресенье, к завтраку.

347

Живерни,

5 июня 1912 г.

Дорогой господин Дюран,

Будьте добры, пошлите от моего имени автору нижеприлагаемого письма те несколько фотографий, о которых он просит и которые я не могу послать ему сам, если не считать фотографии моего портрета — ее я отправляю ему непосредственно отсюда. Зная Вашу обязательность, не сомневаюсь, что Вы сделаете это, хотя у Вас и без того достаточно хлопот с бесконечными распродажами и выставками.

Надеюсь, Вы по-прежнему удовлетворены выставкой моих «Венеций», а также выставкой Ренуара.

348

Живерни,

1 августа 1912 г.

Дорогой господин Дюран,

Благодарю Вас за ласковое письмо и в соответствии с Вашим пожеланием сообщаю, что специалист, у которого я был в Париже, подтвердил заключение вернонского врача, но назначил курс лечения, который может задержать развитие болезни, а значит, и отсрочить операцию: дело не в том, что она опасна, а в том, что после нее у меня совершенно изменится зрение.

Я начал этот курс и надеюсь на благоприятный результат, но, как Вы сами понимаете, на душе у меня невесело, потому что с меня довольно и прошлых моих горестей.

К великому моему счастью, мне не запрещено заниматься живописью, и, если погода наконец наладится, я смело вернусь к работе, в которой сейчас особенно нуждаюсь.

351

Живерни,

8 декабря 1912 г.

Дорогой господин Дюран,

Хочу подтвердить Вам то, что сказал вчера, а именно: я буду счастлив иметь тех двух Делакруа, о которых мы говорили. Я дам за автопортрет художника до 10 000 фр., а за «Уголок мастерской» («Печь») до 15 000 и готов купить как первую картину, так и вторую, но еще лучше — обе. Быть может, лицо, уполномочившее Вас приобрести для него «Мастерскую», согласится уступить ее мне. Словом, смотрите сами и действуйте, как сочтете нужным. Прошу только уведомить меня о результатах. Да, я буду счастлив и горд заполучить две эти вещи.

352

Живерни,

11 декабря 1912 г.

Дорогой господин Дюран,

Я глубоко огорчен тем, что Вы не решились купить автопортрет Делакруа, как я Вас просил. Для меня это серьезное разочарование.

353

Живерни,

30 января 1913 г.

Дорогой господин Дюран,

… Несмотря на все напасти и беды, я чувствую себя отлично, только вот на душе у меня скверно, но это и естественно, не правда ли? Кроме того, мне до предела противно то, что я делаю. Я всегда верил, что постепенно стану доволен собой и сделаю что-нибудь стоящее. Увы, эту надежду пришлось похоронить, и теперь у меня душа не лежит ни к чему. О зрении своем не решаюсь даже говорить: иногда мне кажется, что я вижу лучше, иногда — наоборот.

Буду счастлив, если Вы посетите меня на будущей неделе, в любой день, когда Вам удобно; лучше всего было бы в воскресенье, ровно через неделю. Если Вы по-прежнему хотите у меня найти несколько полотен по своему вкусу и если я смогу завершить их без особенных усилий, хорошо, я сделаю это для Вас, и покончим с этим. Как видите, дорогой господин Дюран, настроение у меня по-прежнему убийственно скверное.

357

Живерни,

14 декабря 1913 г.

Дорогой господин Дюран,

На прошлой неделе я был в Париже, но так и не улучил минутку, чтобы зайти на улицу Лаффитт, хотя мне очень хотелось видеть Вашего отца. Тем более сожалею об этом, что получил плохие вести насчет Ренуара и хотел бы узнать у Вас, как там обстоят дела: то, что мне рассказали, отнюдь не утешительно. Поэтому буду Вам очень признателен, если Вы сообщите мне все, что Вам стало известно о нем за последнее время.

358

Живерни,

16 февраля 1914 г.

Дорогой господин Дюран,

Благодарю за Ваше бесконечно доброе письмо и за то участие, [которое] Вы приняли в моем новом и тяжком горе. Я знал, что болезнь моего сына неизлечима, но от этого нам — мне и его бедной жене — нисколько не легче. Тем не менее стараемся по возможности держаться. Нас утешает лишь мысль о том, что больше ему не придется страдать: это ведь была настоящая пытка.

Моя дочь и мой сын Мишель просят меня поблагодарить Вас за Вашу внимательность и сочувствие.

359

Живерни,

29 июня 1914 г.

Дорогой господин Дюран,

Давно уже собираюсь написать Вам и узнать, как у Вас дела, но, как Вы, должно быть, знаете, я вновь принялся за работу, а Вам известно, что когда я берусь за нее, то берусь всерьез: встаю в 4 утра, надрываюсь весь день, а к вечеру валюсь с ног от усталости, так что поневоле забываю обо всем, кроме начатой работы. Таковы мои оправдания, хотя, поверьте, я все время думаю о Вас и жажду получить от Вас весточку.

Итак, жду письма, если уж не от Вас, то от одного из Ваших сыновей. Пусть они напишут, что# у Ренуара, и передадут ему привет, если он, как я предполагаю, сейчас в Париже.

Я более или менее здоров, зрение наконец наладилось. Благодаря работе, этой великой утешительнице, все идет хорошо.

360

Живерни,

31 августа 1914 г.

Дорогой господин Жозеф,

Я надеялся повидать сегодня гг. Бернгеймов, которые хотели заехать ко мне, и собирался спросить их, нет ли возможности ввиду сложившейся ситуации перевезти к Вам, к ним или в любое другое надежное место известную часть моих собственных полотен и, главное, мою коллекцию. Но так как [Бернгеймы] не приехали, прошу Вас зайти к ним, если они в Париже, и вместе с ними подумать, что можно сделать.

Может быть, Вы сумеете нанять автомобиль и прислать его сюда с доверенным лицом за тем, что удастся увезти. Сам я, разумеется, останусь здесь, но был бы рад своевременно спасти все, что можно, и переправить в надежное место хотя бы часть того, чем я располагаю. Надеюсь, у Вас хорошие вести от отца и всех Ваших. Шлю Вам свой дружеский, хоть и грустный привет.

361

Живерни,

9 октября 1914 г.

Дорогой господин Жозеф,

Получил, правда с громадным опозданием, Ваше письмо от 21 сентября и очень порадовался тому, что Вы сообщаете мне об отце и разных знакомых, хотя эти новости, увы, далеко не всегда приятные! И еще я узнал от Г. Бернгейма, что Пьер Ренуар тоже ранен. Надеюсь, не слишком тяжело?

Здесь у нас в общем все в порядке, несмотря на постоянную тревогу, и до сих пор мы получаем только хорошие вести от всех наших ближних, призванных в армию. Буду очень рад, если Вы время от времени не сочтете за труд написать мне: ведь так приятно получать письма сейчас, когда вокруг видишь одних только несчастных раненых — их полно всюду, даже в самых крошечных деревушках.

Передайте привет отцу и всем Вашим и разрешите сердечно пожать Вам руку.

Искренне преданный Вам

Клод Моне

А как Дега?

363

Живерни,

15 января 1915 г.

Дорогой господин Дюран,

Счастлив был узнать, что Вы вернулись в Париж и здоровы. Очень хотелось бы Вас повидать, но год начался для меня неудачно — я прихворнул и боялся даже, что разболеюсь так же сильно, как год назад в это время; однако болезнь удалось захватить вовремя, последствий она не имела, и я вчера уже вновь принялся за работу, а это — самое лучшее, когда не хочешь думать о теперешних ужасах. Буду счастлив узнать, что Вы по-прежнему здоровы и что Ваш сын Жозеф с семьей благополучно прибыл в Америку.

366

Живерни,

15 сентября 1915 г.

Дорогой господин Жозеф,

Уже давно не получал писем ни от Вас, ни от Вашего отца и Ваших, и буду рад узнать, что у Вас все хорошо. Столь же давно не был я и в Париже, потому что поглощен работой. В противном случае я заглянул бы к Вам. Хотел бы знать, что с Ренуаром и его сыновьями. Мне сказали, что он у Воллара, на берегу моря, но затем мне стало известно, что он сам распускает эти слухи, чтобы его не беспокоили; но Вы, конечно, информированы лучше, и я буду очень признателен, если Вы напишете мне о нем. Я лично здоров, ужасно много работаю. От тех, кого здесь нет, известия пока что, к счастью, хорошие…

369

Живерни,

13 декабря 1916 г.

Дорогой господин Жорж,

Простите, что не известил о получении женевской газеты и, что еще хуже, сразу же не поблагодарил Вас за нее, тем более что редакция газеты обычно подтверждает подписку лишь одним способом — начинает высылать номера.

Спасибо за сообщение о поездке Вашего брата; он благополучно доплыл — это главное.

Что касается Ренуара, он, как всегда, изумителен. Сначала узнаешь, что он очень болен, а потом оказывается, что он работает и, несмотря ни на что, бодр. Честное слово, он великолепен!

Хотелось бы сообщить Вам об отправке полотен, которые Вы отобрали в свой последний приезд, но Вы же понимаете, что большая работа поглощает все мое время, а дни сейчас такие короткие. Поэтому извините меня и не теряйте надежды: на днях я возьмусь за эти полотна, и Вы их получите.

370

Живерни,

8 февраля 1917 г.

Дорогой друг,

Только сейчас, с большим опозданием, я собрался поблагодарить Вас за добрые пожелания и присылку Вашего пятерного портрета, такого любопытного и такого похожего. Примите мою благодарность и запоздалые пожелания всего наилучшего в новом году, который, будем надеяться, принесет нам победу и конец этой страшной войны.

Надеюсь, что г-жа Дюран-Рюэль доехала благополучно, а Вы здоровы и удовлетворены ходом дел, хотя перспектива возможного вступления США в войну не могла не охладить любителей. К счастью, распродажа Сеттна состоялась до этого, потому что сегодня цены были бы обязательно ниже. Это страшно, и я совершенно подавлен. Надеюсь, по крайней мере, что Вы покупали по тем фантастическим ценам не для себя, а выступали лишь как посредник.

Будьте добры, передайте мой почтительный поклон г-же Дюран-Рюэль.

Искренне и дружески Ваш

Клод Моне

P. S. Буду очень рад узнать Ваше мнение о творчестве молодого Батлера, который, по слухам, сильно шагнул вперед.

371

Живерни,

12 февраля 1917 г.

Дорогой господин Жорж,

Фотографии декоративного панно у меня нет, и я закажу ее только тогда, когда эта работа, которая, замечу мимоходом, подвигается не так, как мне хотелось бы, будет почти или хотя бы частично закончена.

Кстати, по той же причине я не могу даже мечтать о продаже — я ведь не знаю, сумею ли я завершить работу. Следовательно, пока что говорить о продаже и ценах нет смысла.

Рассчитываю на Вашу обязательность и надеюсь, что Вы пришлете мне каталог распродажи Сеттна; благодарю также за присланную статью, но надеюсь, что Ваш брат все же не купил для Вас столько картин по таким ценам — это, по-моему, было бы чистым безумием. Во всяком случае, успех — явный.

372

Живерни,

26 марта 1917 г.

Дорогой господин Жорж,

Завтра, 27-го, во вторник, я отправлю Вам ящик с девятью картинами, из них восемь — те, что Вы отобрали, а девятая предназначается для распродажи Братства художников. Итак, можете застраховать груз…

Скажите Просперу, чтобы он был внимателен при распаковке, потому что подписи, а также кое-какие поправки еще не просохли.

Надеюсь, что ящик благополучно дойдет по назначению, и шлю Вам наилучшие пожелания.

374

Живерни,

14 октября 1917 г.

Дорогой господин Жозеф,

Статья, присланная Вами, до предела идиотична, и я не знаю, руководствовался ли ее автор благими намерениями, да это и неважно. Но меня удивляет, почему Вы не сочли своим долгом заявить протест против сообщения, будто я ходатайствовал о разрешении писать Реймсский собор.

Вы знаете, что я никогда ни о чем не ходатайствовал перед Департаментом изящных искусств и начинать этим заниматься в мои годы уже поздно. Вся история мне очень неприятна, и я не понимаю, почему Вы ее не пресекли в зародыше. Дело было так: мне сделали это предложение, и я его принял, потому что оно было сопряжено с интересной работой…

Листок кончается. Примите поэтому наилучшие мои пожелания.

375

Живерни,

15 октября 1917 г.

Дорогой господин Жозеф,

Пишу наспех, кратко и прошу Вас прислать ответ с обратной почтой до востребования на Онфлер, где я буду сегодня вечером.

Я только что получил письмо от гг. Бернгеймов, которые просят меня обратиться к брату Дега, чтобы он назначил их наравне с Вами оценщиками на публичной распродаже, которая как будто должна состояться. Хоть я и не знаю брата Дега, мое преклонение перед талантом последнего, наша дружба в молодости и совместная борьба дают мне, на мой взгляд, право обратиться к этому человеку с письмом. Я, как, конечно, и Вы, считаю, что в интересах распродажи Вам полезней всего иметь помощниками именно гг. Бернгеймов, но я не предприму никаких шагов без Вашего согласия.

Все это — исключительно между нами и должно храниться в секрете.

Напишите как можно скорее, чтобы я не задержался с письмом.

377

Живерни,

19 ноября 1917 г.

Дорогой господин Жозеф,

Как я Вам, по-моему, уже говорил, за картину «Черинг-кросс» я запросил обычную цену, то есть 15 000 франков.

Если Вы не хотите взять эту вещь, я заберу ее обратно, когда в следующий раз приеду в Париж.

378

Живерни,

27 ноября 1917 г.

Дорогой господин Жозеф,

Посылаю Вам с подателем настоящего письма ящик с одной картиной (из серии «Кувшинки») для комитета помощи раненым при больнице Жансон де Сайи; вручите картину председательнице комитета, которой я напишу непосредственно.

Надеюсь, у Вас хорошие известия от брата: он уже приплыл или вот-вот приплывет. Заранее благодарю.

382

Живерни,

4 апреля 1918 г.

Дорогой господин Жозеф,

… Вчера у меня были господа Бернгеймы, рассказавшие мне, что Вы чуть не пострадали, так как бомба упала прямо перед Вашим магазином. Поздравляю Вас и с тем, что магазин тоже уцелел — это большое счастье.

Надеюсь, Ваш отец уедет из Парижа: Вам будет спокойнее, если Вы будете знать, что он и все Ваши находятся в деревне.

382

Живерни,

4 апреля 1918 г.

Дорогой господин Жозеф,

Насколько мне помнится, три посланные Вам картины были написаны мною:

«Пруд с кувшинками зимой» — в 1895 г.;

«Этрета» — в 1884 г.;

«Сена в Ποр-Вилле» — в 1896 г.

Стоит каждое из этих полотен 15 000 фр.

Надеюсь, что у Вас все хорошо, и шлю Вам дружеский привет.

384

Живерни,

25 мая 1918 г.

Дорогой господин Жозеф,

Мне только что нанес визит один молодой художник, г-н Франсуа Мокель, показавший мне довольно красивую картину Писсарро, которую он хочет продать.

Поскольку я сейчас ничего не покупаю, он попросил меня сказать ему откровенно, стоит ли ему обращаться к Вам, на что я ответил утвердительно. Итак, он Вас посетит. Должен Вас предупредить, что этого господина я видел впервые, но он показался мне интересным человеком.

Надеюсь, Вы довольны распродажей Дега, Ваш отец и домочадцы здоровы, а у Ренуара все в порядке…

Дружески преданный Вам

Клод Моне

P. S. Здесь все тихо. Я неустанно работаю, неустанно борюсь с природой. Недавно приезжал в отпуск Мишель. К счастью, он пока цел и невредим.

385

Живерни,

15 июня 1918 г.

Дорогой господин Жозеф,

Буду счастлив узнать, что с Вами и Вашими домашними и какие меры предосторожности удалось Вам принять. Ваше письмо очень порадует меня. Если есть что-нибудь от Ренуара, сообщите.

Здесь все в порядке. Известия от тех, кого нет, к счастью, хорошие, но, увы, до чего же у нас всех тревожная жизнь! Я продолжаю, правда, немного стыдясь этого, работать, хотя по временам меня охватывает желание все бросить, и я спрашиваю себя, что же я буду делать, если неприятель начнет новое наступление. Думаю, что тогда мне, как и многим другим, придется все оставить и бежать. Впрочем, будем надеяться, что все меры для отражения неприятеля приняты и нам остается лишь набраться терпения и мужества. И все-таки мне было бы очень тяжело оставить все этим грязным бошам.

386

Живерни,

18 июня 1918 г.

Дорогой господин Жозеф,

Благодарю за присланный чек на 20 000 фр. в счет нашей последней сделки; счастлив был прочесть то, что Вы пишете о Ваших и о Ренуаре. Вы, должно быть, в самом деле ужасно заняты. Сколько Вам приходится хлопотать для того, чтобы надежно укрыть все сокровища, находящиеся в Париже, хотя есть все основания предполагать и даже верить, что боши в него не войдут! Но все-таки лучше принять все возможные меры предосторожности.

389

Живерни,

13 января 1919 г.

Дорогой господин Жозеф,

Как Вам, должно быть, сообщили господа Бернгеймы, я вручил их служащему, приехавшему сюда с этой целью, два полотна, которые гг. Бернгеймы выбрали во время своего последнего визита, а также шесть полотен, отобранные лично [Вами], седьмое же мне не понравилось, и я счел себя не вправе отсылать его Вам.

Вот перечень шести полотен, отосланных сегодня:

2 «Пруда с кувшинками» по 20 000 фр. каждое;

«Острова в Пор-Вилле» 18 000 фр.;

«Пруд с кувшинками и розовые кусты» 18 000 фр.;

«Долина Скалы (Живерни)» 16 000 фр.;

«Разлив в Живерни» 16 000 фр.

Что касается четырех последних картин, то вопрос о цене между нами не вставал, но я просто вынужден отныне брать с Вас указанную сумму, как я сделал и с последними картинами, проданными господам Бернгеймам. Будьте любезны, сообщите о получении полотен и подтвердите свое согласие на мои предложения.

390

Живерни,

4 мая 1919 г.

Дорогой господин Жорж,

Мне трудно высказаться определенно на основании одной лишь фотографии, но думаю, тем не менее, что это не Мане: насколько мне помнится, он редко занимался пейзажем и почти всегда подписывал свои полотна.

Очень сожалею, что не могу дать более точный ответ; но я считаю себя не вправе высказываться категорически, не посмотрев саму картину. Еще раз сожалею.

391

Живерни,

17 января 1920 г.

Дорогой господин Жозеф,

Извещаю Вас, что отправляю господам Бернгеймам ящик с несколькими полотнами, в том числе с теми тремя, которые Вы выбрали во время последнего Вашего визита, а именно: «Сад с фигурой», «Мост» и «Берег реки Эты». Последнее — в плохом состоянии; распорядитесь осторожно наклеить его на холст и сразу же верните мне для доделок и подписи. Считаю Вам эти вещи по 18 000 фр. каждую.

К этим 3 полотнам я добавляю еще одно, «Дом», для распродажи Осеннего салона. Надеюсь, все это дойдет до Вас в целости и сохранности. Напоминаю, что Вы обещали мне прислать каталог состоявшейся в Америке распродажи коллекции, в которой было несколько моих картин, а также картин Ренуара. Если каталога у Вас нет, не сможете ли Вы прислать мне хоть фотографию? Бедняга [Ренуар], вот ушел и он! Для меня, да и для Вас это большая потеря и настоящее горе.

392

Живерни,

27 марта 1920 г.

Дорогой господин Жозеф,

Очень хотелось бы дать Вам свое заключение относительно картины (вид Этрета), которая кажется Вам подделкой. Но для этого мне нужна фотография.

Я помню, что написал несколько подобных вещей, причем некоторые так и остались лишь эскизами; вполне возможно, что в таком незавершенном виде они попали кому-нибудь в руки и были доделаны, но высказаться определеннее я смогу лишь тогда, когда посмотрю хотя бы фотографию. Однако, в отличие от г-жи Батлер, я могу почти с полной уверенностью утверждать, что это полотно поступило от ее брата.

Что касается вещи Ренуара, фотографию которой Вы мне прислали (я отправил ее обратно сегодня утром), не могу ответить ничего определенного. Когда-то я видел это полотно, написанное, кстати сказать, много лет тому назад, но не могу ответить, кто были модели Ренуара. Сведения на этот счет Вам наверняка дадут его брат Эдмон или его друг Ривьер, и только они.

Я отыскал портрет Кокре, но считаю, что поправить его нельзя…

Здесь все в порядке как в смысле здоровья, так и в смысле работы. Мне досаждает только одно — слишком частые наезды покупателей, которые очень беспокоят, а порой и раздражают меня. Среди них, правда, попадаются люди со вкусом, но это именно те, кто не в состоянии ничего купить.

395

Живерни,

1 декабря 1920 г.

Дорогой друг,

Сегодня служащий господ Бернгеймов, приехавший сюда за картинами, отвезет им 12 полотен, 6 из которых выбраны Вами, а 6 — Вашим братом и гг. Бернгеймами во время их визита. Все это составляет сумму в 330 000 фр., из них 165 000 за картины, отобранные Вами. Как я уже написал гг. Бернгеймам, мне было бы желательно, чтобы Вы договорились с ними, и я получил бы сразу 200 000 франков. Будем надеяться, что это осуществимо.

Пользуюсь случаем, чтобы поблагодарить госпожу Дюран-Рюэль и Вас за поздравления в связи с моим восьмидесятилетием, и прошу Вас передать всем мой дружеский привет.

Искренне преданный Вам Клод Моне

P. S. Картина с видом Этрета, вероятно, еще не совсем просохла. Предупредите, чтобы на это обратили внимание.

396

Живерни,

21 апреля 1921 г.

Дорогой господин Жорж,

Извините за такую большую задержку с ответом, но в последние дни у меня были всякие дела, а сейчас возникли осложнения с Департаментом изящных искусств в связи с моим даром. Кроме этого, есть и другие неприятности, так что я очень нервничаю (это, разумеется, между нами) и не могу работать.

Г-н Пулло приехал очень своевременно, и я был искренне рад принять его, поскольку он явился от Вашего имени. Но пока что в силу вышеназванных причин я больше всего хочу покоя; я не отказываюсь принять г-на…, но только не сейчас…

397

Живерни,

7 июня 1921 г.

Дорогой г-н Жорж,

… В ответ на второе [письмо] сообщаю: это полотно было написано мною в 1872 г. в Аржантее. Люди, изображенные на нем, — это моя первая жена, ее подруга и наш сосед. Таких полотен существует два.

400

Живерни,

22 ноября 1921 г.

Дорогой господин Жозеф,

Мне очень хотелось бы ответить на Ваше любезное письмо в соответствии с Вашими пожеланиями, но, к сожалению, это невозможно по многим причинам. Первая из них состоит в том, что государство приняло от меня в дар мои декоративные панно и это теперь совершившийся факт. Помещение будет готово к весне, и у меня остается время лишь на то, чтобы полностью закончить работу. Словом, мне не успеть подготовиться к такой выставке. Я должен пересмотреть на природе большинство полотен.

Итак, располагайте своей галереей без оглядки на меня; если я переменю решение, а галерея окажется свободна, мы подумаем, как быть, но пусть Вас это не связывает.

Извините, что отвечаю Вам отказом, и примите уверения в моей неизменной дружбе.

401

Живерни,

7 февраля 1922 г.

Дорогой друг,

Спешу уверить Вас, что искренне сочувствую Вам в Вашем горе. Я всегда буду помнить, чем мои друзья и я сам обязаны Вашему незабвенному отцу. Мыслями я с Вами и прошу Вас, равно как и всех Ваших близких, принять самые искренние мои соболезнования.

Извините за то, что меня не будет на похоронах, но мое зрение и возраст препятствуют этому.

Верьте, дорогой друг, что я всем сердцем с Вами.

Ваш старый друг Клод Моне

P. S. Вместо меня приедет мой сын Мишель.

402

Живерни,

7 июля 1922 г.

Дорогой друг,

Незамедлительно отвечаю на Ваш запрос. Я много работаю и хотел бы написать все на свете, прежде чем ослепну, но мне очень не везет с погодой, и это мешает мне принимать многих друзей, которых я был бы счастлив видеть, но которые приезжают как раз тогда, когда погода становится благоприятной. Однако у мадемуазель Сильковской есть в Живерни друзья; поэтому она может приехать, и я, по Вашей просьбе, приму ее. Если погода будет плохая, пусть она приходит, когда захочет; если хорошая — часа в 3–4. В любом случае, однако, меня следует заранее предупредить о дне ее визита.

403

Живерни,

10 сентября 1922 г.

Дорогой друг,

Вчера я был в Париже, хотел зайти к Вам и узнать, как Ваша сестра, но [я] приезжал на консультацию к окулисту, так как мое зрение ухудшилось до такой степени, что я вынужден бросить работу и лишь с большим трудом пишу Вам это письмо.

Результаты консультации таковы: один глаз окончательно ослеп, операция неизбежна; другой нуждается в лечении.

Словом, не очень-то веселое положение.

404

Живерни,

6 мая 1923 г.

Дорогой друг

… Не будете ли добры известить Джорджа Мура, что я буду очень рад повидать его во второй половине дня, как он и хочет. Но если он не прочь разделить со мной скромный завтрак, милости прошу. В любом случае, пусть предупредит меня за день или за два.

Что касается моих глаз, то с ними дело улучшается, но медленно: начинаю читать, хотя до полного выздоровления еще далеко.

405

Живерни,

20 ноября 1923 г.

Дорогой господин Жозеф,

Отвечая на Ваше письмо, должен Вам сказать, что я полностью ушел в работу и стараюсь наверстать упущенное, почему и не могу сейчас никого принять.

Усиленно занимаюсь своими декоративными работами, чтобы успеть к назначенному сроку.

Между делом подписал все четыре полотна, которые Вы купили. Пришлю их Вам, как только они просохнут.

407

Живерни,

21 мая 1924 г.

Дорогой г-н Жозеф,

Вы спрашиваете, как называются четыре отосланные Вам полотна. Очень просто: 1) «Рыбачьи лодки в Этрета»; 2) «Дом художника в Живерни»; 3) «Льдины в шлюзе Пор-Вилле»; 4) «Льдины на Сене в Пор-Вилле». Совершенно забыл указать название на обороте картин.

За эту покупку расчет такой:

3 полотна по 40 000 фр.;

1 полотно за 50 000 фр.;

Всего 170 000 фр.

Расплатитесь, как Вам удобней — чеком на «Société Générale» в Верноне или наличными в два приема.

411

Живерни,

4 мая 1926 г.

Дорогой г-н Жозеф,

Я в большой растерянности, так как, серьезно поразмыслив, вспомнил, что, как я и говорил Вам, мне известен лишь один портрет Сислея работы Ренуара. Это тот самый портрет, написанный у меня в Аржантее и изображающий Сислея верхом на стуле. Что же касается картины, о которой идет речь, то на этот счет мне трудно что-либо утверждать. Если первые эксперты ошиблись, пусть выскажутся другие.

Письма Камилла Писсарро

4

Париж,

декабрь 1882 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Думал, что поближе к вечеру зайду к Вам поговорить, но не успел — надо было попасть в разные места.

Буду весьма обязан, если Вы не забудете выслать мне немного денег на будущей неделе. Я обещал жене дать 600 фр. и попаду в трудное положение, если не сдержу слово…

Чем дольше я думаю о сведениях, которые просит г-н Мирбо, тем меньше понимаю, как их дать: художнику очень трудно рассказывать о себе. Чтобы нарисовать портрет художника, писателю следовало бы перевоплотиться в свою модель, вернее, усвоить ее взгляды, манеру смотреть на вещи, пожить в той же среде, где живет она. Вот тогда, обогатившись собственными наблюдениями, он, пожалуй, напишет что-нибудь стоящее, тогда как такой портрет, написанный наспех, обязательно будет весьма неполным. В свое время Золя изучал Мане именно так, как я сказал выше; потому он и сумел дать сильный, живой образ художника. Согласны Вы со мной? Если писатель будет время от времени видеться и разговаривать с художником, пустяк может порой открыть ему глаза на очень многое.

Впрочем, я сделаю все, что в моих силах, чтобы Вы остались довольны.

Примите, дорогой г-н Дюран-Рюэль, мой дружеский привет.

К. Писсарро

Я уезжаю завтра утром в 6 ч.

5

Они, под Понтуазом,

[1883 г.]

Дорогой Дюран-Рюэль,

Моей жене нравятся два известные Вам пейзажа, и она хочет оставить их у себя. Надеюсь в самом скором времени прислать Вам стоящую замену им. Я вычеркнул из списка названия двух этих вещей. Вот они:

1. Берега реки Рю в Они.

2. Дома на берегу Рю в Они в пасмурную погоду.

В списке гуашей я действительно пропустил один номер — «Женщину на корточках» стоимостью в 150 фр. Будьте добры, внесите поправку.

Сын прислал мне две статьи о выставке из «Standard» и «Globe». Оказывается, Дега — вождь импрессионистов. Если б он знал об этом!.. Да он бы всех предал анафеме!

Вернувшись домой, я нашел 2 письма от поставщиков: один просит оплатить счет в 200 фр. до конца месяца, другой требует 281 фр. за два бочонка вина. Месяц кончается, и я в большом затруднении. Мне надо тысячу франков, и Вы меня очень обяжете, если вышлете мне ее в один или в два — если Вам так удобней — приема.

6

Они,

18 марта 1883 г.

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

Недавно написал Вам несколько слов, но Вы не отвечаете. Положение мое становится все труднее, я вынужден продать кое-какие картины, если удастся. Крайне сожалею, что дошел до этого, так как это приведет к сильному снижению цен на мои вещи, но выбора у меня нет: когда у человека столько прорех и долгов, деньги приходится добывать любой ценой.

Напишите, что же мне делать, дорогой г-н Дюран-Рюэль.

7

Они,

19 мая 1883 г.

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

Благодарю. Я получил и 500 фр., что Вы послали мне, и газеты.

Что же будет в Бостоне, если в Париже нас считают психопатами и сумасшедшими?.. Впрочем, Бостон очень далеко — мы ничего не услышим.

8

Руан,

21 ноября 1883 г.

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

…Поездка в Руан оставила меня без гроша. Будем надеяться, что мои этюды встретят не слишком плохой прием и вознаградят меня за докучные житейские мелочи. Очень жалею, что уезжаю из здешних краев в тот самый момент, когда начал понимать, что здесь к чему; к несчастью, погода так неустойчива, что остаться — значит терять время. Рассчитываю уехать отсюда в субботу утром вместе с г-ном Моне; из Девиля мы совершим маленькую вылазку в Птит Далль, поселок на берегу моря около Фекана; в понедельник вернусь, а в среду или четверг окончательно распрощаюсь с Руаном.

10

Эраньи,

[апрель 1884 г.]

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

В последний мой приезд в Париж я забыл Вам напомнить, что в конце этого месяца я должен внести арендную плату за триместр. Мне не хочется задерживать ее в первый же раз — это произвело бы дурное впечатление и могло бы при случае создать для меня разные трудности. Уплатить мне предстоит 250 фр. Буду Вам очень признателен, если Вы поможете мне расплатиться.

Мне поистине не везет: не успел я приехать, как погода испортилась. Тем не менее я взялся за работу и надеюсь привезти Вам несколько фигур, которыми Вы останетесь довольны. Что до пейзажей, то мотивы здесь очаровательные, но я никак не могу закончить уже начатое — для этого надо бы улизнуть на юг.

Известно ли Вам что-нибудь о Моне, уехавшем так внезапно?

12

Эраньи,

[июнь 1884 г.]

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

… Был крайне огорчен, узнав, что Ваши дела не налаживаются. Будем надеяться, что Вы все-таки выйдете из положения.

Несмотря на подавленность, работаю много. Ах, если бы этим можно было помочь беде!.. Нет, нельзя.

От всего сердца жму Вашу руку.

Преданный Вам К. Писсарро

P. S. Не забывайте меня: я пишу сейчас несколько фигур, но боюсь, не смогу продолжать — не хватит денег.

13

Эраньи,

[июнь 1884 г.]

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

Уплатил аренду, и у меня на 8 душ осталось 50 фр. Этого маловато. К счастью, мы не теряем веры в будущее. Чтобы не думать, с головой ухожу в работу.

Надеюсь в скором времени заменить те две фигуры, которые Вам отвез, — у меня в работе довольно много вещей.

Искренне преданный Вам

К. Писсарро

P. S. Пытаюсь продать всякую мелочь людям, дружески ко мне расположенным, но сейчас и это нелегко.

14

Эраньи,

[начало ноября 1884 г.]

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

… Получил письмо от Моне, на будущей неделе он собирается в Париж; жалею, что не могу поехать туда — я очень занят, и у меня сильный грипп.

Благодарю за газеты, которые Вы мне прислали. Статья о Пюви де Шаванне написана прекрасно. Вы мне прислали два номера одной и той же газеты. Может быть, второй кому-нибудь предназначался? Охотно переправлю его адресату.

Преданный Вам К. Писсарро

P. S. У нас поистине беда за бедой — теперь нам еще грозит холера. Совершенно очевидно, что эпидемия повредит живописи, да и вообще торговле. Печально!

15

Эраньи,

17 ноября 1884 г.

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

… Благодарю и за газету. Статья о Дега, по-моему, слабее статьи о Шаванне; похвалы, конечно, заслуженны, но в целом статья туманна, отдельные абзацы написаны, на мой взгляд, не очень ловко. Ну, да все равно — это хорошо.

16

Эраньи,

[1885 г.]

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

… По-моему, у нас с Вами большие расхождения в расчетах. Я не занес в свою записную книжку картину, написанную в Руане и принадлежащую моей жене. А также счет Дюбура, который даже не получил. На всякий случай еще раз проверю свои записи. Не забывайте, пожалуйста, что у нас дома по-прежнему трудное положение.

Один приятель спросил меня, сколько стоит акварель, которую я как-то Вам привозил, — она изображает хозяйку мясной лавки, со спины, и покупательницу, очень бледную болезненную даму. Припоминаете? Это картина размером 10 или 12, я запросил за нее 700 фр. Уверен, что такую цену сочтут слишком высокой для акварели. Как Вам кажется, правильно я поступил?

17

Эраньи,

[1885 г.]

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

Мне решительно не везет: пришлось продать единственную вещь Мане, которую я сумел когда-то раздобыть. Очень жалею о ней — это ведь было воспоминание о друге; надеюсь, что Вы найдете ей замену. Во всяком случае, постарайтесь. Упаковывать и отправлять картины сейчас, по-моему, бессмысленно — 3-го или 4-го я сам поеду в Париж. Ваш любитель вполне может подождать с неделю, тем более что посылку все равно за один день не приготовишь. Подумайте сами: я в Эраньи, значит, ее придется отправлять через Жизор. Словом, если я привезу все сам, это займет столько же времени, а хлопот у меня будет меньше.

18

Эраньи,

[1885 г.]

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

… Надеюсь, Вам удалось занять деньги, и в делах не замедлит наступить оживление, потому что мы уже начинаем падать духом. Я лично очень тревожусь за будущее и не знаю, что с нами станет.

19

Эраньи,

20 мая 1885 г.

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

Узнал из газет, что Моне имел шумный успех. Ужасно жалею, что не побывал на выставке — побоялся бросить начатые этюды. Погода у нас отвратительная, и я то и дело теряю впустую рабочее время.

20

Эраньи,

[июнь 1885 г.]

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

… В Жизоре я много работал; к сожалению, погода меняется так часто, что я прямо с ума схожу от нетерпения — вопреки всем ожиданиям, я до сих пор не закончил некоторые мотивы, весьма примечательные, но, прежде всего, очень трудные. Я тем более огорчен невозможностью закончить все эти мотивы, что я сейчас на пути к переменам и с нетерпением ожидаю, что из этого получится. Тем не менее надеюсь сделать шаг вперед, хотя, поверьте, мне это стоит недешево: я, несомненно, переживаю сейчас кризис.

До свиданья, дорогой г-н Дюран-Рюэль.

Преданный Вам К. Писсарро

Сын рассказал мне, что Вы довольны выставкой в Брюсселе. Вероятно, Вы посылали туда только мои старые вещи? Боюсь даже обо всем этом думать.

24

Эраньи,

[декабрь 1885 г.]

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

Отправляю Вам по железной дороге ящик с четырьмя пейзажами; делаю так, чтобы освободиться от багажа, потому что должен заехать к Моне. Мы с ним рассчитываем быть в Париже в четверг.

Поскольку начался новый месяц, прошу Вас отложить для меня немножко денег: меня преследуют мелкие кредиторы, которым надо самим рассчитаться с долгами до конца года.

Получил письмо от Моне: судя по тону, он несколько спокойнее думает о завтрашнем дне. Ну что ж, не будем терять надежду.

27

Париж,

7 июля 1886 г.

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

Вот цены, которые я думаю запросить за отправляемые Вам картины. Если произойдет невероятное и найдется любитель, который пожелает купить всю партию или хоть большинство полотен, ему, конечно, можно сделать скидку. Непроданные картины я, разумеется, заберу обратно, если только мы не сговоримся насчет них с Вашим отцом, когда он вернется.

1. «Женщины, которые едят яблоки» — 3000;

2. «Весна в Базенкуре» — 800;

3. «Крестьянка, завязывающая башмаки» — 600;

4. «Груши в цвету» — 700;

5. «Крестьянка, собирающая одуванчики» — 400;

6. «Пасмурная погода» — 400;

7. «Крестьянка, рисунок» — 200;

8. «Крестьянка, рисунок» — 200.

Постарайтесь сбыть все это за наличные, потому что я сижу без гроша.

28

Эраньи,

1 октября 1886 г.

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

Мне очень не хочется срываться с места — у меня в работе несколько почти завершенных полотен, и я жду только, пока наладится погода, но повседневные заботы и арендная плата начинают серьезно меня беспокоить.

Вы, наверно, не нашли охотника на мои картины, или Вам просто было не до них — Вы ведь так заняты? Не будете ли добры в свободную минутку сообщить мне, как обстоят дела, потому что я совсем пал духом и не знаю, на что решиться.

Вы, вероятно, вот-вот уедете в Нью-Йорк, но я надеюсь, что еще застану Вас в Париже.

29

Эраньи,

4 ноября 1886 г.

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

Сегодня утром получил Ваше письмо. То, что Вы у меня просите, потребует некоторого времени; однако, использовав то, что я уже напечатал, и прибегнув к помощи друзей, я постараюсь выполнить Вашу просьбу. В Париже я буду числа 10-го.

Есть, однако, обстоятельство, внушающее мне беспокойство: чем подкрепите Вы новые концепции? У Вас же нет ни моих работ, ни работ Сёра, Синьяка, моего сына и Дюбуа-Пийе, которые стояли бы в какой-нибудь связи с этими концепциями. Никто ничего не поймет и все перепутают, так как применительно к прежней живописи о наших идеях говорить всерьез не приходится.

Надеюсь, наступит такое время, когда, преодолев все помехи, Вы сумеете достойно показать нас в Нью-Йорке: ведь выставка, которую Вы сейчас там готовите, будет по значению равна «ежегодному Салону».

Как бы то ни было, постараюсь, чтобы Ваш сын остался доволен.

Работаю я много, но дело подвигается крайне медленно… Вы не поверите, но сейчас любое полотно или гуашь отнимают у меня втрое-вчетверо больше времени, чем раньше… Я просто в отчаянии, к тому же состояние дел на рынке обрекает меня на серьезные затруднения. Доволен ли я собой? Конечно, нет.

29-а

Эраньи,

6 ноября 1886 г.

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

Посылаю Вам краткое изложение моих новых художественных концепций, о котором Вы меня просили.

Вы можете при необходимости дополнить это изложение, обратившись к недавно вышедшей брошюре г-на Феликса Фенеона «Импрессионисты в 1886 г.», которая продается у Суаре на Монмартре, а также у всех крупнейших книгоиздателей.

Если Ваш сын намерен выступить в печати по данному вопросу, мне хотелось бы, чтобы он подчеркнул, что первым, кто выдвинул мысль о приложении к живописи научной теории, и первым же, кто после тщательной подготовки осуществил эту мысль на практике, был выдающийся художник г-н Сёра. Я, равно как и другие мои коллеги — Синьяк, Дюбуа-Пийе, лишь следовал примеру Сёра. Надеюсь, Ваш сын исполнит это мое желание, за что я буду искренне ему признателен.

Теория

Осуществить современный синтез с помощью методов, основанных на достижениях науки, в соответствии с теорией цвета, открытой г-ном Шеврейлем, на базе опытов Максуэлла и измерений Н. О. Руда.

Замена смеси пигментов оптической смесью. Иными словами: разложение тонов на их компоненты, потому что оптическая смесь дает свет гораздо более яркий, чем смесь пигментов.

Что касается исполнения, то мы на него не обращаем внимания, оно играет второстепенную роль; на наш взгляд, оно не имеет отношения к искусству: подлинная оригинальность состоит в характере рисунка и индивидуальности видения, свойственной каждому художнику.

Вот моя биография. Родился 10 июля 1830 г. на о-ве Сен-Тома (Датские Антилы). В 1841 г. меня привезли в Париж и отдали в пансион Савари в Пасси. В конце 1847 г. я вернулся на Сен-Тома и поступил служащим в один торговый дом. В это время я начинал рисовать. В 1852 г. бросил торговлю и вместе с датским художником г-ном Фрицем Мельби уехал в Каракас (Венесуэла), где жил до 1855 г., после чего вернулся на Сен-Тома и вновь занялся торговлей. В конце 1855 г. я поехал во Францию с намерением провести несколько дней на Всемирной выставке, но вместо этого навсегда поселился там.

Что касается моей творческой биографии, то она неотделима от истории группы импрессионистов.

30

Эраньи,

30 декабря 1886 г.

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

Хочу попросить Вас об одном одолжении. Дело в следующем: некий любитель, которому предложили одну из моих картин, пожелал приобрести маленькую «Осень» размером 8 (если не ошибаюсь), проданную Вам мною в последний раз… Из того, что у меня есть, я ничего не могу ему продать, а продать что-то мне совершенно необходимо, и я был бы Вам очень признателен, если бы Вы согласились уступить мне названную мною маленькую картину в обмен на другую, таких же размеров. У меня пока что нет для Вас ничего готового, но я надеюсь возместить Вашу потерю чем-нибудь таким, что Вам понравится.

Поскольку дело не терпит отлагательства, пишу сыну, чтобы он сам отнес Вам это письмо.

31

Париж,

14 января 1887 г.

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

Не уверен, что застану Вас на улице де ла Пе, а так как мне хочется, чтобы дело осталось по возможности между нами, я решил написать Вам и спросить, не могли бы Вы помочь мне в моем безвыходном положении: к сожалению, я не знаю ни одного любителя, к которому мог бы обратиться, а между тем нужда у меня сейчас крайняя.

15-го закрывается выставка в Нанте, и я незамедлительно получу оттуда эти полотна размером в 15, 20 и 25. Не можете ли Вы как-нибудь их пристроить? Этим Вы окажете мне огромную услугу и поможете продержаться. Разумеется, я готов на жертвы.

Очень прошу извинить меня. Я понимаю, что у Вас собственных трудностей по горло и Вам сейчас не до ближних, но уверяю Вас — я просто не представляю, к кому мне еще обратиться.

Ответьте хоть словечко, а я напишу Вам, когда вернутся картины.

32

Эраньи,

15 мая 1888 г.

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

Мне очень хочется, чтобы Вы показали кое-какие из моих картин на выставке, которую собираетесь открыть на днях: разумеется, при условии, что меня ничто не задержит — ни рамы, ни еще что-нибудь. К открытию я, вероятно, успею закончить еще одно полотно; поэтому прошу Вас оставить место для картины размером в 20.

Быть может, мне самому не удастся поехать в Париж; тогда, с Вашего позволения, мой сын доставит Вам то, что я хочу выставить. Вы не сообщили об условиях участия. Не будете ли добры дать мне разъяснения на этот счет?

34

Эраньи,

23 декабря 1888 г.

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

В принципе я согласен участвовать в выставке, которая, как Вы сообщаете, состоится в январе. Мой сын рассказал мне о кое-каких подробностях, но упустил главное — условия участия. Вы знаете, что я по-прежнему в трудном положении и не могу пойти на большие расходы. С Вашей стороны будет очень любезно, если Вы осведомите меня на этот счет.

35

Эраньи,

29 марта 1889 г.

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

Я несколько задержался с ответом — пришлось немало порыться, чтобы подобрать коллекцию эстампов, о которой Вы просите.

Я выбрал наиболее редкие, а также авторские оттиски, чем и объясняется относительно высокая цена на отдельные вещи.

Разумеется, цены указаны по номиналу, без вычета комиссионных. Если Вашего друга устраивает такая сделка, то, ввиду ее масштаба, я уступлю ему коллекцию за 1300 фр. вместо 1630. Это моя крайняя цена; в противном случае мне придется заменить некоторые экземпляры другими, менее редкими, хотя тоже очень красивыми.

36

Эраньи,

12 января 1890 г.

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

Только что пришло Ваше письмо с извещением о том, что выставка художников-граверов назначена на 1 марта.

Не будете ли любезны ввести меня в курс дела? Вы же понимаете, что я не могу участвовать в выставке, не зная, каковы условия.

Вы ничего не пишете о моем сыне Люсьене, хотя он участвовал в первой выставке.

Буду Вам очень признателен, дорогой г-н Дюран-Рюэль, если Вы просветите меня на этот счет.

37

Эраньи,

24 апреля 1890 г.

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

Только что получил письмо от г-на Ф. Шансора, который предлагает мне обменять один из купленных у меня рисунков на гуашь «Крестьянка среди капустных гряд». Гуашью я не могу распоряжаться — она подарена мною г-ну Госсону и является его собственностью. Прошу Вас вручить ему эту гуашь, когда он явится за нею.

Буду весьма обязан, если Вы переведете мне выручку от продажи тех мелочей, которые удалось сбыть на выставке художников-граверов.

39

Эраньи,

15 ноября 1890 г.

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

Наконец-то я получил письмо из министерства изящных искусств касательно офортов, проданных при посредстве Бюрти.

Получается так, что администрация должна мне всего 80 фр. за два следующие оттиска:

1. Луга и мельница; 2. Вид Понтуаза.

Я ответил г-ну Ларонне, что предупреждал Бюрти: три оттиска стоят 150 фр., и я не уступлю. Я обратил также внимание Ларонне на то, что меня никто не известил ни о факте продажи, ни о снижении цены, на что я, кстати, все равно бы не согласился.

Но любопытнее всего другое — оттиск «Хижина» вообще не фигурирует в списке покупок. Куда же он делся?

Будьте добры, переговорите об этом с г-ном Молоном, которому известно о сделке. В любом случае, если администрация не согласна на мою цену, пусть вернет мне три мои оттиска, те, что г-н Бюрти решил продать самолично, пока меня не было.

Простите, что беспокою Вас по таким пустякам, и примите уверения в совершенной моей преданности.

40

Эраньи,

30 ноября 1890 г.

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

Я закончил пять вееров, которые перешлет Вам по моей просьбе Клюзель, мой рамочник.

Будьте добры, сообщите, берете ли Вы их; в противном случае постараюсь пристроить их в другое место. Вам я их предлагаю первому. Цена обычная: 200 фр. за штуку. С дружеским приветом

К. Писсарро

Уехать пока не могу — поглощен работой над начатыми полотнами.

41

Эраньи,

[декабрь 1890 г.]

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

По приезде сюда получил Ваше письмо с сообщением о том, что г-н Кэсберн ошибся насчет веера; я попросил моего друга Люса передать Вам эту вещь.

В случае, если Вам потребуются мои рисунки для «L’Art des Deux Mondes», я всегда к Вашим услугам.

44

Эраньи,

13 января 1892 г.

Дорогой г-н Жозеф,

Думаю, что мы успеем организовать выставку. Меня лично устроили бы такие сроки, как 1–22 февраля. 20 дней, по-моему, для выставки вполне достаточно. Впрочем, посмотрим, как пойдет дело. Что до меня, я все закончу вовремя. Вы правы: матово-золотые рамы обойдутся очень дорого, но мы можем ограничиться тем, что закажем такие рамы для 3 главных картин — № 9 разм. 25, № 10 разм. 20, № 11 разм. 50. Если невозможно и это, обойдемся другими рамами. Если они будут не очень гармонировать, то ведь всегда можно все устроить так, чтобы было прилично.

№ 19 разм. 50 имеет габариты 1,17 м X 0, 89 — раньше была ошибка.

Я нашел еще 3 картины, которые можно добавить к остальным:

№ 23 — Эффект снега в Монфуко (деп. Майенны), 0,557–0,46.

№ 24 — Пруд в Монфуко (М.), эффект снега, 0,735–0,59.

№ 25 — Ели в Лувесьенне, 0,785–0,695.

Последняя была написана до войны, а таких у меня немного.

Как только закончу большое полотно № 11, вышлю все сразу.

47

Париж,

21 марта 1892 г.

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

Вчера на выставке некая г-жа Монжон, проживающая в доме № 18 по улице Меле, — она художница, и я давно ее знаю — попросила меня сообщить ей цены на принадлежащие мне картины: она знакома с одним американцем, который хочет купить кое-что из моих вещей. Я назвал такие цены:

№ 7. [Бычий холм, Эрмитаж, 1877 г.] 2000

№ 12. [Сады в Валь Эрме, 1880 г.] 1500

№ 13. [Сидящая крестьянка, 1880 г.] 6000

№ 17. [Сад в Эрмитаже, Понтуаз, 1881 г.] 2000

№ 19. [Эрмитаж в Понтуазе, 1881 г.] 2000

№ 20. [Сады Эрмитажа в Понтуазе, 1882 г.] 2000

№ 22. [Ручей в Они, 1883 г.] 3000

№ 24. [Холм Сент-Катрин в Руане, 1883 г.] 3000

№ 25. [Вид Они, под Понтуазом, 1883 г.] 3000

№ 27. [Эффект снега в Они, 1884 г.] 4000

№ 44. [Серпентин в лондонском Хайд-парке, 1891 г.] 3000

Я также попросил г-жу Монжон передать американцу, чтобы он, как положено, обратился к Вам, если ему что-нибудь подойдет.

Сейчас утренним поездом уезжаю в Эраньи и вернусь 25-го.

48

Лондон,

10 июня 1892 г.

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

Не будете ли добры выслать мне 1000 фр.

Сейчас я очень занят — нашел в Кью Гарден целый ряд великолепных мотивов и по мере сил стараюсь их воспроизвести. Погода весьма благоприятная, по-моему, просто исключительная, но до чего трудно идет работа! Сейчас, когда я столкнулся со сложной задачей, я особенно остро чувствую свою слабость.

49

Лондон,

29 июня 1892 г.

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

Представился неповторимый случай — я могу купить дом, где я живу в Эраньи, но мне не хватает 2–3 тысяч фр. Не согласитесь ли Вы дать мне аванс? Переговорить с Вами по этому поводу зайдет жена — она сейчас как раз в Париже. Заранее признателен.

50

Кью,

6 июля 1892 г.

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

Пришла открытка насчет картин, принадлежащих Вам и отправленных на выставку «Группы двадцати». Прилагаю ее к настоящему письму.

Пришло также письмо от жены, в котором она сообщает, что получила 3000 фр. Благодарю.

Несмотря на переменную погоду, стараюсь сделать все, что могу. Сад в Кью — чудо, окрестности — великолепные. Но времени так мало, а дело подвигается так медленно, что я просто в отчаянии.

54

Эраньи,

27 ноября 1892 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Я намерен последовать Вашему совету и ни в коем случае не снижать цены, а, напротив, брать с любителей в три раза дороже, чем раньше. До сих пор я брал только вдвое дороже.

Я, разумеется, буду отдавать предпочтение Вам, первому, кто поддержал нас и выступил в нашу защиту, но я не могу обещать, что буду продавать только Вам: это связало бы обе стороны. Можете быть, однако, уверены, что я не допущу снижения цен на мои картины, а значит, и не помешаю Вашим операциям. По получении ответа отправлю Вам полотно.

57

Эраньи,

24 февраля 1893 г.

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

Вот еще одно полотно, для которого потребуется рама: 0,65 на 0,65. Размеры указаны точно.

В Париже буду 28-го.

Обе картины размером в 30 закончить не удастся — заморозков все нет. Зато был великолепный разлив, но, увы, ужасно кратковременный!

Думаю, что все это составит превосходную серию, контрастирующую с тем, что я сделал в Кью.

60

Эраньи,

8 августа 1896 г.

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

Получил 1200 фр., которые Вы так любезно мне перевели. Большое спасибо.

Я дождусь возвращения жены, она на днях на неделю уедет в Лондон, а потом подыщу в Руане место, где буду работать. Здесь я за лето тоже сделал несколько, на мой взгляд, недурных полотен, но меня тянет к сельским мотивам, и я, по мере возможности, стараюсь следовать своему инстинкту.

61

Руан, гостиница «Англетер»,

25 сентября 1896 г.

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

… Солнце! Сейчас оно редкость, поэтому я спрятал начатые картины в ящик, где они и ждут ясной погоды; зато эффектов дождя более чем достаточно — бывают дни, когда я не могу даже открыть окно… Ну что ж, наберемся терпения.

62

Руан,

29 октября 1896 г.

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

… Вот погода и наладилась. А я-то уже был готов бросить все и уехать из Руана, так и не кончив эффектов солнца. Теперь я надеюсь разделаться с ними, если погода продержится до начала ноября. Вероятно, мне потребуются еще деньги: гостиница ужасно дорогая штука.

63

Руан,

6 ноября 1896 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Благодарю! Получил Ваше письмо с приложением 300 фр., о которых просил Вас.

Я задержался с завершением еще двух картин с солнцем и туманом, и мне было бы слишком обидно уехать из Руана, не поработав над ними как следует. Но погода до того переменчивая, что просто зло берет! Если так и не дождусь нужного мне эффекта, на днях уеду в Париж.

Прочел в газетах, что президентом Соединенных Штатов избран Мак-Кинли. Вы этого и хотели?

67

Эраньи,

7 мая 1900 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

… Сразу по приезде я устремился на лоно природы, то есть взялся за работу, так как цветы на плодовых деревьях уже облетают, а яблони-скороспелки еще в полном цвету. Какое великолепие! И как оно преходяще!..

69

Верневаль,

около Дьеппа, «Гранд-отель»,

12 июля 1900 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

… По-моему, здесь именно такое место, какое я искал: вокруг много красивых мотивов. Пляж — великолепен: настоящий Моне!

Буду жить в отеле числа до 17-го, когда приедет моя семья.

71

Париж, 28,

площадь Дофины,

5 марта 1901 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

… Грипп мой проходит, но на улицу меня еще не выпускают. Вот уже несколько дней мне понемногу оперируют больной глаз, из-за чего я совершенно не работаю и сижу в четырех стенах. Поверьте, это невесело.

72

Mopе#,

14 мая 1901 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Завтра уезжаю из Mopе#. Дам знать, когда Вам можно будет получить на площади Дофины полотна, которые я оставил для Вас. Я по-прежнему хочу вернуть себе полную свободу в отношении продажи своих картин.

Примите, дорогой господин Дюран-Рюэль, уверения в моих наилучших к Вам чувствах.

74

Париж,

4 ноября 1901 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Распорядитесь, пожалуйста, чтобы за картинами явились только в среду. Предупреждаю об этом заранее, так как не уверен, что сумею зайти к Вам и переговорить с Вами лично: мне еще предстоит заштопать уйму прорех в моих дьеппских картинах. У меня готово 3 сюжета из Дьеппа и 3 — из Эраньи.

За первые я возьму с Вас на 500 фр. дороже — они дались мне нелегко, да и расходы тоже оказались больше обычного. Цена полотен на сюжеты из Эраньи та же, что в прошлом году. Список картин и цены я Вам вышлю.

Завтра зайду к Вам, чтобы получить 2000 фр.

80

Дьепп,

1 сентября 1902 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

… Погода здесь безнадежно плохая. К счастью, одно из моих окон выходит на порт, и я все-таки могу работать.

81

Париж,

7 января 1903 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Сын пишет мне, что Вы, по договоренности с Бернгеймами, отобрали следующие дьеппские полотна:

1. Рыбная лавка. — Размер 25.

2. Бассейн Дюкена и небо. — Р. 25

3. Порт. Послеполуденное солнце. — Р. 25.

4. Порт. Черные паруса. — Р. 15.

Цены прошлогодние, хотя расходы мои сильно увеличились: полотна разм. 25 я оцениваю по 3500 фр., а маленькое, разм. 15, — в 2000 фр. Если они Вам подходят, заберите их, пожалуйста, побыстрее, потому что сын собирается сейчас же уехать на юг. Будьте любезны сообщить также, берете ли Вы на себя расходы по доставке.

85

Париж,

7 января 1903 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Мне сделали серьезное предложение насчет покупки моей дьеппской серии, но я не хочу ни о чем договариваться, прежде чем не буду знать, твердо ли Ваше решение заключить эту сделку. Сыновьям Бернгейма напишу аналогичное письмо.

86

Париж,

18 января 1903 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Я не согласен на цену, которую Вы предложили мне в письме от 16-го. Бесконечно сожалею об этом.

Письма Альфреда Сислея

1

Райд, остров Уайт,

6 июня [1881 г.]

Сударь,

Я сейчас в Райде, на острове Уайт. Погулял по острову, а когда прибыли холсты, немедленно сел за работу. Остров Уайт оказался именно тем, чем я его себе представлял, — сплошным парком. Слава его, по-моему, преувеличена. Местность, где я собираюсь работать, расположена на самом краю острова. В этот великолепный уголок, называемый Элем Бей, часто совершают экскурсии.

Райд, где я нахожусь, похож на все фешенебельные английские морские курорты, то есть малоинтересен с точки зрения живописи. Излюбленным местом прогулок служит очень длинная дамба, по которой вот уже второй день я расхаживаю взад и вперед в ожидании парохода из Саутгэмптона — с ним должны прибыть мои холсты. Сегодня вечером напишу Бертрану и К°, улица Лаффитт, 10, по поводу моих холстов, а Вы, со своей стороны, зайдите к нему и поторопите его.

До свиданья, сударь, и позвольте выразить Вам самые мои горячие чувства.

А. Сислей

2

[Mopé],

14 сентября 1882 г.

Дорогой господин Дюран,

Я обосновался в Mopе#. Переезд и устройство здесь обошлись недешево. Буду весьма признателен, если пришлете мне 600 фр.

Через несколько дней засяду за работу — надо наверстывать упущенное.

3

Mopé,

5 ноября 1882 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Чем больше я раздумываю над вчерашним Вашим предложением, тем меньше разделяю Вашу точку зрения.

Все без исключения прецеденты доказывают, что чаще всего удаются коллективные выставки; с персональными выставками, как правило, получается наоборот.

Предприятие же, задуманное Вами, будет представлять собой не просто последовательную серию персональных выставок, но станет, в совокупности, чем-то вроде постоянной выставки; но того, что может устраивать торговец картинами, не может позволить себе группа художников, если не хочет утомить публику и надоесть ей. Ведь как бы мы ни выставлялись — все вместе или поочередно (в одном и том же помещении), для зрителя мы все равно останемся «импрессионистами». Я скорее согласился бы с постановкой вопроса о необходимости для нас выставляться регулярно каждый год. Но тогда, коль скоро мы будем выставляться ежегодно, нам в собственных своих интересах придется выставляться вместе.

Мне думается, что сейчас, когда мы перестали быть кочевниками и окончательно обзавелись собственным удачно расположенным помещением, не время думать о выставках иного типа и делать опыты в этом направлении. На мой взгляд, и Вам, и нам не столь важно показывать много картин, сколь важно добиться того, чтобы наша продукция продавалась. К этой цели нас гораздо успешнее и вернее приведет совместная выставка, на которой будут представлены в небольшом количестве избранные работы каждого из нас. Вот мои доводы против персональных выставок. Что Вы на это скажете?

4

Mopé,

15 июля 1883 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Я задержался с отправкой полотен, так как надеялся, что привезу их сам; но хотя я уже неделю как встал с постели, я еще слишком слаб для поездки. Посылаю Вам ящик, содержащий: 2 полотна разм. 10; 1 полотно разм. 20.

Я хочу за полотна разм. 10 по 250 фр., за полотно разм. 20, которое находится у Вас, — 400 фр., а за то, которое я Вам посылаю, — 300 фр.

Итак, у Вас будет три полотна разм. 10 по 250 фр., одно полотно разм. 20 за 400 и одно разм. 20 за 300 фр. … Постараюсь на днях сесть за работу и наверстать упущенное, чтобы у Ваших заказчиков не было оснований жаловаться.

Пока что не забудьте, что я совсем на мели, а конец месяца не за горами. Рассчитываю на Вас.

6

Саблон, писать на Mopé,

21 ноября 1883 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Получил 300 фр. Отлично понимаю, что дела обстоят не блестяще, но и Вы должны согласиться, что я не слишком требователен.

Я работаю изо всех сил, насколько позволяет дурная погода. Скоро привезу Вам картины. Делаю все возможное, чтобы они вышли получше. Но я должен быть уверен, что могу рассчитывать на 500 фр. до конца месяца.

7

Саблон,

7 марта 1884 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Я вновь взялся за дело, и сейчас у меня в работе несколько полотен (берега реки).

Хотел бы максимально использовать погожие дни и не отрываться от мольберта. Вы очень порадовали бы меня, прислав мне 400 фр., а я через две недели доставлю Вам все, что сделаю.

8

Саблон,

9 марта 1884 г.

Дорогой господин Дюран,

Получил 200 фр., посланные Вами.

Больше всего в жизни я не люблю просить денег. Поэтому я обращаюсь с такими просьбами, лишь когда дохожу до крайности и всегда — с этим Вы не можете не согласиться — прошу о весьма скромных суммах. А полученные сегодня 200 фр. мне завтра же придется отдать.

9

Саблон,

12 июня 1885 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Полученные от Вас на днях 300 фр. я роздал всем понемногу и теперь опять останусь без денег. 20-го мне предстоит погасить один долг. Работаю не покладая рук и к началу будущего месяца привезу Вам кое-какие картины. Погода здесь в последние дни стоит великолепная, только вот ветер ужасный — мешает работать. Здесь, в Саблоне, находится и Гийме — я встретил его, когда отправлялся на очередной этюд. Биографию свою, о которой Вы меня просили, вышлю на днях. А Вы напишите, достаточно ли этого.

10

Саблон,

7 ноября 1885 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

… Ваши два письма в «Evénement» написаны просто отлично. Трудно ответить лучше, чем Вы, и ярче разоблачить ту тайную войну, которую так долго вели против Вас за то, что Вы были нашим защитником. Теперь все увидят, что Вы правы. Вы защищаете и притом с давних пор не чьи-то частные интересы, а искусство вообще. Я лично глубоко признателен Вам за это. То, что Вы пишете, пробуждает во мне охоту работать, но, к сожалению, погода сейчас неблагоприятная: холодно, ветрено, туманно и т. д. Может быть, выдастся xopошее бабье лето, вот тогда уж все наверстаю.

11

Саблон,

17 ноября 1885 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Получил 200 фр. Это поможет мне расплатиться по векселю, срок которого истекает 20-го числа, а также покрыть кое-какие мелкие долги. Но как быть дальше? 21-го я останусь без гроша, а мне надо бы что-то выкроить для мясника и булочника: первому я задолжал за полгода, второму за год. Мне лично тоже кое-что нужно — на носу зима, а у меня нет самого необходимого. Я так рассчитывал, что удастся спокойно поработать.

Физически я совершенно расклеился. Завтра или чуть позже вышлю Вам три картины — все, что у меня готово.

15

Mopé,

2 февраля 1890 г.

Господин Дюран-Рюэль,

Можете рассчитывать на мое участие в выставке художников-граверов. На днях напишу еще и сообщу, что я могу выставить.

Письма разных художников

Письма Жюля Дюпре (1811–1889)

1

[Иль-Адан,

1 января 1871 г.]

Я вижу, дорогой господин Дюран-Рюэль, что картина удалась и что с точки зрения колорита она красивее, нежели та, которую я продал Мартену; а так как она сверх того и размерами больше, честь мундира запрещает мне продать ее дешевле, чем первую. Если Вы — на что я надеюсь — можете получить за нее более высокую цену, я претендую на лишнюю тысячу франков, но это, разумеется, не условие, а всего-навсего пожелание. Поэтому решайте сами и будьте уверены, что между нами никогда не возникнет разногласий по денежным вопросам.

Последние дни я промучился у себя в мастерской, не раз проклинал Вас, но работа наконец закончена, и я отпускаю Вам Ваш грех при условии, что Вы опять не потребуете от меня того же самого.

Я знаю, что у Вас дома все в порядке, но был бы очень Вам признателен, если бы Вы время от времени давали о себе знать.

Наши наилучшие пожелания госпоже Дюран, обнимаем Ваших детей.

Всегда Ваш Ж. Дюпре

Вот мой адрес: Кайе-сюр-Мер (Сомма). Уезжаем завтра утром.

2

[Кайе-сюр-Мер],

21 января 1871 г.

Вы пишете мне такие добрые, подлинно дружеские письма, дорогой господин Дюран! Они благотворно действуют на меня, и я Вам за них бесконечно признателен. Правда, отвечаю я теперь неаккуратно, но лишь потому, что я совершенно подавлен, просто уничтожен тем прискорбным, катастрофическим положением, в котором оказалась наша несчастная страна, и не вижу скорого конца этой ужасной войне, разоряющей нас. Это письмо я передаю Клеофасу: он согласился вручить его Вам вместе с одним большим наброском и маленькой картинкой, которую я просто умоляю Вас никому не показывать, пока ее не обрамят.

Я все еще мучаюсь с закатом над морем — никак не удается закончить. Надеюсь, однако, что справлюсь, и Вы на этот раз получите настоящую картину.

Мне страшно хочется уехать к Вам в Лондон. Клеофас обещал посмотреть, не найдется ли по соседству с Вами чего-нибудь подходящего для нас, но, признаюсь честно, при одной мысли о разлуке с родиной сердце у меня сжимается. К тому же все мое имущество находится в Иль-Адане; могу вам сообщить, что оно в общем цело. Мне пишут, что офицеры-пруссаки провели ночь у меня в гостиной — играли на рояле; надеюсь, что они не чересчур там набезобразничали. Словом, говорю откровенно: если до конца месяца ход войны изменится в нашу пользу, я вернусь в свой родной уголок и опять примусь за картины, которые писал для Вас.

До свиданья, дорогой господин Дюран-Рюэль. Мы все были счастливы узнать, что с Вами и с Вашими все в порядке. Клеофас рассказал, что выставка у Вас получилась удачная и проходит хорошо. Итак, желаю Вам всяческой удачи, которую Вы вполне заслужили и которой мы все Вам желаем. Сердечно обнимаем госпожу Дюран и детей, а я горячо жму Вам руку.

Ж. Дюпре

Продал Клеофасу одну марину и получил немного денег. Жму руку другу Рикару. Деньги мне не шлите. Цену на то, что я Вам отправил, назначьте по своему усмотрению.

Мы часто получаем письма от парижан. Они великолепны в своем героизме и, несмотря на обстрел и пожары, держатся спокойнее и больше верят в победу, чем мы здесь. Но ведь провинция прогнила до мозга костей. Двадцать лет растленного режима развратили всех; в жилах Франции заструится новая кровь, и страна обретет былой патриотизм не раньше, чем сойдет со сцены поколение плебисцита…

Пошлю Вам «Закат», но, увы, законченная картина всегда кажется мне обломком, случайно уцелевшим после бесконечных поражений. До чего же трудное у нас ремесло!

Я написал столько, что у Вас, наверно, разболятся глаза после чтения всех этих каракуль.

Забыл также сообщить Вам, что получил два письма от Вейля: он в Лондоне и просит у меня картины. Я еще не ответил, но Вы-το заранее знаете, что я отвечу…

До свиданья, дорогой господин Дюран-Рюэль. Пожалуйста, не переставайте мне писать — ваши замечательные письма благотворно действуют на меня и придают мне мужества. Я очень нуждаюсь в них, потому что у меня бывают минуты безысходной тоски, да и бескрайнее море, на которое смотришь по целым дням, тоже не слишком отрадное зрелище в эти непогожие зимние дни.

Буду очень рад, если Вы недели через две пришлете мне с Клеофасом немного денег.

3

[Кайе-сюр-Мер],

5 марта 1871 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Получил от Клеофаса 3500 фр., которые Вы послали мне с ним и за которые я Вам чрезвычайно признателен. На некоторое время я снова на ногах. Получение этих денег я не подтвердил немедленно лишь потому, что рассчитывал переправить письмо с Клеофасом — на днях он опять собирался в Лондон, но вместо этого уехал к Фору в Брюссель, где сейчас и находится. Жду его к началу недели — он должен отвезти Вам «Закат». А Вы напишите мне свое откровенное мнение о картине. Мотив, конечно, не так выгоден для продажи, как обычный пейзаж, да и исполнение любители сочтут, пожалуй, слишком неистовым; к несчастью, выразить свой замысел мне удается лишь с помощью напряженной работы — таков уж прискорбный недостаток моей натуры, и с ним приходится мириться. Кроме того, я вынужден принимать во внимание время, смягчающее и сглаживающее любой мазок. Только то, что написано сильно, сохраняет свет и блеск; без этого картина, старея, чернеет и тускнеет. Но довольно теории! Лучше вернусь к делам житейским и сообщу Вам, что на днях собираюсь вернуться в Иль-Адан и завершить начатые для Вас картины. Мы бы давно уже перебрались туда, но железная дорога не принимает багаж, а у нас его порядочно. Значит, придется еще немного подождать. С самого перемирия у меня квартируют и столуются два пруссака; это не очень весело и приятно, но если вспомнить, сколько мук и несчастий выпало на долю других, то мне еще грех жаловаться. Видимо, войны есть божественное установление, раз мы до сих пор не избавились от них, несмотря на все ужасы, которые они приносят. Эта мысль принадлежит Ксавье де Местру, и я нахожу ее до отчаяния верной.

До свиданья, дорогой господин Дюран. Будем надеяться на лучшее, особенно на то, что наши семьи опять будут жить вместе, как бывало когда-то в Иль-Адан. А пока что примите уверения в нашей искренней симпатии и преданности как Вам самому, так и Вашим близким.

Сердечно жму руку, Ж. Дюпре

Послушайтесь меня и не показывайте посланную Вам картину без широкого бордюра: только он может завершить и истолковать общий эффект, смягчив во многом манеру исполнения. Цену назначьте в соответствии с обстановкой на рынке.

Получил все три Ваших ласковых письма. Пишите, когда случится свободная минутка.

Письма Эжена Будена (1824–1898)

3

Трувиль,

28 октября 1881 г.

Дорогой господин Дюран,

С удовольствием пользуюсь случаем подтвердить получение Вашего любезного письма.

В этом году нам пришлось дольше обычного задержаться за городом — хотелось воспользоваться еще несколькими погожими осенними днями, но их оказалось так же мало, как и летом.

Скоро, однако, придется уезжать: на берегу моря уже очень холодно, и мы, как мне кажется, не замедлим перебраться на зимние квартиры.

Не знаю, удовлетворят ли Вас мои новые этюды, — ведь художник, возвращаясь с ними в мастерскую, всегда бывает недоволен собой.

Как бы то ни было, я сделал все возможное, чтобы оживить цвет и, самое главное, закончить свои этюды животных.

Морским пейзажам пришлось по необходимости уделить меньше внимания, однако я вовсе не собираюсь от них отказываться.

Итак, в первой половине будущего месяца я буду иметь удовольствие повидаться с Вами. А пока что мы будем держаться здесь до тех пор, пока холода не выживут нас отсюда.

Мы рассчитывали, что Вы побываете у нас летом, но жалеть о том, что Вы не смогли побывать у нас на берегу, Вам не следует. Весь август упорно стояла до отчаяния скверная погода, да и сентябрь тоже был ужасный. Завтра уезжаем в Гавр, где я займусь маринами… если погода будет благоприятной: октябрь — такой месяц, когда поневоле приходится считаться со стихиями.

Жена благодарит за поклон и с уважением шлет Вам привет.

Верьте, сударь, в мою искреннюю Вам преданность.

Э. Буден

P. S. Нам действительно очень хочется обзавестись мастерской попросторнее, чем мое нынешнее помещение: моя работа во всех отношениях выиграла бы от этого. Вы весьма нас обяжете, если возьмете на себя труд сообщить нам, нет ли у Вас на примете мастерской с квартирой. Мы просили уже многих коллег указать нам что-нибудь подходящее.

5

Трувиль,

7 октября 1884 г.

Дорогой господин Дюран,

Позвольте напомнить Вам о себе, хотя мы уже давно исчезли с Вашего горизонта.

Мы были бы счастливы узнать, что Вы пребываете в добром здравии и что в плане коммерческом у Вас даже сейчас, во время почти всеобщего кризиса, были кое-какие удачи.

Мы надеялись выехать в Париж в середине месяца, но я довольно сильно расхворался и вынужден сидеть дома, так что с переездом придется повременить до ноября.

Хочу Вас спросить, не можете ли Вы погасить нашу задолженность (510 фр.) к 15-му числу?

Этим вы бесконечно обяжете нас. Мы здесь сидим совершенно без денег и будем Вам чрезвычайно признательны, если Вы расплатитесь за нас.

Мы, конечно, всегда счастливы получить от Вас письмо, но если ответ не придет, мы будем считать, что все улажено.

6

Довиль,

2 октября 1885 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Я до сих пор не ответил на Ваше любезное письмо от 4 сентября, хотя оно очень порадовало меня.

Поверьте, я буду счастлив узнать, что Вы вышли из трудного положения и успешно продолжаете решать свою тяжелую задачу — выдвигать новые таланты и завоевывать им признание у публики, да еще такой капризной, как наша.

Мы проявили бы черную неблагодарность, если бы не замечали услуг, которые Вы нам оказываете, и всего, что Вы делаете в наших общих интересах.

Я всегда понимал, насколько трудна цель, которою Вы задались, — трудна в особенности потому, что Вам приходится считаться с чисто коммерческой стороной дела. И, кроме того, публика так неохотно поддается убеждениям, так нерешительна перед лицом изобилия талантов и школ!..

Что до меня лично, то Вы слишком снисходительны, причисляя меня к «молодым» и в особенности именуя меня «мастером». Я хочу от любителей, поддерживавших меня до сих пор, только одного, — чтобы они по-прежнему относились ко мне с некоторой благожелательностью. Вот и все.

Тем не менее я буду только счастлив, если, в меру своих сил и по возможности не отставая от Вас, смогу способствовать воспитанию у публики вкуса и интереса к вопросам искусства, которыми она слишком пренебрегает…

8

Довиль,

15 октября 1886 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

… Вы поступаете очень разумно, прибегая к помощи американцев для того, чтобы оживить торговлю картинами, несмотря на почти официальный запрет, наложенный на этот товар.

Поверьте, я буду счастлив возможности помочь Вам в меру своего скромного таланта.

Очень огорчен скорым Вашим отъездом, потому что в Париж мы вернемся не раньше конца месяца.

Что касается анималистических полотен, то вот уже два года, с тех пор как на них прекратился спрос, я перестал ими заниматься, но теперь попробую опять взяться за них, и при случае они будут Вам доставлены.

У меня есть несколько готовых картин, но хранятся они в моей парижской мастерской, и я смогу передать Вам их лишь позднее.

9

Довиль,

25 июля 1887 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

… Поздравляем с благополучным возвращением и открытием Салона в Соединенных Штатах. Нет сомнения, что в этой новой стране, которую каждый стремится завоевать в своих собственных целях, Вы тоже должны были наткнуться на серьезное сопротивление и потратить немало энергии и настойчивости, чтобы закрепиться там и обзавестись клиентурой; это было тем более трудно, что Вы знакомили тамошнюю публику с новыми именами, а она, как показали недавние распродажи, все еще склонна принимать на веру россказни журналистов.

Это не помешает нам оказать Вам помощь в меру нашего малого таланта, как только у Вас возникнет в этом нужда.

10

Довиль,

19 сентября 1887 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как Вы сообщили мне о своем благополучном возвращении из Нью-Йорка и дали понять, что собираетесь предпринять новую поездку туда и продолжить начатое с таким трудом дело.

Я знаю, что истекшие месяцы были весьма неблагоприятны для ведения дел как в Париже, так и в Нью-Йорке, но мертвый сезон кончается, и Вы, вероятно, уже собираетесь за океан, чтобы продолжить там начатое.

Я, разумеется, ни минуты не думаю, что мои произведения покорят Вашу клиентуру, но при всем том прошу помнить, что они всегда в Вашем распоряжении, так же, как и я сам, если только такой маленький человек способен чем-то помочь Вам в Ваших предприятиях.

Вы написали мне об анималистических картинах, и я поработал над кое-какими полотнами такого рода, которые отчасти — по крайней мере, сюжетом — напоминают вещи Тройона. Я забросил этот жанр, так как сомневался, сможете ли Вы их продать; но, поскольку я проведу здесь еще несколько недель, а названные выше работы у меня с собой, буду Вам очень признателен, если Вы напишете мне, пригодятся ли они Вам и стоит ли мне продолжать заниматься этим жанром.

Боюсь спрашивать, нет ли у Вас возможности уплатить по нашему счету за октябрь, но это позволило бы нам пробыть здесь несколько лишних недель.

Если это для Вас затруднительно, сообщите мне заранее, чтобы я успел принять необходимые меры.

Верьте, дорогой господин Дюран-Рюэль, что я искренне желаю Вам успеха, ибо он одновременно будет и нашим успехом.

12

Довиль,

20 июля [1888 г.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

… Вы очень поддержали меня, сообщив, что намечается продажа некоторых моих анималистических картин.

Я, бесспорно, взялся за этот жанр без особого энтузиазма. Поэтому, если уж и займусь им всерьез, мне придется многое переделать, чтобы заставить Вас позабыть о тех слабых опытах, плоды которых я Вам отправил.

Словом, я собираюсь приступить к делу немедленно и основательнее, чем раньше.

Не обещаю Вам шедевры, но надеюсь, что, вернувшись, смогу показать Вам кое-что приемлемое в этом жанре. Вместе с тем я не намерен забрасывать и марины.

Рассчитывайте на меня и верьте, что я всегда рад по мере сил помогать Вам в предприятии, столь полезном для нас всех.

13

Довиль,

7 октября 1889 г.

Дорогой господин Дюран,

Вот я и вернулся в Довиль, пробыв в отлучке целый месяц, хотя погода не очень мне благоприятствовала. Тем не менее я хочу еще немного доработать некоторые анималистические полотна, и мне придется задержаться здесь до конца месяца; поэтому я буду Вам очень обязан, если Вы уплатите 15-го по моему счету, который составляет 510 фр. и будет Вам мною представлен.

О нашей выставке мне мало что известно. Один лишь г-н Ван дер Вельде сообщил мне, что посетил ее и купил два небольших рисунка. Больше ничего не знаю. Хотелось бы, чтобы успех наш не исчерпывался только этим.

Надеюсь скоро иметь удовольствие поговорить с Вами лично, а пока прошу принять мой самый дружеский привет.

14

Берк,

4 июля 1890 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Ваше письмо нашло меня в Берке. Очень огорчен, что не знал раньше, каковы Ваши планы относительно моих картин из Салона.

У меня их оставалось пять, в том числе один большой пляж и два средней величины. Не зная, как быть, я распорядился отправить три последние на выставку в Гавр. Это уже сделано, но у меня остаются еще две вещи, которые я поручил взять из Салона гг. Апрен, улица Дуэ, 43; они передадут Вам эти полотна, если у Вас появится возможность их продать.

Сегодня я получил второе Ваше письмо и незамедлительно отвечаю. № 114 продан. На эту дрянную картинку нашлось целых девять охотников.

Будь погода благоприятна для этюдов, я бы непременно написал в такой местности немало хорошего, но здесь ужасно ветрено, то и дело идет дождь; словом, в этом году нам не слишком везет.

Хочу воспользоваться своим пребыванием на севере и съездить на неделю-другую в Этапль…

15

Антиб,

10 апреля 1893 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Беру на себя смелость сегодня же отправить Вам ящик с пятью этюдами здешних мест — это все, что я успел сделать для Салона, и, насколько я понимаю, сделал не бог весть как хорошо: здесь, в этой немыслимой обстановке, где буквально слепнешь от яркого света, я не в состоянии судить о своей работе. Я старался писать как можно объективнее, ограничивался воспроизведением на полотне того, что было у меня перед глазами…

Я совершенно убит тем, что погода с самого начала оказалась такой неблагоприятной; к тому же здоровье мое по-прежнему оставляет желать лучшего, и уже сейчас ясно, что выставка моя в этом году будет не блестящей.

Надеюсь, что мне станет лучше, погода наладится, и я сумею закончить несколько этюдов, над которыми сейчас упорно работаю, несмотря на здешний нестерпимый ослепляющий свет.

Прошу Вас, дорогой господин Дюран-Рюэль, извинить меня за то, что я взваливаю на Вас устройство своих дел в Салоне, и заранее благодарю за все: заменив меня, Вы даете мне возможность прожить еще несколько недель в этом теплом и столь полезном для меня климате.

17

Довиль,

29 сентября 1895 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Ваше письмо прибыло в Довиль, когда я был в поездке, а так как я не оставил адреса, оно так и лежало без ответа.

Вернувшись из Венеции, я побывал в Париже только проездом, так как очень нуждался в отдыхе. Целых два месяца я работал в жарком климате, крайне устал и, кроме того, никому не хотел показывать свои этюды, почему и предпочел незамедлительно уехать, не возбуждая ни у кого праздного любопытства.

Кстати сказать, я не придаю особого значения тому, что считаю всего лишь опытом. Чтобы живописать страну, где я побывал, надо и дольше и подробнее изучать ее в разные времена года. А это было мне уже не по силам — не тот у меня возраст! Я просто сделал на ходу несколько возможно более непринужденных зарисовок, вот и все.

Когда я говорю, что возраст у меня не тот, чтобы взять на себя такую задачу, я не лгу: чувствую я себя неважно и с каждым днем все больше дряхлею. Голова по-прежнему остается ясной, но с годами пришла усталость. А с минуты на минуту могут одолеть всяческие немощи.

Признаюсь честно, дорогой г-н Дюран-Рюэль: несмотря на Ваше неизменно доброе ко мне отношение, мне следовало бы собраться с мужеством и отказаться от живописи, пока я еще не растерял окончательно остатки дарования.

Говорю это вполне серьезно: я не стремлюсь к новым успехам. Моя репутация достаточно прочна для того, чтобы не служить для меня источником постоянного беспокойства. Люди гоняются за моими вещами, как будто на смену мне не придет целая куча молодых талантливых художников. Меня толкают на дурные поступки, от которых я охотно бы воздержался. Неужели Вы всерьез думаете, что новая слава даст мне так уж много удовлетворения?

Конечно, мне, опутанному и обремененному долгами, как недавно бедняга Коро, нелегко будет порвать со всеми сразу. Я на это и не надеюсь. Самое разумное, что я могу и должен буду сделать из-за все ухудшающегося здоровья, — это ограничить свою продукцию на весь тот краткий срок, который еще отпущен мне для живописи.

Я знаю, что Вам всегда хотелось ослабить, вернее, замедлить темп моей работы и сделать для меня то же, что Вы сделали для Моне и кое-кого еще, но у нас слишком разные натуры. Я чересчур плодовит, да и раньше писал слишком много и наверняка весьма посредственно.

Ваш проект относительно выставки моих работ — весьма похвальное намерение, и я Вам несказанно благодарен за него. Но ведь Вы уже столько раз и очень успешно выставляли меня! По-моему, моя репутация только выиграет, если я буду выставлять поменьше… и притом лишь лучшее. В противном случае я рискую утомить публику.

Я чувствую, что письмо это превращается в подлинную исповедь, но вижу и то, что Вы возлагаете на меня слишком много надежд и слишком верите в будущее, а его у меня уже нет… Мне за семьдесят, а в этом возрасте не приходится больше рассчитывать ни на свои силы, ни на долгие годы работы.

Надеюсь, что поспею в Париж до Вашего отъезда в Америку и мы обо всем подробно потолкуем, а если я сегодня говорю с Вами не как художник, а как человек, то лишь потому, что на самом деле бесконечно устал и не могу больше, как когда-то, непрерывно и безостановочно создавать все новые вещи.

Позвольте еще раз поблагодарить Вас за все, что Вы сделали для меня со времени первой нашей выставки на бульваре Мадлен вплоть до последней, на улице Лаффитт, но неужели Вы думаете, что публике не надоели наши этюды и наброски?

Письма Пюви де Шаванна (1824–1898)

2

Париж,

24 сентября 1885 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Я хорошенько все обдумал и решил не принимать участия в выставке, которую Вы готовите для Америки.

В самом деле, музеи и частные галереи этой страны уже давно собирают произведения французского искусства, но я, несмотря на все свои многочисленные выставки, еще ни разу не получил ни одного предложения из-за океана: следовательно, нет сомнения, что живопись моя там не понравится.

Итак, я воздерживаюсь: у меня нет никакой охоты приобретать запоздалых поклонников, тем более на другом краю света.

Искренне желаю Вам, дорогой Дюран-Рюэль, больше удачи, чем выпало на долю сердечно преданного Вам

П. Пюви де Шаванна

4

Париж,

24 октября 1887 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Я совершенно убежден, что мы вновь обречем себя на провал, если добавим к картинам, полученным Вами от меня, те мои немногие вещи, которые принадлежат любителям. Согласитесь, что я сделал все возможное, чтобы отговорить Вас от Вашей прискорбной экспедиции в Америку, и я ни за что на свете не пойду на повторение подобной попытки в какой бы то ни было форме. Разумнее всего будет, если Вы просто вернете мне эти полотна. Что до моих рисунков, разбросанных где попало, то мы оставим их там, где они находятся. Это мое категорическое решение, и, поверьте, продиктовано оно здравой оценкой нашего общего положения и обоюдных интересов.

6

Париж,

авеню де Вилье, 89,

20 августа 1897 г.

Дорогой Дюран-Рюэль,

Несмотря на все свое презрение к глупостям и злобным выдумкам обо мне, которые измышляют и публикуют разные озорники, я вынужден сделать исключение для серьезного и влиятельного журнала «L’Art Amateur», поступившегося в данном случае своей добросовестностью.

В самом деле, если то, что утверждает этот журнал, правда, и работы, подписанные мною, были выполнены моими помощниками, то эти мифические помощники поистине ведут себя чересчур наивно, не выступая под собственным именем и жертвуя ради меня как заработком, так и репутацией.

Что можно сказать также о странной теории насчет «несуществующего» искусства, которое, тем не менее, находит себе приверженцев? Все это просто смешно.

Письмо Джона-Льюиса Брауна (1829–1890)

5 сентября 1883 г.

Благодарю Вас, дорогой друг, за любезное письмо и Вашу всегдашнюю обязательность. Совершенно убит тем, что случилось с нашим бедным Бенасси. Стоит ли ему написать? Не нанесу ли я этим новый удар? Напишите, пожалуйста, что Вы думаете на этот счет. Почему так упал духом Ренуар? Мне кажется, для этого нет никаких оснований: я, например, очень не прочь бы оказаться на его месте и располагать таким творческим капиталом, как он. Если его подавленность связана с Салоном, напомните ему, что даже гг. члены жюри, не допускавшие его туда, вынуждены были вслух сказать про его картины: «Это „светлый“ Делакруа». Такая оценка в устах противника стоит любой медали!.. Примите, дорогой друг, выражения моей преданности и симпатии.

Дж. — Л. Браун

Письма Эдгара Дега (1834–1917)

1

[Париж,

17 июля 1883 г.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Вы очень порадуете меня, если пришлете мне полностью или хотя бы частично то, о чем я Вас просил на днях. Я все никак не развяжусь со своими пастелями, и мне неудобно обращаться к Вам за деньгами, ничем это Вам не компенсируя. Но мне не дают отсрочки. Платить надо завтра утром.

Завтра же надеюсь отослать Вам две вещи.

Дружески Ваш Дега

5

[Париж,

1883 г.?]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Вчера было 2-е, срок представления Вам маленькой картины, но я никак ее не закончу. Взамен сделал для Вас пастель.

Сегодня вечером мне предстоит уплатить 300 фр. Пришлите мне, пожалуйста, все, что осталось, т. е. 400 фр.

6

Замок Мениль-Гюбер,

около Гасе (Орн), [лето 1884 г.]

Сударь,

Не откажите выдать немного денег моей прислуге — она явится к Вам. Сегодня утром она переслала мне налоговое извещение. Правда, больше половины налогов я уже заплатил, но государство, по-видимому, намерено немедленно взыскать остальное. На это хватит 50 фр., но если можете, дайте 100, чтобы ей было на что жить. Я оставил ей очень мало, а мне придется здесь несколько задержаться — тут так красиво.

Ну, этой зимой я засыплю Вас картинами, а Вы, со своей стороны, засыплете меня деньгами.

Очень уж противно и унизительно бегать за каждым пятифранковиком, как приходится делать мне!

7

Дьепп,

[октябрь 1884 г.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Был очень обрадован, получив Ваш перевод. Если Вы пришлете мне еще 50 фр., я окончательно выпутаюсь. Рассчитываю вернуться в среду вечером. Довольно бездельничать!

Вы совершенно правы. Какой великолепный край! Я каждый день столько гуляю по окрестностям, что в конце концов превращусь в пейзажиста. Только вот мои бедные глаза никак не хотят с этим примириться.

Как я сочувствую Вам, сидящему в Париже, словно в тюрьме! Тем не менее сам я отнюдь не расстроен необходимостью вернуться.

8

[Париж,

1884–1885 гг.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Раз уж у Вас нет больших денег, пришлите завтра, в четверг, с Проспером хоть что-нибудь. Проклятая жизнь! Кончаю Ваши чертовы картины.

Сегодня г-н Кэсберн должен был принести мне картину с оркестром, но не пришел.

10

Париж,

[декабрь 1885 г.?]

Дорогой Дюран-Рюэль,

Опять я вынужден просить у Вас деньги. Не можете ли прислать еще 500 фр. сегодня же утром или днем (после 2 ч.)?

Покамест прилагаю несколько набросков. Вчера ко мне зашел Хэвиленд, чтобы кое-что купить, и, кажется, остановил выбор на одной из длинных картин — к счастью, на той, которая наиболее близка к завершению. Он хотел купить ее непосредственно у меня, но я, конечно, адресовал его к Вам.

Мы условились, что Вы напишете ему, как только картина будет у Вас…

11

[Париж,

1887 г.]

Дорогой Дюран-Рюэль,

Вот Вам маленькая картина. Большую («Женщина перед зеркалом») пришлю Вам позже, днем. Зеркало получил только сейчас. Если не поспею на улицу де ла Пе до обеда, прошу Вас приберечь 1500 фр., чтобы я мог заплатить 15-го за квартиру, а я завтра утром заеду за ними к Вам на улицу Константинопль.

Мне пришлось написать пастель для Делорьера, торговца, уступившего мне моих Гаварни. Вчера послал ее ему. Но ведь я предупредил Вас об этом нарушении нашего договора, не так ли?

18

[Париж],

30 августа 1898 г.

Сударь,

Не лишайте меня маленькой копии Энгра — это меня и обидит, и огорчит. Она мне действительно нужна.

Вечером опять пойду ее смотреть. Она несколько вялая, но нравится мне. Я думал о ней всю ночь.

21

[Париж],

28 августа 1901 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Мне крайне необходимо получить от Вас завтра, в субботу, утром, еще несколько франков.

Хотел бы также показать Вам «Прачку», которую только что закончил. Вы ее узнаете.

22

[Париж,

10 августа 1904 г.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Опять рассчитываю на Вас — мне нужно 3500 фр., которые я должен уплатить тому, кому маленький Брам был вынужден продать мой вексель, как я Вам на днях и рассказывал. Работаю не покладая рук, и скоро у меня будет кое-что готово для Вас. Предаюсь горестным размышлениям об искусстве, из-за которого я всю жизнь, до самой старости, сижу без денег.

Тем не менее смогу показать Вам кое-что новое и довольно сильно продвинутое…

27

[Париж,

1905–1910 гг.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Вот уже два раза виделся с Вами и все забывал поговорить об одном своем молодом друге, г-не Дювале, художнике, на которого мне хотелось бы обратить Ваше внимание. Пишу Вам, хотя это для меня не легкое дело. Он зайдет к Вам, если позволите, и принесет кое-какие свои работы. Вы сразу убедитесь, что это — не случайный человек. Рекомендую Вам его с полной уверенностью.

Письма Виктора Юге (1835–1902)

2

Бискра,

10 февраля 1890 г.

Дорогой господин Шарль,

Получил Ваше письмо и перевод. Отправляю Вам квитанцию и благодарю.

Я все еще в Бискре, где, по всей вероятности, пробуду до начала марта. Здешние края просто великолепны: чем дольше бродишь, тем больше находишь интересного. К сожалению, забираться приходится далеко, а дальние экскурсии, даже в экипаже, ужасно сокращают время, остающееся для живописи. Тем не менее я стараюсь использовать каждую минуту и работаю изо всех сил.

Вы просите прислать Вам что-нибудь, но, надеюсь, вы поймете, что в тех условиях, в каких я нахожусь, это просто немыслимо. Чтобы написать картину, нужно время, а я, как Вам известно, работаю медленно; кроме того, жилье у меня прескверное, и я не могу работать в плохо освещенной гостинице, где рискую написать такое, что при настоящем дневном свете окажется вовсе непохожим на мой первоначальный замысел.

Полагаю, что в наших общих интересах мне лучше ограничиться этюдами и запастись материалом, который облегчит мне в Париже работу над картинами и всегда будет у меня под рукой по мере надобности. Если же я займусь здесь писанием картины, то, уехав отсюда, увезу с собой лишь смутные воспоминания, которые быстро сотрутся.

Таковы, дорогой господин Шарль, мои доводы. Я мог бы развить их более подробно, но полагаю, что Вы будете согласны с ними и сейчас, и после моего возвращения. Мы наслаждаемся здесь великолепным солнцем, безоблачным небом. Художнику мешает тут лишь одно — страшные ветры, дующие в это время года и похожие на мистраль на нашем юге. Они очень изводят бедняг живописцев. Мольберт дрожит, холст хлопает, вокруг кружатся песчинки и соломинки, однако я держусь, хотя сделать что-нибудь стоящее в таких условиях бесконечно трудно. Но, в конце концов, то, чем я занят сейчас, всегда мне пригодится.

Поздравьте своего отца, который скоро приедет, с благополучным возвращением, передайте привет всем Вашим и верьте, что я по-прежнему искренне предан Вам.

В. Юге

3

Тунис,

24 февраля 1892 г.

Дорогой господин Дюран,

Сейчас пришло Ваше письмо с вложением тысячи франков. Спасибо за то, что так быстро прислали деньги.

Собираюсь возвратиться в Париж: очень устал и вынужден сократить свое путешествие. Хотел заехать подальше, но не хватило сил, вернее, подвел желудок. Постараюсь по мере возможности привести здесь в порядок этот свой капризный орган и в первой половине марта надеюсь быть в Париже.

Несмотря ни на что, привезу с собой кое-какие этюды, которые при всей их незавершенности мне очень пригодятся. Здешние края очень интересны: это подлинно арабская страна, и я рад, что побывал в ней. Нашел очень интересный мотив — городские ворота, из них я сделаю кое-что такое, что понравится Вам и будет годно для продажи. Эта солнечная страна хорошо мне запомнилась, а я к тому же последовал Вашему совету: запасся фотографиями разных деталей и рассчитываю с успехом всем этим воспользоваться.

Письма Огюста Родена (1840–1917)

1

[Париж],

10 мая 1888 г.

Сударь,

Сожалею, что меня не было в мастерской во время Вашего визита.

Получил письмо от Моне, который пишет, что не будет выставляться. Чтобы доставить ему удовольствие, я хотел было выставить лишь один небольшой гипс, поскольку ничего другого у меня нет, но теперь предпочту приберечь его для более полной выставки, где я буду представлен многими вещами.

Как бы то ни было, я не забыл о наших разговорах и непременно выставлюсь у Вас, но уже располагая большим числом скульптур.

Искренне Ваш Роден

2

Париж,

Университетская улица, 182,

[июнь 1899 г.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Велел [дальше неразборчиво] подготовить мрамор и начал «Еву». Стоить она будет 4500 фр., и представлю я ее через 3 месяца.

Примите, сударь, уверения в моей дружбе.

Роден

P. S. Кому принадлежит картина Шаванна «Солдат и Франция» и сколько она стоит?

3

Париж,

6 октября 1899 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Закончил «Еву», которую Вы мне заказали. Буду очень рад, если завтра зайдете взглянуть на нее. Надеюсь, она Вам понравится.

Письма Мери Кассатт (1845–1926)

Замок де Башвиллер,

писать на Шомон-ан-Вексен

(Уаза),

[1891 г.]

Дорогой г-н Дюран-Рюэль,

Только что получила письмо от мисс Пейджет, которая под псевдонимом Вернон Ли известна как один из самых выдающихся писателей Англии.

Мисс Пейджет очень компетентно пишет об искусстве и жаждет посмотреть картины Дега. Я посоветовала ей зайти к Вам на улицу Лаффитт и надеюсь, Вы позволите ей познакомиться с Вашим частным собранием. Не разрешите ли ей также осмотреть коллекцию Фора? Я написала ей, что попрошу Вас об этом одолжении. Зимою мисс Пейджет живет во Флоренции вместе со своей подругой мисс Энструзер Томсон.

Надеюсь, что не слишком Вас обеспокоила. Передайте мой самый горячий привет Вашим дочерям.

Искренне Ваша Мери Кассатт

2

Вилла Сент-Анн,

мыс д’Антиб,

18 февраля [1892 г.] г-ну Жозефу Дюран-Рюэлю

Сударь,

Только что получила Ваш ответ от 16-го на мое предыдущее письмо и с огорчением увидела, что либо не сумела достаточно точно выразить свою мысль, либо Вы меня неправильно поняли. Я отнюдь не собиралась давать Вам никаких рекомендаций относительно сбыта офортов, и я всегда была против продажи их поштучно. Я ответила г-ну Хиршу и г-ну Брижо, что я не вправе продать им ни одного оттиска, поскольку офорты уже не принадлежат мне. Однако г-н Брижо написал мне такое любезное письмо, что я вынуждена просить Вас, чтобы Вы позволили мне подарить ему один оттиск или сами продали ему таковой. Полагаю, что оттиски, не проданные в Америке, все еще у Вас на руках. Буду очень рада, если Вы распродадите их в Париже: с точки зрения искусства, это более лестно, чем продать их в Америке, хотя я, конечно, по-прежнему огорчаюсь, видя, как мало интересуются моим творчеством мои соотечественники.

Благодарю за то, что Вы предлагаете мне деньги, но покамест в них не нуждаюсь, хотя позднее они мне, безусловно, пригодятся: я ведь еще не выполнила обещание, данное мною Льюи, — предоставить ему аванс, достаточный для того, чтобы он мог попробовать стать независимым художником.

В Париж мы вернемся только в апреле. Следующей зимой опять надеюсь приехать сюда и заняться гравюрой: здесь такие красивые места.

7

Мениль-Бофрен,

10 ноября [1905 г.]

Сударь,

Напоминаю Вам, что в декабре прошлого года я заключила с господином Жоржем соглашение, согласно которому в течение года я могу получить 12 000 фр. в уплату за представленные картины. До сих пор я взяла только 7000, а сейчас хочу получить остаток. Я всегда опасалась, не слишком ли много вещей делаю для Вас. Если это так, Вы должны меня предупредить. Сейчас работаю над гравюрами сухой иглой — их легче сбывать.

Получила письмо от господина Лоренса. Он сообщает, что хочет пополнить свою коллекцию моих картин и нуждается еще в двух вещах меньших размеров, чем обычный мой формат. Я была бы очень рада, если бы он получил картину, изображающую молодую женщину с ребенком на руках. Вы ее, по-моему, отослали в Нью-Йорк…

Прошлым летом я совершила ошибку, написав г-ну Лоренсу, что вышлю ему статью с репродукциями моих картин — я имела в виду ту, которую собирался напечатать г-н Манци. Теперь г-н Лоренс требует ее, и я спрашиваю себя, не было ли это просто шуткой со стороны Манци. Во всяком случае он связывает руки остальным. При встрече выскажу Вам свое мнение насчет обнаженных фигур Дега. Ему их не продать.

13

Мениль-Бофрен,

[осень 1906 г.]

Сударь,

Я получила письмо от г-на Пеннела из комитета Всемирной выставки в Лондоне. Г-н Пеннел пишет, что один из его коллег видел на улице Лаффитт мои картины и хочет, чтобы они фигурировали на выставке. Поскольку речь идет о тех картинах, что Вы не пожелали выставить вместе с работами группы, к которой я всегда принадлежала и которой поныне осталась верна, прошу Вас не экспонировать их на Всемирной выставке. Художники, живущие в Париже и принимающие участие в названной выше выставке, — это те же люди, которые в Париже являются членами Национального общества. Я и здесь бы могла быть заодно с ними, если бы захотела. Пишу все это потому, что узнала, что Вы послали на Всемирную выставку мои гравюры, но не послали туда работы моих бывших сотоварищей. Очевидно, разрыв еще более глубок, чем я себе представляла.

14

Мениль-Бофрен,

30 ноября [1906 г.]

Сударь,

Думаю, что нам больше не стоит говорить о Вашей прошлогодней выставке. Я была — и, по-моему, с полным основанием — обижена тем, что меня отстранили от участия в ней, хотя в то же самое время мое имя фигурировало на другой выставке. Я знаю, что Уистлер и Роден были председателями Всемирной выставки в Лондоне, но я никогда не имела с ними дела. Г-н Пеннел не понимает причин моего отказа выставиться, но ведь он не знает существа вопроса. Он трижды писал мне, прося у меня разрешения экспонировать в этом году мои гравюры, принадлежащие одному из участников их выставки. Ввиду такой настойчивости мне пришлось уступить. Разумеется, я не хотела бы ни в чем ущемлять Ваши интересы и уверена, что Вы меня в этом не подозреваете, но в настоящий момент я не собираюсь ни выставляться, ни продавать. У меня другие намерения — я приехала сюда для того, чтобы проработать здесь большую часть года, и это меня вполне устраивает.

15

Мениль-Бофрен,

[осень 1908 г.]

Сударь,

Страшно жалею, что дела мешают Вам приехать сюда — погода стоит сейчас великолепная… Рассчитываю быть в Париже до Вашего отъезда и показать Вам по крайней мере одну из двух картин, которые я заканчиваю. Прилагаю на следующей странице список полотен и пастелей, которые можно выставить, если владельцы согласятся Вам их одолжить. Просить об этом г-на Стилмена я бы по возможности воздержалась.

Сердечно Ваша Мери Кассатт

Гг. Руар: 2 картины.

Г-н Дега: 1 картина, 1 пастель.

Г-н де Сайи, улица Анжу, 2: 2 пастельных портрета.

Г-н Марсель: 1 пастель.

Г-жа Майер: 1 старая пастель (написана 13 лет назад), еще 1 пастель, но с владелицей мне придется переговорить лично.

У меня готовы портрет матери и 4 картины.

Кроме того, г-н Воллар предлагает мне один старый портрет (масло), так что получается всего 15. Довольно ли этого, если даже Вы добавите то, что есть у Вас? Помоему, мало.

У г-жи Сиэрз есть незаконченная картина, купленная на распродаже Вио, а у г-на Воллара — пастель, также приобретенная на одной из распродаж: «Женщина с веером». Таким образом, всего получается 17.

18

Мениль-Бофрен,

20 июля [1911 г.]

Сударь,

Госпожа Хевмайер прислала мне фотографию с картины Рембрандта, о которой Вы писали мне в своем письме. Прилагаю ее. Вопрос в одном — та же ли это женщина, что находится в Букингемском дворце, поскольку обе могут принадлежать кисти Рембрандта. Мне кажется, — так я и написала Хевмайерам, — что женский портрет, самый красивый из принадлежащих им и купленный ими у княгини де Саган, существует в двух экземплярах, второй находится в Касселе. Мне, если не ошибаюсь, рассказал об этом г-н Дюре; он прибавил также, что картина, принадлежащая Хевмайерам, намного лучше. Судя по фотографии, это действительно очень красивая вещь.

Что касается картин Мане из колл. Фора, то, по-моему, г-ну Хевмайеру они не очень нравятся — так, по крайней мере, можно заключить из его разговоров. Дело в том, что он уже располагает весьма красивыми вещами Мане и подобрать равноценные им очень нелегко. «Кружка пива» хуже, чем большинство Мане, имеющихся у Хевмайера. Думаю, что Вы разделяете мое мнение…

21

Грас,

[конец 1912 г.]

Сударь,

Рада была узнать, что Вы уже в Париже. После Вашего отъезда два дня были прекрасные, а теперь погода пасмурная и холодно.

Больше всего мне хотелось бы избавиться от своего портрета Дега, который висит в комнате рядом с гостиной (в моей мастерской).

Полотна, те, что Вы видели на полу, оставлены были там по недосмотру: это мои неудавшиеся вещи, и мне следовало их сжечь.

Особенно я не хочу, чтобы этот портрет Дега остался моей семье как память обо мне. Вещь не лишена художественных достоинств, но производит такое тяжелое впечатление и представляет меня в таком отталкивающем виде, что я не желаю, чтобы кто-нибудь знал, что я позировала Дега. Картина вставлена в раму и застеклена. Веер, на мой взгляд, — красивее всех, когда-либо написанных Дега. Думаю, что портрет стоит довольно дорого, вероятно, тысяч двадцать пять, поскольку он относится к периоду «Балетных классов». Выставлялся он в 1879 г. Если Вы полагаете, что его можно продать, я хотела бы, чтобы Вы сбыли его за границу и, главное, чтобы это никак не было связано с моим именем…

Еще несколько слов об обеих вещах Дега. По-моему, незаконченный и неподписанный портрет вместе с веером должны стоить 40 000 фр.

22

Грас,

22 января 1913 г.

Сударь,

Буду очень рада, если Вы распорядитесь реставрировать картину. Если Вы действительно убеждены, что никто меня на ней не узнает, то мне все равно, куда Вы ее продадите. На мой взгляд, покупателя на нее легче найти не в Америке, а в Германии или Франции, но Вам виднее.

Знаете ли Вы торговца по фамилии Левек? Перед распродажей Руара шведский наследный принц купил у него за 25 000 фр. одного Дега для Стокгольмского музея.

Пришло письмо от госпожи Хевмайер: она в восторге, что приобрела картину, ее сын — тоже. Итак, все складывается наилучшим образом. У Ренуара не была с самого Вашего отъезда, но обязательно навещу его. От болезни, которою он страдает, найдено лекарство, но, к сожалению, слишком поздно — он уже не может им воспользоваться…

Надеюсь, сударь, что Вы по-прежнему здоровы. Я напишу г-же Жозеф, что у Вас все в порядке.

Неизменно и дружески

Ваша Мери Кассатт

Что касается цены картины, решайте сами. Я не могу оценить ее художественное значение: она очень неприятна, но сделана сильно. На мой взгляд, это настоящий Дега.

23

Грас,

9 апреля 1913 г.

Сударь,

Из Вашего письма, полученного вчера, я узнала, что картину Дега купил Воллар. Когда он был с визитом у Ренуара, я сказала ему об этой картине и назвала цену, которую хотела бы получить; он хорошо знает эту вещь и сказал, что сам намерен купить ее. Я ответила, что это уж его дело и что для покупки ему нужно только зайти к Вам. На это он возразил, что идти к Вам ему не хочется, так как Вы сами купили бы картину, если бы знали, что покупателем выступает он. Я заверила его, что он ошибается, что Вы не возьмете эту вещь, независимо от ее цены; но, поскольку он остался при своем мнении, я, естественно, побоялась навязывать Вам картину, которую Вы не пожелали купить; а так как, со своей стороны, я была бы рада отделаться от нее за назначенную мною сумму, я попросила Вас вернуть мне эту вещь, обещав объяснить свое решение при встрече. Я потребовала, чтобы Воллар еще раз посмотрел картину, прежде чем покупать; если он и тогда не переменит своего решения, пусть отправляется на улицу Мариньяно и забирает ее. Продавать ее в Америку мне не хотелось: я хорошо знакома с тамошними любителями Дега, многие из них видели эту вещь у меня, Жаккачи отлично ее знает и, увидев у Вас, непременно догадался бы, что это я. Если Воллар выгодно продаст ее за границу, это будет лучшее, о чем я могу мечтать: я разделяю отвращение, которое питает к этой вещи г-н Дюран-Рюэль.

24

Грас,

11 апреля [1913 г.]

Сударь,

Благодарю за письмо и сведения, о которых я просила. Все это очень печально. Племянницы готовы пойти на любые жертвы. Мадемуазель Февр — умная женщина. Я, пожалуй, посоветую ей под каким-нибудь предлогом поехать в Париж, но их дядя действительно ужасно обращается и с ними, и с племянником. Он заявляет им, что их интересует только наследство, а подчас говорит и вещи похуже. Разумеется, они гордятся им как великим художником. Их брат написал им из Буэнос-Айреса, что тамошние газеты напечатали отчеты о распродаже Руара и, естественно, назвали цены на «Балетные классы». Я зайду к ним и посмотрю, что можно сделать, потому что положение прямо-таки опасное. Имела удовольствие видеть г-жу Од и одну из Ваших внучек. Надеюсь, у Терезы не корь, как она опасалась. Хочу спросить г-жу Од при встрече или в письме, помнит ли она портрет, который вызывает у Вас отвращение; правда, видела она его много лет назад. Думаю, что Вы едва ли найдете покупателя на него, хотя сделан он недурно. Может быть, я запросила за веер слишком дорого, но я исходила из цены веера на распродаже Алексиса Руара, где за него давали, если не ошибаюсь, 16 000 фр. чистыми. Я не нахожу такую цену чрезмерной, но знаю, что у нас его никто не оценит по достоинству. Именно поэтому я и намерена его сбыть, пусть даже дешевле, чем мне хотелось бы. С удивлением узнала, что пастели были проданы в Нью-Йорке так дешево. Г-жи Сиэрз и Хевмайер воспользовались этим. Г-жа Сиэрз купила одну пастель моей работы и очень довольна.

Погода здесь стояла скверная; сегодня — первый день, предвещающий весну. Силы мои восстанавливаются медленно.

26

Грас,

12 февраля [1914 г.]

Сударь,

Только что получила Ваше письмо и незамедлительно отвечаю. Полностью разделяю мнение господина Жоржа: выставка не произведет на зрителей впечатление чего-то нового — они видели слишком много моих картин. Что касается устройства выставки картин и пастелей Дега в помощь борьбе за избирательное право для женщин, то идея эта выглядела бы весьма пикантно, если бы Дега узнал о ней. Для такой выставки надо, самое меньшее, 20 вещей, и, если среди них будут «Балетные классы», успех несомненен. Что до моей картины «Лодка», то ее я продавать не хочу, так как обещала подарить своим родным. Я написала ее в Антибе двадцать лет назад, в тот год, когда родилась моя племянница. Таким образом, картина — сувенир. Мне ведь почти нечего оставить своим племянникам и племянницам! Господин Стилмен находится в Каннах. По его словам, Оллендорф сказал, что книга Сегара — одна из удачных книг. Думаю, что он забыл добавить — в смысле коммерческом. Если это действительно так, господин Стилмен сильно помог ее успеху. Теперь ее собирается перевести мисс Браун; издатель согласился, Сегар, по-моему, тоже. Мне очень жаль Моне: смерть сына — тяжелый удар для него, тем более что он и без того был потрясен смертью жены. О Ренуаре я ничего не знаю, но сегодня днем, будучи в Ницце, видела, что окна его виллы открыты — значит, он дома…

30

Грас,

13 марта 1918 г.

Сударь,

Дала Вам телеграмму — я ведь не знала, что в тот момент мы были на волосок от несчастья, грозившего гибелью всему наследию Дега.

С тех пор произошел еще один налет, подробности которого неизвестны. Но, слава богу, мы еще живы, хотя непонятно — почему. Я запрашивала Вас о примерной цене большого семейного портрета, потому что им заинтересуются либо г-жа Хевмайер, либо музей Метрополитен, который, несомненно, захочет что-нибудь солидное.

Я бы посоветовала им купить большую картину с лошадьми, не будь она так попорчена. Насколько я помню, для музея она не годится — слишком крупные мазки. Что касается моих Дега, то мне сильно хочется отослать их в Америку, если они уже упакованы. Как Вы полагаете, это возможно?

Видела г-на Ренуара. Он сказал мне, что среди восковых фигур, фотографии которых ему показал г-н Воллар, есть великолепные вещи. Только бы Бартоломе не вздумал их подправлять!

Надеюсь, все Ваши здоровы и сохранили крепкие нервы, несмотря на то, что происходит вокруг. Что до меня, то я ничего хорошего не жду.

31

Грас,

20 января 1920 г.

Сударь,

Получила Ваше письмо, а теперь и фотографию. Пастель представляет собой портрет г-жи Гайар с дочерью, относящийся к 1897 г. Г-жа Гайар — жена доктора Гайара, компаньона доктора Полена, друга г-на Дега. Портрет мне заказал Полен, но, как мне кажется, остался им недоволен. Однако, судя по фотографии, вещь не так уж плоха. Во всяком случае, владельцы выручили за нее больше, чем она им стоила.

Я получила письмо от г-жи Хевмайер. Она, естественно, не хочет покупать статуэтку танцовщицы. Келекяну статуэтку они так и не пожелали показать, но теперь сделают 25 [экземпляров].

Я написала мадемуазель Февр и объяснила ей, что только немногие знали ее дядю как скульптора. Я посоветовала ей продать сперва другие скульптуры, а когда все увидят, каким ваятелем был ее дядя, можно будет продать и такой уникум, как «Тантовщица».

Г-жу Хевмайер не смущает цена, но она не хочет давать такие деньги за вещь, которую нельзя показать и обаяния которой не чувствует. Мадемуазель Февр я сама не видела — она в гриппе и пишет мне, что ей трудно приехать сюда из Ла Колль. Поговорите, пожалуйста, с г-ном Рене Дега и посоветуйте ему не торопиться с продажей танцовщицы.

Письма Жана-Франсуа Раффаэлли (1850–1924)

1

[Париж,

1885 г.]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Рекомендую Вам своего друга г-на Октава Мауса из Брюсселя.

Г-н Маус — секретарь и организатор прекрасных выставок «Группы двадцати», ежегодно происходящих в брюссельском Дворце искусств. Он хочет заручиться согласием Моне и Ренуара участвовать в выставке, намеченной на будущий февраль. Постарайтесь всячески помочь ему в этом отношении. Он — пылкий поклонник наших импрессионистов.

Сердечно Ваш

Ж. — Ф. Раффаэлли

[Париж?]

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Г-н Верхарн из Брюсселя, искренний поклонник Дега, Моне и Ренуара, очень хочет посмотреть Вашу прекрасную коллекцию на улице Ром. Не разрешите ли ему это сделать?

Он хотел бы также посетить мастерские названных художников. Не сообщите ли ему их адреса? И не снабдите ли его письмом или своей визитной карточкой? Г-н Верхарн — литератор, у нас с ним общие знакомые в Брюсселе, и он собирается писать большое исследование об импрессионистском течении.

Буду признателен Вам за любезный прием, который Вы, несомненно, ему окажете.

3

[Париж],

31 мая 1907 г.

Дорогой господин Дюран-Рюэль,

Позвольте поблагодарить Вас за любезное обещание предоставить нам один из Ваших залов для выставки произведений, пожертвованных художниками для нашей лотереи в пользу вдов и сирот художников.

Картины, которые должны были фигурировать на распродаже, организуемой мисс Кассатт, г-жой Писсарро и г-ном Волларом, переданы для нашей лотереи. Поскольку г-н Воллар посвятил много сил устройству этой распродажи, которая ввиду недостаточно большого количества представленных на ней произведений все равно не была бы блестящей, я предложил ему довести до конца доброе дело и устроить выставку выигрышей, тем более что Вам самому было бы крайне неудобно заниматься ею. Он охотно согласился. Это даст мне лишнее основание поблагодарить Вас за любезное предложение.

Часть II. Воспоминания Дюран-Рюэля

Возникновение фирмы Дюран-Рюэль и ее история до 1855 г.

Меня часто спрашивали, почему я, с самого начала связанный с крупнейшими художниками века и поддерживавший отношения с множеством выдающихся французов и иностранцев, с коими мне довелось познакомиться в течение моей долгой жизни, никогда не вел записей, для того чтобы впоследствии обработать их и превратить в мемуары, которые, пожалуй, представляли бы известную ценность и уж во всяком случае не были бы лишены интереса.

К сожалению, у меня никогда не было времени писать, и я даже не мечтал об этом. Жизнь моя была такой беспокойной и напряженной, мне так часто приходилось предпринимать долгие поездки по Франции и другим странам, где я, случалось, жил многие месяцы, мои книги и деловые бумаги столько раз перевозились с места на место, что у меня просто не было возможности сохранить или разыскать старые каталоги, книги и документы, которые при случае помогли бы мне освежить свои воспоминания и послужили бы материалом для серьезной работы. Когда мне впоследствии понадобилось навести кое-какие необходимые справки, я вынужден был вновь приобрести все материалы вплоть до каталогов распродаж, которые сам же устраивал, и сверяться с протоколами аукционов. Естественно, что мемуары, предлагаемые мною читателю, страдают неполнотой. Я зачастую должен был полагаться исключительно на свою память, а этого недостаточно.

Когда разразилась революция 1789 г., мой дед по матери Франсуа-Иасент Рюэль был нотариусом в Бельжансье под Тулоном. Он женился на девушке по имени Клер-Тереза Морель, происходившей из весьма почтенной марсельской семьи. Через одного из наших родственников мы состоим в отдаленном свойстве с семейством Консола; его отпрыски, дед которых был мэром Марселя, дружат с моими детьми. Один из родственников этой семьи, г-н Гайар де Ферри, которого я знал очень близко, был французским генеральным консулом в Ливерпуле, Гаване и Лондоне. Сыновья его также служили нашими консулами на Востоке и в Африке.

В 1793 г. мои дед и бабка, тайно извещенные о том, что их собираются арестовать как подозрительных, бежали на корабле из Тулона в Италию, где и поселились в Ливорно вместе с двумя сыновьями — старшими своими детьми. В Ливорно 10 февраля 1795 г. родилась моя мать. Дед мой был совершенно разорен, и ему, как и многим эмигрантам даже из числа самых богатых, пришлось содержать семью, давая уроки.

После падения Робеспьера дед вместе с домочадцами вернулся во Францию, но чересчур рано и потому был арестован, хотя затем и освобожден благодаря заступничеству одного своего влиятельного друга. В течение нескольких лет он состоял секретарем маршала Сульта, который очень его любил. Супруга маршала стала даже крестной матерью четвертого ребенка моего деда — дочери Луизы, родившейся в 1803 г. Крестным ее отцом был полковник Франчески, адъютант маршала. Тетя Луиза всю жизнь прожила с нами — сперва с моими родителями, потом со мной.

Моя мать, получившая, как и оба ее старших брата, весьма солидное образование под руководством моего деда, видела, как трудно ее родителям содержать семью и сводить концы с концами, и, чтобы помочь близким, решилась принять предложение четы Гийо, друзей нашего дома, советовавших ей приобрести у них весьма процветающую писчебумажную лавку, которую они уже много лет держали в доме № 174 по улице Сен-Жак.

Г-н и г-жа Гийо, как настоящие друзья, уступили моей матери свое заведение за очень умеренную цену, причем стоимость его родители мои должны были выплатить позднее, за счет доходов от лавки. Мать моя никогда раньше торговлей не занималась, но смело взялась за новое для нее дело, способное помочь ей устроиться в жизни. Дочь супругов Гийо г-жа Лефор, с которой мы все успели хорошо познакомиться — она дожила до 93 лет, была подругой моей матери в пансионе. Видя, что матери, несмотря на весь ее ум и добрую волю, нелегко справляться с довольно крупным магазином, г-жа Лефор вместе со своими родителями решила выдать ее за старшего приказчика этой лавки Жана-Мари-Фортюне Дюрана. Он родился 6 октября 1800 г. в Opе#, где в то время жили его родители, и был, следовательно, чуть-чуть моложе моей матери. Его родные были уроженцами Клермона, что в департаменте Уазы. Одна сестра моего отца была монахиней в обители Сердца Христова в Ниоре, другая вышла замуж за бельгийца, г-на Фюсса, профессора Льежского университета; благодаря этому браку у нас в Бельгии немало родни. У одного из сыновей дяди, моего двоюродного брата и советника брюссельского кассационного суда, было много детей, с которыми мы сохранили превосходные отношения. Отец мой, воспитанный в весьма христианском духе, был человеком незаурядного ума и отлично справлялся со своими обязанностями. После долгих переговоров и обдумывания они с матерью решили вступить в брак и в середине сентября 1825 г. были обвенчаны в старинной церкви Сен-Этьен дю Мон. Брачный договор был подписан 15 сентября. Особенно интересны в нем два пункта, явственно доказывающие, что основой этого супружеского союза были отнюдь не деньги. Честно говоря, моя семья никогда не руководствовалась в таких делах корыстными соображениями, и я сам, и мой старший сын Жозеф вступили в брак при таких же примерно обстоятельствах. И вообще, мои родители и я в своей коммерческой деятельности мало, иногда, пожалуй, даже слишком мало, уделяли внимания чисто денежной стороне вопроса. Мы преследовали более возвышенные и более интересные цели, хотя это, к сожалению, и не помогает человеку разбогатеть. Вот эти вышеупомянутые пункты. 1. Моя мать по контракту приносила в семью писчебумажную лавку, оцененную с учетом клиентуры, наличного запаса товаров и т. д., в десять тысяч франков, а также белье, платья, драгоценности на сумму в пять тысяч франков. 2. Мой отец приносил в семью две тысячи франков наличными, которые ему удалось скопить, а также платье, белье и т. д. на сумму в шестьсот франков.

Для тех целей, какими задались мои родители, этого было мало.

Как только мой отец получил возможность самостоятельно распоряжаться в своем заведении, он задумал для увеличения оборота и, естественно, прибылей продавать не только исключительно писчебумажные товары, как это делал г-н Гийо, но и те, что нужны живописцам и рисовальщикам: бумагу и холсты всех видов для масла и акварели, краски и наборы красок, мольберты и прочие предметы, необходимые для художников и дилетантов из числа светских людей.

Эта мысль была ему подсказана кое-кем из его друзей, состоявших в близких отношениях с художниками, в частности с молодыми талантливыми живописцами, с которыми вскоре перезнакомился и мой отец. Трое из названных выше друзей сыграли большую роль в его судьбе. Это — гг. Марсо, Эрроусмит и Шрот.

Г-н Марсо, ученик Шарле и Декана, был и тогда и потом одним из завсегдатаев нашего дома. Он отличался незаурядным умом: начав простым служащим Французского банка, он стал затем генеральным секретарем этого учреждения. В свободное время он усиленно и весьма успешно занимался акварелью.

Г-н Шрот, человек более пожилой, был самым компетентным знатоком живописи в те годы. Он много занимался гравюрой и репродукциями, но, будучи натурой художественной и отличаясь щедростью, не нажил состояния и нередко оказывался в затруднительном положении. С помощью одного знакомого мне удалось разыскать одну статью, опубликованную в 1841 г. в «L’Artiste». Автор, отзывающийся о г-не Шроте весьма лестно, вспоминает в ней об одном из самых трудных периодов его жизни и отмечает, что в это тяжелое для него время он был покинут почти всеми знакомыми, за исключением единственного «честного человека по имени г-н Дюран-Рюэль, который отказался участвовать в недостойных происках тех, кто хотел воспользоваться прискорбным положением бедного г-на Шрота».

Англичанин Эрроусмит сыграл заметную роль в истории искусства. Он не только поддерживал отношения со всеми художниками своей страны, но и сделал больше, чем кто-либо, для того, чтобы познакомить с ними Францию, где он прожил много лет. Мой отец был с ним очень близок. Эрроусмит был одним из тех, кто уговорил Констебла, тогда еще почти не признанного в Англии, послать на выставку 1824 г. те знаменитые пейзажи, которые произвели на ней такое впечатление и так сильно повлияли на талант Делакруа и многих других французских художников.

Эрроусмит открыл в Париже, на улице Сен-Марк, пивную, где всегда, особенно по вечерам, собиралось много посетителей, в частности молодых живописцев, литераторов и светских людей, объединенных страстной верой в новые художественные идеи эпохи. Один из залов пивной Эрроусмит назвал «Зал Констебла» и отвел специально для картин этого великого художника. Отец рассказывал мне, что купил у Эрроусмита многие из них, и в частности висевшее в этом зале огромное полотно, которое стоило бы сегодня бешеных денег. Я лично не знал г-на Эрроусмита, но был близко знаком с гг. Шротом и Марсо.

На вкусы отца сильно повлиял еще один человек, тоже англичанин, которого я, по-моему, никогда не видел, потому что был в то время еще ребенком. Это г-н Браун, отец хорошо нам всем известного художника Джона-Льюиса Брауна. Впоследствии он разорился, но тогда был богатым коммерсантом и жил в Бордо. Любитель живописи, особенно акварелей, он располагал большим количеством картин Бонингтона, своего любимого художника. Он сильно укрепил моего отца в намерении торговать произведениями представителей английской школы, в частности акварелистов. Последние нередко наезжали в Париж, порой даже поселялись там и начинали завоевывать признание у наших художников и некоторой части любителей.

Отец был человеком не лишенным вкуса, пылким и предприимчивым. Поощряемый друзьями, о которых я рассказывал выше, он договорился с художниками, что в уплату за приобретаемые у него товары он будет принимать акварели, картины и литографии — техническую новинку, недавно привезенную во Францию английскими художниками и быстро перенятую некоторыми их талантливыми французскими собратьями: Жерико, Шарле, Деканом, Делакруа, Домье, Раффе и другими. Отец одним из первых начал покупать литографии. Одним из первых он стал также покупать акварели английских живописцев и тех из многочисленных французских художников, кто, по примеру английских коллег, уже создавал выдающиеся работы в этом жанре.

В меру своих тогда еще очень ограниченных возможностей отец начал также покупать кое-какие вещи у Декана и Шарле, с которыми близко сошелся, у братьев Девериа и Жоанно и других молодых художников этого поколения, в частности у Каба, Флера, Рокплана, Теодора Руссо, Жюля Дюпре и их друзей из группы, прославившейся затем под именем школы 1830 г.

Я родился 31 октября 1831 г. в том самом старом доме на улице Сен-Жак, где мой отец, как уже сказано, постепенно расширял круг своих операций и приобретал известность как знаток, друг и покровитель художников. Я был четвертым по счету ребенком в семье. Первым был мальчик, родившийся мертвым, вторым — девочка, прожившая всего несколько месяцев, третьим — моя старшая сестра, появившаяся на свет 27 октября 1827 г., нежная подруга моей юности, мой друг и опора во многих житейских перипетиях. Мы имели несчастье потерять ее 30 июля 1856 г., после долгой и мучительной болезни. Смерть ее намного сократила жизнь моего отца и сильно сказалась на моей дальнейшей жизни и моих замыслах.

Дом на улице Сен-Жак, где я провел раннее детство, был снесен совсем недавно, и я до сих пор храню нежные воспоминания о нем. Мы занимали большую квартиру на втором этаже, над магазином; с нами, то есть с родителями, сестрой и мною, жили еще бабушка и тетя Луиза.

Мы поддерживали особенно близкие отношения с семьей старшего брата моей матери, безвременно скончавшегося и оставившего без всяких средств к жизни вдову и семерых детей. Последние всегда считали тетку своей второй матерью, и она вполне заслужила это своими самоотверженными заботами о сиротах. У моего покойного дяди было двое сыновей и пять дочерей, из которых замуж вышла только одна. Остальные кончили свою жизнь монахинями, а до этого были гувернантками в почтенных домах друзей их отца, взявших на себя все расходы, связанные с превосходным образованием, которое постарались дать моим кузинам. В числе этих друзей были г-н Легран и г-н Вильмен, позднее министр Луи-Филиппа, а также г-н Лардуэн, советник кассационного суда.

Ввиду того, что в магазин отца год от году поступало все больше интересных и талантливых произведений, число клиентов вскоре увеличилось, а дела приобрели известный размах. В лавке отца назначали друг другу свидания, встречались, а затем и приводили туда своих приятелей все, кто интересовался новыми течениями в искусстве. Среди завсегдатаев магазина были юные принцы Орлеанские, учившиеся в ту пору в коллеже Генриха IV. Сначала они покупали у нас то, что им нужно было для занятий, но постепенно приучились подолгу рассматривать литографии, рисунки, акварели и картины, принадлежавшие моему отцу. С тех пор они всегда оставались нашими клиентами, и герцог Омальский с принцем Жуэнвилем не раз напоминали мне об этих давно минувших днях. Принц Жуэнвиль, в частности, в шутку рассказал мне однажды, как король Луи-Филипп выбранил его за то, что он купил у моего отца картину Марильи, только что отвергнутую Салоном. Тогда это в глазах многих было чуть ли не преступлением.

В самом деле, мой отец начал свою деятельность в момент ожесточенной борьбы между неоантичной школой, представленной Давидом, родившейся в результате развития якобинских идей революции, и целой группой молодых живописцев и литераторов, талант и воззрения которых сформировались под влиянием работ Гро, Жерико, Прюдона, Делакруа, Бонингтона, Констебла и других французских и английских художников. Безапелляционные доктрины Давида, Герена и их последователей оказались недостаточно убедительны для тех их учеников, в ком горел священный огонь таланта; эти доктрины связывали их и, чтобы вырваться из гнетущей атмосферы мастерских своих наставников, такие молодые люди шли в Лувр изучать великих мастеров, в чьих творениях они старались почерпнуть секреты мастерства. Некоторым из этих молодых людей довелось в юности видеть там несравненную коллекцию шедевров, вывезенную Наполеоном из различных европейских музеев. Именно Лувр стал первым источником вдохновения для Жерико и Делакруа, не имевших, в отличие от Гро и Прюдона, счастливой возможности провести несколько лет в Италии. Коро, Домье, Раффе, Гаварни, Марилья, Тройон, Изабе, Диаз, Ж. Дюпре, Бари, Т. Руссо, Милле и другие поклонники Гро, Жерико, Бонингтона и великих луврских мастеров поочередно появлялись в лавке моего отца и становились завсегдатаями и нашего дома. Дебютировать им было весьма нелегко ввиду сопротивления, какое им, естественно, оказывали ревностные сторонники того, что именовалось классическим искусством. Отец безоговорочно стал на сторону этих художников и, несмотря на скромные свои возможности, вскоре оказал им некоторые важные услуги. Надо сказать, что всем этим великим живописцам, как правило, жилось очень нелегко, потому что их не покупал никто, кроме немногих друзей, кошелек у которых в большинстве случаев был тоже весьма тощ. Поэтому скромные покупки моего отца были для них как нельзя более кстати. От безвкусия своей эпохи страдали даже Делакруа и Коро; несмотря на их гениальность, им много лет подряд не удавалось продать ни одной картины. К счастью, они родились в богатых семьях, и им было на что жить; это позволило им продолжать свои поиски и создать шедевры, прославившие их.

Еще одной интересной личностью, с которой отец завязал деловые связи с тех пор, как занялся предметами искусства, была г-жа Юлен, занимавшаяся продажей картин; ее лавка находилась на улице де ла Пе и имела довольно большую клиентуру. Она первая стала покупать произведения Бонингтона, Делакруа, Жерико и их друзей.

Заведение г-жи Юлен процветало, и это в значительной мере облегчало ей отношения с большинством любителей, с иностранцами и богатыми семьями, в то время как отцу было довольно трудно наладить торговлю предметами роскоши, так как магазин его был расположен в той части города, которая была удалена от богатых кварталов и населена в основном студентами.

В 1833 г., видя, что операции с картинами приобретают все более широкий размах и отодвигают на задний план торговлю писчебумажными товарами, отец почувствовал необходимость перебраться поближе к кварталам, где жили многие его клиенты и большинство тех, кому состояние позволяло войти в их число.

Он передал лавку писчебумажных принадлежностей на улице Сен-Жак на попечение Ван Блотаня, одного из своих приказчиков, и открыл филиал своего заведения, предназначенный исключительно для торговли картинами и товарами для художников; филиал этот находился в очень удачном месте — в доме № 103 на улице Пти-Шан, почти на углу улицы де ла Пе. Квартиру на улице Сен-Жак отец оставил за собой, и мы жили в ней до 1839 г., когда отец, удовлетворенный результатами своего начинания, продал писчебумажный магазин вышеупомянутому приказчику и целиком посвятил себя торговле тем, что его особенно интересовало.

Мы переехали жить сначала на шестой этаж дома № 25 по бульвару Капуцинок, а затем в дом № 7 по улице де ла Пе, также на шестой этаж.

Когда в 1834 г. скончалась г-жа Юлен и никто не унаследовал ее дело, новый магазин отца стал главным местом встреч для тех, кто интересовался современным направлением в искусстве. Все они часто приходили к отцу смотреть на выставленные у него новые вещи.

Любителей находилось тогда еще мало, особенно на те картины, которые предпочитал покупать отец и которые, кстати сказать, продавались по таким ничтожным ценам, что операции с ними приносили лишь очень скромную прибыль. Поэтому торговлю предметами искусства, дававшую столь скромный доход, вели тогда в Париже, кроме отца, лишь Альфонс Жиру, чей магазин помещался на углу улицы Мадлен и бульвара Капуцинок, Сюсс — на площади Биржи и Бириан — на улице Кле, причем все трое занимались картинами лишь попутно, наряду с другими, более выгодными делами. Жиру, например, торговал в основном различными предметами роскоши, подарками, играми и т. д.; Сюсс имел фабрику и торговал бронзовыми изделиями; Бириан был владельцем фабрики холстов и других товаров для художников.

Продажа картин, акварелей и рисунков приносила тогда очень мало, потому что даже за самые великолепные вещи цены давались смехотворно низкие. Все три вышеназванные фирмы, равно как и магазин отца, покрывали свои расходы лишь за счет доходов от проката картин и рисунков, широко практиковавшегося в те времена. Светские люди, желавшие заняться живописью, и преподаватели рисования в коллежах и лучших частных школах за известную помесячную плату брали напрокат картины и рисунки известных живописцев, а затем копировали их сами или давали копировать своим ученикам. Такая операция зачастую приносила больше, чем доход от продажи картин и рисунков.

В 1843 г. наш домовладелец решил сильно повысить арендную плату, но отец не согласился на это и совершил большую ошибку, расставшись с магазином, расположенным так удачно и позволившим завязать нужные связи. Отец подыскал новое помещение почти напротив старого, в доме № 83 по той же улице; оно было просторней, чем прежнее, стоило сравнительно недорого, но находилось не столь на виду. Состояло оно из магазина окнами на улицу, предназначенного для розничной торговли, и большой квартиры на втором этаже. В квартире, кроме жилых комнат, было два просторных зала, образовывавших как бы галерею, на хорошо освещенных стенах которой мы имели возможность вывешивать часть наиболее примечательных картин из тех, что принадлежали нам. Те же, что были проданы художниками совсем недавно, а потому, как правило, не успели просохнуть, оставались слишком влажными и не смотрелись еще достаточно хорошо, украшали стены наших жилых комнат в ожидании часа, когда их можно будет показать.

Посреди зала стояли столы, неизменно украшенные прекрасной бронзой Бари. Представление о нашем магазине дает литография, которую отец заказал тогда еще почти безвестному Добиньи в качестве фронтисписа к выпущенным нами в 1845 г. двум томам репродукций с ряда картин Делакруа, Прюдона, Декана, Жюля Дюпре, Марилья, Флера, Шарле, Диаза, Раффе, Гаварни, братьев Жоанно, Девериа и др. Эти тома вышли под названием «Галерея Дюран-Рюэля».

Несмотря на все усилия моего бедного отца, прибыли не покрывали расходов и долговых обязательств. Тогда он решил, что единственным средством, которое позволит ему выйти из этого катастрофического положения и продолжать поддерживать своих друзей, будет открытие филиала магазина в самом оживленном квартале Парижа, где всегда много биржевиков и иностранцев. С этой целью в конце 1846 г. он снял за 15 000 франков — для того времени бешеные деньги — магазин, великолепно расположенный на углу Итальянского бульвара и улицы Шуазель. Это было смелое решение, если вспомнить, как плохо было тогда у отца с деньгами, но его расчет оправдался, и он быстро бы достиг долгожданной цели, если бы не событие, предвидеть которое не мог никто.

Открытие нового магазина навело отца на мысль, что мне, пожалуй, пора прервать занятия в Бурбонском коллеже, где я был приходящим учеником, и он взял меня в приказчики, чтобы, помогая ему, я понемногу приобрел вкус к делам.

Ряд выдающихся произведений, которые отец скупил и поочередно выставлял теперь в витринах, немедленно привлек в магазин толпу любопытных, и вскоре у нас образовался новый круг покупателей из числа любителей-иностранцев. Дела приняли совершенно иной оборот по сравнению с тем, что было в последние годы, и мои родители надеялись уже, что в скором времени все трудности останутся позади.

К несчастью, через год с небольшим после нашего переезда неожиданно, как гроза, разразилась февральская революция 1848 г., разрушившая все наши радужные надежды. Кредит был подорван, и всеобщая паника достигла таких размеров, что пятипроцентная рента упала до 40 франков. Столь мрачная ситуация перепугала моих родителей, особенно после того, как отец чуть не погиб в июне 1848 г., когда вместе со своим батальоном национальной гвардии штурмовал одну из баррикад. Беспокоясь, прежде всего, о том, чтобы честно выполнить свои денежные обязательства, отец с матерью сочли первейшим своим долгом свести к минимуму расходы. Они сдали в аренду дорогостоящий филиал нашего магазина, решив, в ожидании лучших времен, отказаться от новых покупок и ограничиться розничной торговлей, а также прокатом картин и рисунков, доход от которых мог, на худой конец, покрыть их скромные текущие расходы, а отчасти и задолженность. Это решение оказалось роковым, потому что оно лишило моих родителей возможности возобновить выгодные операции после того, как минует гроза, которая к тому же оказалась более кратковременной, чем мы опасались. Как только государственный переворот 2 декабря завершился успехом, кредит начал восстанавливаться; но ошибка была уже совершена, и мои родители оказались опять заперты в четырех стенах своего злополучного помещения, что помешало им воспользоваться новым оживлением в торговле картинами, которое не замедлило наступить.

Все эти неудачи, происходившие на моих глазах, усугубили во мне отвращение к торговле. Я испытывал его в течение всего года, проведенного мною в магазине на бульваре, и не проходило дня, чтобы я не сожалел о прерванном не по моей воле ученье. Когда отец закрыл филиал своего магазина и моя помощь стала ему менее необходима, я опять с удовольствием сел за книги и под присмотром одного из братьев моей матери, бывшего капитана-артиллериста, подготовился к экзаменам на звание бакалавра, которые и сдал в марте 1849 г. Еще больше укрепившись в намерении не заниматься коммерцией, я сообщил родителям о своем желании стать военным, потому что эта карьера, равно как и деятельность миссионера, всегда казалась мне самым прекрасным и самым подходящим для меня занятием в жизни. Мое решение огорчило родителей, рассчитывавших, что я останусь при них и буду им помогать, но они все-таки позволили мне вернуться в прежний коллеж, преобразованный к тому времени в лицей Кондорсе, и посещать там курсы по подготовке в Сен-Сирскую школу, куда я и был принят в 1851 г.

Экзамены сильно утомили меня, я заболел и долго не поправлялся. Родители и врач, лечивший меня, объяснили мне, что состояние здоровья исключает для меня всякую возможность поступить в военную школу; я долго колебался, но в конце концов, смирившись и вняв голосу долга, подал военному министру прошение об отчислении и остался при родителях, чтобы помогать им.

Мелкая повседневная суета, связанная с торговыми делами, поглотила меня, но я все же старался учиться, посещая музеи и знакомясь с частными собраниями. Милле, Руссо, Диаз, Дюпре, Марилья, с которыми я часто общался, также очень помогли мне развить свой вкус. Кроме того, выставки, где экспонировались творения наших великих художников, и распродажи, через которые проходило немало их полотен, постоянно давали мне отличную возможность оценить их творчество и сравнить его с продукцией модных живописцев. В частности, картины Делакруа так поразили меня, что я проникся безграничным восхищением перед его гениальностью, восхищением, равное которому у меня вызывал позднее лишь один Коро.

Катастрофические последствия революции 1848 г. для моих родителей сделали их в высшей степени осторожными. Им пришлось резко ограничить закупки картин и перенести центр тяжести на побочные отрасли своей профессии, где они без риска могли заработать скромные средства к существованию. Это было весьма прискорбно: как только кредит восстановился, торговля картинами приобрела новый размах, и коммерсанты, недавно занявшиеся этим делом, — Франсис Пти, Венье, Детримон, Тома, Кашарди, Февр, Вейль и др., которых, в отличие от нас, не поглощала мелочная торговля в розницу и которым не приходилось гасить былую задолженность, смогли направить всю свою энергию и средства на покупку и продажу картин.

Даже фирма Гупиль, до сих пор занимавшаяся почти исключительно изданием гравюр и покупавшая полотна только тех авторов, которых она репродуцировала, например Делароша, Ари Шеффера и Ораса Верне, теперь также всерьез заинтересовалась торговлей картинами.

Не следует, однако, думать, что возобновление деловых операций и активность новых наших собратьев немедленно сказались на ценах на все те произведения, которыми столько и так малоуспешно занимался мой отец. Большинство их находило сбыт лишь с большим трудом и притом по ничтожным ценам. Считалось, что они не достойны занять место в крупных собраниях; поэтому их покупали только редкие знатоки да ловкие спекулянты, готовые немедленно перепродать свои приобретения, если это сулило барыш. За границей же наши великие художники были в большинстве своем неизвестны даже по имени.

В надежде найти новых покупателей Диаз и Руссо попробовали завязать непосредственные отношения с любителями путем публичных распродаж своих картин, но эта попытка не дала обнадеживающих результатов.

На распродаже, устроенной Диазом в 1849 г., его «Эффект сумерек» был куплен за 65 франков, «Этюд с березой» — за 75 франков, и только за одну очень красивую «Цыганскую сцену» он получил 500 фр. В последующие годы Диаз несколько раз повторил свой опыт, но столь же малоудачно, и больше не возвращался к нему до 1857 г., когда успех художника в Салоне привлек к нему известное внимание публики.

Руссо предпринял такую же неудачную попытку в 1850 г. Я разыскал кое-какие сведения о ценах на этой распродаже, где фигурировали первоклассные и весьма важные произведения. «Окрестности Амьена» пошли за 426 франков, «Окрестности Парижа» — за 425, «Озеро утром» — за 300, «Плато Бельнуа» — за 605, «Пастбище в Оверни» — за 275, «Ловец форели» — за 990, «Этюд со стволом дерева» — за 400. А ведь талант Руссо был тогда в самом расцвете. Чтобы не продавать картины на слишком невыгодных для него условиях, художник попросил моего отца придержать его полотна, пока цены не поднимутся до определенного и, кстати сказать, очень скромного уровня. Половину их Руссо вынужден был выкупить за отсутствием достаточного спроса на них, и я до сих пор помню, в каком отчаянии был этот бедный художник, сильно нуждавшийся в деньгах, когда увидел, что множество его великолепных картин висит, не находя сбыта, в наших залах на улице Пти-Шан. Позднее я не раз видел многие из этих полотен на распродажах, где за них порой давали бешеные деньги, и в собраниях выдающихся коллекционеров, которые приобрели их по весьма дорогой цене.

Одно из этих полотен, купленное позднее г-ном Исааком Перейрой, было после смерти этого знаменитого финансиста продано его вдовой за 500 000 франков американскому торговцу, а тот перепродал его за миллион некоему нью-йоркскому любителю. Мой же отец, по поручению самого Руссо, снял это полотно за 1500 или 2000 фр. с одной из распродаж картин злополучного художника. Я отлично помню, как после распродажи на улице Пти-Шан отец перевез в наши залы многие другие великолепные картины бедняги Руссо, которому не повезло и на этот раз.

1855–1868

В 1855 г. открылась большая Всемирная выставка, имевшая огромный успех. Отдел изящных искусств был размещен в просторных галереях, специально выстроенных для этого на авеню Монтень. Энгр послал туда 40 картин, Делакруа столько же. Декан выставил 45 полотен и 9 больших рисунков, Орас Верне — 21 картину, Шенавар — 19, Т. Руссо — 13, Мейссонье — 9, Тройон — 9, Коро — 6, Диаз — 6, Добиньи — 4, Милле — всего 1. Жюль Дюпре не прислал ничего.

Энгру и Орасу Верне были отведены две длинные галереи. Выставка второго из них привлекла огромное количество зрителей, без устали восторгавшихся его полотнами, в частности большими батальными сценами, привезенными из Версаля. Напротив, Энгра оценили лишь немногие посетители, хотя художник был представлен многими своими шедеврами.

Между двумя этими большими галереями находился гигантский центральный зал, где показывались произведения многих художников. Над всеми с блеском царил Делакруа. Целая треть зала была занята его шедеврами, созданными за 30 лет творчества. Эти картины в целом представляли собой такое захватывающее зрелище, отличались таким великолепным колоритом, тонкостью и гармонией, что вызывали возгласы восхищения даже у тех, кто до сих пор не признавал гений художника. Это была полная победа живого искусства над искусством академическим. Я до сих пор помню, какое впечатление произвели на меня создания великого мастера, собранные в этом зале. Они окончательно открыли мне глаза и укрепили меня в убеждении, что, может быть, и я сумею в своей скромной сфере сослужить кое-какую службу подлинным людям искусства, способствуя тому, чтобы публика поняла их и полюбила.

Все 45 картин Декана были вывешены на одной стене в другой галерее, но в совокупности не производили особенно выгодного впечатления по причине общей тяжеловесности выполнения и чрезмерного неистовства эффектов. Они охладили тот восторг, с которым я относился к произведениям этого художника, всегда в большом количестве имевшимся у моего отца.

Напротив, шесть картин Коро, представлявшие собой подлинные шедевры, были по достоинству оценены избранной частью публики — художниками и знатоками. Одно из этих полотен бордоский музей приобрел в 1858 г. за 5000 франков. Сегодня оно стоило бы миллион. Другая картина, «Воспоминание о Маркусси», была куплена императором, а затем последовательно находилась в частных собраниях Ренбо, Тавернье и Шошара. Сегодня она висит в Лувре.

Успех Коро разделил и Руссо, выставивший 13 весьма примечательных вещей. Позже 10 из них перешли в мою собственность.

Курбе послал на выставку большое число своих произведений, но приняли туда только 10 из них. Впоследствии почти все эти вещи, как, впрочем, большинство его лучших созданий, прошли через мои руки. Раздосадованный отказом жюри принять основную часть представленных им картин, Курбе выстроил неподалеку от официальной выставки большое здание и устроил в нем свою персональную выставку, экспонировав не только отвергнутые картины, но и большое число других своих выдающихся полотен. Публика и даже большинство любителей признали большой и мощный талант Курбе лишь по прошествии многих лет, но как только это произошло, он сразу же начал оказывать влияние на многих молодых художников, в частности на Уистлера и всех импрессионистов. Затем Курбе перевез свою выставку в Мюнхен и Франкфурт, где она произвела сильное впечатление на всех молодых живописцев.

Милле показал лишь одну картину, изображавшую крестьянина за прививкой дерева. Это великолепное полотно осталось совершенно непонятым, пресса яростно раскритиковала его, и оно возвратилось в мастерскую злополучного художника. Тогда добрый Руссо, в распоряжении которого по счастливой случайности оказалась некоторая сумма денег, явился к Милле и объявил, что один любитель поручил ему, Руссо, приобрести для него картину за 4000 франков, каковые он тут же вручил автору. Руссо прибег к этой уловке, чтобы не обидеть щепетильного Милле, который ни за что не продал бы картину, если бы знал, что ее покупает бедняк Руссо, страдавший от нужды не реже, чем он сам. Несколько позднее Руссо продал эту великолепную картину своему другу Хартману. На распродаже коллекции этого любителя в 1882 г. за картину дали 133 000 франков. Теперь она принадлежит г-ну Уильяму Рокфеллеру из Нью-Йорка и стоит безумные деньги. Я с большим удовольствием еще раз посмотрел ее в 1886 г., когда вместе с сыном Шарлем знакомился с собранием названного выше коллекционера.

Йонкинд, великий художник, оказавший наряду с Делакруа, Коро и Курбе наиболее сильное влияние на современную живопись, и в частности на импрессионистов, послал на выставку две картины, оставшиеся незамеченными, если не считать нескольких знатоков. Превосходные марины этого весьма оригинального голландца, ученика Изабе и пылкого поклонника Коро, продавались тогда по смехотворно низким ценам. Я видел, как некоторые из них шли на распродажах по 30–40 франков.

Добиньи был представлен четырьмя очаровательными пейзажами. Талант его достиг тогда апогея.

Рикар выставил десять восхитительных портретов. Этот умелый художник, достойный соперник великих мастеров, секреты которых он постиг, делая великолепные копии с их творений, был замечательным рисовальщиком, тонким и чутким колористом. Равного ему портретиста нет до сих пор. Мы с ним были очень близки, и после его смерти я осуществил распродажу его мастерской.

Как всегда, зрители теснились у картин Мейссонье, привлеченные тем мастерством и добросовестностью, с какими он разрабатывал свои маленькие сюжеты.

Не меньшее количество публики привлекли к себе и вещи Кутюра, выставившего наряду с «Римлянами эпохи упадка» своего знаменитого «Сокольника» и два портрета. С той поры у меня завязались отношения с этим художником. Я приобрел у него различные картины. Он был безусловно талантлив, но чересчур высокомерен и неприятен как человек.

Зрители толпились также перед «Последними жертвами террора» Мюллера, «Сенокосом» Розы Бонёр и некоторыми другими полотнами, доступными широкой публике.

Шенавар, ученик Энгра и Эрсена, выставил ряд композиций, которыми первоначально собирался декорировать Пантеон по заказу правительства, полученному им в феврале 1848 г. Когда Наполеон III вернул церкви это здание, Шенавару пришлось прервать работу, а его композиции так и не украсили Пантеон.

На этой достопамятной выставке фигурировало много других интересных картин. На ней можно было видеть полотна, подписанные именами членов Французского института и тех, кто следовал их традициям: Эбера, Кабанеля, Бугро, Барриа, Леневе, братьев Бенувиль, Эмиля Леви (все до одного лауреаты Римской премии), Жерома, Амона, Глейра (учителя Моне, Ренуара и Сислея), Жандрона, Конта и т. д. Были на ней представлены и другие, подлинно талантливые художники, чьи имена я с удовольствием привожу здесь: Каба, Флер, Поль Юэ, Алиньи, Гаспар Лакруа, Сисери, Эрвье, Диаз, Барон, Зием, Тассар, Бонвен, Жаден, Шаплен, Рокплан, Браскасса, Гиймен, братья Леле, Бида, Альфред Дедре, Эжен Лами, Филипп Руссо, Гюстав Доре, Сен-Жан, Жанрон, Пильс, Ризенер, Филиппото, Деоданк, Жигу, Монжино, Марешаль де Мец, Кальс, Булар, Бершер, Доза, Тенбаль и много других, вещи которых с полным основанием ценятся и сейчас.

Как все это непохоже на официальные выставки наших дней!

В 1856 г. отцу пришла удачная мысль переехать с улицы Пти-Шан в дом № 1 по улице де ла Пе. Новый магазин был расположен чрезвычайно выгодно, и наши операции сразу значительно расширились. У нас появились новые клиенты, и нам удалось продать много прекрасных картин за границу — в Германию, Россию, даже Америку, несмотря на всяческие помехи, чинимые нам другими торговцами, которые до тех пор отправляли туда довольно скверные полотна.

Чтобы расширить связи фирмы и лично познакомиться с обстановкой на рынке вне Парижа, я предпринял поездки в Лион, Бордо, в Бельгию, Голландию, Англию, в Берлин и Ганновер, всякий раз захватывая с собой картины, что позволяло мне не только приобретать полезные сведения и посещать иностранные музеи, но одновременно и делать дела. В Лондоне, куда я ездил неоднократно, я продал много разных произведений крупнейшим местным торговцам — Эгнью, Уоллису, Гэмберту, а также герцогу Омальскому, с которым я не раз встречался в Туиккенхеме. Сделал я там и несколько выгодных покупок, в частности, приобрел у Гэмберта 3 знаменитых картины Ари Шеффера: «Маргарита у фонтана», «Маргарита в церкви» и очень красивый «Крестный путь». Эти три примечательных полотна немедленно привлекли к нам на улицу де ла Пе многочисленных любителей и имели у них шумный успех.

Действительно, то, что освящено модой, всегда продается быстрее, чем творения подлинно великих художников, которых публика понимает тем меньше, чем они оригинальнее и неповторимее.

Я сам на горьком опыте убедился в этом позднее, когда упорно вел две дорогие моему сердцу кампании. Первая из них, более понятная широкой публике, имела целью доказать ценность произведений прекрасной школы 1830 г. Вторая же, предпринятая мною в защиту тех, кого прозвали импрессионистами, обошлась мне гораздо дороже, потому что принесла много неприятностей и большие денежные потери. Мне казалось, что цены на картины настоящих художников чрезвычайно низки в сравнении с теми, которые давались за полотна модных живописцев вроде Ораса Верне, Делароша, Ари Шеффера. Последние были, разумеется, далеко не бесталанны, но их успех у публики объяснялся прежде всего сюжетом, доступным пониманию широкого зрителя. Кроме названных мною лиц, был еще Мейссонье… Мейссонье, чьи маленькие картины с каждым днем росли в цене, не был великим художником, но отличался добросовестностью, работоспособностью и выдающимся профессиональным мастерством. Эти достоинства позволяли ему доводить свои вещи до такой степени тщательности, которая вызывала восхищение тех, кто ценит и понимает в картине лишь отделанность всех ее деталей. Кроме четырех вышеупомянутых живописцев и Энгра, была еще уйма не очень талантливых, хотя более или менее ловких художников, задававшихся лишь одной целью — понравиться публике, потрафляя ее пристрастию к приятным или забавным сюжетам и традиционным пейзажам, выполненным разумными приемами, усвоенными в школе изящных искусств. Именно они добивались успеха в Салонах, именно перед их произведениями, продававшимися порой по очень высоким ценам, толпилась публика.

В 1862 г. я женился, а вскоре мой отец, уже страдавший серьезным недугом, который в 1865 г. свел его в могилу, был вынужден передать мне руководство делами фирмы.

В те времена торговля картинами была еще совсем не тем, чем она стала впоследствии: размах операций был чрезвычайно ограничен, покупателей было немного, а вещи художников, которым мы уделяли особое внимание, считались весьма спорными и раскупались из рук вон плохо. Большое количество этих вещей оседало в мастерских художников, у торговцев и мелких любителей, обладавших только вкусом, но отнюдь не состоянием и поддававшихся соблазну по дешевке приобрести хорошую картину. В меру своих возможностей я начал, где только мог, скупать такие полотна и, ободренный успехом первых своих операций, собрал у себя значительную коллекцию.

Вплоть до 1870 г. мне усиленно помогал один из моих коллег, недавно занявшийся торговлей картинами и разделявший мои вкусы. Брам был человек очень энергичный и пылкий, превосходно умел торговать, но располагал, к несчастью, весьма ограниченными ресурсами, что зачастую вынуждало меня брать на себя его долю расходов и порой чересчур утяжеляло лежавшее на мне бремя.

За произведения своих любимых художников мы давали относительно высокую цену; поэтому другие торговцы всегда охотно уступали нам картины, проходившие через их руки. Большое количество полотен приобрели мы и у коллекционеров: Бурюэ-Оберто, Мармонтеля, Исаака Перейры, Баройе, Дидье, Тесса, Буайара, Биндера, Боке, Маргерита, Вормс де Ромильи, Вийо, Ван Кейка, Дюглере, Ларрье, Аллана и Краббе из Брюсселя. Мы даже купили несколько коллекций целиком, в частности коллекцию принца Наполеона в Пале-Рояле. Многое мы покупали и у самих художников.

Коро, например, уступил нам множество великолепных картин по ценам, кажущимся сегодня чем-то невероятным, например, «Мост в Манте» за 800 франков и «Мариссельскую церковь», выставленную в Салоне в 1867 г., за 1200. Позднее г-н Моро Нелатон заплатил за первую княгине Полиньяк 40 000 фр., а вторая была продана за 108 000 фр. на распродаже Мам (1904 г.). Кроме этих картин средних размеров мы получили от Коро большие полотна, многие из которых уже выставлялись в Салонах прошлых лет и вернулись непроданными в мастерскую художника, в частности «Макбета», приобретенного позднее галереей Ричарда Уоллеса. Коро уступил нам эту вещь за 6000 франков. Приобрели мы у него также «Замок Пьерфон», «Озеро Неми», недавно проданное в Нью-Йорке за 85 000 долларов, «Праздник Вакха», «Вечер», «Утро», «Воспоминание о Вильд’Авре» и «Танец нимф», фигурировавшие в Салоне в 1864–1870 гг.

Милле, Курбе, Дюпре, Диаз, Добиньи также уступили нам много своих картин всех размеров, а Домье и Бари — великолепные акварели, полотна и значительное количество прекрасных работ из бронзы, продающиеся сегодня в 20 раз дороже, чем тогда.

В то время почти на каждой распродаже можно было найти немало картин наших художников, и мы приобрели большое количество их, никогда не покидая аукцион с пустыми руками, если только цены не казались нам слишком высокими. Таким образом, нам удалось поднять стоимость произведений наших художников до еще не виданного уровня. Например, в 1868 г. на распродаже коллекции богатого египтянина Халил-бея, составленной почти исключительно из вещей, которые он купил у нас, мы вторично приобрели за 46 000 фр. «Убийство епископа Льежского» Делакруа (Халил-бей дал нам за нее 39 000 фр.) и за 27 000 «Каштановую аллею» Руссо (за нее мы получили от Халил-бея лишь 14 000). Такие цены казались чрезмерными, и я мог еще считать, что мне повезло, когда вскоре после этого продал обе картины г-же де Кассен за 80 000 фр.

В 1912 г. я устроил в отеле Друо распродажу собрания названной выше дамы, ставшей впоследствии маркизой Каркано. Делакруа купил г-н Тобер за 205 100 фр., Руссо — Луврский музей за 270 000.

Мы приобрели большое количество других первоклассных произведений на распродажах коллекции барона Мишеля, г-на Вийо, герцога де Морни, принца Аквила, г-на де Мармонтеля, Дидье, Нарышкина, князя Демидова, маркиза дю JIo; на последней я, в частности, купил знаменитых «Танжерских одержимых» за…

Последней большой распродажей 1870 г. была распродажа коллекции Эдвардса. Поскольку все свои картины он приобрел у меня, я счел за благо не руководить лично аукционом в качестве эксперта, а возложить эту обязанность на своего коллегу Аро. Выручка составила 547 000 фр., и я купил для себя 14 картин, стоивших 232 000 фр., в том числе 5 вещей Делакруа, 3 — Жюля Дюпре, 2 — Т. Руссо и 4 — Гойи. На этой распродаже фигурировали, между прочим, такие шедевры, как «После дождя» Руссо и «Стадо на мосту» Жюля Дюпре (со Всемирной выставки 1867 г.). Две последние картины я продал г-ну Эдвардсу за 30 000 фр. Позднее они были отданы с торгов — первая за 30 600, вторая — за 39 000 г-ну Де Кандомо, который лет через 5–6 перепродал их за миллион сенатору Кларку.

Эти частые покупки, да еще по ценам, непривычно высоким для того времени, наделали шуму и вызвали известное волнение как во Франции, так и за границей. Они привлекли ко мне в магазин много любителей, но это отнюдь не облегчило моего финансового положения, и если бы я внял голосу благоразумия, то не позволил бы своей страсти завести меня так далеко. Чтобы сохранять цены на определенном уровне, нужно иметь возможность не торопиться с продажей и, более того, быть всегда готовым поддержать на аукционах те произведения, в которых вы заинтересованы. А я не располагал капиталами, достаточными для решения столь трудной задачи, и не сумел нигде заручиться серьезной поддержкой, поскольку публика, медленно меняющая свое мнение, все еще неодобрительно относилась к выдвигаемым мною художникам, о чем свидетельствуют следующие примеры.

В 1866 г., за год до смерти Руссо, мы с Брамом купили у него за 130 000 фр. партию в 70 картин и превосходных этюдов с натуры, с которыми он долго не хотел расставаться и не расстался бы, не вынуди его к тому кредиторы. Это было замечательное собрание, и мы экспонировали его на специальной выставке в Обществе художников на улице Шуазель, одобрительно встреченной всеми людьми со вкусом.

Однако меня изрядно разбранили за эту операцию, и г-н Гэ, мой банкир и друг детства, сильно упрекал меня за то, что я действую во вред себе. А ведь среди этих картин были такие шедевры, как «Лес перед закатом», который я в 1894 г. выкупил за 200 000 фр. для одного из своих лучших клиентов — г-на Дж. Дж. Хилла из Сент-Поля.

В 1868 г. мы устроили распродажу того, что осталось в мастерской Руссо. Выручка составила всего 160 000 фр. Я купил на этой распродаже примерно за 70 000 фр. 79 великолепных картин и эскизов. «Лес зимой», который Руссо всегда считал главным своим произведением и не продал бы ни за какие деньги, достался мне за 10 000 фр. с первого запроса, поскольку конкурентов у меня не оказалось. Я хранил эту вещь у себя за отсутствием покупателей до 1887 г., когда продал ее за 25 000 фр. г-ну Робертсону, компаньону Сеттна из «American Art Association», а он уступил ее г-ну Виденеру из Филадельфии. Теперь эта картина — гордость знаменитой галереи последнего.

На одной распродаже, устроенной в том же 1868 г. Павлом Демидовым, фигурировали в числе других прекрасных произведений два больших полотна Коро — «Орфей» и «Диана», которые Демидов заказал художнику за 10 000 фр. каждое. Я приобрел их с торгов за 3900 и 3045 фр. соответственно, но перепродал только в 1875 г., и очень невыгодно. В 1892 г. я вновь купил «Орфея» для г-жи Поттер Палмер на распродаже Котье, которую я устроил в своей галерее на улице Лаффитт. Демидов заказал также Руссо и Коро две большие картины одинакового размера; я их купил у него по полюбовному соглашению по 10 000 фр. за штуку, то есть по себестоимости. Обе вещи Руссо я продал потом Фопу Смиту за 30 000 фр., а после смерти последнего их перепродали в Америке за 200 000. Обе вещи Дюпре я продал Люксембургскому музею за 50 000 фр.

Даже самые прекрасные картины Милле, Диаза, Жюля Дюпре, Курбе и Делакруа с трудом продавались на аукционах, если цены на них никто не поддерживал. Точно так же дело обстояло и с картинами самых лучших старинных мастеров: любители могли тогда еще приобрести эти вещи по невероятно низкой цене, особенно если они не находились до этого в какой-нибудь знаменитой галерее. Я обычно старался не ходить на такие распродажи, чтобы не поддаться искушению, поскольку мне приходилось нелегко и с современными полотнами.

На распродаже собрания Удри, состоявшейся в 1869 г., я так вознегодовал, видя, как замечательные произведения идут по смехотворной цене, что позабыл о необходимости не разбрасываться, а беречь силы, не удержался и купил разные картины, в том числе «Давида и Саула» Рембрандта за 12 500 фр. Вскоре я перепродал эту вещь за 15 000. В 1890 г., когда обстановка изменилась, я опять купил «Давида и Саула» у г-на Жоржа д’Э за 140 000. Эта картина оставалась у меня 10 лет за отсутствием покупателя, хотя я выставлял ее повсюду, даже в Америке. И только в 1900 г. на Выставке столетия в Амстердаме, где эта вещь вызвала большое восхищение, г-н Бредиус, директор Гаагского музея, купил ее за 200 000 фр. Недавно ему давали за нее 2 млн, но он отказался.

На той же распродаже Удри я приобрел одно полотно Веласкеса за 2200 фр., одно — Якоба Рейсдаля за 1000 фр. и два портрета работы Гойи: «Женщину с гитарой» за 4200 фр. и «Женщину с веером» за 2200. Первый из этих портретов я вновь купил за 77 000 фр. в 1905 г. на распродаже Поммереля, где он значился как «Предполагаемый портрет герцогини Альба»; это замечательная вещь, которую сегодня нетрудно было бы продать за 300 000 фр. «Женщину с веером» приобрел за 29 000 фр. Лувр на распродаже Кюмса в 1898 г., до того как цены на Гойю поднялись.

Покупка этих двух портретов внушила мне желание поискать в Испании другие портреты художника, и я довольно дешево приобрел целую серию их. Самый красивый из них, который я продал г-же Натаниэль де Ротшильд, обошелся мне всего в 3000 фр. Сегодня он стоил бы в сто раз дороже.

В Америке, где работы школы 1830 г. идут сейчас особенно хорошо, общественное мнение было настроено против наших великих художников еще больше, чем во Франции. Подтверждением этому может служить хотя бы такой факт. Я продал г-ну Адольфу Бори из Филадельфии, моему уважаемому клиенту и другу, ставшему впоследствии секретарем морского ведомства, большое количество выдающихся произведений Делакруа, Коро, Милле, Руссо, Дюпре, Диаза, Тройона и других наших великих художников. Когда он вернулся с ними в Филадельфию, его считали сумасшедшим, потому что он купил такие «ужасы», и Бори вынужден был скрывать свои приобретения, пока всемирный успех нашей прекрасной школы не позволил ему вновь обнародовать их, не боясь навлечь на себя насмешки. Бори прослыл с тех пор великим знатоком живописи. После его смерти наследники продали все картины за сумму, в 20 раз превышавшую ту, что он заплатил за свое собрание.

1869–1871

На свое несчастье, годом раньше я познакомился с владельцем фабрики бронзовых изделий г-ном Марнинаком, который внушил мне доверие. У него в Париже были отличные связи, в числе его заказчиков состояли г-н де Дюбейран, директор банка «Crédit Foncier», и Фроман Мерис — оба, кстати сказать, понесли из-за него значительные денежные потери. Марнинак был человеком очень обходительным, умным и сумел заговорить мне зубы. Когда я рассказал ему о своем желании подыскать какого-нибудь капиталиста, который помог бы мне в предпринятой мною трудной кампании, с тем чтобы я получил возможность подольше держать у себя великолепные вещи, оказавшиеся в моих руках, и не спешить их продавать (это всегда чревато опасностями и мешает поддерживать уровень цен), он назвал мне имя Эдвардса, левантийского банкира, составившего крупное состояние в Константинополе и недавно осевшего в Париже. Марнинак был близко знаком с Эдвардсом и свел меня с ним. Простодушный, как всегда, я изложил хозяину свои замыслы, он одобрил их, и я уже решил, что нашел ту опору, которую искал. К несчастью, это был противник, борьба с которым была мне не по плечу. Прожив всю жизнь среди честных людей, я был доверчив и не мог даже предположить, что такой богатый человек захочет обманывать и эксплуатировать меня. После недолгих переговоров было решено, что Эдвардс будет предоставлять мне необходимые кредиты по мере возникновения у меня нужды в них. Я, со своей стороны, обязался передать ему в качестве гарантии картины в количестве, достаточном для покрытия авансированных сумм, и так как у Эдвардса была прекрасная квартира на бульваре Оссманн, мы договорились, что он вывесит эти полотна у себя в гостиных, чтобы все считали, будто он их купил. В определенный момент я продам их с аукциона от его имени, что, как казалось мне, обязательно обеспечит успех распродажи. В самом деле, распродажи коллекций любителей проходят обычно успешнее, чем любые другие, ввиду того, что у покупателей существует сильное предубеждение против торговцев. Соглашаясь на такую комбинацию, я совершил ошибку, тем более что кредит мне Эдвардс предоставлял под ростовщические проценты, но я был убежден, что произведения наших великих художников быстро возрастут в цене благодаря той кампании, которую я, опираясь на Эдвардса и его друзей, поведу теперь с гораздо большей смелостью. Я рассчитывал получить такую прибыль, которая дала бы мне возможность не только уплатить большие проценты Эдвардсу, но одновременно и поднять стоимость огромного запаса картин, которым я располагал.

Все это было только иллюзией, потому что, несмотря на мои усилия и временные успехи, которых я добивался в течение пяти первых лет, прошло целое десятилетие, прежде чем наступило реальное повышение цен на произведения названных выше художников, бывших, в большинстве своем, друзьями моего отца, а затем и моими. Эта иллюзия, которую я упорно питал, невзирая на бесчисленные трудности, возникавшие на моем пути, обрекла меня на большие неприятности, свела на нет мои усилия и в конце концов довела меня до разорения, причем мне только чудом удалось вторично встать на ноги.

Со всем пылом новообращенного я убедил себя, что, если бы просвещенным и честным художественным критикам, преданным тому же делу, которое защищал и я, была предоставлена возможность издавать свой собственный художественный журнал, они сумели бы повлиять и подействовать на публику гораздо успешнее, нежели я: их-то уж никто бы не заподозрил в корыстных целях. Меня же неоднократно упрекали в этом, особенно позднее, после 1871 г., когда я выступил в защиту молодых художников новой школы с той же пылкостью и тем же упорством, с какими служил делу их предшественников. Такие упреки задевали меня гораздо больнее, чем утверждение, будто я веду себя как безумец. Я всегда поступал, как честный человек, руководствующийся голосом совести, но люди признали это лишь тогда, когда я состарился.

Обсудив вопрос с рядом друзей, любителей и критиков, я решил основать журнал «Revue internationale de l’art et de la curiosité», мое имя не должно было упоминаться в этом органе, чтобы не повредить той совершенно бескорыстной цели, которую я преследовал. Редактировать журнал я поручил романисту Эрнесту Федо, брату моего клиента Альфреда Федо; оба они были друзьями наших великих художников. Мой выбор вследствие неопытности оказался серьезной ошибкой. Я предложил Федо пригласить сотрудничать в издании Альфреда Сансье, Бюрти, Альфреда Мишеля, Лафенетра и других, поставив им задачу — защищать здравые концепции в искусстве и, в частности, поддерживать наших великих художников, единственных подлинных мастеров современной французской школы. Все расходы по изданию легли на меня. Однако журнал не приобрел особой популярности, потому что редакторы его не оправдали моих надежд. Журнал был безжизнен, неинтересен и не отвечал той цели, которою я задался. Война 1870 г., естественно, прервала издание журнала, но в конце 1871 г. оно возобновилось. Я передал руководство журналом Альфреду Сансье, большому другу Руссо и Милле: я все еще доверял ему, невзирая на странные вещи, которые по секрету рассказал мне о нем Милле за несколько месяцев до смерти. Сансье воспользовался своим положением и напечатал в журнале ряд статей о Руссо, а затем, с минимальными для себя расходами, издал их отдельной книгой, не пожелав подарить мне ни одного экземпляра. Поняв наконец, что журнал стоит мне очень дорого, но отнюдь не служит делу, ради которого он создан мною, я прекратил его выпуск.

Обнадеживающие результаты, которых я достиг за последние годы своей деятельности, еще более укрепили мою веру в скорый успех предпринятого мною дела, и я уже не раз жалел о том, что не располагаю достаточно просторным помещением, где можно было бы в благоприятных условиях вывешивать и показывать принадлежащие мне великолепные полотна. Мне даже случалось отказываться от выгодных предложений и воздерживаться от покупки выдающихся произведений только потому, что их негде было хранить. Мне казалось, что если б у меня была достаточно просторная и хорошо освещенная галерея, я мог бы устраивать выставки, которые бы наделали шуму, привлекли внимание публики и сильно помогли мне убедить ее в талантливости великих художников, с каждым днем вселявших в меня все более страстную любовь. В этой мысли меня поддерживали как сами художники, так и многие мои клиенты, и она превратилась в нечто вроде навязчивой идеи.

К тому же меня давно огорчало, что я не могу сосредоточиться исключительно на операциях с интересовавшими меня картинами и вынужден тратить много времени на торговлю рисунками и красками, которая сильно выручила моего отца в трудное время, но теперь, когда основные наши дела приобрели такой размах, стала лишь препятствием и помехой в них. Все эти соображения побуждали меня стремиться к полной перестройке фирмы, а это было возможно лишь при наличии нового помещения.

После долгих поисков здания, где можно было бы устроить отвечавшую моим планам галерею, я было почти снял прекрасные залы на Итальянском бульваре, в которых с 1861 по 1865 г. Мартине устроил несколько весьма примечательных выставок и которые он затем переоборудовал для концертов. Я уже договорился с владельцем здания Ричардом Уоллесом, как вдруг его поверенный усмотрел в деле непреодолимые трудности. Тогда я решил снять свое теперешнее помещение, принадлежавшее Эмилю де Жирардену, другу Марнинака. В здании этом, расположенном между улицами Лаффитт и Лепелетье, помещался сначала пассаж, затем ресторан Всемирной выставки 1867 г. и, наконец, кафе «Лепелетье». Я подписал арендный договор на 30 лет и 15 октября 1869 г. вступил во владение, но вынужден был произвести большие переделки, занявшие целых полгода. Не осуществив своего намерения снять галерею на Итальянском бульваре, столь часто посещаемом иностранцами и всеми богатыми парижанами, я совершил серьезный промах: помещение, арендованное мною, было расположено далеко от бульвара и не на виду, так как с обеих сторон выходило на малолюдные улицы.

Одновременно с этим Марнинак переарендовал у меня мой большой магазин на улице де ла Пе на весь оставшийся срок действия арендного договора с добавочной уплатой в мою пользу всего лишь 2500 франков ежегодно и на условии, что я освобожу помещение до 15 апреля следующего года.

Мое соглашение с Марнинаком обязывало меня освободить и большую квартиру на втором этаже, над магазином, которую занимала моя семья; поэтому я стал подыскивать себе новое жилье поближе к улице Лаффитт. Выбор свой я остановил на просторной квартире на шестом этаже дома № 7 на улице Лафайет, куда мы и переехали в начале 1870 г.

Мой отказ от прекрасного магазина на улице де ла Пе был серьезной ошибкой, и мне пришлось расплатиться за нее 25 годами тяжелых переживаний. Я и теперь не понимаю, как мог совершить ее: ведь я отчетливо понимал тогда, что именно удачное расположение магазина обеспечило немедленное расширение и дальнейшее процветание нашей фирмы. Этот магазин спас моих родителей, дело которых совершенно захирело в злополучном помещении на улице Пти-Шан. Мое страстное увлечение творениями наших великих художников совершенно ослепило меня, я забыл, что я коммерсант и что целый ряд обстоятельств не позволяет мне предаваться столь дорогостоящим затеям. В данных обстоятельствах, как и в течение всей своей жизни, я думал скорее об интересах других людей, чем о своих собственных, и поступал не как торговец, а как художник-дилетант.

Я слишком поздно сообразил, что выставки выгодны художникам, поскольку они упрочивают их репутацию, но вредят торговле. Покупатели видят на них слишком много вещей сразу, колеблются, прислушиваются к отзывам других посетителей и, в конце концов, решают повременить с покупкой. Кроме того, в большом зале любой предмет кажется маленьким, а следовательно, и цена, запрашиваемая за картину, кажется слишком высокой, чего не было бы, если бы картины смотрелись в маленьком помещении. Сколько раз мне самому пришлось убеждаться в этом, покупая картины! Цена, представлявшаяся мне очень низкой, пока я был у покупателя, сразу начинала мне казаться высокой, как только картину перевозили ко мне в галерею, да и сама картина часто выглядела гораздо хуже, потому что соседство других полотен, особенно полотен более высокого качества, всегда вредит тому, на которое смотришь.

Кроме того, в нашем деле товар чаще всего привлекает любителей не своими подлинными достоинствами, а редкостью и особенно ореолом тайны, окружающей его. Если по наивности показать много шедевров сразу, то, вероятнее всего, ни один из них не будет куплен. Зрители удовлетворятся тем, что посмотрят на эти шедевры, а потом пойдут в другое место и купят там по более дорогой цене менее примечательные, но лучше показанные полотна.

Моя вместительная галерея обладала еще одним недостатком — ее размеры вынуждали меня делать все новые покупки, чтобы подогревать интерес посетителей. Словом, я, и без того слишком увлеченный произведениями искусства, перестал сообразовываться со своими возможностями.

Через несколько месяцев после моего переезда на улицу Лаффитт разразилась война, наши армии были одна за другой разбиты, и пруссаки подошли к Парижу. Чтобы избавить жену и пятерых малышей от ужасов неизбежной осады, я решил немедленно отправить их в безопасное место и остановил свой выбор на Балане в Перигоре, где у моего тестя было имение. Сам же я наспех упаковал все свои картины, начав с самых дорогих, с намерением отослать их в Англию, а затем уехать туда, лично получить груз и посоветоваться с тамошними своими друзьями о том, как мне быть в дальнейшем. Я успел отправить все в Лондон до того, как неприятель перерезал железную дорогу, и уехал из Парижа как раз перед тем, как были закрыты заставы. Рамы большинства картин за неимением времени упаковать не удалось. Я принял решение уехать в Англию и увезти туда свои картины не только потому, что не хотел рисковать ими, но еще и в надежде на то, что, используя свои заграничные связи, я в известной степени сумею и там продолжать свои операции, поскольку в моем распоряжении будет большое количество превосходных полотен. Я рассчитывал таким образом обеспечить семью, помочь друзьям, а по окончании войны расплатиться по своим обязательствам. Фор, г-н Гольдшмидт и некоторые другие лица также поручили мне отослать в Лондон их коллекции вместе с моей. Таким образом, прибыв в Англию, я имел в своем распоряжении замечательное собрание первоклассных произведений искусства.

Я отправил весь багаж на имя Уоллиса, которого попросил оставить его в таможне, пока я не найду места, где смогу расположить мою коллекцию. Уоллис подыскал для меня временное помещение в Хаймаркете, и вскоре я его снял. Галерея, находившаяся в доме № 159 по Нью Бонд-стрит, представляла собой просторное, пустовавшее тогда помещение; по досадной случайности она называлась Немецкой галереей. Недостающие мне рамы я заказал тут же, в Лондоне.

В Англии меня знали слишком мало, чтобы мое имя привлекло на выставки много народу; поэтому я счел за благо объявить их устроителем несуществующий выставочный комитет в составе Коро, Милле, Ж. Дюпре, Диаза, Добиньи, Курбе. К этим именам я впоследствии добавил Бонвена, Рикара и Легро, находившихся в Лондоне, а также Фромантена и Зиема.

Я упоминался лишь в качестве администратора выставки. Разумеется, я не мог предварительно проконсультироваться со всеми названными художниками, но был совершенно уверен, что они одобрили бы мои действия.

Эти замечательные выставки я устраивал все пять лет, пока имел в своем распоряжении галерею, где нашло себе приют немалое число шедевров, созданных самыми знаменитыми нашими живописцами. Они привлекли к себе большое внимание. Пресса заняла чрезвычайно благожелательную позицию, и художественные критики поместили во всех газетах длинные и весьма хвалебные статьи о выставке.

Некоторые любители из Лондона и Глазго, в том числе гг. Мюриэтта, Форбс, Йонидес, Мьевиль, Луис Хаттс и другие, сделались моими клиентами и сразу же кое-что приобрели по ценам, тогда для меня вполне приемлемым, а сегодня совершенно невероятным.

Большую помощь оказал мне в то время художник Легро, уже много лет живший в Лондоне.

Я намеревался вызвать в Лондон жену и детей, как только там устроюсь. Я снял для нас небольшой домик с садом в Бромптен Кресент, рядом с Южнокенсингтонским музеем, и жена моя приехала туда с четырьмя старшими детьми, оставив маленькую Жанну с кормилицей у своих родителей в Периге. Поездка оказалась нелегкой ввиду того, что прямое железнодорожное сообщение было в нескольких местах перерезано, но все кончилось благополучно, и, встретив свое маленькое семейство на вокзале, я с радостью убедился, что мои близкие совершенно здоровы. Мы прожили в нашем маленьком домике вплоть до сентября и в общем очень счастливо, если вспомнить, какая жизнь ожидала бы нас в Париже, останься мы там на время осады и Коммуны.

Я привез с собой такое количество выдающихся произведений лучших наших художников, что сумел организовать ряд выставок, которые запомнились всем людям со вкусом, жившим тогда в Лондоне, и в значительной степени содействовали ознакомлению англичан с талантом наших великих живописцев. Доход, полученный мною от этих операций, позволил мне покрыть все расходы, содержать семью, а также нескольких французских художников, бежавших, как и я, в Лондон, и посылать деньги Милле, поселившемуся в Шербуре, Ж. Дюпре, жившему в Кайе, Фромантену, жившему в Ла Рошели, Диазу, Бонвену и ван Марке, находившимся в Брюсселе. Со своей стороны, многие из них отправили мне в Лондон определенное число картин. Милле, например, который, не будь меня, остался бы без средств к существованию, присылал мне много картин; он сумел написать их в Шербуре и просил за них до смешного мало, прибавляя, что я могу снизить даже эти цены, если нахожу их слишком высокими. К его великому удивлению, я, наоборот, заплатил ему больше, чем он просил.

Брам, поселившийся в Брюсселе, неоднократно привозил мне картины, которые покупал у Диаза, Дюпре и других художников, и деньги, полученные им от меня в это печальное время, позволили ему содержать семью и не прекращать дел.

Ввиду того что Париж находился в осаде, Брюссель стал весьма важным деловым центром. Там нашли себе приют многие французские художники и любители, туда понаехали иностранные коллекционеры и торговцы, выгодно скупившие все, что можно было купить. Я сам несколько раз ездил туда из Лондона, и наконец, ввиду неясности политической обстановки и кризиса во Франции, который грозил затянуться надолго, решил открыть там, на площади Мучеников, галерею, уступленную мне хорошим моим знакомым фотографом Гемаром. Заведовать ею я поручил одному мелкому коллекционеру из Бордо, человеку редкой честности, который недавно разорился и искал заработка. Я немедленно выслал ему из Парижа и Лондона несколько картин, и в течение трех-четырех лет мы устроили с ним в Брюсселе ряд примечательных выставок. Как и наши лондонские выставки, они содействовали ознакомлению иностранцев, понаехавших в столицу Бельгии, со всеми великими французскими художниками.

Брюссель давно уже был отличным рынком сбыта произведений французского искусства, и в нем существовали очень крупные собрания, как, например, коллекции королевского министра г-на Ван Прета, биржевого маклера г-на Краббе, директора монетного двора г-на Аллара, с коими я с давних пор поддерживал деловые связи, а также многих других любителей.

В начале 1871 г. я познакомился в своей лондонской галерее с Моне, чьи картины привлекли мое внимание в последних Салонах, хотя самого художника, почти никогда не бывавшего в Париже, мне так и не довелось встретить. Моне привел ко мне Добиньи, высоко ценя его талант. Я немедленно купил у Моне все картины, написанные им в Лондоне. Он, в свою очередь, познакомил меня с Писсарро, также находившимся в Лондоне и написавшим там много очень интересных картин. Моне я заплатил за картины по 300 фр., Писсарро — по 200. Такую же цену я давал им еще много лет. Другой на моем месте был бы менее великодушен: когда я бывал не в состоянии покупать, эти художники вынуждены были отдавать свои вещи за 50–100 франков, а то и дешевле.

Вскоре я начал экспонировать на своих выставках по нескольку полотен этих художников и даже продал некоторые из них, хотя и с трудом.

1 июня 1871 г. в Кенсингтоне, в зданиях, специально построенных для этой цели, и в частности в Элберт-холле, открывалась Международная выставка изящных искусств. Г-н дю Соммерар, генеральный комиссар Франции, находился в большом затруднении: ни правительство, ни художники не смогли ничего прислать ему из Парижа, и наша страна рисковала быть очень плохо представленной. Он обратился ко мне, и я одолжил ему многие из тех прекрасных картин, которые привез с собой перед началом осады. Благодаря этому французский отдел оказался весьма примечательным и имел шумный успех у публики. Я продал на этой выставке ряд картин наших великих художников, в том числе великолепную «Охоту на львов» Делакруа, которая мне досталась от Фора.

Поскольку из-за войны и Коммуны Париж был отрезан от внешнего мира и всякая деловая жизнь в нем замерла, иностранные торговцы и многие любители вообразили, будто там царит полная подавленность и, следовательно, картины и прочие предметы искусства утратили всякую ценность. Поэтому они с нетерпением ожидали открытия парижских застав, чтобы помчаться туда и за гроши скупить все, что им захочется. Они сильно просчитались. Связи, завязанные в Англии и Бельгии поселившимися там нашими художниками, равно как успех наших выставок в Лондоне и Брюсселе, весьма способствовали привлечению внимания к творчеству нашей прекрасной французской школы и созданию за границей целой новой группы любителей.

Отдавая себе отчет в сложившемся положении, я, как только связь с Парижем восстановилась, поспешил телеграфировать или написать всем своим деловым знакомым об оживлении спроса за границей, рекомендуя отнюдь не снижать цены, так как покупатели, несомненно, появятся.

Вместо подавленности, которую иностранцы ожидали встретить в Париже, они повсюду столкнулись с хорошо осведомленными людьми, отнюдь не склонными снижать цены, а, напротив, даже повышавшими их. Тогда неожиданно началось всеобщее повышение цен, и дела заметно оживились, чему немало способствовал и я, произведя большие закупки.

Вечером 17 марта, решив, что теперь в Париже опять спокойно, я выехал туда, чтобы лично посмотреть, в каком состоянии мое предприятие. Галерея, которую я оставил на попечении одного из своих служащих, была превращена в лазарет, и в ней царил полный хаос. Но еще больше потрясло меня то, что утром в день моего приезда на Монмартре были убиты два генерала и провозглашена Коммуна. Делать мне в Париже, таким образом, было нечего, и я немедленно вернулся в Лондон; поездки мои в Париж возобновились лишь после падения Коммуны, но появлялся я там всегда на короткий срок, поскольку меня ждали в Англии семья и важные дела. Окончательно мы возвратились на родину лишь в сентябре, вверив наш дом и галерею на Нью Бонд-стрит попечениям одного из моих служащих. Вскоре в Париж из Периге привезли и мою дорогую крошку Жанну.

К сожалению, мне недолго пришлось наслаждаться счастьем в лоне семьи, вновь соединившейся после стольких испытаний. В середине ноября я отправился с женой в оперу на «Фауста»; дома жена чувствовала себя отлично, но в середине спектакля ей стало нехорошо, и это внезапное недомогание усугубилось в связи с тем, что она была беременна. Мне пришлось отвезти ее домой. По дороге она каким-то образом сильно простудилась, и у нее началось воспаление легких.

Через несколько дней, когда жене стало уже гораздо лучше, у нее неожиданно случилась закупорка сосудов, и, несмотря на все усилия врачей, в 2 часа утра 27 ноября, успев, к счастью, воспользоваться услугами служителей церкви, она была отнята у меня смертью в присутствии наших дорогих детей, которых я поднял с постели.

Отпевали мою бедную жену в церкви Сен-Луи-д’Антен, так как наш дом на улице Лафайетт относился к этому приходу. В этой же церкви, в 1843 г., я впервые принял причастие.

Я остался один с детьми на руках и был вынужден поселить у себя свою старую тетку Луизу, которая и до этого почти всегда жила с нами, а во время войны сопровождала нас в Лондон. Кроме того, я подыскал наставника для троих своих сыновей. Это был аббат Фурналь, священник из Авейрона и превосходный человек; он первоначально совсем один взял на себя заботы о воспитании моих детей и справился со своей задачей к полному моему удовлетворению. Когда мальчики подросли настолько, что смогли поступить в коллеж, незадолго перед тем открытый отцами иезуитами на Мадридской улице, аббат Фурналь продолжал присматривать за ходом их занятий и репетировал их в перерывах между классами.

Невосполнимая утрата, оставившая меня вдовцом с пятью детьми, причем старшему едва пошел десятый год, оказалась для меня ударом, последствия которого я чувствовал всю жизнь. Он глубоко омрачил жизнь и моим дорогим детям: как я ни силился заменить им незабвенную покойницу, я никогда не выполнял нелегкий родительский долг так, как сумела бы это сделать умная, образованная и самоотверженная мать-христианка. Вполне вероятно также, что благоразумие и здравый смысл моей покойной жены помешали бы мне совершить те чудовищные промахи в делах, которые на долгое время поставили под угрозу будущность моих детей. Но я был лишен ее советов, и ничто уже не останавливало меня на опасном пути, на который меня толкнули страстная любовь к прекрасным созданиям наших великих художников и уверенность в том, что наградой за мои усилия будет быстрый успех. Не задумываясь над возможными последствиями своей неосторожности, я во все возраставших размерах продолжал закупки, не соответствовавшие моим возможностям.

1872–1873

Шум, поднявшийся вокруг моих выставок в Париже, Лондоне и Брюсселе, вызвал у меня неосторожное стремление собрать все то прекрасное, что создала школа 1830 г., многие произведения которой еще можно было приобрести. Мне казалось, что, сколько я их ни куплю, все будет мало, так как мне теперь приходилось снабжать картинами не только свой магазин на улице Лаффитт, но и два филиала, открыть которые меня вынудили сложившиеся обстоятельства. Похвалы прессы и комплименты, которые я ежедневно выслушивал от поклонников моих любимых художников, убедили меня в том, что минута окончательного торжества последних уже наступила, и я лихорадочно устремился на поиски новых шедевров, что было весьма несложно, так как многие владельцы частных собраний в связи с войной понесли значительные утраты.

Г-н Гаве, например, когда-то с отменным вкусом собравший множество первоклассных вещей Милле, Делакруа, Коро, Руссо, Диаза, Дюпре и других, уступил мне, скрепя сердце, ряд неподражаемых произведений этих художников. Неудачные спекуляции земельными участками и постройками, затеянные Гаве перед войной, почти начисто разорили его, и он избежал банкротства лишь благодаря тому, что поочередно сбыл мне все свои полотна. Для начала я купил у него за 30 000 фр. «Вечернюю молитву» Милле, «Возвращение пастуха со стадом» за 32 000, «Возвращение пахаря» за 20 000, два восхитительных полотна Руссо по 30 000 каждое, а затем, по мере того как у Гаве возникала нужда в деньгах, большое число других прекрасных произведений Милле, Коро, Дюпре, Руссо, Бари и Диаза. В течение двух лет я только и делал, что увозил от него все эти картины, которые он продавал мне сравнительно дорого, хотя сам купил их очень дешево. Из современных вещей Гаве оставил себе только несравненную серию пастелей Милле, но в 1875 г. он и ее поручил мне продать с аукциона от его имени.

17 марта 1873 г. после нескончаемых переговоров с Сансье я договорился с ним о покупке его коллекции, которую он собирал в течение многих лет. Она состояла из 167 картин и рисунков, которые он в большинстве случаев в буквальном смысле слова за гроши приобрел непосредственно у художника. Ввиду относительно высокой цены, запрошенной Сансье, я пытался уговорить одного из моих коллег — либо Брама, либо Франсиса Пти — войти со мной в половинную долю, но они не согласились, так как были менее пылки, чем я. Кроме того, после моего возвращения в Париж Брам вообще отказался от совместных покупок, которые мы делали с ним до войны.

Как уже сказано, собрание Сансье включало 167 картин и рисунков, в том числе 34 полотна и 19 пастелей Милле, оцененных в совокупности в 116 450 фр., 23 полотна и 9 акварелей и рисунков Руссо на сумму 89 850 фр., 22 полотна Диаза на сумму 28 200 фр., 2 вещи Делакруа — 6500 фр., 8 картин Коро — 19 500 фр. и 50 работ различных других авторов — 13 440 фр., а всего на сумму 267 440 фр.

В числе вещей Милле были знаменитый «Сеятель», попавший позднее в галерею г-на Вандербильта, «Вязальщики снопов», находящиеся сейчас в галерее Томи Тьерри в Лувре, уменьшенное авторское повторение «Собирательниц колосьев», которое 12 лет тому назад я продал с аукциона за 100 000 фр.; «Возвращение с полей», попавшее в собрание Джона Т. Мартина в Нью-Йорке, и 19 других восхитительных полотен того же уровня, проданных впоследствии за бешеные деньги.

Серия Руссо включала прославленный «Дуб на скале».

Среди произведений Коро фигурировали «Вакханка с пантерой» и «Раненая Эвридика», шедевры, которым теперь просто нет цены и которые мы тогда продали по дешевке, а затем вторично купили уже за довольно большие деньги.

Сегодня такая коллекция стоила бы баснословную сумму, но самому Сансье, жившему на скромный оклад чиновника министерства внутренних дел, где он к концу жизни дослужился до помощника заведующего канцелярией, она обошлась очень недорого. Это подтверждает хотя бы такой факт, что, увидев у меня уменьшенное повторение своих «Собирательниц колосьев», бедный Милле признался, что Сансье дал ему за эту картину 40 фр. Остальные вещи Сансье приобрел по таким же ценам.

Я часто навещал Коро, и он постепенно продал мне большое число пейзажей всех размеров, среди прочего — «Пожар Содома», выставленный в Салоне 1857 г., и «Туалет», выставленный там в 1859 г. За два этих несравненных шедевра я заплатил ему 15 000 и 10 000 фр., соответственно. Первый я продал Абрагаму Камондо за 20 000 фр., а после смерти последнего выкупил эту картину за 100 000 фр. у его сына Исаака и позднее перепродал ее за 125 000 фр. г-ну X. О. Хевмайеру. «Туалет» у меня купил г-н Данкен. Сейчас эта картина принадлежит г-же Дефоссе, которая выкупила ее за 175 000 фр. на распродаже после смерти своего мужа и в прошлом году отказалась продать ее за 800 000 фр. Столько же стоит теперь и «Пожар Содома».

Милле, признательный мне за все, что я делал для него в течение многих лет, работал теперь только для меня, и я получил от него ряд выдающихся произведений, в том числе большой вариант «Возвращения пастуха со стадом», проданного при распродаже коллекции Блана; вариант этот был еще красивее оригинала, и я продал его г-ну Гарриману, тому самому американцу, который приобрел у меня «Эдипа» Гюстава Моро. Получил я от Милле и «Женщину с лампой», которую уступил Лорану Ришару и которая несколько лет тому назад была продана в Америке за 400 000 фр. Тогда я заплатил за нее Милле 16 000 фр., больше, чем он получал за какую-нибудь из своих картин. «Пастух» обошелся мне в 1200 фр. Прислал он мне также картину, изображавшую женщину, которая поит корову, и проданную мною тому же Лорану Ришару, «Пастушку индюков», попавшую впоследствии в руки г-на Дана, издателя нью-йоркской газеты «Sun», большую «Пастушку с пряжей», проданную нами г-же Уоррен из Бостона и подаренную последней Бостонскому музею (это один из наиболее значительных шедевров Милле, который продал мне его за 12 000 фр.). «Пастушку в лунном свете», находящуюся теперь в коллекции Томи Тьерри, он продал мне за 10 000 фр. (этот вариант весьма примечателен, хотя и менее красив, чем оригинал, принадлежавший сперва г-ну Блану, затем г-ну де Кергофу, мне и г-ну Карлену; на распродаже собрания г-на Карлена в том же 1872 г. я вновь купил вышеназванный вариант за 20 000 фр.). Следует упомянуть также «Пастушку гусей», «Сбивалыцицу масла», «Женщину с ведрами», пейзажи и т. д.

Жюль Дюпре, мой большой друг, также уступил мне ряд картин, в том числе немало замечательных. С тех пор как я сильно помог ему выбиться из нужды, до которой его довела скверная привычка месяцами возиться с одной и той же картиной, без конца соскабливая и переделывая ее, он воспрял духом и создал прекрасные вещи, цены на которые уже начали резко повышаться.

Очень много работ я купил у Курбе, с которым давно поддерживал отношения. Во время осады, боясь, как бы его мастерская не попала под обстрел, художник перевез ко мне все свои важнейшие и еще не проданные полотна — «Мастерскую», «Похороны в Орнани», большие «Битвы оленей» и т. д.

Добиньи, спрос на которого сильно возрос, уже начал работать чуточку торопливо, но все еще писал очаровательные пейзажи. Его «берега Уазы» нравились любителям больше, чем любые другие мотивы, и позднее были проданы за огромные деньги. Добиньи уступил мне довольно большое число этих пейзажей, причем по очень скромной цене от 800 до 1000–1500 фр.

Диаз, живший во время войны в Брюсселе и завязавший там знакомства со многими иностранными любителями и торговцами, поднял цены на свои картины, но я первый благословил его на это и приобрел у него, помимо множества маленьких пейзажей, несколько больших лесных видов на 5000 фр., сумму, казавшуюся в то время фантастической. В последние годы кое-какие из тогдашних моих приобретений продавались за 100 000 и даже 150 000 фр.

Ван Марке, сосед Диаза по мастерской, а потом, после смерти Тройона, и ученик, которому очень помог завоевать себе имя контракт, заключенный со мной, также уступил мне ряд картин. Но с тех пор как он обязался работать исключительно на меня, у него отбою не было от покупателей, и он мог бы продавать им свои вещи с большей для себя выгодой, чем мне. Поэтому мы с ним условились, что он сам будет вести переговоры с покупателями, а разницу между их ценой и той, какую назначил я, мы будем делить. Ван Марке сильно на этом выиграл, так как значительно повысил цены, хотя, с точки зрения сегодняшнего дня, они все равно кажутся смехотворными. Впрочем, срок действия нашего контракта истек уже в 1873 г.

Зием, с которым у меня всегда были наилучшие отношения, также продал мне много видов Венеции, Константинополя и Марселя — он писал их с удивительной легкостью; этим своим даром он впоследствии стал злоупотреблять, что весьма повредило его репутации.

Бари, Домье, Йонкинд, Буден, Кальс, Лепин, Дж. Л. Браун и другие также снабдили меня большим числом картин и акварелей по более чем умеренным ценам, так как все эти художники, бывшие отнюдь не в моде, лишь с большим трудом сбывали свои вещи и сводили концы с концами. Они были просто счастливы, вступая в деловые отношения со мной, потому что я никогда не торговался.

Многие из них настаивали даже, чтобы я сам назначал цену, так как знали, что я дам больше, чем они запросят.

Помимо тех вещей, которые я приобретал непосредственно у художников, я многое покупал у коллег-торговцев и особенно у любителей, всегда склонных по самым разным причинам прибыльно продать свои картины.

Зедельмайер продал мне прекрасного «Товия» Милле за 7500 фр. (на распродаже Блана).

Адмирал Жорес, с которым я уже не раз вел дела, продал мне двух Руссо за 20 000 фр., несколько вещей Диаза и т. д.

Февр, с которым я часто заключал солидные сделки, уступил мне замечательную картину Гюстава Моро «Юноша и смерть», проданную мною г-ну Казн д’Анвер.

Гределю#, позолотчик Коро, с которым тот неизменно расплачивался картинами, продал мне двенадцать очаровательных пейзажей этого мастера.

Г-н Гарнье, любитель, купивший у меня много картин, а затем оказавшийся перед необходимостью раздобыть большую сумму наличными, продал нам целую прекрасную коллекцию, где находились «Арабы за игрой в кости» Делакруа.

Г-н Ларрье, депутат от Бордо и владелец знаменитого виноградника О’Брион, всегда усиленно спекулировавший картинами, продал мне за 105 000 фр. десяток весьма значительных вещей, в том числе несколько полотен Коро и Делакруа.

Г-н Вердье, зубной врач с улицы Лаффитт, с которым мне случалось заключать сделки на сотни тысяч франков, продал мне одновременно 15 картин Коро.

Франсис Пти продал мне «Офелию» Делакруа за 20 000 фр., а также уменьшенное повторение «Убийства епископа Льежского».

Г-н Дьетерле, друг Тройона, — две большие картины этого художника.

Эврар, бельгийский торговец, поселившийся в Париже, — «Урок вязанья» Милле за 20 000 фр. Я продал эту картину за 25 000 фр. графу Камондо.

Негри, санкт-петербургский торговец, — большую картину Тройона за 22 000 фр.

Дюглере — 2 большие вещи Диаза за 20 000 фр.

Фердинанд Бишофсхейм — прекрасную вещь Руссо за 12 000 фр.

Г-н Аллоу, известный адвокат, — «Коней, бьющихся в стойле» Делакруа; эта картина находится теперь в коллекции Камондо.

Мое страстное увлечение школой 1830 г., побуждавшее меня смело делать такие покупки, которые, по мнению коллег и даже большинства моих друзей, были просто разорительными, не заставило меня забыть ни о впечатлении, произведенном на меня купленными в Лондоне пейзажами Моне и Писсарро, ни о произведениях Мане, Пюви де Шаванна и Дега, бросившихся мне в глаза в Салонах различных лет еще до моего отъезда в Англию.

Сразу после возвращения в Париж я повидался с Моне и Писсарро, а также познакомился с Ренуаром, Сислеем и кое-кем из их друзей. Однажды у Альфреда Стевенса я увидел две картины Мане. Поскольку никто не посещал великого художника в его мастерской, он попросил своего друга Стевенса попробовать сбыть для него две упомянутые картины, а для этого вывесить их в своей мастерской. Это были великолепный «Булонский порт при лунном свете» (№ 112), находящийся теперь в коллекции Камондо, и столь же замечательный «Натюрморт» (№ 119), который я в 1886 г. во время своей первой поездки в Нью-Йорк продал там г-ну Хевмайеру за 15 000 фр. Стевенс запросил с меня по 800 фр. за каждую картину. Я немедленно согласился и, придя затем в восторг от своей покупки, потому что произведение искусства восхищает по-настоящему лишь тогда, когда принадлежит вам и находится у вас, на другой же день отправился к Мане. Я нашел у него целую коллекцию выдающихся картин, многие из которых еще раньше привлекали мое внимание в Салонах разных лет, а теперь, после того как я на досуге присмотрелся к своим вчерашним покупкам, они показались мне еще прекраснее. Я тут же купил у Мане за 35 000 фр. все, что у него было, а именно 23 картины, дав ему ту цену, которую он запросил. Вот список этих вещей с указанием цены и номера по каталогу Дюре:

№ 51. «Убитый тореадор». Салон 1864 г. Я продал его Фору за 3000 фр., потом выкупил у него же и перепродал в Америку за 30 000 фр. Сейчас картина принадлежит Виденеру 2000

№ 23. «Гитарист». Салон 1861 г. Также продана Фору за 4000 фр., потом, в 1907 г., выкуплена мною и теперь принадлежит г-ну Осборну, заплатившему за нее 200 000 фр. 3000

№ 12. «Пьяница», не допущен в Салон 1859 г., продан Фору и выкуплен мной 1000

№ 65. «Философ», принадлежит г-ну Эдди из Чикаго, который приобрел его у меня за 20 000 фр. Недавно он отказался продать картину за 125 000 фр. 1000

№ 66. «Нищий». Эту картину, как и предыдущую, я продал Фору за 1500 фр., а позднее выкупил ее. В 1912 г. мы продали ее Чикагскому музею за 100 000 фр. 1500

№ 95. «Тряпичник», проданный мною Гошеде за 1500 фр. Попал затем в коллекцию Круана 1000

№ 53. «Мальчик, пьющий воду» (или просто «Мальчик»), продан Шарлю Эфрусси, затем Розенбергу и Бернгейму 1000

№ 63. «Чтец», продан Фору за 1500 фр. В 1907 г. я выкупил у него картину за 100 000 фр., и она до сих пор еще принадлежит нам. В 1916 г. ее хотел купить городской музей Цинциннати (США) за 30 000 долларов (150 000 фр.) 1000

№ 77. «Трагический актер» (Рувьер). Отвергнута Салоном 1866 г. В 1898 г. мы продали ее г-ну Джорджу Вандербильту 1000

№ 88. «Женщина с попугаем». Салон 1868 г. Мы продали эту картину Гошеде за 2500 фр. Потом она досталась г-ну Эрвину Девису, подарившему ее Нью-Йоркскому музею 1500

№ 32. «Испанец» (портрет брата Мане в костюме испанского махо). Я продал эту картину Гошеде за 1500 фр. В 1878 г. на распродаже его собрания ее купил за 650 фр. Фор, у которого я ее позднее перекупил. Мы затем продали ее г-ну Хевмайеру за 100 000 фр. 1500

№ 76. «Флейтист». Отвергнут Салоном 1866 г. Я продал его Фору за 2000 фр., а примерно в 1895 г. выкупил и продал Камондо. Сейчас принадлежит Лувру 1500

№ 29. «Испанский балет». Все еще находится в нашей коллекции на улице Ром 2000

№ 31. «Уличная певица» (или «Женщина с вишнями»). Я продал эту вещь Гошеде. На распродаже его собрания в 1878 г. она за 450 фр. досталась Фору, у которого я выкупил ее примерно в 1895 г. Тогда же мы продали ее за 70 000 фр. г-же Сиэрз из Бостона; сейчас ей предлагают за эту картину 200 000 фр., но безуспешно 2000

№ 125. «Отдых» (портрет мадемуазель Моризо). Салон 1873 г. В 1880 г. я продал эту картину Дюре за 3000 фр. На распродаже его коллекции в 1894 г., осуществленной мною, я выкупил «Отдых» за 11 000 фр. В 1898 г. мы продали его г-ну Дж. Вандербильту. Это одно из лучших созданий Мане, стоящее огромных денег 2500

№ 54. «Христос и ангелы». (Салон 1864 г.) Мы держали эту вещь у себя до 1902 г., так как на нее не находилось покупателя, а затем продали г-ну Хевмайеру. Друзья Мане в течение 10 лет безуспешно добивались, чтобы ее приобрел Лувр. Это также один из шедевров художника 3000

№ 81. «Бой Кирсежа с Алабамой». (Салон 1872 г.) Продан в Америке г-ну Джонсону из Филадельфии 3000

№ 37. «Мадемуазель В. в костюме тореадора» (портрет В. Брен). Не допущена в Салон 1863 г. Продана за 4000 фр. Фору, у которого в 1895 г. мы выкупили ее, а затем перепродали г-ну Хевмайеру 3000

№ 115. «Мол в Булони». Продан за 600 фр. Клаписсону, который опять перепродал ее мне. Находится сейчас в моем частном собрании 500

№ 138. «Порт в Бордо». Продан мною Дюре, на распродаже которого в 1894 г. я выкупил эту картину за 8500 фр. Мы уступили ее г-ну Мендельсону из Берлина 600

№ 84. «Цветы» (пионы). Я продал этот натюрморт за 600 фр. г-ну Сонье из Бордо. На распродаже его собрания в 1886 г. натюрморт был оценен в 680 фр. Я купил его и продал г-ну Моро Нелатону, в чьей коллекции он и находится 400

№ 73. «Бой быков». Мы продали его только в 1886 г. в Нью-Йорке, за 5000 фр., затем выкупили и перепродали за 70 000 фр. Чикагскому музею 500

№ 117. «Морской берег». Продан Фору за 700 фр., потом выкуплен у него и до сих пор принадлежит нам 500

Несколькими днями позже я еще раз заглянул к Мане, который за это время собрал свои картины, находившиеся у его друзей; я купил у него вторую партию полотен, но список их у меня не сохранился. В числе их были «Музыка в Тюильри» (№ 16), «Мальчик со шпагой» (№ 41), «Отплывающий стимер» (№ 114), «Булонская эстакада» (№ 115), еще одна «Эстакада» и т. д., всего на сумму 16 000 фр. Я продал «Мальчика со шпагой» г-ну Эрвину Девису за 10 000 фр., а он подарил его впоследствии Нью-Йоркскому музею. «Музыка в Тюильри» оставалась у меня до 1908 г., когда я продал ее за 100 000 фр. г-ну Хью Лейну, который подарил эту картину галерее Тейта в Лондоне вместе с большим «Портретом мадемуазель Эвы Гонзалес», купленным им у меня за 150 000 фр.

Не успел я завершить все эти сделки с Мане, как отправился к Пюви де Шаванну, который до тех пор тоже еще ничего не продал, потому что в наш так называемый просвещенный век художника не признают тем дольше, чем он талантливее, оригинальнее и неповторимее. Я немедленно купил у Шаванна несколько картин: «Надежду», которую он намеревался послать в очередной Салон, куда она действительно была допущена; «Усекновение главы святого Иоанна Крестителя»; уменьшенные повторения четырех больших картин, которые первыми украсили Амьенский музей; «Магдалину в пустыне» и уменьшенное повторение его большой работы в Пантеоне, посвященной святой Женевьеве. Позднее Пюви де Шаванн постепенно продал мне и написал для меня много других картин, но сбыл я их очень нескоро и с большими трудностями. Представление о последних может дать следующий пример. Я заплатил Шаванну 7000 фр. за «Надежду» (у меня долго хранился уменьшенный вариант этой вещи, проданный мною Анри Руару, на распродаже которого в 1912 г. ее купил Лувр за 65 000 фр.). Эту великолепную картину сочли такой уродливой, что я не мог сбыть ее даже по минимальной цене. Через несколько лет, нуждаясь в деньгах, я продал ее г-ну Пату за 3000 фр., а тот, в свою очередь разорившись, предложил мне вернуть ее за 2000 фр., на что я поспешил дать согласие. Во время первой своей поездки в Америку я продал эту вещь Эрвину Девису за 7000 фр. Позднее он с выгодой для себя перепродал ее, не помню уж кому. У изображенной на этом полотне женщины свободные белые одежды. «Магдалину» через 15 лет после того, как я купил ее, приобрел у меня за 4000 фр. г-н Шерами. Мне она обошлась в 5000 фр. Я выкупил ее на распродаже после смерти Шерами за те же, по-моему, 4000 фр., что показывает, как долго такой большой художник не мог завоевать признания. «Магдалину» я перепродал Франкфуртскому музею.

Вот другой пример. Шаванн дал мне для какой-то распродажи в благотворительных целях очаровательную картину, фрагмент одного из его марсельских панно. За отсутствием покупателей эта вещь осталась у меня и была оценена в 265 фр. Затем я продал ее Руару за 300 фр. На распродаже его собрания любитель из Берлина купил названную картину за 68 000 фр., причем Лувр до самого конца пытался перебить у него эту картину.

Шаванн был большой художник, но понимали его тогда лишь немногие знатоки да кое-кто из собратьев по ремеслу. Талант признали за ним только после его смерти, но до конца он все равно не был понят. Так было с Делакруа, Коро, Домье, Бари, Милле, Руссо, Мане и всеми великими художниками минувшего столетия, так останется и впредь, пока мода будет определяться снизу, а не сверху, как это было в старину, когда вкусы диктовались просвещенной верхушкой.

Незадолго до смерти Пюви де Шаванн, который был не только великим художником, но сердечным человеком и преданным другом, сказал мне буквально следующее: «Я всегда был верен вам и, если не считать больших государственных заказов, всегда продавал свои вещи только вам, но тут нет особой моей заслуги, потому что к моим картинам никто никогда не приценялся».

Дега, с которым у меня также завязались прочные отношения и который также продал до этого лишь несколько второстепенных вещей, уступил мне для начала целую партию пастелей и картин, привлекших к себе так мало внимания, что я, несмотря на крайне низкие цены, лишь с большим трудом сбыл их по истечении ряда лет. Часть этих вещей у меня приобрел Фор, мой давний знакомый, с которым я очень сблизился во время своего пребывания в Лондоне, где мы жили с ним в соседних домах на Бромптен Кресент; позднее я выкупил у него эти картины. В нашей коллекции на улице Ром есть одно небольшое полотно Дега, относящееся к тем временам. Это «Беговые дрожки» — я купил картину за 1000 фр. и продал Фору за 1500, а через пятнадцать лет выкупил у него за 10 000. Есть в нашей коллекции и другая картина Дега — «Лошади на лугу», купленная мною у художника за 850 фр., проданная Тиссо за 1000 фр. и позднее выкупленная у него. К тому же периоду относятся различные другие вещи, которые я сбыл в Лондоне. Одна из них — «Балет „Роберт-дьявол“», купленная у Дега за 3000 фр. и проданная г-ну Йонидесу за 200 фунтов, вместе со всей коллекцией последнего перешла по его завещанию Южнокенсингтонскому музею. При жизни Йонидесу давали за нее 10 000 фунтов, но он отказался. Интересно, сколько она стоила бы сегодня! Дега уступил мне также «Балерин на уроке», которых я продал Сиккерту и за которых, еще много лет тому назад, сенатор Кларк уплатил 80 000 фр. Сейчас эта картина стоит по меньшей мере вдвое дороже. Я же дал за нее Дега 1500 фр. и перепродал ее Сиккерту за 2000. С полдюжины других полотен я уступил одному портному в Брайтоне, после смерти которого, лет 20 тому назад, они — я, к сожалению, об этом не знал — были проданы за бесценок у Кристи и вновь куплены в Париже Манци и разными другими торговцами. Все это первоклассные произведения. Одно из них, «Балерины на уроке», купленное мною у Дега за 3000 фр. и проданное за 200 фунтов, стоило бы сегодня 500 000 фр. Оно не менее красиво, чем другая картина под тем же названием, за которую Фор заплатил 4000 фр. Позднее я выкупил эту последнюю за 100 000 фр. и перепродал полковнику Пейну за 125 000. Сегодня многие наши американские клиенты с радостью дали бы за нее полмиллиона франков.

Клод Моне, поселившийся в Аржантее, поблизости от своего друга Кайботта, продал мне целый ряд очаровательных этюдов с натуры, написанных им во время поездки в Голландию, а затем и ряд картин, созданных в Аржантее, Руане и окрестностях Парижа. Те самые полотна, за которые я неизменно давал ему по 300 фр. и которые в течение двух десятилетий находили признание лишь у немногих знатоков, повсюду разыскиваются сегодня любителями, готовыми дать за них чрезвычайно высокую цену.

Вот еще пример слепоты и запоздалого прозрения публики: один из этих видов Голландии я продал Добиньи за 400 фр. После его смерти картина была продана на аукционе в отеле Друо за 82 фр. вместе с рамой, причем она одна стоила 80. Купил картину Дюре. На распродаже его собрания, проведенной мною в 1894 г., я выкупил ту же картину за 3400 фр. и продал г-ну Дека за 4000. В 1901 г. на одной из распродаж, устроенных г-ном Дека, картина была куплена за 30 000 фр.

Со своей стороны, Ренуар, Сислей и Писсарро, работавшие в Лувесьенне, Марли, Шату, Буживале, приносили мне много картин, дышавших свежестью и правдой. Но, как и полотна Моне, они почти не привлекали к себе внимания публики, когда я их выставлял у себя в галерее.

В Лондоне мы продали совсем незначительное количество этих полотен, а когда я уехал оттуда и поддерживать названных выше художников там стало некому, немногие любители, отважившиеся приобрести несколько картин, один за другим распродали их.

Тогда же я имел счастье познакомиться с Уистлером, которого заинтересовал успех моих выставок и который был к тому же дружен с Мане, Дега и другими художниками их группы. Он прислал мне, с тем чтобы я выставил их у себя на улице Лаффитт, довольно много своих картин, в том числе наиболее известные, как, например, «Портрет матери», находящийся сейчас в Люксембургском музее, и «Портрет Карлейля». Я стал его парижским уполномоченным, и он поручил мне представлять его картины в Салон. Художники и кое-кто из любителей восторгались работами Уистлера, но они были слишком хороши и возвышенны, чтобы публика могла их понять… и мне не удалось продать ни одной из них.

Настоящие заметки, при всей их неполноте, могут дать читателю представление о размахе моих операций в тот период и о лихорадочном оживлении, царившем в делах фирмы. Все эти сделки, выставки, которые приходилось устраивать, непрерывное поступление и отправка картин, то покупаемых, то продаваемых, то отправляемых в Брюссель и Лондон, то возвращавшихся оттуда, требовали очень точной и своевременной отчетности. К сожалению, помощники были у меня плохие, и счетные книги велись неаккуратно, в чем отчасти был виноват я сам, так как не имел времени, а зачастую и возможности регистрировать все подробности проводимых мною операций. Правда, в моем столе всегда лежали два маленьких реестра: в первый я собственноручно заносил все сделки, которые заключал единолично, во второй — те, которые осуществлял на половинных началах с Брамом, но что касается этих последних, то здесь сведения мои часто бывали весьма неточны, поскольку Брам, переутомленный, как и я, но человек еще менее аккуратный, нередко забывал информировать меня о ходе дел.

Это было серьезным упущением с моей стороны, и позднее я сильно поплатился за свои промахи и небрежность. Мне нужно было иметь рядом с собой сведущего человека, который содержал бы отчетность и торговые книги в безупречном порядке, а у меня не было служащих, способных оказать мне сколько-нибудь ценную помощь. Я должен был почти все делать сам, и мне, кроме того, постоянно приходилось уезжать на день-другой в Лондон или Брюссель, где меня столь же неудачно замещали мои служащие, люди честные, но легкомысленные и бездеятельные.

Позднее, когда для меня наступили трудные годы, я был вынужден закрыть оба своих филиала. Пока я мог заниматься ими лично, они оправдывали себя, но нерадивость моих представителей привела к тому, что эти филиалы перестали окупать расходы по их содержанию.

1874–1879

Первые выставки на улице Лаффитт, где я показал принадлежавшие мне картины Моне, Сислея, Писсарро, Ренуара и Дега, возбудили только любопытство. Большинство посетителей смотрело на них равнодушно, но без враждебности. Несколько непредубежденных любителей заинтересовались ими, и я сумел даже кое-что продать. Напротив, появление полотен, приобретенных мною у Мане и Пюви де Шаванна, было встречено яростным хором нападок, насмешек и оскорблений. Началась настоящая кампания протеста против этих художников, спровоцированная нелепыми статьями в некоторых газетах и принявшая вскоре неслыханно разнузданный характер. Пресса осмеивала и травила наших злополучных художников, огульно осуждая их всех. Меня, осмелившегося показать и защищать такие произведения, называли безумцем и бесчестным проходимцем. Мало-помалу доверие, которое мне удалось завоевать, было сведено на нет, и я стал подозрительной личностью даже в глазах своих лучших клиентов. «Как можете вы, — упрекали они меня, — вы, кто один из первых оценил школу 1830 г., расхваливать нам теперь картины, в которых нет и намека на художественность?» Мне неоднократно предсказывали, что я кончу дни свои в Шарантоне.

Чтобы предотвратить грозившую мне опасность и особенно ввиду недостатка средств, я вынужден был ограничить закупки и позволить моему другу Фору, располагавшему значительным состоянием, занять мое место около Мане, у которого уже не я, а Фор купил за 6000 фр. «Кружку пива», выставленную в Салоне 1873 г., а позднее и ряд других картин. Фор купил также много полотен у Моне, Сислея, Писсарро и Дега. Эти бедные художники, которых я в силу обстоятельств принужден был, пусть даже временно, оставить на произвол судьбы, сумели, правда, сбыть кое-что отдельным моим клиентам — Гошеде, Шоке, графу Дориа, г-ну де Беллио, братьям Гехт, Руару, Берару. Однако все это были ничтожные сделки, и, чтобы не умереть с голоду, беднягам пришлось впоследствии продавать свои картины по невероятным ценам –100, 50 и даже 20 фр. за штуку. Однажды я разом купил 5 полотен Моне, которые некий маклер уступил мне за 100 фр.

Что до меня, то многочисленные шедевры наших великих художников, принадлежавшие мне, не послужили для меня оправданием в глазах публики, и прежде всего той ее части, которой чудилось, что я оскорбляю ее вкус и плохо служу ее интересам. Мой кредит был подорван до такой степени, что все, попадавшее ко мне в руки, казалось, немедленно теряло всякую ценность; чтобы выполнить свои многочисленные обязательства, мне пришлось продавать в убыток, часто за половину себестоимости, замечательные шедевры Коро, Делакруа, Милле, Руссо, Дюпре и других мастеров. В этих обстоятельствах я мог считать, что мне еще повезло, когда я продал «Сарданапала» Делакруа за 60 000 фр., «Окрестности Саутгемптона» Дюпре за 25 000 фр., «Смерть дровосека» Милле за 10 000 фр., хотя купил я эту вещь за вдвое большую сумму, и т. д. (Картина «Смерть дровосека», одно из наивысших достижений художника, была показана на Всемирной выставке 1867 г., а ныне находится в Копенгагенском музее.)

Не находя даже на таких жалких условиях покупателей на свой товар, я не раз бывал вынужден доверять прекрасные творения школы 1830 г., большим количеством коих еще располагал, различным маклерам, поручая им продать эти вещи любителям или тем из моих коллег, которые отказывались покупать у меня лично.

Последнюю надежду собрать значительную сумму, столь нужную мне в этот критический момент, я утратил в связи с еще одним неблагоприятным обстоятельством. В 1873 г. в Вене устраивалась огромная Всемирная выставка, и по просьбе министерства изящных искусств я отправил туда большое число первоклассных картин, которые должны были придать блеск французскому павильону. Кроме того, решив воспользоваться случаем, поскольку выставка должна была привлечь в этот город многих коллекционеров, я послал туда одного из своих служащих с партией весьма примечательных полотен. Он снял там галерею и выставил их. Я имел все основания рассчитывать на успех, но, к несчастью, мои надежды не оправдались. В Вене вспыхнула эпидемия холеры, и это нанесло выставке смертельный удар: посетители спешно разъехались, и я ничего не продал.

В такой ситуации Дега, Моне, Ренуар, Сислей, Писсарро, Сезанн, мадемуазель Моризо и Гийомен, решив вступить в непосредственный контакт с публикой, организовали общество и открыли выставку своих произведений в помещении, принадлежавшем Надару и расположенном на бульваре Капуцинок. В надежде добиться у публики более снисходительного отношения к выставке, они допустили на нее менее одиозных художников, как то: Бракмона, Будена, Лепина, Кальса, Брандона и де Ниттиса. Мане благоразумно воздержался и не примкнул к группе.

Выставка импрессионистов открылась 15 апреля 1874 г. Публика валила на нее валом, но с явно предвзятым мнением: она видела в этих великих художниках лишь самоуверенных невежд, пытающихся привлечь к себе внимание оригинальничанием. Общественное мнение ополчилось на импрессионистов, и они вызвали новый взрыв насмешек, презрения, даже негодования во всех кружках, мастерских, выставочных залах и даже театрах, где над ними всячески потешались.

При всем том на выставке экспонировались первоклассные картины, многие из них стали потом знаменитыми. В числе работ Дега фигурировали прекрасные «Балерины на уроке», которые я продал Фору за 4000 фр., а в 1895 г. выкупил у него за 10 000 и которые стоили бы сегодня 400 000; второе полотно под тем же названием, купленное Мюльбахером за 1200 фр. и входящее теперь в состав коллекции Камондо; восхитительные «Кулисы», принадлежавшие г-ну Анри Руару и проданные с аукциона за 400 000 фр. в декабре 1912 г., когда я проводил распродажу его коллекции; наконец, «Скачки в провинции», проданные мною Фору и находящиеся ныне в одном из крупных немецких собраний. В моей коллекции имеются также два знаменитых произведения Ренуара, фигурировавшие на этой достопамятной выставке — «Маленькая танцовщица» и «Ложа», за которые мне совсем недавно предлагали 350 000 фр. В числе картин, выставленных Моне, были его знаменитый «Завтрак», «Рыбачьи лодки, выходящие в море» и «Итальянский бульвар», — ныне они находятся в Германии. В каталоге фигурировал также один пейзаж из его серии «Море перед закатом», значившийся под названием «Впечатление» [ «Impression»]. Стремясь посмеяться над художниками группы, пресса ухватилась за это словечко и дала экспонентам прозвище «импрессионисты», которое так и осталось за ними.

Сейчас кажется совершенно невероятным, чтобы выставка, на которой были представлены подобные произведения, могла вызвать такие нападки, но общественное мнение было тогда так восстановлено против опасных новаторов, что публика шла на выставку с твердым намерением посмеяться и не давала себе труда смотреть на сами картины. То же произошло и год спустя, когда Моне, Ренуар, мадемуазель Моризо и Сислей решили пустить с аукциона известное количество своих произведений. Эта распродажа, которую я вместе с Пийе провел в марте 1875 г. и на которой фигурировало 20 великолепных полотен Моне, 12 — мадемуазель Моризо, 19 — Ренуара и 21 — Сислея, сопровождалась неописуемыми сценами. В день выставки и во время распродажи Пийе был вынужден вызвать полицейский наряд, чтобы перебранка не переросла в форменное сражение. Публика была так настроена против немногочисленных защитников злополучных экспонирующихся художников, что пыталась сорвать аукцион и встречала воем каждое новое предложение, хотя цены были более чем скромными и выручка от распродажи 73 картин составила всего 11 496 фр. А ведь продавалось замечательное собрание произведений, и за самое слабое из них сегодня дали бы большие деньги. Представление об этой распродаже может дать хотя бы тот факт, что в числе работ Моне экспонировалась «Весна», которая была продана тогда за 205 фр. и которую г-н фон Чуди приобрел впоследствии для Берлинского музея за 40 000 фр.; в числе работ Ренуара — «Источник», который я, по поручению художника, снял для него с аукциона за 110 фр. и который несколько лет тому назад был куплен у меня княгиней де Ваграм за 70 000 фр., и, наконец, «Туалет», приобретенный Дюре за 140 фр. Эта же самая картина, доставшаяся мне за 4200 фр. на распродаже собрания Дюре в 1894 г., была недавно продана нами в Америку за 100 000 фр. За «Источник» сегодня без труда можно было бы выручить 200 000, а то и 300 000 фр. Если бы я не был тогда в положении, вынуждавшем меня к предельной осторожности, эти картины никогда не пошли бы по таким смехотворным ценам. Я поручил бы друзьям поднять на них цены до приличного уровня, как это обычно делается на аукционах, и за отсутствием серьезных конкурентов сам приобрел бы эти вещи, невзирая на насмешки публики.

Мои злополучные друзья, все еще уповавшие на поворот в общественном мнении, не пали духом, и та же группа, которая устроила в 1874 г. пресловутую выставку у Надара, в 1876 г. открыла вторую выставку в моей галерее на улице Лепелетье, в 1877 г. — третью в большом помещении на втором этаже дома № 6 по улице Лепелетье, в 1879 г. — четвертую на авеню Оперы и в 1800 г. — пятую на улице Пирамид. Все эти выставки, где экспонировались целые собрания выдающихся произведений, привлекли не меньше публики, чем выставка 1874 г., но послужили поводом к оскорблениям и насмешкам еще более глупым, чем те, какими была встречена первая попытка импрессионистов.

Эти постоянные неудачи и невозможность повторять вышеописанные дорогостоящие опыты привели к распаду общества импрессионистов, созданного в 1874 г.

В том, что художники новой школы так долго не могли добиться признания и подвергались таким ожесточенным нападкам, нет ничего удивительного: через такие же испытания пришлось пройти и представителям великого поколения 1830 г. Даже в 1870-е гг., после блистательного успеха на распродажах последних лет, талант этих живописцев нашел признание лишь у избранных знатоков, круг которых, правда, расширялся с каждым годом; публика же по-прежнему относилась к ним с предубеждением, а в официальных сферах и в среде художников на них взирали с прежней враждебностью.

Новым доказательством тому явилось голосование жюри при закрытии Салона 1874 г., когда присуждалась почетная медаль. Коро, давным-давно заслуживший ее и выставивший в Салоне три новых шедевра, получил всего три голоса, все остальные были отданы Жерому.

Эта вопиющая несправедливость возмутила всех, кто считал Коро бесспорным и уважаемым главой современной живописи, и они решили в знак протеста поднести художнику от себя ту высокую награду, в которой ему было отказано официально. Создан был комитет под председательством г-на Маркотта, друга Энгра и Делакруа, поручивший изготовление большой почетной медали скульптору Жофруа Дешому, который позднее получил заказ на памятник великому художнику в Виль-д’Авре.

Торжественное вручение медали состоялось в моей галерее на улице Лаффитт и сопровождалось бурным и трогательным выражением симпатии к художнику. Я сам видел, как Коро плакал от волнения.

В следующем году он скончался, почти сразу после Милле. Вскоре за ними последовали Бари, Домье, Диаз, Фромантен, Добиньи, и единственными представителями прославленной плеяды художников остались Жюль Дюпре и Зием.

10 мая 1875 г. я устроил распродажу мастерской Милле. Она дала 321 000 фр., сумму, достаточную для уплаты долгов художника, после чего семье покойного осталось 80 000 фр.

26-го того же месяца я приступил к распродаже мастерской Коро. Выручка составила 407 000 фр. В каталоге значилось 497 картин и этюдов, не считая бесчисленных рисунков.

Результаты двух этих распродаж, весьма скромные, в сравнении с теми миллионами, которые они принесли бы сегодня, казались тогда просто блестящими, настолько мало ценила публика двух великих художников.

Через несколько недель, 11 июня, г-н Гаве поручил мне продать с аукциона его чудесную коллекцию из 95 пастелей Милле. Выручка составила всего 430 000 фр., и владельцу пришлось еще снять с продажи несколько пастелей, большую часть которых у него приобрел вскоре г-н Куинси Шоу. Какие бы деньги дали за подобное собрание сегодня!

7 февраля 1876 г. я устроил также распродажу мастерской Бари. На распродаже фигурировало большое число прекрасных акварелей, картин, рисунков, бронзы всех размеров и бесценная коллекция всех моделей художника. Выручка, однако, составила всего 247 000 фр., немногим более одной двадцатой теперешней стоимости проданных вещей.

Распродажа мастерской Добиньи, устроенная Брамом 6 мая 1878 г., дала не более блестящие результаты — выручка составила всего 239 000 фр. То, что шло тогда по 1000–1500 фр. и даже дешевле, позднее было продано по весьма высоким ценам.

Вопреки ожиданиям, смерть всех этих великих художников отнюдь не подняла цены на их произведения, а, напротив, по сравнению с предыдущими годами, сильно снизила. Это понижение произошло в период с 1875 по 1880 г., в чем легко убедиться, познакомившись с каталогами тогдашних распродаж. Там встречается немало случаев, когда второстепенные полотна Делакруа, Коро, Милле, Добиньи, Дюпре шли за несколько сот франков, и даже прекраснейшие их произведения продавались по весьма умеренным ценам.

Вынужденный обстоятельствами любой ценой реализовать имевшиеся у меня ценности, я сам неоднократно пускал с молотка некоторые свои лучшие картины, зачастую продавая их гораздо ниже себестоимости, хотя и последнюю никак нельзя было считать высокой.

О состоянии рынка в те злосчастные годы можно судить по плачевным результатам распродажи, которую в 1878 г. решился устроить мой друг Фор. Сбыв в 1873 г. свою коллекцию, он вновь собрал кое-какие отличные картины, в частности ряд великолепных полотен Коро, чему способствовало снижение цен на вещи этого великого художника, последовавшее после его смерти. Стремясь целиком посвятить себя новой школе, Фор надеялся без труда продать то, что ему удалось купить по таким дешевым ценам. Поскольку я был тогда в опале у публики, он счел за благо назначить оценщиками Брама и Жоржа Пти, тогда еще совсем молодого и только что сменившего своего отца в качестве главы фирмы. Однако за отсутствием спроса Фор был вынужден выкупить за гроши почти все, что он выставил, и выручка от распродажи не покрыла расходов по ее проведению. А ведь картины Коро, которые ему пришлось взять обратно, все до одной представляли собою первоклассные произведения и стоят сегодня огромные деньги. Общая стоимость 42 картин, фигурировавших на этой распродаже, составила тогда всего 209 950 фр. Чтобы позондировать настроение публики, Фор включил в число этих картин три выдающихся произведения Мане — «Кружку пива», «Бал в Опере» и «Полишинеля». Только на последнюю картину нашелся покупатель, давший за нее 2000 фр. «Кружку пива» и «Бал в Опере» пришлось снять с аукциона за 10 000 и 6000 фр. соответственно, без серьезной конкуренции.

Другой более крупной распродажей, результаты которой подтвердили трудное положение со сбытом и неустойчивость цен в тот момент, была распродажа Лорана Ришара, состоявшаяся 23 мая, вскоре после распродажи Фора. Сбыв в 1873 г. свою коллекцию по ценам, превзошедшим его ожидания, Ришар пожалел, что продал ее, и выкупил у меня много произведений, доставшихся мне на аукционе, в том числе «Иней» Руссо и «Мариссельскую церковь» Коро. Понемногу Ришар составил еще более крупную и прекрасную коллекцию, нежели первая, но, будучи, как это часто бывает с любителями, склонен к спекуляции, испугался начавшегося снижения цен и опять счел за благо сбыть то, что собрал. С целью привлечь на распродажу клиентов Пти и Фераля он, равно как и меня, назначил их оценщиками, но результаты не оправдали его надежд, и ему пришлось выкупить половину картин по ценам, которые показались бы сегодня невероятно низкими.

Коллекция Ришара, состоявшая почти целиком из первоклассных произведений, включала 92 картины современных и 20 картин старых мастеров. Среди первых было 19 полотен Т. Руссо, 10 — Милле, 12 — Диаза, 8 — Делакруа, 5 — Коро, 5 — Тройона, 5 — Жюля Дюпре, 3 — Фромантена, 2 — Мейссонье и 2 — Курбе. Чтобы составить представление о ценности двух последних произведений, проданных тогда одно за 13 100, другое за 7600 фр., достаточно сказать, что десять лет назад мы продали их в Америке примерно за 100 000 фр., а сегодня они стоили бы вдвое больше. 10 картин Милле, давшие на распродаже всего 88 570 фр., были великолепны и принесли бы сегодня верных 3 миллиона. 5 работ Коро, проданные за 31 870 фр., стоили бы сегодня огромных денег, равно как 8 вещей Делакруа, принесшие 80 945 фр., и 19 вещей Руссо, принесшие 210 410 фр., так как все это были изумительные произведения. Среди них был «Иней», доставшийся мне за 60 000 фр. на первой распродаже в 1873 г. и вскоре выкупленный у меня Лораном Ришаром, на этот раз всего за 46 500 фр.

Распродажа коллекции г-на Гошеде, состоявшаяся 5 июня того же 1878 г., была вызвана иными причинами, но цены на ней также дают представление о настроениях тогдашней публики. Г-н Гошеде, первый муж г-жи Моне, очень богатый человек, один из первых уверовал в художников новой школы. Он купил у меня много полотен, но затем ему не повезло в делах, и кредиторы вынудили его продать свою коллекцию. Как и на распродаже Фора, было сочтено за благо пригласить оценщиком Жоржа Пти.

В числе 117 картин, значившихся в каталоге, было 5 вещей Мане, 12 — Клода Моне, 13 — Сислея, 9 — Писсарро, 3 — Ренуара и 2 — мадемуазель Моризо.

5 картин Мане были приобретены по следующим ценам: «Женщина с вишнями» (№ 31 в книге Дюре) — 450 фр.; «Тореадор» (№ 33 там же) — 650 фр.; «Женщина с попугаем» (№ 88) — 700 фр.; «Нищий» (№ 66) — 800 фр.; «Посадка на корабль в Булони» (№ 114) — 315 фр. Таким образом, за эти вещи было получено гораздо меньше, чем я сам дал за них Мане в 1872 г.

Все 12 полотен Клода Моне были очень красивы. Именно картины этого периода творчества Моне пользуются сейчас особенным спросом и стоят особенно дорого. А тогда они были проданы по следующим ценам: 200, 105, 250, 505, 60, 250, 175, 165, 210, 62, 95 и 130 фр. Среди них находился «Вид площади Сен-Жермен л’Оксерруа», который несколько лет тому назад был куплен у нас г-ном фон Чуди для Берлинского музея.

13 работ Сислея были проданы за 101, 82, 140, 105, 21, 200, 136, 105, 251, 175, 40, 40 и 93 фр. В их числе была одна из сцен наводнения в Марли, пользующихся сейчас таким спросом. Позднее я продал ее г-ну Камондо.

За последние три года я понес такие потери, что бремя их исключало для меня возможность поддержать цены на произведения моих друзей. Фор приобрел некоторое количество их, но если бы в аукционе принял участие я, это лишь еще больше разозлило бы публику, толпившуюся в залах и встречавшую дикими воплями появление на аукционном столе каждой новой картины. В довершение ее ликования оценщики несколько раз поворачивали эти полотна, которые не потрудились даже обрамить, тыльной стороной к зрителям: тогда можно было утверждать, что произведения импрессионистов одинаково понятны что с лицевой, что с задней стороны холста.

В том же 1878 г., пытаясь пробудить у публики сочувствие к участи старого и больного Домье, который не мог уже работать и поэтому впал в нищету, его друзья и почитатели устроили в моей галерее его ретроспективную выставку. На ней были представлены 94 картины, 139 акварелей и рисунков, несколько гипсов и 34 бюста, выполненных художником для Филипона, а также полное собрание лучших его литографий. Каталогу было предпослано предисловие Шанфлери. Эта примечательная выставка живо заинтересовала подлинных любителей, но не имела никакого успеха у публики. На следующий год бедный Домье умер, оставив ряд неоконченных картин и много эскизов, которые бесчестным спекулянтам удалось за смехотворно малую сумму выманить у вдовы покойного. Кое-как подрисовав эти вещи, спекулянты сбыли затем большинство их по очень высокой цене. Часть их фигурировала на распродажах, устроенных после кончины художника.

Несмотря на свое затруднительное положение, я нашел случай во всеуслышание заявить о неизменной любви, которую питал к великим художникам нашей прекрасной школы 1830 г., так неудачно именуемой теперь за границей Барбизонской.

В 1878 г. в Париже состоялась большая Всемирная выставка. В павильоне изящных искусств, разумеется, не было ни одной работы Мане, Дега, Моне и их группы. Однако, к всеобщему удивлению, жюри, почти целиком состоявшее из художников и несомненно стремившееся обезопасить себя от невыгодных сравнений, постаралось, сверх того, не допустить на выставку ни одной вещи Делакруа, Милле, Руссо, Бари, Декана, Рикара, Тройона и других живописцев вышеназванной школы, скончавшихся в последние годы. Оно снизошло лишь до того, что разрешило вывесить 10 картин Коро, из которых только 2 были подлинно ценными, 9 вещей Добиньи и 3 — Изабе.

Чтобы по мере возможности исправить последствия столь отвратительного остракизма, я задумал устроить в своей галерее на улице Лаффитт ретроспективную выставку наших великих покойных мастеров. Однако я был лишен тех сокровищ, которыми располагал прежде, и мне пришлось обратиться к крупнейшим парижским коллекционерам, единодушно согласившимся доверить мне то лучшее, что было в их собраниях. Благодаря им выставка по своему значению и красоте оказалась несравнима с той, которую по примеру моему Антонен Пруст устроил в 1889 г. в зданиях на Марсовом поле и которая также имела большой и заслуженный успех. Я сумел показать 380 картин, в том числе 88 — Коро, 61 — Милле, 33 — Руссо, 32 — Делакруа, 30 — Курбе, 34 — Рикара, 21 — Диаза, 18 — Добиньи, 17 — Тассара, 13 — Поля Юэ, 11 — Тройона, 7 — Шентрейля, 9 — Фромантена, 8 — Бари, 4 — Декана.

Эта выставка произвела глубокое впечатление на всех, кто посетил ее, чтобы насладиться творениями наших великих художников, но ей недоставало официального престижа, и успех она имела ограниченный. Публики было мало, и я не покрыл даже свои расходы.

Тем не менее выставка сильно повлияла на иностранных и французских любителей и людей со вкусом. Они воспользовались случаем, чтобы познакомиться с нашей прекрасной школой, а это весьма помогло вновь привлечь к ней внимание публики. Результаты выставки сказались на распродажах следующих лет, в частности на распродажах собраний гг. Уилсона и Хартмана, на которых картины, фигурировавшие на моей выставке, пошли по неслыханным ценам.

В этой связи мне вспоминается фраза, сказанная мне одним из крупных нью-йоркских торговцев Германом Шауссом, когда я, показывая ему свою выставку, заметил, что он совершает ошибку, не уделяя внимания нашим великим художникам. Он ответил буквально следующее: «Эти картины никогда не найдут спроса на нашем рынке». Два года спустя он стал одним из самых рьяных покупателей этих картин, которые сумел потом продать по баснословным ценам. Он был хорошим коммерсантом и понимал, что раз клиенты начали чем-то интересоваться, этот товар и надо им поставлять. Вот вам типичный пример той быстроты, с какой изменились вкусы покупателей. Вскоре после этого Шаусс получил от французского правительства орден.

Со мной обошлись не столь любезно. После ретроспективной выставки 1878 г. и особенно ввиду многолетних моих заслуг перед французским искусством, самые наши выдающиеся художники и художественные критики обратились в министерство народного образования и изящных искусств с ходатайством о награждении меня крестом Почетного легиона. Несмотря на неоднократные настояния, их ходатайство, под которым стояло множество подписей, так и осталось под сукном. В этом следует видеть проявление враждебности, которую всегда питали ко мне в официальных сферах. Правда, в 1879 г. я устроил публичную распродажу в пользу свободной школы, которую правительство как раз начало подвергать гонениям, а в 1881 г. был даже арестован за протест против такого акта произвола, как изгнание из Франции конгрегаций, занимавшихся воспитанием юношества. Поплатился я и за такое преступление, как попытка привить зрителям любовь к импрессионистам в ущерб интересам всех тех художников, которым покровительство государства и извечное невежество публики помогли прослыть лучшими мастерами своего времени.

1880–1887

В 1880 г., благодаря поддержке г-на Федера, директора знаменитого «Union Générale» и любителя живописи, с которым меня познакомили незадолго до этого и который проникся ко мне самыми дружескими чувствами, мои дела начали принимать совершенно иной оборот. Кредиты, предоставленные в мое распоряжение Федером, облегчили мне проведение различных выгодных операций, в частности позволили выкупить у г-на Эдвардса большую коллекцию картин, отданных ему в обеспечение взятых у него взаймы сумм и пущенных мною с аукциона в феврале 1881 г. с разрешения Эдвардса, фиктивно все еще остававшегося их владельцем. Эта коллекция состояла из таких первоклассных произведений, как, например, «Танжерские одержимые», проданные за 95 000 фр. Этот шедевр, который Делакруа отдал за 1000 фр., в 1852 г. на распродаже Ван Изакера пошел всего за 2175 фр. и был приобретен мною в 1869 г. на распродаже маркиза дю Ло за 48 500 фр. Теперь он принадлежит г-ну Дж. Дж. Хиллу и стоит по меньшей мере полмиллиона.

14 марта состоялась распродажа коллекции Уилсона, состоявшей из старинных и современных картин, большую часть которых владелец приобрел у меня, как, например, «Вечернюю молитву», купленную им в 1872 г. за 38 000 фр. Эта картина пошла теперь за 160 000 фр. Другая вещь Милле, за которую 3 марта 1867 г. я дал на распродаже 1620 фр., была продана теперь за 33 700 фр.

7 мая того же года имела место посмертная распродажа собрания г-на Хартмана. Оно включало лишь 9 картин Милле, 10 — Т. Руссо и 2 — Делакруа. Выручка составила 798 590 фр. Самую ошеломляющую цену –133 000 фр. на аукционе дали за картину «Прививка дерева» Милле.

Высокий уровень цен, достигнутый на распродажах Эдвардса, Уилсона и Хартмана, способствовал дальнейшему повышению цен на картины школы 1830 г., начавшемуся во Франции и за границей.

В том же году семейство Курбе поручило мне продать все его художественное наследие. Первая распродажа, где фигурировали наиболее значительные произведения художника, состоялась 9 декабря и принесла 251 590 фр. Перед началом торгов аукционист объявил, что семейство покойного дарит государству «Похороны в Орнане». Государство же приобрело затем для Лувра «Битву оленей» за 41 900 фр., «Загнанного оленя на снегу» за 33 900 фр. и «Человека с кожаным поясом» за 26 100 фр.

Вторая распродажа имела место 28 июня 1882 г. На ней фигурировало 40 картин и 19 рисунков, но выручка составила всего 62 660 фр.

Цены на произведения Курбе, сильно упавшие в 1872 г. вследствие прискорбной роли, которую художник сыграл во время Коммуны, значительно повысились в момент первой распродажи. Однако вследствие того, что некий хорошо известный бельгийский торговец много лет наводнял рынок тысячами их копий и подделок, это повышение оказалось кратковременным. Даже лучшие совдания великого живописца стало невозможно продать, и лишь через несколько лет нелепой недооценке Курбе был положен конец.

Поддержка со стороны г-на Федера помогла мне вновь успешно развернуть свои операции, и я опять вспомнил о бедных художниках, которых начиная с 1874 г. был вынужден предоставить их злополучной судьбе. Я возобновил покупки и, чтобы привлечь внимание к моим друзьям, устроил большую выставку их произведений на улице Сент-Оноре, в бывшем концертном зале Валентино, который я за свой счет арендовал на два месяца и в котором выставил принадлежавшие мне картины. Я показал публике большое количество новых произведений, а также все то лучшее, что оставалось у меня от прошлых лет. Чтобы не поставить под угрозу успех выставки, я представил дело так, будто она является продолжением выставок, организованных самими художниками; поэтому на титуле каталога значилась лишь фамилия Портье, бывшего секретаря их общества, а теперь моего служащего. Выставка дала вполне удовлетворительные результаты. Пресса и та заняла благожелательную позицию, и мне удалось завязать связи с несколькими новыми любителями.

В начале следующего года я сделал еще одну аналогичную попытку, сняв для этой цели помещение на втором этаже по бульвару Мадлен с выходом на бульвар. Там я с января по июль 1883 г. поочередно провел пять выставок, посвященных персонально Будену, Моне, Ренуару, Писсарро и Сислею; все выставки привлекли к себе внимание публики и помогли изменить отношение значительной части зрителей к этим мастерам. Чтобы показать, что выставки устраиваются исключительно в интересах самих художников, я одолжил их картины у владельцев тех основных частных коллекций, в которых они находились.

Я намеревался и впредь продолжать эти выставки, позволявшие публике по достоинству оценить талант каждого художника в отдельности, поскольку в больших галереях произведения их терялись в массе других, а зачастую были просто плохо экспонированы. Но тут меня постиг тяжелый удар в связи с событием, которого никто не предвидел, — крахом «Union Générale», разорившим столь многих французов. Банкротство его директора г-на Федера, пожертвовавшего всем состоянием ради спасения своей компании, поставило меня перед необходимостью вернуть авансированные мне крупные суммы; более того, в благодарность за оказанные им услуги, я сам в течение ряда лет, в свою очередь, помогал ему, надеясь, что при его уме и опыте он сумеет вновь стать на ноги. К несчастью, смерть помешала ему; он скончался, так и не вернув мне долг, составлявший значительную сумму — несколько сот тысяч франков.

Прошли долгие годы, прежде чем я оправился от этого нового удара. Чтобы расплатиться по обязательствам и прожить, я вынужден был пустить в ход все ресурсы. В целях экономии я сдал в аренду свое помещение на бульваре Мадлен и даже часть галереи на улице Лаффитт. Я попытался также занять деньги под залог картин, но в собрании моем уже не было прекрасных творений школы 1830 г. У меня оставались почти исключительно вещи моих новых друзей, а их чуть ли не повсеместно предавали остракизму и рассматривали как ничего не стоящую мазню. Нашелся только один человек, согласившийся кредитовать меня, да и то в пределах стоимости рам, а не самих полотен, за которые тогда никто не дал бы и гроша. Я прожил несколько страшных лет, соблюдая строжайшую экономию и лишь время от времени заключая какую-нибудь ничтожную сделку, но все-таки стараясь помогать моим злополучным друзьям, как только у меня в руках оказывалось хоть немного денег.

30 апреля 1883 г. в возрасте 50 лет скончался Мане, унесенный страшным недугом, который уже три года подтачивал его, и наследники художника поручили нам с Жоржем Пти распродать мастерскую. Распродажа состоялась 4–5 февраля 1884 г. Наши недруги предрекали нам такую полную неудачу, что Пти даже не явился на выставку и аукцион, боясь повредить делу своим присутствием. Друзья Мане — и те были встревожены. Однако результаты, при всей их скромности, превзошли наши ожидания. Вот несколько весьма показательных цифр, дающих представление о ценах на основные картины. «Балкон» был куплен Кайботтом за 3000 фр., «Урок музыки» — Руаром за 4400, «Портрет Фора» — мною за 3500, «У папаши Латюиль» — Дюре за 3500, «Бар в Фоли-Бержер» — любителем г-ном Шабрие за 5850, «Скетинг-ринг» — им же за 1670, «Служанка в пивной» — мною за 2500, «Нана» — доктором Робеном за 3000.

«Олимпия» была снята с продажи, после того как я довел цену до 10 000 фр., поскольку других покупателей на нее не нашлось; то же произошло с таким великим творением, как «Аржантей», при последней цене в 12 000 фр., и с «Бельем», при последней цене в 8000 фр. «Расстрел Максимилиана» был также снят с продажи при смехотворной оценке в 175 фр. Та же участь постигла «Поругание Христа воинами» и «Старого музыканта» — на них покупателей не нашлось.

Выручка от распродажи, на которой было выставлено 159 картин, пастелей и рисунков, составила 116 637 фр. Сколько бы дала подобная распродажа сегодня!

Эта распродажа отлично характеризует как настроение тогдашней публики, так и бесчисленные трудности, какие мне приходилось преодолевать. Не знаю, удалось бы мне это или нет, если б не счастливый случай, который в конце 1885 г. помог мне завязать отношения с нью-йоркской «American Art Association».

Эта фирма выхлопотала себе привилегию, обычно даваемую только музеям, — право беспошлинного ввоза картин и предметов искусства для показа их в своей галерее, при условии известных предварительных финансовых гарантий и с обязательством последующей выплаты пошлины с того, что продано, и отправки обратно в Европу того, на что не нашлось покупателей. Один из компаньонов этой фирмы, которого привел ко мне кто-то из друзей, был поражен размерами и составом моей коллекции, особенно той ее части, что находилась в моей квартире на улице Ром. Он решил, что подобное собрание непременно произведет сенсацию в Америке.

Мы условились, что я немедленно отправлю в Нью-Йорк 300 лучших своих картин мастеров новой школы, чтобы представить ее во всем блеске. Все расходы по фрахту, страховке, выставке, рекламе и т. д. американцы брали на себя, а я обязывался лишь уплатить им комиссионные с продажи. Я не замедлил согласиться на такие условия. Они вполне устраивали меня, тем более что при своем тогдашнем положении я был лишен возможности взять на себя большие расходы, неизбежные при подобной операции.

Я отобрал картины, отправил их, как мы договорились, в Нью-Йорк и 13 марта 1886 г. сам отплыл туда для устройства выставки в известной галерее на Мэдисон-сквер, которая принадлежала названной выше фирме и в которой под ее руководством проходили все крупные распродажи, имевшие место в Америке за последние 30 лет. С собою я взял не своего старшего сына Жозефа, который блестяще завершил образование, получив степень лиценциата словесности и заканчивал теперь юридический факультет, а его младшего брата Шарля, красивого двадцатилетнего юношу, отличавшегося редкими способностями и блестяще сдавшего экзамены на звание бакалавра словесности и бакалавра наук, как это сделал впоследствии и мой третий сын Жорж. Мой бедный Шарль с помощью обоих своих братьев, которые позднее один за другим приехали к нам в Америку, оказал мне неоценимую помощь, так как в делах был поистине гениален. К несчастью, скоропостижная смерть отняла его у меня 18 сентября 1892 г., вскоре после его возвращения из шестой поездки в Америку. Этот страшный для всех нас удар серьезно затормозил развертывание наших операций в великой заокеанской стране, где покойный уже завоевал себе исключительно прочное положение. Мой дорогой мальчик ушел от меня почти в том же возрасте, что и его мать, которая умерла у меня на руках в 1871 г., спустя несколько месяцев после нашего возвращения из Англии.

Выставка в Нью-Йорке открылась через несколько дней после нашего приезда. Каталог, равно как и все объявления, был озаглавлен просто: «Works in oil and pastel by the Impressionists of Paris». Мое имя не упоминалось. Американцы увидели подлинно замечательное и обширное собрание выдающихся произведений Мане, Дега, Ренуара, Клода Моне, Сислея, Писсарро, мадемуазель Моризо, Гийомена, Синьяка, Сёра, Кайботта, Форена, Будена, Лепина, Дж. Л. Брауна, к которым я добавил кое-какие другие полотна, способные заинтересовать зрителя, как, например, «Смерть Марсо» Ж. П. Лорана. Выставка возбудила всеобщее любопытство, имела огромный успех и, в отличие от того, что происходило в Париже, не вызвала ни скандала, ни глупых выпадов, ни протестов. Пресса единодушно заняла благожелательную позицию, и газеты Нью-Йорка, равно как и других крупных городов США, напечатали немало хвалебных отзывов о выставке. Публика и любители шли на нее не для того, чтобы посмеяться, а чтобы понять, что же представляют собой те пресловутые картины, которые наделали столько шума в Париже. Поскольку в Америке, почти так же широко как и во Франции, я слыл одним из первых защитников великих художников 1830 г., люди без малейшего предубеждения шли смотреть работы моих новых друзей, предполагая, что они несомненно обладают какими-то достоинствами, раз я их так упорно отстаиваю.

Оценить с первого взгляда творчество новых художников было нелегко и дано не всякому. Поэтому приобрели у меня картины лишь немногие любители, задавшие тон в Америке, как то: гг. Спенсер, Хевмайер, Фаллер, Сини, Эрвин Девис, Фиц Джералд, Лоренс, неоднократно посетившие выставку и тщательно изучившие ее экспонаты. Кое-что купил у меня и г-н Сеттн, один из директоров «American Art Association». Состояние мне выставка не принесла, но успех был ощутимый и обнадеживающий.

В соответствии с обязательствами, принятыми на себя американцами, выставка должна была продолжаться всего месяц, но наплыв зрителей заставил моих хозяев продлить ее. Поскольку их помещение нужно было освободить, они договорились с Национальной академией рисунка, что после закрытия выставки все мои картины будут перевезены в обширную галерею Академии на 23-й улице. Там они, к всеобщему удовлетворению, экспонировались еще месяц, притом в лучших условиях, и получили таким образом нечто вроде официального признания.

После этого первого успешного опыта я договорился с американцами устроить в начале следующего зимнего сезона вторую выставку столь же крупных размеров, на которой будут, однако, представлены не одни импрессионисты, но также картины школы 1830 г. и других известных художников, чтобы публика могла их сравнить с произведениями новой школы.

18 июля мы с сыном вернулись в Париж и сразу же занялись подбором коллекции, достойной поставленной нами цели. В октябре мы отправили ее в Нью-Йорк, и мои сыновья, Жозеф и Шарль, отплыли туда, чтобы принять картины и выставить их в галерее на Мэдисон-сквер. Я собирался выехать вслед за ними, чтобы поспеть к открытию выставки, но мое отплытие задержалось в связи с неожиданными серьезными затруднениями, вынудившими меня остаться в Париже до марта следующего года.

Нью-йоркские торговцы, отнюдь не мешавшие мне при первой моей попытке, поскольку они были уверены в полном ее провале, теперь, когда я добился успеха, решили воспрепятствовать беспошлинному ввозу второй партии моих картин. С этой целью они направили в Вашингтон категорический протест против предоставленной мне привилегии. Их ходатайство, усиленно поддержанное политиканами, вынудило правительство предупредить «American Art Association», что впредь со всего присланного мною будет взиматься пошлина. В то время таможенные сборы были весьма высокими, так что нам пришлось бы уплатить колоссальную сумму. Весьма раздосадованные таким решением, мои американские коллеги предприняли ряд шагов с целью его отмены и в конце концов добились того, что мои картины, уже много месяцев лежавшие на таможне, были на этот раз освобождены от пошлины, но при условии, что их не будут продавать, а лишь выставят, после чего все они без исключения будут отправлены обратно во Францию. Те же полотна, которые любители пожелают купить, не могут быть переданы им немедленно, а должны быть высланы из Парижа с уплатой обычной пошлины. Нам пришлось согласиться на поставленные условия, но все эти переговоры отняли столько времени, что залы на Мэдисон-сквер оказались уже заняты, и нашу выставку пришлось устроить в галерее Национальной академии рисунка, где публика встретила ее с той же радостью, что и первую. Открылась она лишь 25 мая 1887 г., когда деловой сезон в Нью-Йорке уже подходил к концу. Тем не менее она увенчалась успехом, но в финансовом отношении результаты ее не оправдали наших ожиданий и были далеко не такими, какие она дала бы, если бы открылась в начале зимы. На ней фигурировало большое число выдающихся произведений Дега, Моне, Сислея, Ренуара, Писсарро, мисс Кассатт и других представителей современной школы, а также 10 больших картин Пюви де Шаванна (первые его вещи, которые пересекли океан), в том числе «Бедный рыбак», находящийся сейчас в Люксембургском музее, «Магдалина», в прошлом году купленная у нас Франкфуртским музеем, и великолепные уменьшенные повторения картин из Пантеона и Амьенского музея. Делакруа был представлен «Смертью Сарданапала» и «Покаянием», которое приобрел позднее Бостонский музей. Экспонировались также значительные произведения Т. Руссо, Жюля Дюпре, Курбе, Добиньи, Эннера и др.

Помехи, чинимые ввозу наших картин, вынудили нас действовать по-иному. Мы решили сами вести свои дела и сняли в Нью-Йорке помещение, куда, уплачивая пошлину, стали привозить те или иные картины, которые надеялись легко продать. Этот опыт удался, и мы обосновались в доме на 5-й авеню, а несколькими годами позже, когда размах операций возрос, перебрались в красивое здание, принадлежавшее нашему лучшему американскому клиенту и другу X. О. Хевмайеру, чье изумительное собрание состоит исключительно из шедевров, в большинстве случаев проданных ему нами. Чтобы составить представление об этой коллекции, достаточно упомянуть, что в ней 8 великолепных полотен Рембрандта, 30 — Коро, 20 — Мане, штук тридцать — Дега, ряд выдающихся произведений Гойи и Эль Греко и другие в том же роде.

Открытие филиала в Нью-Йорке и расширение операций позволили нам мало-помалу преодолеть трудности, с которыми я так долго боролся, выплатить долги друзьям и без помех заняться делами. Наш успех пошел на пользу и художникам, делу которых я служил. Цены на их произведения стали непрерывно подниматься и достигли теперь весьма высокого уровня.

Должен сознаться, что таким резким поворотом в своей судьбе я был обязан, прежде всего, вновь обретенной возможности покупать великолепные произведения старинных мастеров и школы 1830 г., которые у меня очень быстро брали в Америке либо музеи, либо любители. Прибылей же от продажи картин новой школы никогда не хватило бы на то, чтобы вывести меня из затруднительного положения, потому что нам еще предстояла долгая и упорная борьба за признание молодых художников. Побеждать предрассудки — дело нелегкое.

После двух этих первых поездок в Америку я совершил еще семь, поддерживая связи со своими клиентами в Нью-Йорке и других крупных городах США. После 1888 г. мои поездки прекратились, и теперь, во время делового сезона, туда поочередно ездят мои сыновья Жозеф и Жорж. Оба они пользуются большим уважением любителей.

Часть III. Документы

Письма к Октаву Маусу

Письма Моне

1

Этрета,

5 ноября 1885 г.

Сударь,

Простите, что задержался с ответом, но я был в отлучке и получил Ваше письмо только здесь.

Спешу сообщить Вам, что я чрезвычайно польщен приглашением, полученным мною от «Группы двадцати». Соблаговолите выразить мою признательность своим коллегам.

Итак, можете рассчитывать на меня. Список названий своих картин я обязательно пришлю Вам к указанному сроку.

Пробуду здесь еще некоторое время, а вернувшись в Живерни, займусь тем, что должен буду Вам выслать.

Примите, сударь, уверения в моих наилучших к Вам чувствах.

Клод Моне

Если вы не сочтете мою просьбу слишком дерзкой, я хотел бы выставить 5 вещей, чтобы показать свое творчество с разных сторон.

2

Живерни,

11 января 1886 г.

Сударь,

Отвечая на Ваше любезное письмо, сообщаю Вам, что вскоре Вы получите довольно много картин… Десять вещей — это, пожалуй, многовато, но Вы можете не стесняться и отвергнуть все ненужное, за исключением, конечно, картины, принадлежащей г-ну Фору, который согласился мне ее одолжить, что не часто бывает с коллекционерами.

Г-н Пти отправит Вам свои полотна сам, г-н Дюран-Рюэль — тоже.

Я очень тронут вниманием, которое Вы ко мне проявляете, и хочу надеяться, что мои картины стяжают предсказанный Вами успех.

Охотно прислал бы Вам более разнообразные картины — виды Парижа, железнодорожные вокзалы, но не могу этого сделать без содействия любителей, а заручиться им я не сумел. Но, в конце концов, я сделал все, что было в моих силах.

3

Живерни,

26 марта 1886 г.

Сударь,

Надеялся, что смогу на несколько дней выбраться в Брюссель и посмотреть Вашу выставку, но не смог и ужасно об этом жалею, так как был бы очень рад своими глазами увидеть, какое впечатление производит наша живопись.

Поэтому Вы весьма меня обяжете, написав, как обстоят дела, и прислав мне рецензии о выставке, если о ней появилось что-нибудь серьезное.

Если дело кончилось неудачей, тоже не удивлюсь: по собственному опыту я знаю, как трудно было нам здесь добиться признания даже у очень узкого круга зрителей. Показав нас, Вы проявили немалую смелость, и я глубоко признателен Вам за это.

Примите уверения в моих наилучших чувствах.

Клод Моне

Отправлены ли картины обратно?

4

Живерни,

7 декабря 1894 г.

Сударь,

Поверьте, я искренно сожалею, что и в этом году не смогу участвовать в Вашей выставке. Мне фактически нечего Вам послать, и я все еще дорабатываю картины, которые собирался выставить в прошлом году в Париже. Итак, извините меня и примите мою горячую благодарность за Ваше любезное приглашение.

5

Живерни,

18 января 1897 г.

Сударь,

Вернувшись сегодня из поездки, нашел здесь Вашу записку от 15-го и спешу на нее ответить. Заверяю Вас, что приму участие в следующей выставке Свободной эстетики и, поскольку я пробуду здесь всего день, немедленно же отдам распоряжение отправить г-ну Мейи к указанному сроку три картины; описание их вы найдете в конце этого письма. Буду Вам очень признателен, если Вы распорядитесь насчет обрамления моих картин: я очень хочу, чтобы это были старинные бордюры.

Что касается цен, которые надо указать в каталоге, то я пока не склонен их менять, но Вы вольны поступать, сообразуясь с обстановкой.

№ 1 не продается, за № 2 и 3 я прошу по 15 000.

Сообщите, пожалуйста, до какого числа продлится выставка — Вы не упомянули об этом в Вашем приглашении.

С наилучшими чувствами

Клод Моне

№ 1. Руанский собор. Высота 1,2 м × 90 см.

№ 2. Портал Руанского собора. Высота 1,1 м × 75 см.

№ 3. Портал Руанского собора на закате. Высота 1,1 м × 75 см.

Прошу вывесить № 1 посредине, № 2 слева и т. д.

Письма Ренуара

1

Париж,

улица де Лаваль, 37, 30 ноября 1885 г.

Сударь,

Имею честь сообщить, что с радостью принимаю Ваше приглашение участвовать в очередной выставке «Группы двадцати». Названия картин представлю Вам в указанный срок.

Примите, сударь, уверения в моем глубоком уважении.

Ренуар

3

Париж,

4 января 1886 г.

Сударь,

Извините, что задержал Ваш каталог и не сумел полностью удовлетворить Вас. Но я взялся за дело в неудачный момент. «Гребцы» — в Америке; многие не смогли одолжить мне те вещи, которые я просил. Вот окончательный и единственно точный список.

1. Портрет г-жи Ш. с детьми (принадлежит г-ну Жоржу Шарпантье).

2. Панно для танцевального зала: Зима.

3. Панно для танцевального зала: Лето.

4. Детская головка.

5. Маленькая рыбачка (портрет) Принадлежат г-ну Полю Берару.

6. Девочка (этюд) (ОБЪЕДИНИТЬ!!!).

7. Детская головка (принадлежит г-ну Жоржу Гренпрелю).

8. Женский торс (этюд).

7

Париж,

20 ноября 1889 г.

Сударь,

Я очень польщен Вашим любезным приглашением, но вынужден отклонить его, так как у меня нет ничего, что могло бы заинтересовать публику, привыкшую к прекрасным произведениям.

Примите, сударь, мою признательность и искренние сожаления о том, что я не могу быть вместе с Вами.

8

Париж,

25 декабря 1889 г.

Сударь,

Извините, пожалуйста, за задержку с ответом на Ваше любезное письмо. Но я, равно как и все мои домашние, лежал больной и только сегодня встал с постели.

Передал два полотна упаковщику г-на Пти; г-н Визева, насколько мне известно, добавил к ним три своих.

1. Стоящая купальщица.

2. Причесывающаяся женщина.

3. Портрет госпожи де X.

4. Сидящая обнаженная женщина.

5. Букет цветов.

Не могу еще твердо сказать, поеду ли в Брюссель, но заверяю Вас, что сделаю для этого все от меня зависящее. Если же все-таки не смогу поехать, то прошу Вас передать привет всем моим бельгийским собратьям. Через несколько дней пришлю окончательный ответ.

9

Париж,

17 января 1890 г.

Сударь,

Я так запоздал из-за пасмурной погоды, что просто не в силах принять Ваше любезное приглашение. Прошу Вас передать мои сожаления Вашим симпатичным бельгийским коллегам.

Письма Писсарро

1

Эраньи, [конец 1886 г.]

Сударь,

С удовольствием принимаю любезное приглашение «Группы двадцати» на Брюссельскую выставку.

Примите, сударь, мою благодарность и сердечный привет.

К. Писсарро

3

Эраньи,

26 апреля 1887 г.

Сударь,

Бесконечно сожалею о том, что не известил Вас о получении своих картин, вернувшихся с выставки «Группы двадцати» в безупречном состоянии, и особенно о том, что не поблагодарил Вас за все те хлопоты, которые Вы взяли на себя, стараясь избавить нас от каких бы то ни было затруднений. Извините, пожалуйста, за эту прискорбную небрежность. Прошу Вас также, сударь, передать мои извинения организаторам «Группы двадцати», которые глубоко мне симпатичны и которым я благодарен как за любезное приглашение, так и за радушный прием.

4

Париж,

14 января 1889 г.

Сударь,

Рассчитывал послать Вам для выставки «Группы двадцати» 6–7 картин, выполненных в последней моей манере, но обстоятельства не дали мне этого сделать.

Поскольку 15-го у Дюран-Рюэля должна состояться выставка, мне пришлось разделить свои новые полотна на две части — одну для Вашей выставки, другую — для Парижа.

Поэтому я послал Вам картину «Сенокос», написанную в 1879 г.; другую, более вытянутого формата, написанную в 1883 г.; полотно «Осень», размером 10, датированную 1885 г., и большое полотно «Молодая крестьянка, разводящая костер», датированную 1887 г. Эти 4 вещи плюс еще две работы 1887 г., принадлежащие гг. Буссо и Валадону, составят хронологическую серию. Я сделал, что мог, чтобы все уладить, и надеюсь, Вы останетесь довольны мною.

9

Эраньи,

3 ноября 1894 г.

Дорогой господин Маус,

Думаю, что испытание длилось достаточно долго, и больше нет никакого смысла обременять Вас хлопотами по продаже нескольких полотен, о судьбе которых Вы с такой обязательностью вызвались позаботиться. Надеюсь, что в Париже мне повезет больше. Будьте добры, отошлите мне их сюда, в Эраньи-Бозанкур, Уаза, багажом. Мне остается лишь поблагодарить Вас за любезность, с какой Вы старались оказать мне услугу. Я чрезвычайно Вам за это признателен.

16

Эраньи,

20 декабря 1895 г.

Дорогой господин Маус,

Принять участие в выставке Свободной эстетики не могу. В этом году я выставляюсь у Дюран-Рюэля, и, как Вы сами понимаете, мои работы понадобятся мне здесь. Да и стоит ли выставляться в чужой стране? Опыты в этом плане не принесли мне ничего хорошего, и теперь мне не хочется выставляться нигде, кроме Франции.

Извините меня, пожалуйста, и поверьте, что я отказываюсь лишь скрепя сердце.

17

Париж,

19 января 1897 г.

Дорогой господин Маус,

Сегодня утром получил Вашу открытку. Извините за промедление с ответом — я думал, что у меня еще есть время.

В выставке Свободной эстетики я участвовать не буду — я вообще махнул рукой на выставки, которые в общем ничего не дают и доставляют мне лишь беспокойство да неприятности. Жалею только, что вынужден отказывать Вам — тому, кто относится к нам с такой симпатией, Но, право же, все это ни к чему.

Тем не менее признателен Вам за внимание и прошу верить, что я, как всегда, искренне предан Вам.

Письма Сислея

1

декабря 1887 г.

Сударь,

Не сомневаюсь в том, что Вы и Ваши друзья придерживаетесь самых широких взглядов на искусство, но не могу в этом году воспользоваться Вашим любезным приглашением.

Примите, сударь, уверения в наилучших моих чувствах.

А. Сислей

2

Mopé#,

20 ноября 1889 г.

Сударь,

Бесконечно признателен Вам за любезное приглашение. Уже сейчас Вы можете рассчитывать на 5 полотен, но так как я хочу быть хорошо представлен, мне придется сделать тщательный выбор, и список я пришлю Вам лишь через несколько дней.

3

Mopé#,

[январь 1890 г.]

Сударь,

Очень хочу выставиться в Вашем Салоне. Так как сейчас я болен и лежу в постели, я дважды написал г-ну Жоржу Пти и послал ему для верности список картин, которые решено отправить к Вам. Прилагаю последнее его письмо. Но поскольку мы договорились о 6 картинах, я не мог согласиться на отсылку двух полотен, попросту неизвестных мне. Вот почему я написал упаковщику, чтобы он ничего не отправлял.

Я очень хочу быть хорошо представлен на Вашей выставке, и, если Вам удастся получить от г-на Жоржа Пти те полотна, список которых у Вас, я буду просто счастлив. Но я не желаю, чтобы он посылал Вам первые попавшиеся вещи.

Извините еще раз, сударь, за то беспокойство, какое я Вам невольно доставляю…

4

Mopé,

23 января 1890 г.

Сударь,

Не знаю, почему г-н Жорж Пти, вместе со мной отбиравший картины, список которых находится у Вас, внезапно отказался одолжить их. Но что касается тех высказываний, какие он позволяет себе в письме, пересланном мне Вами, то это ложь, и подлость с его стороны. Я очень дорожу возможностью показать свои картины в Брюсселе и был бы очень рад еще до Вашей очередной выставки экспонировать их у какого-нибудь маршана.

Очень огорчен случившимся и за Вас, и особенно за себя.

5

Mopé,

3 декабря 1897 г.

Сударь,

Благодарю за любезное приглашение, но я больше не выставляюсь нигде, кроме как у Ж. Пти и в Национальном обществе изящных искусств. Весьма сожалею.

Примите, сударь, уверения в самых наилучших моих чувствах.

Письма Дега

1

Париж, суббота,

[январь 1888 г.]

Сударь,

Позвольте прежде всего поблагодарить Вас и извиниться перед Вами за промедление с ответом. В прошлом году я не смог принять Ваше приглашение. Не сердитесь, но и в этом году я вынужден поступить так же, о чем искренне сожалею. Местом, которое Вы так любезно резервировали за мною, пусть воспользуется кто-нибудь другой.

Искренне Вам признательный

Дега

2

Париж,

8 декабря 1888 г.

Сударь,

Получил оба Ваши любезные и столь лестные для меня письма и, признаюсь, долго колебался, прежде чем ответить. Надеюсь, Вы не обидитесь, если я позволю себе отклонить Ваше предложение. К отказу меня побуждают многие причины; кроме того, я так люблю здешнее свое одиночество, что не в силах преодолеть это чувство.

Будьте добры, сударь, извинитесь от моего имени перед Вашими друзьями.

Письмо П. Сезанна

Париж,

21 декабря 1889 г.

Сударь,

Я обратился к Танги, чтобы узнать, какой из моих этюдов он продал г-ну Боньеру. Он не ответил мне ничего вразумительного. Прошу поэтому внести это полотно в каталог как «Пейзаж. Этюд». Кроме того, будучи захвачен врасплох, я обратился к г-ну Шоке, которого сейчас нет в Париже, и тот немедленно предоставил в мое распоряжение «Хижину в Овер-на-Уазе». Однако эта картина не обрамлена, так как рама, заказанная г-ном Шоке (резное дерево), еще не готова. Вы очень обяжете меня, если подыщете для этой вещи какую-нибудь старую раму. Она представляет собой полотно обычного размера 15. Посылаю Вам также этюд «Купальщицы», раму для него я закажу у г-на Пти.

Примите, сударь, мой дружеский привет.

П. Сезанн

Письма Дюран-Рюэля

I. СКУЛЬПТОРУ БАРИ

Париж

улица Фосс-Сен-Виктор, 13,

Париж, улица де ла Пе, 14,

8 декабря 1857 г.

Сударь,

Вы обещали выставить у меня кое-что из Вашей бронзы, но, вероятно, забыли об этом. А сделать это пора, так как начинается торговый сезон. Я дважды виделся с г-ном Биндером из Иль-Адана, о котором рассказывал Вам. Он склонен приобрести Ваши работы, и я убежден, что, познакомившись с ними, он что-нибудь закажет Вам для своего замка в Иль-Адане. Я настоятельно советовал ему вступить в непосредственные отношения с Вами. Напишите мне два слова и сообщите, есть ли у Вас что-нибудь готовое из бронзы и в какое время Вас можно застать, а я передам это г-ну Биндеру, чтобы ему не пришлось ездить напрасно. Если он предложит Вам какую-либо сделку, пойдите ему навстречу: он из тех людей, которые не любят, когда с них берут лишнее. Само собой разумеется, что я действую исключительно в Ваших интересах и не ищу в Ваших делах с этим господином никакой выгоды для себя, кроме сознания того, что я хоть чем-то помогаю человеку, чей талант и характер внушают мне уважение.

Сердечно жму руку и остаюсь Вашим преданным слугой.

Дюран-Рюэль

2. ГЮСТАВУ ТЕМПЛЕРУ

Париж

Лондон,

15 декабря 1870 г.

Сударь,

Получил чек на 1000 фр. для передачи г-ну Ларрье и перешлю его сегодня же. Получил также большой ящик с картиной Стевенса и 3 вещами ван Марке. Картина Стевенса выглядит довольно плачевно и, боюсь, не будет иметь того успеха, на который, видимо, рассчитывал Брам, исходя из того, что за эту вещь якобы давали на аукционе 14 000 фр. Маленький ван Марке очень красив, оба большие — слабы. Постарайтесь осторожно дать понять ван Марке, что он на ложном пути: все у него монотонно, бесцветно, ни в фигурах животных, ни в передних планах нет живости, эффектов тоже никаких. Пусть в своих собственных интересах последит за собой.

Уговорил ли Брам г-на Ларрье передать ему несколько картин для продажи и таким образом расплатиться с долгами? Это единственный для него способ выпутаться из затруднений, так как при теперешних обстоятельствах Ларрье вряд ли может рассчитывать на продажу своих вин. Он забыл упомянуть об этом в своем написанном наспех письме ко мне. Он сообщает, что возвращается в Лилль, но зачем? Было бы разумней, если б он остался с семьей. С делом справятся и холостяки, а они еще не все уехали.

В субботу я открыл свою выставку. Проходит она очень удачно, и отзываются о ней уважительно. Журналисты явились на нее в полном составе и собираются о ней писать. Конечно, нужно набраться терпения и ждать, но я надеюсь, что сумею заставить любителей покупать работы нашей замечательной школы. Мой успех будет полезен нам всем, так как он сделает возможной продажу картин, до сих пор не находивших сбыта.

Несмотря на дурную погоду и неудачное время года, любители начали посещать выставку, и я полон оптимизма.

Передайте мой самый искренний привет Вашему семейству и примите уверения в совершенной моей преданности.

Дюран-Рюэль

Получил письмо из Парижа от г-на Альфонса, датированное 21 сентября. Он пишет, что опять побывал в Кретее, что дом Брама уцелел, хотя двери, оконные рамы, деревья и т. д. пошли на дрова, как, впрочем, и во всех остальных домах. Г-н Прево продал большую лошадь и самую скверную из маленьких не то за 540, не то за 560 франков. Вторую маленькую лошадку он отдал кучеру одного богатого дома, который сумел сохранить двух лошадей и согласен кормить Вашу лошадку до конца войны, а средства, необходимые для этого, будет получать у г-на Брама.

Ваша старая служанка продала одного К. де Кока (картина вертикального формата) за 200 фр., на них она и живет вместе с садовником Брама.

Г-н Альфонс уверяет, что все в сохранности, что он рассовал картины и шпалеры по разным местам, чтобы избежать больших потерь в случае пожара в нашем магазине.

3. КАМИЛЛУ ПИССАРРО

Общество французских художников,

Лондон, НьюБонд-стрит, 168.

24 января 1871 г.

Сударь,

Вы привезли очаровательную картину, и я страшно жалею, что меня не было тогда в галерее и я не мог поздравить Вас лично. Назовите, пожалуйста, цену, которую Вы хотите за нее получить, и будьте добры при первой же возможности прислать мне другие Ваши работы. Я просто обязан продать здесь много Ваших произведений. Ваш друг Моне просил меня прислать ему Ваш адрес: он не знал, что Вы в Англии. Сам он живет на Бат-плейс, 1, в Кенсингтоне.

4. КАМИЛЛУ ПИССАРРО

[Париж],

18 декабря 1882 г.

Дорогой господин Писсарро,

Я просто в отчаянии, что не могу дать Вам сейчас деньги, о которых Вы просите, но у меня никаких поступлений, и я полностью на мели. С минуты на минуту надеюсь получить известную сумму, которую и не замедлю предоставить в Ваше распоряжение.

Советую заняться гуашью — маленькими композициями на тафте и веерами: они хорошо продаются и пользуются большим успехом…

5. КАМИЛЛУ ПИССАРРО

Париж,

9 июня 1885 г.

… Все время дел по горло, но приносит мне это одни лишь неприятности. Как мне хочется от всего освободиться и уехать куда-нибудь в пустыню!..

6. ПИСЬМО

О «ПОДДЕЛЬНЫХ КАРТИНАХ»

«L’Evénement», 5 ноября 1885 г.

Господин главный редактор,

Г-н Баг прислал Вам длинное письмо, стиль и аргументация которого позволят читателям самим решить, кто из нас прав — я или он. Я дал себе слово не отвечать больше на нападки, предметом которых стал. Тем, кто знает меня, а таких людей немало, известно, что эта ожесточенная война ведется против меня, чтобы наказать меня за помехи, которые я чинил торговле поддельными картинами.

Почему, однако, г-н Баг, которого я никогда ни в чем не упрекал и не обвинял, решил принять участие в кампании, направленной против меня? Я чрезвычайно удивлен этим и считаю своим долгом ответить столь выдающемуся коллеге, но предупреждаю, что в последний раз утомляю Ваших читателей своими объяснениями. Впредь я буду обходить презрительным молчанием любой новый выпад против меня в прессе.

Отнюдь не пытаясь отрицать чью-либо компетентность в вопросах искусства, я думаю, что имею достаточно оснований считать себя не профаном в них и что именно это обстоятельство лежит в основе настоящей полемики. Мне посчастливилось прожить жизнь в тесном общении со всеми нашими великими художниками. Я со страстной любовью изучал их творения и пользовался их советами, я со всей самоотверженностью поставил на службу им свои способности. Сколько раз меня упрекали в том, что я торгую картинами не как коммерсант, а как художник!

Моя компетентность в вопросах искусства (я не заговорил бы о ней, если бы меня не вынудили защищаться) никогда не мешала мне с уважением относиться к тем, кто искренне и честно придерживался иных взглядов, нежели я. Поэтому в пресловутой истории с поддельным полотном Добиньи, которую мне так яростно вменяют в вину, я счел своим долгом отступить, когда г-н Пти заявил, что картина была куплена у самого Добиньи одним из его друзей. С произведениями некоторых художников такое случается довольно часто.

Картины считаются поддельными тогда, когда они написаны не самим художником. Однако если он, по слабости, продал их как свои или подписал своим именем, они рассматриваются как подлинные. Эксперт, приглашенный для оценки такого произведения, естественно, попадает в затруднительное положение: оценив сперва вещь по достоинству, он вынужден менять свое мнение о ней, как только ему докажут, что спорная картина вышла из рук самого художника.

Г-н Баг упрекает меня за статью в «Gaulois». Но я отнюдь не автор ее. Мое имя даже не упоминается в ней. Об инциденте, которому она посвящена, говорили все и говорили уже много дней. Что же удивительного в том, что журналист обратился к этой теме?

Г-н Баг усматривает в разглашении этого факта (хотя я тут ни при чем) происки конкурентов, ведущих борьбу против уважаемой фирмы. Защищать эту фирму, в солидности которой ни у кого не возникает сомнений и к руководителям которой я питаю самое глубокое уважение, нет никакой нужды.

Упрек в непоследовательности, брошенный мне потому, что я старался познакомить публику с художниками, неравноценными по таланту, вызывает у меня лишь улыбку. Кто приносит больше пользы художнику — тот, кто покупает его произведения с самого начала, когда талант его еще не признают и даже не замечают, или тот, кто поддерживает и восхваляет его лишь тогда, когда он уже завоевал себе имя, то есть чаще всего в старости или даже после смерти?

Я был и остаюсь другом Бугро, Кабанеля, Бонна, Бодри, равно как Жюля Дюпре, Рибо, Бонвена и многих других. Одним из первых я по достоинству оценил их и помог им завоевать репутацию, о чем отнюдь не сожалею. Но разве это давало мне основание пренебречь такими великими художниками, как Милле, Делакруа, Коро, Руссо, Курбе, и предоставить им прозябать в безвестности?

Если их имена окружены сегодня славой и во Франции, и во всем мире, я могу, при всей своей скромности, заявить, что этому способствовали и мои усилия. Дружеские письма вышеназванных мастеров, сохранившиеся у меня, устраняют всякие сомнения на этот счет.

Затем, когда произведения этих живописцев стали редкостью, я стал искать среди молодого поколения таких художников, которым суждено было, в свою очередь, стать мастерами. А поскольку, вопреки столь частым утверждениям, искусство во Франции отнюдь не умерло, я нашел их и предложил им свою поддержку. Лермит, Фантен-Латур, Буден, Ролль, Дюэ, словом, почти все наши великие художники знают, что я для них сделал, и удостаивают меня своей дружбы.

Перехожу теперь к главному своему «преступлению», затмевающему все остальное. Уже давно я покупаю и высоко ценю произведения чрезвычайно оригинальных и умелых художников, многие из которых, бесспорно, гениальны; более того, я стараюсь убедить в том же любителей. Я считаю, что произведения Дега, Пюви де Шаванна, Моне, Ренуара, Писсарро и Сислея достойны занять место в самых прекрасных собраниях. Многие любители уже разделяют мою точку зрения, хотя большинство еще держится противоположных взглядов. Но это вопрос личных вкусов, и оспаривать их волен каждый.

Г-н Баг упоминает об одной работе Добиньи и одной — Дюпре, по поводу которых я с ним советовался. Он утверждает, будто мы разошлись во мнениях. Однако память обманывает его: по поводу этих картин, а также одного поддельного полотна Диаза, принадлежащего тому же любителю, он пришел к тем же выводам, что и я.

Письмо г-на Девриеса, которым я располагаю, вполне достаточное доказательство того, что я и не думал соглашаться на курьезное предложение заключить пари на 25 000 фр. в связи с картиной, подлинность которой я никогда не отстаивал. Это все равно, как если бы я предложил г-ну Багу заключить пари о подлинности полдюжины полотен Руссо, которые он недавно мне показал. Г-н Баг попросил меня зайти посмотреть картины, а я объявил, что считаю их подделками; он согласился с моими выводами. Однако мне и в голову не пришло писать ему письмо по этому поводу.

Надеюсь, господин главный редактор, что я ответил на каждое из выдвинутых против меня обвинений. В этой полемике на моей стороне все художники, которых я защищаю, и многие любители, симпатиями которых я имею честь пользоваться.

Соблаговолите принять уверения в самом глубоком моем уважении.

7. ФАНТЕН-ЛАТУРУ

Париж,

21 августа 1886 г.

Дорогой господин Фантен-Латур,

Несколько раз заходил к Вам в мастерскую, чтобы рассказать о своей поездке, но так Вас и не застал. Боясь, что отсутствие Ваше затянется, а мне скоро придется опять уехать в Нью-Йорк, я и решил написать Вам.

Ваша картина восхитила многих зрителей, хотя продать ее мне еще не удалось; однако по столь небольшой вещи нельзя судить о художнике, и мне хотелось бы, чтобы Вы, в Ваших и моих интересах, одолжили мне свои основные произведения. Не считайте американцев дикарями. Напротив, они гораздо менее невежды и рутинеры, чем наши французские любители.

Картины, которые в Париже нашли признание с опозданием на 20 лет, стяжали в Америке большой успех. Я продал вещи Моне, Ренуара, Брауна и многих других, но я располагал большим количеством их произведений. То же самое я хотел бы сделать и для Вас, если Вы предоставите мне к этому возможность; я уверен, что Ваши картины произведут настоящую сенсацию.

Подумайте о моем предложении и сообщите мне свое мнение. Дав согласие, Вы сделаете приятное мне и осчастливите многих любителей.

Сейчас я готовлю новую выставку — она должна открыться 15 октября. Картины следует представить к 10 сентября. Как Вы понимаете, времени у меня в обрез.

Примите, дорогой господин Фантен, уверения в моей преданности.

Дюран-Рюэль

P. S. Если г-жа Эдвардс согласится одолжить свою большую картину, она будет иметь неповторимый случай продать ее.

8. КАМИЛЛУ ПИССАРРО

Париж,

4 июня 1890 г.

Дорогой господин Писсарро,

Сегодня, на распродаже Мея, я приобрел пять Ваших картин, а шестую помог продать по очень высокой цене — за 2100, так как сам предложил предпоследнюю ставку — 2000.

Вот цены:

№ 55. Дорога в Роканкур 1400

№ 56. Жнецы 200

№ 57. Въезд в деревню 2100

№ 58. Наводнение 800

№ 59. Нормандский хутор 700

№ 60. Эффект заката 100

Купил также трех Моне и одного Мане («Женщина с гитарой»). Мне хотелось довести до подобающего уровня цены на Ваши картины, соседствовавшие на этой выставке с прекрасными произведениями Коро и других художников.

Как видите, я Вас не забываю.

Восемь выставок импрессионистов 1874–1886 гг

1. АНОНИМНОЕ КООПЕРАТИВНОЕ ОБЩЕСТВО ХУДОЖНИКОВ, ЖИВОПИСЦЕВ, СКУЛЬПТОРОВ, ГРАВЕРОВ И ПР. … — Первая выставка (1874 г.), бульвар Капуцинок, 35. Каталог. Цена 50 сантимов. Выставка открыта с 15 апреля по 15 мая 1874 г. с 10 ч. утра до 6 ч. вечера и с 8 до 10 ч. вечера. Плата за вход: 1 франк. Париж, типография Алькан-Леви, улица Лафайетт, 61. 1874 г. [На обороте: После сортировки полотен согласно размерам место в экспозиции определяется жеребьевкой (выдержка из устава выставки)].

Астрюк (Захари)

Аттандю (Антуан Фердинанд)

Бельяр (Э.)

Буден (Эжен), ул. Сен-Лазар, 31, Париж.

Бракмон (Феликс)

Брандон (Эдуард)

Бюро (Пьер Изидор)

Кальс (Адольф Феликс)

Сезанн (Поль), ул. Вожирар, 120, Париж.

42. Дом повешенного в Овер-Сюр-Уаз.

43. Современная Олимпия. Эскиз. Собств. г-на доктора Гаше.

44. Этюд: пейзаж в Овере.

Колен (Гюстав)

Дебра (Луи)

Дега (Эдгар), ул. Бланш, 77, Париж.

54. Экзамен по танцу в театре. Собств. г-на Фора.

55. Танцевальный класс. Собств. г-на Брандона.

56. За кулисами. Собств. г-на Руара.

57. Прачка. Собств. г-на Брандона.

58. Заезд на скачках. Эскиз. Рисунок.

59. Неудачный заезд. Рисунок тушью.

60. Балетная репетиция на сцене. Рисунок. Собств. г-на Мюльбахера.

61. Прачка. Пастель. Собств. г-на Брандона.

62. После купанья. Этюд. Рисунок.

63. На скачках в провинции. Собств. г-на Фора.

Гийомен, ул. Вожирар, 120. Париж.

64. Вечер. Пейзаж.

65. Дождливая погода. Пейзаж.

66. Закат в Иври. Собств. г-на доктора Гаше.

Латуш (Луи)

Лепик (Людовик Наполеон)

Лепин (Станислав)

Левер (Жан Батист Леопольд)

Мейер (Альфред)

Д е Молен (Огюст)

Моне (Клод), Аржантей (Сена-и-Уаза)

95. Маки.

96. Гавр. Рыбачьи лодки, покидающие порт.

97. Бульвар Капуцинок.

98. Впечатление: восход солнца.

99. Два наброска. Пастель.

100. Два наброска. Пастель.

101. Два наброска. Пастель.

102. Набросок. Пастель.

103. Завтрак.

Мадемуазель Моризо (Берта), ул. Гишар, 7, Пасси-Париж.

104. Колыбель.

105. Чтение.

106. Прятки. Собств. г-на Мане.

107. Марина.

108. Портрет мадемуазель М. Т. Пастель.

109. Деревня. Пастель.

110. На скале. Акварель.

111. В лесу. Акварель.

112. Акварель.

Мюло-Дюриваж Де Ниттис (Джузеппе)

Оттен (Огюст Луи Мари)

Оттен (Леон Огюст)

Писсарро (Камилл), ул. Эрмитаж, 26, Понтуаз.

136. Фруктовый сад.

137. Заморозки.

138. Каштаны в Они.

139. Городской сад в Понтуазе.

140. Июньское утро.

Ренуар (Пьер Огюст), ул. Сен-Жорж, 35, Париж.

141. Танцовщица.

142. Ложа.

143. Парижанка.

144. Жнецы.

145. Цветы.

146. Набросок. Пастель.

147. Женская голова.

Руар (Станисла-Анри)

Робер (Леопольд)

Сислей (Альфред), ул. Принцесс, 2, Вуазен-Лувесьенн.

161. Дорога в Сен-Жермен. Собств. г-на Дюран-Рюэля.

162. Остров Ложи. Собств. г-на Дюран-Рюэля.

163. Сена в Пор-Марли.

164. Фруктовый сад.

165. Пор-Марли зимним вечером.

2. КАТАЛОГ 2-й ВЫСТАВКИ ЖИВОПИСИ. — Открыто с 10 до 5 ч., улица Лепелетье, 11, Париж, Апрель 1876 г.

Кайботт (Гюстав)

Дега (Эдгар)

Портреты конторщиков (Новый Орлеан).

Экзамен по танцу. Собств. г-на Ф.

Портреты г-жи Э. М.

Женский портрет. Набросок.

Двор дома (Новый Орлеан).

Прачки.

Портретные наброски. Пастель.

Портрет. Вечером.

Танцевальный класс. Танцевальный класс.

Портрет.

Кулисы.

Кулисы.

Прачка. Силуэт.

Прачка, несущая белье.

Различные наброски танцовщиц.

В кафе.

Оркестр.

Прачка.

Женщина, моющаяся вечером.

Молодая крестьянка, моющаяся на море в предвечернее время.

Модистка.

Портрет.

Прачка. Рисунок.

Моне (Клод)

Рукав реки в Аржантее. Собств. г-на Фора.

Сена в Аржантее. Собств. г-на Фора.

Дорога в Эпине, эффект снега.

Берег в Сент-Адресс. Собств. г-на Фора.

Железнодорожный мост в Аржантее. Собств. г-на Фора.

Женщина в японском костюме.

Луг. Собств. г-на Фора.

Пти Женвилье. Собств. г-на Фора.

Мост в Аржантее. Собств. г-на Фора.

Берег реки в Аржантее. Собств. г-на Фора.

Эффект осени. Собств. г-на Шоке.

Георгины.

Лодки в Аржантее. Собств. г-на Фора.

Прогулка.

Декоративное панно.

Весна.

Купальни в Гренуйере (Лягушатник).

Рыбачьи лодки.

Моризо (Берта)

На балу.

Пробуждение.

Туалет.

Завтрак на траве.

Вид Солента (остров Уайт).

Уэст Кауз (остров Уайт).

Пароход.

Пляж в Фекане.

Верфь.

Мостки для прачек.

Английский пейзаж.

Английский пейзаж.

Женская фигура.

Нос яхты. Акварель.

Устье Мидины (остров Уайт).

Акварель. Вид Темзы. Акварель.

Три рисунка пастелью.

Писсарро (Камилл)

[Карандашные пометки, сделанные в каталоге Писсарро, воспроизводятся здесь курсивом в начале и конце строк.]

800. 197. Весна. Закат 1000

800. 198. Пруд в Монфуко (Майенн). 800

199. Заморозки и туман. Собств. г-на Шоке.

400 200. Снег на холмах Эрмитажа (Понтуаз). 400

700 201. Ферма в Монфуко. 800

202. Холмы Шу. Карт. разм. 15, не выставлялась

600 203. Пастух.

204. Эффект снега в Лувесьенне.

205. Эффект инея, холмы в Они. Дюран

206. Сады Эрмитажа. Дюран

300 207. Крестьянка.

600 208. Деревня Эрмитаж.

800 В лесу под деревьями. 1000

Ренуар (Пьер Огюст)

Женщина с ребенком. Собств. г-на Пупена.

На террасе. Собств. г-на Шоке.

Портрет. Собств. г-на Шоке.

Этюд.

Читающая женщина. Собств. г-на Шоке.

Мужская голова. Собств. г-на Шоке.

Портрет ребенка. Собств. г-на Шоке.

Детская головка. Собств. г-на Шоке.

Женский портрет. Собств. г-на Дольфуса.

Портрет мадемуазель С.

Женщина за роялем. Собств. г-на Пупена.

Портрет г-на М. Собств. г-на Дольфуса.

Завтрак у Фурнеза.

Портрет г-жи Д.

Портрет девушки. Собств. г-на Леграна.

Базиль (Фредерик), художник, убит под Бон-ла-Роланд.

Прогулка. Собств. г-на Мане.

Портрет г-на А. Б. Пастель.

Сислей

Эффект снега. Собств. г-на Мартена.

Дорога к водопою, эффект инея. Собств. г-жи Латуш.

Дорога в окрестностях Марли. Собств. г-на Мартена.

Водопой в Марли. Собств. г-на Мартена.

Берег ручья (окрестности Парижа). Собств. г-на Дюран-Рюэля.

Дороги с акведуками. Собств. г-на Дюрана.

Сен-Жерменская дорога. Собств. г-на Мартена.

Разлив в Пор-Марли. Собств. г-на Леграна.

Бельяр (Э.)

Восемь пейзажей Этампа и Понтуаза.

Бено (Пьер Изидор)

Восемь пейзажей Иль-Адана и т. д.

Кальс (Феликс Адольф)

Дебутен

Картины маслом и гравюры.

Франсуа (Жак)

Натюрморты, один портрет.

Легро (Альф.)

Пейзаж и пр. Портреты Барбе д’Орвильи, Карлейля.

Левер.

Пейзаж.

Лепик.

35 марин и офортов.

Милле (Ж. — Б.)

Пейзаж.

Оттен-сын (Леон Огюст)

Пейзаж.

Руар (Станисла-Анри)

Пейзаж.

Тийо (Шарль)

Пейзаж.

3. КАТАЛОГ 3-Й ВЫСТАВКИ ЖИВОПИСИ (апрель 1877 г.) при участии г-д Кайботта, Кальса, Сезанна, Корде, Дега, Гийомена, Жак-Франсуа, Лами, Левера, Моро, К. Моне, Б. Моризо, Пьетта, Писсарро, Ренуара, Руара, Сислея, Тийо. Открыта с 10 до 5 ч., улица Лепелетье, 6, Париж.

Сезанн, ул. Уэст, 67.

17. Натюрморт.

18. Натюрморт.

19. Натюрморт.

20. Этюд с цветами.

21. Этюд с цветами.

22. Пейзаж. Этюд с натуры.

23. Пейзаж. Этюд с натуры.

24. Пейзаж. Этюд с натуры.

25. Пейзаж. Этюд с натуры.

26. Купальщики. Этюд, набросок картины.

27. Тигр.

28. Женская фигура. Этюд с натуры.

29. Мужская голова. Этюд.

30. Акварель. Впечатление, с натуры.

31. Акварель. Впечатление, с натуры.

32. Акварель. Цветы.

Дега (Эдгар), ул. Фрашо, 4.

37. Женщина у кафе вечером. Собств. г-на К.

38. Урок танца. Собств. г-на А. А.

39. Балет.

40. Танцовщица с букетом в руке.

41. Танцовщица у станка.

42. Певица из кафе-концерта.

43. Кафе-концерт. Собств. г-на Ш. Э.

44. Кафе-концерт. Собств. г-на В.

45. Женщина, выходящая из купальни. Собств. г-на К.

46. Женщина, принимающая вечером ванну.

47. Хористка. Собств. г-на К.

48. Танцевальный класс.

49. Портрет г-на А. Р.

50. Морские купанья. Девочка, которую причесывает бонна. Собств. г-на А. Р.

51. Крестьянские девочки, купающиеся в море поздно вечером.

52. Театральные кулисы.

53. Портрет.

54. Портрет.

55. Бильярд.

56. Театральная уборная.

57. Балет.

58. Рисунки пером.

59. Рисунки пером.

60. Рисунки пером.

61. Балетная репетиция.

Гийомен (Арман), набережная Анжу, 13.

62. Парк Исси осенью.

63. Дорога из Кламара в Исси.

64. Виадук во Флери.

65. Улица Сен-Клу в Кламаре.

66. Прачечная в Бийанкуре.

67. Парк в Исси.

68. Холм в Медоне.

69. Валь Флери.

70. Улица Трози в Кламаре.

71. Уснувшая женщина.

72. Парк в Исси.

73. Улица в Кламаре.

Моне (Клод), Аржантей.

90. Луг. Собств. г-на Э.

91. Болото в Монжероне. Собств. г-на Г.

92. Осенний пейзаж. Собств. г-на Г.

93. Георгины. Собств. г-на Г.

94. На лугу. Собств. г-на Дюре.

95. Тюильри. Собств. г-на де Беллио.

96. Пейзаж. Парк Монсо. Собств. г-на де Беллио.

97. Прибытие поезда из Нормандии на вокзал Сен-Лазар. Собств. г-на Г.

98. Римский мост (вокзал Сен-Лазар). Собств. г-на де Беллио.

99. Портрет ребенка. Собств. г-на Г.

100. Вокзал Сен-Лазар. Прибытие поезда. Собств. г-на Г.

101. Индюшки (незаконченное декоративное панно). Собств. г-на Г.

102. Внутренний вид вокзала Сен-Лазар.

103. Дом паромщика в Аржантее. Собств. г-на Мане.

104. Марина. Аржантей. Собств. г-на Мане.

105. Тюильри. Эскиз.

106. Корзина цветов. Собств. г-на Шарпантье.

107. Равнина в Женвилье.

108. Эффект осени в Монжероне. Собств. г-на Г.

109. Летний домик. Собств. г-на Г.

110. Марина (Сент-Адресе). Собств. г-на Дюре.

111. Большая набережная в Гавре. Эскиз. Собств. г-на Фроманталя.

112. Сад. Собств. г-на Г.

113. Сад.

114. Портрет.

115. Интерьер квартиры. Собств. г-на Г. К.

116. Внутренний вид вокзала Сен-Лазар в Париже.

117. Внутренний вид вокзала Сен-Лазар в Париже.

118. Внутренний вид вокзала Сен-Лазар в Париже.

119. Сад Тюильри.

Писсарро (Камилл), Понтуаз, ул. Эрмитаж.

163. Холм Сен-Дени в Понтуазе. Собств. г-на К.

164. Фруктовый сад на холме Сен-Дени в Понтуазе.

165. Подлесок на холме Сен-Дени в Понтуазе.

166. Сад Матюрен в Понтуазе.

167. Уголок сада Матюрен в Понтуазе.

168. Тропинка около сада Матюрен в Понтуазе.

169. Фруктовый сад в Монтбюссон в Понтуазе.

170. Вид Сен-Уэн-д’Омон. Собств. г-на Г.

171. Равнина Эплюш. Радуга. Собств. г-на Г.

172. Берега Уазы осенью. Собств. г-на Ш.

173. Берег Уазы и дорога на Овер.

174. Площадь Эрмитаж в Понтуазе.

175. Большая груша в Монбюиссон. Собств. г-на Г.

176. Пейзаж с руинами (осень). Собств. г-на Г.

177. Берег Уазы. Марина.

178. Птичник во время дождя.

179. Вид Эрмитажа.

180. Жатва. Собств. г-на К.

181. Лесная просека в Монфуко. Собств. г-на К.

182. Целина в Монфуко.

183. Пейзаж.

184. Равнина в Понтуазе.

Ренуар (Пьер Огюст), ул. Сен-Жорж, 35.

185. Качели. Собств. г-на К.

186. Бал в «Мулен де ла Галетт».

187. Портрет г-жи Ж. Ш. Собств. г-на Ж. Шарпантье.

188. Портрет мадемуазель Ж. Ш. Собств. г-на Ж. Шарпантье.

189. Портрет г-жи А. Д. Собств. г-на А. Д.

190. Портрет Сислея.

191. Портрет мадемуазель С.

192. Портрет г-на С.

193. Девушка.

194. Сидящая женщина.

195. Сена в Шанрозэ.

196. Площадь Сен-Жорж.

197. Закат.

198. Сад.

199. Сад.

200. Голова девушки.

201. Букет полевых цветов.

202. Две головы.

203. Две головы.

204. Георгины.

205. Портрет ребенка.

Сислей, Марли-ле-Руа.

211. Летний домик. Заморозки. Собств. г-на Г.

212. Парк. Собств. г-на Г.

213. Вечерняя дорога. Собств. г-на Г.

214. Пильщики. Собств. г-на де Беллио.

215. Деревенская улица. Собств. г-на де Беллио.

216. Ле Грессе, деревня в окрестностях Парижа. Собств. г-на де Беллио.

217. Сена в Пеке. Собств. г-на Шарпантье.

218. Сено, сохнущее на поле. Собств. г-на Шарпантье.

219. Машина в Марли. Собств. г-на Дюре.

220. Аржантейский мост в 1872 г. Собств. г-на Мане.

221. Берега Сены. Порыв ветра. Собств. г-на Ш.

222. Водопой в Марли.

223. Харчевня «Золотой лев».

224. Деревня Марли. Эффект снега.

225. Мостки для стирки в Марли.

226. Терраса в Марли.

227. Разлив.

4. КАТАЛОГ 4-Й ВЫСТАВКИ ЖИВОПИСИ при участии г-на Бракмона, г-жи Бракмон, г-на Кайботта, г-на Кальса, мадемуазель Кассатт, гг. Дега, Форена, Лебура, Моне, Писсарро, Пьетта, Руара, Г. Сомма, Тийо и Зандоменеги. Открыта с 10 апреля по 11 мая 1879 г. с 10 до 6 часов, авеню Оперы, 28, Париж.

Кайботт (Гюстав), бульвар Оссман, 31.

Кассатт (Мери).

Дега, ул. Фонтен-Сен-Жорж, 19-а.

57. Портрет г-на Диего Мартелли.

58. Портрет г-на Дюранти. Темпера.

59. Портрет участника костюмированного бала. Темпера.

60. Портреты друзей на сцене. Пастель.

61. Портреты биржевиков. Собств. г-на Э. М.

62. Мисс Лола в цирке Фернандо.

63. Скаковые лошади. Соус.

64. Прачки, несущие белье в город. Эскиз соусом. Собств. г-на Коклена-младшего.

65. Танцевальный класс. Темпера. Собств. г-на Э. М.

66. Танцевальный класс. Собств. г-на Э. Р.

67. Эскиз декорации. Темпера.

68. Портрет человека, сидящего в ложе бенуара в Опере. Пастель.

69. Портрет художника в мастерской. Собств. г-на Э. — М. Л.

70. Певица в кафе-концерте. Пастель. Собств. г-на К. Ж.

71. Уборная танцовщицы. Пастель. Собств. г-жи А. де К.

72. Танцовщица у фотографа. Собств. г-на Брама.

73. У театра после балета. Пастель.

74. Портрет танцовщицы на уроке. Пастель.

75. Портреты г-на и г-жи Э. де К. Темпера и пастель.

76. Портрет.

77. Веер. Собств. г-на Брама.

78. Веер. Собств. г-жи Л. Э.

79. Веер. Собств. г-жи Э. Р.

80. Веер.

81. Веер.

Моне (Клод), ул. Вентимиль, 20.

138. Жилище заандамского горожанина (Голландия). Собств. г-на Бодри.

139. Пейзаж в Курбевуа. Собств. г-на Дюре.

140. Марина (1875). Собств. г-на Дюре.

141. Вид на Ветей из Лавакура. Собств. г-на Дюре.

142. Цветы. Собств. г-на Р.

143. Яблони. Собств. г-на К.

144. Эффект снега в Ветее. Собств. г-на К.

145. Улица Монторгей в день праздника 30 июня. Собств. г-на де Беллио.

146. Эффект тумана, впечатление. Собств. г-на де Беллио.

147. Трувильская эстакада во время отлива. Собств. г-на Дюэ.

148. Пейзаж в Ветее.

149. Лавакур.

150. Сена в Лавакуре (закат).

151. Ветей.

152. Парк Монсо. Собств. г-на де Беллио.

153. Берега Сены в окрестностях Парижа. Собств. г-на Шабрие.

154. Улица Сен-Дени в день праздника 30 июня 1878 г.

155. Сад (1867). Собств. г-на Лекадра.

156. Церковь в Ветее. Собств. г-на Шлесингера.

157. Сад в Сент-Адрессе (1867). Собств. г-на Фра.

158. Угольщики (1875). Собств. г-наХейема.

159. Эффект снега в Аржантее (1875). Собств. г-на Дюран-Рюэля.

160. Болото, эффект снега (1875). Собств. г-на Дюран-Рюэля.

161. Лавакур в пасмурную погоду.

162. Бечевник в Лавакуре. Собств. г-на Мюрера.

163. Этюд моря. Собств. г-на Гийме.

164. Закат. Собств. г-на де Беллио.

165. Зимний пейзаж. Собств. г-на де Беллио.

166. Рукав реки в Ветее. Собств. г-на де Беллио.

Писсарро (Камилл), ул. Труа-Фрер, 18.

167. Мост в Понтуазе.

168. Опушка леса.

169. Дорога через лес.

170. Эффект снега (около Пале-Рояля).

171. Эффект снега и льда (эффект солнца).

172. Эффект солнца. Бульвар Клиши. Эскиз.

173. Подлесок летом.

174. Фруктовый сад в Мобюиссон. Собств. г-на М.

175. Замок Матюрен (закат). Собств. г-на М.

176. Осень (закат). Собств. г-на М.

177. Тополя (летнее утро). Собств. г-на М.

178. Февральский пейзаж (женщина, возвращающаяся от источника). Собств. г-на Ж.

179. Стога. Собств. г-на Ж.

180. Огород. Собств. мадемуазель Т.

181. Эрмитаж, вид из окна художника. Собств. г-на Г. К.

182. Вид Эрмитажа. Собств. г-на Г. К.

183. Весна, сливы в цвету. Собств. г-на Г. К.

184. Тополиная роща в разгар лета. Собств. г-на Г. К.

185. Посадка капусты. Собств. г-на Г. К.

186. Пор-Марли. Собств. г-на Г. К.

187. Роща (куры и утки). Собств. г-на М.

188. Холм Бруэтт (в пасмурную погоду).

189. Зима, возвращение с ярмарки. Веер. Собств. г-на Ж.

190. Зима, окрестности Лауэр Норвуд. Веер. Собств. мадемуазель Л.

191. Прачки. Веер. Собств. мадемуазель Л.

192. Закат. Веер. Собств. г-на Г. К.

193. Стог (Сеятель). Веер.

194. Лунный свет. Веер.

195. Вид Понтуаза. Веер. Собств. мадемуазель Л.

196. Большая дорога (весна). Веер.

197. Цветущие яблони. Веер.

198. Утренний туалет. Веер.

199. Пруд в Монфуко. Веер. Собств. г-на Ш.

200. Сбор гороха. Веер. Собств. мадемуазель К.

201. Портрет мадемуазель Э. Э. Пастель.

202. Портрет мадемуазель М. Пастель.

203. Кондитер. Пастель. Собств. г-на М.

204. Сельский интерьер. Пастель. Собств. г-на К.

5. КАТАЛОГ 5-Й ВЫСТАВКИ ЖИВОПИСИ при участии г-жи Бракмон, г-на Бракмона, г-на Кайботта, мадемуазель Кассатт, гг. Дега, Форена, Гогена, Гийомена, Лебура, Левера, мадемуазель Берты Моризо, гг. Писсарро, Рафаэлли, Руара, Тийо, Эж. Видаля, Виньона, Зандоменеги. Открыта с 1 по 30 апреля 1880 г. с 10 до 6 часов, улица Пирамид, 10 (угол улицы Сент-Оноре), Париж.

Кайботт (Гюстав), бульвар Оссман, 31.

Кассатт (мадемуазель Мери).

Дега, ул. Фонтен-Сен-Жорж, 19-а.

33. Молодые спартанки, бросающие вызов юношам (1860).

34. Четырнадцатилетняя танцовщица (восковая статуэтка).

35. Портреты биржевиков. Собств. г-на Э. М.

36. Портрет.

37. Портрет.

38. Этюд театральной ложи. Пастель.

39. Туалет. Пастель.

40. Экзамен по танцу. Пастель. Собств. г-на Э. М.

41. Танцовщицы.

42. Рисунки.

43. Рисунки.

44. Офорты. Пробы и оттиски.

Гоген (Поль), ул. Фурно, 74.

55. Яблони Эрмитажа.

56. Вожирарские огородники.

57. Эффект снега.

58. Натюрморт.

59. Тропинка папаши Дюпена.

60. Этюд.

61. Ферма в Понтуазе.

62. Бюст, мрамор.

Гийомен (Арман), ул. Буффон, 73.

63. Берега Марны.

64. Аустерлицкая застава. Собств. г-на Перрине.

65. Аустерлицкая застава, эффект снега.

66. Аустерлицкая застава, эффект снега.

67. Вокзальная набережная, эффект снега.

68. Улица Эколь в Фонтене-о-Роз.

69. Фонтене-о-Роз.

70. Марна в Иври. Собств. г-на Бонне.

71. Портрет г-на А. Собств. г-на Агиара.

72. Портрет г-на Ж.

73. Пейзаж. Весна.

74. Пейзаж в Фонтене.

75. Шахта Базен в Фонтене.

76. Воспитанник коллежа. Собств. г-на Парара.

77. Равнина в Шатийоне.

78. Равнина в Шатийоне, осень.

79. Заброшенный карьер.

80. Пон-Мари.

81. Мадемуазель Б. Пастель. Собств. г-на Ж.

82. Г-н Мартинес. Пастель.

83. Г-жа М. Пастель.

84. Г-жа Ж. Пастель.

Моризо (мадемуазель Берта).

113. Лето.

114. Зима.

115. Женщина за туалетом.

116. Озеро в Булонском лесу.

117. Пейзаж.

118. Авеню Булонского леса, эффект снега.

119. В саду.

120. Портрет.

121. Голова девушки.

122. Пейзаж.

123. Акварель.

124. Акварель.

125. Акварель.

126. Акварель.

127. Веер.

Писсарро (Камилл), ул. Труа-Фрер, 18.

128. Пильщик. Собств. г-на Гогена.

129. Сад.

130. Сбор гороха.

131. Осень, дорога через лес.

132. Пейзаж, дорога в Эннери.

133. Женщина за чисткой кастрюль.

134. Огород.

135. Весна.

136. Пастушка гусей (Майенн). Роспись по цементу.

137. Летний пейзаж.

138. Веер. Собств. г-на Дусе.

Офорты:

139. В раме: четыре оттиска, составляющие часть первого выпуска серии «День и ночь».

140. В раме: три оттиска гравюры — осенняя ярмарка Сен-Мартен. Оттиск гравюры «Холмы Эррона». (Сухая игла)

141. В раме: оттиск — пейзаж, дорога и холмы близ Ларош-Гийона; оттиск — эффект дождя; оттиск — корова и человеческая фигура; оттиск гравюры «Холмы Эрмитажа в Понтуазе». (Сухая игла)

142. В раме: три оттиска — пейзаж с лачугой; два оттиска — пейзаж, деревья и холмы.

143. В раме: оттиск — роща в Эрмитаже, Понтуаз.

6. КАТАЛОГ 6-Й ВЫСТАВКИ ЖИВОПИСИ при участии мадемуазель Мери Кассатт, гг. Дега, Форене, Гогена, Гийомена, мадемуазель Берты Моризо, гг. Писсарро, Раффаэлли, Руара Тийо Эж. Видаля, Виньона, Зандоменеги. Открыта со 2 апреля по 1 мая 1881 г. с 10 до 6 ч., бульвар Капуцинок, 35, Париж.

Кассатт (мадемуазель Мери).

Дега (Э.), ул. Фонтен, 19-а.

12. Четырнадцатилетняя танцовщица (восковая статуэтка).

13. Портрет.

14. Портрет.

15. Портрет.

16. Портрет.

17. Физиономия преступника.

18. Физиономия преступника.

19. Прачка.

Гоген (Поль), ул. Карсель, 8 (Вожирар).

30. Ночь в Вожираре.

31. Участок моей хозяйки.

32. Листопад.

33. Цветы и ковер. Собств. г-на де Беллио.

34. На стуле. Собств. г-на Дега.

35. Цветы для букета.

36. Этюд обнаженного тела.

37. Юнга.

38. Певица. Медальон (скульптура).

39. Дама на прогулке. Фигурка из дерева.

Гийомен (Арман), ул. Буффон, 73.

40. Пейзаж в Шатийоне.

41. Сад в Шатийоне.

42. Набережная Целестинцев.

43. Набережная Сюлли. Собств. г-на Гогена.

44. Аустерлицкая набережная.

45. Набережная Рапе.

46. Набережная Генриха IV.

47. Дорога из Ванва в Кламар.

48. Портрет мадемуазель Б. в костюме пажа.

49. Пейзаж.

50. Набережная Сен-Бернар. Акварель.

51. Портрет г-на Ж. А. Пастель.

52. Портрет г-на Мартинеса. Пастель.

53. Портрет г-на К. Ж. Пастель.

54. Портрет мадемуазель М. Л. Пастель.

55. Этюд лодок. Пастель.

Моризо (мадемуазель Берта).

56. Этюд на пленэре.

57. Кормилица с ребенком.

58. Молодая женщина в розовом.

59. Портрет ребенка.

60. Эскиз пастелью.

61. Эскиз пастелью.

62. Пейзаж.

Писсарро (Камилл), ул. Труа-Фрер, 18.

63. Тропинка через капустное поле в марте. Собств. г-на Ж. П.

64. Грядки капусты утром. Собств. г-на Ж. П.

65. Холм Грэтт (осень). Собств. г-на П.

66. Двор в Эрмитаже. Этюд. Собств. г-на П.

67. Летний пейзаж с фигурами. Собств. г-на П.

68. Хижины в Валь Эрме.

69. Хижины в Валь Эрме.

70. Домик паромщика и капуста.

71. Закат (над грядами капусты).

72. Пейзаж на старой дороге в Эннери (близ Понтуаза).

73. Пасмурный день. Осень в Валь Эрме.

Гуаши:

74. Жатва. Собств. г-на Клаписсона.

75. Деревня на Майенне. Собств. мадемуазель Кассатт.

76. Копка картофеля. Собств. г-на Дрейфюса.

77. Копка картофеля. Собств. мадемуазель Кассатт.

78. Колка дров. Собств. г-на Мая.

79. Крестьянка, копающая землю. Собств. г-на Берара.

80. Пастушка коз. Собств. г-на Ш. Эфрусси.

81. Улица в Лауэр Норвуд (окрестности Лондона). Собств. г-на Руара.

82. Пейзаж. Собств. г-на Гогена.

83. Рисующий ребенок.

84. Крестьянин, подстригающий деревья.

85. Возвращение на ферму.

86. Осенняя ярмарка в Понтуазе.

87. Крестьянки из Валь Эрме, разговаривающие на улице.

88. Штопальщица.

89. Пейзаж. Пастель.

90. Бульвар Рошешуар. Пастель.

7. КАТАЛОГ 7-Й ВЫСТАВКИ НЕЗАВИСИМЫХ ХУДОЖНИКОВ — улица Сент-Оноре, 251 (залы панорамы Райхсхоффена). [Март 1882 г.]

Кайботт (Гюстав), бульвар Оссман, 31. 1–17.

Гоген (Поль), ул. Карсель, 8, Вожирар.

18. Цветы, натюрморт.

19. Церковь в Вожираре.

20. Уголок сада.

21. Стена.

22. Сновидение. Этюд.

23. У окна. Натюрморт.

24. Цветы и ковер. Натюрморт.

25. Ребенок. Этюд.

26. Апельсины. Натюрморт.

27. Играющая девочка.

28. Газовый завод. Пастель.

29. Часть стены (эффект ночи).

30. Хлодвиг (бюст). Скульптура.

Гийомен (Арман), набережная Анжу, 13.

31. Холм в Шатийоне.

32. Осенний пейзаж.

33. Пейзаж (конец октября).

34. Пейзаж в Шатийоне.

35. Мост Луи-Филиппа.

36. Водопой (набережная Целестинцев).

37. Гавань (Дьепп).

38. Акробат.

39. Мыс Айи.

40. Мостки для прачек (Пон-Мари).

41. Дорога в Кло-Монтолон.

42. Этюд.

43. Марина. Этюд.

Пастели:

44. Этюд в саду.

45. Этюд в саду. Собств. г-на П.

46. Мост Луи-Филиппа.

47. Девочка.

48. Этюд.

49. Этюд.

50. Набережная Целестинцев.

51. Карьер.

52. Пейзаж на шахте Базен.

53. Карьер.

54. Парк Исси.

55. Сад.

56. Лодки на Сене.

Моне (Клод), Пуасси.

57. Цветы земляной груши. Собств. г-на Каюзака.

58. Льдины. Собств. г-на Шарпантье.

59. Устье рукава Сены в Ветее.

60. Марина.

61. На скале в Гренвале.

62. Закат на Сене, эффект зимы.

63. Женщина, читающая в саду.

64. Разбитая лодка.

65. Церковь в Ветее.

66. Отлив, вид со скал Фекана.

67. Море с высоты скал.

68. Ветей, эффект снега.

69. Хризантемы. Собств. г-на К.

70. Уголок сада в Ветее.

71. Разлив.

72. Ветей, эффект снега.

73. Скалы в Птит-Далль.

74. Марина.

75. Замок Ларош-Гийон.

76. Этюд моря.

77. В Гренвале, под Феканом.

78. Букет подсолнечников.

79. Ветей.

80. Гладиолусы.

81. Гладиолусы.

82. Дичь. Натюрморт.

83. Утро на берегу моря.

84. На побережье в Трувиле.

85. Льдины.

86. Маки.

87. С высоты скал в Фекане.

88. Тропинка через хлеба.

89. Тропинка на острове Сен-Мартен.

90. Летний пейзаж, остров Сен-Мартен.

91. Ивы. Собств. г-на Каюзака.

Моризо (мадемуазель Берта).

92. В деревне.

93. Прачка.

94. Ребенок.

95. Вид на Сен-Дени.

96. Порт в Ницце.

97. Порт в Ницце.

98. Вид Андрези. Пастель.

99. Пейзаж, пастель.

100. Пейзаж, пастель.

Писсарро (Камилл), Понтуаз.

101. Беседа. Этюд.

102. Дорога из Понтуаза в Овер.

103. Этюд фигуры на пленэре в пасмурный день.

104. Этюд фигуры на пленэре, эффект солнца.

105. Пейзаж: закат в Понтуазе.

106. Огород в Эрмитаже.

107. Прачка. Этюд.

108. Пастух и прачки.

109. Эффект снега.

110. Девушка, собирающая траву.

111. Молодая крестьянка за кофе.

112. Полольщицы.

113. Жатва.

114. Пастушка.

115. Дорога в гору.

116. Тропинка в лесу Эннери.

117. Крестьянка с ребенком, возвращающиеся с поля.

118. Молодая крестьянка в шляпе.

119. Крестьянка, копающая землю.

120. Пастушка с козами.

121. Вид тюрьмы в Понтуазе.

122. Дорога через лес в Эрмитаже.

123. Разговор.

124. Отдых в лесу.

125. Вид новой тюрьмы в Понтуазе.

126. Крестьянин, копающий землю. Гуашь.

127. Копка свеклы. Гуашь.

128. Рынок у рва. Гуашь.

129. Крестьянка за шитьем. Гуашь.

130. Овощной рынок. Гуашь.

131. Рынок дичи. Гуашь.

132. Прачки. Гуашь.

133. Сбор фасоли. Гуашь.

134. Крестьянка, лежащая на траве. Гуашь.

135. Пастушка с козами. Гуашь.

136. Жатва. Темпера.

Ренуар (Пьер Огюст), ул. Сен-Жорж, 35.

137. Девушка с кошкой.

138. Две сестры.

139. Ложа в Опере.

140. Завтрак в Буживале.

141. Задумчивость.

142. Женщина, рвущая цветы.

143. Банановая плантация близ Алжира.

144. Тарелка слив.

145. Сирень.

146. Вид Венеции (Большой канал).

147. Вид Венеции.

148. Уснувшая девушка.

149. Чтение.

150. На берегу Сены.

151. Лодочники.

152. Берега Сены.

153. Женщина, сидящая на траве.

154. Сена в Шату.

155. Каштаны в цвету.

156. Герань.

157. Сад Дезе в Алжире.

158. Пионы.

159. Персики.

160. Женщина с веером.

161. Под Буживалем.

Сислей (А.), Море# (Сен-э-Марн).

162. Луг в Вене-Надон.

163. Августовский день.

164. На берегу Луэна.

165. Дорога в Би.

166. Прачки.

167. Бледное осеннее солнце.

168. Хижина на берегу реки.

169. Сен-Маме в пасмурную погоду.

170. Луг, утро.

171. Эффект вечера.

172. Пейзаж: непогода.

173. Лужайки в Би.

174. Сен-Маме и холмы вдоль Сели.

175. Орешник в Вене.

176. Зимнее солнце в Вене.

177. Луэн у впадения в Сену.

178. Сена в Сен-Дени.

179. Сен-Маме.

180. Дорога источников в Би.

181. Тропинка через скалы.

182. Вид берега в Сен-Маме.

183. Луг в Вене-Надон.

184. Вид Море.

185. Сен-Маме.

186. В сентябрьский день на лодке.

187. Пруд в Шеврей.

188. Дорога к пруду.

Виньон (Виктор), ул. Сен-Жорж, 189–203.

8. КАТАЛОГ 8-Й ВЫСТАВКИ ЖИВОПИСИ при участии г-жи Мари Бракмон, мадемуазель Мери Кассатт, гг. Дега, Форена, Гогена, Гийомена, мадемуазель Берты Моризо, гг. Писсарро, Люсьена Писсарро, Одилона Редона, Руара, Шуффенеккера, Сёра, Синьяка, Тийо, Виньона, Зандоменеги. Улица Лаффитт, 1 (угол Итальянского бульвара). Открыта с 15 мая по 15 июня [1886 г.], с 10 до 6 ч.

Кассатт (мадемуазель Мери).

Дега, ул. Фонтен-Сен-Жорж, 19-а.

14. Женщина, примеряющая шляпу у модистки. Пастель. Собств. г-жи А.

15. Модистки. Пастель. Собств. г-на А. Р.

16. Портрет. Пастель.

17. Портретный набросок. Пастель.

18. Женские головки.

Серия обнаженных женщин, купающихся, моющихся, сохнущих на солнце, вытирающихся, причесывающихся или причесываемых. Пастели:

19. — 1. Собств. г-на Э. Б.

20. — 2. Собств. г-на Э. Б.

21. — 3. Собств. г-на Р. Б.

22. — 4. Собств. г-на М.

23. — 5. Собств. г-на Г.

24. — 6.

25. — 7.

26. — 8.

27. — 9.

28. —10.

Гоген (Поль)

42. Натюрморт.

43. Отдыхающие коровы.

44. Корова в воде.

45. Уголок болота.

46. Ивы.

47. Возле фермы.

48. Зимний пейзаж.

49. Замок Англез.

50. Церковь.

51. Вид Руана.

52. Перед яблоками.

53. Купальщицы.

54. Цветы, фантазия.

55. Дорога в Руан.

56. Парк, Дания.

57. Разговор.

58. Дорога на ферму.

59. Скалы.

60. Портрет.

Гийомен (Арман), набережная Анжу, 13.

61. Летний пейзаж в Дамьетте.

62. Сумерки в Дамьетте.

63. Пейзаж, конец зимы.

64. Хижины в Дамьетте.

65. Портрет.

66. Интерьер в Дамьетте.

67. Читающая девушка.

68. Луг в Дамьетте. Собств. г-на Мендеза.

69. Сад в Дамьетте.

70. Сад в Дамьетте.

71. Рыбачки.

72. Этюд.

73. Берега Иветты, утро.

74. Дамьетта, утренний пейзаж. Собств. г-на З. Астрюка.

75. Рыбаки. Собств. г-на Беренда.

76. Закат.

77. Пейзаж в Дамьетте.

78. Портрет. Пастель.

79. Головка девушки. Пастель. Собств. г-на Нуньеса.

80. Уснувший ребенок. Пастель.

81. Травести. Пастель.

Моризо (мадемуазель Берта), ул. Вильжюст, 40.

82. Девушка на траве.

83. Сад в Буживале.

84. Дети.

85. Служаночка.

86. Портреты детей.

87. Пробуждение.

88. Пейзаж в Ницце.

89. Шток-розы.

90. Портрет мадемуазель Л.

91. Портрет мадемуазель П. Ж.

92. Серия рисунков.

93. Серия акварелей.

94. Веера.

94 а. В купальне.

Писсарро (Камилл), Эраньи-сюр-Эт (Эра).

95. Вид из окна художника в пасмурный день.

96. Луга в Базенкуре, утро.

97. Холмы в Базенкуре днем.

98. Цветущие груши, утро.

99. Осень.

100. Сбор яблок.

101. Болото в Базенкуре осенью.

102. Яркое солнце. Крестьянка на поле.

102 а. Мать и дитя.

103. Коровы и крестьянка. Гуашь. Собств. г-на Беренду.

104. Крестьянки на солнце. Гуашь.

105. Пастушка с гусями. Гуашь. Собств. г-на Самсона.

106. Веер (крестьянки). Гуашь.

107. 6 этюдов крестьянок. Пастель.

108. Этюд ребенка. Пастель.

109. Копка картофеля. Офорт.

110. Улица Эписри в Руане, улица Мальпалю в Руане. Офорт.

111. Пейзаж с коровами. Офорт.

112. Руанский порт, эффект дождя, пейзаж. Офорт.

113. Пейзаж в Руане, пейзаж в Они. Офорты.

Сёра (Жорж), бульвар Клиши, 128-а.

175. Воскресенье на Гранд-Жатт (1884 г.).

176. Мыс дю Ок (Гран-Кан).

177. Форт Самсон (Гран-Кан).

178. Рейд в Гран-Кане.

179. Сена в Курбевуа.

180. Рыбаки. Собств. г-на Апперта.

181. Парад. Рисунок.

182. Соболезнование. Рисунок. Собств. г-на Ж. К. Гюисманса.

183. Шарлатан. Рисунок. Собств. г-жи Робер-Каз.

Критика импрессионизма с 1863 по 1880 г

Выдержки из рецензий

Эмиль Золя

МОЙ САЛОН. «L’Evénement illustré», 2 мая — 16 июня 1868 г.

III. Натуралисты

Камилл Писсарро выставляется вот уже девять лет. Девять лет он показывает критике и публике сильные, убедительные вещи, но ни критика, ни публика не удостаивают их внимания… Дело в том, что ему чужды мелкие уловки его собратьев…

Среди этих разукрашенных картин полотна Камилла Писсарро кажутся удручающе нагими… Художник стремится к одному — к правде, к искренности; он стоит лицом к лицу с природой, задавшись целью передать горизонты в их суровой широте без каких-либо прикрас воображения; он не поэт, не философ, он просто натуралист, воспроизводящий небо и землю. Воображайте себе, что вам угодно, — он пишет то, что видит.

Здесь оригинальность глубоко человечна… Она заложена в самом темпераменте художника. Я никогда не видел картин, отличающихся столь же величественной широтой. В этих полотнах слышатся голоса земли, в них угадывается могучая жизнь деревьев… Такая реальность выше всякой мечты… Достаточно взглянуть на подобные полотна, чтобы понять, что в них живет человек, сильная и прямая натура, не способная лгать и превращающая искусство в чистую и вечную истину…

Камилл Писсарро — один из немногих подлинных художников эпохи… И его долины, его холмы полны героической простоты…

IV. Актуалисты, 24 мая

… Первым среди этих художников я назову Клода Моне… Он любит горизонты наших городов, любит наши дома — эти серо-белые пятна в ясном небе… Любит куда-то спешащих людей… Любит наших женщин, их зонтики, перчатки, тряпки… Он также первоклассный маринист. Но он по-своему трактует этот жанр, и в его маринах я нахожу все ту же глубокую любовь к современной реальности… В этом году Салон принял лишь одну его картину: «Пароход, выходящий за мол Гавра»… В этой картине меня поразили откровенность и даже грубость мазка. Вода в ней колючая, горизонт неласков, чувствуется, что мы — в открытом море… Он один из редких художников, умеющих писать воду без дурацкой прозрачности, без фальшивых переливов. Вода у него живая, глубокая и, главное, подлинная. Она плещет о лодки зеленоватыми волнами, испещренными белыми отсветами; она расстилается серо-зеленым болотом, вздрагивающим под порывами ветра; она удлиняет отраженные в ней мачты и ломает их контуры; у нее бледные и блеклые оттенки, расцвеченные резкими отблесками.

Другая картина Клода Моне, изображающая мол в Гавре и отвергнутая жюри, пожалуй, еще более характерна… Я видел у Клода Моне оригинальные полотна, в полном смысле слова плоть от плоти и кровь от крови художника. В прошлом году жюри отвергло одну его картину с фигурами женщин в светлых туалетах… Она производит подлинно изумительный эффект. Нужно очень любить свое время, чтобы решиться на такой смелый прием, как изображение ткани, перерезанной надвое тенью и солнцем… Его талант характеризуют легкость выполнения, гибкость ума, живое и быстрое восприятие любого сюжета. Меня не заботит дальнейшая его судьба. Стоит ему захотеть, и он подчинит себе толпу…

В том же зале… выставлена картина Фредерика Базиля «Семейный портрет», свидетельствующая о живой любви к правде… На полотне изображена очаровательная группа… Другая картина, о которой мне хотелось бы сказать, это полотно, названное Анри [sic!] Ренуаром «Лиза» и изображающее молодую женщину в белом платье под зонтиком. Эта «Лиза» представляется мне родной сестрой «Камиллы» Клода Моне. Она повернута к нам лицом и выходит из аллеи, покачивая гибким телом, расслабленным от полуденного зноя. Это одна из наших женщин, вернее, наших любовниц, написанная с большой правдивостью и удачно схваченным чувством современности…

Я пытаюсь заглянуть в будущее и спрашиваю себя, каким же будет тот грядущий мастер, который окажется достаточно широким и человечным для того, чтобы, поняв и подняв до уровня искусства нашу цивилизацию, изобразить ее с величием подлинного гения.

НАТУРАЛИЗМ В САЛОНЕ. «Le Voltaire», 18–22 июня 1880 г.

II. 19 июня

Как раз в последние годы мы имели случай видеть весьма интересный и поучительный пример. Я говорю о независимых выставках, устраивавшихся группой художников, которых прозвали «импрессионистами»…

Конечно, это была несбыточная мечта: обойтись без вмешательства государства, жить независимо… Беда в том, что публика во Франции не доросла до такой независимости… Но обратимся к фактам. Несколько художников объединились для того, чтобы снять зал и выставлять там свои произведения. Одни из них, как, например, гг. Клод Моне, Ренуар и Писсарро, были раздражены тем, что их работы ежегодно отвергались жюри Салона, которое почитало своим долгом выражать таким способом протест против их художественных тенденций; другие, как, например, г-н Дега, каждый год допускались в Салон, но, видя, что публика там их не замечает, хотели чувствовать себя хозяевами в выставочном зале, вывешиваться на хороших местах и добиваться личного успеха. Были, наконец, среди них просто богатые люди, как, например, гг. Кайботт и Руар, которые, имея возможность заплатить за место на выставке, не видели оснований терпеть и дальше притеснения со стороны администрации.

Таковы были материальные причины объединения; к ним следует прибавить общие художественные устремления, правда, весьма расплывчатые и свойственные отнюдь не всем… Конечно, скандал получился большой, и выставки импрессионистов на какое-то время привлекли внимание всего Парижа. О них сочиняли песенки, их высмеивали и оскорбляли, но от посетителей не было отбою. К несчастью, все это было только шумихой, той парижской шумихой, которая мимолетна, как порыв ветра.

Г-н Ренуар первым понял, что таким способом заказов не получишь; а так как ему нужно было жить, он вновь стал посылать свои вещи в официальный Салон, за что сотоварищи сочли его ренегатом. Я — сторонник независимости во всем; однако я должен признать, что поведение г-на Ренуара кажется мне совершенно разумным. Нельзя забывать, каким великолепным средством рекламы является для молодых художников официальный Салон: только там, при наших нравах, могут они добиться серьезного успеха. Разумеется, независимостью поступаться не следует, сдерживать свой художнический темперамент тоже не надо, но в битву все-таки лучше вступать открыто, при свете дня…

Еще настойчивей я повторю это применительно к г-ну Клоду Моне. Вот подлинно оригинальный художник, который уже десять лет барахтается в пустоте только потому, что избрал нехоженую тропу, хотя мог по-буржуазному спокойно идти по накатанной дороге. Он представил в Салон свои первые и весьма примечательные вещи, но жюри отвергло его, и раздраженный художник решил держаться особняком. Такое упрямство было ошибкой и свидетельствовало о недостаточной гибкости: если бы Моне продолжал борьбу на почве официального Салона, он, несомненно, занимал бы сегодня то положение, на которое вправе притязать. В этом году он вновь вернулся в Салон, выставив там полотно, о коем я скажу ниже, но полотно это было допущено туда из жалости и к тому же очень плохо повешено. Ему предстоит сделать еще немало новых попыток. Свободные выставки импрессионистов принесли ему лишь скандальную известность, а сам он, сосредоточив все усилия на борьбе против враждебно настроенного жюри и равнодушной публики, сделался менее взыскательным к себе и перестал давать то, на что он способен. Подлинное мужество состоит в том, чтобы оставаться на месте и вести бой даже в самых неблагоприятных условиях. Итак, г-н Клод Моне, которого справедливо считают вождем импрессионистов, стал сегодня таким же ренегатом, как г-н Ренуар.

В общем, частные выставки импрессионистов принесли серьезную пользу только г-ну Дега, и объяснение этому следует искать в особенностях его таланта. Официальный Салон никогда не преследовал г-на Дега. Его допускали туда и вывешивали на относительно удачных местах. Но так как художнический темперамент Дега деликатно тонок и не покоряет зрителя мощью, толпа проходила мимо его картин, не замечая их. Отсюда — законное раздражение художника, который отлично понял, насколько выгодней ему выступать вместе с немногочисленной группой единомышленников: в этом случае его тонкие и тщательно отделанные вещи имели все шансы быть замеченными и привлечь к себе внимание. В самом деле, едва он вырвался из толчеи Салона, как сразу же стал известен, и вокруг него образовался круг пылких поклонников. Кроме того, известная торопливость, присущая работам остальных импрессионистов, особенно рельефно подчеркивала изысканную отделанность его произведений. Наконец, он получил возможность выставлять эскизы, недоделанные этюды и даже просто наброски, которые так удаются ему и которых, разумеется, не приняли бы в Салон. Поэтому г-н Дега был вполне прав, принимая участие в выставках импрессионистов…

Таковы причины, которые сначала сблизили этих художников, а теперь все больше разъединяют. Их группа, по-моему, отжила свой век. Я выступаю здесь лишь как добросовестный историк, пытающийся объяснить механику человеческих отношений на примере ассоциации художников… Нередко бывает и так, что поверженными оказываются самые сильные, а по их телам, как по ступенькам, восходят таланты, наделенные терпением и гибкостью.

Теперь я подхожу к вопросу о том влиянии, какое оказывают сейчас импрессионисты на нашу французскую школу. Это влияние весьма значительно. Я употребляю здесь термин «импрессионисты» лишь потому, что мне нужно дать какое-то название группе молодых художников, которые вслед за Курбе и нашими великими пейзажистами обратились к изучению природы… В сущности, как художник-профессионал Курбе являет собой великолепный образец классика… Подлинные революционеры формы — это г-н Эдуард Мане, это импрессионисты гг. Клод Моне, Ренуар, Писсарро, Гийомен и другие. Они задались целью вырваться из мастерских, в стенах которых вот уже много веков замуровали себя художники, и выйти писать на воздух… На воздухе свет перестает быть однообразным, а значит, становятся многообразными и эффекты… Это изучение света в его бесконечном разложении и синтезе и есть то, что более или менее удачно именуют импрессионизмом, поскольку картина становится впечатлением, полученным от природы в определенный момент. Основываясь на этом, газетные зубоскалы создавали карикатуры на художника-импрессиониста, якобы передающего мимолетные впечатления с помощью нескольких бесформенных мазков, и надо признать, что кое-кто из художников давал, к сожалению, повод для таких нападок, так как ограничивался в своем творчестве лишь чрезмерно элементарными набросками. Я думаю, что художник действительно должен улавливать минутное впечатление от природы, но обязан, кроме того, навеки запечатлевать эту минуту на полотне с помощью тщательно продуманной фактуры. Короче говоря, без труда не может быть ничего основательного…

…Вообразите себе изумление зрителя, очутившегося перед картинами, которые написаны на открытом воздухе в определенное время суток. Широко раскрыв рот, он взирает на голубую траву, фиолетовую землю, красные деревья и воду, переливающуюся всеми цветами спектра. Тем не менее художник был вполне добросовестен; быть может, он, в отличие от принятого, несколько утрировал новые тона, подмеченные его глазом, но наблюдения его, в основе своей, совершенно верны: природе отнюдь не свойственна та упрощенная и чисто условная упорядоченность, которой награждают ее школьные традиции. Отсюда — хохот толпы перед картинами импрессионистов, несмотря на честность и наивную старательность молодых художников. В них видят шутников и шарлатанов, потешающихся над публикой и устраивающих шум вокруг своих произведений, хотя на самом-то деле они строгие и добросовестные наблюдатели. И еще одно, чего, кажется, никто не замечает: большинство этих борцов — бедняки, подыхающие от непосильного труда, нужды и усталости. Странные, однако, шутники эти мученики, страдающие за свои убеждения!

Итак, вот что принесли художники-импрессионисты: более точное исследование причин и следствий в области света, сказывающееся не только на цвете, но и на рисунке. Их недаром обвиняют в том, что они вдохновляются японскими гравюрами… Конечно, светоносные горизонты и прекрасные трепетные пятна японских акварелистов повергли в изумление нашу темную, как асфальт, традиционную школу живописи и заставили художников переучиваться. Простота выразительных средств и интенсивность эффектов, свойственные японцам, поразили молодых живописцев и вывели их на путь живописи, насыщенной воздухом и светом, на путь, которым идут сегодня все талантливые новички…

Но я должен ограничить себя, ибо не могу заниматься каждым талантливым импрессионистом в отдельности. Среди этих художников есть и такие, кто, как, например, г-н Дега, замкнулся в рамках узкой специальности. Дега прежде всего рисовальщик, педантичный и оригинальный одновременно; он создает весьма примечательные серии прачек, танцовщиц, женщин за туалетом, движения которых он воспроизводит с тонкой правдивостью. Гг. Писсарро, Сислей, Гийомен пошли по стопам г-на Клода Моне… и посвятили свои силы изображению различных уголков природы вокруг Парижа, работая на воздухе, на подлинно солнечном свете и не отступая перед самыми непредвиденными эффектами цвета. Г-н Поль Сезанн, наделенный темпераментом великого живописца и все еще занятый поисками фактуры, стоит ближе к Курбе и Делакруа. Г-жа Берта Моризо — ученица Эдуарда Мане наделена индивидуальным своеобразием. Мадемуазель Кассатт — по-моему, американка — дебютировала недавно примечательными и на редкость оригинальными вещами. Наконец, г-н Кайботт — весьма добросовестный художник: фактура его вещей несколько суховата, но он достаточно смел, чтобы пойти на большие усилия и вести свои поиски с подлинно мужественной решимостью…

Все несчастье в том, что ни один художник этой группы не воплотил с достаточной мощью и законченностью ту новую формулу, элементы которой ощущаются во всех их работах. Эта формула существует, но в бесконечно раздробленном виде. Ни в одном произведении ни один из этих художников не сумел применить ее как настоящий мастер… Им можно поставить в вину их личную беспомощность, но они не перестанут от этого быть подлинными тружениками нашего века… У них много недостатков, они часто бывают небрежны в фактуре, невзыскательны, алогичны, неумелы, не всегда полностью раскрываются, преувеличивают, но все это не имеет значения: они работают во имя современного натурализма, а этого достаточно, чтобы они возглавили новое направление в искусстве и сыграли значительную роль в истории французской школы живописи.

Захари Астрюк

САЛОН 1868 г. «L’Etendart», 27 июня 1868 г. [Большой стиль — Ренуар] и 5 августа [Пейзажи и марины — Моне]

«Лиза» г-на Ренуара завершает ту своеобразную троицу, которая вступила на престол, когда появилась весьма любопытная и ярко выразительная «Олимпия» Мане, оставившая по себе столь шумные воспоминания. Вслед за Мане пришел Моне со своей «Камиллой», красавицей в зеленом платье, натягивающей перчатки… А теперь появляется самая сдержанная из трех — «Лиза». Это милая парижская девушка, живая, насмешливая и смешливая, которая прогуливается по Булонскому лесу, несколько неумело разыгрывая из себя знатную даму, но стараясь держаться в тени… Ей нужны приятные развлечения: танцы, кабачок, модный ресторан, огромное дерево, под которым можно позавтракать.

На Лизе кокетливая соломенная шляпа и белое платье, перехваченное в талии черным поясом. Лицо ее полускрыто зонтиком. Она стоит на фоне деревьев, в луче солнца, словно поджидая друга. Эта фигура отлично найдена. Картина обаятельна во многих отношениях: эффекты верны, гамма утонченна, впечатление едино и отчетливо, свет распределен превосходно. Искусство, кажущееся простым, но в то же время очень редкое и очень интересное. Трудно с большей искренностью развить тему, вся прелесть которой заключена в свете. Оттенки белого на солнце совершенно восхитительны. Картина в целом ласкает глаз какой-то особой мягкостью выражения и тончайшими нюансами.

Встретим же единодушным одобрением удачную картину, созданную подлинным художником будущего, наблюдателем, не только умеющим подмечать живописное, но и делающим это со всей добросовестностью. Картина «Лиза» заслуживает особого места среди остальных полотен. Однако по какому-то странному недоразумению, объясняющемуся, на мой взгляд, просто невежеством, ее постигла горькая участь — она отнесена к числу неудачных работ. А мы скажем прямо: в Салоне, среди множества произведений, написанных в коммерческих целях, такая картина немедленно бросается в глаза своей художественностью, вкусом, исключительностью, которые заслуживают самого внимательного изучения. Она поразила всех художников. Неужели жюри останется равнодушным?..

… Моне особенно примечателен именно в этом жанре [марины]. В нем угадывается будущий мастер. Он любит воду, знает устройство корабля; еще мальчиком он играл на берегу. Он всей душой сросся с морем. Он оригинален и умеет находить особые нотки для каждой изображаемой им вещи. В этом году он несколько обескуражил своих благожелателей, показав нам картину, написанную наспех, довольно красивую и свежую по колориту, но лишенную глубокого содержания и нескомпонованную. Тем не менее я думаю, что это лишь случайность, которая быстро забудется после новых работ Моне — он ведь в состоянии великолепно выполнять свои картины. В этом ему окажет неоценимую помощь время, а здравый смысл и ум художника доделают остальное.

Арсен Уссей

ПИСЬМО КАРЛУ БЕРТРАНУ, «L’Artiste», 1 июня 1870 г., стр. 319

Двумя подлинными вождями этой школы, стремящейся не к искусству для искусства, а к натуре для натуры, являются гг. Моне (не путать с Мане) и Ренуар, которых ничем не прикрытая искренность кисти поднимает, как Курбе в «Похоронах в Орнани», до уровня настоящих мастеров. Я слышал, что жюри отвергло г-на Моне, хотя проявило достаточно здравого смысла, допустив в Салон г-на Ренуара. Этот гордый художнический темперамент, со всем блеском находящий себе выход в «Алжирской женщине», которую не отказался бы подписать сам Делакруа, заслуживает весьма пристального изучения.

Глейр, его учитель, должно быть, немало изумлен, видя, что воспитал такого чудо-ребенка, который пренебрегает всеми правилами грамматики и дерзает сам писать ее заново. Но Глейр слишком большой художник, чтобы не разглядеть подлинное искусство, независимо от того, в какой форме оно выражается.

Итак, запомним имена г-на Ренуара и г-на Моне. В моем собрании хранятся «Женщина в зеленом платье» Моне и одна из первых «Купальщиц» Ренуара — их я принесу в дар Люксембургскому музею, когда он наконец распахнет двери для живописи всех направлений.

А покамест эти картины вызывают восхищение, не скажу французов, почти поголовно смотрящих на вещи сквозь призму традиции, но испанцев и англичан, которые умеют видеть подлинную живопись там, где есть подлинная живопись, то есть правда, озаренная светом.

ПИСЬМО К МЭТРУ ШАРЛЮ ПИЙЕ от 24 марта 1875 г.

по поводу знаменитой распродажи. Частично опубликовано Ш. Пийе в «Bulletin de la curiosité», «Journal des Débats», 25 октября 1884 г.

От души поздравляю Вас с тем, что Вы проявили столько любезности и хорошего вкуса, позволив связать свое имя с состоявшейся сегодня распродажей. В искусстве всегда следует поощрять смельчаков, мужество которых опирается на искренность и которые идут вперед прямо, как солнечный луч. Да, новаторство оскорбляет глаз; но не будем забывать, что все великие мастера на первых порах пугали зрителя…

Арман Сильвестр

Предисловие к каталогу «ГАЛЕРЕЯ ДЮРАН-РЮЭЛЯ, АЛЬБОМ ЭСТАМПОВ», Париж, Дюран-Рюэль, 1873 г.

… Это заставляет нас вспомнить о группе художников, еще более современных в точном смысле слова, потому что все они молоды. Для того, чтобы поместить многочисленные репродукции их работ в этом издании, освященном столь славными именами, нужна была известная смелость. Однако, в конечном счете, эта смелость вполне оправданна, и человек, проявивший ее, заслуживает, чтобы потомство чтило в нем того, кто сумел издалека разглядеть и приветствовать великую надежду современного искусства. На первый взгляд трудно определить, что отличает картину г-на Моне от картины г-на Сислея, а манеру последнего — от манеры г-на Писсарро, но стоит присмотреться повнимательнее, как вы увидите, что г-н Моне — самый умелый и самый смелый из троих, г-н Сислей — самый гармоничный и самый нерешительный, а г-н Писсарро — самый правдивый и самый бесхитростный. Но не будем углубляться в эти нюансы. Ясно одно: живопись трех этих пейзажистов ничем не напоминает ни одного из тех мастеров, которыми мы занимались; она восходит лишь к одному источнику, притом весьма отдаленному, если уж не в смысле времени, то в смысле сходства, — к творчеству г-на Мане; она утверждает себя с такой убежденностью и мощью, что мы просто не вправе пройти мимо нее и обязаны определить, в чем же состоит, да позволено будет нам употребить это слово, открытие, сделанное вышеназванными художниками.

При взгляде на их картины нас прежде всего поражает, что они ласкают глаз, что они, прежде всего, гармоничны. Их следующей отличительной чертой является простота, посредством которой эта гармония достигнута. Довольно быстро можно обнаружить, что весь секрет тут в очень тонком и очень точном наблюдении взаимоотношений тонов. В самом деле, их гамма воссоздана на основе трудов великих колористов нашего века и представляет собой нечто вроде анализа, который, однако, как можно было бы предположить на первый взгляд, вовсе не превращает палитру в обыкновенный ударный инструмент. Умение чувствовать эти взаимоотношения тонов во всей их точности есть совершенно особый дар, которым и определяется талант живописца. Подобные исследования отнюдь не грозят опошлить искусство пейзажа; напротив, они сообщают ему новые достоинства, может быть, элементарные, но тем не менее встречающиеся весьма редко. Я думаю, что не будет большой беды, если из хора выгонят тех, кто фальшивит: это лишь расчистит место для настоящих певцов. Главная же заслуга трио, о котором я веду речь, состоит в том, что оно расширило диапазон голоса художника.

Наиболее ярко эта тенденция обнаруживается в выборе мотивов у г-на Моне. Он любит на подернутой легкой рябью воде противопоставлять разноцветные рефлексы заката пестрым лодкам, изменчивым тучам. В его полотнах отражаются металлические тона мелких плещущих волн, в них дрожит изображение берега и вырисовываются дома, словно в той детской игре, где предметы складываются из отдельных кусочков. Этот абсолютно правдивый эффект [заимствованный], видимо, из японских гравюр, так чарует новую школу, что она прибегает к нему по всякому поводу. Но дело, конечно, не в подобном ребячестве, а в том новом, что привнесли в искусство художники этой школы. Сельские интерьеры г-на Писсарро являют собой куда более сложный пример того, чего можно ожидать от таких мастеров. Исчерпают ли они свои возможности? Разумеется, нет, ибо никто не знает, кому последнему суждено водрузить на место камень, принесенный каждым из них на стройку великого здания. Эта неуверенность и порождает удивительную солидарность людей искусства. Главное — чтобы каждый делал свое дело. Именно к этому мы и стремились, набрасывая эти строки.

Час торжества этих новых пришельцев недалек, и прежде всего потому, что картины их написаны в удивительно смеющейся гамме. Свет заливает их полотна, и все в них — радость, ясность, весенний праздник, золотые вечера, яблони в цвету. Лишнее доказательство японского влияния! Их полотна, не перегруженные и скромные по размерам, как бы распахивают окна на стенах, где они повешены, а за ними видны веселые поля, река и бегущие по ней лодки, небо, усеянное легкими тучками, словом, вся большая цветущая очаровательная жизнь. Наш взгляд скользит по этим полотнам, и, вдохновляясь ими, мы уносимся мечтой к любимым пейзажам, о которых тем сильнее напоминает нам картина, чем разительней правдоподобие того, что на ней изображено. Искусство этих художников и приятно, и искренне. Rara avis, не правда ли?

ВЫСТАВКА НА УЛИЦЕ ЛЕПЕЛЕТЬЕ. «L’Opinion», 2 апреля 1876 г.

… Эта школа, интересная уже тем, что представители ее пылко отстаивают свои убеждения и настойчивы в своих попытках, заслуживает того, чтобы мы несколько задержались на присущих ей тенденциях. Она исходит из принципа упрощения, принципа подлинно нового и бесспорно имеющего право на существование. Добиваясь только правдивости, она оперирует элементарной гармоничностью тонов; она мало заботится о форме, стремясь исключительно к декоративности и живописности. Идеал ее, по нашему скромному разумению, ограничен, но работы ее безусловно займут место в истории современного искусства.

Остается определить — какое же именно место. Место искусства, которое уже исчерпало себя, или искусства, которое лишь начинается? На наш взгляд, великая заслуга этой школы состоит в том, что она с помощью исключительно умелых и отнюдь не бесхитростных приемов стремится омолодить искусство более непосредственными впечатлениями от природы. Нет ничего менее наивного, чем ее приемы, и нет ничего проще ее цели. За пределами давней условности пейзажа она открыла неисследованную сторону явлений, бесконечно тонко проанализировала ее и тем самым расширила диапазон живописных поисков.

Даже те, кто наиболее явственно высказывает свое презрение к новой школе, бессознательно пользуются ее трудами, которые легче осмеять, чем опровергнуть.

Она использовала пленэр в невиданных доныне масштабах: она ввела в моду исключительно светлую и очаровательную гамму тонов, открыла новые их взаимоотношения. На место художнического видения, искаженного злоупотреблением условностью, она поставила нечто вроде анализа впечатления очень светлого и очень суммарного. Я лично нахожу у художников этой школы нежность безупречного аккорда, завершающего целую лавину диссонансов. Это не оркестр, это диапазон. Мои слова — отнюдь не панегирик… Я считаю, что все это — лишь исходная точка… В тонкой и вибрирующей тональности их картин я вижу совершенно новую палитру, протянутую тому, кто сумеет не ограничиться ею, а пойти дальше.

Г-н Дега выделяется правдивостью своих этюдов из жизни театральных кулис… У г-на Писсарро много интересных полотен… У этого художника встречается очаровательная по тонкости голубизна, но он слишком старается вуалировать свою живопись… Г-н Сислей более разнообразен и многосторонен… Г-н Моне прислал на выставку вещь больших размеров в японском вкусе, в которой обнаруживаются все достоинства автора «Камиллы»… Но в некоторых из своих картин он впадает в условность, начинает напоминать Диаза и, в сущности, отдаляется от правды… Г-н Ренуар пишет человеческое тело в исключительно приятной розовой гамме. Мне бесконечно нравится его набросок обнаженной женщины, фигурирующий под № 198. Это работа подлинного колориста. Очень ласкает глаз состоящая из небольших полотен экспозиция мадемуазель Моризо.

Да не обвинит меня читатель в пристрастии к новому искусству, завоевывающему себе место. Я отлично знаю все его слабости, но… Повторяю еще раз: эти поиски непременно войдут составной частью в эволюцию современной живописи…

Филипп Бюрти

ХРОНИКА ДНЯ (без указания автора).

«La République Française», 16 апреля 1874 г.

Тридцать художников… основали товарищество на паях… Это гг. Захари Астрюк и др. … Устав товарищества предусматривает отказ от жюри, которое объявляется посягательством на свободу проявления индивидуальных дарований. Исходя из того же принципа он отменяет премии. Место экспозиции картин определяется жеребьевкой, причем картины предварительно сортируются по размерам. Авторы выставляются для того, чтобы показать себя публике… Кое-кому из этих художников так не хочется выглядеть шумными бунтарями, что они одновременно послали свои картины и сюда, и на Елисейские Поля…

Залы, обитые коричнево-красным сукном, создают чрезвычайно удачный фон для картин. Свет на них падает сбоку, как в жилых помещениях. Они развешаны очень далеко друг от друга, что выгодно выделяет каждую из них…

Группу, ставшую, таким образом, предметом дискуссии, объединяют не только отчетливо заметные личные интересы, но и общая художественная цель: в технике — передача всеобъемлющего света на открытом воздухе; в настроении — отчетливость первого впечатления. Подобная цель заслуживает того, чтобы мы подробно поговорили о ней с читателем…

ВЫСТАВКА АНОНИМНОГО ОБЩЕСТВА ХУДОЖНИКОВ

(без указания автора). «La République Française», 25 апреля 1874 г.

… Картины расположены чрезвычайно выгодно: освещены они примерно так же, как в обычной квартире, изолированы друг от друга, не слишком многочисленны и не страдают от соседства других, чересчур кричащих или чересчур бесцветных. К этому, прежде всего, и стремилась группа художников, чьи работы мы уже некогда видели в галерее Дюран-Рюэля. Достойная и мудрая цель, достигнутая честными средствами и могущая служить примером для других групп! Эти художники чувствуют, что их манера писать не нравится большинству их собратьев, которые под эгидой правительства определяют, кого допустить и кого не допускать в официальный Салон… Они считают, наконец, — и мы разделяем их мнение, — что современные официальные выставки, где экспонируется слишком много произведений и вешаются они слишком тесно, лишают зрителя всякого удовольствия и возможности судить о том, что он видит; что, уходя с этих выставок, он не в силах составить себе отчетливое представление о том или ином художнике, о той или иной картине, о той или иной попытке выйти из избитой и общепринятой колеи… Они умышленно избегают всякого сравнения с мастерами прошлого, которые создавали свои произведения так, как им подсказывали темперамент, воспитание и умонастроения эпохи… Признаем, что эта выставка интересует нас, прежде всего, светлостью колорита, непосредственностью в расположении форм, тонкостью впечатлений. Она покоряет всех — речь здесь лишь о тех, кто честен и горд, — и каждый признает это. Вторичное посещение ее лишь подтвердит сложившееся у вас мнение о степени отделанности, о светотени, о прелести пейзажей.

Не будем углубляться в вопрос, а просто констатируем: хотя в этих произведениях есть недостатки, хотя переданные в них впечатления иногда столь же неуловимы, как непосредственное впечатление от лесной свежести, от тепла, которым дышит солома, от томности осеннего вечера, запаха реки, румянца девичьих щек или ослепительного туалета, мы не можем не быть признательны молодым художникам за попытку уловить и зафиксировать эти впечатления. Последнее и связывает их творчество с творчеством старых мастеров.

… Не станет ли в свое время классиком и г-н Дега? Трудно найти другой такой карандаш, столь же уверенно передающий чувство современной элегантности… Того, кто прочтет эти строки, мы отсылаем непосредственно к таким небольшим картинам Дега, как «Танцевальный класс» или «За кулисами», к такому примечательному его рисунку бистром, как «Репетиция балета на сцене».

У г-на Ренуара большое будущее… Его «Молодая танцовщица» изумительно гармонична. «Парижанка» хуже, зато «Ложа», особенно при свете, создает полную иллюзию. Подкрашенное и бесстрастное лицо дамы, ее руки в белых перчатках — в одной она держит лорнет, а другая тонет в муслиновом платке, голова и торс мужчины, откинувшегося в кресле, представляют собой живописные фрагменты, достойные не только похвалы, но и внимательного изучения. Г-н З. Астрюк создает блестящие и забавные акварели… Мадемуазель Берта Моризо — талантливая художница: у нее также есть трогательно грациозные пастели и акварели. Г-н Моне выставил «Завтрак», когда-то грубо отвергнутый Салоном, о чем отнюдь не следует жалеть, потому что там нельзя было бы столь же свободно судить о достоинствах и недостатках этой большой и многозначительной картины.

Г-н Моне подводит нас к пейзажистам, и здесь мы предоставляем посетителя его собственным чувствам. Гг. Моне, Писсарро, Сислей, Латуш, каждый по-своему, но руководствуясь общей доктриной, стремятся по возможности более непредвзято передать общий характер пейзажа. Иногда иллюзия становится просто удивительной. Небо, земля и зелень сливаются в один восхитительно верный аккорд, но жертвы, приносимые ради этого, подчас слишком очевидны. Публике, например, вряд ли так уж понятно, почему, глядя на линию тополей, убегающих вдаль по берегу реки, так трудно задержать взгляд на отдельных ветвях. Правда, г-н Коро уже познакомил зрителя с таким приемом, но из-за предвзятой и немного высокомерной художнической концепции молодых мастеров зритель видит только наброски там, где налицо глубоко продуманная комбинация живописных масс, благодаря которой часто достигается впечатление величественности. «Заморозки» г-на Писсарро напоминают лучшие вещи Милле. Нам и здесь кажется, что художник умышленно устраняет тени, тогда как на самом деле он просто-напросто выбирал такие несолнечные, но светлые дни, когда простор кажется мягким, а тона сохраняют все свои цветовые качества. Требовать от художника здесь надо другого — большей отчетливости в моделировке ветвей и стволов.

Более умеренные, но не менее смелые произведения гг. Колена, Руара, Будена, Лепина, Оттена-сына или де Ниттиса, акварели г-на Лепика… скульптуры г-на Оттена-отца, великолепные эмали г-на Альфреда Мейера и офорты в рамах… г-на Бракмона…

Вот та молодая когорта, которая прорвется к успеху. Она — очко в ее пользу! — уже покорила тех, кто любит живопись ради самой живописи.

Предисловие к каталогу «РАСПРОДАЖА 24 МАРТА 1875 г. КАРТИНЫ И АКВАРЕЛИ КЛ. МОНЕ, Б. МОРИЗО, О. РЕНУАРА, А. СИСЛЕЯ»

[Автор вспоминает о выставке на бульваре Капуцинок.]

На ней с совершенно определенной целью было показано около сотни произведений, различных по индивидуальной манере выражения, но вдохновленных одними и теми же общими идеями. Эта цель была достигнута. Выставка привлекла любопытных такого рода, с мнением которых считаются… Независимые критики высказали свои пожелания, равно как похвалы…

Пейзажи и жанровые картины той группы, о которой мы ведем речь, — кое-кто называет этих художников импрессионистами, кое-кто — независимыми, — были бы в Салоне явно не на месте: они мешали бы другим, им мешали бы другие… Детали устранены с решительностью, пугающей робкие души. Все в целом передает эффекты света, контрасты тонов, силуэты и массы с надменной смелостью, отнюдь не стремящейся снискать одобрение тех, кто близорук. Словом, им противостоит не традиция великих мастеров, — она, к счастью, бесконечно разнообразна, — а привычка видеть потемневшими те произведения, которые первоначально были залиты светом.

Мы согласились познакомить публику с этими произведениями лишь потому, что цель, которую преследовали их авторы, живо интересует нас, а воспоминания о природе, которые они пробуждают, доставляют нам живейшее наслаждение… Мы бесконечно признательны этим художникам; они с помощью своей палитры воплотили то, что сумели выразить на новый лад современные им поэты: ослепительность летней лазури; золото листвы на тополях после первых заморозков; длинные колышущиеся тени деревьев на зимних лугах; Сену в Буживале и море на побережье, трепещущие от утреннего ветерка; детей, резвящихся на расцвеченной цветами траве… Все это как бы маленькие фрагменты зеркала жизни; подвижные и красочные, скромные и чарующие явления, отражающиеся в них, вполне достойны внимания и похвалы.

ВЫСТАВКА ИМПРЕССИОНИСТОВ (за подписью: Ф. Б.).

«La République Française», 25 апреля 1877 г.

Эта выставка, встреченная, в общем, насмешками и гневными выпадами, тем не менее не перестает привлекать публику… При первом знакомстве с ней зритель почти всегда испытывает крайнее изумление… Слово «импрессионист» плохо выражает концепцию этих художников в ее повседневном применении и неудачно характеризует их. Они, прежде всего, люди, способные воспринимать впечатления. Не входя в систематическое обсуждение вопроса, которое, несомненно, утомило бы читателя, скажем все же, что эти художники стремятся в целом уловить общий вид предметов и живых существ, передать их сущность вне зависимости от традиционных точек зрения; на практике они добиваются светлого колорита и считают ненужным прибегать к черному и непрозрачным тонам. Стоит ли смеяться над этим и восставать против этого? Конечно нет. Все это — лишь эксцентричное развитие того, чего добивался Коро, отказываясь от четких контуров форм и постоянно перебивая тени более или менее подчеркнутыми серыми тонами.

Эти произведения свидетельствуют о столь неколебимой концепции, что публика в массе своей еще очень нескоро примет их. Однако любители на них уже нашлись, причем эти любители — не первые встречные. Как картины, эти вещи раздражают… Но, будучи использованы как декоративные произведения, вывешенные на подходящем месте, они представляют собой бесспорный интерес с точки зрения света и правдивости эффекта. Они еще долго не взломают двери официальных выставок: они не войдут, а просочатся туда…

Подлинными пейзажистами среди импрессионистов являются гг. Клод Моне, Сезанн, Писсарро и Сислей. Их пейзажи не спутаешь — нужно только внимательно к ним присмотреться; но, с нашей точки зрения, им всем свойствен непростительный недостаток: дерево в них превращается в нечто вроде бестелесного призрака, а ствол его и ветви, которым, равно как телу и членам человека, присуща своя красота, обладают лишь одним неопределенным свойством — неподвижностью телеграфного столба и напоминают какие-то бесформенные палки…

Мадемуазель Берта Моризо, находящаяся как женщина и талантливая художница в особо выгодном положении, безусловно способна заставить публику и критику вновь и вновь возвращаться к ее произведениям. Она владеет пастелью с той же обаятельной непринужденностью, что Розальба Карьера в восемнадцатом веке. Она тонкая колористка, которая умеет подчинить все общей гармонии трудно сочетаемых оттенков белого и не впасть при этом в слащавость… Лица и одежда у нее исключительно живо написаны.

Г-н Дега также пишет для утонченных натур, но, разумеется, более выразительно и порывисто… Он выбрал специфические уголки парижской жизни: кафе на бульварах, кафе-концерты Елисейских Полей, кулисы и балетные репетиционные залы Оперы. Он входит в них как человек, умеющий чувствовать, мыслить и насмешливо наблюдать, как быстрый и опытный рисовальщик. У него легкий, тонкий и ярко самобытный талант. Завсегдатаи теперешних Салонов слишком пресыщены, чтобы оценить его тонкие этюды, которым соответствует в литературе короткая острая новелла.

Г-н Ренуар — подлинный импрессионист, но его было бы правильней назвать импрессионистом-романтиком. Наделенный сверхчувствительным темпераментом, он вечно боится чрезмерной определенности. Сделай он еще несколько мазков для того, чтобы подчеркнуть в «Бале на Монмартре» статичные элементы, — столы, скамьи, стулья и группы танцоров и собеседников сохранили бы подлинную динамичность, лучи света — свою трепетность, а картина в целом приобрела бы правдивость, которой ей сейчас не хватает. Портрету нашего друга Спюллера недостает определенности черт, но его лицо выразительно: глаза думают, тело живет. Портреты г-жи Альфонс Доде и г-жи Жорж Шарпантье хорошо передают сходство. Портрет мадемуазель Самари так удачно живописует физиономию бойкой субретки и так полно воспроизводит специфическую атмосферу сцены, что, глядя на него, вспоминаешь живые наброски Фрагонара — не в плане конкретных сравнений, но в аналогичности чисто французского темперамента, воплощенного в портретной живописи.

В залах этой выставки, устроенной без какого-либо содействия со стороны властей, нашлось достаточно такого, что достойно привлечь внимание… Салон, который вот-вот откроется, не отражает всех усилий, всех концепций. Конечно, различные течения в искусстве не поддаются какому-либо контролю, но наш долг отметить их все без исключения. К тому же, они таят в себе куда меньше опасности, чем никого не волнующая банальность.

Эмиль Блемон

«ИМПРЕССИОНИСТЫ». «Le Rappel», 9 апреля 1876 г.

Кто же такой художник-импрессионист? Удовлетворительное определение еще никем не дано, но, как нам кажется, художники, объединившиеся или объединяемые под этим именем, различными путями стремятся к одной и той же цели: с полной искренностью, без всяких уловок и ограничений выразить при помощи простых и свободных приемов впечатление, производимое на них реальной жизнью во всем ее многообразии.

Искусство не сводится для них к мелочному и придирчивому подражанию тому, что именовалось прежде «прекрасной природой». Они не стремятся ни более или менее рабски копировать живые существа и предметы, ни старательно воссоздавать общий вид явления путем воспроизведения мелких деталей с помощью мелких деталей. Они не копируют, они переводят, толкуют, стараются найти общий результат многообразных линий и красок, которые, глядя на предмет, мы одновременно воспринимаем глазом.

Они не анализируют, а синтезируют, и на это у них, несомненно, есть основания, ибо если анализ представляет собой по преимуществу метод науки, то подлинным методом искусства является синтез. Импрессионисты признают только один закон — необходимую взаимосвязь вещей; вслед за Дидро они считают, что чувство прекрасного есть восприятие этой взаимосвязи. А так как на земле не найдется, пожалуй, и двух человек, которые совершенно одинаково воспринимали бы взаимосвязь одних и тех же предметов, художники-импрессионисты не видят нужды подгонять свои личные и непосредственные впечатления под те или иные традиционные шаблоны.

Поэтому в принципе, в теории, мы полностью одобряем их.

На практике дело другое. Люди не всегда и не все делают так, как им хотелось бы и как надо бы это сделать. Человек не всегда достигает цели, даже если ясно видит ее.

Александр Поте

«ВЫСТАВКИ». «La Presse», 31 марта 1876 г.

Если память не изменяет нам, два года тому назад, в апреле 1874 г., несколько художников объединились для того, чтобы выставить свои произведения и вынести их непосредственно на суд публики. Они не просили у государства и властей ни поблажек, ни наград, ни покупки их картин и даже не добивались бесплатного помещения. Выставку, состоявшуюся в бывших мастерских Надара на бульваре Капуцинок, они устроили целиком на свои средства. Такая попытка заслуживала поощрения и поддержки со стороны всех, кто любит современное направление в искусстве и интересуется им, потому что предпринята она была без какой бы то ни было задней мысли, искренне и честно. Однако критика отнеслась к ней не слишком снисходительно: экспонентов не без иронии окрестили импрессионалистами и непримиримыми, хотя они стремились быть всего-навсего независимыми.

По правде говоря, они порывали с большинством академических традиций, затасканных приемов, освященных временем формул; тем не менее тот, кто умеет оживить полотно, чей рисунок индивидуален, а выполнение мужественно, тот, кто находит новые способы выражения, — подлинный художник. Заметим, кстати, что группа, о которой идет речь, состоит из живописцев, вот уже пятнадцать-двадцать лет работающих с пылом, упорством и самоотверженностью, и что их картины находят спрос у самых утонченных любителей.

Сегодня, в четверг, утром импрессионалисты, или, если хотите, независимые открыли свою вторую выставку. В галерее г-на Дюран-Рюэля на улице Лепелетье они сняли три больших зала, где в течение месяца знатоки смогут судить об их произведениях. В каталоге, который сейчас, когда мы пишем эти строки, еще не вышел из печати, перечисляется почти 250 номеров. Осмотр выставки, к сожалению, слишком беглый, позволяет нам лишь упомянуть о картинах, производящих на нас наиболее сильное впечатление; тем не менее мы первые приветствуем эту выставку в целом, так как она бесконечно интереснее предыдущей, что состоялась на бульваре Капуцинок. Благодаря удачной экспозиции работы каждого художника занимают отдельную стену, а это позволяет зрителю переходить от деталей к целому и судить с полным знанием дела.

Творчество г-на Клода Моне представлено серией пейзажей, написанных с натуры в Пти-Женвилье или окрестностях Аржантея и отличающихся, прежде всего, свободой выполнения, чувством реальности и прекрасным светом. Но г-н Моне попробовал доказать, что он способен не только на пейзажи, и написал потрясающую фигуру в натуральную величину. Это белокурая парижанка с задорным личиком, в неслыханно роскошном японском туалете. Платье из красного мельтона покрыто фантастическими изображениями, вышитыми шелком и золотом. Женщина, играя веером, грациозным движением поворачивается к зрителю. Ее фигура выделена нейтральным голубым фоном и ковром — циновкой. Любители, умеющие ценить силу колорита и энергию мазка, найдут чем порадовать глаз в этом несколько странном произведении…

… Г-н Дега показывает нам весьма примечательную сцену из американской жизни. Она изображает контору в Нью-Йорке, торгующую хлопком по образцам. Торговец, приказчики, клиенты, всего 15–20 персонажей, в различных позах, удачно размещены в интерьере и нарисованы с редким мастерством. На другом полотне г-н Дега показывает нам двух прачек: одна очень точным движением нажимает на утюг, другая зевает и потягивается.

По мощи и правдивости это равно Домье.

Г-н Ренуар выставил несколько портретов, очень разных по выполнению. Это, прежде всего, портрет художника Базиля, убитого на войне: он сидит за мольбертом и работает. Затем надо назвать такую тонкую и светлую работу, как портрет г-на Шоке, а также портрет г-на Моне, в котором больше силы и смелости. Великолепна по колориту у г-на Ренуара «Купальщица» — этюд обнаженного тела.

Среди пейзажей следует отметить работы г-на Сислея, занимающие середину отведенной ему стены, и произведения г-на Писсарро, отлично передающего структуру пересеченной местности…

ИСКУССТВО (за подписью А. П.). «Le Petit Parisien», 7 апреля 1877 г.

Все говорят, что эта группа из восемнадцати художников образовалась с одной целью — передавать эффект и эмоции, которые природа вызывает непосредственно в нашем мозгу или сердце. Достигнута ли эта цель? Не всегда, но к ней постоянно стремятся.

Так, например, г-н Клод Моне, отказываясь искать для себя мотивы в «Livre de Vérité», берется за все, что поражает его взгляд: луг, парк Монсо, уголок сада, вокзал Сен-Лазар, вид Сент-Адресса, интерьер квартиры — все одинаково интересует его. Попытки его отличаются порой немалой смелостью, как то доказывают белые индюшки, клюющие корм на зеленой траве, прибытие поезда из Нормандии, сад Тюильри; однако все эти картины свидетельствуют в то же время о наблюдательности и искренности художника. Наряду с этими опытами у автора есть и другие, более спокойные, более интимные полотна, например, «Болото в Монжероне», «Луг» и «Равнина в Женвилье», которые в полном смысле слова чаруют любителей. У г-на Моне уже немало сторонников, ценящих энергию его манеры, и число их безусловно возрастет, потому что художник продолжает непрерывно трудиться.

Г-н Дега словно бросает вызов филистерам, то есть классикам. «Женщины у кафе вечером» отличаются беспощадным реализмом. Да вы же видели эти накрашенные, поблекшие, пропитанные пороком создания, которые цинично обмениваются друг с другом новостями; вы знакомы с ними и в любой момент можете встретить их на бульварах. Сколько правдивости в этих орущих во все горло хористках! А эта танцовщица, которая так грациозно взлетает, бросая зрителям прощальную улыбку! А певица из кафе-концерта! Это сама жизнь, запечатленная по горячим следам, динамичная, точная, живая, несмотря на всю свою грубость. Непонятно только, зачем г-н Дега включил в число своих интереснейших экспонатов «Фигуру женщины на корточках», которая шокирует дам.

Г-н Поль Сезанн — художник подлинно непримиримый, порывистый, причудливый. Глядя на его «Купальщиков», «Голову мужчины», «Фигуру женщины», приходится признать, что впечатление, производимое натурой на автора, отнюдь не похоже на то, какое она производит на нас.

Пейзажи г-на Писсарро, равно как работы гг. Сислея, Тийо, Руара и Левера, свидетельствуют об успехах новой школы. Отметим, наконец, такие работы г-на Ренуара, как портрет г-на Спюллера, «Качели» и «Бал в Мулен де ла Галетт».

Выставка импрессионистов продлится целый месяц. И ее посетят очень многие, судя по тому интересу, который публика начала проявлять к ней еще накануне открытия.

Жорж Ривьер

«L’Impressionniste», 6 апреля 1877 г., № 1.

Г-ну редактору «Figaro»

Когда несколько лет тому назад группе художников, объединенных общими устремлениями, пришло в голову устроить выставку помимо официального Салона, газеты, как все мы помним, с бранью обрушились на этих революционеров, искавших в искусстве нечто такое, до чего еще никто не додумался. В то время все любители посмеяться были на стороне прессы: новая живопись была совершенно непохожа на то, что люди привыкли видеть каждый день, и публика легко верила всяким выдумкам, направленным против молодых художников, которые, как уверяли ее, занимаются глупостями.

Вторая выставка их была встречена тем же улюлюканьем со стороны прессы. Г-н Вольф, почитающий себя знатоком живописи, истощал свой плодовитый мозг, подбирая самые грубые выражения в адрес художников, мужественно боровшихся с неблагосклонной судьбой. Однако, видя, с каким упорством эти художники продолжают свои поиски, публика начала присматриваться к их творчеству, и импрессионисты вышли из второго испытания окрепшими и обретя поддержку у многих выдающихся людей.

В 1877 г. выставка уже проходит с огромным успехом: в среду весь город поспешил ответить на приглашение экспонирующихся художников посетить ее, и публика неоднократно выразила им свою симпатию. Тем с большей грустью я прочел в четверг утром смешные и злобные выпады в прессе против импрессионистов. За исключением «Rappel», «L’Homme libre» и еще нескольких изданий, газеты проявили полное единодушие в своих нападках.

В частности, критическая статья в «Figaro» недостойна талантливого человека, подписавшего ее своим именем.

Я обвиняю авторов этих рецензий не в том, что они не разбираются в живописи, а в том, что они не пожелали спросить мнения людей беспристрастных и сведущих, прежде чем писать статьи, которые внимательно читаются всеми. Я заявляю это в интересах самих критиков, ради чести французской прессы. Ведь она в самом деле являет миру прискорбное зрелище, выступая со злобными, неловкими и дурацкими нападками на талантливых людей, да еще в такой момент, когда их усилия начали наконец приносить плоды.

Вообще постоянное отставание прессы от жизни — факт весьма примечательный. Печать не ведет публику, а плетется за нею. Никогда ни одна газета не заявила первой, что тот или иной художник талантлив; нет, пресса, как докучливое эхо, лишь вечно повторяет за публикой: «Г-н такой-то очень талантлив».

На выставке на улице Лепелетье критики так ничего и не увидели — ни удивительного рисунка и юного очаровательного колорита г-на Ренуара, ни мощи г-на Моне, ни мастерства и величавости гг. Сезанна и Дега, ни гг. Писсарро, Сислея и Кайботта, ни женственного и неожиданного обаяния мадемуазель Моризо. Они только смеялись, как самодовольные невежды.

Я видел критиков, потешавшихся над «Индюшками» г-на Моне и «Балом» г-на Ренуара. Но если бы я попросил их объяснить причину такой веселости, они, разумеется, затруднились бы ответить. Были и такие, что смеялись над «Купальщиками» и «Портретом мужчины» г-на Сезанна. Пусть они потолкуют с несколькими художниками — им придется пожалеть о своей смешливости.

Мы вновь и вновь повторяем: пресса вела себя плохо, более того, она вела себя глупо, потому что публика была не на ее стороне. Впрочем, так она вела себя всегда. Она оскорбляла Делакруа, она оскорбляла г-на Мане; теперь, когда талант последнего поставил художника выше ее нападок, она набрасывается на импрессионистов. Но она опоздала: публика смеется над нею и восхищенно толпится перед картинами, которые вынесены талантливыми людьми на ее суд, более беспристрастный, а значит, и более справедливый, чем приговор немногочисленных чванливцев, вечно зубоскалящих над тем, чего они не понимают.

Гг. редакторам газет следовало бы тщательнее выбирать тех, кому они поручают вести отделы критики. Думается, что редакторы пренебрегают этим чрезвычайно важным вопросом, не понимая, что это ставит в смешное положение их самих. Для того чтобы критиковать картину, недостаточно умения написать два десятка строк о светском рауте или отчет о заседании Законодательного собрания — для этого нужно иметь художественное образование, приобрести которое потрудились, увы, лишь очень немногие, нужно питать к произведению искусства такое уважение, на которое способен лишь его творец и, следовательно, не способен критик.

Но все это — глас вопиющего в пустыне: чем больше человек творит, тем он скромнее, и я твердо знаю, что не обращу в свою веру ни одного из сотрудников «Figaro».

Ж. Р.

Выставка импрессионистов

Сколько очарования, сколько выдающихся произведений, больше того, шедевров в этих залах на улице Лепелетье! Еще нигде и никогда вниманию публики не предлагалась подобная выставка. С первого шага вы уже ослеплены и очарованы, и чем дальше вы идете, тем неотразимей становится очарование. В первом зале мы находим несколько очень красивых полотен г-на Ренуара и картины гг. Моне и Кайботта. Во втором — большую картину г-на Моне «Индюшки», картины г-на Ренуара, пейзажи гг. Моне, Писсарро, Сислея, Гийомена, Корде, Лами, которые сообщают царящей в зале атмосфере нечто невыразимо радостное и почти музыкальное.

Когда входишь в центральный зал, взгляд сразу же обращается к «Балу» г-на Ренуара и большому пейзажу г-на Писсарро; а когда вы поворачиваетесь, вас приводят в восторг величественные полотна г-на Сезанна, очаровательно тонкие и, главное, такие женственные картины мадемуазель Берты Моризо.

В большом зале, прилегающем к центральному, собраны вещи гг. Моне, Писсарро, Сислея и Кайботта.

А в глубине, в малой галерее, находятся изумительные картины г-на Дега и несколько восхитительных акварелей мадемуазель Берты Моризо.

Так в общих чертах выглядит эта выставка. Картины повешены с безупречным вкусом: любая часть экспозиции ласкает глаз, ни одна диссонирующая нота не вторгается в ансамбль, несмотря на всю несхожесть произведений, составляющих его.

Выставка на улице Лепелетье знакомит нас исключительно с живыми сценами, не печалящими ни глаз, ни душу; пейзажи светлы, радостны, грандиозны, нигде ни одной мрачной ноты, которая воспринималась бы как черное пятно.

Начнем с произведений г-на Ренуара; в частности, с «Бала» — самой значительной из его картин. В саду, залитом солнцем и лишь чуть-чуть затененном редкими худосочными акациями, чьи мелкие листья трепещут при малейшем дуновении ветра, веселые молодые люди и девушки, очаровательные в своей пятнадцатилетней свежести и гордые своими легкими платьицами, ткань которых стоила так мало, а шитье — ничего, сливаются в одну радостную толпу, и гул ее покрывает звуки оркестра. Лишь время от времени из этого гула вырывается мелодия танца, напоминая танцующим о ритме. Шум, смех, движение, солнце, атмосфера молодости — таков «Бал» г-на Ренуара. Это глубоко парижское произведение. Этих девочек мы ежедневно встречаем на улице, и в определенные часы дня весь город оглашен их щебетаньем. Улыбка, манжетки — и достаточно: они уже кажутся хорошенькими, и г-н Ренуар отлично это доказал. Посмотрите, сколько изящества в красивой девушке, опершейся рукой на скамейку! Она болтает, сопровождая слова тонкой улыбкой, а глаза ее пытливо заглядывают в лицо собеседнику. А каков этот юный философ, что откинулся на стуле и покуривает трубку! Каким он проникнут глубоким презрением к суетливым танцорам, которые в вихре польки забывают даже о солнце и зное!

Г-н Ренуар безусловно имеет право гордиться своим «Балом»: никогда он еще не создавал столь вдохновенного произведения. Это страница истории, бесценный и скрупулезно точный памятник парижской жизни. Никто до него не додумался запечатлеть факт нашей повседневной жизни на полотне таких размеров. Художник проявил смелость, которая будет вознаграждена заслуженным успехом. Мы считаем необходимым подчеркнуть, что картина имеет большое значение для будущего. Это историческая картина. Г-н Ренуар и его друзья поняли, что историческая живопись не есть более или менее забавная иллюстрация к сказкам прошлого; они открыли дорогу, по которой, несомненно, пойдут другие. Пусть те, кто хочет заниматься исторической живописью, не ворошат прах былых веков, а создают историю своей эпохи. Какое нам дело до опереточных королей в желтых или синих мантиях, со скипетром в руке и короной на голове! Какой нам прок от того, что мы в сотый раз увидим, как Людовик Святой вершит правосудие под дубом? Разве художники, которые разрабатывают эти вымученные сюжеты, оставят будущим векам подлинные исторические документы нашей эпохи?

Всякий честный художник стремится обессмертить свое творчество. На каком же основании будут претендовать на бессмертие подобные картины, в которых нет ничего нового ни в смысле колорита, ни с точки зрения выбора сюжета?

Разработка сюжета ради тонов, а не ради самого сюжета — вот отличительная черта импрессионистов, вот что выделяет их среди остальных художников. В самом деле, есть ведь итальянцы, бельгийцы и прочие, которые раскрашивают одетых на наш манер человечков и тем самым, как твердят нам, вносят свой вклад в создание истории нашей эпохи. Мы не станем это отрицать, напротив, мы даже добавим, что не меньший вклад в него вносят также фотографы и портные, публикуя иллюстрированные журналы мод. Но разве это дает им право считаться художниками? Г-н Ренуар отличается прежде всего стремлением к поиску, умением по-новому подойти к сюжету. Вместо того чтобы искать секрет творчества у мастеров прошлого, у Веласкеса или Франса Хальса, как делают это упрямые дети с набережной Малаке, он стал искать и нашел ноту современности; поэтому его «Бал», в колорите которого столько новизны и очарования, безусловно станет самой удачной картиной из всех, показанных на выставках этого года.

Если прав Буало, утверждая, что «поэму в сотни строк затмит сонет прекрасный», то, на мой взгляд, такая безупречная картина, как «Качели», вполне стоит «Бала».

Сколько в этом полотне безмятежности и ясности! Вот люди, которые поистине ничем не заняты. Это вам не бал, где царят движение и лихорадочное веселье, где танцоры хотят за несколько часов натешиться на целую неделю вперед. Нет, здесь жизнь невозмутимо и спокойно течет посреди большого парка, густая листва которого кажется букетом изумрудов. Чувствуется, что эти молодые люди чужды всякой страсти: они наслаждаются жизнью, великолепной погодой, утренним солнцем, пробивающимся сквозь ветви, и им нет никакого дела до остальных людей. «Они счастливы» — вот что приходит в голову каждому, кто видит эту очаровательную картину, доставившую мне на этой выставке самое большое удовольствие.

Г-н Ренуар выставил несколько портретов, в том числе очень примечательный «Портрет девочки». Как очаровательна эта девочка с длинными белокурыми локонами, ниспадающими на плечи, и большими, полными любопытства глазами! Очень красивы также портреты г-жи Ш. и г-жи Д. В них мы находим ту же изысканность тонов, которые сообщают картине жизнь, связывая фигуру с тем, что ее окружает. Портрет мадемуазель С. очень красив, я сказал бы даже, столь же красив, как сама модель, и все согласятся со мной, что от художника трудно требовать большего. Мир политики представлен очень похожим портретом г-на Сп., депутата от департамента Сены. Заключает эту серию портрет одного из участников выставки, г-на Сислея, отличающийся чрезвычайным сходством и представляющий собой большую художественную ценность.

Три этюда: «Женщина в корсете» и небольшие полотна — «Женская головка» и «Мужская голова» выглядят очаровательно и в полном смысле слова по-парижски. «Вид Сены в Шанрозе» — великолепный пейзаж, один из лучших, написанных доныне. Еще ни один художник не сумел так изумительно передать ощущение ветреного осеннего дня. Очень красива «Площадь Сен-Жорж». Она передает эффект утра и майского солнца, обжигающего каштаны в цвету, она дышит свежим запахом могучих деревьев, зеленая листва которых вырывается из-за садовых решеток. «Закат на Монмартре» с его золотым и алмазным воздухом ослепляет. Солнце еще освещает долину, а первый план, полускрытый живой изгородью, уже утопает в вечерней тени. Уходящее солнце светит как бы с удвоенной силой, сверкают черепичные крыши, поет листва на трепещущих ветвях, металлические отсветы скользят по белым стенам, и горизонт исчезает в ослепительном свете. Там и сям еле заметно, как умирающие грезы, выделяются темные пятна холмов, вершины которых тонут в золоте. Этот пейзаж отличается невиданной доныне мощью колорита.

Закончим наше перечисление большим панно, где великолепные красные георгины тонут в сплетении трав и лиан. Эта большая картина — блистательно декоративна.

Как мог убедиться читатель, экспозиция г-на Ренуара — весьма значительное явление как по количеству экспонируемых полотен, так и по художественным их достоинствам. Она гораздо полнее отражает творчество художника, чем выставки предыдущих лет.

Больше мы о ней ничего не скажем: пусть публика сама оценит показанные ей произведения, ибо к ее сердцу и обращается художник. Если зритель будет взволнован, значит, цель достигнута и художник — мы уверены в этом — вознагражден за свои труды, потому что от него нельзя требовать большего.

Г-н Моне, к произведениям которого мы переходим, кажется полной противоположностью г-ну Ренуару. Ту силу и динамичность, словом, ту жизнь, которую создатель «Бала» вкладывает в свои персонажи, г-н Моне вкладывает в предметы: он одушевляет их. В его картинах вода плещется, паровозы катятся, паруса лодок вздуваются под ветром; земля, дома — все в произведениях этого большого художника живет напряженной и самобытной жизнью, которую никто до него не сумел уловить, о которой никто даже не догадывался.

Г-ну Моне мало передать необъятность и грандиозность природы; он изображает ее также очаровательной и дружелюбной, такой, какой видит ее глаз молодого и счастливого человека. Ни одна печальная мысль не омрачает зрителя при взгляде на полотна этого могучего художника. Глядя на них, испытываешь только восхищение, а если и сожалеешь, то лишь о том, что не можешь вечно жить среди той буйной природы, которая пышно расцветает на полотнах Моне.

В этом году он показал нам несколько картин, изображающих паровозы на вокзале Сен-Лазар, — как отдельные машины, так и с прицепленными к ним вереницами вагонов. Несмотря на монотонный и скупой сюжет, эти полотна поражают своим разнообразием. В них, как, впрочем, и во всех работах г-на Моне, сказывается композиционное мастерство, умение расположить предметы на полотне, что являлось всегда одной из сильных сторон этого художника.

На одной из этих больших картин поезд только что прибыл, паровоз отцеплен и уходит. Как нетерпеливый норовистый конь, не столько утомленный, сколько взбудораженный долгим пробегом, локомотив встряхивает своей дымной гривой, взлетающей к стеклянной крыше вокзала. Вокруг чудовища, на путях, суетятся люди, как пигмеи у ног великана. На другой стороне сонно ждут своей очереди паровозы резерва. Зритель слышит выкрики железнодорожников, далекие пронзительные свистки машин, подающих тревожный сигнал, непрерывный лязг железа, прерывистое и грозное дыхание пара.

Мы видим мощное, неистовое движение на вокзале, земля под которым содрогается от каждого оборота колес. Перроны влажны от копоти, атмосфера насыщена острым запахом горящего угля.

Глядя на это великолепное полотно, испытываешь то же волнение, что перед лицом природы, даже, может быть, более сильное, потому что в картину вложено и волнение самого художника.

Рядом с этой картиной — другая, изображающая прибытие поезда в яркий солнечный день. Это радостное и живое полотно. Люди теснятся у выходов из вагонов, дым тянется назад и поднимается вверх, солнце золотит песок между шпал и, проникая сквозь стекла крыши, падает на машины. На одних картинах неудержимо стремительные поезда, окутанные легкими кольцами дыма, вкатываются под своды вокзала; на других — огромные, неподвижные, разбросанные по путям паровозы ожидают отправки; но во всех этих вещах налицо та всеоживляющая сила, которую умеет придавать им только г-н Моне. С дымом, гарью и машинами, бегущими по бесконечным путям, соседствуют смеющиеся пейзажи, спокойные и радостные, например, уголок пруда с георгинами, или сад вокруг загородного дома, или берега пруда, в глубоких темно-синих водах которого отражаются деревья. Весьма примечателен «Сад Тюильри», где Париж тонет в золотой пыли заката; эскиз к этой картине, естественно, несколько теряющийся рядом с ней, отличается совершенно особым обаянием.

Мы умышленно остановились прежде всего на творчестве двух художников равно талантливых, имена которых всегда — как в похвалах, так и в нападках — упоминались рядом, но манера которых совершенно различна, хотя исходная точка у них и одинакова.

Мы показали, что они в равной мере плодовиты и разнообразны, и добавлять что-либо к сказанному считаем излишним.

Г-н Дега.

Какие слова найти для этого глубоко парижского художника, в каждом произведении которого чувствуется не только умелый рисовальщик и опытный колорист, но и столь же талантливый литератор и философ?

Одним своим штрихом он говорит о себе больше и быстрее, чем о нем скажут другие, потому что произведения его неизменно искренни, утонченны и остроумны. Он не пытается убедить зрителей, будто он непосредствен, — этим качеством он не обладает: напротив, он повсюду блещет своим изумительным мастерством; благодаря своей изобретательности, такой покоряющей и такой неповторимой, он размещает свои персонажи настолько неожиданным и в то же время забавным образом, что всегда кажется естественным и непринужденным. Кстати, г-н Дега больше всего ненавидит всякое романтическое опьянение, всякую подмену жизни мечтой, одним словом, театральный плюмаж. Он — наблюдатель, он никогда не стремится к преувеличениям, и эффект неизменно достигается у него за счет самой натуры, а не утрировки ее. Именно это и делает его неповторимым историком той жизни, сцены которой он нам показывает.

Если вы посмотрели его пастели, изображающие «дам из кордебалета», вам уже нет нужды ехать в Оперу. Его этюды «Кафе-концертов» производят на вас более сильное впечатление, чем сами эти заведения, потому что художник обладает мастерством и талантом, которого лишены вы. Среди этих «Кафе-концертов» есть один подлинно замечательный — тот, где изображена женщина в красном платье. С каким мастерством написаны женщины в глубине, одетые в муслиновые платья и прикрывающиеся веерами, или внимательные зрители на первом плане! Как они подняли головы и вытянули шеи, упиваясь грубой песенкой, сдобренной вульгарными жестами! Вы чувствуете, какое охрипшее от алкоголя контральто у этой певицы? Это же идеал публики! Как тщательно будет потом разучивать в тиши будуара эти интонации и эти жесты какая-нибудь хорошенькая маркиза, которой хочется, чтобы подруги аплодировали, когда она споет им: «Но я ведь женщина, не кукла».

Жест певицы, наклонившейся к публике, совершенно неповторим: такое движение может быть подсказано только успехом. Эта женщина отнюдь не то, что актеры именуют «тихоней»; нет, она задирает зрителя, провоцирует его, зная, что он подчинится желаниям ее, как деспот подчиняется желаниям наложницы, умеющей играть на его пороках.

А вот женщины, стоящие вечером у дверей кафе. Та из них, что щелкает ногтем по зубам, словно приговаривая: «Я еще и не такое могу!», — настоящая поэма. Другая оперлась о стол своей большой рукой в перчатке. В глубине виден бульвар, где толпа уже начинает редеть. Это тоже чрезвычайно интересная страница истории. Маленькая танцовщица с букетом, хористки, балерины в голубых пачках — все это шедевры, на которые трудно вдоволь насмотреться.

Г-н Дега показал на выставке женский портрет, написанный им еще несколько лет тому назад. Он — настоящее чудо искусства рисунка и прекрасен, как лучшие работы Клуэ, самого великого из примитивов.

Хотя г-н Дега представлен весьма ограниченным числом работ, они достаточно убедительно доказывают, что художник не живет за счет прошлого, а, равно как его друзья, постоянно движется вперед в своем творчестве. Его непрерывные поиски, следы которых видны в каждом произведении, обеспечивают ему то видное положение, какое исключает для нас необходимость защищать его.

Ж. Ривьер

«L’Impressionniste», 14 апреля 1877 г., № 2.

Пресса

Некоторые газеты продолжают громко протестовать против выставки импрессионистов. Почему? В этом следует разобраться. Так, «Le Pays» опубликовала 8 апреля статью, в которой сваливает в кучу всех импрессионистов, искажая имена, приписывая произведения одного автора другому, черня по непонятным причинам всех и вся, смешивая людей, совершенно несхожих по характеру таланта, словом, всячески доказывая, что статью эту писали легкомысленно, не думая о справедливости и достоверности. Чтобы судить о людях, надо знать их дела, а хроникер «Le Pays» недостаточно осведомлен — это ясно. «Sportsman» поместил резкую статью, столь же необоснованную, как и рецензия в «Pays». Г-н Берталь, которому следовало бы все же проявить известную благожелательность, силится усмотреть в выставленных произведениях достоинства и недостатки, являющиеся обязательными для этих произведений с точки зрения самого г-на Берталя, и, не находя их, начинает бранить импрессионистов. «Gaulois» также напечатала злобную статью, которая доказывает лишь невежество автора в вопросах искусства. В «Petite République Française» появилась маленькая и в общем безобидная заметка: эта газета охотно сказала бы о выставке что-нибудь хорошее, если бы влиятельные критики уже не отозвались о ней плохо.

Наряду с газетами-хулительницами нашлись и такие, которые смело заявили о своих симпатиях к импрессионистам. Это, прежде всего, «L’Homme Libre» и «Rappel», затем «Petit Parisien» и «Courrier de France», где появилась очень меткая и в литературном отношении превосходная статья г-на Флора О’Скара.

Но эти проявления симпатии, как бы ценны и важны они ни были, не извиняют парижскую прессу в целом, которая в эти дни покрыла себя позором. Критики, покорно, как статисты, следующие примеру «Figaro» и встречающие грубым хохотом серьезнейшие и вполне достойные уважения картины, являют собой подлинно тошнотворное зрелище, которое должно было бы вызвать у них краску стыда. Скажем откровенно: как горько сознавать, что в конце девятнадцатого века все новое вызывает лишь непристойный смех и что люди, призванные просвещать и вести за собой публику, оказываются более слепыми, чем она!

Ж. Р.

Выставка импрессионистов

Г-н Сезанн — художник, которого вот уже пятнадцать лет пресса и публика атакуют и третируют наиболее ожесточенно. Нет такого оскорбительного эпитета, который не прилагался бы к его имени; оглушительный хохот — вот единственная награда, выпавшая до сих пор на долю его произведений.

Одна из газет обозвала «шоколадной размазней» портрет мужчины, выставленный им в этом году. Подобные насмешки и выпады объясняются предвзятостью, которую никто не дает себе труда даже скрывать. Смотреть картины г-на Сезанна идут для того, чтобы вдоволь посмеяться. А вот я сознаюсь, что не знаю живописца, который давал бы меньше оснований для веселья, чем г-н Сезанн. Но смех этот вымучен. Я тоже видел немало картин, притом даже плохих, я видел вещи нелепые до идиотизма, но никогда не мог смеяться над ними, потому что они не веселили, а печалили меня. Иногда я краснею за глупость моих ближних, но она никогда не забавляет меня. Я знаю многих людей, поступающих так же, как я, но все они честны и непредвзяты.

В своих произведениях г-н Сезанн — подлинный эллин классической поры: его полотнам присущи безмятежность и героическая ясность античных картин и терракоты, и те невежды, которые гогочут, глядя, например, на «Купальщиков», кажутся мне варварами, критикующими Парфенон.

Г-н Сезанн — настоящий художник и большой художник. Те, кто никогда не держал в руках ни кисти, ни карандаша, утверждают, что он не владеет рисунком, и упрекают его в «несовершенствах», которые, на самом деле, представляют собой утонченный прием невероятно искусного мастера.

Я знаю, что, несмотря на это, г-н Сезанн никогда не добьется успеха, который стяжают модные художники. Кто же станет колебаться, кого предпочесть — «Купальщиков» или эпинальских солдатиков? Естественно, что всем больше нравятся последние. Дама, держащая под руку рослого молодого блондина, никогда не воскликнет перед картинами Сезанна, закатывая глаза: «Какая прелесть!» Они приведут в отчаяние и критика — они ведь не дадут ему повода щегольнуть броским словцом, вроде «грациозность», «виртуозность», «раскованность» и т. д. Еще кто-нибудь сочтет, что сюжет выбран неудачно, поскольку художник не пожелал назвать свою картину «Мой уголок», «Наконец-то мы одни», «Сожаления» или «Свадьба», как именуются тысячи тех картин, фотографии и цветные гравюры с которых пользуются таким спросом на книжных развалах улицы Сен-Дени и бульваров в качестве средства, способствующего перевариванию бульона с саго.

Тем не менее живопись г-на Сезанна обладает невыразимым обаянием библейской и греческой древности: движения его персонажей просты и величавы, как в античной скульптуре, пейзажи величественны и внушительны, а в натюрмортах, прекрасных и безупречно точных в смысле взаимоотношения тонов, есть, при всей их правдивости, нечто торжественное. Любая картина этого художника волнует, потому что он сам испытывает сильнейшее волнение перед лицом природы и умеет выразить это волнение на полотне.

Во втором зале, над дверью, вывешена картина г-на Сезанна, изображающая сцену на берегу моря. Она отличается изумительной величавостью и невиданной безмятежностью; кажется, что эта сцена возникает в нашей памяти, когда мы перелистываем книгу своей жизни.

Какой-то чудак в черном сюртуке и остроконечной шляпе, опираясь на толстую палку, ковыляет под ярким солнцем. Это какой-то персонаж из сказок, любопытный Афергюс (!); ему известны все новости на десять лье в округе; местный костоправ и колдун, не то богач, не то бедняк — кто знает?

Он греет свое охладевшее тело на солнце, поглядывая на море воспаленными подмигивающими глазками. Женщина, стоящая впереди него, величавым жестом подзывает перевозчика, а в узком проливе покачивается на одном месте лодка под высоким белым парусом. Матрос вытаскивает сети на берег, а другой, в красной блузе, настоящий морской волк, руководит этой операцией. Все здесь — раздолье и великолепие, как воспоминание о чем-то прекрасном; пейзаж грандиозен — морской бриз покачивает деревья, голубая вода прозрачна, и облака озарены солнцем.

Произведения, равные прекраснейшим созданиям античности, — вот оружие, которым г-н Сезанн борется с предвзятостью одних и невежеством других, вот что принесет ему победу.

Один из моих друзей пишет мне: «Любопытная все-таки штука это общество, которое без смеха взирает на претенциозные потуги какого-нибудь ребячливого археолога, которое то заслуженно восхищается в Лувре искалеченными шедеврами музея Кампаны, то восторгается первыми опытами искусства, не вышедшего из состояния детства, платя на аукционах сумасшедшие деньги за неуклюжие создания третьестепенного гончара эпохи Возрождения, и в то же время осмеивает каждого живого художника, раньше чем узнать, не гений ли он. Посмотрите „Ночь“ Микеланджело, сравните ее пропорции с пропорциями живых людей или античных статуй, и этот шедевр покажется вам смешным, нечеловеческим, чудовищным. Будьте же последовательны — смейтесь и над ним.

Не знаю, — добавил мой друг, увидев „Купальщиков“, — какие достоинства можно было бы привнести в эту картину, чтобы сделать ее более волнующей и страстной, и я напрасно силюсь усмотреть в ней недостатки, которые ей приписывают. Создатель „Купальщиков“ — человек из породы гигантов. Его не сравнишь ни с кем, поэтому всего удобней начисто его отрицать; но искусство знает мастеров, подобных ему и стяжавших уважение, и если даже современность не воздаст ему должное, то будущее научится чтить его наравне с этими мастерами, как одного из полубогов искусства».

Рядом с г-ном Сезанном мы поставим человека, которого обвиняют в неумелости, но все же подбадривают, как мальчишку, — дескать, со временем он кое-чего добьется. Я говорю о г-не Писсарро.

Сам художник и его друзья немало позабавились, внимая тем благожелательным советам, которые по доброте сердечной давали ему кое-какие критики. Нет сомнения, что он воспользуется этими наставлениями, но да будет позволено мне усмотреть кое-что ценное в этих «юношеских» произведениях и воздержаться от советов и наставлений их автору.

Г-н Писсарро одним из первых начал борьбу. Он прошел немалый путь, прежде чем выработал свою нынешнюю манеру: талант его претерпел трансформацию, картины его стали светлыми, он дрался бок о бок с гг. Сезанном, Мане и Моне; их выбрасывали из Салона, их полотна вызывали у собратьев по искусству лишь насмешки и брань, а эти художники все-таки продолжали борьбу, приведшую к тому, что сегодня они добились успеха вопреки воплям газетных писак, нуждающихся в шуме для того, чтобы заглушать свою внутреннюю пустоту.

Где найдешь больше величия, правды, поэзии, чем в этих прекрасных пейзажах, столь безмятежных и столь полных той сельской религиозности, которая разливает такую грусть на зеленеющих просторах полей!

Кое-какие из этих пейзажей похожи на отдельные места «Отверженных»: в них есть та же эпическая широта, та же таинственность, та же простая в своей торжественности мощь.

Разве не напоминают по стилю прекрасную главу из «Отверженных» эти две женщины, идущие по тропинке между живых изгородей и лежащих за ними полей, над которыми простерлось облачное небо, поднимающееся из глубины долины, где, впитывая в себя лучи солнца, клубится легкий туман? Так почему же мы не восхищаемся в живописи тем, что так заслуженно высоко ценим в литературе? Это тайна, в которой трудно разобраться, предубеждение, которое будет разрушено только временем.

Даже в живописи капризы общественного мнения могут кого угодно поставить в тупик.

Полотна Милле, например, ценятся на вес золота. Г-н Писсарро в изучении сельской природы ушел дальше, чем Милле, хотя идет по той же дороге и связан с ним многочисленными нитями. Но если г-ну Писсарро удалось найти кое-какие новые нотки, почему бы нам не уважать его за это вместо того, чтобы обрушиваться на него с нападками?

Говоря о произведениях импрессионистов вообще и г-на Писсарро в особенности, мы уделяем слишком мало внимания разнообразию тонов. Замечала ли когда-нибудь публика, насколько несхожи меж собой отдельные листья любого дерева и насколько верна существующая меж ними взаимосвязь? А это следовало бы заметить, потому что эта несхожесть и эта взаимосвязь как раз и составляют основу могучей гармоничности произведений г-на Писсарро. Также и небо, легко нависающее над землей на заднем плане пейзажей, не вызывает часто того восхищения, которого оно заслуживает, — это происходит только потому, что, идя на выставку, мы не желаем отрешиться от своей предубежденности.

К счастью, г-н Писсарро стоит выше шумихи. Нам не о чем беспокоиться: чтобы низвергнуть такой талант, нужно кое-что посильнее, чем насмешки брызжущих слюной критиков.

В том же зале, рядом с г-ном Писсарро, выставлено большинство произведений г-на Сислея. В этом году он представлен богаче, чем в предыдущем, однако он не расточает свой чарующий талант — у него экспонировано самое большее десять полотен. Все они неизменно отличаются вкусом, тонкостью, спокойствием; его большой пейзаж, изображающий дорогу после дождя, высокие деревья, с которых каплет вода, мокрую мостовую и лужи, где отражается небо, полон самой очаровательной поэзии.

Несколько пейзажей, изображающих местность в чуть-чуть пасмурные или, наоборот, солнечные дни, да один очень гармоничный эффект снега — вот и все, что показывает г-н Сислей. Но он находится в привилегированном положении — он не возбуждает страстей. Г-ну Кайботту повезло в этом отношении гораздо меньше: нет такой глупости, которая не распространялась бы на его счет. Один критик, например, пишет, что в «Дождливой погоде» есть все, кроме дождя, — зритель якобы не видит, как он падает. Это уже верх наивности. Того же, по-моему, господина приводит в крайнее раздражение собачка, бегущая по «Мосту Европы».

Г-ну Кайботту, однако, присущи большие достоинства, и он отнюдь не «развратничает с красками», как выражаются в своем ослеплении критики. Да и можно ли назвать критиками тех, кто судит так предвзято? Почему никто не видит самой сильной стороны г-на Кайботта — благородного, простого, очень искреннего и реалистического рисунка? Почему никто не замечает также, как изысканно переданы у него свет и воздух? Не спорю, такая изысканность, может быть, слегка обесцвечивает колорит, но картина отнюдь не становится от этого менее правдивой.

«Мост Европы» отличается большими достоинствами и умелой композицией. Персонажи написаны очень остроумно и забавно. «Дождливая погода» представляет собой большое достижение, хотя публика и понимает это недостаточно ясно. Тот, кто критикует картину, просто не отдает себе отчета, как трудно написать полотно такого размера и сколько для этого нужно мастерства.

Г-н Кайботт выставил также весьма примечательный портрет, чрезвычайно точный по рисунку и приятный по колориту. Особенно хороши руки как по рисунку, так и по живописи. В этом портрете есть какое-то чарующее спокойствие. Отметим также небольшую картину, изображающую художника в помещении, и еще одну («Портреты в саду»), необыкновенно точную по тональности и причудливую, хотя и правдивую в смысле перспективы. Для человека, который, по выражению одного критика, занимается живописью лишь на досуге, это совсем неплохо. Но мы надеемся, что г-н Кайботт не остановится на достигнутом и пожертвует для будущей выставки еще некоторой долей своего досуга.

А теперь мы переходим к художнице, не нуждающейся в наших похвалах. Вот уже несколько лет мадемуазель Берта Моризо щедро знакомит нас со своим очаровательно женственным талантом; ее акварелям, пастелям и картинам маслом в полной мере свойственны непринужденность, легкость и непритязательность, вселяющие в нас искреннее восхищение. У мадемуазель Моризо необыкновенно восприимчивый глаз. Ее марина (пастель) очаровательна: большое голубое судно с тяжелым, выступающим из воды корпусом, — она исключительно точна по форме и тональности. А как хороша картина, которая изображает молодую женщину в розовом пеньюаре, лежащую на диване! Как восхитительны «Женщина за туалетом» и «Женщина перед зеркалом»! Над двумя последними вещами висит прелестный маленький, полный зелени и солнца, пейзаж с женщиной в голубом платье. Мадемуазель Берта Моризо умеет запечатлеть на полотне самые мимолетные нюансы и делает это с такой тонкостью, умом и мастерством, которые обеспечивают ей почетное место среди импрессионистов.

Нам остается поговорить о гг. Корде, Гийомене и Лами. Гг. Корде и Лами — это два молодых человека из числа моих друзей. У нас были и остаются общие пристрастия, общие взгляды, и я вижу не столько то, что сделано ими сегодня, сколько то, что они способны сделать. «Рыболов с удочкой» г-на Корде и «Площадь Эрве» г-на Лами безусловно отличаются многими достоинствами. «Рыболов с удочкой» удивительно прост по рисунку, у ребенка очаровательная поза, очень красивы руки. Для пейзажей г-на Лами характерен сильный, порой даже грубый колорит, а это недостаток, который, я уверен, превратится со временем в достоинство. Но я знаю, что через несколько лет художники приумножат свои положительные качества и что те немногие картины, которые удостоились сейчас заслуженной похвалы, — отнюдь не то, что авторы видят и хотят написать. Это бесспорно. Г-н Гийомен выставил несколько пейзажей, свидетельствующих о его способностях и в особенности о его благих намерениях.

Вот и вся выставка «импрессионистов» и, добавляю я, единственная выставка, где можно увидеть настоящие произведения искусства. Именно за это на нее и обрушивают потоки брани. Люди замирают от восторга перед огромными претенциозными и напыщенными поделками, которые, по мысли художника, долженствуют, например, украсить собой гробницу музыки. Люди приходят в экстаз и перед другими поделками, которыми декорирован Пантеон. Сколько статей написано о пресловутом «Полукруге» Поля Делароша, этой отвратительной стряпне, которую рекомендуют в качестве образца молодым людям из Школы изящных искусств! В Люксембургский музей принята некая «Франческа да Римини», бесспорно достойная фигурировать на вывеске ярмарочного балагана, но совершенно неуместная в стенах музея.

Перед злополучным Анри Реньо падают на колени только потому, что он сумел скопировать Фортуни. Ему даже воздвигли памятник за такое проявление гения. Вот уже целых полвека творятся самые отвратительные глупости, создаются самые незаслуженные репутации, разлетающиеся, как дым, лет десять спустя, — срок, в течение которого прославляли Делароша и предавали поруганию Делакруа.

Во Франции люди так боятся выглядеть смешными, что остерегаются всего оригинального и смеются над всем самобытным. Кроме того, во Франции, как и повсюду, много посредственностей, а именно посредственности и диктуют всем свою волю. Но не беда! Подобно своим предшественникам в 1830 г., «импрессионисты», опираясь на свой талант, будут сражаться до окончательной и уже близкой победы. «Другие художники, — сказал мне кто-то, — уже собираются выставиться у „импрессионистов“, потому что хотят там прочистить свои палитры». Это безусловно правильно. С каждым годом картины в Салоне становятся все светлее. Завтра в жюри войдет г-н Мане, и те, кто сегодня еще отрицает его талант, начнут его копировать. Что касается «импрессионистов», то они мало беспокоятся о Салоне, ибо понимают: как ни реформируй это учреждение, оно все равно сохранит свой меркантильный характер, который неизменно вреден для всякой художественной выставки.

Когда публика окончательно отвернется от прежней унылой и темной, как асфальт, живописи ради грациозного и привлекательного творчества «импрессионистов», критики, в свою очередь, начнут восторгаться последним, клянясь, что они всегда находили у этих художников большой талант. И самые осторожные из них напишут, чтобы передать заветы благоразумия своим детям: «Шекспир — великий драматург, а Веласкес — большой художник».

Ж. Ривьер

«L’Impressionniste», 21 апреля 1877 г., № 3.

К женщинам

Сударыня,

… Вы побывали, сударыня, на выставке импрессионистов, Вы видели там радостные, залитые солнцем картины, и поскольку Вы молоды и хороши собой, они пришлись Вам по вкусу; Вы видели там женские портреты, и хотя я слишком галантен, чтобы утверждать, что они льстят оригиналу, они все-таки безусловно красивы. Таково, по крайней мере, Ваше мнение, и Вы сами были бы не прочь стать обладательницей восхитительного портрета, сохраняющего все то обаяние, которое излучает Ваша прелестная особа. Но у Вас есть муж… Ваш муж, хотя он, может быть, республиканец, приходит в ярость при одной мысли о революционере, сеющем раздор в стане художников… Он восстает против рутины в политике и государственном управлении, но смотрит на живопись сквозь призму старой живописи…

Я видел нескольких хорошеньких женщин, которые смеялись над картинами, показанными на выставке импрессионистов. Это меня огорчило…

Ж. Р.

Объяснения

… Журналисты… вот уже две недели спрашивают себя, почему художники, выставившиеся на улице Лепелетье, назвали себя импрессионистами. Все очень просто. Эти художники написали на дверях своей выставки слово «импрессионисты» для того, чтобы их ни с кем не спутали, а также потому, что это слово весьма четко характеризует их в глазах публики. Кстати, импрессионистами прозвали художников зрители и пресса, и крестные родители поступают несколько нелогично, требуя от крестников ответа, почему те выбрали имя, которое они вовсе и не выбирали, а лишь почтительно приняли. Что означали в 1830 г. слова «классик» и «романтик»? Насколько я понимаю, смысл их был довольно расплывчат, и все же они помогали самым четким образом различать две совершенно различные школы.

Если бы художники, ставшие сегодня мишенью для нападок, заменили на дверях своей выставки слово «импрессионисты» на скромное название «Выставка группы художников», публика едва ли поняла бы, о чем идет речь, и была бы сбита с толку. «Группа художников» — под таким названием может скрываться любая коммерческая ассоциация, или живописцы, не допущенные в Салон, или люди, объединившиеся на кооперативных началах потому, что они боятся хранить свои произведения у себя дома. Слово же «импрессионисты» успокаивает публику: эти художники уже достаточно известны, чтобы никто не заблуждался насчет характера выставленных ими произведений.

Зритель заранее знает, что не увидит на их выставке ни Иосифа, проданного братьями, ни Давида, играющего на лире перед ковчегом, ни прелюбодейной жены у ног Христа, ни борьбы Иакова с ангелом, ни Локусты за изготовлением яда, ни римлян и т. д., словом, «монументальной живописи», как выражаются по ту сторону реки, рассуждая о росписях Оперы и картонах Пантеона.

Зритель знает, что не увидит также ни арабов, охраняющих гарем, ни туфель у входа в мечеть, ни испанцев, играющих на гитаре, словом, ни одной из тех картинок, распространяемых агентством Гупиль, которые, наряду с ромом и стеклянными изделиями, пользуются таким спросом у обитателей Нового Света. Да, он не найдет там товара, обычно представляемого на добропорядочной и консервативной выставке во вкусе высоконравственных людей.

Слово «импрессионист» заранее объясняет все это, а значит, от него, на мой взгляд, больше нечего и требовать.

Бывают упреки, которые, сами по себе не заслуживая внимания, повторяются так часто и настойчиво, что с ними поневоле приходится считаться.

Таковы, например, обвинения, на которые опираются противники импрессионистов. У одних импрессионистов спрашивают, почему они выбрали именно тот, а не иной сюжет; всем импрессионистам в целом вменяют в вину тональность, в которой они работают. Те, кто выдвигает такие обвинения, превышают данное им право судить. Нельзя требовать от художника отчета в выборе сюжета и палитры, равно как поэт не обязан объяснять, почему он выбрал определенный стихотворный размер, а романист — определенную тему для романа. Важно лишь, чтобы произведение было прекрасно, а какими средствами это достигнуто — не имеет значения. Каждый живописец, соответственно особенностям своего видения, пользуется своей индивидуальной палитрой и, в зависимости от склада ума, отдает предпочтение определенным сюжетам. Публика судит о его замысле лишь по результатам: она не должна заходить дальше под страхом поставить себя в смешное положение…

Тем, кто заявляет перед картинами гг. Моне, Ренуара или Писсарро: «Рембрандт и Рейсдаль так не писали», можно возразить только одно: если бы наши современники импрессионисты писали, как Рембрандт и Рейсдаль, они были бы жалкими и достойными презрения плагиаторами. Плагиат не ограничен определенной эпохой: украсть какой-нибудь тон у Веласкеса или украсть его у Делакруа все равно значит совершить низость…

И все-таки импрессионистов упрекают в том, что они индивидуальны, хотя именно в этом их главное достоинство. Возмущаться людьми, живущими независимо, и восхвалять паразитов — не значит ли это выворачивать логику наизнанку?..

Встречаются и такие, кто полагает, что художники-импрессионисты просто оригинальничают, чтобы удивить публику и позабавить галерку. Такое заблуждение еще более необъяснимо. Да разве станут художники столько лет подряд вести ожесточенную и невыносимо тяжелую борьбу только для того, чтобы поразить кучку ротозеев? Это было бы смешно, глупо, пожалуй, даже хуже, чем смешно и глупо! Когда я вспоминаю, что среди распространяющих подобные выдумки есть и художники, мне становится жалко этих бедных людей. Я утверждаю, что каждый подлинный художник всегда искренен; в своих произведениях он показывает, на что он способен, и, если они плохи, то это не его вина: он просто не может написать их лучше или иначе. Именно так дело обстоит с импрессионистами: их произведения — результат пережитых ими ощущений, и я не понимаю, как их коллеги-живописцы могут хотя бы на минуту ставить под сомнение искренность того, что показано на улице Лепелетье.

Ж. Ривьер

Предстоящий Салон «L’Impressionniste», 28 апреля 1877 Г., № 4.

1 мая, то есть на другой же день после закрытия выставки «импрессионистов», распахнет свои двери официальный Салон…

В Салоне критики не смеются. Напротив, они вооружаются карандашами и с глубокомысленным видом делают заметки по поводу самой отвратительной мазни… С тех пор как Теофиль Готье способствовал успеху нескольких художников, считается хорошим тоном покровительствовать какому-нибудь юному живописцу… «Moniteur des marchands de vin» и самый третьестепенный журнал мод сообщают всему миру, что в г-не X. таится большой художник. Как правило, этот г-н X. иностранец и, со времен Фортуни, обычно из испанцев… Бывают, однако, критики, занимающие высокое положение в литературном мире, а потому осторожные и скупые на похвалу… Серьезный критик идет в Салон, предварительно побывав в Лувре, и первым делом начинает искать Рафаэлей во Дворце промышленности.

Что до публики, уповающей на мудрость государственных мужей, которые учредили официальный Салон, то она идет во Дворец промышленности с такой же сосредоточенностью, как в церковь… Критики уже заготовили статьи, скроенные по многолетнему шаблону: с тех пор как Салон вошел в моду, они каждый год переписывают то, что писали в предыдущем. Самое большее, на что они соглашаются, — это освежить имена, заменив г-на Биара г-ном де Ниттисом, а г-на Делароша — г-ном Кабанелем. Но это и все.

В этом году мы несомненно встретим в Салоне массу лжеимпрессионистов и, прежде всего, лжеучеников г-на Мане. На этой чисто промышленной выставке всегда находятся люди, пытающиеся присвоить себе достоинства талантливых художников и обмануть своими подделками публику. Эти господа притязают на то, чтобы исправлять чужие таланты, потому что у них нет своего. Такие претензии показались бы несколько чрезмерными, если бы, к счастью для лжеимпрессионистов, те, к кому они обращаются, не были лишь наивными любителями…

К тому же жюри, ревниво относящееся ко всякому таланту, поощряет и распространяет слухи о том, что импрессионисты из Салона и подражатели г-на Мане — единственные одаренные люди среди живописцев, чье творчество вызывает шум. Но в этом году, после блистательного успеха выставки на улице Лепелетье, у публики будет материал для сравнения, и она сможет спросить у живописцев, притязающих на право совершенствовать большие таланты, что сделали они сами до того, как предаться этому почтенному занятию…

Ж. Ривьер

Эдмон Ренуар

ПЯТАЯ ВЫСТАВКА ГАЗЕТЫ «LA VIE MODERNE». «La Vie Moderne», № 11, 19 июня 1879 г.

Дорогой Вержера,

Когда Вы решили собрать некоторые произведения моего брата, я, естественно, хотел устраниться и предложил Вам взять руководство этим делом в свои руки. Вы же, напротив, попросили меня преодолеть мою вполне оправданную щепетильность и, честное слово, оказались правы.

Мой брат, как и я, — сотрудник «La Vie Moderne»; среди всех нас, его друзей, не найдется ни одного, кто, получив задание представить моего брата публике, мог бы избежать обвинения в предрасположении к нему. А раз так, то чем хуже других я, проживший рядом с ним пятнадцать лет не только как брат, но и как товарищ? Да и о чем, в конце-то концов, идет речь? Нам же не нужно писать критическую статью в полном смысле слова, а лишь сказать тем, кто посетит нас: «Вот кто он, чьи работы вы смотрите; вот с чего он начал; вот каким путем шел; вот чего достиг». Портрет из двадцати строк — вот и все, что нужно. Согласитесь, что я имею право взяться за это!

Вы хорошо знакомы с нами, и Вам известно, что на первых порах нам отнюдь не пришлось преодолевать такую помеху, как богатство: если настоящим честным тружеником человека делает бедность, мы должны признать, что находились в этом смысле в благоприятных условиях.

Итак, моему брату уже с пятнадцати лет пришлось учиться тому ремеслу, которым он жил впоследствии. У него была привычка рисовать углем на стенах; из этого сделали вывод, что у него есть склонность к живописи. Поэтому наши родители отдали его в учение к мастеру, расписывавшему фарфор. Брат попал туда, куда было нужно, что бывает не всегда. Юный подмастерье рьяно взялся за дело: когда кончался рабочий день, он, вооружившись папкой, размерами превосходящей его самого, шел на бесплатные уроки рисования. Так тянулось года два-три.

Брат быстро сделал успехи: через несколько месяцев ему уже давали расписывать вещи, которые обычно расписывают взрослые мастера. Дело не обошлось без насмешек: его в шутку стали звать г-ном Рубенсом, а он плакал, так как не любил, когда его дразнят. Однако среди рабочих нашелся один честный старик, страстно увлекавшийся на досуге живописью маслом. Вероятно, обрадованный тем, что у него будет ученик, он предложил мальчику разделить с ним запас холстов и красок, а через некоторое время уговорил моего брата самостоятельно написать картину.

Ученик взялся за работу, и в одно прекрасное воскресенье первый учитель автора «Лизы» и «Бала в Мулен де ла Галетт» явился к нам с визитом. Я помню все так, как если б его визит состоялся вчера. Я был еще ребенком, но уже понимал, что происходит нечто серьезное: мольберт с пресловутой картиной водрузили посредине самой большой комнаты в нашей скромной квартирке на улице Аржантей, все нервничали и волновались, меня принарядили и велели вести себя как следует. Словом, все было по-настоящему торжественно. Наконец, «мэтр» прибыл, и, уверяю вас, в семействе Ренуаров еще никого не встречали более радушно. Мне подали знак, я придвинул к мольберту стул, «мэтр» сел и стал рассматривать картину. Помню, как сейчас, что она изображала «Еву», из-за спины которой, разинув пасть и словно гипнотизируя свою жертву, выглядывал змий, обвившийся вокруг ветвей дуба.

Осмотр длился минут пятнадцать, после чего, без всяких предисловий, бедный добрый старик обратился к моим родителям и сказал им просто: «Ваш сын должен учиться на настоящего художника; в нашем же ремесле он добьется, самое большее, того, что будет зарабатывать 12–15 франков в день. Я предсказываю ему блестящую карьеру живописца, а вы подумайте, что вы можете для него сделать».

Обед, состоявшийся вечером на улице Аржантей, прошел грустно: радость успеха отступила на задний план перед грозной перспективой расставания с ремеслом, владея которым брат наверняка не умер бы с голоду, тогда как искусство, быть может, сулило ему нищету. Тем не менее родители смирились, и в Школе изящных искусств стало одним воспитанником больше. Огюст поступил в мастерскую Глейра, учился, как все, анатомии, ходил на занятия по перспективе, на этюды и т. д.

Но как же ученик Глейра стал тем, кем он является теперь? А вот как. В те времена, пожалуй, еще чаще, чем ныне, живописцы-ученики толпами отправлялись в лес Фонтенбло. Правда, у них там не было мастерских, как сегодня, — такой роскоши они тогда не знали; все они, как большие, так и малые, находили себе приют на постоялых дворах Шайи, Барбизона и Марлотт, а на этюды отправлялись с мешком за спиной. Там-то мой брат и встретил Курбе, идола молодых художников, а также Диаза, которым они восхищались еще больше. Именно Диаз дал ему самый полезный урок, какой он получил за всю свою жизнь. Диаз сказал ему: «Уважающий себя художник не берется за кисть, если модель не находится перед его глазами».

Новичок навсегда запомнил этот завет. Он сказал себе, что модели из плоти и крови стоят слишком дорого и что он может добыть себе другие, гораздо более дешевые, благо лес в двух шагах, и изучать его никто не мешает. Брат провел там все лето, затем зиму, а потом еще много лет. Живя на пленэре, он стал художником пленэра. Четыре холодные стены мастерской не давили его, их монотонно серый или коричневый цвет не омрачал его зрение; поэтому окружающая среда и оказала на него огромное влияние: он был свободен от воспоминаний, слишком часто порабощающих художника, и мог полностью отдаваться как сюжету, так, в особенности, среде, окружающей этот сюжет.

Такова отличительная особенность его творчества, которая чувствуется в любой его работе, начиная с «Лизы», написанной в чаще леса, и кончая «Портретом г-жи Шарпантье с детьми», написанном у нее в квартире, где все, даже стулья, остались на своих обычных местах, и не было принято никаких мер для того, чтобы выделить ту или иную часть картины.

А как брат писал «Бал в Мулен де ла Галетт»? Он поселился там на полгода, перезнакомился со всем тамошним мирком и его особой жизнью, которой не передали бы никакие натурщики, и, вжившись в атмосферу этого популярного кабачка, с ошеломляющим подъемом изобразил царящую там бесшабашную суматоху.

Что он делает, когда берется за портрет? Просит модель держаться, как обычно, сидеть в своей всегдашней позе, быть в своем повседневном платье, чтобы ничто в картине не напоминало о натянутости и предварительной подготовке.

Поэтому его творчеству, помимо чисто художественной ценности, присуще все обаяние sui generis правдивой картины современной жизни. Он пишет то, что мы видим каждый день; он запечатлел нашу жизнь на полотнах, которые безусловно останутся самыми живыми и гармоничными документами эпохи.

В «Акробатках», например, не чувствуется никакой композиционной нарочитости. Кажется, что с помощью какой-то невероятно утонченной и мгновенной техники художник на лету схватил движение обеих девочек. Именно так они шли по цирковой арене, улыбаясь публике и посылая ей воздушные поцелуи. Не стану употреблять высокие слова, вроде «реализма» или «импрессионизма», а просто скажу, что на картине — подлинная жизнь со всей ее поэзией и прелестью. Это отсутствие какой бы то ни было «условности» — я всячески это подчеркиваю — доставляет мне бесконечно много радости; оно дает мне ощущение природы во всей непредвиденности и напряженной гармонии; сама природа обращается ко мне с картины, не вынуждая меня считаться с «талантом» художника, тем самым «талантом», который преследует вас, становится между вами и полотном и сводит на нет все впечатление от последнего.

Если проследить в целом творческий путь моего брата, можно заметить, что у него нет так называемой «сделанности». Каждое его произведение написано по-иному, и тем не менее оно «держится»: он с первого дня угадал свою дорогу и шел по ней, руководствуясь одним стремлением — добиться не совершенства выполнения, а наиболее полного восприятия гармонии природы.

Вы видели почти исключительно его пастели. Но разве они не производят того же впечатления, что его работы маслом? Достаточно вспомнить портрет маленького сына Альфонса Доде — «Ребенка в голубой шапочке», «Портрет де Банвиля». Вы слишком увлечены глубоким чувством натуры, которым дышат эти вещи, чтобы думать о том, какова их фактура.

Я обещал Вам набросать портрет брата в двадцати строках. Извольте. Вид у него задумчивый, мечтательный, грустный; взгляд рассеянный — таким Вы не раз видели его, когда он торопливо пересекал бульвар. Забывчивый, разбросанный, он по десять раз возвращается к одному и тому же, так и не берясь за дело; на улице он всегда спешит, дома всегда неподвижен, целыми часами не шевелится и молчит. О чем он думает? О картине, которую пишет или собирается писать? Он избегает разговоров о живописи. Но если Вам хочется видеть, как проясняется его лицо, или услышать, как он — о, чудо! — напевает веселую песенку, попробуйте застать его не за столом, не в местах, где люди развлекаются, а там, где он работает.

А теперь, дорогой Бержера, если какой-нибудь ворчун сочтет мою оценку слишком хвалебной, я отвечу ему, что совесть моя чиста: я убежден, что был правдив в каждом слове.

Читатель не ошибется, если предположит, что я не могу говорить о своем великом брате без чуть-чуть почтительного волнения.

Но разве можно упрекать меня за это?

Искренне Ваш Эдм. Ренуар

Т. Табуре

КЛОД МОНЕ. «La Vie Moderne», 12 июня 1880 г.

[Интервью, взятое у Моне в Ветее и иллюстрированное портретом художника работы Мане.]

[Моне.] — Моя мастерская? Да у меня никогда не было мастерской, и я не понимаю, как можно запираться в комнате. Это годится для рисования; для живописи — нет.

… Некоторое время вышеназванное жюри отвергало меня и моих друзей. Что было делать? Только писать — мало: надо что-то продавать, надо жить. Торговцы не брали наших работ. А выставиться было все-таки нужно. Но где?.. Надар, великий Надар, благостный, как хлеб насущный, одолжил нам помещение…

Я перебиваю:

— Теперь вы держитесь особняком: я не вижу вашего имени на афишах импрессионистов.

— Вы ошибаетесь. Я был и хочу оставаться импрессионистом. Я сам изобрел это слово или, по крайней мере, выставил картину, которая дала повод какому-то репортеру из «Figaro» пустить в ход эту кличку. Как видите, она имела успех. Повторяю, я — импрессионист, но очень редко общаюсь со своими коллегами, как мужчинами, так и женщинами. Маленький храм стал банальной школой, чьи двери открыты для любого пачкуна; на любой выставке, устроители которой имели наглость назваться импрессионистами, публика, залившись хохотом перед какой-нибудь нелепой картиной, продолжает лопаться со смеху до тех пор, пока не выйдет на улицу. Вот так-то!

Иллюстрации

Эдуар Мане. Завтрак на траве. 1863

Эдуар Мане. Музыка в саду Тюильри. 1862

Эдуар Мане. Испанские танцоры. 1862

Эдуар Мане. В лодке. 1874

Эдуар Мане. Бар в Фоли-Бержер. 1882

Эдуар Мане. На пляже. 1873 г.

Клод Моне. Впечатление. Восход солнца. 1872

Клод Моне. Поле маков. 1873

Клод Моне. Аржантёй. Ок. 1872–1875

Клод Моне. Завтрак на траве. 1865

Клод Моне. Этюд фигуры на открытом воздухе: женщина с зонтиком, повернувшаяся вправо. 1886

Клод Моне. Терраса в Сент-Адрессе. 1867

Клод Моне. Лодка-мастерская на Сене. 1875

Клод Моне. Регата в Аржантёе. 1872

Клод Моне. Двуколка; заснеженная дорога в Онфлере, с фермой Сен-Симеон. 1867

Клод Моне. Водяные лилии. 1916

Клод Моне. Пруд с лилиями. Ок. 1916

Огюст Ренуар. Зонтики. 1879

Огюст Ренуар. Портрет Сислея с женой. 1868

Огюст Ренуар. Танец в городе. 1883 г.

Огюст Ренуар. Танец в деревне. 1883

Огюст Ренуар. Ложа. 1874

Огюст Ренуар. Девушки у рояля. 1892

Огюст Ренуар. Бал в Мулен де ла Галетт. 1876

Огюст Ренуар. Лягушатник. 1868

Огюст Ренуар. За игрой. 1905

Огюст Ренуар. Мадам Моне с сыном. 1874

Огюст Ренуар. Мадам Шарпантье с детьми. 1878

Огюст Ренуар. Завтрак гребцов. 1881

Огюст Ренуар. Портрет мадемуазель Жюли Моне с кошкой. 1887

Камиль Писсарро. Бульвар Монмартр в Париже. 1897

Камиль Писсарро. Площадь французского театра в Париже. 1898

Камиль Писсарро. Дорога в Лувесьенне. 1872

Камиль Писсарро. Берега Уазы в Понтуазе. 1877

Альфред Сислей. Наводнение в Пор-Марли. 1876

Альфред Сислей. Аллея тополей около Море-сюр-Луан. 1872

Альфред Сислей. Снег в Лувесьенне. 1878

Эдгар Дега. Женщина с хризантемами. 1865

Эдгар Дега. Жокеи перед трибуной. 1869–1872

Эдгар Дега. Абсент. 1876

Эдгар Дега. Мисс Лала в цирке Фернандо. 1879

Эдгар Дега. Танцовщица с букетом. 1878

Эдгар Дега. Танцовщицы за кулисами. 1878–1880

Эдгар Дега. После ванны. 1886

Эдгар Дега. Портрет молодой женщины. 1867

Берта Моризо. Колыбель. 1873

Берта Моризо. Ловля бабочек. 1874

Берта Моризо. Автопортрет. 1885

Берта Моризо. Гавань в Лорьене. 1869

Примечания

1

От издателя: Письма воспроизводятся со скрупулезной точностью. Исправлены лишь явные ошибки. Если на оригинале письма не указаны дата и место, они установлены путем сопоставления с другими письмами и документами и приводятся в квадратных скобках. За исключением особо оговоренных случаев, все письма печатались с рукописных оригиналов, хранящихся в архивах фирмы Дюран-Рюэль. [Л. Вентури]

Content

Лионелло Вентури
Дневники импрессионистов

Художники-импрессионисты и Дюран-Рюэль

Поль Дюран-Рюэль и возникновение его фирмы

От всемирной выставки 1855 г. до войны 1870 г.

Вера в успех импрессионистов в 1873 г.

Моне, Писсарро, Сислей и Ренуар до 1873 г.

Изменение вкусов между 1873 и 1880 гг.

Общество импрессионистов

Первые любители импрессионизма

Героический период импрессионизма

Критика импрессионизма с 1866 по 1880 г.

Распад группы импрессионистов (1881–1883 гг.)

Мучительные сомнения в области теории и практики. Конец импрессионизма (1884–1885 гг.)

Неоимпрессионизм. Успех импрессионистов в Нью-Йорке (1886 г.)

Признание искусства Моне. Отход от Дюран-Рюэля (1887–1889)

Признание публикой Ренуара и Писсарро и новые тенденции в их творчестве. «Серии» Моне. Новая критика импрессионизма (1890–1892)

Последние годы жизни Поля Дюран-Рюэля (1892–1922)

Идеал Сислея и последние годы его жизни (1892–1899)

Последние годы жизни Писсарро (1892–1903)

Последние годы жизни Ренуара (1892–1919)

Последние годы жизни Моне (1892–1926)

Часть I. Письма художников

Письма Огюста Ренуара

Письма Клода Моне

Письма Камилла Писсарро

Письма Альфреда Сислея

Письма разных художников

Письма Жюля Дюпре (1811–1889)

Письма Эжена Будена (1824–1898)

Письма Пюви де Шаванна (1824–1898)

Письмо Джона-Льюиса Брауна (1829–1890)

Письма Эдгара Дега (1834–1917)

Письма Виктора Юге (1835–1902)

Письма Огюста Родена (1840–1917)

Письма Мери Кассатт (1845–1926)

Письма Жана-Франсуа Раффаэлли (1850–1924)

Часть II. Воспоминания Дюран-Рюэля

Возникновение фирмы Дюран-Рюэль и ее история до 1855 г.

1869–1871

1872–1873

1874–1879

1880–1887

Часть III. Документы

Письма к Октаву Маусу

Письма Моне

Письма Ренуара

Письма Писсарро

Письма Сислея

Письма Дега

Письмо П. Сезанна

Письма Дюран-Рюэля

Восемь выставок импрессионистов 1874–1886 гг

Критика импрессионизма с 1863 по 1880 г

Эмиль Золя

Захари Астрюк

Арсен Уссей

Арман Сильвестр

Филипп Бюрти

Эмиль Блемон

Александр Поте

Жорж Ривьер

Эдмон Ренуар

Т. Табуре

Иллюстрации

Примечания