Орхан Памук

Чумные ночи

Orhan Pamuk

VEBA GECELERI

Copyright © 2021, Orhan Pamuk

All rights reserved

Серия «Большой роман»

Перевод с турецкого Михаила Шарова

Оформление обложки Вадима Пожидаева

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© М. С. Шаров, перевод, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство ИНОСТРАНКА®

* * *

При приближении опасности всегда два голоса одинаково сильно говорят в душе человека: один весьма разумно говорит о том, чтобы человек обдумал самое свойство опасности и средства для избавления от нее; другой еще разумнее говорит, что слишком тяжело и мучительно думать об опасности, тогда как предвидеть все и спастись от общего хода дела не во власти человека, и потому лучше отвернуться от тяжелого, до тех пор пока оно не наступило, и думать о приятном.

Лев Толстой. Война и мир

Ни один писатель последующей эпохи не ставил себе задачей изучить и сравнить эти мемуары, чтобы составить из них непрерывную цепь событий, последовательную историю этой чумы.

Алессандро Мандзони. Обрученные[1]

Хочу выразить благодарность моему другу-историку Эдхему Эльдему, чьи советы и поправки немало помогли мне на последнем этапе работы над книгой.

О. Памук

Предисловие

Эта книга – исторический роман, но одновременно и написанное в форме романа историческое исследование. Повествуя о самых тревожных и насыщенных событиями шести месяцах, которые когда-либо случалось переживать жителям острова Мингер, этой жемчужины Восточного Средиземноморья, я присовокупила к рассказу и некоторые сведения об истории моей родины, которую я так люблю.

Я занималась исследованием эпидемии чумы 1901 года и в какой-то момент почувствовала, что, для того чтобы понять мотивы поступков некоторых людей в тот короткий, но полный драматических событий период, сухой исторической науки недостаточно – необходимо воспользоваться средствами художественной литературы. Так я и сделала – попыталась соединить историю с литературой.

Но пусть читатель не думает, будто к работе меня подвигли мысли о высокой литературе. Началось все с того, что в руки мои попали письма – письма, настолько замечательные, что мной овладело желание написать о них. Мне поручили подготовить к печати и прокомментировать 113 писем Пакизе-султан, третьей дочери Мурада V[2], отправленных ею в 1901–1913 годах старшей сестре Хатидже-султан. Роман, к чтению которого вы приступаете, изначально замышлялся как предисловие научного редактора.

Предисловие разрасталось, наполнялось подробностями, почерпнутыми мною за время моих штудий, и в конце концов превратилось в книгу, которую вы держите в руках. Должна признаться, что прежде всего я была очарована личностью милой и необычайно чувствительной Пакизе-султан, ее стилем и умом. Она обладала столь редким – как среди историков, так и среди романистов – талантом рассказчика, интересом к подробностям и желанием поделиться с читателем тем, что знает и чувствует. Я провела немало лет, изучая в английских и французских архивах донесения консулов, работавших в портовых городах Османской империи, написала на этом материале докторскую диссертацию и несколько монографий. Ни один из этих людей не передал схожие события, дни чумы или холеры, с такой глубиной и блеском, как это сделала Пакизе-султан; ни в одном из их донесений не чувствуется столь явственно атмосфера османского порта, заставляя читателя узреть воочию краски восточного базара, услышать крики чаек и скрип тележных колес. Должно быть, именно полный жизни рассказ дочери султана, удивительно восприимчивой к людям, явлениям и событиям, навел меня на мысль превратить предисловие в роман.

Читая ее письма, я задавалась вопросом: не потому ли Пакизе-султан описала события ярче и подробнее всех историков и иностранных консулов, что была женщиной? Не будем забывать, что в дни чумы она почти не выходила из своей комнаты в гостевых покоях резиденции губернатора и о происходящем в городе знала из рассказов мужа-доктора. Пакизе-султан не только воссоздала в письмах мир мужчин, политиков, чиновников и врачей, но и смогла представить себя на их месте. Вот и я, работая над своим романом-хроникой, старалась воскресить для читателя этот мир. Разумеется, быть такой же открытой, яркой и жадной до жизни, как Пакизе-султан, очень непросто.

Замечательные ее послания, которые, будучи опубликованы, составят том не менее чем в шестьсот страниц, увлекли меня, конечно, и потому еще, что сама я провела детство на острове Мингер. Девочкой я встречала имя Пакизе-султан в школьных учебниках, газетных статьях и горячо любимых еженедельных журналах для детей («Наш остров» и «Увлекательная история»), где печатались героические сказки и комиксы, и чувствовала к ней какое-то особенное расположение. И если многим Мингер представляется таинственным островом из сказок и легенд, то для меня таким же сказочным ореолом всегда была окружена Пакизе-султан. И когда в руки мои неожиданно попали ее письма, открыв мне повседневные заботы и подлинные чувства моей сказочной героини, я была очарована силой ее личности и искренностью. Добравшись до конца книги, терпеливый читатель увидит, что мне суждено было познакомиться с ней и по-настоящему.

В реальности мира из писем я уверилась, еще когда работала в стамбульских, мингерских, английских архивах, читала документы и мемуары того времени. Однако, взявшись за написание исторического романа, я не могла отделаться от ощущения, что порой отождествляю себя с Пакизе-султан и словно бы рассказываю историю своей собственной жизни.

Мастерство писателя определяется тем, насколько он способен рассказывать о пережитом как о случившемся с кем-то другим, а чужой опыт описывать как собственный. Поэтому мне легко было поверить, что, представляя себя дочерью султана, я поступаю так, как положено писателю. Куда сложнее было представить себя на месте облеченных властью мужчин, пашей и врачей, руководивших борьбой с эпидемией.

Поскольку роман и формой своей, и духом похож скорее на историю, в которой действует множество людей, нежели на рассказ об одном человеке, происходящие в нем события должны быть показаны с самых разных точек зрения. С другой стороны, великий романист Генри Джеймс, в котором женского было больше, чем во всех других писателях, полагал – и я с ним согласна, – что для пущей убедительности все события во всех их подробностях читатель должен видеть глазами одного героя.

Однако я писала не просто роман, но роман-исследование и потому частенько не то что не следовала этому правилу, а шла вопреки ему. То в самых драматических местах принималась знакомить читателя с цифрами, историческими фактами и сведениями. То, описывая сложные переживания одного героя, перескакивала на мысли другого, о которых первый не знал и знать не мог. А то пускалась в рассуждения о том, будто свергнутый с трона султан Абдул-Азиз[3], по убеждению многих, покончил жизнь самоубийством, хотя нисколько не сомневаюсь, что это было убийство. Словом, я старалась взглянуть на яркий мир, изображенный в письмах Пакизе-султан, глазами некоторых других его обитателей, чтобы придать книге исторической объективности.

Как попали ко мне эти письма? Почему я не опубликовала их, прежде чем браться за роман? Насколько серьезно воспринимаю я детективную линию сюжета? Эти вопросы мне задавали очень часто, но здесь я отвечу лишь на последний из них. Надо сказать, что идею романа поддержали мои коллеги-историки, которым я рассказывала об убийствах, упоминавшихся в письмах, и о страсти султана Абдул-Хамида[4] к романам. Ободрил меня также интерес, который проявило к идее детектива и к истории маленького острова Мингер такое уважаемое издательство, как «Кембридж юниверсити пресс». Разумеется, тайны и значение чудесного мира, который я много лет с великим наслаждением старалась воссоздать, куда глубже и важнее, чем ответ на вопрос о том, кто убийца. Этот ответ может быть, самое большее, зна́ком, подсказкой. Интерес к детективной линии превратит всю книгу, начиная со слов величайшего исторического романиста Толстого в эпиграфе и этого предисловия, в целое море подсказок.

Некоторые критиковали меня за то, что я слишком много полемизирую с популярными и официально признанными историками (хотя и не упоминаю их имен). Возможно, эти упреки справедливы. Но сделала я это потому, что отношусь к популярным и любимым читателями историческим книгам очень серьезно.

В предисловии к каждой книге, посвященной истории Востока, Леванта[5] и Восточного Средиземноморья, затрагиваются вопросы передачи букв древних алфавитов с помощью латиницы. Я рада, что мой роман не пополнил ряды этих скучных сочинений. Впрочем, мингерский язык и мингерский алфавит не похожи ни на какие другие! Некоторые местные топонимы я передавала по буквам, как они пишутся, другие – по звукам, как они слышатся. То обстоятельство, что один из мингерских городов называется совсем как город в Грузии, объясняется простым совпадением. Однако если многое в моей книге покажется вам смутно знакомым, словно давние, полузабытые воспоминания, – знайте, что это не случайность. Так и было задумано.

Мина Мингерли

Стамбул, 2017

Глава 1

В 1901 году пароходу, отправляющемуся из Стамбула, нужно было четыре дня, пыхая черным угольным дымом, идти на юг, а затем, миновав Родос, еще полдня продвигаться по опасным и бурным южным водам в сторону Александрии, и только тогда взору пассажиров являлись стройные башни Арказской крепости на острове Мингер. Поскольку остров лежал на линии, соединяющей Стамбул и Александрию, таинственный силуэт крепости могли с восхищением и любопытством наблюдать издалека пассажиры многих пароходов. Порой какой-нибудь капитан, натура утонченная, приметив на горизонте волшебное зрелище, «алмаз зеленый в розовой оправе» (Гомер, «Илиада»), приглашал пассажиров на палубу насладиться видом Мингера, и художник, отправляющийся в путешествие по Востоку, торопился запечатлеть романтический пейзаж, украсив его грозовыми тучами.

Но лишь немногие корабли приставали к острову. В те времена только три парохода совершали еженедельные рейсы на Мингер: «Сахалин», чей пронзительный гудок был знако́м каждому жителю острова, «Экватор», обладающий голосом более басовитым (оба принадлежали компании «Мессажери маритим»[6]), и «Зевс», изящное судно критской компании «Пантелеймон», подававшее сигнал очень редко и коротко. Поэтому прибытие 22 апреля 1901 года, когда начинается наш рассказ, за два часа до полуночи, парохода, не предусмотренного расписанием, было чем-то из ряда вон выходящим.

Остроносый корабль с тонкой белой трубой, который тихо, словно соглядатай, приближался к Мингеру с севера, носил название «Азизийе» и плыл под флагом Османской империи. На его борту находилась делегация высокопоставленных сановников, которую султан Абдул-Хамид II отправил в Китай с весьма важной миссией. Семнадцать человек в фесках, кавуках[7] и шляпах, религиозные деятели, военные, чиновники и переводчики. В последний момент Абдул-Хамид повелел включить в делегацию свою племянницу Пакизе-султан, которую недавно выдал замуж, и ее супруга, дамата[8] доктора Нури. Счастливые, взволнованные и немного растерянные новобрачные так и не смогли понять, зачем их отправляют в Китай, хотя много об этом говорили друг с другом.

Пакизе-султан, как и ее старшие сестры, не любила своего дядю и была уверена, что Абдул-Хамид включил их с мужем в делегацию с какой-то тайной, дурной целью. Но в чем состояла эта цель, ей пока было невдомек. В те дни некоторые дворцовые сплетники утверждали, будто султан отсылает новобрачных подальше из Стамбула, чтобы они сгинули где-нибудь на просторах Азии или в аравийских пустынях от желтой лихорадки либо холеры. Другие же напоминали, что целей Абдул-Хамида нипочем не уяснишь до завершения затеянной им игры. Дамат Нури был настроен более благодушно. К своим тридцати восьми годам он успел прославиться как блестящий врач-эпидемиолог. Ему не раз случалось представлять Османскую империю на международных медицинских конференциях. Благодаря успехам, достигнутым им в своей области врачебного дела, его имя стало известно Абдул-Хамиду, и тот пожелал познакомиться с доктором. Пообщавшись с султаном, Нури-бей удостоверился в том, что знали многие его коллеги: интерес повелителя Османской империи к успехам европейской медицины не уступал его любви к детективным романам. Султан внимательно следил за последними достижениями в области микробиологии и вакцинации и желал применять новшества на практике в Стамбуле и на всех подвластных ему землях. Кроме того, узнал доктор Нури, Абдул-Хамид осведомлен, что из Азии, из Китая на Запад проникают новые заразные болезни, и весьма этим обеспокоен.

В Восточном Средиземноморье царил штиль, и «Азизийе», прогулочный пароход султана, продвигался на юг быстрее, чем ожидалось. По пути он зашел в Измир[9], хотя эта остановка и не значилась в заранее объявленном маршруте. Пока пароход приближался к окутанной легким туманом пристани, члены делегации один за другим поспешили по узкому трапу на капитанский мостик, желая узнать причину задержки, и выяснилось, что «Азизийе» должен принять на борт таинственного пассажира. Капитан, русский моряк на службе у османского султана, утверждал, будто и сам не знает, что за человека должен забрать в Измире.

А загадочным пассажиром был главный санитарный инспектор империи, знаменитый химик и фармацевт Бонковский-паша. Этот уже утомленный жизнью, но все еще подвижный шестидесятилетний человек, главный фармацевт султана, заложил основы современного аптекарского дела в Османской империи. В прошлом он с переменным успехом занимался коммерцией: изготовлял розовую воду и духи, продавал минеральную воду в бутылках, владел несколькими фармацевтическими компаниями. В последние же десять лет сосредоточился на государственной службе: возглавлял санитарную инспекцию империи, готовил для Абдул-Хамида доклады о распространении холеры и чумы и неустанно ездил из города в город, из порта в порт, от одного очага эпидемии к другому, чтобы от имени султана надзирать за соблюдением необходимых карантинных и санитарных мер.

Бонковский-паша много раз участвовал в международных эпидемиологических конгрессах. За четыре года до описываемых событий он подал султану Абдул-Хамиду «записку» о мерах, которые надлежит принять империи для искоренения пришедшей с Востока чумы. Затем был отправлен в Измир, дабы погасить вспышку чумы в греческих кварталах города. Да, в Османскую империю, измученную эпидемиями холеры, уже занесли с Востока новую заразу – чумную палочку, свирепость которой («вирулентность», как говорили ученые доктора) то усиливалась, то слабела.

Бонковский-паша покончил с эпидемией чумы в Измире, самом большом османском порту Восточного Средиземноморья, за шесть недель. Сделать это удалось потому, что горожане подчинились требованию не покидать дома, не нарушали санитарных кордонов, охотно соблюдали все запреты и помогали городским властям и полиции уничтожать крыс. Весь город пропах дезинфектантами, которыми пожарные поливали улицы из шлангов. Газеты – не только местные «Ахенк» и «Амальтея» и стамбульские «Терджуман-и Хакикат» и «Икдам», но также французские и английские, – следившие за шествием чумы из одного портового города в другой, посвящали успехам карантинной службы Османской империи хвалебные статьи. Доктор Бонковский, поляк, родившийся в Стамбуле, был известен в Европе и пользовался там уважением. Унеся жизни семнадцати человек, чума отступила. В Измире вновь открылись причалы, набережные, таможни, лавки и базары, возобновились занятия в школах.

Высокопоставленные пассажиры парохода «Азизийе», наблюдавшие с палубы и из иллюминаторов своих кают, как паша (это звание султан Абдул-Хамид присвоил главному фармацевту пять лет назад) и его помощник поднимаются на борт, знали об успехах карантинных и санитарных мер, принятых в Измире. Станислав Бонковский был одет в дождевик неразличимого по ночному времени цвета и пиджак, не совсем удачно сидящий на высокой сутулой фигуре, а в руке держал знакомый всем его ученикам светло-серый портфель, который вот уже тридцать лет всюду таскал с собой. Его помощник, доктор Илиас, тащил сундук с переносной лабораторией, позволявшей везде, куда бы ни отправился Бонковский-паша, распознавать холерные эмбрионы и чумные палочки, отличать загрязненную воду от питьевой в любом уголке империи. Не поздоровавшись с любопытными пассажирами «Азизийе», их новые попутчики прошли в свои каюты.

Необщительность и отстраненность вновь прибывших еще сильнее разожгли любопытство членов делегации. В чем причина такой скрытности? Зачем султан отправил в Китай на одном корабле сразу двух лучших в Османской империи специалистов по чуме и эпидемиям? (Вторым был дамат Нури.) Однако вскоре любопытные пассажиры узнали, что Бонковский-паша и его помощник не едут в Китай, а по пути к Александрии сойдут на острове Мингер, и вернулись к своим делам. За предстоящие три недели им надлежало обсудить, как именно следует толковать об исламе с китайскими мусульманами.

О том, что в Измире на пароход сел Бонковский-паша, который держит путь на Мингер, дамат Нури узнал от жены. Оба они были знакомы с пашой, хотя познакомились с ним в разное время и при разных обстоятельствах, оба любили его и потому были рады его соседству. В последний раз доктор Нури виделся с коллегой, который был двадцатью с лишним годами старше его, на Венецианской санитарной конференции. Но дороги их пересеклись еще в те времена, когда юный Нури учился в Военно-медицинской школе, а Бонковский преподавал ему химию. Подобно многим другим студентам, Нури благоговел перед учителем, получившим образование в Париже, и с величайшей охотой посещал его занятия в химической лаборатории, а позже – лекции по органической и неорганической химии. Все студенты-медики восхищались разносторонностью Бонковского, который своим интересом к великому множеству предметов напоминал человека Возрождения, его чувством юмора и тем, что помимо разговорного турецкого он в совершенстве знал еще три европейских языка. Происхождения он был, как уже упоминалось, польского, хотя и родился в Стамбуле: его отец, как многие другие офицеры, принимавшие участие в разгромленном восстании поляков против Российской империи, отправился в изгнание и поступил на службу в османскую армию.

Что же до Пакизе-султан, то ей радостно было вспомнить, как она виделась с Бонковским в детстве и юности. Одиннадцать лет назад во дворце, где жила, как в тюрьме, ее семья, распространилась болезнь, от которой слегли в мучительном жару и мать Пакизе, и другие обитательницы гарема. Султан Абдул-Хамид, решив, что причиной повальной хвори стал какой-то микроб, отправил во дворец своего главного фармацевта – взять у больных анализы. В другой раз Бонковский-паша посетил дворец Чыраган, когда ему было поручено проверить воду, которую каждый день пили Пакизе-султан и ее семья. Абдул-Хамид держал своего старшего брата, свергнутого султана Мурада V, под стражей во дворце Чыраган, следил за каждым его шагом, но, стоило тому заболеть, посылал к нему лучших врачей. В детстве Пакизе-султан не раз видела в покоях дворца, в том числе и в гареме, чернобородого грека Марко-пашу, главного врача отцовского дяди, убитого заговорщиками султана Абдул-Азиза, и лейб-медика самого Абдул-Хамида, Маврояни-пашу.

– Несколько лет спустя я встретила доктора Бонковского во дворце Йылдыз[10], – сказала Пакизе-султан. – Он брал там пробы воды и писал об этом доклад. Увы, он лишь издалека улыбнулся нам с сестрами и не стал рассказывать увлекательные истории и мило шутить, как бывало в нашем детстве.

Встречи дамата Нури с главным фармацевтом султана носили куда более официальный характер. На Венецианской конференции трудолюбие и опыт Нури-бея произвели впечатление на его старшего коллегу.

– Возможно, именно Бонковский-паша был одним из тех, кто хвалил меня как хорошего эпидемиолога в разговорах с султаном, – взволнованно сказал доктор Нури жене и напомнил ей, что их с пашой пути сходились и после того, как он, Нури, окончил Военно-медицинскую школу и стал врачом.

Однажды по поручению Блака-бея[11] они проверяли санитарное состояние скотобоен, размещавшихся прямо на стамбульских улицах. В другой раз Нури-бей с несколькими врачами и студентами помогал Бонковскому подготовить доклад о топографических и геологических особенностях озера Теркос[12], для чего, в частности, требовалось провести микробиологический анализ озерной воды, и снова был восхищен умом, работоспособностью и трудолюбием маститого ученого. Обменявшись приятными воспоминаниями, супруги поняли, что им хочется снова увидеться со старым знакомым.

Глава 2

Через стюарда дамат Нури передал паше записку, и вечером капитан устроил для них ужин в каюте, которую на «Азизийе» называли салоном. Ни вина, ни иных спиртных напитков не подавали. Присоединилась к трапезе и Пакизе-султан, которая обычно не показывалась на глаза пассажирам и ела у себя в каюте. Напомним, что в те времена женщина, будь она даже дочерью султана, чрезвычайно редко садилась за один стол с мужчинами. Все увиденное и услышанное в тот вечер Пакизе-султан позже изложила в письме старшей сестре, благодаря чему сегодня мы знаем все детали исторического ужина.

Бонковский, бледный, с небольшим, аккуратным носом и огромными голубыми глазами, навсегда запоминавшимися всем, кто хоть раз с ним встречался, при виде доктора Нури поспешил заключить в объятия бывшего студента. Затем он церемонно, словно принцессе, принимающей его в каком-нибудь европейском дворце, поклонился Пакизе-султан, но, не желая смутить, даже не прикоснулся к ее руке. Одеваясь к ужину, главный санитарный инспектор, верный европейскому этикету, надел орден Святого Станислава второй степени, полученный от русского царя, и любимую османскую награду, золотую медаль «За отличие».

– Дорогой учитель, – заговорил доктор Нури, – позвольте мне выразить свое восхищение вашими успехами в Измире.

С тех пор как газеты стали писать, что вспышка чумы в Измире затухает, Бонковский-паша услышал немало поздравлений, которые, как и сейчас, неизменно встречал застенчивой улыбкой.

– Примите и вы мои поздравления! – сказал он, взглянув прямо в глаза доктору Нури.

И тот тоже улыбнулся, сообразив, что паша поздравляет ученика, много лет боровшегося с эпидемиями в Хиджазе[13], а затем представлявшего Османскую империю на международных конференциях, не с успехами в этих его трудах, а с тем, что тот взял в жены представительницу Османской династии, дочь султана. Абдул-Хамид выдал племянницу за выдающегося, прославленного своими свершениями врача, однако после свадьбы эти заслуги Нури-бея отошли на второй план, в нем стали видеть в первую очередь человека, породнившегося с султаном.

Впрочем, дамат Нури очень скоро свыкся с подобным положением дел. Он был слишком счастлив, чтобы его задевали такие мелочи. К тому же он очень уважал учителя, умеющего трудиться по-европейски, дисциплинированно и методично (эти два слова, заимствованные из французского языка, были очень любимы просвещенными людьми Османской империи). Ему захотелось сказать Бонковскому что-нибудь приятное:

– Покончив с эпидемией в Измире, вы показали всему миру, как хорошо работает османская карантинная служба! Замечательный ответ всем тем, кто называет нашу империю «больным человеком Европы». Холеру мы еще не искоренили, однако вот уже восемьдесят лет в османских владениях не бывало серьезной эпидемии чумы. Раньше говорили, что Османскую империю отделяет от ушедшей на двести лет вперед цивилизованной Европы не Дунай, а именно чума. А теперь благодаря вам карантин и медицинская наука покончили с этим разделением!

– К сожалению, чума замечена на Мингере, – сказал Бонковский-паша. – И вирулентность у нее чрезвычайно высокая.

– Что?!

– Да, паша, чума проникла в мусульманские кварталы на Мингере. Не удивляйтесь, что вы ничего такого не слышали, пока готовились к свадьбе, – вести об этом скрывают. Кстати, о свадьбе. Мне очень жаль, что я не сумел откликнуться на ваше приглашение, но у меня есть оправдание. Я не мог уехать из Измира.

– Я слежу за тем, как свирепствует эпидемия в Гонконге и Бомбее, читаю все, что об этом сейчас пишут.

– Положение еще хуже, чем пишут, – уверенно заявил Бонковский-паша. – И в Китае, и в Индии тысячи людей убивает один и тот же микроб. Это одна и та же болезнь. И в Измир пришла именно она.

– Но в Индии эпидемия уносит огромное количество жизней… А в Измире вы ее остановили.

– Дело в том, что в Измире нам помогало местное население и газеты, – проговорил Бонковский-паша и немного помолчал, давая понять, что собирается сообщить нечто важное. – В Измире болезнь затронула греческие кварталы. К тому же измирцы – люди весьма просвещенные и цивилизованные. А на острове Мингер чума замечена главным образом в мусульманских кварталах, и уже погибло пятнадцать человек! Там нам будет куда тяжелее.

Доктор Нури по собственному опыту знал, что мусульман сложнее заставить соблюдать карантинные ограничения, чем христиан. С другой стороны, он уже устал от преувеличений, которые допускали медики-христиане, такие как Бонковский-паша, рассуждая об этой проблеме. Спорить он не стал. Неловкое молчание затянулось, и, чтобы нарушить его, Пакизе-султан произнесла, обращаясь будто бы к капитану:

– Споры на эту тему не утихают.

– Вам, конечно, известна история бедняги доктора Жан-Пьера! – произнес Бонковский-паша с улыбкой желающего пошутить учителя. – Поскольку его величество считает вопрос об эпидемии чумы на Мингере политическим, я должен скрывать от всех, с какой целью еду на остров. Об этом меня несколько раз предупреждали и его приближенные, и губернатор Мингера Сами-паша. Кстати, я знаю его с давних пор, когда он еще руководил каза, а позже – санджаком[14].

– Пятнадцать смертей – большая цифра для маленького острова! – сказал доктор Нури.

– На эту тему я не могу беседовать даже с вами, паша. Запрещено! – развел руками Бонковский и с улыбкой кивнул в сторону Пакизе-султан, словно предупреждая: «Осторожно, шпион!», а затем заговорил с ней тоном доброго дядюшки, тоном, которого придерживался много лет назад при встрече с воспитанными на европейский манер османскими принцессами в театре дворца Йылдыз или же на приеме по случаю визита кайзера Вильгельма, пусть и сохраняя известную дистанцию. – Впервые в жизни вижу, чтобы дочери султана позволили выехать за пределы Стамбула, – сказал он с преувеличенным удивлением. – Представительницы Османской династии пользуются все большей свободой и европеизируются!

Когда письма Пакизе-султан будут опубликованы, читатели увидят, что она уловила скрытую в этих словах иронию, даже насмешку. Умом и тонкостью восприятия она не уступала своему отцу Мураду V.

– Паша, – ответила она Бонковскому, – я предпочла бы скорее отправиться в Венецию, нежели в Китай.

И разговор перешел на Венецию, где бывали и Бонковский-паша, и доктор Нури.

– Я слышала, что там, как и у нас на Босфоре, из одного здания в другое переправляются на лодках и можно даже вплыть в дом на лодке, так ли это? – осведомилась Пакизе-султан.

Потом потолковали про «Азизийе»: до чего же это быстрое и мощное судно, какие комфортабельные на нем каюты. Этот роскошный корабль тридцать лет тому назад повелел построить для себя позапрошлый султан, Абдул-Азиз (в честь которого и назвали пароход), хотя империя тогда пребывала в долгах как в шелках. В противоположность своему племяннику Абдул-Хамиду он не жалел денег на укрепление османского флота. На пароходе имелась султанская каюта, обшитая панелями из красного дерева, блиставшая позолотой и зеркалами в роскошных рамах, такая же как на броненосце «Махмудийе». Русский капитан похвалился превосходными характеристиками своего корабля: он может принять на борт сто пятьдесят человек, а скорость развивает до четырнадцати миль в час. Как жаль, что его величество, обремененный множеством дел, уже который год все не изыщет времени, чтобы совершить на «Азизийе» хотя бы прогулку по Босфору! Все сидящие за столом знали, конечно, что султан Абдул-Хамид, опасаясь покушений на свою жизнь, старается держаться подальше от пароходов и прочих плавательных средств, но эту тему затрагивать остереглись.

Когда капитан сообщил, что до острова осталось всего шесть часов пути, Бонковский-паша поинтересовался у доктора Нури, доводилось ли тому когда-нибудь бывать на Мингере.

– Нет, ни разу, – ответил доктор. – Там ведь не случалось ни холеры, ни желтой лихорадки.

– Вот и я, к сожалению, там прежде не бывал. Однако в свое время из любопытства наводил справки об этом острове. Плиний в своей «Естественной истории» пространно повествует о его уникальной флоре, о деревьях и цветах, об отвесных вулканических склонах и окруженных скалами бухтах на северном побережье. Климат там тоже удивительный. Много лет назад я подал его величеству записку о том, что на Мингере можно было бы выращивать розы, хотя ни разу там не бывал.

– И что же? – полюбопытствовала Пакизе-султан.

Бонковский-паша задумчиво улыбнулся. Пакизе-султан подумала, что даже ему, должно быть, пришлось пострадать от подозрений мнительного султана, и перевела разговор на предмет, который уже несколько раз успела обсудить с мужем: случайно ли два лучших в Османской империи эпидемиолога однажды в полночь встретились близ Крита на личном корабле султана?

– Уверяю вас, это просто совпадение, – сказал Бонковский-паша. – Никто, даже сам губернатор Измира Кыбрыслы Камиль-паша[15], не знал, что «Азизийе» окажется ближайшим кораблем, способным доставить меня на Мингер. Разумеется, я был бы не прочь отправиться с вами, чтобы убедить китайских мусульман в необходимости повиноваться карантинным ограничениям и следовать другим современным мерам. Согласиться соблюдать карантин – значит смириться с европеизацией, и на Востоке достичь этого становится все сложнее. Но пусть ваше высочество не расстраивается. Уверяю вас, в Китае тоже есть каналы, и даже более длинные и широкие, чем в Венеции, и там тоже, как на Босфоре, имеются изящные лодки, на которых можно заплыть прямо в дом.

Молодожены восхищенно смотрели на Бонковского, который, оказывается, много знает о Китае, хотя и там не бывал.

Когда ужин, не слишком долгий, подошел к концу, супруги вернулись в свою каюту, которая больше напоминала дворцовые покои. Все украшавшие ее столики, часы, зеркала и светильники были привезены из Франции и Италии.

– Вас что-то расстроило, – произнесла Пакизе-султан. – Вижу по лицу.

Как оказалось, доктору Нури почудилась некая издевка в том, что Бонковский то и дело называл его пашой. Этим титулом по традиции Абдул-Хамид пожаловал новоиспеченного супруга своей родственницы сразу после бракосочетания, однако тот еще ни разу так не представлялся, не чувствуя в сем необходимости. Теперь же, когда его подобным образом именовал настоящий паша, да еще и в солидных летах и чинах, человек почтенный, доктору становилось не по себе. Он чувствовал, что не заслужил такого обращения. Впрочем, решив, что Бонковский не из тех, кто стал бы вкладывать в него издевку, супруги оставили щекотливую тему.

Они были женаты тридцать дней. Оба долго мечтали о том, чтобы найти себе подходящую пару, но, не найдя, давно оставили надежду на семейное счастье. И вот благодаря внезапному решению Абдул-Хамида (от знакомства до свадьбы прошло всего два месяца) они оказались мужем и женой – и были необыкновенно счастливы. Потому, несомненно, что оба, неожиданно для самих себя, получали огромное наслаждение от физической близости. С тех пор как пароход вышел из Стамбула, бо́льшую часть времени супруги проводили в своей каюте, в постели, и это казалось им вполне естественным.

Под утро они проснулись от корабельного гудка, похожего на стон. За окном было еще темным-темно. Ночью «Азизийе» прошел вдоль горного хребта Эльдост, чьи острые вершины тянутся с севера на юг острова, и, когда бледный огонек Арабского маяка уже можно было различить невооруженным взглядом, повернул на запад, к Арказу, самому крупному городу и столице Мингера. В небе сияла огромная луна, серебристо блестело море, и потому было достаточно светло, чтобы пассажиры из своих кают могли разглядеть в сумраке за крепостью силуэт Белой горы, самого загадочного вулкана Средиземноморья.

При виде островерхих башен величественной Арказской крепости Пакизе-султан захотела получше рассмотреть залитый лунным светом пейзаж, и молодожены вышли на палубу. Воздух был влажным, но теплым. От моря приятно пахло йодом, водорослями и миндалем. Поскольку в Арказе, как и во многих других небольших приморских городках Османской империи, не было подходящего по размерам причала, капитан дал задний ход в виду крепости и стал ждать.

Воцарилась странная, глубокая тишина. Пакизе-султан и доктор Нури завороженно смотрели на открывшийся им волшебный мир. Таинственный пейзаж, осиянные лунным светом горы, безмолвие – во всем этом была какая-то восхитительная значительность. Казалось, что к серебристому мерцанию луны примешивается иной свет и они, будто околдованные, ищут его источник. Некоторое время супруги созерцали удивительный сияющий пейзаж, словно именно в нем заключалась причина их счастья. Затем показалась лодка – сначала они увидели фонарь на ее носу, потом гребцов, медленно поднимающих весла. На нижней палубе у трапа появились Бонковский-паша и его помощник. Эти двое были очень далеко, как во сне. Большая черная лодка, посланная губернатором, подошла вплотную к «Азизийе». Послышались звуки греческой и мингерской речи, топот ног. Забрав Бонковского с помощником, лодка снова растворилась во тьме.

Супруги и несколько других пассажиров, вышедших на палубу или поднявшихся на капитанский мостик, еще долго любовались Арказской крепостью и величественными сказочными горами, которые всегда так волновали романтически настроенных авторов путевых заметок. Если бы они получше присмотрелись к окну в одном из юго-западных бастионов крепости, этой поэмы из камня, которую слагали крестоносцы, венецианцы, византийцы, арабы и турки-османы, то приметили бы, что в нем горит светильник. Этот бастион много столетий служил тюрьмой. Один из тюремщиков (или, по-современному говоря, охранников), Байрам-эфенди, лежал сейчас в пустой камере на два этажа ниже того окна, в котором горел светильник, и прощался с жизнью.

Глава 3

Пятью днями ранее, когда у Байрама-эфенди появились первые признаки болезни, он не принял их всерьез. Его кинуло в жар, сердце забилось чаще, потом он почувствовал озноб. Должно быть, утром слишком много ходил по продуваемым всеми ветрами бастионам и дворам крепости, вот и простудился. На следующий день после полудня к жару присоединилась слабость, совсем не хотелось есть. Проходя по вымощенному булыжником двору, он вдруг сел, потом лег и, глядя в небо, подумал, что может умереть. В лоб ему словно вколачивали гвоздь.

Вот уже двадцать пять лет Байрам-эфенди служил стражником в знаменитой тюрьме Арказской крепости. Кого он только не перевидал там за эти годы! Состарившихся и давным-давно всеми позабытых узников, прикованных к стенам своих камер, преступников, гуськом выходивших на прогулку под звон собственных кандалов, политических заключенных, отправленных сюда пятнадцать лет назад султаном Абдул-Хамидом. Зная, какой была тюрьма в своем изначальном состоянии (не очень-то, впрочем, изменившемся), он от всей души одобрял попытки ее модернизировать, превратить из узилища в современное пенитенциарное учреждение. Когда из Стамбула подолгу не приходили деньги и Байрам-эфенди месяцами не получал жалованья, он все равно каждый вечер приходил на перекличку, иначе не мог потом спокойно спать.

На следующий день он почувствовал ту же смертельную слабость, проходя узким тюремным коридором, и решил не возвращаться домой. Сердце в этот раз колотилось совсем уж отчаянно. Байрам-эфенди зашел в пустую камеру, улегся на кучу соломы в углу и скорчился от муки. Его била дрожь, невыносимо болела голова. Боль пульсировала в передней ее части, во лбу. Хотелось кричать, но он убедил себя, что его страдания кончатся, если сжать зубы и не проронить ни звука. Голову сдавливало словно тисками.

В ту ночь Байрам-эфенди остался в крепости. Его жена и дочь Зейнеп не встревожились: он и раньше, бывало, не возвращался ночевать домой, в десяти минутах езды на извозчике, когда возникала служебная надобность или выходила ссора с домашними. Дочь собирались выдавать замуж, а подготовка к свадьбе – дело хлопотное, так что каждый вечер возникали обиды и вспыхивали ссоры, оканчивавшиеся слезами то жены, то Зейнеп.

Проснувшись утром, Байрам-эфенди осмотрел себя и в промежности слева увидел белый чирей размером с мизинец, формой похожий на огурец. Когда стражник тронул его своим толстым указательным пальцем, чирей заныл, словно был наполнен гноем. Байрам-эфенди убрал палец, и боль прошла, но стражник почему-то ощутил непонятное чувство вины и хладнокровно подумал, что этот чирей связан с его слабостью, ознобом и горячкой.

Что же теперь делать? Христианин, чиновник, военный, паша при таком раскладе пошел бы к врачу или в больницу, будь она поблизости. Время от времени у заключенных в какой-нибудь из тюремных камер открывался понос или обнаруживалась другая какая хворь, и тогда всю камеру сажали на карантин. Посмевших жаловаться на карантинные строгости наказывали. За четверть века, что Байрам-эфенди провел в крепости, кое-какие из обращенных к морю старинных венецианских строений не раз и не два использовались не только в качестве тюрьмы, но также таможни, а порой и карантинной станции, так что он немного разбирался в этих делах. Однако ему ясно было, что карантин его уже не спасет. Он понимал, что угодил в когти неведомого, могущественного врага. Объятый страхом, он то проваливался в долгий бредовый сон, то просыпался, разбуженный накатывающей волнами болью, и с тоской осознавал, что этот враг куда сильнее его.

На следующий день Байрам-эфенди немного ожил и пошел на полуденный намаз в мечеть Слепого Мехмеда-паши. При входе повстречал двух знакомых чиновников, обнялся с ними. Прилагая огромные усилия, слушал проповедь, но почти ничего не понимал. Голова кружилась, живот сжимали спазмы, он еле стоял на ногах. Имам ни слова не сказал о болезнях, но то и дело повторял, что всё в жизни от Аллаха. Когда народ начал расходиться, Байраму-эфенди захотелось полежать на устилавших пол коврах, и вдруг он понял, что теряет сознание. Подошли какие-то люди, потормошили его. Превозмогая дурноту, Байрам-эфенди постарался казаться здоровым (хотя, может быть, они всё поняли).

Теперь он уже догадывался, что умирает. Это казалось ему несправедливым, хотелось спросить, почему именно он. По щекам текли слезы. Выйдя из мечети, он побрел в квартал Герме, к шейху, у которого можно было купить бумажки с молитвами и амулеты. Этот шейх (толстый такой, а как его зовут, Байрам-эфенди не мог вспомнить) всех стращал чумой и смертью. На месте его не оказалось, но улыбчивый юноша в помятой феске выдал Байраму-эфенди и двум другим людям, тоже пришедшим с полуденного намаза, по заговоренному амулету и бумажке с молитвой. Байрам-эфенди попытался прочесть надпись на бумажке, но не смог ничего разобрать. Тогда ему стало стыдно, и он понял, что умрет по своей собственной вине.

Пришел дородный шейх с длинными седыми волосами и бородой, и Байрам-эфенди вспомнил, что только что видел его в мечети. Ласково улыбнувшись, шейх стал рассказывать, как надо читать молитвы, написанные на бумажках. Ночью, когда из темноты явится демон чумы, нужно тридцать три раза произнести три из имен Аллаха: Реджеб, Муктедик и Баки[16]. Если направить на демона амулет и бумажку с молитвой, достаточно и девятнадцати раз, чтобы беда отступила. Заметив, что собеседник еле держится на ногах от слабости, шейх слегка отодвинулся от него (это не укрылось от внимания Байрама-эфенди) и прибавил, что не имеющий времени произносить имена Аллаха положенное число раз должен просто повесить амулет на шею и дотронуться до него указательным пальцем вот так (шейх показал), это тоже поможет. К чумному бубону на левой стороне тела прикасаться нужно пальцем правой руки, а на правой стороне – пальцем левой руки. Если начнешь заикаться, берись за амулет обеими руками и… Но тут Байрам-эфенди понял, что все эти мудреные правила уже спутались у него в голове, и побрел к своему дому, который находился неподалеку. Дочери, красавицы Зейнеп, не было дома. Жена Эмине, увидев, в каком состоянии муж, заплакала. Потом достала из шкафа постель, развернула ее[17], и Байрам-эфенди улегся. Его тряс озноб; он хотел что-то сказать, но во рту так пересохло, что не получалось произнести ни слова.

В голове у Байрама-эфенди бушевала буря. Он дергал ногами и руками, словно за ним кто-то гнался, словно ему было страшно или что-то его раздражало. Видя это, жена принималась плакать громче, и плач ее убеждал Байрама-эфенди, что он умирает.

Когда под вечер вернулась Зейнеп, он ненадолго, казалось, пришел в себя, сказал, что амулет на шее его спасет, и снова впал в тревожное забытье. Ему снились странные и кошмарные сны: волны бурного моря, бросающие его то вверх, то вниз; летающие львы, говорящие рыбы и бегущие сквозь языки пламени бесчисленные орды собак. Потом из пламени прыснули крысы и вышли огненные шайтаны, пожирающие прекрасные розы. Крутится ворот колодца, вертится мельница, хлопает и хлопает незапертая дверь, и мир становится все теснее. По лицу катились капли пота, словно от жаркого солнца. Внутри все сжималось, ему хотелось убежать, спрятаться, мысли то неслись кубарем, то замирали. Но страшнее всего было то, что полчища крыс, две недели назад заполонившие тюрьму, крепость и весь остров, врывавшиеся на кухни и пожиравшие циновки, ткани и доски, теперь гнались за ним по тюремным коридорам. Байрам-эфенди убегал от них, потому что боялся прочитать неверные молитвы. Желая, чтобы его услышали в последние часы жизни, он изо всех сил кричал на тварей, являвшихся ему во сне, но голос его был еле слышен. Теперь рядом с ним стояла на коленях Зейнеп и смотрела на отца, стараясь подавить рыдания.

Потом, как это часто бывает с больными чумой, он на какое-то время пришел в себя. Жена подала ему миску с обжигающе-горячей ароматной похлебкой из тарханы[18] с красным перцем, какую любят готовить в мингерских деревнях. (Байрам-эфенди за всю свою жизнь лишь один раз уезжал с острова.) Он медленно, ложка за ложкой, словно волшебное снадобье, съел похлебку, прочитал полученные от толстого шейха молитвы и почувствовал себя почти здоровым.

Ему не хотелось, чтобы на вечерней перекличке в тюрьме допустили какую-нибудь ошибку. Нужно было скорее туда пойти. Он пробормотал это сам себе вслух и, даже не попрощавшись напоследок с женой и дочерью, вышел из дому, сделав вид, будто идет в уборную во дворе. Едва дверь за ним затворилась, Эмине и Зейнеп заплакали, потому как не верили, что он выздоровел.

Было время вечернего намаза. Сначала Байрам-эфенди спустился к морю. Перед отелями «Сплендид палас» и «Мажестик» ждали извозчики, стояли швейцары, расхаживали господа в шляпах. Он прошел мимо представительств пароходных компаний, продающих билеты в Измир, Ханью[19] и Стамбул, обогнул сзади здание таможни. Силы оставили его у моста Хамидийе. В какой-то миг ему показалось, что сейчас он рухнет на землю и умрет. А жизнь была так прекрасна в этот самый яркий, самый красочный час, среди пальм и чинар, на солнечных улицах, заполненных дружелюбными людьми! Под мостом текла речка Арказ – такого зеленого цвета, какой бывает еще разве что в раю, подальше виднелся старинный крытый рынок, а напротив него – крепость, в которой он прослужил тюремщиком всю свою жизнь. Байрам-эфенди тихо заплакал, но вскоре перестал – слишком слаб он был, чтобы плакать. В оранжевых лучах солнца стены крепости розовели сильнее обычного.

Собрав последние силы, он проковылял по пыльной улице мимо почтамта и, держась тени пальм и чинар, снова вышел на берег. Осталось миновать здания венецианской постройки, пройти по извилистым улочкам старого города – и вот она, крепость.

Позже люди рассказывали, что видели, как в тот вечер Байрам-эфенди присутствовал на перекличке во второй камере, а потом выпил в караульном помещении стакан липового чая. После наступления темноты его никто уже не видел. В час, когда к острову подошел пароход «Азизийе», один молодой тюремщик слышал крики и рыдания, доносившиеся из камеры этажом ниже, но потом наступила глубокая тишина, и он забыл об этом.

Глава 4

Высадив у острова Мингер Бонковского-пашу с помощником, врачом Илиасом, пароход его величества «Азизийе» продолжил свой путь к Александрии. Делегация, которую он вез, должна была убедить воинственных китайских мусульман не присоединяться к быстро набирающему силу народному восстанию против европейцев.

В 1894 году Япония вторглась в Китай, и ее армия, реформированная по европейскому образцу, быстро разгромила китайскую, которая воевала по старинке. Китайская императрица, бессильная противостоять японцам, поступила так же, как примерно за двадцать лет до того султан Абдул-Хамид II, потерпевший тяжелое поражение от более современной русской армии: она попросила помощи у западных держав. Англичане, французы и немцы защитили Китай от японцев, однако, получив большие торговые и юридические привилегии, принялись делить страну на зоны колонизации (французы обосновались на юге, англичане – в Гонконге и на Тибете, немцы – на севере) и с помощью миссионеров усиливать свое политическое и культурное влияние.

Это побудило нищий китайский народ, в особенности традиционалистов и религиозных фанатиков, взбунтоваться. Заполыхали восстания против правивших страной маньчжуров и «чужаков», в первую очередь христиан и европейцев. Принадлежащие пришельцам с Запада предприятия, банки, почты, клубы, рестораны, магазины и церкви сжигали. Миссионеров и обращенных в христианство китайцев стали убивать прямо на улицах. За быстро разгоравшимся народным восстанием стояла секта, хранившая секреты традиционных боевых и магических искусств. Европейцы называли этих бойцов «боксерами». Императорское правительство, расколовшееся на традиционалистов и веротерпимых либералов, не могло справиться с мятежниками – мало того, армия понемногу переходила на их сторону. Наконец к восстанию против чужаков присоединилась сама императрица. В 1900 году европейские посольства в Пекине были осаждены китайской армией, а рассвирепевший народ принялся расправляться с христианами и иностранцами. И еще до того, как западные державы успели отправить на помощь свою объединенную армию, в уличной стычке был убит немецкий посол фон Кеттелер, сторонник самой агрессивной политики в отношении Китая.

Германский император Вильгельм II отреагировал чрезвычайно жестко. В Бремерхафене[20], провожая немецкие войска на подавление пекинского восстания, он велел солдатам быть беспощадными, как гуннский вождь Аттила, и не брать пленных. Европейские газеты полнились репортажами о варварстве, жестокости и кровожадности повстанцев, к которым примкнули и местные мусульмане.

В те же самые дни кайзер Вильгельм отправил в Стамбул телеграмму, прося султана Абдул-Хамида оказать ему помощь в Китае. Дело в том, что солдаты, напавшие на немецкого посла, прибыли в Пекин из провинции Ганьсу и были мусульманами. По мнению кайзера, османский султан, являющийся одновременно халифом мусульман всего мира, должен был сделать что-нибудь, чтобы привести в чувство обезумевших фанатиков и положить конец убийству христиан, например отправить войска в Китай и помочь европейцам подавить восстание.

Абдул-Хамид не мог так просто отказать ни англичанам, спасшим его от русских армий, ни их союзникам-французам, ни кайзеру Вильгельму, который посещал его в Стамбуле и всегда проявлял к нему дружеское расположение. Султан отлично понимал, что, если великим европейским державам понадобится, они, объединившись, могут в один присест проглотить Османскую империю, разделить земли этого, по выражению русского царя Николая I, «больного человека Европы» и создать на них множество маленьких государств, говорящих каждое на своем языке.

Борьба мусульман против великих держав вызывала у Абдул-Хамида противоречивые чувства. Его весьма интересовали и многочисленные, судя по донесениям, мусульманские восстания в Китае, и движение Мирзы Гулама Ахмада[21], призывавшего мусульман Индии восстать против англичан. С сочувствием следил он за восстанием Безумного Муллы[22] в Сомали и за другими возмущениями против европейцев в Африке и Азии. Для наблюдения за некоторыми из них он посылал особых военных атташе, а иногда, втайне даже от своего собственного правительства и чиновничьего аппарата (везде шпионы!), пытался оказывать повстанцам помощь. Порой он верил, что, сделав ставку на ислам (а к этому его подталкивало и то, что с отпадением от империи балканских территорий и средиземноморских островов христианского населения в ней становилось все меньше), он, султан Абдул-Хамид, сможет объединить вокруг себя и против Запада мусульманские общины и государства всего мира, – тогда ему хотя бы будет чем грозить великим державам. Как видим, Абдул-Хамид изобрел то, что мы сегодня называем политическим исламом или исламизмом.

Однако султан, большой любитель оперы и детективных романов, вовсе не был искренним и последовательным исламистом, сторонником джихада. Когда в Египте вспыхнуло восстание Ораби-паши[23], Абдул-Хамид сразу понял, что оно по сути своей националистическое и направлено не только против англичан, но против всех иностранцев, в том числе и турок. Паша-исламист вызывал у Абдул-Хамида отвращение, и султан искренне желал англичанам скорейшей победы. Что же до восстания Махди[24], которое доставило англичанам столько неприятностей в Судане и стоило жизни генералу Чарльзу Гордону, прозванному любившими его местными мусульманами Гордоном-пашой, то под давлением английского посла Абдул-Хамид назвал его «бунтом голодранцев» и заявил, что поддерживает Великобританию в этом конфликте.

Раздираемый двумя противоречивыми желаниями (не вызвать гнев великих держав и при этом показать миру, что он является халифом и вождем всех мусульман мира), Абдул-Хамид нашел замечательный выход из положения: он не будет посылать в Китай солдат для расправы с местными мусульманами; он отправит к ним делегацию, которая именем халифа убедит их не воевать с европейцами.

Главу этой делегации, многоопытного генерал-майора (который сейчас никак не мог уснуть в своей каюте), Абдул-Хамид выбрал сам, а в помощники ему дал двух опять-таки лично ему знакомых и высоко им ценимых ученых мужей. Один был специалистом по истории ислама, другой – знаменитым знатоком шариата, у одного борода была черная, у другого – седая. Оба ходжи[25] целыми днями сидели в большой кают-компании «Азизийе», напротив висящей на стене огромной карты Османской империи, и беседовали о том, к каким доводам прибегнуть в разговорах с китайскими мусульманами. Один из них, историк, утверждал, что главная их цель состоит не в том, чтобы умиротворить восставших единоверцев, а в том, чтобы внушить им представление о могуществе ислама и главы всех мусульман – халифа Абдул-Хамида. Седобородый знаток шариата, человек более осмотрительный, втолковывал собеседнику, что джихад может считаться таковым лишь в том случае, если к нему примкнет правитель страны, король или падишах, а между тем китайская императрица уже перестала поддерживать повстанцев. Иногда в беседах участвовали и другие члены делегации – военные и переводчики.

В полночь, когда «Азизийе» под полной луной на всех парах шел в направлении Александрии, доктор Нури заметил, что в кают-компании горит свет, отвел туда свою жену и показал ей висящую на стене карту империи – той, которую шесть столетий назад создавали далекие предки Пакизе-султан. Абдул-Хамид приказал изготовить эту карту через четыре года после восшествия на престол, весной 1880 года, после того как на Берлинском конгрессе ему с помощью англичан удалось вернуть часть земель, потерянных в войне с Россией. В той войне, начавшейся, едва Абдул-Хамид, которому тогда было тридцать четыре года, сел на трон, от Османской империи были отторгнуты обширные земли: Сербия, Черногория, Фессалия, Румыния, Болгария, Карс, Ардаган. Абдул-Хамид всем сердцем верил, что эти потери будут последними, что империя больше не лишится ни клочка земли, и, воодушевленный такими надеждами, повелел разослать экземпляры карты – поездами, пароходами, на лошадях и на верблюдах – по всем, даже самым дальним уголкам своего государства, чтобы она висела во всех казармах, управах и посольствах. Члены делегации многажды видели ее в самых разных городах и городках Османской империи, раскинувшейся от Дамаска до Янины, от Мосула до Салоник, от Стамбула до Хиджаза, и каждый раз с почтительным удивлением задумывались о том, до чего же велика их страна, а затем с грустью вспоминали, что империя-то, увы, на самом деле уменьшается, да все быстрее и быстрее.

Замечу, что тут Пакизе-султан вспомнился один слух, который ходил во дворце Йылдыз, и она поделилась им с мужем, а потом (в письме) и с сестрой. Будто бы Абдул-Хамид, очень любивший своего сына Селима, однажды, когда мальчику было лет десять-одиннадцать, без предупреждения зашел в его комнату и увидел, что шехзаде[26] рассматривает уменьшенную копию той самой, изготовленной по его, Абдул-Хамида, повелению карты. Султан очень обрадовался, но, подойдя поближе, заметил, что некоторые земли закрашены, как в детской книжке-раскраске, черным цветом. Присмотревшись внимательнее, он понял, что шехзаде закрасил земли, которые империя утратила (или формально не утратила, но без борьбы передала под управление врагов) за годы правления отца. И тогда Абдул-Хамид в одночасье возненавидел недостойного сына, который винит отца в том, что Османская империя уменьшается и исчезает. Далее Пакизе-султан, не питающая к дяде никаких добрых чувств, пишет, что ненависть султана разгорелась еще сильнее десять лет спустя, когда в шехзаде Селима влюбилась кузина гаремной наложницы, на которую Абдул-Хамид положил глаз.

В детстве Пакизе-султан часто слышала разговоры о катастрофических территориальных потерях, которые Османская империя понесла сразу после низложения ее отца, Мурада V. В те дни, когда русские войска в сине-зеленых мундирах заняли Сан-Стефано, откуда до дворца Абдул-Хамида было всего четыре часа пути, стамбульские площади, сады и пожарища заполнились армейскими палатками, которые власти раздавали беженцам – светлокожим, зеленоглазым балканским мусульманам, обращенным в бегство русской армией и в одночасье потерявшим все, что у них было. Османская же империя за четыре месяца утратила бо́льшую часть балканских земель, которыми владела четыре сотни лет.

Супруги напомнили друг другу и об иных потерях, про которые слышали от взрослых в детские годы. Кипр, лежащий к востоку от острова Мингер, который «Азизийе» недавно оставил за кормой, в 1878 году (не успел еще закончиться Берлинский конгресс) перешел под контроль англичан, со всеми своими благоуханными апельсиновыми садами, густыми оливковыми рощами и медными рудниками. Египет, в противоположность тому, что говорила карта, уже давным-давно не принадлежал Османской империи. В 1882 году, во время восстания Ораби-паши, англичане под предлогом защиты христианского населения Александрии подвергли город обстрелу из корабельных орудий, а затем оккупировали всю страну. (В моменты, когда подозрительность Абдул-Хамида достигала степени паранойи, хитроумный султан начинал думать, что исламистское восстание в Египте устроили сами англичане, чтобы был предлог для вторжения.) В 1881 году французы прибрали к рукам Тунис. Как и предрек русский царь сорок семь лет назад, великим державам достаточно было просто сговориться между собой, чтобы начать делить наследство «больного человека».

А больше всего членов делегации, дни напролет сидевших у карты Абдул-Хамида, беспокоило то, что на ней рассмотреть было невозможно: западные державы, поддерживающие национально-освободительные мятежи вечно недовольных османским правительством христианских подданных империи, были могущественнее ее не только в военном плане. Они были сильнее экономически, они лучше управлялись и располагали более многочисленным населением. В 1901 году на огромных пространствах Османской империи проживало девятнадцать миллионов человек. Пять миллионов из них не были мусульманами. Несмотря на то что немусульмане платили больше налогов, их считали людьми второго сорта, и потому они жаждали справедливости, равенства и реформ, ожидая защиты от Европы. Население северного соседа – России, с которой Османская империя постоянно воевала, – составляло семьдесят миллионов, а Германии, с которой были установлены дружеские отношения, – почти пятьдесят пять миллионов. Экономическое производство европейских стран, включая Великобританию, превышало слабенькое производство Османской империи в двадцать пять раз. К тому же мусульмане, поставлявшие империи административные и военные кадры, в экономическом плане всё менее и менее могли конкурировать с греческими и армянскими коммерсантами, набиравшими силу уже и в провинции. Власти османских вилайетов[27] не могли удовлетворить требования, предъявляемые этой крепнущей немусульманской буржуазией. На недовольство христиан, желающих самостоятельно управлять своими землями и платить, самое большее, столько же налогов, сколько платят мусульмане, губернаторы могли ответить лишь насилием, казнями, пытками и ссылками.

Когда супруги вернулись в свою каюту, Пакизе-султан сказала мужу:

– Вас снова что-то гнетет. О чем вы думаете?

– Очень хорошо, что мы едем в Китай и можем хотя бы на время забыть обо всем! – ответил доктор Нури.

Но Пакизе-султан поняла по выражению его лица, что мысли мужа заняты эпидемией на Мингере и тем, как будет с ней бороться Бонковский-паша.

Глава 5

Сосновая лодка с заостренным, как это принято на Мингере, носом приблизилась к скалистому берегу и пошла вдоль высоких крепостных стен. Не было слышно ни звука, кроме скрипа уключин и плеска волн, легонько ударяющихся о величественные скалы, над которыми вот уже около семи столетий высилась крепость. Фонарей не было, только кое-где в окнах теплился свет, но в небе сияла луна, и в ее волшебном мерцании Арказ, столица и самый большой город вилайета Мингер, казался розовато-белым миражом. Бонковскому, хоть он и был позитивистом, совершенно не склонным к суевериям, все же почудилось в этой картине нечто зловещее. На остров он приехал впервые, хотя когда-то давно султан и предоставил ему концессию на выращивание здесь роз. Много лет ему представлялось, что этот первый приезд будет торжественным, радостным и веселым. Ему и в голову не приходило, что он явится на остров, прячась, словно вор, в полночной темноте.

Лодка вошла в небольшую бухточку, взмахи весел замедлились. С берега дул влажный ветер, пахнущий липовым цветом и водорослями. Причалили они не к большой пристани, где была таможня, а к маленькому рыбацкому причалу, притулившемуся рядом с Арабским маяком (такое название он носил потому, что был построен, когда островом владели арабы). Здесь было темно и укромно. Губернатор Сами-паша, получивший от султана приказ не афишировать приезд главного санитарного инспектора, выбрал этот причал не только потому, что местность вокруг лежала совершенно безлюдная, но и потому еще, что отсюда было далеко до его резиденции.

Бонковский-паша и его помощник Илиас сначала передали встречающим, двум субъектам в черных сюртуках, свои чемоданы и прочие вещи, а потом, схватившись за протянутые с причала руки, выбрались из лодки сами. На набережной ждал присланный губернатором экипаж, в который они и сели, никем не замеченные. Сами-паша предоставил своим тайным гостям специальное бронированное ландо, которым пользовался во время официальных церемоний и в тех случаях, когда не хотел близкого общения с народом. Досталось оно ему от предшественника, чья мнительность не уступала дородности: тот всерьез принял угрозы греческих анархистов-романтиков, желавших отторгнуть остров от Османской империи (угрозы тем более убедительные, что в тот момент анархисты основательно заинтересовались бомбометанием), и заказал металлические пластины лучшему кузнецу Арказа, а деньги на это выудил из местного, хронически дефицитного бюджета.

Лошади, повинуясь кучеру Зекерии, тронулись с места, и бронированное ландо покатило по набережной, мимо погруженных во мрак отелей и зданий таможни, а затем, не доехав немного до Стамбульского проспекта, свернуло налево, к взбегающим по склону переулкам. Бонковский-паша и его помощник смотрели в окошки на облитые лунным светом старые, замшелые каменные стены, деревянные двери, закрытые окна и фасады из розового кирпича, вдыхая аромат жимолости и сосен. Когда ландо выкатило на площадь Хамидийе, они увидели часовую башню, которую местные власти намеревались достроить к двадцать пятой годовщине правления его величества, то есть к последнему августовскому дню, но, увы, не успели. Перед греческой средней школой и почтамтом, который раньше называли телеграфной станцией, горели фонари, и свет их выхватывал из мрака фигуры часовых, которых губернатор Сами-паша расставил на всех перекрестках после того, как поползли слухи о чуме.

– Его превосходительство губернатор – своеобразная личность, – заметил Бонковский-паша своему помощнику, когда они остались одни в выделенной им комнате гостевого дома. – Но я не ожидал увидеть город таким тихим, мирным, благополучным. Это его большой успех, если, конечно, нас не ввела в заблуждение темнота.

Доктор Илиас, грек, уроженец Стамбула, уже девять лет был помощником главного султанского фармацевта. Вместе они немало поездили по империи, борясь с эпидемиями, ночуя то в отелях, то в губернаторских или больничных гостевых домах, то в гарнизонных казармах. Пять лет назад эти двое доставили в Трабзон[28] целое судно с дезинфектантами, обработали ими весь город и спасли его от холеры. В другой раз, в 1894 году, когда холера распространилась в окрестностях Измита и Бурсы[29], они обошли чуть не все тамошние деревни, ночуя в армейских палатках. Бонковский-паша проникся доверием к Илиасу, который помощником его стал, в общем-то, случайно (прислали из Стамбула), и привык делиться с ним всем, что было на душе. Власти и коллеги-медики благодаря многочисленным успехам и глубоким знаниям Бонковского и его соратника считали их едва ли не всемогущими «учеными-спасителями».

– Двадцать лет назад, когда Сами-паша был мутасаррыфом[30] в Дедеагаче[31], его величество отправил меня туда ликвидировать вспышку холеры. Тогда паша хоть и не сразу, но понял, что если будет проявлять неуважение ко мне и моим молодым помощникам, которых я взял с собой из Стамбула, ставить нам палки в колеса, то я не умолчу об этом в донесении султану, ибо всякое промедление будет стоить жизни многим и многим людям. Так что сейчас он может оказать нам холодный прием. – Это Бонковский сказал по-турецки. О делах государственных он предпочитал говорить на этом языке. Однако, поскольку оба учились в Париже (один – химии, другой – медицине), между собой они иногда объяснялись и по-французски. Вот и сейчас, пытаясь осмотреться в темной комнате, сообразить, где тут окно, где шкаф, а где просто тень, Бонковский пробормотал, словно сквозь сон, на галльском наречии: – Дурные у меня предчувствия.

Они уснули, но вскоре были разбужены странными звуками, похожими на крысиную возню. В Измире важнейшей частью борьбы с чумой была война с крысами, и теперь их очень удивило, что на Мингере, в гостевом доме, подведомственном губернатору, не расставлены крысиные ловушки. О том, что крысы и живущие на них блохи разносят чуму, множество раз телеграфировали из столицы во все вилайеты и санитарные управления на местах.

Впрочем, утром они решили, что в ночи их побеспокоили чайки, гнездившиеся на крыше ветхого деревянного дома. Губернатор Сами-паша, желая укрыть знаменитого ученого и его помощника от глаз любопытных газетчиков, торговцев-сплетников и злокозненных европейских консулов, распорядился поселить приезжих не в гостевых покоях новой губернаторской резиденции, а в этом заброшенном особняке, который за день до их приезда успели привести в порядок и снабдить охраной и слугами.

Поутру губернатор без церемоний явился навестить гостей и первым делом принес извинения за ветхость особняка. Бонковский-паша, снова увидевший Сами-пашу после долгого перерыва, поначалу решил было, что на того можно положиться. Весь облик губернатора, его крупная, величественная фигура, еще не поседевшая борода, густые брови и массивный нос говорили о силе и уверенности в себе.

Однако вскоре Бонковский и Илиас поняли, что рано обрадовались, ибо Сами-паша вел себя ровно так же, как и любой губернатор в любой части света, когда на подведомственной ему территории начинается мор.

– Никакой эпидемии в нашем городе нет! – с места в карьер заявил Сами-паша. – Никакой чумы, да хранит нас Аллах! И все же я распорядился, чтобы завтрак вам привезли из гарнизона. Они там даже свежеиспеченный хлеб прежде продезинфицируют, а потом уж едят.

Увидев, что в соседнюю комнату принесли на подносе оливки, гранаты, грецкие орехи, козий сыр и хлеб, Бонковский улыбнулся губернатору. Пока слуга в феске разливал по чашкам только что снятый с огня кофе, Сами-паша заговорил снова:

– Здесь у нас все – что мусульмане, что греки – очень любят посплетничать. Готовы разносить любые ложные слухи. Нет эпидемии – говорят, что есть, начнется – станут говорить, что нет ее. А потом напечатают в газетах: мол, Бонковский-паша сказал то-то и то-то, и поставят вас в неудобное положение. И все для того, разумеется, чтобы рассорить мусульман и христиан, взбаламутить наш тихий остров и отторгнуть его от Османской империи, как сделали с Критом.

Напомним, что за четыре года до описываемых событий расположенный неподалеку от Мингера Крит был занят войсками европейских держав – под тем предлогом, что на острове вспыхнул конфликт между мусульманами и христианами, который необходимо прекратить.

– Жители Мингера – люди мирные, так что здесь предлогом хотят сделать чуму! – прояснил свою точку зрения господин губернатор.

– В Измире, ваше превосходительство, во время чумы никого не интересовало, кто грек, кто мусульманин, кто христианин, – сказал Бонковский-паша. – И греческая газета «Амальтея», и османская «Ахенк», и даже торговцы, ведущие дела с Грецией, со всей серьезностью отнеслись к принятым нами мерам и строго соблюдали правила карантина. Именно это и принесло успех!

– Мы здесь хоть и с запозданием, но получаем газеты и новости из Измира, пароход «Мессажери» привозит, – ответил губернатор. – Позволю себе заметить, паша, что дело было не совсем так. Все консулы, в том числе греческий и французский, каждый день жаловались на введенные в Измире карантинные меры, писали в свои газеты и сеяли панику. Но здесь такого не будет. Я не позволю мингерским газетам публиковать подобные панические сообщения.

– Уверяю вас, как только население Измира осознало необходимость и пользу принятых мер, оно весьма охотно стало сотрудничать с властями вилайета и Карантинным комитетом. Губернатор Кыбрыслы Камиль-паша просил передать вашему превосходительству свой поклон и уверения в самых добрых к вам чувствах. Он, разумеется, осведомлен о моем визите сюда.

– Пятнадцать лет назад, когда Кыбрыслы Камиль-паша был великим визирем, я состоял у него в подчинении, возглавлял Управление вакуфов[32], – произнес Сами-паша, с легкой грустью вспоминая необычайные карьерные успехи своей молодости. – Его превосходительство Камиль-паша – чрезвычайно умный, достойный высочайшего почтения и, в полном соответствии со своим именем[33], безупречный человек.

– Его превосходительство Камиль-паша разрешил свободно публиковать сведения об эпидемии, и правильно сделал, – ввернул Бонковский. – Не лучше ли было бы, если бы и мингерские газеты сообщили о том, что на острове чума? Нужно, чтобы люди забеспокоились, чтобы лавочники хорошенько испугались за свою жизнь, тогда им в голову не придет противиться карантинным ограничениям.

– Об этом не беспокойтесь. Я здесь уже пять лет губернатором и заверяю вас, что здешние жители – и католики, и православные, и даже мусульмане – люди вполне цивилизованные, уж никак не хуже измирцев. Всем распоряжениям властей они повинуются. Однако сейчас, когда официально эпидемия еще не установлена, публикация такого рода сообщений привела бы к совершенно излишней тревоге.

– В таком случае распорядитесь, чтобы в газетах рассказывали про чуму, эпидемии, карантин, – не сдавался Бонковский-паша. – Тогда в случае необходимости местные жители будут охотнее слушаться. Вы же знаете, ваше превосходительство, что без помощи газет османскими землями управлять непросто.

– Мингер не Измир! – отрезал губернатор. – Здесь чумы нет. Именно поэтому его величество изволил распорядиться, чтобы ваш приезд держали в тайне. Однако, если чума все-таки есть, вам высочайше предписано ввести карантин, как в Измире, и остановить эпидемию. Члены Карантинного комитета, сообщившие о чуме, – греки и сторонники объединения с Грецией. Это навело его величество на определенные подозрения. Враждебные намерения могут вынашивать также иностранные консулы. Так что встречаться с членами Карантинного комитета вам запрещено.

– Это мне известно, ваше превосходительство.

– Слухи распускают пожилые врачи-греки из комитета. Они сразу раззвонят обо всем стамбульским газетам. Многим хотелось бы, по наущению иностранных консулов, провернуть здесь то же, что и на Крите, – отнять у нас остров и поставить его величество перед свершившимся фактом. Не хотелось бы об этом говорить, но за каждым нашим шагом следят. Будьте осторожны!

Таилась ли в этих словах угроза? Несколько мгновений три османских чиновника – мусульманин, католик и православный – молча смотрели друг на друга.

– Так или иначе, решать, кому и о чем следует писать в мингерских газетах, надлежит не вам, пусть вы и главный инспектор, а мне, как губернатору. – В голосе Сами-паши появились суровые нотки. – Однако я ни в малейшей степени не буду препятствовать вам в составлении доклада, в котором вы должны изложить все как есть. Прежде чем отбыть этим вечером в Измир на французском пароходе «Багдад», вы можете осмотреть трех больных, двоих мусульман и православного, и взять у них анализы. Да, еще у нас этой ночью умер один пожилой тюремщик. Никто даже не знал, что он болен. С вашего позволения, когда отправитесь осматривать больных, вас будет сопровождать охрана.

– К чему такие предосторожности?

– Остров у нас маленький, шила в мешке не утаишь. О визите приезжих врачей к больным наверняка начнут говорить, распускать слухи, которые никому не придутся по нраву. Никто не обрадуется известию, что на острове эпидемия. Всем понятно, что́ за этим последует: карантин, лавки придется закрыть, торговля остановится, по домам будут ходить врачи да военные. Вы не хуже меня знаете, как рискует врач-христианин, когда в сопровождении солдат пытается осматривать дома в мусульманском квартале. Если будете твердить про чуму, лавочники, у которых вся торговля пошла прахом, объявят вас лжецом, а завтра скажут, что это вы сами чуму и распространяете. Остров-то у нас, конечно, небольшой, но здесь ни на один роток не накинешь платок.

– Какова численность населения?

– По переписи тысяча восемьсот девяносто седьмого года население острова составляет восемьдесят тысяч, Арказа – двадцать пять. Мусульман и немусульман примерно поровну. Даже, наверное, можно сказать, что мусульман в последние три года стало больше за счет переселенцев с Крита, но едва так скажешь, сразу найдутся несогласные, так что не буду настаивать.

– Сколько смертей на сегодняшний день?

– Одни говорят, что пятнадцать, другие – и того больше. Некоторые семьи скрывают умерших – боятся, что закроют дом, лавку, сожгут вещи. А есть такие, что каждого покойника объявляют умершим от чумы. Каждое лето здесь многие маются животом, и каждый раз старый Никос, глава Карантинного комитета, хочет телеграфировать в Стамбул, что у нас, мол, холера. Я останавливаю его, прошу подождать. Он принимается поливать из шлангов средствами от заразы базар, бедные кварталы, улицы, по которым текут нечистоты, и вот уже никакой, с позволения сказать, «холеры» нет. Если написать в Стамбул, что люди умерли от холеры, поднимутся вопли об эпидемии, консулы и послы начнут лезть не в свое дело, а напишешь «летний понос» – никто ничего и не заметит.

– Людей в Арказе раз в восемь меньше, чем в Измире, а умерших уже сейчас больше.

– И причину этого предстоит выяснить вам, – изрек губернатор с таинственным видом.

– Мне повсюду попадались на глаза дохлые крысы. В Измире мы объявили войну этим грызунам.

– Наши крысы – совсем не то, что измирские! – заявил губернатор с едва заметной ноткой гордости. – Горные крысы, которые у нас здесь водятся, твари куда как более дикие. Две недели назад голод погнал их в города и деревни. Там, где им не удавалось найти съестного, они пожирали тюфяки, мыло, солому, шерсть, лен, ковры – все, что попадется, даже дерево. Весь остров напугали. Но потом Аллах их покарал, и они передохли. Но эту, как вы говорите, эпидемию крысы не приносили.

– Кто же тогда?

– Официально никакой эпидемии на сегодняшний день нет! – отрезал губернатор.

– Ваше превосходительство, в Измире тоже все начиналось с дохлых крыс. Вам, конечно, известно, что чуму переносят крысы и блохи. Это научно доказанный факт. Мы привезли в Измир из Стамбула крысоловки. Каждому, кто приносил десять убитых крыс, платили по одному меджидийе[34]. Мы попросили о помощи измирский охотничий клуб. Измирцы охотились на крыс на улицах, и мы с доктором Илиасом им помогали. Так и справились с эпидемией.

– Четыре года назад двое наших толстосумов, господа Мавроянис и Каркавицас, решили устроить у нас городской клуб, как в Салониках, по лондонской моде. Просили меня посодействовать. Но город у нас небольшой, ничего не вышло… Охотничьего клуба на нашем скромном острове, разумеется, нет. Научили бы вы нас, что ли, как на них охотиться-то, на этих ваших крыс!

Легкомысленный настрой господина губернатора встревожил врачей, однако они постарались этого не выдать, а стали рассказывать о последних научных открытиях, связанных с чумой и ее возбудителем. Тот факт, что крыс и людей убивает один и тот же микроб, был установлен во время эпидемии чумы 1894 года врачом по имени Александр Йерсен. Он был одним из тех ученых, которые, вооружась открытиями Луи Пастера в области микробиологии, добились огромных успехов в борьбе с эпидемическими болезнями во французских колониях и в густонаселенных, нищих городах далеко на Востоке. Благодаря наработкам немецкого врача Роберта Коха европейская наука сможет открыть возбудителей многих других болезней: тифа, дифтерии, проказы, бешенства, гонореи, столбняка – и создать вакцины от них.

В Институте Пастера делали всё новые и новые открытия. Один из его одаренных сотрудников, Эмиль Рувье, известный специалист по дифтерии и холере, два года назад был приглашен Абдул-Хамидом в Стамбул. Бактериолог вручил султану привезенный из Парижа сундучок с противодифтерийной сывороткой, прочитал ему и его приближенным короткую и увлекательную лекцию о микробах и заразных заболеваниях, которая поразила слушателей до глубины души, а затем, получив лабораторию в Нишанташи[35], сделал несколько открытий, позволяющих производить больше сыворотки за меньшие деньги. Убедившись, что губернатор достаточно устрашен его рассказом, Бонковский-паша напустил на себя крайне серьезный вид и осторожно затронул самый важный вопрос:

– Вам ведь известно, паша, что если против многих болезней вакцины уже созданы и некоторые из них можно быстро произвести в османских лабораториях, то вакцины против чумы на сегодняшний день не существует[36]. Ни в Китае, ни во Франции такой вакцины пока не изобрели. Мы справились с измирской эпидемией, действуя старыми, испытанными методами: ставили санитарные кордоны, изолировали больных, истребляли крыс. Против чумы нет иного средства, только карантин и изоляция! Все усилия врачей в больницах, как правило, не могут спасти больным жизнь, лишь немного облегчают их предсмертные муки. Да и в этом мы не вполне уверены. Скажите, господин губернатор, готовы ли жители острова соблюдать карантинные меры? Это вопрос жизни и смерти и для Мингера, и для всей империи.

– Если они вас полюбят и поверят вам, то станут – что греки, что мусульмане – самыми послушными, самыми смирными людьми на всем белом свете! – заявил Сами-паша и решительно встал, давая понять, что все сказал. С чашкой кофе в руке (слуга только что налил ему вторую) он подошел к единственному в гостевом доме окну, выходившему на крепость, устремил взгляд на море, чья прекрасная синева наполняла комнату, как счастье наполняет душу, и проговорил: – Да хранит Аллах всех нас, наш остров и его жителей! Но прежде чем спасать их и всю империю, нам надлежит сберечь вас, а вам надлежит остаться целыми и невредимыми.

– От кого вы собираетесь нас оберегать? – удивился Бонковский-паша.

– Об этом вам расскажет начальник Надзорного управления Мазхар-эфенди, – ответствовал губернатор.

Глава 6

Начальник Надзорного управления Мазхар-эфенди по поручению губернатора руководил сложной и разветвленной сетью шпионов, осведомителей и тайных агентов. На остров его прислали из Стамбула пятнадцать лет назад с совсем другим заданием, на выполнении которого настаивали западные державы: преобразовать устаревшую заптийе[37] в современную жандармерию и полицию. Пока шли эти реформы (например, была заведена алфавитная картотека на преступников), Мазхар-эфенди женился на дочери Хаджи Фехима-эфенди, представителя одного из старинных и уважаемых мусульманских семейств Мингера, и, подобно многим другим людям, прибывшим на остров в зрелом возрасте, уже за тридцать, полюбил это место всей душой – жителей, природу, климат, всё-всё. В первые годы семейной жизни он вместе с другими местными энтузиастами устраивал походы по Мингеру и одно время даже хотел изучить древний язык, на котором когда-то говорили жители острова. Впоследствии, когда по распоряжению предыдущего губернатора, того самого, что приказал изготовить бронированное ландо, было создано Надзорное управление (в других вилайетах такого органа не было), Мазхар-эфенди усовершенствовал уже созданную сеть осведомителей, а знания, полученные в первые годы увлечения Мингером, весьма и весьма помогали ему следить за сепаратистами и националистами, заносить их в картотеку и сажать в тюрьму.

Мазхар-эфенди не заставил себя ждать. Выглядел он куда скромнее, чем господин губернатор: поношенный костюм, усы щеточкой, доброжелательный взгляд. Первым делом он сообщил, бесцветным, официальным тоном, что следит за настроениями в самых разных – религиозных, политических, коммерческих, национальных – кругах мингерского общества благодаря своим осведомителям. По его мнению, многим, в том числе иностранным консулам, греческим и турецким националистам, а также смутьянам, желающим отторгнуть Мингер от Османской империи по примеру Крита, хотелось бы преувеличить масштабы бедствия, вызванного чумой, и привлечь к нему международное внимание. В частности, заявил Мазхар-эфенди, ему в точности известно, что поднять бучу не терпится кучке озверевших деревенских фанатиков-мусульман, которые мечтают отомстить господину губернатору за один давний случай, известный как Восстание на паломничьей барже.

– Ввиду опасности, которая может вам грозить по вышеупомянутым причинам, вы поедете осматривать больных в бронированном ландо.

– Но не привлечет ли это еще больше внимания?

– Да, привлечет. Местная ребятня обожает бегать за ландо и дразнить кучера Зекерию. Но все равно это самое разумное. Не бойтесь: любой дом, любое здание, в которое вы войдете, будет находиться под самым пристальным наблюдением представителей власти, агентов, переодетых торговцами, и других наших людей. У нас к вам только одна просьба: заметив рядом тех, кто вас охраняет, относитесь к этому спокойно, не возражайте и не жалуйтесь. И не пытайтесь, пожалуйста, от них сбежать. Впрочем, у вас это все равно не получится, наши ребята знают свое дело… И еще: если на улице кто-нибудь обратится к вам и позовет к себе в дом – дескать, ваше превосходительство, у нас там больной, осмотрите, пожалуйста, – ни в коем случае не соглашайтесь.

Первым делом бронированное ландо доставило главного санитарного инспектора и его помощника, словно двух любопытствующих путешественников из Европы, в знаменитую (не меньше, чем сам остров) тюрьму Арказской крепости. Начальнику тюрьмы было сообщено, что таинственные гости – два новых санитарных инспектора, один из которых – врач, и встречаться с другими медиками им совершенно не требуется. Кроме того, начальник тюрьмы позаботился, чтобы Бонковского и доктора Илиаса не увидели заключенные, глазеющие сквозь щелки в толстых крепостных стенах. По туннелям и темным дворам они вышли к бастионам, а затем, спустившись по опасной каменной лестнице вдоль скалистого края пропасти, над которой парили чайки, оказались в сырой сумрачной камере.

Когда столпившиеся в дверях отступили и полумрак несколько рассеялся, Бонковский-паша и его помощник сразу поняли, что тюремщик Байрам умер от чумы. Такую же неестественно бледную кожу, такие же впалые щеки и удивленно распахнутые, выпученные глаза, такие же пальцы, вцепившиеся в край рубахи, словно в спасительную соломинку, они видели по меньшей мере у трех покойников в Измире. Те же пятна крови и блевотины, тот же странный запах. Доктор Илиас аккуратно расстегнул пуговицы на рубахе и снял ее с покойного тюремщика. На шее и под мышками бубонов не было. Однако, когда с трупа стянули и штаны, бубон обнаружился в паху, слева, – такой большой и полностью сформировавшийся, что никаких сомнений не оставалось. Слегка прикоснувшись к бубону кончиком пальца, можно было заметить, что он уже потерял свою первоначальную твердость. Стало быть, ему по меньшей мере три дня и покойный перед смертью сильно мучился.

Доктор Илиас достал из чемоданчика шприц, ланцет и начал протирать их антисептиком, а Бонковский-паша попросил столпившихся у двери людей отойти подальше. Если бы тюремщик был еще жив, его боль удалось бы облегчить, вскрыв бубон и выпустив скопившийся в нем гной. Но сейчас доктор Илиас только проткнул вздутие иглой шприца и набрал несколько капель густой желтоватой жидкости. Затем он аккуратно нанес их на цветные предметные стекла, которые спрятал в специальную коробочку. На этом дело было кончено. Поскольку умер тюремщик не от холеры, а от чумы, образцы следовало отправить в Измир.

Бонковский-паша распорядился сжечь все вещи покойного, а потом, незаметно для всех, снял с его шеи маленький амулет, перерезав веревочку ланцетом, продезинфицировал оберег, положил в карман, чтобы потом рассмотреть получше, и вышел из камеры на свежий воздух. Теперь ему сделалось ясно, что остров очень скоро будет охвачен эпидемией, которая унесет множество жизней, и сознавать это было так тяжело, что Бонковский ощутил физическую боль, спазмом прошедшую от горла до живота.

Проезжая в бронированном ландо по кривым улочкам старого города, Бонковский-паша и доктор Илиас видели, что медники уже открыли свои лавки, кузнецы и плотники в этот ранний час взялись за работу и жизнь в Арказе идет своим чередом, как будто ничего не случилось. Хозяин харчевни, куда захаживали в основном торговцы и ремесленники, тоже не стал принимать всерьез всякие слухи и открыл свое заведение. Заметив аптеку Коджиаса-эфенди (которая, по правде говоря, с виду больше напоминала лавку пряностей), Бонковский-паша попросил остановить ландо.

– Есть ли у вас acide arsénieux?[38] – с невозмутимым видом спросил он хозяина аптеки.

– Нет, мышьяка у нас не осталось, – ответил Коджиас-эфенди. Он сообразил, что перед ним важные персоны, и слегка оробел.

Бонковский-паша оглядел аптеку, отметив, что здесь продаются всевозможные специи, семена, кофе, липовый цвет, косметика, а также различные мази и народные снадобья. В какой бы уголок империи его ни занесло, даже в самые трудные, наполненные работой дни главный санитарный инспектор не забывал, что в первую очередь он химик и фармацевт. Кое-где на полках и столиках стояли лекарства, изготовленные в знаменитых стамбульских и измирских аптеках. Что же до народных снадобий, то в молодости, заметив их в аптеке какого-нибудь провинциального городка, он, бывало, принимался читать аптекарю лекцию о современной фармацевтике. Но сейчас ему было не до того.

В гавани, на берегу, подле гостиниц и таверн, под пестрыми разноцветными навесами сидели и закусывали довольные жизнью, счастливые люди. Проехав по напоенным ароматом цветущих лип переулкам и миновав стоявшие выше по склону особняки богатых греческих семей, ландо выбралось на широкий проспект Хамидийе. Здесь цвели персиковые деревья и благоухали розы. Под сенью чинар и акаций спешили по своим делам господа в шляпах и фесках и обутые в чарыки[39] крестьяне. Бонковский-паша и его помощник смотрели на дома, тянущиеся вдоль речки в сторону рынка, на склады, гостиницы и дремлющих на козлах кучеров, на оживленный Стамбульский проспект, уходящий вниз, к порту и таможне, – смотрели и не верили своим глазам. В греческой школе уже начались уроки. Перед туристическими агентствами красовались рекламные объявления пароходных компаний. Глядя на открывающуюся от отеля «Мажестик» панораму города, в которой преобладали розовый, желтый и оранжевый цвета, так невыносимо больно было прозревать близящийся конец этой красивой, тихой жизни, что Бонковский ощутил тяжелое чувство вины: а вдруг он ошибся?

Однако вскоре ему предстояло убедиться в обратном. В квартале Айя-Триада[40] Бонковского и доктора Илиаса пригласили пройти в каменный дом, окруженный оливами. Там они увидели извозчика по имени Василий, который уже пятнадцать лет развозил седоков по улицам города, а сейчас метался в бреду по разостланной на полу постели. На его шее выступал огромный бубон. В Измире Бонковскому часто случалось наблюдать отупляющее, одуряющее действие чумы на больных, такое сильное, что многие теряли способность говорить или могли лишь бормотать что-то невнятное. Человек, впавший в подобное состояние, чаще всего быстро умирал, выживали очень немногие.

Когда заплаканная жена тронула Василия за руку, тот на мгновение очнулся и попробовал что-то сказать. Однако открыть пересохший рот толком не получалось, а когда получилось, разобрать бормотание все равно не удалось.

– Что он говорит? – спросил Бонковский-паша.

– Что-то по-мингерски, – сказал доктор Илиас.

Жена извозчика залилась слезами. Доктор Илиас решил испробовать тот же способ лечения, который применял в Измире на этой стадии болезни. Взяв ланцет, он аккуратно разрезал свежий, твердый бубон и терпеливо вытирал кусочком ваты желтовато-перламутровый гной, пока тот не кончил течь. Конвульсивно дергаясь, больной выбил из рук доктора Илиаса предметное стеклышко, оно упало и загрязнилось. В том, что это чума, сомнений уже не было, но доктор все равно с прежней тщательностью взял образцы, чтобы позже отправить их в Измир, в лабораторию.

– Обильно поите его кипяченой водой, давайте ему сахарный сироп и, если сможет есть, йогурт, – распорядился Бонковский-паша, собираясь уходить, и сам открыл дверь и маленькое окошко полутемной комнаты. – Самое важное: воздух в помещении все время должен быть свежим. Белье больного, прежде чем стирать, кипятите. Утомляться ему нельзя, пусть побольше спит.

Бонковский-паша чувствовал, что эти рекомендации, которые он давал в Измире грекам-лавочникам, людям более-менее состоятельным, здесь бесполезны. И тем не менее он верил, что все достижения в области бактериологии, к которым пришла европейская наука за последние десять лет, не отменяют того факта, что свежий воздух, покой и надежда на выздоровление немного помогают больному победить чуму.

Миновав столь любимую романтически настроенными художниками Каменную пристань, такую живописную на фоне черно-белых горных пиков, бронированное ландо въехало в квартал Ташчилар и остановилось у садовой калитки бедного домика, одной из выстроившихся в ряд лачуг. Сотрудник Надзорного управления, сопровождавший Бонковского и его помощника, сообщил, что здесь живут молодые люди, мусульмане, три года назад бежавшие с Крита. Их трое (точнее, было трое до недавнего времени), кормятся они случайными заработками в порту, где всегда нужны грузчики, но зачастую просто шатаются без дела там и сям и, поморщился сопровождающий, причиняют неприятности господину губернатору, который по доброте душевной предоставил им это жилье.

Три дня назад один из молодых людей умер. Вчера занемог другой. Его терзала мучительная головная боль, время от времени сотрясали конвульсии, но организм не сдавался. В Измире умирали двое из пяти заболевших. Но были и такие, кто, подхватив заразу, не заболевал вовсе или переносил болезнь легко, почти не обращая на нее внимания. Доктор Илиас подумал, что молодого человека, возможно, удастся спасти, и приступил к лечению.

Первым делом больному сделали укол жаропонижающего. Потом с помощью мужчины, которого молодые люди называли дядей, сняли с него одежду из выцветшей желтой ткани. Доктор Илиас произвел тщательный осмотр, однако ни под мышками, ни в паху, ни на внутренней стороне бедер бубонов не обнаружил. Тогда он окунул пальцы в дезинфицирующую жидкость и ощупал пациента, но ни в подмышках, ни на шее не обнаружил ни уплотнений, ни болезненных мест. Врач, не знающий об эпидемии, ни за что не поставил бы диагноз «чума», хотя больной бредил, пульс его частил, кожа высохла от жара, а глаза покраснели.

Бонковский-паша заметил, что за ним очень внимательно наблюдают. По лицам юношей было видно, что после кончины товарища они отчаянно боятся умереть, но Бонковского это устраивало, поскольку он знал, что лишь страх смерти заставляет людей прислушиваться к советам карантинного врача. Он только не мог взять в толк, почему эти юноши, горячо желавшие, чтобы к ним пришел доктор, продолжали пользоваться вещами покойного друга.

На самом деле и жителям этого дома, и всем обитателям острова Мингер требовалось дать лишь один совет. «Бегите, спасайтесь!» – хотелось закричать Бонковскому. От врачей-европейцев он слышал, что в Китае чума унесла десятки тысяч жизней, а в некоторых местах целые семьи, деревни, племена полностью вымирали за считаные дни, не успев даже понять, что происходит. И теперь ему было страшно, что такая же катастрофа разразится на этом замечательном, тихом острове.

Он понимал, что чума успела угнездиться в Арказе и теперь незаметно распространяется по городу. В этом доме, например, ее уже не истребить даже распылением обеззараживающей жидкости. Требовалось другое: выселять из зараженных домов всех жильцов, а если не захотят уходить – поступать так же, как делали сотни лет назад: безжалостно заколачивать двери, оставляя упрямцев внутри. Там же, где зараза свирепствует, поражая всех подряд, следовало прибегать к древнему и надежному способу – сжигать дома со всем скарбом, что в них находится.

После полудня они посетили квартал Чите. У подмастерья цирюльника, паренька четырнадцати лет от роду, бубоны были и на шее, и в паху. Когда у мальчика начинались приступы головной боли, он так страшно кричал и корчился, что его мать заливалась слезами, а отец каждый раз в отчаянии выбегал на задний двор, а потом, не выдержав, сразу возвращался. Очень не скоро Бонковский понял, что старик, лежащий на тахте в соседней комнате, тоже болен. Но на старика никто не обращал внимания.

Доктор Илиас вскрыл твердый, но еще не распухший бубон на шее мальчика, продезинфицировал ранку, и тут отец больного поднес и прижал к телу сына бумажку с какой-то надписью. Бонковскому не раз случалось видеть, как во время эпидемий охваченные ужасом люди ждали помощи от таких бумажек с молитвами. Встречались ему и христиане, которые уповали на целительную силу подобных талисманов, полученных от своих священников. Выйдя из дома, Бонковский-паша спросил провожатого, кто распространяет бумажки.

– Самый почитаемый у нас на острове ходжа, в силу молитвы и дыхания которого все верят, это, конечно, Хамдуллах-эфенди, шейх текке[41] Халифийе, – ответил сотрудник Надзорного управления. – Однако он, в отличие от некоторых самозваных шейхов, не всякому, кто приходит к нему с деньгами, дает бумажку с молитвой. Есть хитрецы, которые подделывают его амулеты. Эти бумажки, должно быть, их рук дело.

– Стало быть, люди знают о чуме и принимают меры?

– Знают, что ходит какая-то зараза, но всего ужаса положения не осознаю́т. Кому-то эти бумажки все еще нужны, чтобы добиться счастья в любви, другим – чтобы излечиться от заикания, третьим – от сглаза… Господин губернатор распорядился, чтобы наши агенты следили за всеми шейхами, изготовляющими амулеты, от самых почтенных до мошенников, а также и за монахами, которые занимаются чем-то подобным в монастырях. К ним подсылают людей, якобы желающих купить амулеты, осведомителей-мюридов[42] и даже лжесумасшедших, якобы охваченных религиозным экстазом. Настоящих покупателей тоже расспрашивают.

– А где находится текке шейха Хамдуллаха? Мне хотелось бы осмотреть и этот квартал.

– Если вы туда отправитесь, пойдут слухи. К тому же шейх редко показывается на людях.

– Теперь уже нечего бояться слухов. В городе совершенно точно чума, и об этом должны знать все.

Бонковский-паша и доктор Илиас сами доставили образцы на пароход «Багдад» компании «Мессажери маритим» и отбили в Измир две телеграммы. После полудня Бонковский попросил передать губернатору просьбу о срочной аудиенции, однако в его кабинете оказался уже ближе к вечернему намазу.

– Я дал слово чести его величеству держать в секрете ваш визит! – проговорил Сами-паша, всем своим видом показывая, как разочарован тем, что из этого ничего не вышло.

– Секретность была бы важна для нашего повелителя, окажись слухи о происходящем в двадцать девятом вилайете его империи ложными, поскольку в этом случае за ними могли скрываться чьи-то политические интересы. Тогда слухи следовало бы пресечь. Увы, сегодня мы увидели, что болезнь уже широко распространилась по городу. Можно с уверенностью говорить о том, что в Арказе чума. Та же самая чума, что и в Измире, Китае, Индии.

– Пароход «Багдад», везущий образцы в Измир, только-только вышел из гавани.

– Ваше превосходительство, официальные результаты анализов нам завтра телеграфируют из Измира. Однако я, как главный санитарный инспектор империи, имеющий за плечами сорокалетний опыт борьбы с эпидемиями, заверяю вас – и к моим словам присоединяется в высшей степени квалифицированный врач, мой помощник, – мы имеем дело не с чем иным, как с чумой. Нет ни малейших оснований в этом сомневаться. Не уверен, помните ли вы, как двадцать с лишним лет назад, незадолго до войны с русскими, мы встречались с вами в Дедеагаче, где вы в ту пору были мутасаррыфом? Там был не то «летний понос», не то небольшая эпидемия холеры.

– Как же не помнить! – воскликнул губернатор. – Благодаря прозорливости его величества и вашей исключительной предусмотрительности мы не промедлили ни дня и спасли город. Жители Дедеагача до сих пор вспоминают о вас с благодарностью.

– Необходимо немедленно собрать представителей всех газет и сообщить им, что в городе чума и что завтра будет объявлено о введении карантинных мер.

– Чтобы собрать Карантинный комитет, нужно время, – сказал губернатор.

– Не дожидайтесь ответа измирской лаборатории, объявите о введении карантина! – стоял на своем Бонковский-паша.

Глава 7

Собрать заседание Карантинного комитета на следующее утро не удалось. Входящие в него мусульмане были готовы присутствовать, однако французский консул уехал на Крит, председателя комитета доктора Никоса не было дома, а английский консул, на дружескую поддержку которого паша весьма рассчитывал, сообщил, что прийти, к величайшему сожалению, не может, и назвал тому какую-то странную причину. Бонковский между тем сидел в ветхом гостевом доме под охраной. Наконец губернатор пригласил его к себе:

– Я вот что подумал: пока мы ожидаем собрания Карантинного комитета, вы, наверное, захотите повидаться с вашим старым стамбульским другом и бывшим партнером, аптекарем Никифоросом. Что скажете?

– Он здесь? На мою телеграмму он не ответил.

Губернатор взглянул на Мазхара-эфенди, тихо, как тень, притулившегося в уголке кабинета, и только тогда его заметили остальные.

– Никифорос сейчас на острове, и отправленные вами две телеграммы были ему доставлены, это нам в точности известно, – заверил Мазхар-эфенди. Говорил он это совершенно спокойно, так как не сомневался, что Бонковский-паша и сам отлично понимает: агенты губернатора читают каждую телеграмму, приходящую на остров из-за его пределов.

– Не ответил же он вам из опасения, как бы вы не припомнили ему былые размолвки по коммерческим и концессионным вопросам, – пояснил губернатор. – Но сейчас он ждет своего старого друга у себя в аптеке. Переселившись сюда из Стамбула и открыв у нас аптеку, он прилично разбогател.

Бонковский-паша и доктор Илиас отправились к аптекарю. На подступах к площади Хрисополитиссы[43] хозяева лавок, опасаясь, что от яркого утреннего солнца выгорят их товары – выставленные на витринах разноцветные ткани, кружева, привезенные из Салоник и Измира готовые костюмы, шляпы-котелки, европейских фасонов зонтики и туфли, – растянули над ними полосатые сине-бело-зеленые тенты, отчего улочки казались еще более узкими. Картина, представавшая глазам Бонковского и его помощника, очень походила на то, что они видели во многих других городах, куда попадали в самом начале эпидемии: люди на улицах ничуть не боялись приближаться друг к другу, страха заразиться у них не было. В городе текла своим чередом обычная жизнь: женщины, прихватив с собой детей, шли за покупками; уличные торговцы предлагали желающим грецкие орехи, курабье, мингерские чуреки[44] с розовым ароматом и лимоны; цирюльник молча брил элегантно одетого клиента; мальчишка-разносчик торговал афинскими газетами, прибывшими с последним пароходом. Квартал выглядел богатым, разнообразие товаров, которые предлагали греческим буржуа здешние лавочки, производило впечатление, и Бонковский-паша подумал, что дела у его старого друга, аптекаря Никифороса, и впрямь, должно быть, идут неплохо.

Никифорос был уроженцем Мингера, но двадцать пять лет назад, когда с ним познакомился Бонковский, жил в Стамбуле, в Каракёе[45], где держал небольшую аптеку с гордой вывеской «Pharmacie Nikiforos»[46]. В помещении за аптекой, где когда-то была кухня, Никифорос устроил свою мастерскую. Там он готовил крем для рук на розовой воде и зеленые мятные пастилки от кашля, которые затем сбывал в портовые города и даже – благодаря интересу Абдул-Хамида к строительству железных дорог – в некоторые отдаленные вилайеты.

По-настоящему сблизила двух молодых фармацевтов работа в Стамбульском фармацевтическом обществе, которое они вместе учредили в 1879 году, когда еще живы были горькие воспоминания о поражении в войне с Россией 1877–1878 годов, о потере территорий и о толпах беженцев. В скором времени в обществе числилось уже более семидесяти членов, большинство которых были греками. Такие организационные успехи и образовательная деятельность общества привлекли внимание молодого султана Абдул-Хамида, и тот стал давать Бонковскому, отца которого знал лично, разные поручения, например произвести анализ питьевой воды в Стамбуле или подготовить доклад о болезнетворных микроорганизмах.

В те годы Абдул-Хамид мечтал наладить в своей империи фабричное производство взамен кустарного и, в частности, задумался о производстве розовой воды. В Стамбуле это был освященный веками семейный промысел. Розовую воду изготовляли дома из цветов, выращенных в собственном саду, и в небольших количествах, чтобы потом добавлять в варенье и сласти или использовать для других личных нужд. Нельзя ли, размышлял султан, наладить производство этого традиционного для османов продукта в гораздо более значительных объемах, устроив фабрику европейского типа и предварительно изыскав возможность выращивать необходимое количество роз? И Абдул-Хамид поручил молодому, расторопному фармацевту Бонковскому подготовить доклад по этому вопросу.

В течение месяца Бонковский-бей составил план строительства в Стамбуле фабрики, способной производить розовую воду большими партиями, подсчитал, во что это обойдется, и подробно объяснил в докладе, почему огромные сады, способные поставить тонны розовых лепестков, которые потребны для подобного производства (если не брать питомники в Бейкозе[47]), можно разбить только в двадцать девятом вилайете Османской империи, на острове Мингер. Работая над докладом, Бонковский, разумеется, обращался за сведениями и советами к своему другу, уроженцу Мингера Никифоросу, который производил из выращенных на острове роз крем для рук. В скором времени султан вызвал обоих к себе и спросил, действительно ли, как написано в докладе, на острове Мингер произрастает сорт роз, чьи лепестки особенно богаты эфирным маслом и обладают особым, глубоким и сладким ароматом, и правда ли, что из них можно в изобилии производить розовую воду. Получив от трепещущих перед его величеством фармацевтов, католика и православного, утвердительный ответ, султан вышел из кабинета, где проходила аудиенция.

Спустя какое-то время посыльный принес известие о том, что его величество жалует господам Бонковскому и Никифоросу концессию на выращивание роз в вилайете Мингер и поставку сырья для производящей розовую воду фабрики, которая по приказу султана будет построена в Стамбуле. Концессионеры освобождались от уплаты налогов с прибыли.

Никифорос отнесся к привилегии, дарованной Абдул-Хамидом, куда серьезнее, чем Бонковский. В следующем году он основал на Мингере компанию для производства розовой воды. Бонковский, вложивший в предприятие десять золотых лир, управлял ее делами в Стамбуле и налаживал отношения с Министерством торговли и сельского хозяйства. В первый же год удалось правильно организовать дело в том, что касалось культивирования роз. Бонковский познакомился с бежавшим после войны с Балкан в Стамбул крестьянином, который знал все об этих цветах и о том, как их выращивать, и пригласил его переехать на Мингер со всей семьей.

Однако дело застопорилось, когда Бонковский-бей неожиданно впал у султана в немилость. На первый взгляд вся вина его состояла в том, что однажды, беседуя с двумя врачами и одним фармацевтом, которые коротали время за чтением книг в фойе стамбульской аптеки Апери (как и два вольнодумных журналиста, из коих один, по совместительству, был полицейским осведомителем), он с видом человека, много знающего, обронил: его величество беспокоит левая почка. (Через тридцать восемь лет Абдул-Хамид умрет оттого, что откажет почка, причем именно левая.) Разгневало султана не столько то, что о его недомогании стало известно, сколько небрежность, с какой Бонковский упомянул его почку, упомянул походя – просто к слову пришлось.

Однако настоящей причиной опалы Станислава Бонковского был неожиданный успех созданного им фармацевтического общества, объединявшего сторонников современной постановки аптекарского дела. В те годы аптеки современного типа, созданные людьми, получившими медицинское образование, конкурировали с актарами – зелейниками, знахарями и травниками, которые продолжали торговать дедовскими мазями, специями, травами, корешками, а также ядами, опиумом и другим дурманом. По предложению Бонковского, поддержанному тогда еще благосклонным к нему Абдул-Хамидом, был принят новый аптекарский устав, запрещавший актарам продавать ядовитые, дурманящие и вредные для здоровья вещества даже по рецепту.

Потеряв значительную часть дохода, актары, по большей части мусульмане, не пожелали с этим смириться и завалили султана доносами, как за подписью, так и анонимными. Нас, мусульман, притесняют, писали они. Ох, неспроста греки-аптекари хотят прибрать к рукам торговлю ядами и опиумом, дурные у них намерения! Эти доносы на некоторое время сбили султана с толку, а тут еще Бонковский разгневал его своей болтовней. Некоторое время Абдул-Хамид не желал и слышать о нем, но лет через пять смягчился (за Бонковского многие просили), вернул ему свое доверие и стал давать различные поручения: провести, к примеру, анализ воды в озере Теркос; установить, почему в Адапазары[48] каждое лето происходит вспышка холеры; составить список произрастающих в саду вокруг дворца Йылдыз трав, которые можно использовать для приготовления ядов, или доложить о том, какие недорогие европейские средства из числа новых можно использовать для обеззараживания воды источника Замзам[49].

За пять лет опалы Бонковский отдалился от Никифороса, тем более что тот продал свою лавку в Каракёе и вернулся на родной Мингер.

Теперь же, стоя на площади Хрисополитиссы перед роскошной витриной огромной аптеки с вывеской «Nikiforos Ludemis – Pharmacien»[50], Бонковский-паша порадовался за старого друга. На самом видном месте в витрине красовалась феска с изображенной на ней розой, которую Бонковский помнил еще по Стамбулу, – Никифорос выставлял ее в витрине в качестве опознавательного знака, чтобы его аптеку могли найти неграмотные обладатели рецептов. Вокруг были расставлены изящные бутылочки и баночки со средствами на основе розовой воды Никифороса, рыбьим жиром, камфарой, глицерином и послабляющей минеральной водой источника Гунияди-Янос, разнообразные лекарства, в том числе заказанный в Германии аспирин, швейцарский шоколад, французские консервы и минеральная вода «Эвиан» и «Виттель», английские одеколоны Аткинсона и еще много товаров, доставленных из Афин. Словом, выглядела витрина нарядно и красочно.

Хозяин аптеки, приметив двух особенных посетителей, восхищенно рассматривающих витрину, вышел на улицу, пригласил гостей войти, усадил их (все это время стараясь не подходить к ним слишком близко) и велел помощнику подать кофе. И между старыми друзьями сразу завязалась оживленная беседа, словно с их последней встречи и не прошло столько лет. Обменявшись несколькими приятными воспоминаниями, они наконец перешли к делу.

– Губернатор Сами-паша сказал, что вы не хотели со мной встречаться, так ли это? – уточнил Бонковский-паша.

– Господин губернатор меня недолюбливает.

– Я ведь давно уже не имею никакого отношения к концессии, много лет назад пожалованной нам его величеством.

– А вот оцените-ка продукцию компании, которую мы с вами вместе когда-то создали.

Первым делом Никифорос принес розовую воду в высоких изящных бутылочках, заказанных им в Стамбуле. Потом пришел черед крема для рук, мазей, разноцветного мыла с розовым ароматом и розовой эссенции во флаконах с распылителем.

– Мази нашей марки уступают в популярности только продукции Эдхема Пертева. В Стамбуле наш крем для рук пользуется большим спросом не только среди посетителей греческих аптек, но и у дам мусульманского вероисповедания.

О том, что говорилось в аптеке Никифороса во время этой встречи, мы знаем благодаря осведомителю Надзорного управления, который сидел в соседней комнате и позже записал все услышанное слово в слово. Похвастав коммерческими успехами в портовых городах Восточного Средиземноморья, Никифорос с гордостью открыл главную причину, по которой дарованная Абдул-Хамидом концессия принесла ему столько денег: разводившие розы мингерские крестьяне в большинстве своем предпочитали продавать урожай компании «Роза Мингера», то есть ему и его сыновьям. Еще в Стамбуле Никифорос женился на девушке-гречанке по имени Мариантис, тоже родом с Мингера, и она подарила ему двух сыновей. Старший, Тодорис, сейчас управлял фермой на севере острова, в деревне Пергало, а младший, Апостол, руководил афинским отделением компании.

– Это же просто замечательно: вы перерабатываете местное сырье, продаете его за пределами острова, а деньги приходят сюда, на Мингер! – оценил Бонковский-паша. – Отчего же губернатор вами недоволен?

– В горах вокруг Пергало бесчинствуют враждебные друг другу шайки греков и мусульман. Стычки, перестрелки, налеты… И когда греческий разбойник Павло, герой местных крестьян, заглядывает к нам на ферму и требует дани, мой сын не может ему отказать. Если откажет, ферма и трех дней не простоит – сожгут! А могут и убить кого-нибудь. Всем известно, что этому негодяю Павло нравится убивать османских чиновников, угонять девушек из мусульманских деревень – они, мол, на самом деле силой обращенные в ислам гречанки, – а если кто ему не угодит, может и глаза выколоть, уши отрезать.

– И губернатор не в силах изловить этого Павло?

– Его превосходительство, – тут аптекарь Никифорос подмигнул гостям и кивком указал на соседнюю комнату, давая понять, что разговор слушают, – поддерживает в борьбе против Павло бешеного шейха текке Теркапчилар, что находится в мусульманской деревне Небилер, неподалеку от Пергало, и его воспитанника, разбойника Мемо. Этот Мемо – головорез не хуже Павло, да к тому же фанатик. Покарал мусульманина, открывшего в Рамазан[51] свою харчевню!

– Боже мой! – воскликнул Бонковский-паша, с улыбкой взглянув на доктора Илиаса. – Что же сотворил Мемо?

– В городке Думанлы один повар открыл свою харчевню в обед. И Мемо, в назидание и устрашение местным жителям, отстегал его кучерским кнутом.

– И что же, мингерские мусульмане, чиновники, уважаемые семьи попустительствуют подобным бесчинствам?

– Какая разница? – равнодушно проговорил аптекарь. – Бывает, что и побранят его: негоже, мол, так поступать доброму мусульманину… Но этот Мемо им нужен как управа на Павло, а то, пока пришлют войска из Арказа, много времени пройдет. Губернатор только вот что делает: отмечает греческие деревни, где поддерживают разбойников, и просит, чтобы летом к острову подошли броненосцы «Махмудийе» и «Орханийе» и обстреляли эти деревни из пушек. К счастью, чаще всего корабли не приходят.

– Да, положение у вас и вправду затруднительное, – согласился Бонковский-паша. – Но ваша аптека, как я посмотрю, процветает!

– Лет тридцать – сорок назад в мире узнали о розовом мингерском мраморе, известном также как мингерский камень. Четверть века не падал на него спрос – вы наверняка об этом слышали. Наш мрамор грузили на корабли и везли продавать в Америку, в Германию. В восьмидесятые годы в городах, где холодные зимы, – в Чикаго, Гамбурге, Берлине – тротуары мостили камнем, добытым в наших горах, поскольку было известно, что он не обледеневает. В те времена торговля с Европой шла через Измир. За последние двадцать лет спрос на мингерский камень упал, а вот наши товары в Афинах покупают очень охотно. Греция нам помогает. Афинские, европейские дамы умащают свои ручки душистым розовым кремом, используют его, можно сказать, как дорогой парфюм. А между тем в Стамбуле розовая вода стоит гроши, ее можно купить в любой кондитерской. Я вижу, что концессия на ее производство вас по-прежнему не интересует. Стало быть, вы и вправду, как говорят, прибыли сюда, чтобы бороться с чумой.

– Зараза успела распространиться, потому что ее скрывали, – сказал Бонковский-паша.

– И вот-вот вспыхнет эпидемия – нежданная, как гибель крыс.

– Вам не страшно?

– Мы на пороге большой беды. Но я не могу ее вживе себе представить и потому, дорогой друг, говорю себе, что, наверное, ошибаюсь, запрещаю себе думать о том, что нас ждет. Новоявленные тарикаты[52] при попустительстве господина губернатора набрали такую силу, что я боюсь, как бы теперь взбалмошные, невежественные шейхи не помешали осуществлению карантинных мер. Эти ничтожные шейхи будут делать все, чтобы сорвать карантин и спокойно торговать своими бумажками и амулетами.

Бонковский-паша достал из кармана амулет.

– Я снял это с покойного тюремщика, – сообщил он. – Не бойтесь, я обработал бумажку.

– Дорогой Станислав, но ведь вы лучше всех знаете: чтобы человек заболел чумой, его должна укусить крыса или блоха. Или это не так? Может ли человек заразиться от другого человека без посредства крысы? Могу ли я заразиться от этого амулета?

– В прошлом году на Венецианской конференции даже самые маститые, самые сведущие врачи не рисковали утверждать, что чума не передается от человека к человеку через прикосновение или по воздуху с капельками слюны. И раз утверждать этого нельзя, средства для борьбы с этой напастью остаются прежними: изоляция, карантин и истребление крыс. Вакцину от чумы пока не создали. Французы и англичане работают над этим. Посмотрим, что у них выйдет.

– В таком случае да помогут нам Христос и Пресвятая Дева Мария! – вздохнул аптекарь.

Церковные колокола начали вызванивать полдень.

– Есть у вас крысиная отрава? – поинтересовался Бонковский. – Чем на острове их травят, мышьяком?

– В аптеках есть цианиды измирского производства. Стоят недорого, одной коробки хватает на семь-восемь недель. Если у кого в доме появляются крысы, хозяева покупают в зелейной лавке какие-нибудь растительные снадобья или отраву с мышьяком и сами раскладывают. Есть и фосфорные растворы – в аптеку «Пелагос» их доставили на последнем пантелеймоновском пароходе из Греции, а в «Дафне» – товар из Салоник. Можете ими воспользоваться. Вы химик, так что в ядах лучше меня разбираетесь.

Два старых друга обменялись долгим загадочным взглядом. Бонковский-паша вдруг остро почувствовал, как сильно отдалился от друга за эти годы, какое большое место заняла в его жизни служба Абдул-Хамиду и Османской империи, – однако, прочтя письма Пакизе-султан, вы поймете, что это не совсем верно. Бонковский не мог угадать чувства Никифороса. Не мог допустить, что грека уже ничто не связывает ни с султаном, ни со Стамбулом.

– В те дни, – продолжил Никифорос, – когда город наводнили обезумевшие крысы, которые позже сами собой подохли, никто не интересовался ни крысоловками, ни отравой. Но теперь, когда поползли слухи о чуме и стали рассказывать, что в Измире крыс истребляли, невестка одного из здешних богачей, Янбоядакиса, приобрела две крысоловки из Салоник. Да еще садовник Франгискосов купил ловушку с пружинкой, которую смастерил наш плотник Христо.

– Попросите Христо, чтобы сделал как можно больше таких ловушек! – взмолился Бонковский. – Если вы закажете крысоловки на Крите или в Измире, скоро ли их доставят?

– После того как пошли слухи о карантине, рейсовые пароходы стали к нам заходить реже, а вот нерейсовые – чаще. Некоторые богатые семьи уехали, испугавшись, что после объявления карантина сбежать с острова уже не смогут. А иные и не приезжали. С Крита крысиную отраву придется ждать один день, из Измира – два. Скорее всего.

– Вы, как аптекарь, можете понять, что скоро болезнь начнет косить всех подряд, в больницах не будет хватать коек, врачи собьются с ног, не успевая обойти всех больных, а могильщики устанут копать могилы.

– Но в Измире вы легко и быстро справились с эпидемией.

– В Измире мы с греком Лазаридисом, владельцем самой большой в городе аптеки, и с хозяином аптеки «Шифа», мусульманином, сели и подумали, что делать. Вместо того чтобы обвинять друг друга, обсудили, какие совместные действия принесут успех. Из чего на острове удобнее всего приготовить обеззараживающий раствор?

– Военные в гарнизоне готовят его для своих нужд из извести. Для обработки государственных учреждений привозят из Стамбула через Измир дезинфицирующие средства в бочонках, а хозяева некоторых гостиниц и ресторанов заказывают их в Стамбуле, в аптеке Николаса Агапидиса. В других гостиницах и ресторанах приятно пахнет лавандой, отчего создается впечатление, будто там все продезинфицировано и чисто, но, по правде говоря, я не знаю, достаточно ли в их ароматном растворе алкоголя, чтобы убить возбудителя чумы, и есть ли от него хоть какой-то толк. Господин Мицос, хозяин аптеки «Пелагос», состоит в Карантинном комитете, и те отели, что покупают дезинфицирующий раствор у него (по приемлемой цене), получают от комитета послабления.

– А есть у вас медный купорос?

– У нас его называют глаз-камнем… Я за день могу собрать по другим аптекам столько, сколько будет нужно его превосходительству для приготовления раствора. Однако не думаю, что с началом карантина нам удастся обеспечить бесперебойные поставки.

Глава 8

Бонковский-паша был под сильным впечатлением от того, насколько хорошо аптекарь Никифорос знает, где на острове можно найти те или иные средства и материалы.

– Одного аптекаря Мицоса в Карантинном комитете недостаточно, – рассудил он, – туда обязательно нужно включить и вас.

– Ваше любезное предложение – большая честь для меня, – откликнулся Никифорос. – Я очень люблю Мингер. Но я терпеть не могу этих консулов, которые только и умеют, что продавать билеты на пассажирские пароходы, заниматься контрабандой да надувать друг друга. Да и не консулы все они на самом деле, а вице-консулы. Кроме того, пока господин губернатор не перестанет покрывать всех этих шейхов, обеспечивать соблюдение карантина будет весьма непросто.

– Кто из шейхов, настроенных против карантина, самый непримиримый?

– Нам, грекам, не пристало лезть в дела мусульман. Но ведь мы с ними на этом острове словно на одном корабле. Чума не будет разбираться, кто мусульманин, кто христианин, ее стрелы будут поражать всех. И если мусульмане не согласятся соблюдать карантин, умирать станут не только они, но и христиане.

Желая намекнуть, что ему уже пора откланяться, Бонковский-паша встал со стула и принялся изучать витрину, в которой были выставлены снадобья на основе розовой воды.

– Из всех наших товаров самым большим спросом по-прежнему пользуются «La Rose du Minguère»[53] и «La Rose du Levant»![54] – сообщил Никифорос, открыл витрину и вручил Бонковскому изящный флакон и среднего размера стеклянную баночку. – «La Rose du Minguère» – крем для рук, а «La Rose du Levant» – розовая вода самого высшего сорта. Помните, паша, как однажды вечером мы с вами придумали эти названия? Двадцать с лишним лет назад дело было.

Бонковский и вправду вспомнил тот стамбульский вечер, и на губах его показалась грустная улыбка. Два совсем еще молодых человека, неожиданно получившие концессию от султана, сидели в задней комнате аптеки Никифороса, пили ракы[55] и строили планы разбогатеть. Первым делом, решили они, нужно наладить выпуск розовой воды в бутылках, а потом – крема на ее основе. Да, 1880-е годы были золотым временем для specialités pharmaceutiques[56], как это называют европейцы. Люди перестали ходить в пропахшие травами, пестрящие яркими цветами зелейные лавки, и рынок оказался внезапно захвачен аптеками современного типа, где среди выкрашенных в стерильный, белый цвет стен холодно поблескивали стеклами деревянные витрины и где вам могли приготовить лекарство по рецепту. В эти аптеки стали поставлять из-за границы средства от мозолей, лекарства для желудка, краску для волос и бороды, зубную пасту, заживляющие мази – всё в красивых баночках и бутылочках. В некоторых стамбульских и измирских аптеках даже можно было купить одеколон и послабляющую минеральную воду из Европы. В те же годы некоторые сообразительные аптекари стали предлагать местные аналоги этих средств. Вот и Бонковский-бей создал небольшую компанию для производства слабительной минералки и «шипучей фруктовой воды». Тогда же он узнал, что упаковку, даже для товаров местного производства, – бутылки, крышечки, красивые коробочки и этикетки – заказывают в Европе, по большей части в Париже. А там все стоит денег, в том числе и рисунок для этикетки. Поэтому Бонковский решил обратиться к знакомому художнику Осгану Калемджияну.

– Этот рисунок наш друг Осган сделал для этикеток нашей розовой воды. Я его нисколько не изменил. Когда приехал сюда, первым делом заказал в единственной арказской типографии, печатающей этикетки и визитные карточки, тысячу штук и стал наклеивать на бутылки.

– Осган был аптекарем, фармацевтом и в то же время самым популярным рекламным художником тех лет, – заметил Бонковский-паша. – Выполнял заказы роскошных отелей, известных магазинов, в том числе «Лаззаро Франко», и, конечно, аптек, делал рисунки для каталогов и упаковок.

– А вот посмотрите-ка еще сюда, – предложил Никифорос, отвел Бонковского в сторонку и продолжил, понизив голос: – Самый ожесточенный противник карантина – шейх тариката Рифаи. А шейх Хамдуллах тайно его поддерживает.

– Где находятся их текке?

– В кварталах Вавла и Герме. А помните этот рисунок на этикетке «Розы Леванта»? Он еще более символичен. Здесь есть и одна из башен Арказской крепости – та, что с остроконечным навершием, и Белая гора, и мингерская роза.

– Да, эту эмблему я тоже помню, – кивнул Бонковский-паша.

– Мне хотелось бы отправить господину губернатору, раз уж его ландо здесь, несколько образцов нашей продукции. – Никифорос указал на корзинку с двумя бутылочками «La Rose du Levant». – Эмблему с этих этикеток я отпечатал также и на ткани, которой украсил витрину – исключительно в рекламных целях. Однако господин губернатор, к великому сожалению, истолковал это превратно и мало того что велел снять эмблему, так еще и не вернул ткань, на которой она была отпечатана. Я смогу войти в Карантинный комитет лишь в том случае, если мне вернут этот кусок ткани. Он сыграл важную роль в истории нашей компании.

Полчаса спустя, настояв на новой аудиенции у губернатора, Бонковский-паша сразу начал разговор с просьбы аптекаря:

– Мой старый друг Никифорос согласился войти в Карантинный комитет. Но только с одним условием: если вы вернете ему рекламную вывеску.

– Стало быть, он так далеко зашел, что рассказал вам эту историю? Неблагодарный, гнусный человек этот Никифорос. По милости его величества, даровавшего ему концессию, он обзавелся фермами, аптеками, разбогател на торговле розовой водой. И как только разбогател, изменил султану, стал служить греческому консулу и греческому министру торговли. Да если я захочу, пошлю к нему налогового инспектора и так обложу штрафами, что от его розового дворца камня на камне не останется!

– Не делайте этого, ваше превосходительство! – смиренно попросил Бонковский-паша. – Борьба с эпидемией требует единства и сплоченности. Я его еле уговорил войти в Карантинный комитет.

Губернатор вышел в смежную с кабинетом маленькую комнатку за зеленой дверью, открыл стоявший там сундук, достал кусок розовато-красной ткани (любимого мингерцами цвета) и развернул его.

– Посмотрите, это же настоящий флаг!

– Я понимаю ваше беспокойство, паша, но это не флаг, а эмблема компании, которую мы с Никифоросом создали в молодости. Своего рода опознавательный знак для наших товаров, этикетка для бутылок! – возразил Бонковский-паша и тут же прибавил: – Ваше превосходительство, пошлите еще раз на почтамт, нет ли телеграммы? – не потому, что хотел сменить тему, просто не мог поверить, что телеграмма из Измира до сих пор не пришла.

Затем Бонковский-паша и его помощник пешком вернулись в ветхий гостевой дом. Там доктор Илиас еще раз напомнил, что Бонковскому нельзя одному ходить на почтамт.

– Да в чем же опасность? Кто здесь может желать, чтобы на острове вспыхнула эпидемия чумы? Все будет так же, как и в других местах: когда начнется чума, все, кто тут друг с другом на ножах, сразу забудут о своей вражде.

– Наверняка найдутся такие, кто захочет причинить вам зло, паша. Просто для того, чтобы о них говорили. Вспомните, как вы за месяц остановили эпидемию чумы в Эдирне[57]. А ведь когда вы уезжали оттуда, кое-кто по-прежнему твердил, что это вы сами заразу в Эдирне и привезли!

– Мингер – зеленый остров в теплом море. Тут и климат мягче, и люди.

Через некоторое время, так и не дождавшись от губернатора новостей о телеграмме, главный санитарный инспектор и его помощник ушли из гостевого дома, никого не поставив о том в известность. Пока охранники и агенты, дежурившие у дверей, сообразили, что делать, и нагнали их, Бонковский-паша и доктор Илиас успели дойти до площади Вилайет. Стоял жаркий весенний день, над площадью раскинулось безоблачное небо. Слева возвышалась величественная Арказская крепость, справа виднелись отвесные скалы знаменитой Белой горы. Бонковский-паша восхищенно любовался этим живым и ярким пейзажем. Шли они в тени колоннад выходящих на площадь зданий. У дверей мингерского почтамта и роскошного магазина тканей «Дафни» стояло по человеку с бутылкой дезинфицирующего раствора в руках. Других признаков того, что в городе чума, нигде заметно не было. Дремали лошади, запряженные в стоящие на площади экипажи, весело переговаривались кучера, поджидая седоков.

Стоявший у дверей сотрудник почтамта обрызгал их лизолом[58] с розовой отдушкой. Войдя внутрь, Бонковский-паша приметил пожилого почтового служащего, который перебирал какие-то бумаги, обмакивая пальцы в воду с уксусом, и направился к нему.

– И вам телеграмма пришла, и для Карантинного комитета телеграммы есть, – известил почтовый служащий и продолжил перебирать бумаги.

Накануне Бонковский-паша отправил одну телеграмму начальнику карантинной службы Измира и от себя лично – так ему хотелось побыстрее ознакомиться с результатами анализов. Теперь, как и следовало ожидать, он получил официальное подтверждение: на Мингере эпидемия чумы.

– Пока не собрался Карантинный комитет, схожу-ка я в Вавлу и Герме, – объявил Бонковский-паша. – Тот, кто вводит карантин, должен увидеть все своими глазами.

Доктор Илиас заметил, что справа от них, по ту сторону почтового прилавка, осталась открытой дверь отдела, где принимали посылки. Другая, выходящая наружу, дверь отдела тоже была приотворена; в проеме виднелась густая зелень садика за почтамтом.

Бонковский-паша уловил удивленный взгляд доктора Илиаса, но никак на него не отреагировал. Он обогнул прилавок, с непринужденным видом приблизился к открытой двери (директор почтамта Димитрис-эфенди и еще один служащий сидели к нему спиной и что-то читали), шагнул внутрь; не сбавляя скорости, подошел к следующей двери, ведущей в садик, толкнул ее и вышел из здания почтамта. Доктор Илиас, конечно, не бросил бы своего начальника, но все случилось слишком быстро, и он, словно завороженный, стоял и смотрел вслед Бонковскому, думая, что тот сейчас вернется.

А Бонковский, сообразив, что сумел на время избавиться от агентов и охранников Надзорного управления, очень обрадовался, вышел из садика, свернул в первый попавшийся переулок и двинулся вверх по склону. Скоро, конечно, Мазхар-бей разошлет повсюду своих подчиненных, и его найдут. Знаменитый ученый, разменявший седьмой десяток, был очень доволен своей шалостью и тем, как ловко ему удалось обвести всех вокруг пальца.

Через два часа окровавленное тело Бонковского будет найдено на краю пустыря через перекресток от аптеки «Пелагос», что на площади Хрисополитиссы. Что делал в эти два часа главный санитарный инспектор Османской империи и главный фармацевт личной аптеки его величества султана Абдул-Хамида II? Кто, когда и при каких обстоятельствах похитил его и убил? Эти вопросы до сих пор время от времени, пусть и неохотно, продолжают обсуждать историки Мингера.

Бонковский-паша медленно шел вверх по узкому переулку. С одной стороны тянулась старинная стена с осыпавшейся штукатуркой, оплетенная лианами и обсаженная рядами плакучих ив и теревинфов[59], а с другой – пустырь, где весело перекрикивались, вешая белье на веревки между деревьями, женщины и бегали их полуголые дети. Пройдя еще немного, Бонковский увидел в переплетении плюща двух ящериц, озабоченных продолжением рода. В греческом женском лицее Марианны Теодоропулос еще не были объявлены каникулы, однако на занятия ходила едва ли половина учениц. Шагая вдоль ограды и заглядывая внутрь, словно в тюремную камеру сквозь прутья решетки, умудренный опытом главный санитарный инспектор понимал, что многих детей, несмотря на разговоры об эпидемии, отправили в школу просто потому, что родители не могли остаться днем дома и обеспечить своих чад едой – а в школе дадут тарелку супа и хлеб. Лица девочек, убивающих время в лицее, совсем не таком многолюдном, как еще недавно, выдавали затаенную тревогу.

Затем Бонковский-паша вошел во двор церкви Святой Троицы. Там было тихо. Две погребальные процессии только что отправились на православное кладбище за кварталом Хора. Бонковскому вспомнилось, какие ожесточенные споры (эхо их докатилось аж до Стамбула) разгорелись двадцать лет назад, когда начинали строить храм. Раньше на этом месте находилось кладбище, поспешно устроенное во время жестокой эпидемии холеры 1834 года. Разбогатев на торговле мрамором, мингерские греки пожелали предать забвению те ужасные дни и возвести на этом участке большую церковь. Тогдашний губернатор запретил строительство под тем предлогом, что возводить здание на земле, в которой лежат останки умерших от холеры, опасно с медицинской точки зрения. Султан Абдул-Хамид поинтересовался мнением Бонковского, который как раз тогда занимался вопросом чистоты питьевой воды в Стамбуле, и вскоре разрешение на строительство новой церкви на месте кладбища было выдано. Как и у всех православных церквей, возведенных после того, как шестьдесят лет назад, во время Танзимата[60], христианам Османской империи было дозволено строить храмы с куполами, купол у церкви Святой Троицы оказался чрезмерно большим. И купол, и колокольня были замечательно видны с входящих в порт пароходов, отчего у пассажиров создавалось впечатление, будто они прибывают на греческий остров. Это весьма беспокоило губернаторов. Купол Новой мечети, самого большого османского здания на Мингере, возможно, был и побольше, но выглядел не настолько эффектно, потому что мечеть не могла похвастаться таким же выгодным расположением, как православный храм.

В церковь Бонковский-паша заходить не стал – подумал, что обратит на себя внимание прихожан, которые не дадут ему спокойно осмотреть мингерскую святыню, да и не хотелось, чтобы его снова обрызгали лизолом. Он прогулялся вдоль лавок, притулившихся к стене. Тут же, при церкви, имелся мужской лицей. Бонковскому пришло на память, как тридцать лет назад он преподавал химию в стамбульских лицеях, и ему захотелось рассказать здешним одуревшим от безделья ученикам о химических веществах, о микробах и о чуме.

Выходя с церковного двора, Бонковский заметил элегантно одетого старика грека и спросил у него по-французски, как пройти в Вавлу. Тот отвечал с трудом, запинаясь. Всего через два часа после обнаружения тела Бонковского этот старик (дальний родственник богачей Алдони) расскажет полиции о встрече и о заданном главным санитарным инспектором вопросе, после чего с ним еще долгое время будут обходиться чуть ли не как с подозреваемым; десять лет спустя он пожалуется на это в интервью афинской газете.

Покинув церковный двор, Бонковский-паша прошел мимо бакалейных и зеленных лавок, часть которых была закрыта, и знаменитой своим миндальным курабье пекарни Зофири, которая существует и сейчас, в 2017 году, когда я пишу эти строки. Затем он двинулся вниз по улице Эшек-Аныртан. Здесь ему навстречу попалась небольшая похоронная процессия, несущая вверх по склону огромный табут[61], и он посторонился, давая ей дорогу. Это из своей парикмахерской, на пересечении с проспектом Хамидийе, видел парикмахер Панайот. Поскольку покойника унесли, а следующего еще не доставили, во дворе мечети, построенной в 1776 году на деньги знаменитого уроженца Мингера Ахмета Ферита-паши, одно время занимавшего пост великого визиря, было безлюдно. Купол у этой мечети был куда меньше, чем у Новой. Бонковский-паша пересек двор, вышел через ворота, обращенные к морю, и, прогулявшись по узеньким улочкам, окутанным липовым ароматом, оказался перед больницей «Хамидийе». Строительство больницы было еще не вполне завершено, однако тем утром она уже начала принимать больных. Увидев это, Бонковский подумал, что здесь его могут поджидать люди из Надзорного управления, и углубился в кварталы Кадирлер и Герме.

Здесь эпидемия уже успела унести немало жизней. Бонковский-паша смотрел на текущие посреди улиц нечистоты, на босоногих детей, на двух братьев, по неведомой причине затеявших драку. Прошел он и мимо дома того шейха, что выдал Байраму-эфенди амулет, теперь лежавший у Бонковского в кармане. Об этом мы знаем из рапорта полицейского в штатском, который нес дежурство в этом районе.

Полицейский не знал, кто такой Бонковский-паша. Однако он видел, как неподалеку от текке незнакомца остановил какой-то молодой человек и между ними завязался разговор, начало которого полицейский успел услышать:

– Господин лекарь, у нас больной, осмотрите его, пожалуйста.

– Я не лекарь…

Они еще некоторое время разговаривали, но полицейский уже не мог разобрать слов. Потом эти двое удалились.

Через несколько минут быстрой ходьбы главный санитарный инспектор и взволнованный молодой человек оказались в садике при доме, окруженном низкой оградой, в которой, однако, не было калитки. Бонковский попытался открыть дверь дома, но она, словно во сне, не поддавалась, и, опять-таки как во сне, он понимал, что даже если она откроется, ничего хорошего из этого не выйдет. Наконец дверь открылась. Они вошли. Внутри стоял обычный для зачумленных домов запах: пахло по́том, блевотиной и зловонным дыханием. Бонковский почувствовал, что, если немедленно не открыть о́кна, он, чего доброго, сам заразится чумой, и задержал дыхание. Однако окон никто не открывал. Где же больной? Но и больного ему показывать не торопились. Вместо этого все смотрели на него так недобро и осуждающе, что Бонковскому стало не по себе и подумалось, что сейчас он задохнется. Вперед вышел зеленоглазый шатен.

– Вы снова, желая нам зла, принесли на наш остров чуму и карантин, – процедил он. – Но теперь у вас ничего не выйдет!

Глава 9

Высадив главного санитарного инспектора на Мингере, пароход «Азизийе» шел до Александрии еще два дня. По прибытии члены делегации были восторженно встречены сотрудниками дипломатической миссии Германской империи. Немецкий консул, озабоченный и разгневанный убийством посла Германии в Китае, устроил для них прием, на который были приглашены также консулы других европейских стран, и пресс-конференцию, дабы о цели делегации сообщили «Пирамид», «Иджипшн газетт» и другие издающиеся на английском языке египетские газеты, а вслед за ними – газеты индийские и китайские (в особенности мусульманские). Кайзер Вильгельм, видевший в подавлении китайского восстания хороший повод показать всему миру свою силу, желал, чтобы еще до прибытия делегации в Пекин всем было ведомо: султан Османской империи, халиф всех последователей ислама, поддерживает не китайских мятежников-мусульман, а европейцев.

Пакизе-султан и ее муж проводили дни и ночи в своей каюте на «Азизийе». Когда пароход пришвартовался у недавно отстроенной александрийской пристани, на палубу хлынули, словно пираты на абордаж, босоногие носильщики-бедуины в халатах и, не спрашивая ни у кого разрешения, принялись хватать и тащить на берег тюки и чемоданы. Глядя на это зрелище, Пакизе-султан вслух порадовалась, что, как османская принцесса, не может сходить с корабля. Ей было известно, что колагасы[62] Камиль, которому поручена охрана делегации, имеет приказ ни на шаг не отходить от родственницы султана, если той вздумается сойти на берег в каком-нибудь порту.

В первый александрийский вечер, любуясь закатом с палубы «Азизийе», Пакизе-султан заговорила с мужем о своем отце, царственном узнике Чырагана. Рассказала, как иногда вместе с сестрами улучала случай побыть с ним наедине в битком набитом людьми дворце, чтобы поиграть на фортепиано. Поведала о том, каким чувствительным и ранимым человеком был ее отец, как он, движимый самыми добрыми намерениями, тайно вступил в масонскую ложу, что, к сожалению, было впоследствии неверно истолковано. Однажды, увидев, что Пакизе-султан с сестрами разглядывают в географическом атласе карту Африки, отец припомнил, как двадцать лет назад ездил в Египет вместе с тогдашним султаном, своим дядей Абдул-Азизом, и младшим братом, шехзаде Абдул-Хамидом-эфенди, будущим Абдул-Хамидом II. (После все трое побывали также в Париже, Лондоне и Вене.) В Египте три султана Османской империи (один правящий и два будущих) не только отправились на верблюдах к пирамидам, но и впервые в жизни прокатились на поезде. «Если будет угодно Всевышнему, то и по османским землям когда-нибудь проляжет железная дорога!» – поклялись тогда они друг другу. И еще Мурад V рассказал дочерям, пока те разглядывали карту Африки в атласе, что египетский народ проявлял к османскому султану и его племянникам самое доброе расположение. Восемнадцать лет назад смещенный правитель в своем дворце-узилище сильно огорчился и даже заплакал, когда узнал, что Египет заняли англичане.

Пакизе-султан была третьей дочерью Мурада V, который правил всего три месяца в 1876 году, после чего высшие сановники империи свергли его, сочтя неуравновешенным, если не сумасшедшим, и посадили на трон его младшего брата. За три месяца до того его дядя, султан Абдул-Азиз, тоже лишился власти в результате заговора высокопоставленных сановников, а затем через неделю был убит – якобы покончил с собой. Неудивительно, полагала Пакизе-султан, что после таких страшных злоключений ее отец Мурад V испытал нервное потрясение. Шехзаде Абдул-Хамид-эфенди, ставший в результате этих неожиданных событий султаном, не пользовался такой известностью и любовью в народе, как его старший брат Мурад. С самых первых дней правления его охватил страх остаться не у дел вслед за дядей и братом, и оттого он уготовил Мураду V строгий режим заключения.

Пакизе-султан родилась на четвертый год пребывания ее отца под арестом и очень долго не видела в своей жизни ничего, кроме дворца Чыраган. (А вот ее любимая старшая сестра Хатидже появилась на свет в Курбагалыдере[63], где у ее отца, тогда еще шехзаде, был загородный особняк, и позже, когда тот стал султаном и переехал во дворец Долмабахче, сидела на коленях у него и у своего дяди Абдул-Хамида.) Дабы Мурад V не смог через своих детей наладить связь с оппозиционными группами и вернуть себе трон, Абдул-Хамид полностью изолировал его семью от внешнего мира.

Вопрос о замужестве дочерей, выросших в маленьком дворце, очень заботил и огорчал их отца. Абдул-Хамид дал понять, что, если какая-нибудь из трех его племянниц захочет выйти замуж, ей нужно будет покинуть отца и поселиться в дядином дворце Йылдыз. И это вполне понятно: подозрительный и жестокосердный султан не мог допустить, чтобы туда, где был заперт его старший брат, проник кто-нибудь посторонний, даже под таким уважительным предлогом, как приготовления к свадьбе. Подобное условие очень печалило отца Пакизе-султан, поскольку между ним и детьми существовали прочные узы сердечной привязанности. Он жаловался дочерям на жестокость Абдул-Хамида, говорил, что разлучать дочерей с отцом – великий грех, но в то же время наставлял их, что нет большего счастья, чем обрести семью и детей. Лучше всего для них будет, твердил он, если они на некоторое время оставят своего отца, переедут во дворец Йылдыз, докажут султану, что не таят на него обиды, что вполне благонадежны, и найдут достойных себя мужей.

Самая старшая сестра Хатидже-султан, которой уже немного оставалось до тридцати, и Фехиме-султан согласились на эти условия, однако восемнадцатилетняя Пакизе поначалу никак не хотела разлучаться с родителями. Однако через два года все устроилось наилучшим образом: Абдул-Хамид в последний момент подыскал для Пакизе-султан жениха («ничего, что он врач»), и три сестры вместе отпраздновали свадьбы во дворце Йылдыз. Причем, в отличие от старших сестер, Пакизе-султан была теперь счастлива с неожиданно доставшимся ей мужем (оттого, по уверению некоторых, что уступала сестрам красотой и меньше о себе мнила).

Пока супруги, запершись в каюте, беседовали и лучше узнавали друг друга, Пакизе-султан ласкала взглядом пшеничного цвета кожу доктора Нури, его покрытое пушком крупное, полное тело, испытывая блаженную истому, о которой раньше даже не подозревала. Просто замечая, как на лбу у мужа выступают капли пота, когда он увлеченно о чем-то рассказывает, или слыша его быстрое дыхание, она чувствовала себя необычайно счастливой (о чем упомянула в письме своей сестре Хатидже). Порой, когда он вылезал из постели, чтобы налить себе воды из графина, Пакизе-султан, сама тому удивляясь, умилялась его пухлым ногам, удивительно маленьким для мужчины ступням и огромным ягодицам.

Бо́льшую часть времени супруги проводили в постели, предаваясь любовным ласкам. Когда же они уставали от любви, им чаще всего было достаточно просто лежать рядышком, ни о чем не разговаривая, во влажной и жаркой каюте, и радоваться, что здесь их не одолевают комары. Когда же они разговаривали, то порой, если им случалось затронуть какой-нибудь острый и кажущийся важным вопрос, оба, опасаясь обидеть друг друга, старались поскорее разрядить возникшую напряженность. Иногда они вставали с кровати, тщательно одевались и продолжали беседовать так, но, если всплывала опасная тема, замолкали.

Опасными темами, разумеется, были ненависть Пакизе-султан к Абдул-Хамиду и годы, проведенные ею в заточении за стенами дворца Чыраган. Доктор Нури понимал, что жене хочется излить ему душу, но не торопил события, опасаясь повредить их счастью, и держал свое любопытство в узде. Кроме того, когда жена принималась говорить о чем-то печальном, ему все казалось, что и он должен поведать ей свои самые горькие воспоминания: рассказать о том, что ему приходилось видеть в Хиджазе, и о мучениях несчастных паломников, но он боялся, что столь жестокая правда жизни потрясет и испугает принцессу. А с другой стороны, доктору Нури хотелось поделиться наболевшим с этой умной, весьма уверенной в себе женщиной, хотелось, чтобы жена знала, что творится в вилайетах, один за другим отпадающих от империи, которой правит ее дядя, и о том, что его подданные мрут как мухи от заразных болезней.

Утром на третий день после прибытия в Александрию дамат Нури отправился в город. Сразу за площадью Мухаммеда Али-паши, на той улице, где располагался отель «Зизиния» (у дверей стояли дезинфекторы с пульверизаторами), он вошел в часовую лавку, принадлежащую его знакомцу, греку из Стамбула. Часовщик расспросил его о стамбульских новостях, а затем, как всегда, начал рассказывать любопытному врачу о том, как англичане, воспользовавшись антиевропейским и антиосманским восстанием Ораби-паши, несколько часов кряду обстреливали Александрию с военных кораблей, о том, как страшен был грохот пушек, и о том, что вся площадь превратилась в руины (в том числе и дома, принадлежавшие англичанам и французам) и над ней висело облако молочно-белой пыли; потом вспомнил о вооруженных стычках христиан и мусульман на улицах города и сообщил, как страшно было христианам, живущим в кварталах на окраине, – какое-то время они даже шляпы не рисковали носить. Потом, когда пожары и грабежи закончились, часовщик познакомился с Гордоном-пашой. Когда пашу убивали в Хартуме последователи суданского Махди, при нем были те самые часы фирмы «Тета», которые он, часовщик, лично отремонтировал. В который раз поделившись этой историей, часовщик так подвел итог своему рассказу: «По моему мнению, тут не справиться ни французам, ни османам, ни немцам. Нет, Египтом могут управлять одни только англичане!»

Во время прошлых встреч доктор Нури иногда возражал часовщику, если бывал в чем-то с ним не согласен, например говорил: «Нет, османы не уходили из Египта, они им и не управляли. Англичане забрали его под пустым предлогом». Или же с достоинством указывал, что это христиане первыми начали убивать мусульман, а не наоборот. Однако, женившись месяц назад на племяннице несколько раз упомянутого часовщиком Абдул-Хамида, он запретил себе делать подобные ремарки и вообще высказываться на политические темы.

На этот раз беседа с часовщиком не доставила доктору Нури ни малейшего удовольствия, как, впрочем, и прогулка по Александрии, где были приняты карантинные меры. Впереди его ждала новая, другая жизнь, но, какой именно она будет, он еще не мог понять. Вскоре, подгоняемый каким-то странным нетерпением, он вернулся в порт.

Едва доктор Нури поднялся на борт «Азизийе», стюард сообщил, что через агентство Томаса Кука дамату поступили две зашифрованные телеграммы.

Незадолго до отбытия из Стамбула один из чиновников Министерства двора[64] передал дамату Нури от султана ключ к особому шифру. Это был один из тех ключей, которые Абдул-Хамид давал послам, вождям кочевых племен и своим агентам, как внутри империи, так и за ее пределами, если хотел установить с ними доверительную связь поверх механизмов государственной бюрократии.

Обняв Пакизе-султан, доктор Нури рассказал ей о телеграммах, достал со дна своего чемодана ключ и начал, буква за буквой, цифра за цифрой, перелистывая страницы ключа в поисках соответствий, расшифровывать первую из них. Этим делом он прежде не занимался, так что ему пришлось непросто. Он даже попросил помочь расхаживавшую по каюте жену. И вскоре, запомнив, какие самые употребительные слова соответствуют определенным двузначным числам шифра, они смогли прочесть первую телеграмму.

Эта телеграмма была отправлена напрямую из дворца. В ней сообщалось, что в связи со смертью Бонковского-паши дамату Нури надлежит немедленно отправиться на Мингер и возглавить борьбу с эпидемией чумы на всем острове и в его столице. Русский капитан «Азизийе» получил приказ, не теряя времени, доставить на Мингер дамата Нури, Пакизе-султан и колагасы Камиля. Во второй телеграмме, также отправленной Министерством двора и содержащей личное распоряжение Абдул-Хамида, говорилось, что Бонковский, возможно, погиб в результате «покушения» и дамат Нури должен помочь губернатору Сами-паше с расследованием «в качестве детектива».

– Я же говорила, что дядя не даст нам доехать до Китая! – воскликнула Пакизе-султан. – Не сомневаюсь, что это он приказал убить беднягу Бонковского!

– Не торопитесь, – предостерег доктор Нури. – Давайте-ка я сначала расскажу вам о том, как устроено международное карантинное дело, и тогда уже выносите суждение.

И вот «Азизийе» покинул александрийскую гавань с тремя пассажирами на борту и всю ночь шел в северном направлении. Когда стемнело и скорость парохода упала из-за крепчающего северо-восточного ветра, доктору Нури захотелось объяснить жене, почему он думает, что несчастный Бонковский погиб не по вине Абдул-Хамида, что погубить его могла, вероятно, другая сила. Поэтому он начал рассказывать Пакизе-султан о международной карантинной политике.

В 1901 году англичане, французы, русские и немцы, которые благодаря военному и политическому господству над миром, а также первенству в медицинской науке могли диктовать всем остальным свою точку зрения, полагали, что чума и холера попадают в Европу и другие части света из Мекки и Медины, а приносят их на Запад (в Западную Азию, Южную Европу и Северную Африку) стекающиеся в Хиджаз мусульманские паломники. Иными словами, хотя чума и холера зарождались в Индии и Китае, центром распространения заразы был Хиджаз, один из вилайетов Османской империи. Турецкие врачи из разных уголков империи – и христиане, и мусульмане, и иудеи – понимали, что с медицинских позиций это мнение, как ни жаль, верно. Однако некоторые из них, особенно молодые врачи-мусульмане, были убеждены, что европейцы, преследуя свои политические интересы, преувеличивают роль хаджа в распространении болезней, а нужно им это для того, чтобы подавлять неевропейские народы и государства – интеллектуально, духовно, а там и военной силой. Власти Османской империи, и в первую очередь султан Абдул-Хамид, отлично понимали, что когда англичане говорят: «Вы не сможете уберечь от заразы индийских паломников, подданных Британской империи, мы лучше знаем, как это сделать!», в этих словах кроется не только презрение к уровню развития османской медицины, но и военная угроза. По этой причине султан («ваш дядя», сказал доктор Нури, глядя в глаза жене) потратил немало денег на организацию в Хиджазе карантинной службы. На острове Камаран, у южного входа в Красное море, были построены новые здания, военные объекты и пристани. Работать на остров отправили самых талантливых врачей.

Карантинная станция на острове Камаран в те годы была самым большим карантинным учреждением в мире как по занимаемой площади, так и по количеству людей, которое она могла принять. Рассказывая, как впервые оказался там семь лет назад, когда в дни хаджа[65] там вспыхнула эпидемия холеры, доктор Нури не мог сдержать волнения. В тот первый раз он порой плакал, видя, в каком бедственном положении находятся паломники, особенно те, что прибывали из Индии и с Явы, по большей части на дряхлых, изношенных, под завязку набитых людьми судах под британским флагом. Впоследствии ему предстояло наблюдать еще более ужасные условия на всех кораблях, приходящих из индийских портов. Английские транспортные агентства в Карачи, Бомбее и Калькутте требовали от паломников приобретать билеты в обе стороны, однако в те годы каждый пятый индийский мусульманин, отправляющийся в хадж, умирал в пути или не мог вернуться по другим причинам.

Доктор Нури видел пассажирский пароход вместимостью четыреста человек, идущий из Бомбея в Джидду[66], – на его борту находилось более тысячи паломников, набившихся как сельди в бочку, притом что билеты стоили весьма недешево! Некоторые особенно жадные капитаны распихивали пассажиров по самым неприспособленным для этого, невероятным местам – вплоть до плоского навершия капитанского мостика; те бедолаги, что ухитрялись на него встать, потом уже не могли согнуться и сесть, а те счастливцы, которым сразу удалось сесть или даже лечь, после уже не решались встать, чтобы не лишиться своей привилегии. И дамат Нури сел на пол, чтобы показать жене, как сидели паломники.

Всякий раз, когда судно карантинной службы медленно приближалось к очередному такому ветхому, ржавому, раскаленному от солнца кораблю, готовому, казалось, вот-вот пойти ко дну, с палуб, из иллюминаторов, изо всех отверстий на доктора Нури смотрели бесчисленные мужские лица, и ему становилось тоскливо и даже жутко. Когда же он в сопровождении военных поднимался на борт, чтобы произвести досмотр, ему сразу же становилось понятно, что все горизонтальные поверхности корабля покрыты сидящими и лежащими людьми, которых на самом деле раза в три больше, чем видно со стороны, и что все плывущие из Индии паломники измождены и разбиты, а многие уже сейчас больны.

Доктор Нури рассказал, что порой продирался сквозь плотную толпу паломников до капитана с помощью вооруженных стражей. В ответ на вопрос жены он уточнил, что многие суда были даже не пассажирскими – грузовые пароходы, где сидячие места не предусмотрены изначально. Спускаясь в трюм, доктор Нури ощущал в бескрайнем зловонном мраке шевеление сотен людей и слышал, как некоторые из них стонут или бормочут молитвы; другие же только молча смотрели на него с любопытством и страхом. В трюмах было так темно, что докторам из карантинной службы запрещалось спускаться туда после захода солнца.

– Дальше рассказывать не буду, не хочу повергнуть вас в уныние.

– Прошу вас, не скрывайте от меня ничего!

Почувствовав, что люди, о которых он рассказывает, кажутся его жене нищими и убогими, доктор Нури не мог не открыть ей глаза на истинное положение дел. Многие из паломников были – по меркам своих стран – довольно богаты. Некоторые из них, чтобы отправиться в хадж, продали свои поля или дома, другие годами копили деньги, третьи, несмотря на тяготы и дороговизну путешествия, сызнова пускались в дорогу. За последние двадцать лет благодаря развитию пароходного сообщения и падению цен на билеты количество паломников к святым местам ислама увеличилось в несколько раз и приблизилось к четверти миллиона в год. Впервые в истории такое огромное множество мужчин из всех уголков мусульманского мира, от Явы до Марокко, встречались, знакомились, общались друг с другом. Дамат Нури рассказал, как однажды в праздничный день наблюдал целый город из шатров и солнечных тентов, где собрались паломники, и добавил, что, по его мнению, султану («вашему дяде»), который желает использовать ислам и свой титул халифа как козырь в политической игре, очень приятно было бы увидеть такую захватывающую картину.

– Мне нравится, что вы хотите внушить мне любовь к моему дяде, – проговорила Пакизе-султан. – Вы благодарны ему за то, что именно по его воле мы с вами познакомились, не так ли?

– И по его воле мы отправляемся на Мингер, чтобы расследовать убийство. Вы не правы, обвиняя своего дядю в смерти Бонковского.

– Хорошо, тогда я больше не буду так говорить, – согласилась Пакизе-султан. – Но продолжайте же свои рассказы о холере. Вы можете рассказать мне всё, даже самое горькое и страшное.

– Я не решаюсь. Как бы после этого вы не стали бояться меня, как бы не разлюбили!

– Напротив! Больше всего я люблю вас именно за вашу самоотверженность в тяжелейших обстоятельствах. Скорее же расскажите мне самую страшную историю!

Супруги вышли на палубу, и доктор Нури рассказал своей рожденной во дворце жене о самодельных уборных, привязанных к фальшборту. Немногочисленные гальюны на пароходах, набитых паломниками, как бочки – сельдью, либо были сломаны изначально, либо ломались в первый же день плавания, поскольку невежественные пассажиры не знали, как ими правильно пользоваться. Тогда изобретательные капитаны-европейцы привязывали канатами с внешней стороны фальшбортов импровизированные подвесные люльки, которые и служили отхожим местом. На любом корабле, идущем из Индии в Хиджаз, у этих уборных постоянно выстраивались длинные очереди, в которых вспыхивали ссоры и драки; некоторые бедолаги, справлявшие нужду ветреными ночами, когда в Аравийском море поднимались волны, не удержавшись, летели вниз, где их поджидали голодные акулы. Иные предусмотрительные и опытные путешественники могли не покидать трюма, поскольку прихватили с собой ночные горшки и ведра, содержимое которых выливали из иллюминаторов в море. Однако в шторм иллюминаторы задраивали, и тогда нечистоты из переполненных горшков и ведер от качки выплескивались на пол. Доктор Нури рассказал о зловонии, в котором запах трупов незаметно скончавшихся от холеры пассажиров смешивался со смрадом нечистот, и надолго замолчал.

– Пожалуйста, продолжайте, – промолвила наконец Пакизе-султан.

Они вернулись в каюту, и доктор Нури затронул тему, которая, как ему казалось, не так сильно огорчит его жену, – стал рассказывать о паломниках из Северной Африки. Эти паломники, которые отправлялись в хадж из Александрии, Триполи и других портов с молитвами и торжественными церемониями и проходили по пути через Суэцкий канал, путешествовали в более спокойных и здоровых условиях. Однако доктору Нури случалось видеть, как и на таких судах из-за самоуправства пассажиров, охочих до угощений и не желающих следовать правилам, вспыхивали болезни. Паломники-арабы и сопровождающие их слуги устраивали трапезы на палубах этих кораблей, идущих с запада и сравнительно более комфортабельных, уписывали оливки, сыр и лепешки с мясом, а некоторые чревоугодники даже умудрялись найти на переполненной палубе уголок, чтобы соорудить мангал и жарить шашлык. Доктор Нури поведал своей жене о случае, который наблюдал своими глазами в Александрии: сотрудник английской карантинной службы, явившись на такой корабль, приказал сопровождавшим его солдатам выбросить мангал и некоторые другие вещи в море, вслед за чем вспыхнула яростная перебранка.

– А теперь скажите, пожалуйста, кто здесь виноват и кто неправильно себя вел?

– Конечно же, на корабле, находящемся в карантине, нельзя без разрешения есть фрукты и овощи! – ответила Пакизе-султан, сразу сообразившая, к чему клонит муж.

– Однако и у англичанина не было права швырять в море чужие вещи! – произнес дамат Нури тоном учителя, растолковывающего урок. – Задача карантинного служащего заключается не только в том, чтобы силой принудить к соблюдению запретов, но и в том, чтобы убедить людей соблюдать их по собственной доброй воле. Хаджи[67], чей мангал выкинули в море, стал врагом тому грубому и высокомерному англичанину. Он назло ему не будет соблюдать запреты, и карантин потеряет свою действенность. Именно из-за этих свойственных английским чиновникам грубости и высокомерия вспыхнуло восстание в Бомбее. Кареты, перевозящие больных, забрасывали камнями, англичан убивали на улицах среди бела дня. Теперь вот, чтобы не дать повода к новому восстанию, англичане уже не говорят, что холеру несет река Ганг.

– Раз так, то мы, когда покинем Мингер, не будем останавливаться в Бомбее, а отправимся сразу в Китай, – заключила Пакизе-султан.

Глава 10

Супруги уснули в обнимку. Утром, когда неумолчный шум корабельной машины слегка стих, они вместе вышли на палубу. В первых лучах солнца, восходящего справа по борту, на лазоревом горизонте возникла черная тень острова Мингер. Дул легкий ветерок, от которого у них обоих слезились глаза. Возвышающийся над морем темный силуэт острова становился все отчетливее.

Теперь поднимающееся выше и выше солнце озаряло розовым светом восточную сторону острова – Белую гору и острые, скалистые вершины начинающегося за ней хребта; западная же сторона выглядела темно-фиолетовой, почти черной. Многие художники, что побывали здесь начиная с 1840-х годов, взволнованные этим пейзажем, спешили запечатлеть его на холсте, а путешественники не жалели поэтических эпитетов, чтобы описать его в своих путевых заметках. Чем ближе к Мингеру подходил «Азизийе», тем волшебнее становилось зрелище, представавшее глазам его пассажиров.

Когда Арабский маяк уже различался невооруженным глазом, капитан взял курс прямо на гавань, и пейзаж, который одни называли сказочным, а другие – грандиозным и даже устрашающим, обрастал все новыми подробностями.

Величественная крепость, сложенная из розоватого и белого мингерского камня, башни с навершиями странных очертаний и виднеющиеся за ними дома и мосты из того же камня теперь производили еще более сильное и чарующее впечатление. Доктор Нури и Пакизе-султан смотрели на зелень, кое-где покрывающую скалы, на белые стены и красную черепицу и ощущали, что от города исходит какое-то странное свечение.

Колагасы, которому было поручено охранять племянницу султана, тоже вышел на палубу и любовался пейзажем.

– Не могу сдержать волнения, эфенди! – вдруг сказал он. – Я ведь родился и вырос в Арказе.

– Какое замечательное совпадение! – воскликнул доктор Нури.

– Может быть, это и не совпадение, – проговорил колагасы, стараясь смотреть только на доктора, поскольку опасался, что, обратившись напрямую к Пакизе-султан, вызовет недовольство ее мужа. – Может быть, наш повелитель, его величество султан, знает, что я с Мингера, и именно по этой причине изволил включить меня в делегацию.

– Его величество очень многим интересуется, очень многое знает и ничего не забывает! – подтвердил доктор Нури.

– Что на острове вам больше всего нравится? – поинтересовалась Пакизе-султан.

– Мне нравится здесь всё, эфенди, – дипломатично ответил колагасы, – но самое замечательное на Мингере то, что мне всё здесь знакомо и всё по мне.

«Азизийе» обогнул с юга маленький скалистый клочок суши, известный в народе под названием остров Девичьей башни. Здесь в белом симпатичном сооружении венецианской постройки когда-то селили людей, пережидающих карантин. Теперь уже можно было получше разглядеть Арказ, самый большой и известный город острова, его холмы, крыши, розовые стены, даже зеленые мазки пальм и синие пятнышки жалюзи. Постепенно обрисовались и три купола – символы венецианской, греческой и османской эпох в истории Мингера. Купола католической церкви Святого Антония и православного собора Святой Троицы, расположенных в восточной части города, а также купол Новой мечети, построенной на ближайшем к морю более-менее высоком холме западной, сравнительно низкой части, находились на одном уровне. Взоры пассажиров все ближе подходившего к городу корабля были прикованы к силуэтам этих трех полусфер, запечатленным на картинах столь многих западных художников того времени. Однако господствовала над пейзажем (если не брать в расчет Белую гору) огромная крепость, построенная крестоносцами. Эта светло-розовая цитадель, словно бы преграждающая, подобно великану-разбойнику, путь кораблям, что заплыли в здешнюю область Восточного Средиземноморья, нареченную европейцами Левантом, напоминала всем, кто смотрел на нее, о том, что уже очень давно – не то что в сказочные времена, а и в предшествующие им – на острове жили, трудились, сражались и безжалостно убивали друг друга сыны рода человеческого.

Через некоторое время на общем фоне проступили строения поменьше, отдельные дома и деревья, обозначилось движение жизни на улицах и площадях. Вот резиденция губернатора, украшенная балконом с колоннами, неподалеку – новый почтамт, греческий лицей и строящаяся часовая башня. Капитан приказал застопорить машину, и в наступившей тишине пассажиры «Азизийе» почувствовали, что все здесь особенное, не такое, как везде: солнечный свет, зелень пальм и смоковниц, синева моря. Пакизе-султан вдыхала аромат цветущих апельсиновых деревьев, и ей казалось, будто она и ее спутники приближаются не к городу, стоящему на пороге эпидемии чумы и кровавых политических конфликтов, а к дремлющему под солнцем приморскому поселению, в котором уже сотни лет ничего не происходит.

Особой суеты на городских улицах, освещенных утренним солнцем, не наблюдалось. Окна особняков, выстроившихся на берегу у подножия крутых холмов, зеленых от древесной листвы, были еще закрыты, жалюзи опущены. В гавани стояли только два грузовых корабля, один французский, другой итальянский, да несколько небольших парусных шхун. Доктор Нури отметил, что на кораблях не подняты карантинные флаги, а на берегу не видно ничего, что говорило бы о принятых карантинных мерах. Взглянув же налево по ходу «Азизийе», на западный берег залива, где за кое-как сколоченными, заброшенными причалами громоздились старые и новые таможенные здания, ночлежки для бедняков и убогие, ветхие домишки, доктор сказал себе, что здесь, возможно, вспыхнет один из очагов эпидемии.

Его стоявшая рядом супруга завороженно смотрела вниз, на таящиеся глубоко под бирюзовой водой скалы, на стремительных шипастых рыбок размером с ладонь, на зеленые и темно-синие водоросли, схожие с изящными цветами; она вглядывалась в море так, словно перед взором проходили воспоминания ее собственной жизни. В зеркальной глади воды ярко отражались розовато-белые (в большинстве своем) и желтовато-оранжевые здания, деревья самых разных оттенков зеленого, крепостные башни и свинцово-серые купола церквей и мечетей. До слуха Пакизе-султан и доктора Нури долетал легкий плеск, с которым острый нос «Азизийе» резал море. На какое-то мгновение стало так тихо, что люди на палубе различали даже пение петуха, лай собак и ослиный рев.

Капитан дал два гудка. Каждую неделю на Мингер заходил всего один пароход из Стамбула и по два парохода из Измира, Александрии и Салоник, так что появление не предусмотренного расписанием корабля обратило на себя внимание всего Арказа. Звук гудка, как обычно, отразился эхом от городских холмов. Колагасы почувствовал оживление на знакомых с детства улицах. По набережной, вдоль выстроившихся на берегу гостиниц, транспортных агентств, ресторанов и кофеен ехал экипаж; выше, за деревьями, на проспекте Хамидийе, где находились резиденция губернатора и почтамт, развевался османский флаг. На коротком, уходящем круто вверх по склону Стамбульском проспекте, том, что соединяет набережную и параллельный ей проспект Хамидийе, виднелись редкие прохожие. Колагасы радостно было, пусть издалека, видеть их шляпы и фески. Рекламные плакаты Оттоманского банка и агентства Томаса Кука, которые он видел в прошлый свой приезд на остров, по-прежнему были на месте. Появилось и кое-что новое: на крыше одного из отелей воздвиглись огромные буквы его названия, «Сплендид палас». Родительского дома, где колагасы провел все свое детство, из гавани видно не было, но приземистый минарет маленькой мечети Благочестивого Саима-паши в самом начале спускающейся к рынку улочки уже удалось разглядеть.

Арказский залив – это естественная гавань, береговая линия которого изгибается почти правильным полумесяцем. Величественная крепость, возведенная на юго-восточной оконечности этого серпа, некогда сама заключала в себе целый город с гарнизоном, подобно замку Святого Петра в Галикарнасе, нынешнем Бодруме, или тому, что крестоносцы построили на Мальте. Однако, несмотря на огромные размеры каменной твердыни и естественный характер гавани, соорудить пристань для больших современных судов все никак не получалось. Собранные на скорую руку причалы, с которых тридцать лет назад, в золотые деньки торговли мингерским мрамором, каждый день грузили камень на пароходы, идущие в Измир, Марсель и Гамбург, для современных кораблей не подходили. А после того как семь лет тому назад небольшой русский корабль сел на скалы, пытаясь пришвартоваться к одному из этих причалов, пассажирским пароходам, размеры которых в те годы неуклонно росли, было запрещено заходить в гавань.

Как и все пассажирские суда, прибывающие в Арказ, «Азизийе» с грохотом бросил якорь у входа в залив и стал ждать. В детстве колагасы обожал этот момент. Пароход привозил на остров свежую почту, новых людей, новые истории о том, что происходит в мире, новые товары для лавок и магазинов; вместе с ним в город приходило радостное оживление. Едва корабль бросал якорь, как за дело брались многочисленные лодочники, чьей задачей было доставить на набережную пассажиров, их багаж и прочие грузы. У каждого лодочника в подчинении состояла целая команда гребцов и носильщиков, и эти команды соревновались друг с другом, кому удастся перевезти на берег больше людей и грузов и заработать больше денег.

Заслышав пароходный гудок, Камиль, сын Махмуда, ученик военной средней школы, и его друзья, подобно многим другим детям и взрослым, спешили на набережную посмотреть на тамошнее столпотворение. Зная, что лодочники стремятся обогнать друг друга, ребята спорили меж собой на миндальное курабье из пекарни Зофири или на пропитанный розовым сиропом чурек с грецким орехом, какая лодка первой доберется до корабля. Порой на море поднимались волны и лодки на миг пропадали из виду, отчего у всех душа уходила в пятки, но потом снова показывались, неуклонно продвигаясь вперед. На набережной тем временем толпились встречающие (с чадами и домочадцами), слуги, носильщики и те, кто собрался отбыть с острова. Когда же на берег прибывали пассажиры парохода, их принимались осаждать гостиничные портье, гиды, извозчики и носильщики, норовящие без спроса подхватить их багаж; тут же ошивались всякого рода мошенники, карманные воришки и нищие. Чтобы положить этому конец, губернатор Сами-паша распорядился отправлять для встречи пассажирских пароходов военные патрули. Однако толку от них было немного, и каждый раз на набережной царила все та же сумятица, сопровождающаяся перебранками и потасовками.

Предаваясь воспоминаниям, колагасы одновременно следил за тем, как Пакизе-султан храбро, хоть и цепляясь за руку супруга, спускается по трапу в лодку, и размышлял о том, что толпа, пыль и шум на набережной могут обеспокоить ее высочество. В прежние годы, бывало, некоторые нахальные мальчишки, завидев на берегу европейского путешественника или богатого араба, принимались паясничать перед ними в надежде выклянчить денег. Они тоже могли доставить принцессе неудобство. Однако, когда лодка приблизилась к причалу, колагасы заметил, что на набережной наведен небывалый порядок, и понял, что власти вилайета, проявив особое уважение к родственнице султана, подготовили для нее торжественную встречу.

Губернатор Сами-паша уже три года как не покидал Мингер, однако благодаря газетам и время от времени заглядывающим на остров удачливым друзьям был в курсе стамбульских слухов и сплетен и всегда узнавал, пусть и с запозданием, какой паша из-за той или иной оплошки попал в опалу; какому министру и как удалось завоевать расположение Абдул-Хамида; за чьего сына его величество собирается выдать очередную свою дочь, которой пришло время выходить замуж; какие страхи и подозрения одолевают султана в последнее время и кого в какую страну назначили послом. Вот и о том, что месяц назад Абдул-Хамид выдал трех дочерей своего старшего брата – «лишившегося рассудка» и отрешенного от власти султана Мурада V – за людей, не занимающих никаких важных постов, Сами-паша тоже слышал и читал опубликованные в газетах официальные сообщения на сей счет. Дошло до его сведения и то, что супруг младшей из сестер – талантливый врач-эпидемиолог.

Дабы устроить первой в истории дочери султана (пусть и бывшего), которая выехала за пределы Стамбула, достойную ее титула торжественную встречу, Сами-паша велел начальнику гарнизона отправить на набережную военный оркестр. Офицеры на острове были по большей части людьми необразованными, а то и неграмотными, выслужившимися из рядовых. После нашумевшего Восстания на паломничьей барже, которое вспыхнуло в результате неудачной попытки введения карантинных мер, Абдул-Хамид приказал перебросить на Мингер из Дамаска две роты сирийских солдат, не знающих турецкого. Два года тому назад один молодой капитан, сосланный на остров за дисциплинарный проступок, от скуки решил организовать военный оркестр – как в Стамбуле, только куда скромнее. А когда капитана помиловали и вернули в столицу, Сами-паша, готовившийся в прошлом году отпраздновать двадцать пятую годовщину вступления Абдул-Хамида на престол, велел оркестру продолжать репетиции, прибегнув к помощи преподавателя музыки из греческого лицея по имени Андреас.

Вот потому-то Пакизе-султан и ее супруга при вступлении на землю острова Мингер встретили звуки марша «Меджидийе», сочиненного в честь отца правящего султана. Затем оркестр сыграл марш «Хамидийе», прославляющий самого Абдул-Хамида. От бодрой музыки у всех, кого томил страх перед надвигающейся эпидемией, стало легче на душе. Носильщики, зеваки, привлеченные в гавань пароходным гудком бездельники, наблюдающие церемонию издалека извозчики, лавочники, торговцы, работники почтамта, жители окрестных домов, выглядывающие из окон и с балконов, – все на миг ощутили радость и веселье. Постояльцы гостиниц на набережной и Стамбульском проспекте, европейцы и путешественники, пьющие утренний чай на свежем воздухе, а также некоторые местные богачи в своих особняках, привстав с кресел, пытались сообразить, что означает это внезапное выступление военного оркестра. Тем временем зазвучал третий мотив – веселый военно-морской марш «Бахрийе», сочиненный еще в детском возрасте гениальным музыкантом, шехзаде Бурханеддином-эфенди, которого Абдул-Хамид любил больше других своих сыновей (всего их было восемь) и никогда не отпускал далеко от себя.

После долгих лет тишины и мира в Арказе и на всем острове вот уже два года было неспокойно, и люди устали от постоянных стычек, убийств и дурных предзнаменований – а тут еще и слухи о чуме. Когда заиграла музыка, угрюмые лица христиан и мусульман смягчились, и обнадеженный губернатор Сами-паша истолковал это так, что мингерцы, устрашенные опасным развитием событий, которое, как на других средиземноморских островах Османской империи, грозит перерасти в открытое противостояние между крестом и полумесяцем, отнюдь этого не желают и ждут от властей – и в первую очередь от него, губернатора, – решительных мер, способных восстановить недавние мир и спокойствие.

Сами-паша приветствовал сошедшего на набережную дамата Нури и представился. Губернатор так и не смог определиться, как вести себя с Пакизе-султан, чтобы не возбудить подозрений у Абдул-Хамида. По здравом размышлении он решил сообразовываться с тем, как поведет себя ее муж.

Женившись на представительнице Османской династии, дамат Нури быстро научился принимать как должное помпезные церемонии и нескончаемый поток похвал и лести. Его не слишком удивил военный марш, грянувший на набережной, едва они с женой выбрались из раскачиваемой волнами лодки, хотя протоколом это и не было предусмотрено. Он также пропустил мимо ушей долгие поздравления губернатора с женитьбой. В скором времени вновь прибывших окружила толпа людей, наперебой говорящих по-гречески, по-французски, по-турецки, по-арабски и на мингерском языке. Сами-паша приготовил для своих гостей то самое бронированное ландо, в котором разъезжали Бонковский-паша с помощником, и приставил к ним целую армию опытных охранников – других, не тех, что упустили Бонковского. Эти усатые стражи, с виду настоящие громилы, не могли не привлекать внимания, так что, пока ландо, свернув с набережной, катило вверх по склону, прохожие в шляпах и фесках замедляли шаг и с любопытством глядели на его пассажиров. В любом, даже самом развитом провинциальном городе Османской империи (за исключением Измира, Салоник и Бейрута) человек в шляпе и галстуке непременно оказывался христианином. Доктор Нури знал об этом по опыту, а его жене это сразу же подсказала интуиция. И оба они поняли, что мусульмане в Арказе живут не здесь, не на главных проспектах рядом с роскошными отелями, а где-то в других местах, на окраинах. Теперь доктор Нури смотрел на Арказ как на город, который скоро будет охвачен мором и станет свидетелем страшных событий; но он ни с кем не мог поделиться этой тайной.

Проезжая по Стамбульскому проспекту, супруги с интересом разглядывали из окошка бронированного ландо европейского вида здания на Стамбульском проспекте: отели, рестораны, конторы транспортных агентств и сосредоточенные на восточной стороне большие магазины, в которых торговали одеждой, галантерейными товарами, обувью, привезенными из Измира и Салоник тканями, посудой и мебелью, а также книгами. (В единственном на острове книжном магазине «Медит» можно было приобрести издания на греческом, французском и турецком языке.) Торговцы уже растянули над витринами уберегающие от солнца разноцветные полосатые тенты. Супруги дивились роскошной зелени тенистых садов и разнообразию их растительности, которое отнюдь не исчерпывалось пальмами, соснами, липами и лимонными деревьями. Кружил голову аромат синих, фиолетовых и розовых роз. Манили, чаровали узенькие, извилистые улочки-лестницы, пробиравшиеся между скалами наверх или же спускавшиеся вниз, в укромные уголки города у самого берега речки. Маленькие церковки, мечети с одним минаретом, увитые плющом домики с деревянными эркерами, венецианские особняки с готическими окнами, византийский акведук из красного кирпича… У дверей и окон посиживали, наблюдая за прохожими, сонные старики и ленивые кошки; глядя на эту картину, Пакизе-султан и ее муж чувствовали, что этот мир им куда лучше знако́м и близок, чем Китай, нарисованный их воображением. Из-за пустынности улиц и того, что все вокруг выглядело таким скромным и маленьким, а еще из-за страха перед чумой им казалось, будто они попали в таинственную сказку.

Сами-паша успел подготовить для новобрачных покои в собственной резиденции, однако сообщил, что, если там им покажется недостаточно удобно, позже можно будет перебраться в другое место, где по его распоряжению тоже все приготовили для приема высоких гостей. Доктор Нури и Пакизе-султан решили, что здесь, так близко к центру власти, будут чувствовать себя в безопасности.

Резиденция губернатора Мингера была построена на средства, выделенные специальным распоряжением Абдул-Хамида в 1894 году, в те дни, когда он топил в крови армянские восстания[68]. Это было внушительное двухэтажное здание в стиле неоклассицизма, с колоннами, арками, эркерами и балконом, производившее должное впечатление и на богатых господ в шляпах, явившихся в центр города за покупками и по-гречески беседующих с продавцами, и на бедняков, лишившихся работы после закрытия мраморных каменоломен и без дела шатающихся по набережной и проспекту Хамидийе, и на крестьян, приехавших в Арказ по делам. Люди, взиравшие на богато украшенный, изящный фасад, на большой балкон, с которого столь удобно было обращаться к народу, и на главный вход с белыми колоннами и широкой лестницей, вполне могли счесть, что распадающаяся Османская империя еще сильна и искренне прилагает усилия к тому, чтобы выглядеть сразу и верной исламу, и современной. Губернатору Сами-паше было приятно, что племянница султана и ее супруг поселятся в том же доме, где жил и работал он сам.

Едва войдя в выделенные им покои, состоящие из двух комнат, Пакизе-султан сразу почувствовала, как приятно там пахнет розовым мылом и деревом. У окна, из которого открывался замечательный вид на крепость, гавань и город с его чудесными садами, стоял столик. Взглянув на него, Пакизе-султан вспомнила, что в последние свои дни в Стамбуле, после счастливых событий, враз изменивших ее жизнь, она получила в подарок от сестры Хатидже стопку конвертов, две пачки роскошной писчей бумаги и изящный письменный прибор из серебра. «Милая моя Пакизе, – сказала Хатидже-султан любимой младшей сестренке при расставании, – ты едешь в Китай, в далекую сказочную страну, кто знает, что́ тебе там предстоит испытать и увидеть! Пообещай писать мне обо всем, что будет с тобой происходить. Смотри, сколько я даю тебе бумаги, – так пиши же побольше, и каждый день!» И Пакизе-султан пообещала любимой сестре сообщать ей обо всем, что увидит, услышит и переживет. Потом они обнялись и немного поплакали.

Глава 11

Тело Бонковского-паши между тем лежало двумя этажами ниже той комнаты, где, сидя за столиком у окна, писала письмо Пакизе-султан, – в кладовой, обложенное льдом, который принесли с кухни. Сначала останки главного санитарного инспектора доставили в больницу Теодоропулоса, но она была переполнена больными чумой, так что губернатор приказал перенести тело в свою резиденцию. Сами-паша намеревался устроить торжественные похороны при большом стечении народа, чтобы, с одной стороны, успокоить местную оппозицию, а равно и Абдул-Хамида и стамбульских чиновников, а с другой – устрашить убийц.

Получив известие о происшедшем, губернатор немедленно отправился на площадь Хрисополитиссы, осмотрел окровавленный, изуродованный труп Бонковского с обезображенным до неузнаваемости лицом, после чего, потрясенный увиденным, вернулся в свою резиденцию и сразу же распорядился начать аресты. За два дня, прошедших между убийством и приездом на остров доктора Нури, под стражу было взято около двадцати человек, принадлежащих к трем разным общественным группам.

В соответствии с приказом из Стамбула, прежде чем созвать заседание Карантинного комитета, губернатор пригласил в свой кабинет дамата Нури и начальника Надзорного управления Мазхара-эфенди и обсудил с ними положение дел.

– По моему убеждению, это убийство – результат заговора, – начал Сами-паша. – Пока мы не прольем свет на случившееся, пока не отыщем убийц, остановить эпидемию будет невозможно. Того же мнения придерживается его величество, оттого он и поручил вам оба эти задания. Если вы не будете постоянно держать в уме политическую сторону дела, здешние консулы обведут вас вокруг пальца, как малых детей.

– Моя работа в карантинной службе Хиджаза была по большей части политической, – сказал доктор Нури.

– Благодарю за понимание. За любым делом, которое на первый взгляд не имеет ни малейшего касательства к политике, могут стоять злые намерения и интересы заговорщиков. С вашего позволения, я расскажу вам об одной большой проблеме, с которой столкнулся пять лет назад, когда только-только прибыл на остров и сел в это кресло. В те годы все команды лодочников и грузчиков, встречавшие пароходы, были связаны с той или иной иностранной пароходной компанией. Например, «Ллойд» работал только с Усачом Алеко и его гребцами и грузчиками, а «Пантелеймон» желал иметь дело исключительно с лодочником Козмой-эфенди и его людьми. Представители крупнейшего агентства Томаса Кука, Теодоропулосы, из весьма уважаемой греческой семьи, нанимали исключительно ватагу Истепана-эфенди.

Все эти богатые греки, представители пароходных компаний, были в то же время консулами великих держав. Андон Хампури, из киприотов, представитель «Мессажери маритим», по совместительству являлся французским консулом, да и сейчас им остается. Агент «Ллойда», грек с Крита месье Франгули – консул Австро-Венгрии и Германии; агент компании «Фрассине» месье Такела – итальянский вице-консул. Все они требуют, чтобы их величали консулами. И все они не желали и слышать о Сейите, под чьим началом работают лодочники-мусульмане: он, мол, грубиян и невежда. Каких только предлогов не выдумывали, чтобы не давать работу ему и его людям. Но по справедливости, право на разгрузку любого корабля, под османским флагом он пришел или под каким другим, имеют все лодочники и носильщики. А между тем лодочникам-мусульманам доставалось так мало работы, что им не на что было жить, и они продавали свои лодки. Как только я встал на защиту мусульман, в Стамбул полетели доносы на меня. В газетах принялись писать, что, если власти будут сеять религиозную рознь, поддерживать одну нацию в ущерб другой, империя распадется. Согласны ли вы с этим утверждением?

– Отчасти согласен, паша… Важно во всем соблюдать меру.

– Но ведь они-то намеренно поддерживают христиан. Его величество оставил доносы без внимания. И это что-то же значит, если его величеству угодно держать меня здесь, в то время как губернаторы других вилайетов постоянно меняются местами? Его величество счел мою непреклонность в отношении консулов правильной и уместной. Убийство Бонковского-паши – ответ на это и на злосчастное происшествие с паломничьей баржей.

По моему мнению, за убийством стоят сводный брат шейха Хамдуллаха Рамиз и его подручный, албанец Мемо, грабящий греческие деревни. Они готовы на все, чтобы представить врачей-христиан врагами и стравить христиан с мусульманами. А то, что их стараниями дело может обернуться отнюдь не в пользу мусульман, им и в голову не приходит. Скоро мы выясним, кто замыслил убийство, кто его исполнил и о чем эти безмозглые негодяи думали. Мазхар-эфенди со всеми поговорит в тюрьме, и, не сомневаюсь, кто-нибудь да сознается.

– Но ведь вы, паша, уже сейчас назначили виновных.

– Его величество не потерпит промедления. Он полагает, что если мы как можно скорее не найдем и не накажем тех, кто замыслил и совершил это гнусное преступление, то тем самым обнаружим бессилие государства и не сумеем обеспечить строгое соблюдение карантинных мер.

– Необходимо, чтобы осуждены были те, кто без всякого сомнения причастен к убийству.

– Логика подсказывает мне, что греческие националисты тут ни при чем. Им же не хочется, чтобы греки на острове гибли от чумы? Стало быть, в Бонковском-паше они видели союзника, и им даже в голову не пришло бы его убить. Вы прекрасный врач, заслуживший доверие его величества. Буду с вами откровенен, ибо этого требуют интересы Османской империи. Его величество султан сначала прислал на остров врача-христианина. Врача убили. Это тяжкий груз на моей душе. Теперь его величество прислал мусульманина. Вас я буду охранять с особым старанием, приму все необходимые меры. Но вы должны прислушаться к моим словам.

– Я весь внимание, паша!

– Не только консулов вы должны остерегаться! Если к вам под каким-нибудь предлогом проберутся журналисты, хоть греки, хоть мусульмане, например завтра на похоронах, ни за что не говорите с ними. Все без исключения газеты, выходящие на греческом, едят с руки у греческого консула. Конечная цель Греции – в случае беспорядков с помощью иностранной поддержки прибрать Мингер к рукам или, по меньшей мере, отторгнуть наш остров от Османской империи, как это случилось с Критом. Им ничего не стоит и всякие выдумки опубликовать. Если же я призову их к ответу за распространение ложных сведений, консулы бросятся отправлять послам в Стамбул телеграммы, а послы начнут донимать жалобами правительство и Министерство двора. Там им немного поморочат голову, а потом пришлют мне шифрованную телеграмму с приказом освободить греческих журналистов. А я через некоторое время буду делать вид, будто не замечаю, что закрытая было газета снова издается теми же людьми, печатается в той же типографии, только под другим названием.

У нас тут все не так строго, как в Салониках, Измире или Стамбуле. При встрече с этими газетчиками – а город у нас маленький, где-нибудь да и встретишься – я обмениваюсь с ними шутками, справляюсь о здоровье, обхожусь по-дружески. Собственно, во всех газетах, в том числе и тех, что печатаются на турецком, есть наши агенты-осведомители. Однако, если при вас кто-нибудь из консулов заговорит о том, что православных здесь большинство, возражайте! Соотношение христиан и мусульман у нас на острове примерно один к одному. Кстати, именно по этой причине дед вашей супруги, покойный султан Абдул-Меджид, через некоторое время после издания Хатт-и Шерифа[69] выделил Мингер в отдельный вилайет – прежде это был всего лишь скромный санджак Джезаир-и Бахр-и Сефида[70]. На всех других островах мусульман насчитывалось в десять раз меньше, чем греков, а здесь примерно столько же. Произошло это потому, что наши предки ссылали сюда кочевников из некоторых склонных к восстаниям племен и твердолобых фанатиков, последователей отдельных тарикатов: загоняли их на корабли и высаживали на северном побережье, предоставляя искать убежища в горных долинах. Это насильственное переселение, продолжавшееся более двух столетий, наложило свой отпечаток на наш остров. Затем англичане и французы потребовали, чтобы власти Османской империи отказались от такой политики. Тогда-то, в тысяча восемьсот пятьдесят втором году, султан Абдул-Меджид и сбил их с толку, неожиданно изменив статус острова. Разумеется, жители Мингера довольны тем, что их маленький остров стал отдельным вилайетом. Православных здесь чуть-чуть больше, чем мусульман, но это не важно, потому что и православные, и католики в первую очередь мингерцы по происхождению и предки их, до того как остров захватила Византия, говорили по-мингерски. Большинство до сих пор у себя дома объясняются на этом языке. Собственно, счастье нашего острова в том и состоит, что большинство его жителей у себя дома, да и на рынке говорят по-мингерски, – иными словами, в том, что они являются потомками народа, тысячи лет назад обитавшего очень далеко отсюда, к северу от Аральского моря, а потом пришедшего сюда. Об этом нам рассказал археолог Селим Сахир-бей, приезжавший доставать статую из пещеры. Не думаю, что православным, которые у себя дома говорят не по-гречески, так уж сильно хочется броситься в объятия Греции. Опасения у меня вызывают семьи, которые еще с византийских времен считают себя в первую очередь греками и дома говорят по-гречески, а также те, что перебрались сюда из самой Греции, из Афин, – новое, современное поколение. Они теперь заодно. И еще есть вооруженные банды греков, прибывших с Крита и из Греции. После недавнего успеха на Крите они особенно осмелели. Эти негодяи проникли в греческие деревни на севере острова и требуют, чтобы крестьяне платили налоги им, а не чиновникам его величества, устраивают беспорядки. Завтра на похоронах я вам всех покажу.

– Скажите, паша, зачем нужно было сажать в тюрьму доктора Илиаса, специалиста не менее уважаемого, чем сам покойный Бонковский?

– Да, мы арестовали и доктора Илиаса, и аптекаря Никифороса, – ответил губернатор. – Я, впрочем, полностью уверен в их невиновности. Но аптекарь накануне убийства встречался с Бонковским-пашой и долго с ним разговаривал. Это уже достаточное основание для ареста.

– Если вы обидите греков, будет непросто даже объявить карантин, паша.

– Что же до доктора Илиаса, то после внезапного исчезновения Бонковского-паши он остался в здании почтамта, это подтверждают свидетели. Стало быть, преступление он совершить не мог. Однако доктор был так напуган, что, оставь я его на свободе, тотчас сбежал бы в Стамбул. А ведь он свидетель номер один. К тому же его, как свидетеля, тоже могли убить. Ему уже начали угрожать, требуя помалкивать.

– Кто?

Сами-паша обменялся многозначительным взглядом с начальником Надзорного управления и, помолчав, сообщил доктору Нури, что консулы тянут время, так что Карантинный комитет получится собрать только завтра.

– Подданные Османской империи не могут быть консулами других держав, поэтому на самом деле они все вице-консулы, но злятся, когда я их так называю. Эта кучка возомнивших о себе невежественных торговцев, всюду сующих свой нос, раздувала слухи о чуме, чтобы доставить мне неприятности.

Губернатор уже успел приказать, чтобы открыли больницу «Хамидийе», которую надеялись достроить еще в прошлом году, к двадцатипятилетней годовщине правления Абдул-Хамида, но до сих пор не достроили и не успели толком оборудовать. Прощаясь с даматом Нури, он обмолвился, как о чем-то совершенно не важном, что завтра выпустит из тюрьмы аптекаря Никифороса и доктора Илиаса, в сопровождении которого дамат Нури сможет посетить больницу.

Глава 12

Одним из первых людей на острове, взглянувших правде в глаза и согласившихся с тем, что выходить на улицу опасно, была Пакизе-султан. Поскольку сама она никуда не отлучалась, то попросила колагасы, отвечавшего за безопасность принцессы, все время сопровождать ее мужа. В своем рассказе о «появлении на исторической сцене» колагасы Камиля мы будем отчасти повторять то, что написано в мингерских учебниках истории, порой исправляя неточности.

Колагасы родился в 1870 году и чин имел для своих лет, увы, невысокий. Он окончил военную среднюю школу, чью крышу, покрытую розоватой черепицей, было видно из гавани. И поскольку из пятидесяти четырех выпускников оказался третьим по успеваемости, его затем отправили в Измирское военное училище. Однажды, приехав летом домой, он узнал, что отец его умер. (Прибыв теперь на остров, он в первый же день, как было у него заведено, посетил могилу родителя.) Еще через два года, в новый свой визит, он узнал, что его мать вышла замуж. Ее новый муж, толстый недалекий Хазым-бей, ему не понравился, и следующие два лета колагасы провел в Стамбуле. Потом Хазым-бей умер, и, когда Камиль снова добрался до дома, мать заставила его поклясться, что отныне он будет навещать ее каждое лето. Четыре года назад, во время войны с Грецией, колагасы получил медаль, до тех же пор никаких особых военных заслуг за ним не числилось. В тот год мать, поджидавшая сына в начале лета, сперва испугалась, когда он, пройдя через задний двор, вдруг открыл кухонную дверь, а потом, увидев медаль, расплакалась.

Бо́льшую часть того времени, когда ему не нужно было находиться в резиденции губернатора или сопровождать доктора Нури, колагасы проводил, прогуливаясь по улицам своего детства, и дома, с матерью. Та в первый же день пересказала ему все местные сплетни за последний год, поведала, кто кого взял в жены и почему. А между делом выспрашивала сына, не решил ли он еще жениться.

– Решил! – сказал в конце концов колагасы. – А есть ли у тебя на примете подходящая девушка?

– Есть! – обрадовалась мать. – Но конечно, нужно, чтобы она тебя увидела и чтобы ты ей понравился.

– Разумеется. Кто она?

– Как же тебе одиноко, сынок! – вздохнула Сатийе-ханым, услышав в вопросе сына жадное нетерпение, присела рядом и поцеловала его в щеку.

Десять лет назад колагасы совершенно искренне воспротивился бы поиску невесты с помощью свахи. При выпуске из военного училища он, как очень многие его сверстники-офицеры, был идеалистом и полагал неправильным, что женщин заставляют закрывать свои лица и волосы, как это принято у арабов. Деревенские богатеи, имеющие четырех жен, и состоятельные старики, женящиеся на молоденьких девушках, вызывали у него отвращение. Подобно многим молодым офицерам, он считал дурные, косные традиции причиной того, что Османская империя после столетий побед так стремительно ослабела по сравнению с Западом. Такой, можно сказать, европейский образ мыслей объяснялся отчасти тем, что колагасы Камиль вырос на Средиземном море, на Мингере, бок о бок с православными. Читал он и манифесты революционно настроенных курсантов училища, направленные против султана. Как-то раз он за одну ночь проглотил жизнеописание Наполеона, которое передавали из рук в руки, понял, чего хотели герои Великой французской революции, провозгласившие лозунг «Свобода, равенство, братство!», и время от времени начинал искренне верить, что они были правы.

Однако в провинциальных городках, где проходила его служба, долгими ночами наедине с бутылкой и в дни, когда вдруг накатывало отчаяние, порой так нестерпимо хотелось ему женской ласки, что некоторые из своих высоких принципов колагасы начал забывать. По примеру многих других офицеров он, когда ему не было еще и двадцати пяти лет, начал прислушиваться к тем, кто говорил: «Знаю я одну вдову, будет тебе хорошая пара. Очень опрятная».

Последовав очередному такому совету, он даже, будучи двадцати трех лет, женился в Мосуле[71] на едва понимающей по-турецки арабке, вдове, старше его на двенадцать лет. Матери он об этом не рассказал. Это был тот род брака, к которому прибегали офицеры и чиновники, чтобы потом, когда настанет время перевода в другой город, сказать жене: «Ты свободна», развестись и навсегда забыть про нее. Женщина, многое повидавшая в жизни, тоже это знала. Так что, когда колагасы перевели в Стамбул, он без особых угрызений совести развелся с арабской красоткой, однако впоследствии сильно скучал по огромным глазам Айше, по ее ласковому, пытливому взгляду и сильному, красивому телу.

В те годы холостые и одинокие чиновники и военные, попадая в очередной провинциальный город или гарнизон, первым делом выясняли, где тут можно найти доступных женщин, и заводили дружбу с врачами, не забывая беречься от сифилиса и гонореи. Эти люди, отправленные служить в провинцию и мечтающие только об одном: как бы поскорее вернуться в Стамбул, быстро находили друг друга. Османское чиновничество представляло собой отдельную касту, обреченную скитаться из города в город, и женитьба служила им одним из способов как-то расцветить эту одинокую жизнь. Колагасы Камиль ощущал свое глубокое одиночество не только когда разговор заходил о браке, но и всякий раз, когда сталкивался на бескрайних просторах Османской империи с какими-нибудь неустройствами, злоупотреблениями, несправедливостью (а такое бывало часто). Такие, как он, должны были управлять кораблем государства, но корабль тонул, и поделать с этим хоть что-нибудь почти не представлялось возможным. И когда он наконец потонет, самая тяжкая участь будет ждать этих рабов государства. Поэтому многие из них не могли заставить себя смотреть на большую карту Османской империи и не способны были думать о том, каким будет конец этой державы.

Разумеется, можно было создать себе собственное, личное счастье, но колагасы Камиль, сколько ни бросала его служба с континента на континент, с востока на запад, с одной войны на другую, видел очень мало офицеров, которые бы сумели обрести счастье в браке. И все же он часто мечтал о подруге жизни – пусть они и не будут счастливы вместе, – с которой он сможет разделить постель и провести всю свою жизнь; и когда-нибудь, как это было у родителей, они будут вести уютные беседы, не стесняясь никаких предметов.

Мать и сын долго сидели рядом на диване в полном молчании. На деревьях во дворе каркали вороны – точно так же, как в бытность Камиля маленьким мальчиком. Потом, когда он еще раз повторил, что всерьез надумал жениться, мать сказала ему, что «подходящую девушку», про которую говорила, зовут Зейнеп и она – дочь тюремщика из крепости, умершего пять дней назад.

Сатийе-ханым всех девушек считала «очень красивыми», поэтому сначала колагасы не принял всерьез ее долгие восторженные похвалы Зейнеп. Однако, выслушивая от матери все новые и новые истории всякий раз, как он заглядывал домой, в конце концов преисполнился любопытства.

Сначала он давал выговориться матери, а затем брал в руки книгу, которую читал каждое лето, в каждый свой приезд на остров, – отпечатанную в Женеве на турецком языке и тайно переправленную в Стамбул старую книгу Мизанджи Мурата[72] о Великой французской революции и Свободе – и предавался мечтам. Случись кому-нибудь обнаружить у него крамольное сочинение, это могло бы омрачить всю его последующую жизнь, так что, уезжая с Мингера, колагасы никогда не брал книгу с собой и ни с кем не делился идеями, о которых в ней было написано.

Глава 13

Пока бронированное ландо губернатора везло доктора Нури в карантинную службу Мингера, его на время покинуло ощущение, что в Арказе вот-вот разразится эпидемия чумы. Был самый обычный день в провинциальном городе. Доктор слушал птичий щебет, долетавший из-за низких садовых изгородей, что тянулись вдоль ведущей к морю улицы, вдыхал аромат лавра и аниса и дивился густой тени деревьев – таких великанов он не видел еще ни в одном городе империи.

Доктор Нури уже более десяти лет состоял в османской карантинной службе; много раз случалось ему срочно отправляться на борьбу с заразой в вилайеты и города, разделенные неделями пути. Собственно говоря, выявлять эпидемии и первыми сообщать о них в Стамбул обязаны были местные отделения карантинной службы. Однако в большинстве случаев эту срочную и чрезвычайно важную работу брали на себя не карантинные чиновники, а врачи греческого происхождения, ведущие частную практику или принимающие пациентов в местных маленьких больницах, клиниках и аптеках. Дело в том, что сотрудники карантинной службы, будучи чиновниками, не спешили отправлять в столицу сведения, которые могли бы там не понравиться, поскольку знали, что за это им придется отвечать.

Однако глава мингерской карантинной службы доктор Никос, находившийся в подчинении у губернатора и у своего стамбульского начальства, действовал быстро и проявил настойчивость. Именно он первым сообщил об эпидемии. Вопреки желанию губернатора, который слышать о чуме не хотел, доктор отослал в столицу несколько телеграмм, которые в итоге и привели на Мингер Бонковского-пашу. Узнав о телеграммах, губернатор заподозрил в главе карантинной службы (и без того лице для него сомнительном, ибо доктор Никос был греком с Крита) греческого националиста, который злонамеренно раздувает масштабы распространения обычного «летнего поноса», чтобы показать беспомощность османских властей.

Едва завидев доктора Никоса, вышедшего встретить его на улицу, дамат Нури сразу вспомнил этого пожилого сутулого человека с козлиной бородкой.

– Мы с вами познакомились девять лет назад в Синопе[73], когда там завшивел весь гарнизон, – сказал он, улыбаясь. – А семь лет назад мы вместе работали в Ускюдаре[74], во время эпидемии холеры.

Глава карантинной службы с преувеличенной учтивостью поприветствовал дамата Нури. Затем они прошли в зал с белыми стенами и сводчатым потолком.

– Ваш покорный слуга, – начал доктор Никос, – руководил карантинной службой и практиковал в Салониках, потом на Крите и вот теперь перебрался сюда. Родом я не с Мингера, мингерского языка не знаю, не получилось выучить, но остров этот мне очень нравится.

Мингерский Департамент здравоохранения занимал небольшое каменное здание в готическом стиле, построенное венецианцами четыреста с лишним лет назад как часть дворца дожа. В XVII–XVIII веках, уже при османах, здесь располагался примитивный военный госпиталь.

– Так вы начали учить мингерский, но из этого ничего не получилось?

– В том-то и дело, что даже не начал… Не смог найти учителя. Тех, кто проявляет интерес к этому языку, господин начальник Надзорного управления заносит в свою картотеку как националистов… Мингерский – сложный язык, древний, но застывший на примитивной стадии.

Наступила тишина. Дамат Нури обводил взглядом шкафы с документами.

– Такой чистоты и порядка, – проговорил он, – я не видел ни в одной другой карантинной службе.

В ответ доктор Никос показал гостю небольшой ботанический садик, который от нечего делать устроил на заднем дворе исторического здания его предшественник (тот тоже был не местный, из Эдирне), и, улыбаясь, рассказал, как в те счастливые дни, когда не случалось ни эпидемий, ни других напастей, вместе с санитарами поливал из ведерка с носиком хамеропсы[75] в горшочках, хурму, тамаринды[76], гиацинты, мимозы и лилии. Потом вытащил несколько картонных папок с документами, также пребывавшими в идеальном порядке. Поскольку в последние два года работы ему выпало не так уж много, доктор Никос с тщательностью истинного османского чиновника разложил по темам старые письма и телеграммы, отправленные в свое время в Стамбул. Дамат Нури, которому случалось видеть бедность и запустение в карантинных службах многих вилайетов, не мог не оценить того, сколько труда и тщательности было вложено в эту работу, и некоторое время, словно вырванные из длинной поэмы четверостишия, читал письма, извещавшие по-французски об имевших место за последние тридцать лет подозрительных случаях смерти, причины коих так и не удалось в точности установить, о болезнях скота и об эпидемиях.

Впервые в Османской империи карантинные меры стали применять семьдесят лет назад, во время первой в Стамбуле крупной эпидемии холеры 1831 года. Меры эти, в особенности врачебные осмотры женщин и погребение умерших в хлорной извести, вызывали протест у мусульманского населения, что породило множество беспочвенных слухов, споров и беспорядков. В 1838 году султан Махмуд II[77], проводивший политику европеизации, вынудил шейх-уль-ислама дать фетву[78] о том, что карантин не противоречит мусульманской религии, велел опубликовать ее в официальной газете «Таквим-и Вакайи», сопроводив статьей о пользе мер, препятствующих распространению заразных болезней, и пригласил в империю европейских врачей. Кроме того, султан создал в Стамбуле особый комитет, состоявший по большей части из чиновников и врачей-христиан, в который повелел включить также и европейских послов, чтобы те могли давать советы относительно проводимых реформ. Это был первый в Османской империи Карантинный комитет – и прообраз Министерства здравоохранения. Под присмотром комитета во всех вилайетах империи, в особенности в портовых городах, были созданы отделения карантинной службы, и за семьдесят лет сформировалась особая карантинная бюрократия.

Благодаря своему опыту дамат Нури сразу понял, что доктор Никос – один из достойнейших, избранных членов этой касты. Но пора уже было задать прямой вопрос:

– Как вы думаете, кто убийца?

– Бонковского-пашу убил человек, знакомый с историй доктора Жан-Пьера, – осторожно высказался доктор Никос. Ясно было, что он успел все обдумать и к вопросу был готов. – Его убил кто-то, кому хотелось, чтобы об этой смерти стали говорить: «Убили, конечно, отсталые мусульмане, не желающие карантина». Так я думаю.

Печальная история доктора Жан-Пьера, происшедшая полвека тому назад, была известна всем врачам османской карантинной службы, будь они христианами, евреями или мусульманами. Она служила примером того, как ни в коем случае не должен себя вести врач христианского или иудейского вероисповедания, который во время эпидемии работает в мусульманских кварталах. В 1842 году в Амасье[79] началась эпидемия чумы, и молодой султан Абдул-Меджид отправил в этот захолустный городок знаменитого доктора из Парижа, дабы тот по завету покойного Махмуда II применил там современные европейские способы борьбы с эпидемиями. Молодой врач, француз Жан-Пьер, был поклонником Вольтера и Дидро и скептически относился к религии. Он твердил провинциальным чиновникам-мусульманам, что если отказаться от предрассудков и мыслить логически, то все люди равны и, в сущности, всем им свойственны схожие чувства и убеждения. Те в ответ усмехались и отпускали ехидные шуточки, но доктор пропускал их мимо ушей. Так что, когда губернатор и его подчиненные попытались ввести карантинные меры, а народ в ответ стал требовать: «Хотим врача-мусульманина!», Жан-Пьер удивился, однако не уступил. «В науке, в медицине нет более ни христиан, ни мусульман!» – заявлял он и настаивал на том, что должен осматривать больных женщин.

Жившие в Амасье богачи и христиане покинули город, лавки и пекарни закрылись, и мусульмане начали голодать, но более сговорчивыми от этого не сделались. Они не желали пускать доктора Жан-Пьера в свои дома и показывать ему больных. Эпидемия между тем разгоралась все сильнее. Тогда Жан-Пьер волей-неволей обратился к военным. С помощью вооруженных солдат он выламывал двери, насильно разлучал матерей с детьми, ставил стражу у подозрительных домов, запрещал их обитателям выходить на улицу, заставлял засыпать погребаемые тела известью и бросать в тюрьму всех, кто не соблюдал карантинных мер. На жалобы и ропот мусульман он не обращал внимания, лишь говорил, что все, что он делает, совершается с позволения и по приказу султана Абдул-Меджида. Кончилось это тем, что однажды поздним дождливым вечером, направляясь в окраинный квартал Амасьи, доктор Жан-Пьер вдруг исчез, словно его и не было. Пропал без вести.

Врачи карантинной службы знали, что в тот вечер доктор Жан-Пьер был убит, но, рассказывая друг другу эту историю, грустно улыбались, словно медик-идеалист все еще мог в один прекрасный момент вдруг выйти из-за угла.

– Сегодня в Османской империи ни один врач-христианин не пойдет в мусульманский квартал осматривать больных, не прихватив с собой револьвер, – заметил доктор Никос.

– А есть ли на острове врачи-мусульмане? – осведомился дамат Нури.

– Было двое. Один отчаялся ждать, когда достроят больницу «Хамидийе», и два года назад уехал в Стамбул. Эх, надо было ему тут, на острове, жену подыскать, тогда бы не уехал. А другой, Ферит-бей, сейчас должен быть в «Хамидийе».

Карантинная служба была одним из тех учреждений, которые во множестве создавались в Османской империи за последние сто лет с самыми благими намерениями и по европейским образцам, дабы справиться с какой-нибудь проблемой, однако не только не справлялись, но и в скором времени сами становились частью проблемы. В отделения службы на местах набирали клерков, охранников, санитаров, а потом начинали задерживать им жалованье. Месяцами не платили и врачам, вынуждая их в нарушение правил принимать больных частным образом в аптеках или зарабатывать на жизнь иными способами.

В 1901 году в Османской империи на государственной службе состояло 273 гражданских врача, и большинство среди них составляли православные греки. Нехватка медиков особенно остро ощущалась в мусульманских районах, имеющиеся же доктора, когда дело доходило до борьбы с эпидемиями, не горели желанием браться за эту работу, требующую смелости и самоотверженности, даже героизма. Что же до опытных врачей-мусульман, готовых работать в бедных кварталах и убеждать непримиримых к карантину набожных единоверцев хоронить покойников в извести и позволять осматривать своих жен и дочерей, то таких, можно сказать, и вовсе не было. Впрочем, всякий, кто приходил работать в карантинную службу, быстро догадывался, что, по убеждению султана и Министерства иностранных дел, в первую очередь бороться следует не с эпидемиями, а со слухами о них. Да-да, из-за международно-политического аспекта своей деятельности карантинная служба с самого начала была напрямую подчинена Министерству иностранных дел.

– На Мингере было три больших эпидемии холеры, – повел рассказ доктор Никос, словно желая сменить тему. – В тысяча восемьсот тридцать восьмом, шестьдесят седьмом и восемьдесят шестом годах, причем последняя вспышка оказалась слабее двух предыдущих. Поскольку спрос на мингерский камень упал и торговля сошла на нет, в последние десять лет заразу на наш остров не завозили, и Стамбул о нас забыл. Сколько бы я ни писал начальству, просьбы мои оставляют без внимания. Потом телеграфируют: «К вам назначен молодой доктор такой-то, мусульманин. Уже в пути. Встречайте!» Мы радостно бежим на пристань, но с парохода компании «Мессажери» никто не сходит. А все потому, что назначенный на остров господин доктор или подал в отставку, желая остаться в Стамбуле, или через знакомых во дворце добился, чтобы назначение в последний момент отменили.

– Да, вы правы, – признал дамат Нури. – Однако, как видите, его величество все же отправил к вам врача-мусульманина и он – то есть я – все-таки сошел на берег.

– Послушайте, вы не поверите, но у нас нет денег даже на то, чтобы купить хлорной извести, – продолжал доктор Никос. – Мы или умоляем господина губернатора выделить нам сколько-нибудь из запасов гарнизона, или поднимаем портовый сбор на санитарные нужды и покупаем необходимые материалы и лекарства на эти деньги.

Действительно, у отделений карантинной службы было право, в соответствии с международными законами, взимать плату за свою работу с судов и их пассажиров. Суть карантина (с итальянского это слово переводится как «сорок дней») изначально заключалась в том, чтобы изолировать больных и не давать им заражать здоровых. Шли века, и накопленный в Европе и Средиземноморье опыт эпидемий позволил сократить сорок дней до двадцати, а потом и до более коротких сроков в зависимости от конкретной болезни. В последние сорок лет благодаря открытию французского врача Пастера, который обнаружил, что причиной инфекционных заболеваний являются микроорганизмы, карантинные методы стали более разнообразными. Критерии «чистого» и зараженного порта, правила перевозки грузов и пассажиров, основания для поднятия на судне желтого флага, означающего, что на борту зараза, количество дней, положенных для изоляции, и размеры карантинных сборов все время менялись.

Несмотря на подробные директивы по всем этим вопросам, карантинный врач, такой как доктор Никос, все же обладал некоторой свободой действий, тем более что поднимался на борт судна в сопровождении солдат. Не заметив (за взятку) на пароходе компании «Ллойд», идущем под флагом Германской империи, больного в лихорадке и тем самым позволив судну прибыть в Стамбул на пять-семь дней раньше, карантинный врач мог спасти какого-нибудь коммерсанта от банкротства; и наоборот, написав (всего лишь при тени подозрения) рапорт о том, что на приближающемся к порту корабле не только пассажиры, но и все грузы заражены опасной болезнью, он волен был в одночасье разорить немало лавочников.

А еще карантинный врач мог одним своим словом прервать чей-нибудь хадж. Пусть человек годами копил деньги, пусть продал дом, чтобы отправиться в двухмесячное, полное трудностей путешествие; пусть он спорит, угрожает, плачет и трясется от ярости – во власти врача было разлучить его с попутчиками, ссадить с корабля и поместить в палатку карантинного лагеря. Доктору Нури случалось быть свидетелем того, как начальник карантинной службы какого-нибудь захолустного приморского городка, с трудом сводящий концы с концами, начинал применять эту свою власть для того, чтобы отомстить за свою тяжелую жизнь, нагнать страху на богачей или приструнить успешных коммерсантов. Эта власть, конечно, могла служить для карантинных врачей источником средств к существованию.

На языке у дамата Нури вертелся вопрос, когда доктор Никос в последний раз получал жалованье, но он его не задал, а вместо этого принял несколько высокомерный вид, с которым представители власти привыкли встречать жалобы чиновников и врачей на безденежье и нехватку того и этого.

– В Хиджазе, когда у нас не было извести, мы засыпали уборные и выгребные ямы угольной пылью.

– Современный метод, ничего не скажешь! Нет, я предпочитаю разводить известь в воде в пропорции не один к десяти, а один к двадцати или тридцати.

– Что можно использовать в качестве дезинфицирующего раствора?

– У нас есть немного медного купороса, найдется он и у аптекаря Никифороса. Но в условиях эпидемии он быстро кончится. Еще есть карболовая кислота и сулема, которую в Стамбуле называют хлористой ртутью, но их тоже мало. У мусульман знаний о микробах и заразных болезнях хватает только на то, чтобы протирать золотые и серебряные монеты уксусом. Самое большее, соглашаются на окуривание сернистой селитрой, пользы от которого не больше, чем от амулетов достопочтенного шейха-эфенди. Нам понадобится очень много дезинфицирующего раствора.

– Тем, кто будет его разбрызгивать, врачам, которые будут работать в мусульманских кварталах, нелегко придется после убийства Бонковского-паши, – произнес дамат Нури, желая скорее вернуться к теме, которая волновала его больше всего.

– Я присутствовал на лекциях по органической и неорганической химии, которые Бонковский-паша читал в Военно-медицинской школе. В бытность мою в Ливане он приезжал туда в качестве главного санитарного инспектора. Он был великим ученым. На такого человека руку подняли! Когда будете посещать больных, не уповайте на то, что вы мусульманин, просто берите с собой этого колагасы или еще какую-нибудь охрану.

– Не беспокойтесь, я буду осторожен. Однако если убийца намеревался саботировать карантин, то вам тоже следует быть начеку. Только вот кто же этот злонамеренный человек, которого мы должны бояться?

– Господин губернатор хорошо сделал, что сразу посадил за решетку Рамиза, сводного брата шейха Хамдуллаха. Надо сказать, что губернатор больше всех других шейхов текке опасается трогать именно Хамдуллаха. Потому-то Рамиз и распоясался. Мне кажется, убийца бедного Бонковского рассчитывал, что преступником сочтут Рамиза.

– Но ведь в этом деле есть элемент случайности. Вы же знаете, что Бонковский-паша по собственной воле у всех на глазах улизнул из почтамта. Ни Рамиз, ни кто-либо еще не могли знать об этом заранее.

– Убийца мог увидеть его случайно и быстро сообразить, что вину за преступление возложат на мусульман. Ведь и среди врачей-греков есть такие – хотя, конечно, не у нас на острове, но в других местах, – кто даже не дает себе труда говорить с мусульманами на турецком языке.

– Мусульмане правы, когда жалуются на грубость и высокомерие некоторых врачей-христиан, – осторожно согласился дамат Нури. – Вы сами недавно говорили, что они могут противиться карантину исключительно по причине своего невежества.

– Да, это так и есть. Но хотя карантин им поперек горла, чумы они все же боятся и не прочь, чтобы кто-то заслуживающий доверия надоумил их, как себя вести. И вообще, между неприятием карантинных мер и готовностью к убийству – огромная разница. Бонковский-паша и его помощник доктор Илиас приходили в те кварталы лишь для того, чтобы осмотреть больных и оказать им помощь. С ними не было ни одного солдата, никто не выламывал двери, не применял силу. Бонковский-паша не причинял мусульманам никакого вреда. Зачем же им его убивать? Зачем полагать, что его убил обязательно мусульманин? Я уже сейчас могу сказать вам, к какому результату приведет добросовестное расследование!

– К какому же?

– Имени убийцы я не знаю… Но это жестокий, бессердечный человек, которого не заботит судьба обитателей Мингера, пусть они хоть все пропадут пропадом. Я очень люблю здешний народ и в обиду его не дам.

– А обитатели Мингера и в самом деле, по вашему мнению, отдельный народ?

– Если бы начальник Надзорного управления узнал, что вы задаете такие вопросы, он бы поспешил под каким-нибудь предлогом упечь вас за решетку и устроить вам допрос с пристрастием, – отозвался доктор Никос. – Да, у себя дома некоторые из местных говорят на своем старом языке, но их познаний в нем хватает только для торга на базаре.

Глава 14

Вернувшись в резиденцию губернатора, доктор Нури столкнулся в дверях с колагасы. Тот нес на почтамт письмо, которое только что написала и запечатала Пакизе-султан.

Тем вечером супруги впервые за время совместной жизни поужинали наедине и весьма скромно. Повар губернаторской кухни принес им пирожки и йогурт. И доктору Нури, и Пакизе-султан было не по себе – из-за стесненных условий и опасения, не заразились ли они чумой; крысоловки, расставленные у стен, тоже действовали на нервы. Оба понимали, что безмятежные, тихие дни, наступившие для них после свадьбы, остались позади. Проспект Хамидийе и окрестности гавани до десяти часов вечера кое-как освещались керосиновыми фонарями. Когда же улицы погрузились в темноту, супруги подошли к окну и долго смотрели на таинственный силуэт Арказа, слушая доносившийся с берега легкий плеск волн, шуршание ежей в саду и стрекот цикад.

Ранним утром следующего дня дамат Нури встретился в здании карантинной службы с выпущенным из тюрьмы доктором Илиасом.

– Бонковский-паша был мне ближе отца… – проговорил доктор. – А меня бросили в тюрьму как подозреваемого, будто я мог иметь какое-то отношение к его убийству. Это же тень на моей репутации, как они об этом не подумали?

– Но теперь-то вы на свободе.

– Об этом написали стамбульские газеты. Чтобы оправдаться, я должен немедленно вернуться в Стамбул. Известно ли его величеству о том, что меня удерживают здесь?

Прежде чем поступить в распоряжение Бонковского, доктор Илиас, уроженец Стамбула, был ничем не примечательным терапевтом. Став по стечению обстоятельств помощником главного санитарного инспектора и объездив всю империю, он обрел известность, начал писать для газет статьи о здравоохранении, эпидемиях и гигиене. Ему платили весьма высокое жалованье. Пять лет назад он женился на Деспине, гречанке из довольно богатой стамбульской семьи. По представлению Бонковского Абдул-Хамид наградил его орденом Меджидийе. Жестокое убийство главного санитарного инспектора в одночасье положило конец этой интересной и счастливой жизни.

Дамат Нури мельком подумал, что доктору Илиасу не раз случалось вместе с Бонковским удостаиваться аудиенции у его величества, так что, должно быть, он видел Абдул-Хамида чаще, чем муж его племянницы. (Дамат Нури встречался с султаном всего три раза.)

– Разумеется. Его величество изволил распорядиться, чтобы вы остались на острове и помогли нам пролить свет на это чудовищное злодеяние.

В тот день после полудня доктору Илиасу подбросили анонимную записку, предупреждавшую, что он будет убит следующим.

– Писульку эту состряпали лавочники, не желающие карантина, – заявил губернатор. – Решили воспользоваться удобным случаем, вот и всё. Нисколько в этом не сомневаюсь.

Затем, желая приободрить перепуганного Илиаса-эфенди, Сами-паша распорядился переселить его из ветхого особняка, где по-прежнему жил врач и куда подбросили записку, в гостевой дом при гарнизоне. Там повсюду стояли крысоловки, и оттого риск заразиться выглядел меньше, да и вообще было безопаснее. Возможные убийцы остались далеко.

В тот день дамат Нури и доктор Илиас (а также колагасы и приставленная властями охрана), как и намечалось губернатором, а также главой карантинной службы, отправились в бронированном ландо по больницам. В Арказе их было две: официально еще не открытая, маленькая и плохо оборудованная «Хамидийе», где лечились военные и состоятельные мусульмане, и построенная стараниями греческой общины больница Теодоропулоса. Называлась она так, потому что деньги на строительство дала семья Стратиса Теодоропулоса, уроженца Измира, который в свое время разбогател на торговле мингерским мрамором. В этой больнице было тридцать коек. Как и «Хамидийе», она служила также приютом для бедных, бездомных и немощных. Горожане любили отдохнуть в благоухающем лимоном больничном саду, поскольку оттуда открывался замечательный вид на крепость. С началом эпидемии в больницу Теодоропулоса стали волей-неволей приходить и мусульмане, у которых не было другой возможности показаться врачу.

У дверей доктор Нури увидел толпу встревоженных горожан. Три дня назад, когда число больных чумой начало увеличиваться, посредине самой большой палаты поставили ширму, чтобы отделить их от остальных пациентов. В короткое время часть, предназначенная для зачумленных, стала более многолюдной и теперь оказалась переполнена недавно поступившими больными. Они громко бредили, их рвало, порой кто-нибудь начинал кричать от невыносимой головной боли или биться, словно безумный, в предсмертных судорогах. Все это, конечно, пугало больных по другую сторону ширмы. Что же до бездомных, нищих и стариков, то большинство из них за последнюю неделю разбрелись кто куда. Директор больницы, пожилой доктор Михаилис, рассказал дамату Нури и доктору Илиасу, что между обычными больными, страдающими, скажем, астмой или заболеваниями сердца, и отчаявшимися, обезумевшими от страха зачумленными то и дело вспыхивали стычки из-за коек, в которые втягивались и родственники.

Радушно поприветствовав гостей, доктор Михаилис признался, что до последнего не верил, будто имеет дело с чумой. Поначалу он ждал результатов лабораторных анализов, а тревожные признаки: жар, рвоту, учащенный пульс, слабость и истощение – хотя и принимал всерьез, но находил похожими на симптомы холеры.

С больными доктор Михаилис обращался строго, однако выражение его лица говорило: «Не волнуйтесь, справимся!», и оттого пациенты доверяли ему, показывали налитые гноем бубоны на шее, в подмышках, в паху и из последних сил молили его подойти к своим койкам. Еще в палате находился доктор Александрос из Салоник, молодой человек с густыми бровями.

От него доктор Нури узнал, что старик, который постоянно впадает в сонное забытье, а если на несколько минут просыпается, то начинает стонать и плакать, – рыбак (рыбацкий пирс и квартал, где жили рыбаки, находились рядом с пристанью, с которой когда-то отгружали мингерский мрамор), пришедший в больницу два дня назад. Работающий в палате санитар рассказал, что находящаяся в полубессознательном состоянии пожилая женщина, тихо близящаяся к смерти, приходится сидящему рядом мужчине с заплаканными глазами не женой, а сестрой; в первый день больную безостановочно рвало, а вчера она, как и многие другие пациенты, непрестанно бредила. Жар и бред наблюдались у всех больных. Один из них, портовый грузчик, встал с койки, но идти не смог: сделал два неверных шага, качаясь, будто пьяный, и рухнул обратно. Доктор Илиас уделил этому упорному человеку немало времени, желая вернуть ему надежду, волю к жизни и стремление выйти на свежий воздух; он даже предложил недужному полюбоваться в окно на замечательный вид и сказал, что навершия башен похожи на забавные колпаки.

У всех больных глаза наливались кровью, нестерпимо болела голова, начинались странные подергивания конечностей. Некоторых одолевали страхи, подозрительность, тревога; другие время от времени совершали непроизвольные движения: крутили головой из стороны в сторону (как сидящий у окна таможенный чиновник) или словно бы пытались вскочить с койки (как мастер-гончар, владелец лавки на проспекте Хамидийе, у которого из глаз все текли слезы). У большинства больных на шее, за ушами, в подмышках или в паху было по нарыву величиной с половину мизинца – то, что европейцы называют бубоном. Однако, по уверениям врачей, у некоторых пациентов никаких бубонов не было, но тем не менее наблюдались жар, сонливость, слабость, за которыми вдруг наступала смерть – или же исцеление.

У одного тощего, кожа да кости, больного (кровельщика) так пересохло во рту, что язык не ворочался и бедняга лишь время от времени издавал непроизвольные, бессмысленные звуки. Иные отчаянно чего-то добивались, и доктор Нури пытался понять, чего именно. Да, бубон можно было вскрыть и дать выход гною, чтобы на некоторое время человеку стало лучше, чтобы к нему вернулись силы. Все больные, даже те, кому эта операция пока не требовалась, просили о ней, но это не было лечением. Пациенты, у которых начинался приступ, от боли порой так крепко вцеплялись в свои пропитанные потом и блевотиной простыни, что казалось, будто их кожа и ткань становятся единым целым. Иногда недуг вызывал неутолимую жажду, заставляя кое-кого из врачей принимать его за холеру. Стоны, крики боли и тяжкие вздохи сливались в один нескончаемый гул, словно бы набухавший от пара, что валил из котла у входа в больницу, где постоянно кипятили воду, и висящего в воздухе страха смерти.

Работая в Хиджазе и наблюдая бедных, невежественных паломников с Явы, из Индии и других уголков Азии, которых англичане и за людей-то не считали, доктор Нури стыдился сознавать себя образованным, знающим французский язык человеком. Теперь же совесть его тяготило сознание того, что он ничем, кроме пустых утешений, не в силах помочь несчастным, понимающим, что они подхватили смертельную заразу, – утешений тем более лживых, что ему известно: впереди их ждут еще более тяжелые дни.

В больнице «Хамидийе», куда врачи отправились затем, положение дел мало чем отличалось. Доктор Илиас, несмотря на боль утраты и страх, внимательно осматривал всех больных и сочувственно выслушивал их жалобы. Это тронуло дамата Нури.

Но когда они остались наедине, доктор Илиас проговорил:

– Долго так тянуться не может. Меня тоже убьют. Прошу вас, не забудьте, что его величество хочет, чтобы я как можно скорее вернулся в Стамбул!

Когда ландо направилось в сторону аптеки Никифороса, доктор Нури, желая посмотреть, что происходит на улицах города, попросил кучера ехать дальней дорогой. Удивительно и странно было видеть, что вокруг отелей на улицах, ведущих к гавани, по-прежнему течет обычная жизнь в европейском стиле, что мингерцы преспокойно сидят в кафе, закусочных, парикмахерских, вместе над чем-то смеются, строят планы пойти на рыбалку или совершить какую-нибудь торговую сделку. Когда ландо въехало в квартал Вавла и доктор Нури увидел весело бегающих по пыльным, неухоженным переулкам босоногих ребятишек, ему показалось, что он попал в прожаренный солнцем город где-то далеко на Востоке.

Аптекарь Никифорос сразу начал с того, что никаких неулаженных финансовых споров в связи с концессией и компанией между ним и покойным Бонковским не было.

Не стал ходить вокруг да около и доктор Нури.

– Как по-вашему, кому было выгодно убить Бонковского-пашу? – спросил он.

– Не все убийства совершаются из соображений выгоды. Иногда убивают, оказавшись в безвыходном положении перед лицом несправедливости, а бывает, что человек становится убийцей просто в силу стечения обстоятельств, заранее этого не замышляя. После того, что произошло с паломничьей баржей, крестьяне из деревень Чифтелер и Небилер, которым по приказу господина губернатора пришлось посидеть в тюрьме, и завсегдатаи текке Теркапчилар ненавидят врачей и все, что связано с карантином. Кто-нибудь из них мог прийти в город, чтобы продать яиц, случайно увидеть Бонковского в Вавле и куда-нибудь его заманить. Я намекнул своему дорогому другу, что ему следовало бы сходить в Герме и Вавлу, посмотреть, что там и как. Убийцам, очевидно, это было известно, потому-то они и подбросили труп сюда, рассчитывая, что меня заподозрят.

– Да, вы один из подозреваемых, – подтвердил доктор Нури.

– Но это все подстроено, – вознегодовал аптекарь и повернулся за поддержкой к доктору Илиасу.

– Я предупреждал его, чтобы он не ходил в те кварталы один, – заговорил тот. – Раньше, в других городах, где мы боролись с заразой, Бонковскому-паше уже случалось ходить по улицам, если он не был удовлетворен тем, что ему показывали люди губернатора или глава карантинной службы.

– Зачем?

– На самом деле ведь ни одному губернатору или мутасаррыфу, ни одному богачу, торговцу не хочется, чтобы вводили карантин. Никто не расположен признавать, что всегдашняя привольная жизнь закончилась и он может даже умереть. Люди сопротивляются карантинным мерам, нарушающим их покой, отрицают, что вокруг гибнут им подобные, даже злятся на умирающих. Но, видя перед собой знаменитого главного санитарного инспектора и его помощника, они понимали, что положение дел и в самом деле очень серьезное, раз это заметили из Стамбула. Но здесь вышло иначе. Здесь нам не дали ни с кем встретиться.

– Эти меры были приняты по настоянию его величества, – напомнил дамат Нури.

– Бонковского-пашу весьма обеспокоили эти меры, – вставил аптекарь Никифорос. – Остров, где скрывают случаи смерти и замалчивают вспышку эпидемии, очень сложно подготовить к введению карантина. Тем более что здесь существует сила, готовая убивать карантинных врачей. Все мы теперь вправе страшиться следующего убийства.

– Не бойтесь! – успокоил фармацевта дамат Нури.

От этих опасений аптекаря и доктора Илиаса ему сделалось не по себе, даже как-то совестно: он чувствовал, что греки правы и у них куда больше оснований опасаться за свою жизнь, чем у мусульман. Поскольку эта книга, в конце концов, сочинение историческое, я не вижу ни малейших препятствий для того, чтобы уже сейчас сказать: интуиция не обманула дамата Нури и читателям, увы, предстоит увидеть, что не только аптекарь Никифорос и доктор Илиас, но также стамбульский художник будут убиты по политическим мотивам.

Фармацевт перевел разговор на достоинства своих товаров, образцы которых собирался подарить доктору Нури, и, обратив его внимание на этикетки «La Rose du Minguère» и «La Rose du Levant», завел, как и замыслил заранее, речь о друге юности Бонковского, художнике-армянине Осгане Калемджияне, а заодно и о полотнище, конфискованном Сами-пашой.

– Подумайте только, господин губернатор вообразил, что это флаг!

В тот день, вернувшись в резиденцию губернатора, врачи встретились с Сами-пашой, и этот последний сухо объявил им, что рекламный стяг аптекаря Никифороса будет возвращен владельцу, как только Карантинный комитет соберется на заседание. Затем беседа была прервана: губернатору сообщили о внезапной смерти одного из его секретарей.

Вечером того же дня в маленькой изящной церкви Святого Антония была отслужена заупокойная месса по Станиславу Бонковскому. Хотя от султана поступила телеграмма с соболезнованиями, а стамбульские газеты опубликовали некрологи, воздающие обильную дань заслугам покойного, греческие журналисты не пришли, и церемония оказалась скромной и малолюдной. Родственники покойного не смогли приехать из-за чумы. Присутствовали пожилые члены местной католической общины и обосновавшийся на Мингере сын польского офицера, перешедшего на службу Османской империи. Больше всех горевал на похоронах доктор Илиас, расплакавшийся над окруженной красными розами могилой.

Глава 15

Теперь, чтобы прояснить некоторые моменты нашей истории, мы должны вернуться на три года назад и рассказать о событиях, которые продолжали отзываться для губернатора Сами-паши политическими трудностями и тревожить его совесть. Речь идет о так называемом восстании на паломничьей барже.

В 1890-х годах великие державы, дабы остановить распространение холеры из Индии по всему миру через Мекку и Медину, среди прочих мер ввели десятидневный карантин для кораблей, плывущих из Хиджаза. В особенности настаивали на нем страны, чьи колониальные владения были населены мусульманами. Так, французы, не доверявшие карантинным мерам, применяемым в Хиджазе османскими властями, заставляли хаджи, возвращающихся во французскую колонию Алжир на пароходе «Персеполис» компании «Мессажери маритим», выдерживать еще один карантин, прежде чем отпустить их в родные города и деревни. Прибегали к этой предосторожности – на всякий случай – и османские власти, также не полагавшиеся на собственную карантинную службу в Хиджазе. Вскоре Стамбульский Карантинный комитет Стамбула ввел дополнительный карантин по всей империи, даже для тех судов, над которыми не развевался желтый флаг и на которых не было больных пассажиров.

А между тем необходимость ждать еще десять дней, прежде чем оказаться на родине, вызывала озлобление у хаджи, возвращавшихся из тяжелого, мучительного путешествия, во время которого погибли многие их товарищи. (В то время считалось обычным делом, если в пути умирал каждый пятый паломник из Бомбея и Карачи.) Поэтому карантинная служба призвала себе на помощь людей с оружием; во многих случаях врачи требовали, чтобы их сопровождали полицейские или солдаты. На маленьких островах, таких как Мингер, и в некоторых провинциальных портах, где не хватало карантинных помещений или же сложно было обеспечить их охрану, в качестве места для изоляции использовались арендованные задешево старые, ржавые шхуны или баржи. Иногда эти суда, как было принято, скажем, на Хиосе, в Кушадасы[80] и Салониках, отводили в какую-нибудь далекую бухту или ставили на якорь у пустынного берега, на котором разбивали армейские палатки.

Паломникам, спешащим добраться до дома, такой дополнительный карантин очень не нравился. Некоторые из них, сумев живыми вернуться из хаджа, умирали в эти последние десять дней. Между паломниками и врачами греческого, армянского и еврейского происхождения возникали трения и конфликты. Причиной тому, кроме карантина как такового, был еще и карантинный сбор. Кое-каким богатым и ловким паломникам удавалось, всучив докторам взятку, улизнуть в самом начале карантина, что обессмысливало его и еще больше раздражало оставшихся.

Однако промашка, допущенная три года назад властями Мингера, вызвала настоящий бунт против карантина, по своим ужасным последствиям не имевший себе равных в истории Османской империи. А дело было так. Из Стамбула пришла телеграмма, запрещающая пароходу «Персия», который следовал под британским флагом, входить в гавань Арказа. Начальник карантинной службы доктор Никос отыскал старую баржу, на нее пересадили сорок семь паломников с «Персии» и отбуксировали в бухту на севере острова, где баржа встала на якорь. Укромный залив, окруженный неприступными горами и скалами, сочли пригодным для карантина, поскольку он мог служить для паломников своего рода естественной тюрьмой. Однако те же самые горы и скалы затрудняли доставку им продовольствия, чистой воды и лекарств.

А тут еще разразилась буря, из-за которой не удалось вовремя разбить на берегу палатки для врачей и солдат, а также для хранения медицинских материалов. Хаджи, едва живые после пяти дней качки на штормовых волнах, остались без еды и питья. Затем началась невыносимая жара. Большинство среди паломников составляли пожилые бородачи, зажиточные крестьяне, владельцы оливковых рощ и небольших хозяйств, впервые совершившие путешествие за пределы острова. Попадались среди них и молодые люди, помогавшие в пути своим отцам и дедам, тоже бородатые и очень набожные. Родиной весьма значительной их части были горные деревни Чифтелер и Небилер, на севере острова.

Через три дня на переполненной барже вспыхнула холера. И без того изможденные паломники мерли: каждый день с жизнью прощались один-два человека. Сил противостоять болезни у них уже не осталось. А между тем ни чиновников, ни докторов, по чьей милости они здесь оказались против своей воли, видно не было, и это выводило из себя даже самых смирных и пожилых хаджи.

Два врача-грека, которые в конце концов добрались до карантинного лагеря, за три дня перевалив через горы верхом, не спешили подниматься на баржу и осматривать разъяренных паломников – понимали, что судно превратилось в помойную яму и рассадник заразы. Многие пожилые, обессиленные хаджи не понимали, зачем их тут держат, но чувствовали, что умирают, и им не хотелось, чтобы перед смертью их поливали дезинфицирующей жидкостью врачи-христиане с козлиными бородками, в странного вида очках. Правда, оба пульверизатора, доставленные в карантинный лагерь с таким трудом на лошадях, сломались в первый же день. Между паломниками порой разгорались ссоры. «Сбросим трупы в море!» – говорили одни. «Нет, это наши родственники, мученики, похороним их у себя в деревне!» – возражали другие. Так они впустую тратили силы на споры.

Эпидемия все не прекращалась, вокруг баржи плавали трупы, объеденные рыбами и птицами, и похоронить их не было никакой возможности. Это и стало причиной того, что в конце первой недели на барже вспыхнуло восстание.

Сначала разгневанные хаджи скрутили и сбросили в море двух приставленных к ним солдат. Те не умели плавать, как и сами паломники, да и вообще львиная доля мусульман Османской империи, и один из караульных утонул. В ответ на это губернатор Сами-паша и начальник гарнизона решили примерно наказать мятежников.

Тем временем молодые паломники подняли якорь, и, как ни странно, вместо того чтобы сесть на скалы, ветхая баржа через некоторое время уже болталась, словно пьяная, в открытом море. Спустя полтора дня течение принесло посудину в другую бухту, западнее первой, где баржа села-таки на скалы и набрала в трюм воды. Обессиленные хаджи не смогли сразу выбраться на берег и разбрестись по своим деревням. Если бы они это сделали, инцидент, несмотря на гибель солдата, возможно, был бы предан забвению. Но они продолжали сидеть на барже, переполненной гниющими трупами, и никак не могли расстаться со своими узлами, привезенными из дальних стран подарками и бутылками с водой из источника Замзам, зараженной холерными вибрионами.

Военный отряд, который по распоряжению губернатора следил с берега за перемещениями баржи, через некоторое время занял позиции на окружающих бухту скалах, и командир приказал паломникам сдаться, вернуться к соблюдению карантинных правил и не пробовать сойти на берег.

Трудно сегодня сказать, в полной ли мере был осознан этот приказ, но хаджи пришли в страшное волнение. Они поняли одно: сейчас их снова посадят на карантин, и теперь-то уж они все точно умрут. Карантин был для них дьявольским изобретением коварных гяуров[81], желающих наказать оставшихся здоровыми хаджи, замучить их до смерти и прикарманить их деньги.

В конце концов те из паломников, у которых еще остались силы и которые могли пока что-то соображать, решили, что остаться на окруженной барже – значит обречь себя на смерть, и договорились пойти на прорыв.

И вот, когда хаджи пытались сбежать, петляя по козьим тропам меж скал, переполошившиеся солдаты открыли по ним огонь. Палили и палили, словно перед ними была вражеская армия, явившаяся оккупировать Мингер. Некоторые, должно быть, мстили за своего утонувшего товарища. Прошло не менее десяти минут, прежде чем солдаты пришли в себя и перестали стрелять. Многие хаджи были убиты. Некоторым пули попали в спину. Однако другие, подобно героическим воинам, что бросаются под пулеметный огонь, успели повернуться грудью к солдатам османской армии, убивающим соплеменников на их собственном острове.

Губернатор запретил распространять сведения о случившемся, запретил говорить об этом даже намеками, так что и сегодня в точности неизвестно, сколько хаджи было убито и сколько в конце концов смогли вернуться в родные деревни.

Как лицо, ответственное за эту историческую трагедию, Сами-паша навлек на себя хулу и презрение, ему так и не удалось отмыться от обвинений в предумышленности происшедшего. Он ждал кары от Абдул-Хамида, однако вместо него наказанию подвергли пожилого начальника гарнизона, который отправился в ссылку, и солдат. Во сне паше стал являться седобородый старик, который смотрел на него с укором, словно желая сказать: «Ты же губернатор, большой человек, а совести у тебя нет!», но не произносил ни слова. Упрекавшим его в лицо Сами-паша говорил, что приказ направить на усмирение хаджи военных был правильным. В конце концов, речь шла о спасении острова от холеры. И вообще, это против его правил – потакать бандитам, которые завладели принадлежащим государству кораблем и убили солдата. Правда, затем губернатор обязательно прибавлял, что не приказывал открывать огонь – это была ошибка, совершенная солдатами по неопытности.

Обдумывая возможные способы защиты, Сами-паша счел за лучшее подождать, пока досадное происшествие забудется. Потому он так и старался не пропустить сведения об инциденте в печать, чего ему удавалось добиться какое-то время. В тот период губернатор любил поразглагольствовать о том, что умерших во время хаджа наша религия признает шахидами – мучениками, погибшими за веру, а это есть высочайшее звание, которого может удостоиться человек. Когда в Арказ приходили родственники погибших паломников, чтобы потребовать возмещения за смерть хаджи, Сами-паша приглашал их в свой кабинет, заводил речи об особом месте, уготованном в раю тому, кто испил шербет мученичества, уверял, что сделает все возможное, чтобы прошение было удовлетворено, однако предостерегал от попыток преувеличивать масштабы инцидента в разговорах с журналистами-греками.

После того как трагедия немного подзабылась, губернатор неожиданно сменил тактику: приказал арестовать по деревням и посадить в крепость десять хаджи, которых считал зачинщиками восстания, и грозно потребовал с них ответа за убийство солдата и похищение баржи. Просьбы о возмещении были отвергнуты.

В озлобленных на губернатора деревнях Чифтелер и Небилер, откуда было родом большинство хаджи, началось мусульманское движение сопротивления. Эти деревни, вместе с текке Теркапчилар, поддерживали шайку Мемо, терроризирующую греческие деревни на севере острова. Имелись основания предполагать, что за текке стоит шейх Хамдуллах, глава самого влиятельного на Мингере тариката Халифийе.

Жизнь Сами-паше осложняло еще и то, что о происшествии, посеявшем раздор между властями и простыми мусульманами, то и дело старались напомнить журналисты-греки. Например, однажды в интервью греческой газете «Нео Ниси», с которой у него были хорошие отношения, губернатор упомянул о «бедных», как он выразился, хаджи, которые обустраивают в своих деревнях общественные источники, – и даже это слово сумели обернуть против него. Вряд ли бы оно привлекло чье-либо внимание, если бы не журналист Манолис (разумеется, грек), который с полемическим жаром разглагольствовал в своей газете о том, что хаджи на самом деле люди отнюдь не бедные, что среди богатых мусульман Мингера появилась мода распродавать свое имущество и отправляться в хадж, причем большинство из них по пути туда или обратно умирают. А между тем уровень образованности мусульманского населения Мингера существенно ниже, чем у православного, так не лучше ли было бы состоятельным деревенским мусульманам не оставлять свои деньги в далеких пустынях и на английских кораблях, что довольно глупо, а скинуться и открыть на острове рюштийе[82] или хотя бы отремонтировать обвалившийся минарет у мечети в своем собственном квартале?

Вообще-то, Сами-паша тоже был убежден, что школы важнее мечетей, но, читая эту статью, чуть не задохнулся от гнева.

И дело тут было не столько в пренебрежительном тоне, в котором Манолис писал о мусульманах, хотя тон этот тоже покоробил губернатора, а в том, что в греческой прессе снова вспомнили о Восстании на паломничьей барже.

Глава 16

Ранним утром того дня, когда должно было состояться собрание Карантинного комитета, доктор Нури приехал в больницу «Хамидийе». У входа он стал свидетелем спора между мусульманской семьей и чиновником, которого часто видел в резиденции губернатора, и поспособствовал тому, чтобы больного кузнеца положили на освободившуюся койку в переполненной палате.

За последние три дня количество больных, приходящих в «Хамидийе», увеличилось вдвое. В графе «причина смерти», где раньше врачи писали «дифтерия» или «коклюш», теперь в подавляющем большинстве случаев значилась чума.

Два дня назад из гарнизона доставили новые койки и разместили их на втором этаже, но и они почти все уже были заняты. Доктор Илиас и единственный на острове врач-мусульманин Ферит-бей делали пациентам перевязки, вскрывали бубоны, спешили от койки к койке.

Один молодой человек, узнав доктора Нури, подозвал его к постели матери, но пожилая женщина лежала в бреду, обливаясь по́том, и даже не поняла, что к ней подошел врач. Доктор Нури открыл окно и, подобно многим медикам, ухаживающим за больными чумой, спросил себя, есть ли от лечения хоть какая-то польза. Некоторые врачи вели себя просто героически, пытаясь облегчить страдания пациентов, и очень тесно общались с ними.

В углу каждой палаты стояли бутылки с дезинфицирующей жидкостью. Доктора то и дело подходили туда, чтобы смочить руки, встречались там друг с другом, обменивались парой фраз. Один раз доктор Ферит, кивнув на бутыль с уксусом, произнес с едва заметной улыбкой:

– Знаю ведь, что особой пользы в этом нет, а все равно руки протираю, – и рассказал, что вчера вечером у молодого доктора Александроса открылись жар и озноб и он, доктор Ферит, отправил его домой, велев не приходить наутро, если жар не спадет.

Дамат Нури помнил, как самоотверженно и бесстрашно работал молодой медик.

– Врачи и санитары знакомы с холерой, но как защитить себя от чумы – не знают, – вступил в разговор доктор Илиас. – Больной может внезапно кашлянуть тебе в лицо – и все, ты заразился. Следовало бы разработать какие-то правила на сей счет.

До заседания Карантинного комитета успели еще съездить в квартал Ора, в больницу Теодоропулоса, из одного конца города в другой. По дороге не разговаривали. Глядя на встревоженные лица людей, молча сидящих у своих домов, врачи понимали, что в переулках, по которым проезжает бронированное ландо, куда больше больных и умерших, чем они полагали. Горожан потихоньку охватывал страх смерти, однако паники, которую обоим докторам случалось наблюдать во время эпидемий, пока не было. В пекарне Зофири, знаменитой своими миндальными курабье и чуреками с розовым сиропом, не толпились покупатели. Однако парикмахер Панайот уже усадил в плетеное кресло ресторатора Димостени, который каждое утро приходил к нему бриться. Закусочные, лавки, кафе на проспекте и площади Хамидийе были открыты. За оградой одного из домов в переулке рядом с площадью врачи увидели рыдающего ребенка, а в глубине сада – сидящих в обнимку женщин, одна из которых, должно быть, пришла выразить соболезнования.

Перед больницей Теодоропулоса собралась устрашающих размеров толпа. Не оставалось сомнений, что эпидемия успела распространиться шире, чем они думали. Кроме того, убийство Бонковского и то обстоятельство, что султан сразу же прислал для введения карантина другого человека, недвусмысленно дали всем понять, что зараза, пришедшая на остров, это именно чума.

Пройдя внутрь, доктор Нури застал в переполненных палатах беспорядок и суматоху. Старик, что два дня назад все дремал, и обессилевший портовый грузчик умерли и упокоились в земле. Рядом с недавно поступившей гречанкой сидели две женщины и мужчина.

– Не пускайте больше родственников в больницу! – распорядился доктор Нури.

Доктор Михаилис собрал всех врачей в пустующей подвальной комнате, где дамат Нури рассказал коллегам, как в Китае немало медиков погибло, заразившись во время осмотра или вскрытия бубона, когда пациент внезапно дергался, чихал, блевал или плевался. Затем он поведал историю, услышанную на Венецианской конференции от английского собрата по ремеслу: в Бомбее чумной пациент, у которого ошибочно диагностировали дифтерию, закашлялся в предсмертных судорогах и капельки слюны попали в глаз санитару. Глаз немедленно промыли большим количеством противодифтерийного антитоксина, однако через тридцать часов санитар заболел и спустя четыре дня точно так же скончался в бреду и конвульсиях.

Эти упомянутые им тридцать часов стали предметом оживленного обсуждения: столько ли времени обычно проходит между проникновением микроба в организм и появлением первых симптомов? В Измире, сообщил доктор Илиас, бывало по-разному, и, поскольку человек не замечает ни как заражается сам, ни как заражает других, эпидемия будет распространяться быстро и скрытно, пока повсюду в городе люди не начнут вдруг умирать повально, как это случилось с крысами.

– К сожалению, именно это и происходит, – проговорил доктор Никос, и дамат Нури в очередной раз убедился, что глава карантинной службы винит в преступном промедлении не только губернатора и Стамбул, но и своих коллег.

– При таком повороте событий надо закрывать рынки, лавки, всю торговлю, – объявил доктор Илиас.

– По моему убеждению, сейчас будут уместны все меры изоляции, – согласился с ним доктор Нури. – Однако, даже если народ поначалу подчинится запретам, это не отменит того, что зараза уже распространилась. Люди будут умирать по-прежнему. И тогда пойдут толки о бесполезности карантинных мер.

– Не будьте таким пессимистом, – укорил его доктор Илиас.

Тут все заговорили разом. Из писем Пакизе-султан становится понятно, что на самом деле заседание Карантинного комитета началось здесь, в подвале больницы Теодоропулоса. Все присутствующие хотели, чтобы из Стамбула прислали докторов – разумеется, по возможности мусульман – и медицинские материалы.

Один из врачей заметил, что теперь, когда эпидемия успела разрастись, поставить заслон дальнейшему распространению заразы будет очень непросто, в особенности на некоторых улицах кварталов Вавла и Герме, и спросил доктора Илиаса, какие меры принимал в таких случаях Бонковский-паша.

– Он был безусловно убежден в действенности карантина и изоляции, – ответил доктор Илиас. – Одного лишь истребления крыс недостаточно. Паша держался того мнения, что при нехватке дезинфицирующих растворов целесообразно, опираясь на поддержку военных, освобождать дома и сжигать их. Семь лет назад эпидемию холеры в Ускюдаре и Измите удалось остановить, предав огню наиболее зараженные дома, – тогда в пепел обратили целые кварталы. Его величество султан очень пристально следил за развитием событий.

На этом собрание и кончилось: стоило разговору перейти на Абдул-Хамида, как все по привычке замолчали – никому не хотелось пасть жертвой доноса.

Глава 17

Центральный почтамт вилайета Мингер открыли двадцать лет назад, когда колагасы Камилю было одиннадцать. Церемония выдалась пышной, незабываемой. (В разгар празднования один школьный учитель, грек, упал в море, захлебнулся и утонул.) До открытия почтамта телеграфная станция находилась в резиденции губернатора, в таинственной комнате, где время от времени что-то позвякивало, а старое почтовое отделение, по большей части разбиравшееся с посылками, располагалось в ветхом здании рядом с таможней. Маленький Камиль никогда не бывал ни там ни там.

Но после открытия центрального почтамта Камиль не упускал возможности уломать отца сходить с ним туда или хотя бы пройти мимо величественных дверей. Чего только не было за этими дверями: заключенные в рамочки тарифы, разноцветные почтовые конверты, открытки, серии марок с османскими и чужеземными цифрами[83], разнообразные таблички и карта Османской империи, необходимая для того, чтобы понимать, как применяются тарифы. Карта, к сожалению, была не совсем верна, что однажды привело к спору между сотрудником почтамта, который требовал заплатить по международному тарифу, и клиентом, который, ссылаясь на устаревшую карту, утверждал, что отправляет свою посылку в вилайет Османской империи.

По правде говоря, османское почтовое ведомство и телеграфная служба объединились еще тридцать лет назад, и центральные почтамты открывались по всей империи (тогда значительно более обширной) еще при султане Абдул-Азизе (который, как говорили, недолюбливал Мингер), в 1870-е годы, однако до острова черед дошел только при Абдул-Хамиде. При нем же в Арказе появились больница, полицейский участок, мост и военная школа; и не будет преувеличением сказать, что жители острова поэтому очень любили султана.

Каждый раз, завидя издалека здание почтамта и уж тем более поднимаясь по ступеням к его внушительным дверям, колагасы испытывал такое же волнение, как и в детстве. В те годы час, когда на почтамт доставляли тюки с парохода, пришедшего из Стамбула, Салоник или Измира, был самым важным часом недели. У дверей собирались господа, ожидающие писем, лавочники, заказавшие доставку товара по почте, слуги, горничные, секретари и чиновники. Вообще-то, заказные письма с написанным на конверте адресом должны были разносить по домам, однако подобная корреспонденция стоила дороже, да и разносили ее очень долго, так что все предпочитали пройтись до почтамта. (Адреса тогда писали как в голову взбредет, а некоторые, дабы письмо не потерялось по дороге, присовокупляли к адресу молитву.)

Бо́льшую часть толпы составляли зеваки и дети, пришедшие просто так, поглазеть. Некоторые с любопытством наблюдали, как вносят через задний вход вскрытые на таможне тюки и посылки, а потом раздают их тем, кому они предназначались. Если тюки и посылки доставляли из порта на телеге, медленно взбирающейся по склону, ребятня бежала следом. В годы расцвета торговли мрамором на Мингер заходил итальянский пароход «Монтебелло», посещавший по пути в Триест многие острова. Камилю очень нравился этот корабль, у которого были свои особые марки, своя разноцветная таблица тарифов и собственная тележка для развозки почты. И еще он любил смотреть, как посылки, адресованные в дальние уголки острова, перегружают в почтовые экипажи и передают конным почтальонам. Обычно пожилой служащий почтамта, грек, поднимался на возвышение, украшенное тугрой[84] султана Абдул-Хамида, и начинал раздавать письма и пакеты, громко называя имена адресатов; если же те не откликались, он, обращаясь к толпе, просил: «Передайте такому-то, что для него есть письмо, пусть пошлет кого-нибудь на почту!» Раздав все, что было, почтарь объявлял тем, кто остался с пустыми руками: «Для вас сегодня ничего нет, теперь ждите парохода из Салоник в четверг утром», – и уходил. Проведенное нами исследование показывает, что в 1901 году мингерский центральный почтамт входил в число пятидесяти лучших из 1360 почтамтов Османской империи. Кроме него, на острове было еще двенадцать маленьких почтовых отделений, куда почта доставлялась морем, в экипажах и верхом. Губернатор Сами-паша любил порой похвастать, что по его распоряжению в два из этих отделений, в Херете и Кефели, проведена телеграфная линия.

Теперь у входа в почтамт был поставлен служащий, который обрызгивал всех входящих лизолом. Пройдя внутрь, колагасы с радостью обнаружил на обычном месте большие настенные часы фирмы «Тета». Прислушиваясь к эху своих шагов в просторном зале, он обвел взглядом окошки и стойки, за которыми принимали и выдавали письма и посылки, и заметил на высоких столиках для посетителей горшки с уксусом, от которых по залу распространялся приятный аромат. Почтовые служащие и клиенты избегали касаться друг друга пальцами. Колагасы знал от дамата Нури, что такие меры принимают там, где началась холера. Видимо, это было самое большее, что здесь смогли сделать. (Тут нам хочется сообщить читателю: колагасы стоял ровно на том месте, где Бонковскому-паше пришла в голову мысль улизнуть из почтамта через открытую заднюю дверь.)

Директор почтамта Димитрис-эфенди, как и все в Арказе, был в курсе, что колагасы прибыл на остров на пароходе «Азизийе», и слышал о недавнем замужестве трех дочерей Мурада V. Взвешивая тяжелый и толстый конверт с печатью, он прочитал написанное на нем и понял, что это письмо одной представительницы Османской династии другой, так что обращаться с ним надлежит особенно аккуратно.

Колагасы часто приходилось отправлять письма из портовых городов империи в Стамбул. При отправке простого письма из одного порта в другой достаточно было наклеить на конверт марку стоимостью в двадцать пара[85]. Если в каком-нибудь отдаленном городке (вроде Айнароза, Караферье или Аласоньи[86]) в привокзальном почтовом отделении, состоящем из одной комнатки, не находилось марки в двадцать пара, почтовый служащий аккуратно разрезал пополам марку в один куруш. Глядя в табличку с тарифами, Димитрис-эфенди произвел подсчет и попросил заплатить за письмо Пакизе-султан три куруша: сорок пара по обычному тарифу, один куруш за то, что письмо заказное, и еще один за уведомление о вручении.

Колагасы был искренне уверен, что с эпидемией в ближайшее время будет покончено и Пакизе-султан с мужем, а с ними и он сам, продолжат путешествие в Китай на «Азизийе». Об этом он, не таясь, рассказал Пакизе-султан, когда объяснял ей, почему не согласился заплатить за уведомление о вручении. Это признание, которое с удивлением обнаружат в письмах Пакизе-султан те, кто будет их читать, несомненно, свидетельствует, что на тот момент молодому офицеру даже в голову не приходило, какую великую историческую роль суждено ему сыграть.

Колагасы Камиль взял кисточку из баночки с клеем и приклеил на конверт две марки с тугрой Абдул-Хамида, изящными голубыми узорами, звездой и полумесяцем. Димитрис-эфенди поставил на марки два штемпеля, а колагасы тем временем повернулся к часам на стене.

Подходя к этим большим настенным часам фирмы «Тета», он признался самому себе, что из-за них-то в первую очередь его всегда так тянуло на почтамт и что всякий раз, когда в далеких городах ему вспоминается родной остров, на ум приходят эти часы. А почему, собственно, он и сам толком не понимал. Да, двадцать лет назад, когда он впервые пришел сюда, отец сначала с благоговейным видом показал ему тугру Абдул-Хамида у входа, а затем с теми же благодарностью и восхищением в голосе проговорил: «Смотри, сынок, это тоже дар его величества» – и подвел к часам фирмы «Тета», на циферблате которых (и на это также отец обратил внимание Камиля), как и на османских марках, были и арабские, и европейские цифры. В тот день отец рассказал ему, что для европейцев двенадцать часов – это не время восхода и заката солнца, как для мусульман, а полдень, когда солнце стоит в зените. На самом-то деле маленький Камиль знал об этом (благодаря звону церковных колоколов), но то было неосознанное знание, и, может быть, оттого он ощутил беспокойство, которое мы вправе назвать «метафизическим». Могли ли два разных циферблата с разными цифрами показывать одно и то же мгновение? И если султан, который, едва взойдя на трон, повелел построить в столице каждого вилайета Османской империи по часовой башне, желал, чтобы их часы повсюду показывали одно и то же время, то почему на них были нарисованы и арабские, и европейские цифры? Повзрослев, колагасы Камиль испытывал то же самое «метафизическое» беспокойство каждое лето, когда перелистывал и читал наугад пожелтевшие страницы старой книги с оторванной обложкой – книги о Великой французской революции и Свободе.

Возвращаясь с почтамта в резиденцию губернатора, где он должен был принять участие в заседании Карантинного комитета, колагасы Камиль некоторое время бездумно, словно сбившись с пути или поддавшись неким чарам, бродил по улицам вокруг часовой башни, которую начали возводить, да так и не достроили к двадцатипятилетию правления султана.

Глава 18

Заседание Карантинного комитета Мингера, в котором приняли участие девятнадцать его членов и председатель, состоялось в первый день мая. Поскольку за последние двадцать пять лет ни одной серьезной эпидемии на острове не случалось, комитет существовал, по сути, только на бумаге, и это было первое серьезное его заседание. Глава православной общины и настоятель собора Святой Троицы, обладатель пышной бороды Константинос Ланерас и настоятель церкви Святого Георгия, страдающий астмой Иставракис-эфенди надели самые красивые свои рясы, клобуки, омофоры и большие нагрудные кресты.

Если не считать доктора Илиаса и дамата Нури, все члены комитета знали друг друга давно. Бывало, когда между общинами острова возникали распри из-за похищенных девушек, губернатор вызывал их в этот самый кабинет, чтобы выслушать стороны и, слегка пожурив, но никого не отправив в тюрьму, примирить. Или же когда требовалось протянуть новую телеграфную линию в один из городков внутренней части Мингера, Сами-паша, убежденный, что жители острова обязательно должны внести в это дело свой вклад, усаживал кое-кого из них вокруг старого деревянного стола и заводил душещипательные речи о любви подданных к его величеству.

Главы общин, владельцы аптек, консулы, военные из гарнизона, сам господин губернатор – словом, все знали, что чума, начав распространяться из западной части порта вверх по близлежащим холмам, успела очень сильно затронуть расположенные там мусульманские кварталы, и открыто говорили, что кварталы эти, в частности Герме, Чите и Кадирлер, необходимо окружить санитарным кордоном, дабы пресечь дальнейшее распространение заразы. Там ежедневно умирало уже по четыре-пять человек, однако заразившиеся чумой вольны были, как и прежде, свободно перемещаться по городу.

А еще шепотом переговаривающиеся члены комитета до начала заседания пришли к согласию относительно того, что убийство Бонковского-паши носило политический характер; никто, впрочем, открыто не говорил, кого следует подозревать. Один лишь французский консул месье Андон заявил, что это убийство есть не что иное, как направленный против науки, медицины и Запада удар, а нанесли его обезумевшие фанатики. И если, решительно прибавил французский консул, господин губернатор в самое ближайшее время не найдет убийц и тех, кто за ними стоит, это нужно будет расценивать как своего рода вызов европейским державам.

Решения, которые надлежало принять Карантинному комитету вилайета Мингер, были накануне вечером, пункт за пунктом, телеграфированы из Стамбула Министерством здравоохранения Османской империи. В Стамбул же список необходимых мер, то и дело обновляемый и корректируемый, передавали, опять-таки по телеграфу, из Международной карантинной службы. Мингерскому Карантинному комитету полагалось сообразовать предписанные меры с обстановкой, сложившейся на острове, официально объявить о введении этих мер и обеспечить их исполнение.

Все школы закрывались на каникулы. Этот пункт даже не обсуждали. Большинство родителей и так уже перестали пускать туда своих чад. По школьным дворам шатались только ребята из неблагополучных семей, где детьми не очень-то интересовались. Однако вопрос о государственных учреждениях – какое не закрывать, а какому приостановить свою работу – предоставили решать самим этим учреждениям и их начальникам. Начиная с утра третьего дня после заседания под карантин подпадали все суда, приходящие на остров из Александрии, Северной Африки, Суэцкого канала, близлежащих островов и вообще с Востока. Они рассматривались как «безусловно заразные», и все их пассажиры могли ступить на берег лишь после пяти дней изоляции. Также было решено применять пятидневный карантин ко всем судам, отправляющимся с острова.

Составление и утверждение списка товаров, запрещенных к ввозу и продаже (схожего с тем, что составляли во время холеры), сильно затянулось.

– Не скупимся же мы на запреты, паша! – изрек обычно немногословный германский консул Франгули. – Можно подумать, что чем больше мы всего запретим, тем быстрее кончится эпидемия.

Губернатор удивленно поднял брови, поскольку знал, что членам комитета, как и многим другим знакомым ему чиновникам и государственным деятелям, возможность что-нибудь запретить только в радость:

– Не беспокойтесь, Франгули-эфенди! Когда мы развесим по городу объявления о запретах, все так перепугаются, что начнут немедленно их соблюдать, и нам не понадобится помощь ни военных, ни полиции.

Пункт о том, что все трупы надо хоронить в извести под присмотром властей, вызвал споры. Пожилой врач-грек Тасос-бей заявил, что применять эту меру будет непросто, особенно к покойным из среды фанатично настроенных бедных мусульман, поскольку неизбежно возникнут конфликты, и лучше бы в такие места направлять вместе с врачом не обычную карантинную стражу, а солдат из мингерского гарнизона. Так впервые всплыл вопрос о необходимости обратиться к помощи военных. Губернатор был убежден, что власть, которая не способна обеспечить дезинфекцию зараженных домов и обработку трупов известью, не сможет остановить эпидемию, и возражать не стал.

Вслед за этим было принято решение, как и предписывал Стамбул, немедленно дезинфицировать вещи умерших от чумы. Властям следовало объявить утвержденную стоимость дезинфектанта и пресекать продажу его на черном рынке. Было запрещено притрагиваться к вещам умерших, забирать их, использовать и продавать, а также входить в дома, где кто-то скончался от чумы, до тех пор пока эти вещи и дома не будут продезинфицированы и пока не последует разрешение медицинских работников. Все лавки старьевщиков постановили продезинфицировать и закрыть.

Скептически настроенные консулы и усталые врачи задавали вопросы о том, найдется ли на острове достаточно пожарных, которых можно привлечь к этому делу, и работников карантинной службы, хватит ли лизола и прочих дезинфицирующих веществ, но губернатор, уже не слушая возражений, велел секретарю внести решения в протокол. Согласились также поощрять борьбу с крысами, заказать в Измире, Салониках и Стамбуле крысоловки и яд и платить за каждый крысиный труп по шесть курушей из городской казны.

Перехватив недоверчивые взгляды некоторых членов комитета, заговорил дамат Нури:

– Остановить передвижение крыс – первое, что необходимо сделать.

Он рассказал, что во внутренних районах Индии скорость распространения чумы определялась не быстротой перемещения из одной деревни в другую людей, в страхе бегущих от болезни, а именно проворством крыс. Там, где проходила железная дорога и крысы, а вместе с ними и блохи, имели возможность забираться в поезда, чума распространялась гораздо быстрее обычного. А в тех местах, где сознательное население совместно с властями ополчалось на крыс, а также на кораблях, очищенных от грызунов, эпидемия замедлялась и затухала.

Доктор Нури напомнил и еще об одной истине: возбудитель чумы был открыт, а вот действенной противочумной вакцины пока не создали. В прошлом году в больницах Индии пробовали вводить пациентам различные дозы чумной сыворотки, однако это не улучшало сколько-нибудь заметно их состояния. Иными словами, заразившийся чумой человек в зависимости от возможностей своего организма или выздоравливал (некоторые даже не заболевали), или через пять дней умирал. Кроме того, в тех местах, где не было крыс, наблюдались, пусть и редко, случаи передачи болезни от человека к человеку со слюной, мокротой и кровью. Эта пугающая неопределенность и отсутствие действенного лекарства вынуждали даже самых передовых, самых образованных врачей полагаться на изобретенный четыреста лет назад венецианцами карантин и дедовские способы предохранения от заразы. Потому-то англичане, не считающие необходимым применение изоляции и санитарных кордонов в Лондоне, в Бомбее вводили эти меры силой, опираясь на войска.

Замешательство собравшихся заставило доктора Нури привести наглядный пример. Сами-паша в это время окуривал только что доставленное с почты письмо при помощи специального старинного устройства. Доктор Нури попросил пустить его по рукам и, когда устройство оказалось у него, показал, как его использовать. Такой же, только более усовершенствованный прибор он несколько лет назад приобрел в Париже, в знаменитой галерее Кольбер[87].

– Изволите видеть, я тоже, как и все, иногда окуриваю письма, газеты, мелкие деньги, – сказал он. – Однако последняя, Венецианская конференция постановила, что нет необходимости дезинфицировать письма, книги и вообще бумагу, даже если они побывали в месте, где обнаружена зараза. И все же я не говорю пациентам и перепуганным людям во дворе больницы, тем, кому нужна хоть какая-то надежда, что окуривание бесполезно. И вы, господа, пожалуйста, так не говорите, иначе они и в дезинфекции разуверятся.

– Они верят только в намоленные бумажки и амулеты, – произнес кто-то тихо по-французски.

Чтобы показать, насколько затрудняется медицинская наука с ответами на вопросы о чуме, доктор Нури рассказал поразительную историю об одном враче из Гонконга, китайце, который работал в больнице «Тунва»[88]. Убежденный, что чума передается только через крыс и блох, а иначе ею заразиться никак нельзя, китайский доктор для доказательства этого остался спать в палате с больными – в больнице, мол, у нас чисто. И хотя в здании действительно не было ни крыс, ни блох, врач этот через три дня умер от чумы.

Рассказ доктора Нури произвел гнетущее впечатление на слушателей, что не укрылось от его взгляда.

– По моему мнению, окунать металлические деньги в воду с уксусом тоже в общем бесполезно, – продолжал он. – Однако некоторые гонконгские врачи, прежде чем пощупать больному пульс, все же смачивают пальцы уксусом. Все эти предосторожности нельзя назвать совершенно бессмысленными, к тому же они обнадеживают и врачей, и пациентов. А ведь там, где не осталось надежды, вам не удастся убедить людей в необходимости соблюдать запреты, а стало быть, и с карантином ничего у вас не выйдет, хоть сколько солдат призовите на помощь. Правильно организовать карантин – значит, преодолев сопротивление людей, научить их умению оберегать самих себя.

– Стало быть, солдаты не нужны? – усмехнулся германский консул. – Да разве без военных заставишь народ слушаться?

– Без страха перед военными население не будет соблюдать запреты, – согласился французский консул. – Какие там кордоны! В кварталы, подобные Чите, Герме и Кадирлер, врачу-христианину нельзя будет даже зайти – сразу нападут, если, конечно, ему не хватит ума спрятать свой докторский чемоданчик. Очень хорошо, господин губернатор, что вы посадили в тюрьму этого Рамиза. Будет лучше, если он там и останется.

Губернатор попросил консулов воздержаться от предвзятости (это слово он произнес по-французски) в отношении любых текке, общин и даже отдельных лиц и заявил, что причин для тревоги нет, все меры будут неукоснительно соблюдаться.

– В таком случае нужно немедленно перекрыть все входы и выходы в Кадирлер, Чите и Герме! – провозгласил французский консул. – Там такой народ… Покойника из дому едва успели вынести, а они уже в его одежде преспокойно разгуливают по проспекту Хамидийе, по мосту, по рынкам, по набережной, в лавки заходят, в самую толпу лезут! Если сейчас же не установить санитарный кордон, через неделю на острове не останется ни одного здорового человека.

– А может, мы все уже и заразились, – проговорил настоятель Иставракис-эфенди, перекрестился и зашептал молитву.

– Кстати, шейх Хамдуллах не распространяет амулеты и намоленные бумажки, – сказал губернатор, – и не пишет кисточкой заговоры на руках и груди у несчастных больных, как это делают некоторые шарлатаны. Мы в этом уверены!

Узнав от самого губернатора, что тот следит за шейхом и держит его под контролем, консулы на некоторое время успокоились. Когда же они снова начали высказывать опасения, Сами-паша заявил:

– Завтра, когда будет объявлено о введенных запретах, вы увидите, что народ охотно подчинится нашим решениям. Вчера умерло шестеро, пять мусульман и один грек. Но после наших решений количество смертей пойдет на убыль – так, как это было в Измире.

– Но что, если население не захочет подчиниться, ваше превосходительство? Солдаты откроют по упрямцам огонь, как тогда по паломникам? – осведомился французский консул.

Губернатор медленно, неторопливо окуривал только что врученную ему записку (тянул время, не спеша сообщать грустную новость). Потом сказал с искренней печалью в голосе:

– Господа, доктор Александрос-бей, врач из Салоник, которого все вы знаете и любите, заболел и умер. Причина смерти…

– Разумеется, чума, – перебил его глава карантинной службы Никос.

– Если бы вы сразу признали, что на острове чума, – заметил французский консул, – возможно, сейчас нам не пришлось бы скорбеть о докторе Александросе.

– Да будет вам известно, господа, что эпидемия возникла не по вине властей! – парировал губернатор.

Члены комитета еще некоторое время пререкались друг с другом. Наконец Сами-паша, желая пресечь разгорающуюся панику, провозгласил:

– Будет уместнее, если мы продолжим разговор завтра утром! – и, резко поднявшись с кресла, свойственной ему семенящей, но стремительной походкой вышел из высоких дверей кабинета.

Глава 19

Покинув кабинет, губернатор первым делом заглянул в соседнюю комнату, где слуги, правильно рассчитавшие, что заседание затянется до позднего часа, расставляли керосиновые лампы в изящных грушевидных абажурах с цветочными и лиственными узорами и готовились угощать членов комитета хлебом (с оливками и тимьяном), который по приказу начальника гарнизона доставили из военной пекарни. Потом он спустился по лестнице во внутренний двор, где толпились клерки, жандармы, сотрудники консульств, охранники, журналисты, военные и молодые священники. Некоторые присели на расставленные вдоль стен стулья и скамьи. В воздухе стоял запах дезинфицирующего раствора, которым старательные пожарные от души поливали всех входящих.

Усевшись в кресло, он стал читать записки, положенные секретарем на стол, и сразу понял, что очень многие не последние на Мингере люди, как мусульмане, так и христиане, просят его оказать содействие в поисках местечка на каком-нибудь из отправляющихся с острова пароходов. Билетов не осталось! Это значило, с тревогой понял Сами-паша, что с острова бегут и его резиденцию осаждают просители, слуги и швейцары из богатых домов в надежде получить билет от него, губернатора.

Тут паша заметил на столе телеграмму и, еще не отдав ее секретарю на расшифровку, догадался, о чем она: да, супруга снова вдруг решила приехать к нему на Мингер. Наверное, до особняка в Ускюдаре еще не дошли вести об убийстве Бонковского-паши и о том, что на острове эпидемия? Или, возможно, Эсма-ханым желает сказать, что не может оставить его одного в такое тяжелое время и готова самоотверженно разделить с ним все, что ему суждено пережить? Сами-паше вспомнилось обычное, терпеливое и заботливое выражение ее лица.

Губернатором Мингера он был назначен пять лет назад. Албанец по происхождению, он молодым человеком в силу случайного стечения обстоятельств попал в Египет, где его взяли работать во дворец хедива[89]. Там он выполнял самые разнообразные поручения, был секретарем, адъютантом, переводчиком (поскольку знал французский) и благодаря недюжинному уму быстро возвысился. Затем перебрался в Стамбул и стал служить непосредственно Османской империи, сначала состоял в должности мутасаррыфа, а потом дослужился и до губернаторского поста; получал назначения в Алеппо, Скопье и Бейрут. Пятнадцать лет назад благодаря хорошим отношениям с Кыбрыслы Камилем-пашой, который тогда первый раз стал великим визирем, Сами-паша вошел в правительство, а потом – по непонятной причине, так и оставшейся ему неизвестной, – был отправлен в отставку. После этого его назначали только на губернаторские посты в самых разных уголках империи. Сами-паша верил, что рано или поздно Абдул-Хамид простит ошибку, стоившую ему места в правительстве, снова призовет его в Стамбул и удостоит какой-нибудь важной должности. При каждом новом назначении он, как и всякий османский губернатор, то и дело переезжающий с места на место, объяснял это не тем, что плохо справлялся с прежней работой, а тем, что Абдул-Хамид еще не забыл о нем.

Когда Сами-паша стал губернатором Мингера, супруга не поехала с ним на остров. В последние годы постоянные переезды утомляли Эсму-ханым. Необходимость опять и опять ценою больших расходов и трудов обустраиваться на новом месте лишь для того, чтобы вскоре его покинуть, отравляла ей жизнь. В далеких городах, где порой и по-турецки почти не говорили, она чувствовала себя одинокой. На этот раз она сказала: «Да мы туда и доехать-то не успеем, как вас еще куда-нибудь назначат» – и осталась в Стамбуле. Однако пребывание Сами-паши на Мингере неожиданным образом затянулось на пять лет. Губернатор все сильнее страдал от одиночества и наконец сошелся с учительницей истории из греческого лицея, вдовой по имени Марика. Связь эта считалась тайной, однако догадывались и сплетничали о ней на острове очень многие.

Сами-паша составил и велел зашифровать телеграмму, в которой сообщал жене и двум замужним дочерям, что очень по ним скучает, но приезжать на Мингер им ни в коем случае не следует. Потом стал ждать, когда стемнеет. В окрестностях порта было полным-полно людей, жаждущих урвать билет на пароход и улизнуть с острова. Только когда площадь Вилайет обезлюдела, когда разъехались все экипажи, губернатор пробрался к задней двери и вышел на улицу. Пахло свежим конским навозом (Сами-паше, как и большинству жителей Мингера, нравился этот запах). Нерадивые, по обыкновению, работники городской управы еще не зажгли на главных улицах керосиновые фонари, но, если бы и зажгли, все равно в полутьме никто бы его не узнал. Спешили домой женщины с детьми, рядом с лавками и магазинами просили милостыню нищие, кое-кто из прохожих что-то бормотал себе под нос, вслух разговаривая с самим собой, брели своей дорогой старики с ослепшими от слез глазами. У входа в большой магазин «Дафни» висело объявление о том, что в продажу поступили крысоловки из Измира, но сам магазин был закрыт весь день. Некоторые хитрые мясники и зеленщики, взяв пример с торговцев коврами и одеялами, попрятали свой товар, пока к ним не пришли из карантинной службы. Осведомители об этом уже докладывали, так что губернатор не удивился, увидев запертые на замок темные лавки. Закусочные еще не закрылись и по-прежнему распространяли вокруг себя запахи вареного мяса и разогретого на сковородах оливкового масла. В порту толпились праздношатающиеся зеваки. В этой части города люди вели себя так, как будто ничего не произошло. Может, им и было страшно, но губернатор ничего такого не заметил. По лицам полицейских он порой догадывался, что его узнали. Сами-паша любил ходить по городу инкогнито вечерними часами, когда еще только смеркалось.

На площади Хрисополитиссы его ждал скромный, почти незаметный в полутьме фаэтон. На козлах сидел пожилой кучер Зекерия. Аптека подлеца Никифороса была закрыта. Губернатор не сомневался, что на площади дежурит полицейский в штатском, но где он? Начальник Надзорного управления Мазхар-эфенди, человек на редкость толковый, заслуживал доверия, и все находящиеся под его началом полицейские и агенты были отлично вышколены. Губернатор очень хорошо понимал, что если его связь с Марикой еще не послужила поводом для политического скандала или афронта по дипломатической линии, то благодарить за это следует Мазхара-эфенди, который не позволяет сплетникам слишком уж распускать языки. Иногда ему казалось, что Мазхар-эфенди поддерживает непосредственную телеграфную связь если не с самим Абдул-Хамидом, то уж с Министерством двора – точно.

Губернатор сел в фаэтон. По правде говоря, тут и ходьбы было всего ничего, но зимой после прогулки по улице, превратившейся под дождем в подобие распаханного поля, сапоги становились чересчур грязными, чтобы войти в дом учительницы истории. А летом Сами-паша продолжал ездить к ней в фаэтоне просто по привычке. Маршрут был обычный: миновали особняк Мимияносов, богатого и издавна уважаемого греческого семейства, и свернули в переулки квартала Петалис. Однако на этот раз Сами-паша сошел с фаэтона не на углу, в тени конских каштанов, а на площади, выходящей к небольшой пристани.

Три располагавшиеся на площади таверны (одна из них называлась «Романтика») стояли пустые. У входа в ресторан «Бузуки» посетителей обрызгивали лизолом. Игнорируя взгляды узнавших его людей, губернатор пошел к дому своей Марики. Теперь, когда на остров обрушилась эпидемия и смерть подобралась так близко, ему вдруг показалось ненужным и унизительным по-воровски скрывать эту «тайную» связь, о которой, как он полагал, и без того все уже знают. Когда Сами-паша привычно открыл калитку заднего двора, в курятнике панически – а вдруг лиса! – закудахтали куры, но тут же смолкли, и он почувствовал, как птицы смотрят на него из темноты. Он еще только подходил к одноэтажному домику, а кухонная дверь, как обычно, тихо открылась сама, и Сами-паша почувствовал всегдашний запах сырой, плесневелой кухни и влажного камня. Для него это был запах любви и угрызений совести.

Они обнялись и сразу же, не зажигая света, на ощупь пробрались в комнату, где их ждала постель. Губернатор, как обычно, не стал отдаваться любви безоглядно и целиком, это казалось ему несолидным; ему хотелось время от времени приостанавливаться, чтобы почувствовать, как подобает осторожному государственному деятелю, что он полностью владеет ситуацией. Но Марика обнимала его сильно-сильно, как ребенок обнимает мать, которую потерял и снова нашел в толпе. К концу дня, полного тревожных новостей, она слишком измучилась от одиночества, чтобы бояться выглядеть несдержанной. И они долго, очень долго не могли остановиться.

Потом, когда сели за ужин, Сами-паша сказал:

– В верхних кварталах, в Оре и Флизвосе, очень многие закрывают дома и уезжают. Ангелосы, которые являются каждый год по весне, приказали было эконому готовить дом к их прибытию, но потом телеграммой распорядились, чтобы он пока не торопился. Теперь просят достать билет для племянника. Торговец мрамором Сабахаттин тоже хочет сбежать, ищет билет.

Марика рассказала, что случилось с невесткой Каркавицаса, богатого владельца каменоломен, родом из Салоник, которая жила через две улицы от нее выше по склону. Та, по своему обыкновению, перед Пасхой приехала в заранее подготовленный для нее особняк, больше похожий на дворец, и вместе с экономом и сестрой отправилась за покупками: на любимый Старый рынок, к торговцам пряностями, в знаменитую зелейную лавку актара Арифа, в пекарню Зофири. Зашла она и в лавку, где торговали куриным мясом, и там увидела хозяина, который валялся в углу без сознания, а на шее у него был бубон! Невестка Каркавицаса тут же вернулась к себе, закрыла дом и поутру отбыла в Салоники.

– Нет, не отбыла, – покачал головой Сами-паша. – Они не смогли купить билет ни на пароход «Ллойда», ни на корабль «Маритим», пришедший вне расписания, и обратились ко мне за помощью. А ведь эти семьи куда более дружны с консулами, чем я.

Они немного помолчали. В облике Марики присутствовала какая-то благородная простота. Возраст ее подходил к сорока, она была высокого роста, светлокожая, как мать Сами-паши, но с темными, густыми волосами. Нос тонкий и изящный, своеобразной формы. Сами-паша порой смотрел только на этот прекрасный нос.

Ставя перед губернатором тарелку, Марика сказала, что курица – ее собственная, сливы – из своего сада, а муку доставили из гарнизона десять дней назад.

– В гарнизонной пекарне пекут чудо какие вкусные чуреки, – продолжала она. – Чума с едой ведь тоже передается, паша?

– Не знаю, – ответил губернатор и, помолчав, добавил: – Курицу-то можно было и не резать! – так, словно имел в виду, что в этот день и без того было слишком много крови. А потом, с удивившей его самого прямотой, высказал то, что только сейчас пришло ему на ум: – Через несколько дней у нас начнется карантин. Иначе англичане и французы обязательно потребуют, чтобы все пассажиры и грузы, находящиеся на кораблях, которые заходят в нашу гавань, выдерживали пятидневную изоляцию, как было в Измире. После этого выбраться с острова будет куда сложнее и дороже. Кроме того, вслед за объявлением карантина пароходные компании сократят количество рейсов. Не я один об этом подумал, потому и билетов в кассах не осталось, их едва ли не приступом взяли. Но я приберег для тебя, твоего брата и племянника билеты на пароход «Мессажери маритим», который завтра в полдень уйдет в Салоники.

На самом деле он не придерживал никаких билетов, но знал, что добыть их в случае необходимости сможет.

– Что вы хотите этим сказать, паша?

– Мадам Марика, если вы не сможете собраться до завтрашнего дня, то, думаю, последний корабль, которому удастся избежать карантина, уйдет послезавтра. Если хочешь, я тотчас найду билет на пароход «Пантелеймона».

– А как же вы, паша? Вы когда уедете?

– Что ты такое говоришь! Я должен оставаться здесь, на своем посту, до самого конца этой напасти.

Наступила тишина. Губернатору хотелось разглядеть выражение лица Марики, но было слишком темно.

– Мое место – рядом с вами.

– Это не шутки! Бонковского-пашу убили, а человек он был великий!

– Кто, по-вашему, его убил?

– Конечно, это могло быть и непредумышленное убийство. Прискорбное стечение обстоятельств. Одно несомненно: есть те, кто желает, чтобы зараза распространилась как можно шире, а мусульмане и христиане между тем ополчились друг на друга, и можно будет половить рыбку в мутной воде. Посте гибели Бонковского-паши они стали угрожать доктору Илиасу. Бедняга не чувствовал себя защищенным в гостевом доме.

– Когда вы рядом со мной, паша, мне не страшно.

– А лучше бы ты боялась! – произнес губернатор и положил руку на колено любимой. – Консулы, торговцы, ходжи станут протестовать против каждого запрета. Эпидемия будет разрастаться – в этом я уверен. И, сражаясь с чумой, мы будем вынуждены одновременно остерегаться убийц!

– Не падайте духом, паша. Я стану делать все, как вы скажете, буду осторожна с едой. Запру дверь, никого на порог не пущу, и со мной ничего не случится.

– Кому-нибудь надо будет приносить тебе хлеб, воду, немного слив или черешни. Положим, их ты не впустишь, но есть еще твой брат и племянник. Или пожалеешь соседского ребенка, откроешь ему дверь. А мне разве не откроешь? Я ведь тоже могу принести в дом чуму.

– Паша, если вы заразитесь, то пусть и я заболею. Я лучше умру, чем не пущу вас к себе в черный день.

– Может начаться настоящее светопреставление, – безжалостно продолжал Сами-паша. – А в Судный день, как сказано в Коране, мать не узна́ет сына, дочь – отца, жена – мужа.

– Еще немного – и я расценю вашу настойчивость как оскорбление, паша.

– Я знал, что ты так скажешь.

– Тогда зачем же вы настаиваете, чтобы я уехала, разбивая мне сердце?

В этих словах Сами-паша услышал не столько гнев, сколько желание затеять обычную любовную игру, состоящую из кокетства и маленьких притворных ссор, и успокоился. Если бы Марика приняла ислам, он мог бы, как это делали некоторые мутасаррыфы, взять ее в дом второй женой, даже не извещая об этом первую, оставшуюся в Стамбуле. Но Сами-паша занимал высокий пост в бюрократической структуре Османской империи. Еще важнее было то, что в последние годы переход христиан в мусульманство вызывал протесты консулов и послов, которые каждый раз твердили о насилии и принуждении, раздувая такие случаи и придавая им политическую окраску. Это раздражало Стамбул, а раздражать Стамбул губернатору хотелось меньше всего.

– Ах, паша, что же теперь будет? Чем мы провинились? Что нам делать?

– Нужно слушать, что говорю я, что говорит власть, и подчиняться. Не верь слухам. Государство держит ситуацию под контролем.

– Вы бы только знали, что́ говорят! – подхватила Марика.

– Расскажи-ка.

– Болтают, будто эту так называемую чуму привез Бонковский-паша, а сейчас, когда его убили, она осталась без хозяина и бродит по городу, как потерявшийся ребенок. Будут еще смерти.

– Еще что?

– Кое-кто, увы, утверждает, что никакой чумы нет. Даже среди греков такие есть.

– Ну, теперь-то, думаю, подобной чепухи уже не несут. Еще?

– Толкуют, что чуму привезли на пароходе «Азизийе». Будто бы крысы оттуда перебрались на лодку, а потом на берег.

– Еще?

– А племянница султана, говорят, очень красивая. Это правда?

– Не знаю, – буркнул Сами-паша с таким видом, будто ему предложили раскрыть государственную тайну. – И вообще, самая красивая – ты.

Глава 20

Следующим утром перед началом заседания губернатор показал членам Карантинного комитета карту, висящую на стене в небольшой комнате рядом с его кабинетом. Отныне в соответствии с принятым накануне решением и правилами эпидемиологической науки на этой карте должны были обозначаться зараженные дома, где были зафиксированы случаи смерти от чумы. Решения о том, какие улицы и кварталы обносить санитарным кордоном, надлежало принимать, сообразуясь с этой картой.

Тут аптекарь Никифорос с преувеличенной вежливостью поинтересовался, когда же губернатор вернет ему кусок ткани с эмблемой его аптеки.

– Я присутствую на заседаниях и голосую так, как вы желаете, – прибавил он.

– Какой же вы, оказывается, настойчивый человек, Никифорос-эфенди! – проворчал Сами-паша, открывая шкафчик. – Вот, пожалуйста! – С этими словами он продемонстрировал кусок ткани членам комитета. – Полюбуйтесь!

Дамат Нури, колагасы, Мазхар-эфенди, священники и все прочие оглядели красновато-розовую ткань, на которой была искусно изображена мингерская роза. Губернатор внимательно следил за выражением их лиц.

– Всем очень понравилась ваша реклама, Никифорос-эфенди!

– Идея принадлежала Бонковскому-паше, – ответил аптекарь.

– В таком случае вы обязательно заберете свою ткань, тем более что в архивную опись ее внесли, никуда не денется. Но сейчас я отдать ее не могу, как бы мне ни хотелось. Вот когда чума кончится и мы будем торжественно праздновать этот день, я у всех на глазах вручу ее вам. Пусть все присутствующие будут свидетелями.

– Вам виднее, ваше превосходительство, – насупился Никифорос.

– Ткань, конечно, ваша… Но мингерская роза принадлежит всему народу.

Историки впоследствии спорили о том, кого имел в виду губернатор Сами-паша, говоря о «всем народе», – жителей острова или же население всей Османской империи.

Вернув ткань в шкафчик, губернатор прошел на свое место, которое обычно занимал во время заседаний Карантинного комитета, и стал быстро зачитывать и ставить на голосование пункты, которые уже успел обсудить с даматом Нури и доктором Илиасом: о том, что часть крепости (в частности, один из ее больших дворов) выделяется под зону изоляции; о том, на каких участках за пределами города будут устраивать новые кладбища; о мерах по охране расселенных домов и так далее и тому подобное. Множество решений, иным из которых предстояло определить историю острова или полностью изменить облик кварталов Арказа, было принято с небывалой поспешностью. После их обнародования наибольшее недоумение у горожан вызовут два запрета: «толпиться» и «собираться группами более двух человек».

– А как же пятничный намаз и речи любимых народом проповедников, которые собирают толпы слушателей? Тоже запрещаются? – поинтересовался русский консул Михайлов.

– Такие полномочия у нас есть, однако не будем торопиться с решением, – ответил губернатор. – К тому же всегда можно прийти в мечеть в одиночку, совершить омовение и намаз, ни к кому не прикасаясь, – какой врач под каким предлогом запретит подобное?

– Тамошние старые, грязные ковры – рассадник всяческой заразы, – послышался чей-то не то насмешливый, не то жалобный голос.

– Если понадобится, мы, православные, отменим воскресные службы, – высказался глава православной общины Константинос-эфенди. – Паства с этим смирится.

После начала эпидемии церкви опустели, а вот в мечетях стало, как никогда, многолюдно. На погребальный намаз тоже собиралось необычайно много народу.

– Если зараза гнездится вокруг Каменной пристани и в бараках беженцев с Крита, то с какой стати закрывают мою одеяльную лавку в Эйоклиме? – вопросил французский консул месье Андон.

– А потому, что оттуда до гарнизона рукой подать, – усмехнулся кто-то, но останавливаться на этой теме не стали.

Во время заседания консулы продолжали получать через своих секретарей известия о положении дел в городе. Многое, о чем спорили тем днем в Карантинном комитете, разлетелось по всему Арказу в искаженном виде и множестве вариантов: кто-то что-то недопонял, что-то домыслил или просто приплел; кто-то приправил пересказ старыми обидами.

Больше всего говорили о том, что народу от чумы умирает куда больше, чем становится известно, что покойников – в особенности из числа бедняков, мусульман или беженцев с Крита – скрывают из страха перед карантинной службой, которая закроет дом, арестует товар в лавке. На эти толки губернатор отвечал следующим образом:

– Мусульмане с величайшим почтением относятся к покойникам и – вы же сами об этом говорили – к похоронам. А потому быть такого не может, чтобы мингерцы – как нам тут рассказывают – под покровом ночи, словно воры, хоронят умерших, не прочитав над ними молитв, не совершив намаза и не обмыв тела.

– Ваше превосходительство, если вы распорядитесь подать бронированное ландо, мы вас быстренько свозим за военную школу, к старой Каменной пристани! – не сдавался французский консул.

– Да, мне известно, – кивнул губернатор, – что вчера вечером вы с греческим вице-консулом Леонидисом туда ездили. Но там живут не мингерцы, а переселенцы.

– А критянина, который по ночам расхаживает с полной корзиной мертвых крыс и распространяет чуму, вы там не видели? – полюбопытствовал английский консул месье Джордж, известный тем, что никогда не упускает случая пошутить. (Он как раз был природный англичанин и настоящий консул.)

– Столько людей верит в эти истории, что и я, глядишь, поверю.

– Мы знали, что чуму сеет дьявол, но что он с Крита, не ведали!

– В былые времена, – заговорил доктор Нури, – когда во Флоренции или, скажем, в Марселе начиналась чума и местные жители понимали, что их правители не могут с ней справиться, что им не хватает для этого сил, лучшие люди города, и молодые, и старые, создавали добровольческие отряды и обходили дом за домом. Самоотверженные люди, герои, которые пекутся не только о собственной жизни и готовы пожертвовать собой ради общего спасения, есть и на этом острове.

– Такие, как доктор Александрос?

– Может, у нас и есть такие, кто решился бы на жертву ради Мингера. Но теперь, когда все друг на друга ополчились, добровольцев не найдется.

– В наши дни не так-то просто убедить мусульманина пожертвовать собой ради христианина, а христианина – ради мусульманина. Подумайте, по чьей вине мы до такого дошли.

– В мусульманских кварталах должны действовать добровольцы-мусульмане, в христианских – греческая молодежь, – не сдавался английский консул.

– Есть еще способ: перенять тот образ действий, который англичане с успехом практикуют в Индии.

– Мы только сейчас от вас узнали, что англичане в Индии, оказывается, успешно борются с чумой.

– Там, где никто не хочет быть добровольцем и не понимает, зачем это нужно…

– Военные их насильно добровольцами сделают!

– Нет, господа! – вмешался дамат Нури, с улыбкой глядя на русского консула Михайлова. – В этом случае по домам будут ходить не добровольцы, а солдаты.

Наступила тишина.

– Нашим арабам поручать такое нельзя, – сказал начальник Надзорного управления.

После Восстания на паломничьей барже Абдул-Хамид сместил с должности начальника гарнизона, а составлявшие гарнизон четыре роты разослал по разным уголкам империи. Взамен на остров прибыли из Дамаска, из Пятой армии, две роты, укомплектованные арабами, не знавшими турецкого языка. Командиру этих солдат был дан приказ не вмешиваться в политические и карантинные дела, а только ловить в горах бандитов из греческих шаек.

– Давайте не будем смотреть на дело в таком мрачном свете, – предложил губернатор. – Пока добровольцы осматривают дома и особняки, солдатам нет нужды входить с ними внутрь. Они будут просто дежурить с оружием на улице, а если начнется неурядица – вмешаются. Надо лишь выдать им порох и патроны.

– Как бы эти солдаты, говорящие только по-арабски, снова по ошибке не начали стрелять в народ! – не удержался французский консул.

– Для того чтобы наилучшим образом организовать отряды добровольцев, своего рода добровольческую армию, из жителей вилайета Мингер, его величество султан направил к нам из Стамбула колагасы Камиля, – объявил губернатор. – Этот отважный молодой офицер сегодня присутствует на нашем заседании!

Колагасы, сидевший на одном из стульев, расставленных вдоль стен для секретарей и военных, вскочил на ноги, покраснев от смущения, и поприветствовал членов Карантинного комитета. (В голове колагасы промелькнула мысль о том, что звание у него низковато для его возраста.) На место он садился уже командиром особого подразделения, которое надлежало сформировать для поддержки введенных в вилайете карантинных мер. Было решено немедленно приступить к набору солдат в подразделение.

– Из Стамбула уже ассигнованы средства для выплаты жалованья добровольцам! – солгал губернатор.

– Ваше превосходительство, никогда эти средства не придут! – смело заявил английский консул месье Джордж, выразив тем самым мысли всех участников заседания. Ибо никто не говорил об этом вслух, но все понимали, что Стамбул и, увы, его величество султан думают прежде всего о себе.

Чтобы приободрить членов Карантинного комитета, губернатор счел нужным вставить еще несколько слов:

– Человеческий долг всех жителей острова – не допустить, чтобы те, кто собирается завтра сесть на пароход и покинуть наш вилайет, привезли заразу в Стамбул, разнесли ее по всей Османской империи и даже Европе.

Еще не договорив, Сами-паша почувствовал безмолвное недовольство сидящих за столом. На самом деле он и сам – безотчетно, в глубине души, – разделял его. Карантинные запреты, предписанные Стамбулом, были призваны в первую очередь не спасти мингерцев, а уберечь от эпидемии все государство.

Затаенный гнев на Стамбул порой находил мишень поближе – губернатора. Однако, как ни настаивали консулы и врачи, на втором заседании тоже не удалось принять решение о строгом санитарном кордоне вокруг мусульманских кварталов и самых зачумленных улиц, где жили беженцы с Крита. Члены комитета догадывались, что причиной тому было нежелание губернатора гневить шейха Хамдуллаха (тем более что брат этого последнего Рамиз уже сидел за решеткой). Шейх мог призвать своих последователей саботировать карантин.

Еще одно решение, предложенное Стамбулом, заключалось в том, чтобы сжигать зачумленные дома, дезинфекция которых обойдется слишком дорого. Хозяевам сжигаемых домов и вещей полагалось справедливое денежное возмещение, которое должна была назначать комиссия из семи человек, представителей общин и чиновников мингерского Казначейства, чьи решения невозможно было бы оспорить.

– Главное, чтобы в казне нашлись деньги на эти выплаты! – буркнул немецкий консул.

– Неужто власти, которым не хватает храбрости поставить санитарный кордон, осмелятся жечь дома мусульман? – подхватил французский консул.

– Помощник Бонковского-паши, да будет земля ему пухом, доктор Илиас нам вчера рассказал, что его величеству очень хорошо известно: семилетней давности эпидемию холеры удалось остановить только благодаря сожжению наиболее зараженных зданий.

– Вчера вы заявили нам, – сказал доктор Никос, взглянув на доктора Илиаса, – будто бы его величество своими устами изволил говорить Бонковскому-паше, что настаивает на предании огню зараженных домов.

– Нет, такого я не говорил, – возразил доктор Илиас.

– Говорили, а теперь отказываетесь от своих слов. Что, боитесь?

– Это вопрос не смелости, но меры, – пришел на помощь коллеге доктор Нури. – В деревнях вокруг Бомбея сегодня сжигают мусорные кучи, лачуги и хибары, чтобы остановить распространение заразы. Однако в десяти километрах к западу, в центре Бомбея, не трогают даже самые зачумленные многоэтажные дома – только окружают всю улицу или квартал санитарным кордоном. Если это удается сделать, шествие чумы замедляется. – Доктор Нури немного помолчал, желая увидеть, какое впечатление произвели его слова на членов комитета, и продолжил: – Любая мера должна быть уместной. Одежду покойных и другие зараженные вещи продолжают сжигать в Аравии, в Хиджазе, теперь начали жечь в Китае и Индии. Когда во время холеры предают огню грязные трущобы, удаляют из портов и с центральных улиц безработных, бродяг и нищих, это порой рассматривают как возможность изменить лицо города: построить новые, современные кварталы и разбить полезные для здоровья парки.

– Мы такого не хотим! – промолвил губернатор.

– Но нынешняя эпидемия может и не кончиться сама собой с наступлением лета, как бывало с прежними небольшими вспышками холеры, – ввернул доктор Никос.

– Эфенди, отчего, по-вашему, у англичан с местными доходит до такого ожесточения? В самом деле английских офицеров и врачей убивают на улицах?

– К сожалению, дело приняло такой оборот из-за привычки британских колониальных офицеров во всем полагаться на силу и не идти на компромиссы. Англичане посылали кавалерию против невежественных крестьян, ничего не знающих ни о чуме, ни о микробах, чтобы искать среди них зачумленных, и не проявляли никакого уважения к их женам. Они разделяли семьи, отправляли подозрительных в изоляторы, больных – в клиники, даже не объясняя, почему, зачем и куда их везут. А в народе говорили, что в больницах людей травят и режут на кусочки и чума для этого лишь предлог.

– Разумеется, это все не отменяет того факта, что местное население действительно невежественно, имеет самое примитивное представление о болезнях и саботирует все карантинные меры из одной лишь злобы на англичан, – признал доктор Никос. – «Мечети – вот наши больницы» – так они говорят.

– А вы что думаете по этому поводу? – спросил русский консул Михайлов. – Не стоит ли врачам предоставить этих невежественных людей их судьбе и не лечить, раз те отвергают науку?

– Озлобленные индусы стали убивать всех попадавшихся им под руку белых людей, считая их врачами. Тогда запреты ослабили. Волнения немного утихли, но чума стала распространяться быстрее. Некоторое время англичане придерживались такого подхода: поскольку местное население бунтует против карантинных мер, мы ничего не будем делать, пока индусы сами к нам не придут и не попросят о помощи. В Калькутте это привело к очень быстрому распространению чумы.

– Позвольте мне сказать, – заговорил глава греческой православной общины, настоятель собора Святой Троицы Константинос-эфенди, все два дня по большей части молчавший.

Присутствующие с интересом и уважением повернулись к священнику, и тот произнес заранее заготовленную маленькую речь:

– Мингер не Индия, господа! Уподобление это ошибочно. И православные, и мусульмане нашего острова – люди просвещенные и цивилизованные, и потому в эти страшные дни народ Мингера будет дисциплинированно и верноподданно соблюдать запреты, которые предписал нам султан и за соблюдением которых будет неусыпно следить господин губернатор!

– Браво!

– Вот если вы из страха перед бунтом озлобленных фанатиков не введете карантинные меры, тогда-то и начнется настоящее светопреставление, – продолжал священник. – Греки бегут с острова, мы боимся чумы. А кое-кто даже говорит, что все эти слухи про эпидемию именно для того и распустили, чтобы мингерские греки превратились в меньшинство; тогда они не смогут потребовать независимости.

– Господа, наш остров не османский протекторат и не чья бы то ни было колония, – заявил Сами-паша. – Мингер, больше половины населения которого составляют мусульмане, является неотъемлемой частью Османской империи, и все мы, и христиане и мусульмане, бесконечно преданы его величеству.

Но на эти слова не обратили внимания, и некоторое время спор о том, насколько Мингер похож на Индию, продолжался. Затем доктор Нури рассказал, как три года назад во время паники, вызванной чумой, из почти миллионного Бомбея бежало более трети населения.

– Если вы не оградите кордоном текке в Герме и Кадирлере, эти рассадники заразы, то греческая община может и вовсе полностью покинуть остров, – предостерег настоятель собора Святой Троицы. – Исход греков с Мингера, увы, уже начался.

Глава 21

Заседание Карантинного комитета еще только подходило к концу, а в пароходных агентствах на Стамбульском проспекте и в окрестностях порта уже знали, что к пассажирам всех кораблей, которые покинут Мингер после воскресной полуночи, будет применяться пятидневный карантин. До этого срока было официально запланировано отбытие всего двух кораблей. Однако желающих уехать с острова в ближайшие три с половиной дня должно было набраться предостаточно. Поэтому многие пароходные компании поспешили отправить телеграммы с просьбой прислать еще несколько кораблей или же взяли в аренду судно-другое.

На набережной образовалась внушительная толпа. Одни кинулись за билетами или же сразу закрыли свой дом и приготовились к отбытию; другие желали сначала своими глазами увидеть, что происходит на берегу, а потом уж принимать решение; были и такие – их тоже набралось немало, – кто уже твердо решил не уезжать, а пришел просто из любопытства. Семейства, которые заперли свои дома и явились на набережную с чемоданами и коробками, словно надумав пораньше уехать на лето, были по большей части греческими. Среди них, например, оказались Алдони, разбогатевшие в золотую эпоху мингерского мрамора; Христо, недавно сколотившие капитал на торговле оливковым маслом; владелец магазина «Дафни» Томадис-эфенди, привозивший на остров из Салоник самые лучшие вышитые покрывала, нижние юбки и канву. (Свой магазин он закрыл, а товары, за сохранность которых после дезинфекции опасался, за одну ночь перевез в загородный дом.)

Затесалось сюда и несколько отпрысков богатых мусульманских семейств, например потомок Слепого Мехмеда-паши, таможенный чиновник Фехим-эфенди, и Феритзаде Джеляль, который, вообще-то, жил в Стамбуле, но приехал на Мингер проследить за ремонтом своего особняка. Однако основную часть мусульманского населения острова эта первоначальная суматоха никак не затронула. И мы не можем согласиться с историками-ориенталистами, которые полагали, будто мусульмане не боятся эпидемий в силу якобы присущего им «фатализма». Мусульмане Мингера просто были беднее христиан, хуже образованны и оторваны от мира.

Когда члены Карантинного комитета расходились с заседания, начался дождь с грозой, под которым все они промокли. Раскаты грома, сотрясавшие крепостные башни, напоминали зловещие проклятия. Зеленая молния, что ударила в море за Арабским маяком, показалась смотревшим сквозь тюремные бойницы узникам проблеском далекого воспоминания. А потом хлынул ливень, который впоследствии кое-кто назовет «потопом» и усмотрит в нем явление символическое.

Потоки дождевой воды неслись по водосточным трубам, вдоль стен и посреди улиц, сливаясь с нечистотами и унося их в море, а тем временем в редакции двух газет, одна из которых выходила на турецком языке, а другая – на греческом, доставили указ о карантинных мерах. В одной и той же типографии были отпечатаны объявления на двух языках с огромными словами ЧУМА и КАРАНТИН посредине; затем эти объявления расклеили на стенах домов по всему городу. Другие листки (снабженные даже картинкой) содержали заманчивое предложение: за каждую мертвую крысу будут платить по шесть серебряных курушей.

Начальнику карантинной службы Никосу и губернатору было известно от осведомителей, что очень многие лавочники вывезли свои товары, желая уберечь их от дезинфекции и уничтожения. Дамат Нури отправил в две лавки старьевщиков, что на Старом рынке, у Седельных ворот, отряд из самых умелых, рослых и решительных дезинфекторов. В этих лавках, складом которым служили свалки, выросшие на пожарищах неподалеку, продавались самые разные пожитки умерших от чумы: часы, иконы, курительные трубки, платья, брюки, простыни, зараженные чумными микробами матрасы и шерстяные ткани. Попадал в лавки товар и от мародеров, которые пробирались в лишившиеся хозяев дома и грабили их, порой вынося все подчистую, не брезгуя зараженной одеждой, циновками, одеялами и шерстяными вещами и снова запуская их в круговорот смерти. Продавалось это все очень дешево. Губернатор уже давно считал лавки тряпичников, оборотистых греков с Крита, рассадником болезней, грязи и нищеты и подумывал их закрыть, да боялся, что выйдет скандал.

Работники карантинной службы в масках и перчатках споро сгребли вещи и одежду, выставленные на продажу двумя старьевщиками, а также товар из других лавок неподалеку, погрузили все на телегу и отвезли вдоль берега речки на холм Дикили. Там по распоряжению городских властей рыли два больших колодца, чтобы сжигать и засыпать известью грязное, зараженное тряпье.

Такая тактика, заставлявшая вспомнить моровые поветрия стародавних времен, была вполне оправданна. Сжигать принадлежавшие покойным вещи, которые люди сами из страха отдавали карантинной службе, было куда проще и дешевле, чем долго обрабатывать их лизолом и карболовой кислотой, которых и так не хватало, а потом возвращать владельцам.

Сотрудники карантинной службы не обращали внимания на слезы сребролюбивых лавочников, но кое-кому все же пошли навстречу, о чем мы знаем из поданных властям жалоб. Порой люди из Комитета по возмещению убытков (чиновники Казначейства) выписывали обязательство о щедрой компенсации за изъятие товара и обработку помещений известью, и тогда никаких споров не возникало. В других местах, например в обувных и кожевенных лавках вокруг Старого моста, торговцы пытались сопротивляться, но ничего не могли поделать, только кричали и бранились. «Карантин используют против христиан! Да и чуму ведь мусульмане-хаджи завезли на остров!» – такое можно было услышать очень часто.

Дезинфекторы, в своих больших масках и непромокаемых плащах, с бидонами за плечами и шлангами в руках, выглядели жутковато. Эти двенадцать человек, которые долго будут являться детям Арказа в кошмарных снах, на самом деле были пожарными. Еще много лет назад, когда впервые возникла необходимость разбрызгивать дезинфицирующие средства, все первым делом вспомнили о мингерской пожарной бригаде, с ее насосами и шлангами, и после этого любую работу, связанную с распылением дезинфицирующих растворов, стали поручать пожарным. Напомним, что после открытия бактерий, в просторечии микробов, стало весьма модным при каждом случае, даже если в том и не было надобности, опрыскивать вещи чем-нибудь обеззараживающим и в продаже появились изящные пульверизаторы, они же «пшикалки». Когда поползли слухи о чуме, Кирьякос-эфенди, владелец роскошного магазина «Bazaar du Îsle»[90], заказал в Салониках партии пульверизаторов для домашнего хозяйства двух разных моделей.

С началом эпидемии у дверей многих государственных учреждений, по примеру отелей «Сплендид палас» и «Левант», появились слуги, распрыскивающие в воздух раствор карболовой кислоты, лизола или еще чего-нибудь бактерицидного. Эти первые, незамысловатые меры (сегодня мы знаем, что никакой сколько-нибудь существенной пользы они не приносят), с одной стороны, напоминали населению о необходимости быть острожными и соблюдать чистоту, а с другой – создавали у людей иллюзию, будто эпидемия не так уж страшна, если от нее можно уберечься с помощью химикатов, которыми прыскают из пульверизаторов, как духами. «Не бойтесь, ничего с нами не случится!» – говорили друг другу мингерцы.

В Арказе эпидемия диареи начиналась каждое лето, особенно сильно ударяя по кварталам Герме и Чите и по трущобам рядом с портом, и народ уже привык видеть, как по улицам медленно идет пожилой пожарный, поливая нечистоты, комариные лужи и выгребные ямы темно-зеленой жидкостью. Дети не боялись этого добродушного борца с поносом и бродили вслед за ним с улицы на улицу. Местные жители и торговцы открывали перед ним двери, которые он просил открыть, показывали уголки и ямы, которые он просил показать, и все добросовестно содействовали дезинфекции.

Но теперь от пожарных-дезинфекторов старались держаться подальше. Что было причиной внушаемого ими страха: черные ли маски, закрывавшие все лицо, или блеск их непромокаемых плащей на закатном солнце, или то, что они всюду ходили группами не менее пяти человек? Мальчишки не перешучивались с фигурами в масках, а в ужасе бежали от них, словно от злобных великанов, разносящих по городу чуму, брызгающих заразой на краны общественных источников и дверные ручки. У зеленщиков, мясников, продавцов еды и напитков, владельцев закусочных и в мыслях не было им содействовать – думали они лишь о том, как бы уберечь свои лавки и спасти товары.

Но удавалось это не всем. Один зеленщик на рынке воображал, будто ему поможет, если он станет клясться, осеняя себя крестным знамением, что огурцы и салат латук в его лавке выращены на собственном огороде. (Позже он призна́ется под пыткой, что связан с греческими националистами.) Увидев, как двое пожарных в черных плащах заливают его прилавок раствором карболовой кислоты, зеленщик чуть не задохнулся от ярости. Кости-эфенди, добродушный владелец лучшей в Арказе, обожаемой детьми шербетной лавки, тоже думал, что достаточно продемонстрировать свою добросовестность и все будет хорошо. Когда в его знаменитое заведение вошли врачи и люди в черных масках, Кости-эфенди у них на глазах разлил по стаканам розовый, апельсиновый, померанцевый и вишневый шербет и выпил их один за другим, желая показать, что заразы в его напитках нет. Но карантинные служащие и пожарные, не теряя времени, вылили весь шербет из графинов на полках и на совесть обработали всю лавку карболовой кислотой. Потом пришла другая команда, осыпала лавку известью, заколотила и запечатала дверь – и на торговлю шербетом был наложен запрет до конца эпидемии. «Да подавитесь вы! – в сердцах сказал Кости-эфенди. – Но на что нам теперь жить, как на хлеб-то зарабатывать?»

Губернатор, который пристально следил за развитием событий (подобно Абдул-Хамиду, управляющему из дворца Йылдыз всей империей), узнав об этих словах продавца шербета, отправил в Стамбул еще одну телеграмму с просьбой о помощи. Поскольку во всех его депешах говорилось одно и то же, в одном стиле и одинаковых выражениях, секретарь, шифрующий губернаторские послания, порой не заглядывал в ключ, писал цифры по памяти. Наиболее часто в адресуемых Стамбулу призывах встречались слова «дезинфицирующий раствор», «палатка», «денежные средства», «врачи» и «добровольцы».

Дамат Нури по опыту эпидемий в других городах знал, что пожарные (как, скажем, в старину их коллеги в Стамбуле) могут быть и учтиво-добродушными, и грубыми до жестокости. Некоторые из них разбрызгивали дезинфицирующую жидкость аккуратно и понемногу, будто поливают цветы; иные даже входили в лавку со смущенным видом, будто готовы были попросить прощения у хозяина. И если тот слезно молил: «Сюда не лейте, ради всего святого!», порой сердце даже самого опытного пожарного смягчалось. Но бывало и наоборот. Однажды, стоя у входа на Старый рынок, доктор Нури наблюдал издалека перебранку между лавочником и карантинными служащими. Рассвирепев, представитель городских властей схватил свой шланг и начал поливать дезинфицирующей жидкостью не только потроха, розовато-желтую кожу и ножки разделанных кур и перепелок, не только залитые кровью разделочные доски, но также самого лавочника и его подмастерье; вид у дезинфектора был такой, будто он расстреливает их из винтовки. Доктор Нури, много раз прекращавший препирательства между османскими солдатами и арабами, лавочниками и торговцами верблюдами в городах Аравии, знал, что подобного рода стычки необходимо пресекать в зародыше, иначе обеспечить соблюдение карантинных мер и спасти остров не удастся.

Вопросу дезинфекции текке шейха Хамдуллаха губернатор уделил особое внимание. Сначала он распорядился, чтобы осведомители предоставили ему план обители. Помощники губернатора подробно разъяснили дезинфекторам, как нужно действовать, и показали на плане, где находится спальня шейха, где размещены обряды (туда заходить ни в коем случае не следовало), где находятся кельи дервишей, гостевые комнаты, шерстопрядильные мастерские, кладовая с шерстью и кухня, где во дворе расположены уборные. «Когда войдете в текке, – инструктировал губернатор пожарных, – покажите объявление о начале карантина, но разрешения начать дезинфекцию не проси́те, сразу приступайте к делу. Однако, если вас будут хватать и силой удерживать, в драку не ввязывайтесь, немедленно уходите. Спорить и препираться тоже не нужно».

Во внутреннем дворе резиденции тем временем выстроились двенадцать рослых рядовых Пятой армии с винтовками Мартини на плечах. Мундиры на них были старые и выцветшие, но чистые. Солдат отобрали из тех, кто мог связать хотя бы несколько слов по-турецки, а командовать ими был поставлен такой же, как они, неграмотный, выслужившийся из рядовых офицер родом из Синопа.

Отряд – рослые солдаты с винтовками, дезинфекторы в масках, люди, несущие крысоловки в подарок шейху, – производил внушительное впечатление. Позади шел колагасы, которого доктор Нури отправил в текке своего рода наблюдателем. Так что подлинные подробности происшедшего там мы знаем из рассказа колагасы доктору Нури, переданного им потом Пакизе-султан.

Появление дезинфекционного отряда в текке напоминало внезапный налет. Прежде чем сторожа, стоявшие у дверей, ученики и дервиши сообразили, что происходит, пожарные, как и было изначально задумано, обрушили густой дождь из едко пахнущего лизола на свои первые цели: шерстопрядильную мастерскую, кухню и вход во внутренний двор, откуда можно было пройти к кельям.

Когда же они направились к самим кельям и к маленькой мечети, одному из первых построенных в текке зданий, началась потасовка. Сторожа и привратники повалили пожилого пожарного и принялись колотить его заранее припасенными оструганными дубинками. На крики тут же сбежались ученики, из келий повыскакивали дервиши – кто полуодетый, кто с непокрытой головой, а кто и с топором в руке – и тоже бросились в драку.

Командир арабского отряда, сообразив, что во дворе текке начался бой, забыл все предостережения губернатора и, повинуясь своему воинскому инстинкту, приказал солдатам вступить в схватку с противником.

Но в этот самый миг все услышали голос шейха.

«Добро пожаловать, и спасибо за честь!» – возгласил он.

Мюриды, которые думали, что учитель плохо себя чувствует и сейчас спит, сразу прекратили драку. В наступившей тишине шейх сказал солдатам Пятой армии несколько слов по-арабски. Сначала никто не понял, что это были аяты из Корана, из суры «Аль-Худжурат», гласящих, что все правоверные – братья; однако слова его звучали так сердечно, что все сразу устыдились и поняли: бить друг друга совершенно не нужно.

Тем временем несколько особо усердных пожарных продолжили обрабатывать кельи лизолом. По мнению некоторых, больше всего шейха Хамдуллаха разгневало не то, что его сводного брата Рамиза после убийства Бонковского-паши посадили за решетку. (Шейх был искренне уверен, что брат будет оправдан.) Гнев его вызвало поведение пожарных, которые не присмирели, как все, после миролюбивых слов, а грубо взломали дверь самой сокровенной кладовой (Кенз-и Махфи, «тайной сокровищницы»), где хранилась шерсть[91], и стали без зазрения совести поливать ее направо и налево вонючим лизолом.

Обработка «тайной сокровищницы» лизолом оказалась для текке таким тяжким оскорблением, что некоторые старики будут впоследствии, сдвинув брови, будто услышали клевету, говорить, что ничего подобного на самом деле не было. То же твердил и губернатор, опасавшийся, как бы последствия дезинфекции не приобрели угрожающих масштабов. Кое-кто все же утверждал, что оскорбление действительно было нанесено, что священное хранилище осквернили лизолом. Другие (в особенности журналисты-греки и консулы) говорили прямо противоположное: из-за попустительства губернатора текке не обработали лизолом так, как следовало. Последняя версия событий основывалась на рассказе пожилого пожарного.

Этот пожарный якобы утверждал, что во время дезинфекции обнаружил в одной из келий двух учеников, больных чумой, о чем недвусмысленно говорили бубоны у них на шеях и одурелое, безумное выражение горящих от жара лиц. Некоторые консулы, основываясь на слухах, одолевали губернатора требованиями оградить санитарным кордоном не только текке, но и весь квартал, слали телеграммы в Стамбул, но Сами-паша, уверенный, что тогда шейх Хамдуллах окончательно взбеленится, счел за лучшее, как в свое время после инцидента с паломничьей баржей, терпеливо ждать, удушая слухи в зародыше. Кроме того, после случившегося всем стало ясно: нельзя использовать в качестве карантинной стражи солдат Пятой армии, не знающих ни турецкого, ни мингерского.

Поэтому губернатор и доктор Нури потребовали от колагасы Камиля, чтобы тот ускорил формирование отряда – даже, может быть, своего рода маленькой армии, которая занималась бы исключительно обеспечением карантина. За три дня, прошедшие с момента назначения его командиром карантинных сил, колагасы, несмотря на серьезные трудности, проделал работу, которая по-хорошему должна была бы занять две недели, и поставил под ружье четырнадцать «солдат». Тогда же было принято решение разместить штаб карантинной армии в бараке неподалеку от гарнизонной пекарни, и одно из помещений этого барака (служившее амбаром) в то же утро начали освобождать. Самая большая комната в маленьком здании мингерского призывного пункта на набережной тоже была временно передана в распоряжение Карантинного отряда. Там планировалось поставить стол для колагасы и вести запись добровольцев. Начальник карантинной службы доктор Никос сказал, что это старинное здание венецианской постройки очень нравится мингерцам и что многие жители острова, и греки и мусульмане, поспешат записаться добровольцами во временную армию, особенно если им будут платить жалованье и отпускать их на ночь домой.

«Поскольку штаб Карантинного отряда является частью гарнизона, то все его солдаты, в соответствии с традициями Османской империи, должны быть представителями мусульманского населения острова, – отрезал губернатор. – Его величество султан провел все реформы, обещанные великим державам, в первую очередь Англии и Франции, и, следуя примеру своего дяди и деда, приложил столько добросовестных усилий для того, чтобы уничтожить всякое неравенство между мусульманами и христианами, что на землях его империи, в том числе и на острове Мингер, христиане обогнали мусульман в области просвещения, ремесел и торговли и весьма разбогатели. Одну только уступку не сделал наш султан великим державам: не допустил христиан в армию, даже рядовыми. И теперь, когда мы с вами ломаем голову над тем, как нам заставить народ соблюдать карантинные меры, давайте не будем попусту препираться, как с этими консулами».

Глава 22

Поскольку главный редактор одной из двух греческих газет Мингера, «Адекатос Аркади», находился в тюрьме, губернатор вызвал к себе главного редактора «Нео Ниси» Манолиса и подробно объяснил ему, как следует написать о дезинфекции текке. Угощая кофе с сушеными сливами и грецкими орехами этого молодого, еще не растерявшего идеализма журналиста, которого уже однажды сажал в тюрьму (тираж его газеты несколько раз изымался), Сами-паша без всякой нужды соврал ему, что «из Стамбула прислали новую машину для паровой дезинфекции», – как будто сейчас на острове разразилась эпидемия холеры. Когда пришло время проводить гостя, уже у дверей, губернатор напомнил, что на Мингере сложилась чрезвычайная ситуация, что Стамбул и весь мир чутко прислушиваются ко всему происходящему сейчас на острове, что долг прессы в это непростое время оказывать поддержку властям, и, улыбаясь, пригрозил, что если главный редактор опубликует в своей газете такое, чего публиковать не нужно, то тем самым накличет на себя беду.

На следующий день секретарь принес в резиденцию свежеотпечатанный номер «Нео Ниси», переводчик скрупулезно перевел статью о происшествии в текке и зачитал ее губернатору вслух.

Все, о чем Сами-паша просил не писать, в статье было написано, причем без всяких обиняков и со смакованием подробностей. Всему острову сообщалось о том, что пожарные и дервиши схватились врукопашную и били друг друга дубинками, что священная сокровищница текке, шерстяная кладовая, осквернена и теперь отвратительно воняет. Губернатор знал, что слухи, которые породит эта статья, будут распространяться прежде всего среди мусульман. Торгующие намоленными бумажками шарлатаны-ходжи, верящие им крестьяне, озлобленные молодые беженцы с Крита, да и вообще все приверженцы ислама, даже самые «просвещенные», теперь ополчатся на карантин и на него, губернатора.

Автор статьи Манолис уже успел доставить губернатору немало головной боли. Года три-четыре назад этот смелый газетчик взялся писать о недостатках городского благоустройства и о грязи на улицах, попутно намекая на взяточничество, лень и невежество чиновников и тем самым пытаясь опорочить губернатора и все османское государство. Сами-паша был в гневе, но не хотел, чтобы его сочли нетерпимым к критике. Потому он сдержался и стал действовать через посредников: попросил поменять подход, угрожая в противном случае закрыть газету. Журналист немного притих.

Но потом вышла напомнившая про инцидент с паломничьей баржей статья, положившая начало «спланированной и систематической» серии публикаций, выставляющих в невыгодном свете губернатора и работников карантинной службы. Сами-паша нашел предлог отправить Манолиса за решетку, однако английский и французский консулы принялись давить на губернатора, потом прибыло несколько телеграмм из Стамбула, и газетчика пришлось выпустить.

Больше всего сейчас Сами-пашу огорчало, что все его старания продемонстрировать Манолису свое расположение после выхода того на свободу оказались напрасными. Однажды, повстречав журналиста в отеле «Сплендид палас», губернатор похвалил его за статью о конфликте между извозчиками и носильщиками: замечательно, мол, написана, источникам информации остается только позавидовать – и предложил перепечатать статью в официальной газете «Хавадис-и Арката», посулив при этом заплатить вперед из бюджетных средств еще за две публикации. В другой раз (дело было в ресторане «Дегустасьон») Сами-паша при всех повел себя с Манолисом весьма обходительно, пригласил его за свой стол, заказал для него похлебку из кефали с луком и во всеуслышание объявил газету собеседника «самым уважаемым изданием Леванта».

Теперь же Сами-паша решил снова отправить неблагодарного Манолиса за решетку – пусть-ка посидит в холодной, сырой камере – и расспросить, кто надоумил его написать и последнюю статью, и ту, в которой упоминалась паломничья баржа. Полицейские в штатском отправились в редакцию газеты и арестовали тираж, но Манолиса не застали ни там, ни у него дома в квартале Хора. В конце концов он был обнаружен у своего дяди, читающим в саду книгу («Левиафан» Гоббса[92]), и немедленно препровожден в крепость. Губернатор тем временем немного смягчился и приказал разместить журналиста в западной части тюрьмы (и условия получше, и от чумы подальше).

Вечером, после объятий с Марикой, не столько страстных, сколько обыденных, Сами-паша выслушал от нее очередную порцию последних слухов и сплетен. На этот раз Марика начала с чего-то совсем уж невероятного:

– Говорят, что дети умерших от чумы греков и мусульман сбились в шайку и по ночам стучатся в двери ни в чем не повинных людей, а те должны детей накормить – тогда чума обойдет их стороной.

– О детях я слышал, но о том, что они стучатся в двери, – нет, – сказал губернатор.

– Говорят, к этим детям чума не пристает. Даже если они будут спать в обнимку с трупами своих родителей, все равно не заболеют.

– Встречал ли кто-нибудь еще человека, которого ты видела из окна? Того, что ходит и разбрасывает повсюду дохлых крыс?

– Паша, я ведь в самом деле видела этого шайтана, но теперь, раз вы запретили этому верить, я больше не верю, что он существует. Да и после появления дезинфекторов в масках о нем меньше стали рассказывать.

– Стало быть, наши пожарные отпугнули демона!

– Вы огорчитесь, но теперь уже почти никто не сомневается, что чуму привезли на том же корабле, что и племянницу султана.

– И ты тоже веришь в эту бессовестную ложь, чтобы меня позлить! – упрекнул Марику губернатор.

– Паша, разве можно заставить себя поверить в то, во что не веришь?

– Значит, ты хочешь сказать, что на самом деле веришь в этот вымысел?

– Все верят!

– Верят те, кто нам зла желает! Его величество султан, желая спасти наш остров, посылает к нам своего самого лучшего карантинного врача, снимает его с корабля, идущего в Китай, а здешние греческие националисты, пышущие злобой на его величество и османское государство, твердят, что этот корабль привез сюда чуму. Не будь игрушкой в их руках!

– Простите меня, паша… Другие говорят, что эпидемия началась из-за хаджи, сбежавших из-под карантина.

– Хаджи три года назад привезли не чуму, а холеру.

– Паша, говорят также, что чиновники из городской управы предлагают торговцам: «Заплати пять золотых лир – и немедленно получишь разрешение открыть лавку».

– Подлецы!

– В Кофунье дети видели, как кто-то заходит в опустевшие дома. Их родители сообщили в управу, но никто не пришел – ни полицейские, ни кто-нибудь другой.

– Придут еще, с чего же им не прийти?

– Говорят, полицейские и чиновники боятся за свою жизнь, потому и не делают что положено, дисциплина ослабла.

– А еще что говорят?

– Что за теми, кто хочет уехать, может прийти много кораблей, но вы не даете разрешения.

– Почему бы это?

– Чтобы чума распространилась и все греки сбежали… И еще я два раза слышала, что английские и французские войска высадились на севере, в Кефели.

– Да зачем же им высаживаться в Кефели? Прямо сюда и явятся.

– Что вы говорите, паша!

– Сегодня еще семь человек умерло…

– Паша, старший партнер моего брата не смог достать билет ни на «Багдад», ни на «Персеполис». Он вас очень уважает, искренне вами восхищается. Он человек очень гордый, и, если бы речь не шла о вопросе жизненной важности, он ни за что бы ко мне не обратился.

– Посмотрим. Если в самом деле придет этот пантелеймоновский пароход с красной трубой… Жадные агенты продают два-три билета на одно место, а я-то молчу.

– И еще все кое о чем говорят, но я не хотела вам рассказывать – боялась, как бы вы не разгневались. Может быть, это и не пустые слухи.

– О чем это ты?

– Когда пришли дезинфицировать текке шейха Хамдуллаха, дервиши подрались с пожарными. Некоторые греки уехали с острова именно после того, как услышали, что в текке не будут соблюдать карантинных запретов и эпидемию из-за этого прекратить не удастся. Паша, Мингер без греков не будет Мингером! Как и без мусульман, конечно.

– Разумеется. Но ты не беспокойся, мы этого шейха поставим на место. Он, в сущности, человек мирный.

На следующее утро, когда дамат Нури и доктор Илиас отмечали на карте дома́ недавно умерших людей и места, где можно подхватить заразу, Сами-паша решительно вмешался в их разговор.

– Если в Стамбуле вознамерятся и дальше потворствовать и покровительствовать шейху Хамдуллаху, – заявил он, – нам будет очень сложно обеспечить соблюдение мусульманами карантинных мер и запретов. А если мусульмане решат игнорировать карантин, то и христиане не станут проявлять к нему уважения, и чума будет свирепствовать у нас годами, как в Индии. Дорогой доктор, почему же все так плохо обернулось, в чем причина?

Доктор Нури ответил, что на самом деле меры, объявленные в первый день карантина, были успешно осуществлены. Единственный сбой произошел, когда пришлось арестовать владельца самого большого в городе сеновала, обслуживающего извозчиков, – но тут, к сожалению, не оставалось иного выхода. Его помощник, совсем еще мальчишка, в страшных мучениях – никто не мог сдержать слез, слыша его крики и стоны, – умер от чумы, и было решено, что дезинфицировать сено смысла нет, нужно все его сжечь. Когда за вещами, предназначенными для сжигания, явилась повозка, хозяин сеновала рассвирепел, улегся на грязную одежду и тюки сена и попытался себя поджечь, что ему почти удалось. Однако в итоге он был арестован за нападение на представителей власти и за попытки способствовать распространению эпидемии.

По мнению губернатора, главной задачей властей было обеспечить «покорность» населения карантинным запретам. Для этого следовало примерно наказать брата шейха Хамдуллаха (судебное заседание ожидалось в тот же день после полудня).

– Когда Рамиз и два его сообщника-головореза будут повешены на площади Вилайет, даже самые дерзкие и наглые поймут, кто на острове настоящая власть!

– Мы не консулы, нам нет нужды требовать, чтобы государство одинаково относилось к христианам и мусульманам, – заговорил доктор Никос. – На нашем прекрасном острове еще никого не вешали на главной площади для всеобщего устрашения, как в Европе. Так что, паша, я думаю, такая мера сильно напугает дерзких мальчишек. Вот только не знаю, будет ли от этого польза для карантина.

– Не будет никакой пользы, ваше превосходительство, – сказал доктор Илиас. – Бонковский-паша не раз говорил, что если все время только вешать, избивать и бросать в тюрьмы, то не удастся ни соблюдение карантина обеспечить, ни заставить народ стать современным и цивилизованным.

– Сами-то боитесь нос из гарнизона высунуть, а фанатиков, которые вам угрожают, защищаете.

– Эх, паша, если бы я мог быть уверен, что это они мне угрожают… – вздохнул доктор Илиас.

– Я в этом уверен. И еще я уверен в том, что, если с кем-нибудь из нас что-то случится, в этом будут замешаны Рамиз и его приспешники.

– Бездоказательные обвинения и несправедливость только усилят в народе дух неповиновения и склонность к бунту! – возразил доктор Никос.

– Удивляюсь, право, – возмутился Сами-паша, – что у этого наглого бандита, на котором клейма негде ставить, нашлось столько защитников – по той лишь причине, что его брат – шейх! – И губернатор посмотрел на колагасы Камиля.

Но колагасы промолчал. Через час дамат Нури зашел в кабинет губернатора, чтобы поговорить наедине, и сразу приступил к делу:

– Вы знаете, что его величество султан направил меня на остров не только для организации карантина, но и для того, чтобы я нашел убийцу Бонковского-паши.

– Разумеется.

– У меня и у возглавляемой мной следственной комиссии нет доказательств виновности Рамиза. За время, прошедшее между тем, как Бонковский-паша вышел из задней двери почтамта, и обнаружением его тела на площади Хрисополитиссы, Рамиза видело множество людей: сначала в саду у рыбацкого причала, потом в парикмахерской Панайота – он там брился, – а после Рамиз сидел с приятелями в ресторане отеля «Левант», на веранде.

– Если бы вы задумались о том, почему этот ваш Рамиз, который не так уж часто показывается на людях, именно в те часы, когда был убит Бонковский-паша, находился в самых оживленных местах города, где его не могли не заметить, вы бы так не торопились с суждениями, – проговорил губернатор, иронически улыбаясь. – Вот увидите, когда на площади Вилайет поставят виселицы, никто уже не будет насмехаться над карантинными запретами.

Глава 23

Каждый раз, когда губернатор заводил речь о Рамизе, колагасы внимательно слушал, но молчал, чтобы не выдать своих чувств. Под влиянием бесконечных рассказов матери он проникся интересом к бывшей невесте Рамиза, Зейнеп. Изначально, правда, интерес этот пробудили не столько похвалы ее красоте, сколько рассказы о решительности и своенравии девушки – ведь это она разорвала помолвку с Рамизом.

Ее отец-тюремщик успел поторговаться с женихом о калыме, взял часть денег и сразу передал их двум своим сыновьям. Обо всем уже договорились и даже начали готовиться к свадьбе, но тут Байрама-эфенди внезапно унесла чума, а через два дня Зейнеп отказалась выходить замуж. Событие это могло получить широкую огласку, поскольку Рамиз был братом, пусть и сводным, шейха самого влиятельного на острове текке.

Мать колагасы допускала, что Зейнеп согласится выйти замуж за того, кто увезет ее с острова, вызволив из неприятной ситуации. Увидев, что ее сын, красавец-офицер, одинок и печален, Сатийе-ханым сразу подумала о такой возможности.

Романтическая повесть этой любви занимает весьма важное место в истории Мингера, и потому, с одной стороны, она очень любима в народе, а с другой – обросла множеством вымыслов, сильно ее исказивших. Отведем ей место в своей книге и мы, при этом стараясь разделять подлинное и романтическое. С историческим повествованием всегда так: чем больше в нем романтики, тем меньше правды, а чем больше правды, тем – увы! – меньше романтики.

Разные трактовки этой любовной связи проистекают из разных взглядов на причины разрыва между Зейнеп и Рамизом. По рассказам матери колагасы, Зейнеп в последний момент стало известно, что у Рамиза на севере, в деревне Небилер, уже есть жена (если не две), потому-то девушка и передумала выходить за него. Колагасы очень хотелось в это верить, но злые языки говорили и другое: Зейнеп с самого начала знала о первой жене, но не могла противиться замужеству из страха перед отцом и братьями. Когда же отец умер, давно известная правда послужила предлогом для разрыва. Настоящая же причина якобы заключалась в том, что Байрам-эфенди отдал полученные за дочь деньги Хадиду и Меджиду, а старшие братья (близнецы) и не подумали поделиться ими с Зейнеп. Это разозлило девушку, возбудив в ней нестерпимое желание сбежать с острова в никогда не виденный Стамбул. Прибавим, что в 1901 году девица семнадцати лет и помыслить о чем-то подобном не смела, для этого требовалась большая храбрость, что и кружило голову колагасы Камилю.

По мнению же сторонников Рамиза, пылких влюбленных разлучил губернатор, преследуя политические цели: с одной стороны, унизить Рамиза и показать шейху Хамдуллаху, кто на острове хозяин, а с другой – использовать «харизму и авторитет» (выражение одного историка) колагасы для упрочения своей власти.

Мать Зейнеп, Эмине-ханым, и мать колагасы жили в разных кварталах, но последние пять лет дружили. Дочь своей подруги Сатийе-ханым знала с тех пор, как той едва исполнилось двенадцать. Зейнеп уже тогда была очень красива. Но понравится ли она Камилю? И вызовет ли Камиль симпатию у нее? Они ведь еще ни разу не видели друг друга.

И потом, в доме Зейнеп был траур, а в городе – эпидемия (хотя ощущалось это не очень сильно); не время для сватовства. Поэтому мать колагасы решила для начала сходить в дом покойного и выразить соболезнования, пусть и немного запоздалые. Эмине-ханым была уверена, что, только сбежав с острова, ее дочь спасет честь семьи и свою собственную. Мысль о том, что Зейнеп может выйти замуж за привлекательного офицера, героя войны с Грецией, награжденного медалью и самим султаном направленного на Мингер, и уехать в Стамбул, пришла ей в голову раньше, чем дочери; именно мать заронила эту мысль в голову Зейнеп.

Однако Рамиз действительно был безумно влюблен, и колагасы знал об этом. Потому и чувствовал себя неуютно, когда, облачившись в мундир офицера османской армии, отправился в дом Зейнеп с надеждой ее увидеть. Это был не первый раз, когда он по предложению матери ходил посмотреть на девушку. Сразу после того, как сын окончил военное училище, Сатийе-ханым договорилась с одной стамбульской семьей («наши родственники с Мингера!»), жившей в старом, осыпающемся доме в Вефа[93], что Камиль придет посмотреть на их дочь. Девушка оказалась некрасивой. А на стене в том доме висел морской пейзаж в рамочке – вещь, которую Камиль не видел ни в одном из стамбульских домов, где успел побывать. Этот пейзаж он вспоминал потом долгие годы.

Дом Зейнеп находился за мусульманским кладбищем, в Байырларе. В детстве Камиль и другие ребята из квартала Арпара враждовали со здешними мальчишками. Они стреляли друг в друга из рогаток камнями и зеленым инжиром, сходились стенка на стенку, словно войска, идущие в штыковую атаку, и колотили друг друга палками. Иногда мальчишки из двух кварталов объединялись в общий мусульманский фронт и, словно акынджи[94], совершали набеги на православные кварталы Хора и Айя-Триада, на другой берег речки Арказ, красть в садах сливы и черешню. Зимой, когда перебираться на другой берег становилось затруднительно, ребячья жизнь ограничивалась улицами родных кварталов.

Из Байырлара в полном молчании поднималась по склону, к кладбищу, похоронная процессия из пятнадцати – двадцати человек: половина – молчаливые мужчины в фесках, другая – мальчишки; за ними увязалась собака. У калитки одного из домов тихо-тихо, словно стыдясь какого-то проступка, плакал ребенок. Колагасы чувствовал на себе робкие, испуганные взгляды из-за заборов; самого его словно бы ограждали от страха мечты о женитьбе на красивой девушке.

Они с матерью разработали простой план, следуя которому колагасы дождался, когда дребезжащий колокол собора Святой Троицы пробьет полдень, и пошел вверх по улице.

В это время его родительница, сидящая в гостях у Зейнеп с ней самой и ее матерью, должна была произнести: «До чего же жарко!», открыть маленькое окно эркера, под каким-нибудь предлогом подозвать к себе двух женщин и показать им проходящего внизу сына. Тут можно было рассчитывать, что его позовут наверх.

Из гордости колагасы убедил самого себя, что сердце его не будет разбито при любом исходе дела. На нем был мундир с позолоченными пуговицами, всегда производивший впечатление на девушек, медаль и ордена. Однако чем ближе он подходил к дому Зейнеп, тем быстрее, к его удивлению, билось сердце. Мать уже открыла окно, ярко освещенное солнцем; увидев сына, она сказала что-то тем, кто сидел в глубине комнаты. Колагасы замедлил шаг.

Когда открылась дверь, он бросил взгляд внутрь, на миг понадеявшись, что сейчас увидит Зейнеп.

Но дверь открыл маленький мальчик. Наверху колагасы ждали мать и Эмине-ханым. Хозяйка дома немного всплакнула, потом взяла себя в руки и сказала, что мундир замечательно сидит на Камиле-эфенди, просто красота. Потом заговорили о крысах. Десять дней назад, выйдя поутру из дому, женщины заметили, что дорога, ведущая в нижний квартал, вся усыпана дохлыми крысами – шагу не ступить. Мать Зейнеп пересказала слух, в истинность которого она сама верила, а колагасы – и под его влиянием Сатийе-ханым – нет: чуму разносит бородатый поп в черном плаще, с налитыми кровью глазами, который каждый вечер приходит из христианских кварталов, разбрасывает дохлых крыс по дворам и улицам, мажет чумной мазью источники, стены и дверные ручки. Как-то раз один мальчик из Кадирлера повстречал его ночью и увидел, что поп этот – тепегёз![95] Потом мальчуган два дня заикался от страха. Еще Эмине-ханым поведала гостям, что если купить амулет, над которым прочитал молитву шейх Хамдуллах, и направить в сторону чумного шайтана-тепегёза, тот не сможет вытряхнуть крыс из своего мешка и убежит туда, откуда явился.

Красивой девушки, о которой рассказывала Сатийе-ханым, не было дома. Колагасы, словно ребенок, на которого нагоняют скуку разговоры взрослых, смотрел в окно на темно-синее море, на дома окраин Арказа и оливковые рощи. От волнения во рту у него пересохло, как у больного, попавшего в госпиталь посреди пустыни.

Мать как-то догадалась об этом.

– Сходи вниз, Бешир даст тебе воды, – сказала она.

Колагасы спустился по лестнице и зашел в темную кухню рядом с конюшней.

Не успел он подумать, что в этакой темноте не отыщет ни жбана с водой, ни кружки, как рядом на мгновение зажглась и сразу же потухла керосиновая лампа и женщина, которую колагасы на мгновение увидел в этом призрачном свете, тихо произнесла по-мингерски:

– Аква нукару! (Вода здесь!)

Но снял со жбана каменную крышку и подал гостю кружку с водой уже Бешир. Колагасы выпил воды с затхлым запахом, вернулся наверх и, уловив странное выражение на лице матери, понял, что девушка внизу была Зейнеп. Поразмыслив, Камиль-бей решил, что она действительно красива. Наверх, к гостям, Зейнеп так и не поднялась.

Вот и все, что рассказано в письмах Пакизе-султан о первой встрече двух влюбленных. Мы верим в правдивость этой «версии». Рассказ о том, что они долго разговаривали между собой по-мингерски, – позднейшая легенда, к созданию которой приложил руку и сам колагасы Камиль. Официальные исторические сочинения, учебники и популярная крайне правая пресса, находившаяся в 1930-е годы под влиянием Гитлера и Муссолини, способствовали укоренению этой легенды. Но в 1901 году мингерский язык, увы, не был настолько развитым, чтобы на нем можно было выражать сложные, глубокие понятия и говорить: «Нам надо было встретиться гораздо раньше!» или «Давай назовем все по-новому на языке детства!».

К тому же в 1901 году османский офицер из провинции, желая произвести впечатление на девушку, заговорил бы с ней не на местном наречии, а, конечно, на турецком языке – языке своего успеха. То же самое можно сказать и о Зейнеп. Два слова на мингерском сорвались с ее губ непроизвольно, сами собой. «Аква» (вода) – одно из древнейших и красивейших слов прекрасной мингерской речи, и именно оттуда оно (через латынь) было позаимствовано всеми западными языками.

Глава 24

На острове Мингер, как и в любом другом уголке Османской империи, судебные споры между иностранцами рассматривались консульствами. Например, тяжбу между французским гражданином месье Марселем, владельцем книжного магазина «Медит», и британским подданным, консулом месье Джорджем, разбирало французское консульство, поскольку истцом был месье Марсель. Споры между иностранцами и подданными Османской империи рассматривались османскими судами, но консулы могли выступать на судебных процессах в качестве переводчиков или третьих лиц[96]. Губернатор вправе был влиять на исход дела только в судебных спорах между мусульманами: о легких побоях, о взыскании долга или о границах земельных участков. Сами-паша любил пользоваться этой своей властью и всегда доводил до сведения судьи собственное мнение.

Если же речь шла о совершении подданным Османской империи тяжкого преступления (такого, как убийство или похищение девушки), привлекшего внимание стамбульской прессы, то по распоряжению Абдул-Хамида, которому нравилось все контролировать, дело забирали в Стамбул. Три года назад суд над разбойником Надиром, укравшим девушку-гречанку и убившим двух человек, получил весьма широкую огласку благодаря стараниям не только консулов, но и послов в Стамбуле. Дело это выставлялось как замечательное доказательство того, что османское государство хотя и проводит на бумаге всяческие реформы, но сохраняет прежние привычки и прежнюю тираническую сущность. Губернатор не успел в него вмешаться: разбойника доставили в Стамбул и там втихомолку казнили – повесили в темной камере казармы Селимийе. Или, например, дело наглого проходимца Рамоса Терзакиса, укравшего годом ранее статую Венеры (кражу обнаружил археолог Селим Сахир). Терзакис был подданным Османской империи, однако представил суду фальшивые документы о том, что он якобы сотрудник консульства. Дело привлекло внимание Стамбула и рассматривалось там. (Впоследствии Абдул-Хамид не только помиловал контрабандиста, но и, как часто поступал с осведомителями, переметнувшимися, по убеждению султана, к нему из вражеского лагеря, наградил его орденом Меджидийе третьей степени и велел выдать ему некоторую сумму золотом.)

Смерть Бонковского-паши также вызвала ажиотаж в стамбульской прессе, но тем не менее Абдул-Хамид не распорядился передать дело в столицу. Губернатор объяснял это условиями карантина и опасением занести чуму на военный корабль. Решив, что султану угодно, чтобы преступники были без особого шума наказаны, после чего дело следует предать забвению, Сами-паша объявил собравшимся в его кабинете, что Абдул-Хамид приказал, не дожидаясь доклада следственной комиссии председателю суда, завершить дело и немедленно казнить трех подозреваемых.

В тот же день после полудня выделенный гарнизоном арестантский фургон доставил в резиденцию губернатора Рамиза и двух его подельников, которых посадили в вонючую, темную подвальную камеру. Там они провели два часа, а затем были препровождены в суд. Рамиз, так и не признавший, несмотря на пытки, своей вины (что было редким явлением), держался с горделивым достоинством, чем снискал уважение судьи, присланного два месяца назад из Стамбула, но также и разозлил его. Пытки (и это тоже было редкостью) не обезобразили высокого, зеленоглазого красавца Рамиза.

Обвинение основывалось на собранных агентами и осведомителями Надзорного управления старых сведениях о преступлениях Рамиза против губернатора и османского государства, которые тот совершал на протяжении многих лет. Связи подсудимого с участниками Восстания на паломничьей барже, неповиновение жандармам, поддержка разбойника Мемо, терроризирующего греческие деревни (губернатор негласно тоже его поддерживал), – все это обвинение сочло доказательствами вины, свидетельствующими, что Рамиз как раз такой человек, который был способен убить Бонковского-пашу. Показания же свидетелей, видевших Рамиза во время убийства в других местах, доказательством невиновности признаны не были. Обвинение утверждало, что люди Рамиза специально поджидали знаменитого ученого в тех кварталах, где больше всего текке и продавцов намоленных бумажек, и на ведущих к этим кварталам улицах. А задумал Рамиз это преступление для того, чтобы помешать введению карантина и разжечь на Мингере беспорядки, тем самым дав западным державам повод вмешаться и отторгнуть остров от Османской империи по примеру Крита. Рамиз, который с прямо противоположной целью поддерживал банды, наводящие страх на греческие деревни, не стал даже отвечать на обвинения. Когда ему разрешили сказать последнее слово, он заявил: «Все эти оговоры и пытки не из-за политики. Причина в девушке, в любви и ревности – вот из-за чего меня оклеветали».

«Говоря о любви, он имел в виду Зейнеп! – воскликнула Пакизе-султан, услышав от мужа слова Рамиза. – А колагасы там был?»

Дамат Нури рассказал, что колагасы участвовал в предваряющем суд совещании, но на судебном заседании отсутствовал. Пакизе-султан с особым интересом и любопытством следила за любовной историей колагасы Камиля и Зейнеп. И ее, и доктора Нури немало удивили слова Рамиза, которого им представляли как бесчувственного, грубого бандита.

Супруги беседовали о поисках убийцы Бонковского-паши, сидя в своей комнате. Полицейские, работавшие на следственную комиссию, под влиянием губернатора сосредоточились на допросах людей из окружения Рамиза, мюридах текке Теркапчилар и Халифийе и посещающих эти текке лавочниках, но никаких очевидных улик не обнаружили.

Дамат Нури говорил, что губернатор находится в плену политических предубеждений, а потому не задумывается о поисках в других направлениях и не интересуется подлинными подробностями, то есть методы его ошибочны. По мнению дамата Нури, исходя из политической логики губернатора убийство Бонковского – ради разрастания эпидемии – вполне мог организовать и греческий консул Леонидис! Или какой-нибудь другой консул, заранее рассчитавший, что вину повесят на Рамиза или ему подобных.

Пакизе-султан в эти дни очень много размышляла об убийстве Бонковского-паши, надеясь, подобно героям любимых ее дядей детективных романов, распутать вместе с мужем это преступление. Но иногда под влиянием неприязни к дяде она теряла способность мыслить логически (Шерлок Холмс этого бы не одобрил) и ни с того ни с сего утверждалась во мнении, что убийство было задумано коварным Абдул-Хамидом. Однажды, не удержавшись, она заявила мужу, что это очень глупо и унизительно с его стороны – не видеть истины и с прежним рвением исполнять на Мингере роль дядиного шпиона: «Признаюсь, мне до крайности удивительно, как вы до сих пор не поняли, что все это его рук дело и что он хочет переложить вину на других, как было после убийства Мидхата-паши[97]. До чего же вы наивны, в самом деле!»

Дамат Нури, впервые услышав от жены столь резкие слова, не смог сдержать обиды и выскочил за дверь. Погруженный в раздумья, он наугад бродил по городу, прислушиваясь к странной тишине, окутавшей улицы. Ему хотелось увидеть признаки эпидемии и перемен, которые она произвела в жизни людей. Страх охватил уже всех – это слышалось даже в шелесте листвы. Некоторые садовые калитки были крепко-накрепко закрыты, но распахнутое на втором этаже окно выдавало присутствие кого-то в доме. Улицы объяла гнетущая тяжесть, словно некий недобрый дух завладел ими, – так бывает, когда разрастается эпидемия, и такая же атмосфера окружает убийцу. Кое-где за заборами виднелись вынесенные во двор сундуки и всякая посуда, за одним отец и сын плотничали, что-то починяя. Доктор Нури подумал, что они готовятся к самому худшему – может быть, намереваются заколотить дом изнутри. В самых простых, обыденных вещах: воротах колодцев, дверных колотушках, замках, керосиновых фонарях, вытащенном на солнце коврике – он желал разглядеть нечто никем не замеченное, хотя и очевидное, и уразуметь что-то новое о чуме и об эпидемии.

И еще ему хотелось растолковать Сами-паше глубинное тождество между раскрытием убийства и победой над эпидемией. Однако, зайдя под вечер в кабинет губернатора, он спросил лишь о том, что больше всего его беспокоило в приговоре суда с нравственной точки зрения:

– Паша, в самом ли деле этот человек – убийца? Или он не выдержал сурового допроса и оговорил себя?

– Не сомневаюсь, что из телеграмм, поступивших на ваше имя, равно как из полученных мной высочайших распоряжений, вам не хуже меня известно, что его величество требует, чтобы убийца был найден как можно быстрее! – отвечал Сами-паша. – Собственно, и вас он, не мешкая, направил сюда с этой целью. Когда в каком-нибудь вилайете происходит тяжкое преступление и ситуация требует вмешательства Стамбула и его величества, губернатору остается только повиноваться. В прежние времена, если бы я сообщил в Стамбул, что ищу, мол, да найти не могу, меня немедленно сместили бы с поста, сочтя мои слова признанием собственной неспособности управлять вилайетом и держать его в руках. А иной из предков его величества мог бы счесть, что я намеренно укрываю преступника, замыслив крамолу, – и мне бы отрубили голову!

– Но ведь теперь все иначе. После Танзимата ответственность несет не община, а конкретный человек. Потому-то его величество и направил меня сюда.

– В таких важных делах государство само должно решать, на кого возложить ответственность. Иначе в выигрыше будут крючкотворы и торгаши, то есть меньшинство. Но мы, собственно говоря, преступника-то нашли. И он сам полностью признал свою вину.

– Его величество предпочел бы, чтобы убийцу Бонковского-паши изобличили иным способом.

– Вы так говорите, будто обладаете исключительным знанием о желаниях его величества.

– Так и есть. Нашему повелителю хотелось бы, чтобы личность подлинного убийцы была установлена на основании тщательного изучения улик и свидетельств, как в историях о Шерлоке Холмсе, а не в результате побоев и пыток.

– Кто такой этот ваш Шерлок Холмс?

– Английский сыщик, который сначала собирает улики, а потом, сидя дома, сопоставляет их, логически размышляет и так распутывает преступления. Его величеству угодно, чтобы мы раскрыли это убийство по-европейски, собрав доказательства.

– Его величество высоко ценит успехи англичан, но сами они ему не нравятся. Прошу и об этом поразмыслить логически.

Скажем здесь, чтобы заинтриговать читателя, что слова губернатора оказались отчасти пророческими.

Глава 25

Что имел в виду Абдул-Хамид, когда сказал «в точности как Шерлок Холмс»? Доктор Нури впервые услышал это выражение из собственных уст султана еще до своей свадьбы. Чтобы добавить ясности нашей истории, напомним о факте, известном всем специалистам по истории Османской империи второй половины XIX века: последний великий османский султан увлекался детективными романами. Абдул-Хамид, боявшийся покидать дворец Йылдыз, был подписан на большинство влиятельных газет и журналов мира и старался следить за новыми книгами и идеями. По его повелению при дворцовой канцелярии было создано специальное отделение, служащие которого переводили для султана не только статьи на политические темы, но и публикации о новостях науки, техники, инженерного дела и медицины, а также книги. Последними с французского были переведены сочинения о русской армии, жизни Юлия Цезаря и заразных болезнях. Но по большей части переводчики трудились над романами о сыщиках.

Иногда султан открывал для себя новых авторов (Эжена Бертоль-Гревиля, Эдгара Аллана По, Мориса Леблана) и выказывал желание познакомиться с другими их сочинениями, а иногда посол во Франции Мюнир-паша сообщал ему о выходе очередной книги одного из уже любимых Абдул-Хамидом писателей (Эмиля Габорио, Понсона дю Террайля), и, едва новинка приходила по почте в Стамбул, переводчики сразу же приступали к работе. (Другой обязанностью посла во Франции, как он поведал в своих мемуарах, было покупать в магазине «Бон Марше» нижнее белье для султана.) Будущий муж Хатидже-султан, той самой, которой Пакизе-султан писала письма, чиновник Министерства двора, тоже порой спешно переводил с французского, чтобы Абдул-Хамиду было что послушать перед сном. Имелись в распоряжении султана и переводчики с английского. Как-то раз, излагая на турецком посвященную Абдул-Хамиду статью из журнала «Стрэнд» («кровавый султан», «тиран» и прочее в том же духе), один из них по наитию записал на обратной стороне листа перевод рассказа про Шерлока Холмса («Палец инженера»). Султану рассказ понравился, и с тех пор он стал следить за творчеством Конан Дойла.

Когда дворцовые толмачи понимали, что не успеют выполнить работу в срок, на помощь им (через владельцев знаменитых книжных лавок Стамбула) призывались профессиональные переводчики. Младотурки, либералы, революционеры и журналисты, ненавидевшие Абдул-Хамида, переводили для него романы, сами того не зная. Правда, некоторые оппозиционеры, твердившие, что султан – деспот, всех и вся пересажавший в тюрьмы и все запретивший, а также хорошо знающие французский студенты-медики греческого и армянского происхождения, звавшие его «кровавым султаном», догадывались о подоплеке дела, но другие были искренне уверены, что работают на армянина Карабета, владельца книжного магазина. Иногда Абдул-Хамид приказывал перевести целиком какой-нибудь классический роман вроде «Трех мушкетеров» или «Графа Монте-Кристо» и, ознакомившись с ним, самолично подвергал цензуре или всю книгу, или отдельные ее страницы, если что-то в ней ему не нравилось. После установления республиканского строя подобные переводы стали издавать под рекламным слоганом «Переведено для Абдул-Хамида», не восстанавливая вымаранных фрагментов.

Эпоха правления Абдул-Хамида была тем временем, когда жанр детективного и полицейского романа, рожденный во Франции, получил развитие в Англии и с помощью переводчиков обрел популярность во всем мире, так что мы с полным правом можем назвать эти пятьсот переводных изданий, хранящиеся ныне в книжном собрании Стамбульского университета, «библиотекой первых лет детективного романа». Через век с лишним, когда властям Турецкой Республики вздумалось восхвалять Абдул-Хамида (пусть он тиран, зато истый мусульманин, преданный интересам нации и любимый народом) и называть его именем больницы, историки взялись за исследование романов, желая понять, что же в детективах прежде всего привлекало султана, которым они так восхищались. Выяснилось, что последний великий представитель Османской династии, просидевший на троне тридцать три года, не любил в полицейских романах ни мелодраматических совпадений (как у Эжена Сю в «Парижских тайнах»), ни дешевых любовных историй, оттесняющих детективный сюжет и логику расследования на второй план (как у Ксавье де Монтепена). Больше всего ему нравилось следить за тем, как проницательный сыщик, работая вместе с властями и полицией, внимательно изучает показания различных свидетелей и в конце концов путем логических умозаключений устанавливает, кто совершил преступление.

Сам Абдул-Хамид книжных страниц не касался – романы ему читали вслух на ночь. Для этой миссии избирался какой-нибудь заслуживший доверие повелителя секретарь с благозвучным голосом или же кто-нибудь из старых придворных; чтец сидел с книгой за ширмой близ ложа султана. Одно время в этой роли выступал главный камердинер, помогавший султану одеться по утрам, позже ее исполняли доверенные паши из Министерства двора.

Когда Абдул-Хамид чувствовал, что его одолевает сон, он говорил: «Достаточно!» – и вскоре засыпал. Порой же сам чтец по долгому молчанию понимал, что султан, опора Вселенной, изволит почивать, и на цыпочках удалялся. Когда роман заканчивался, чтец писал на последней странице: «Прочитано», подобно тому как на понравившихся китайскому императору рисунках полагалось – говорят, по приказу владыки – начертать красными чернилами: «Увидено». Ибо память у Абдул-Хамида, как у любого мнительного и скорого на отмщение человека, была великолепная. Когда ему попытались сызнова прочесть роман, уже читанный семь лет назад, султан сначала изгнал чтеца из дворца, а потом и вовсе сослал в Дамаск.

Доктор Нури уже знал много таких историй, когда впервые пришел во дворец Йылдыз. Ожидая высочайшей аудиенции, он еще раз услышал от жениха Хатидже-султан, что Абдул-Хамид узнал о нем, докторе Нури, – как он и предполагал – от французских преподавателей Военно-медицинской школы, профессоров Николя и Шантемесса, а также от Бонковского-паши, и все эти ученые мужи весьма его хвалили. Поэтому его величество дозволил пустить доктора Нури в гарем Мурада V, чтобы тот мог осмотреть жену низложенного владыки, которая все никак не оправится от болезни. Там доктор встретился с Пакизе-султан, а тем временем его прошлое хорошенько проверили и признали врача достойным взять в жены османскую принцессу. Абдул-Хамид, подробно ознакомившийся с результатами изысканий, был особенно впечатлен опытом и знаниями доктора Нури в области микробиологии и лабораторных исследований.

В тот день будущий муж Хатидже-султан осторожно рассказал доктору Нури, что его величество дает аудиенции гораздо реже, чем принято думать, и что даже великий визирь, военный министр и послы самых великих держав часами ждут у дверей и считают величайшим даром любое уделенное им время. Доктор Нури прождал полдня. Затем ему сказали, что султан сможет принять его только на следующий день и будет лучше, если он проведет эту ночь во дворце, в гостевых покоях. Доктор Нури был, конечно, увлечен мечтами о Пакизе-султан и женитьбе на османской принцессе, но в то же время, как и любой другой молодой врач, оказавшийся бы на его месте, страшился, что его в любой момент могут арестовать. Если бы доктора, явившегося во дворец с мечтой о женитьбе на дочери бывшего султана, схватили бы там и бросили в тюрьму, никто не удивился бы – ни его мать и близкие, ни коллеги.

Тут вошел еще один придворный и объявил, что его величество примет доктора. Следуя за сгорбленным провожатым, доктор Нури прошел по коридору, еле заметно поднимающемуся вверх, и оказался в одноэтажных покоях султана. Вокруг было множество адъютантов, секретарей и гаремных евнухов, но в той комнате, где Абдул-Хамид дал доктору Нури аудиенцию, присутствовал еще только главный секретарь Министерства двора Тахсин-паша.

Молодому врачу было тяжело и даже страшно смотреть на султана. В голове билась лишь одна мысль: «Да, вот он, великий и недосягаемый султан Абдул-Хамид Хан, и я рядом с ним». Доктор Нури низко, до самого пола, поклонился и поцеловал маленькую, костлявую, горячую руку повелителя. Пол тускло освещенной комнаты был устлан коврами, стены задрапированы тяжелыми темно-зелеными портьерами. Доктор Нури слушал султана и думал только о том, как бы не допустить оплошности.

Абдул-Хамид сказал, что рад выздоровлению супруги брата, еще больше рад, что этому поспособствовали возможности бактериологической лаборатории в Нишанташи, и, наконец, выразил большое удовольствие в связи с тем, что болезнь стала поводом для «счастливой встречи». Впоследствии Пакизе-султан несколько раз просила мужа пересказать этот разговор. По ее мнению, слова Абдул-Хамида свидетельствовали, что, выдавая замуж дочерей своего старшего брата Мурада V, султан чувствовал облегчение: это должно было хотя бы немного смягчить чувство вины за то, что он двадцать пять лет держал их затворницами в тесном дворце.

Выяснив, не питает ли какая-нибудь из трех сестер недовольства относительно приданого или других приготовлений к свадьбам, султан перешел к теме, которая интересовала его на самом деле, – стал подробно расспрашивать о работе карантинной службы Хиджаза. Этот предмет был знаком доктору Нури очень хорошо, поскольку он посвятил ему пять лет жизни, так что доктор без обиняков начал рассказывать султану все, что знал. Абдул-Хамид всем своим видом показывал, что ценит прямоту и честность собеседника. Взгляд у султана был мягким и усталым, но слушал он чрезвычайно внимательно и заинтересованно. Доктор Нури немного успокоился; сердце его по-прежнему колотилось, но страх улегся. Первым делом ему захотелось рассказать султану о злоупотреблениях капитанов английских кораблей, перевозящих паломников из Индии. Потом во всех подробностях, не пытаясь сдерживать себя, он поведал о трудностях, связанных с погребением умерших от холеры, и о том, что бараки, которые предоставляет шериф Мекки[98] и его родственники для размещения паломников, являются настоящими рассадниками заразы. В какой-то момент у него мелькнула мысль, что он описывает все эти мерзости человеку, которого совсем недавно считал их причиной, и теперь смотрит на него так, будто перед ним единственный, в чьей власти их устранить. Он хотел изложить еще два вопроса, требовавшие немедленного вмешательства, но султан прервал его.

«Я слышал много похвал в ваш адрес, – промолвил его величество, опора Вселенной, так, словно все только что описанные ужасы имели значение лишь потому, что послужили султану поводом выразить молодому врачу свое одобрение. – Теперь расскажите мне все, что знаете о микробах».

И молодой врач заговорил о том, что микробы повинны во всех болезнях. Зная, что султан платит большие деньги приглашенным в Стамбул французским специалистам и весьма гордится созданной по его приказу бактериологической лабораторией в Нишанташи, доктор не преминул добавить, что лаборатория эта – лучшая во всем мире, если не считать парижской. На губах Абдул-Хамида появилась легкая самодовольная улыбка. «Доктора Шантемесс и Николь, которые дают там уроки, очень многому научили и своих студентов, и всех врачей», – продолжал доктор Нури. Ему было известно, что султан очень интересуется последними открытиями и достижениями медицинской науки, что три дня назад ему читали переведенную с французского книгу о заразных болезнях и некоторые места Абдул-Хамид велел перечитать еще раз. Поэтому доктор Нури сказал вот еще что: «Ваше величество, нет сомнений, что причиной таких болезней, как холера, желтая лихорадка и проказа, служит воздействие микробов, или бактерий. Однако теперь ученым понятно: для борьбы с эпидемиями мало одной лишь бактериологии. – Ему казалось, что он произнес это слово с настоящим французским прононсом. – Англичане создали для этого особую науку об эпидемиях – эпидемиологию».

Увидев, что султан внимательно и заинтересованно его слушает, а Тахсин-паша ничем не выражает недовольства, доктор Нури приступил к рассказу о том, как возникла эпидемиология. Произошло это, по его словам, сорок пять лет назад, во время эпидемии холеры, охватившей Лондон. Пока все врачи обходили улицу за улицей, пытаясь обносить санитарным кордоном дома больных и сжигать вещи умерших, один их коллега решил сделать кое-что другое – нанести все данные, поступающие из города, на большую карту Лондона. «Вскоре благодаря этим зеленым значкам стало понятно, что холера чаще встречается в домах, расположенных рядом с большими водозаборными колонками. Карта показывала, что если на одной улице холера распространилась широко, то на другой, населенной рабочими пивоваренного завода, ничего не случилось. Доктора начали исследовать этот вопрос, и выяснилось, что рабочие не брали воду из общественной колонки, а пили ту, что была на заводе, к тому же кипяченую. Так и было доказано, что холерой заболевают не от сырого и грязного воздуха или от миазмов канализации, как считалось ранее, и даже не от воды из частных колодцев, а именно от грязи, попавшей в городской водопровод, а оттуда – в водозаборные колонки. Таким образом, ваше величество, получается, что врач-эпидемиолог раскрыл тайну распространения холеры, не осматривая пациентов и пытаясь их вылечить, а сидя за столом у себя дома и глядя на карту!»

«В точности как Шерлок Холмс!» – проговорил никуда не выходивший из дворца султан.

Эти слова, очень важные для нашей истории, Абдул-Хамид, разумеется, произнес под влиянием прочитанных ему детективных романов. «Действовать как Шерлок Холмс» для него, в первую очередь, значило разгадывать сложные головоломки, находясь вдалеке от событий, сидя за столом и логически размышляя.

Сразу после того, как его величество изрек эти важные слова, с ним заговорил Тахсин-паша, а доктору Нури было объявлено, что аудиенция закончена. Так фраза о Шерлоке Холмсе наполнилась новым и особенным смыслом. Доктор Нури, пятясь спиной вперед и приложив в знак почтения руки ко лбу (как подсказал ему внутренний голос), вышел из султанских покоев. Он еще долго оставался под впечатлением от этой встречи.

Что имел в виду Абдул-Хамид, когда сказал: «В точности как Шерлок Холмс»? В первые дни после свадьбы дамат Нури и Пакизе-султан не смогли найти времени, чтобы поразмышлять над этими важными словами. Возможно, султан просто отпустил колкость в адрес будущего мужа племянницы, имея в виду, что один из переводчиков детективных романов должен был взять в жены ее сестру и породниться с доктором Нури.

Уже в Арказе, отправленный бороться с эпидемией и искать убийцу главного санитарного инспектора, дамат Нури часто вспоминал слова Абдул-Хамида. Надо было полагать, что султану угодно, чтобы убийство столь ценимого им Бонковского-паши раскрыли методом Шерлока Холмса. Насчет подспудного смысла слов «как Шерлок Холмс» доктору Нури много раз пришлось спорить с губернатором – как применительно к делу об убийстве Бонковского, так и в более общем смысле, как о способе умозрительных рассуждений, подразумевающем в то же время и вполне реальную деятельность. Доктор Нури все хотел убедить Сами-пашу, что избранный губернатором путь раскрытия преступления неверен, применяемый им «метод» ошибочен. Один из арестованных вместе с Рамизом под пытками признался в убийстве Бонковского. Подозреваемого били палками, пытали клещами, мучили бессонницей, пока он, убежденный, что смерть близка, не оговорил себя, как сделали бы многие на его месте, и не сказал, что действовал по приказу Рамиза. Своим признанием он надеялся добыть себе помилование, но, даже если бы ему и не обещали от имени губернатора сохранить жизнь (на самом деле Сами-паша знать не знал и ведать не ведал об этом обещании, придуманном заплечных дел мастером), несчастный был так измучен и истерзан, что признался бы даже в том, что это он ходил по ночным улицам и заражал чумой дворы мечетей, общественные источники, стены, гробницы святых и, разумеется, дверные колотушки.

В первых письмах Пакизе-султан пишет о Сами-паше чуть насмешливо, иронизируя над его деловитым видом и склонностью к излишнему пафосу, но в то же время чувствуется, что она уважает губернатора за трудолюбие, талант государственного деятеля и ответственность. Однако с каждым днем дамат Нури все больше опасался, что губернатор самоуправно, не посоветовавшись со Стамбулом, казнит Рамиза и его приспешников, тем самым превратив шейха Хамдуллаха в заклятого врага властей и карантина.

В 1901 году законодательство Османской империи, постепенно европеизирующейся под влиянием великих держав, предусматривало, что всякий смертный приговор на ее территории должен утверждать стамбульский Верховный суд. Однако у этого правила было множество исключений; например, оно не действовало во время войны и мятежей, а также в случае невозможности установить связь со столицей. Поскольку армии империи все время где-нибудь да воевали, а восстания национальных меньшинств не прекращались, у губернаторов, можно сказать, вошло в привычку, не спросив дозволения у Стамбула, без долгих разбирательств вешать кого-нибудь, дабы устрашить подвластное население. Некоторые губернаторы, подозревая, что Стамбул не даст разрешения на казнь, приводили ее в исполнение внезапно, под покровом ночи, и потом Верховный суд вынужден был утверждать расправу задним числом, чтобы не создавалось впечатления, будто у властей есть две разные точки зрения на один вопрос. Так казнили очень многих греческих, сербских, армянских и болгарских повстанцев (до арабов и курдов очередь еще не дошла), анархистов и разбойников, и потому Абдул-Хамиду нередко приходилось успокаивать английских и французских послов, донимавших его речами о правах человека и меньшинств, о свободе мысли и реформе законодательства, уверяя их, что он не одобряет подобного беззакония и жестокости и немедленно снимет провинившегося губернатора с поста. На самом же деле он предпочитал, чтобы смертные приговоры приводили в исполнение именно так, не спрашивая Стамбул.

В вилайетах на окраинах империи, где османская бюрократия и армия представляли собой этническое меньшинство, казнили тихо и без зрителей, в тюремных дворах или в гарнизонах, и лишь затем сообщали о казни населению и местным шишкам. Но сейчас Сами-паша (очевидно, воодушевленный тем, что мусульмане на острове были в большинстве) задумал поставить три виселицы прямо на главной площади города. Многие обращали внимание на то, что первыми повешенными на острове должны были стать приверженцы ислама. Всякий раз, услышав о том, что губернатор распорядился построить для консулов особое возвышение, откуда они смогут наблюдать за казнью, доктор Нури снова принимался говорить Сами-паше, что тот совершает ошибку.

«Ну сами подумайте, – ответил однажды губернатор с насмешливой улыбкой. – Весь город знает, что мы поймали убийцу Бонковского-паши. И если мы теперь, оглядываясь на английского сыщика Шерлока Холмса, выпустим этого человека на свободу, кто станет после такого слушаться губернатора и подчиняться карантинным запретам? Да их всерьез никто больше принимать не будет!»

Глава 26

На набережной в последний вечер перед введением карантина для кораблей было такое столпотворение, что магазины и лавки на Стамбульском проспекте не закрывались до полуночи. Некоторые историки утверждают, будто в этой толпе впервые зародился «дух мингерского единства», но это следует признать необоснованным преувеличением. Если верить Пакизе-султан, тем вечером на набережной, напротив, царили растерянность и тревога. Греки и образованные мусульмане в глубине души уже понимали, что остров находится на грани катастрофы.

Но были и те, кого в силу неразвитого воображения страх не брал. По мнению Пакизе-султан, которая двадцать один год пыталась представить себе мир за стенами дворца, эти люди не обладали даром рисовать мысленно, сцена за сценой, картину будущего, хоть радостного, хоть печального. Беседуя о такого рода высоких материях, супруги порой подходили к окну и смотрели на толпы, что запрудили набережную и ведущие к морю улицы. Здесь были не только желающие сбежать с острова. Гораздо больше набиралось тех, кто, предчувствуя масштаб грядущей катастрофы, просто не смог усидеть дома.

«Вы только посмотрите на них! – сказал губернатор доктору Нури, когда они в очередной раз встретились в кабинете Сами-паши. – Нет, воля ваша, но я, увы, окончательно утвердился в мысли, что их можно в чем-то убедить только языком силы».

В этот вечер остров разделился надвое: на тех, кто его покидал, и тех, кто оставался. Казалось, что остающиеся, будь то греки или мусульмане, и есть настоящие местные жители, а остальные – чужаки, убегающие к себе домой.

Сами-паша пригласил дамата Нури и его охранника колагасы в свое бронированное ландо, и все трое отправились в порт. Поначалу они собирались лишь поближе оглядеть встревоженную толпу на набережной, чтобы лучше разобраться в происходящем.

Богатые греческие семейства из кварталов Ора и Хрисополитисса уехали с острова (это можно было понять по затворенным ставням). И торговцы мрамором Алдони, и Мимияносы, владельцы земельных угодий на севере острова, известные филантропы, помогавшие деньгами, помимо всего прочего, больнице и школам. С проспекта Хамидийе ландо и следующая за ним стража свернули в сторону таможни. У дверей пароходных агентств стояли очереди, в порту и на прилегающих улицах царило тревожное возбуждение, но в «европейских» кафе при отелях по-прежнему сидели посетители и читали старые газеты. Самая большая из аптек Арказа «Пелагос» была закрыта, поскольку не могла удовлетворить выросший спрос, а ее владелец Мицос не желал вступать в пререкания с разгневанными покупателями. На входе в отели «Сплендид палас» и «Левант» небритых людей в шляпах и господ в фесках по-прежнему обрызгивали из пульверизаторов. То же самое происходило у дверей магазина «Bazaar du Îsle», торгующего мебелью, шоколадом и сигаретами из Марселя и Измира, а также дорогого ресторана «Стамбул». В кварталах подальше от порта было тихо. Одни не стали открывать свои лавки, другие закрыли дома́ и сбежали.

Люди, замыслившие запереться у себя дома или спрятаться где-нибудь в дальнем уголке острова, бросились скупать сухари, муку, горох, чечевицу, фасоль и все, что попадется под руку, к удовольствию лавочников. Губернатор знал, что многие бакалейщики и пекари припрятали свой товар, отчего цены на неприпрятанное немедленно выросли. Поговорили немного о том, что пока это нельзя назвать спекуляцией, но через некоторое время спекулянты непременно появятся. Вид закрытых школ более чего-либо иного усиливал ощущение тревоги. Губернатор слышал, что возросло число беспризорных детей-мусульман, чьи родители умерли от чумы. Когда ландо медленно взбиралось по крутому подъему, вдруг послышалась музыка: кто-то играл на фортепиано Шопена; за окошками экипажа возникали и пропадали распускающиеся мингерские розы, цикламены, пахнущий плесенью и соснами плющ.

За пять лет своего правления губернатор никогда еще не видел город таким печальным. В эти весенние дни, когда распускаются цветы на апельсиновых деревьях, когда воздух напоен запахом жимолости, липы и роз, когда повсюду вдруг появляются птицы, пчелы и всякие букашки, а на крышах торопливо спариваются чайки, в городе всегда царило оживленное веселье, на смену которому сейчас пришли тишина и страх. На перекрестках, где раньше сидели безработные и бездельники, отпуская шуточки в адрес прохожих; в кафе, где прилично одетые господа, пересмеиваясь, обменивались последними новостями и слухами; на тротуарах, где греческие мадам или их слуги гуляли с одетыми в матроски детьми; в двух парках европейского стиля (Хамидийе и Дю Левант), разбитых по распоряжению губернатора, – везде было пусто, ни души. Пока ландо медленно катило по внутренним кварталам города, трое его пассажиров долго и обстоятельно беседовали на самые разные темы, от мер по борьбе со спекулянтами до обеспечения надежности зон изоляции. Перед властями стояло много важных задач: нужно было подыскать пристанище для детей, оставшихся сиротами, найти управу на воров, залезающих в оставленные дома; укомплектовать отряд колагасы достаточным количеством добровольцев и выяснить, что́ так разозлило французского консула. Требовалось обязательно осмотреть все дома, заменить исписанные турецкими и греческими ругательствами объявления о карантине, обеспечить немедленное сожжение собранных дохлых крыс за зданием городской управы, начать проводить перед пятничными и другими многолюдными намазами дезинфекцию входов в сами мечети, а не в их дворы и еще хорошо было бы уволить особо грубых пожарных, на которых потоком шли жалобы.

Но в тот день самой большой угрозой были беспорядки, которые могли начаться в толпе людей, охваченных желанием покинуть остров на одном из последних до карантина пароходов. Сегодня мы понимаем, что страх собравшихся на набережной был оправдан. В 1901 году, задолго до изобретения антибиотиков, самым правильным решением перед лицом приближающейся эпидемии чумы было бегство. Однако этот правильный подход в сочетании с бешеным спросом на билеты пароходных агентств породил в людях небывалый эгоизм. «Каждый сам за себя!» – такое умонастроение овладело ими.

Представители крупных пароходных компаний, будучи одновременно консулами, входили в Карантинный комитет и исключительно из своих корыстных интересов, хотя и прикрываясь заботой о людях, смогли оттянуть введение карантина на сутки. Таким образом они выиграли несколько очень важных часов, позволивших им вызвать дополнительные корабли и хорошенько набить карманы. «Мессажери маритим», «Ллойд», «Хидивийе», русская транспортная компания и другие крупные и мелкие агентства разослали телеграммы в ближайшие порты, требуя организовать дополнительные рейсы, причем некоторые сразу после этого, не дожидаясь ответа, объявили, что эти рейсы состоятся, и начали продавать на них билеты. Но крупным транспортным компаниям на самом деле не очень-то хотелось, чтобы их корабли попали в карантин близ охваченного чумой острова и удостоились в связи с этим упоминания в газетах.

Некоторые мингерцы дожидались пароходов у себя дома. Другие же всем семейством располагались на набережной и не двигались с места. Две греческие семьи, нисколько не сомневающиеся, что купленные билеты позволят им добраться в Салоники к родственникам, заперли свои дома в Оре и Флизвосе, погрузили на телегу мебель, одежду, одеяла, мешки с грецкими орехами и прочие вещи, необходимые для того, чтобы достойно провести лето; приехав в порт и узнав, что их рейс «задерживается», они не стали возвращаться в свои закрытые дома, а разместились в новом парке, который по распоряжению губернатора был разбит рядом с таможней, и принялись ждать.

Перед причалами, от которых к стоящим на внешнем рейде кораблям отправлялись лодки, выстроилась очередь из людей с сундуками и чемоданами. Лодочники и грузчики в надежде на бакшиш заверяли их, что вот уже совсем скоро пароходы дополнительных рейсов покажутся из-за крепости. Некоторые из желающих уплыть сидели в кофейнях на набережной, другие всё думали о своих покинутых домах и порой посылали туда горничную, чтобы забрала какой-нибудь забытый второпях чайник. Были в толпе и такие глупцы, что упрямо ходили из агентства в агентство в поисках билетов. Кое-кто на всякий случай купил по билету в каждом агентстве.

На самом деле, если не брать в расчет богатых образованных греков, значительная часть жителей острова никуда бежать не собиралась. Большинство мусульман, даже те немногие, кто знал, как заразна чума, не тронулись с места. Насколько справедливо было бы сегодня, через сто шестнадцать лет, объяснять это нехваткой денег или возможностей, безразличием, фатализмом, бесстрашием, причинами религиозного и культурного характера? Мы пишем книгу не для того, чтобы «объяснить» это интересное явление, но скажем, что с острова уезжали те весьма немногие мусульмане, у которых имелись деловые связи, дома́ или родственники в Стамбуле либо Измире. И если люди не бежали с острова, то главным образом потому, что просто не знали, какая ужасная катастрофа (которую мы опишем здесь, строго следуя фактам) на них надвигается, и не думали о ней. Именно эта скудость их воображения и сделала катастрофу неизбежной, направила историю по известному нам, а не какому-либо иному пути.

На узеньких улочках Старого рынка больше не было лотков старьевщиков и зеленщиков. В квартале Татлысу детвора еще играла на улицах, хотя уже смеркалось. На улице за текке Бекташи запах лип смешивался с запахом падали. Патрули, которые по особому распоряжению губернатора были отправлены следить, чтобы мародеры не залезали в оставленные дома, исправно выполняли свою работу. Когда ландо проезжало мимо греческой школы, направляясь к набережной, колагасы рассказал губернатору, что начал ставить под ружье солдат Карантинного отряда. Пока еще было сделано слишком мало, но губернатор все равно выразил желание приехать в гарнизон, посмотреть своими глазами на новобранцев и показать всем, какое большое значение он придает этому новому воинскому подразделению.

Человек может убедить себя в том, что худшее уже позади, что любая эпидемия рано или поздно затухает, что если он спрячется в укромном уголке, где его никто не увидит, и будет сидеть там тихо, не показывая носа наружу, то с ним ничего не случится. Из опубликованных впоследствии воспоминаний нам известно, что некоторые горожане бежали из Арказа на север острова, не имея там ни родственников, ни знакомых. Крестьяне не пускали их в свои деревни, боясь, что беглецы принесут с собой чуму, и получившие отказ – а также те, кто и не пытался искать убежища в деревнях, – уходили в горы, на холмы и в леса и жили там на манер Робинзона Крузо.

Рейсовый пароход «Багдад» пришел по расписанию. Он был рассчитан на пятьсот пассажиров, но взял на борт ровно в два с половиной раза больше – тысячу двести пятьдесят. Из следующих пяти кораблей, прибытие которых ожидалось, не пришел ни один – говорили, что они еще в пути. При этом к острову приблизилось неизвестно какой компании принадлежащее судно, однако встало оно на якорь довольно далеко от берега. Ландо по приказу губернатора выехало на проспект Хамидийе и остановилось на углу площади. Сами-паша, прищурившись, пытался рассмотреть сквозь маленькое окошко, что происходит в гавани. К стоящему на якоре судну быстро приближалась наполненная сундуками и людьми лодка. Собравшиеся на берегу наблюдали за ней, что-то крича. Несмотря на их протесты, сразу за Арабским маяком она замедлила ход, потом совсем остановилась и принялась ждать, покачиваясь на волнах. Через некоторое время со стороны крепости на набережную прикатил экипаж, набитый сундуками, корзинами и чемоданами; из него неторопливо выбралась греческая семья, словно только сейчас узнавшая о панике по случаю эпидемии, с множеством детей обоего пола, слугами и горничными. К ним тотчас подошел пожарный-дезинфектор и стал обрызгивать их из своего шланга. Завязалась перебранка, в которой приняли участие также кучер и грузчики.

– Доктор Илиас очень настаивал на том, чтобы ему разрешили уехать, – проговорил губернатор, не отрывая взгляда от окна. – Он не желает признавать, что этому препятствуют не сложности с поиском билетов и не врачебный долг, предписывающий ему помочь в организации карантина, – все куда серьезнее. Его величество желает, чтобы доктор Илиас оставался на острове. А тот даже из гарнизона выйти боится. Подбодрите его завтра, когда ваши солдаты будут приносить присягу.

– По правде говоря, отряд еще не вполне готов к смотру: и мало нас, и экипированы мы пока не очень хорошо, – смущенно сказал колагасы. Провести церемонию присяги захотел сам Камиль-бей, чтобы воодушевить неопытных новобранцев карантинной роты, и губернатора пригласил тоже он.

– Я же вам вчера прислал сержанта Хамди-бабу?[99] – отозвался губернатор. – Он один целой армии стоит.

Ландо углубилось в обезлюдевшие улочки и узкие крутые переулки. Людей-то там не было, а вот крыс они увидели, два свежих трупика: один валялся у садовой ограды, а другой – прямо посредине пыльной улицы. Должно быть, грызуны съели отравленную приманку. Но почему их не заметили мальчишки, которые собирали дохлых крыс и продавали городской управе?

– Как вы это объясните? – спросил губернатор у доктора Нури.

– Если крысы опять расплодятся и чума наберет новую силу, боюсь даже представить себе, что будет!

Вскоре они вернулись по пустым улицам в губернаторскую резиденцию. Споры на набережной затянулись до полуночи. От пристани к последним пароходам отходили лодки, и доктору Нури с Пакизе-султан из гостевых покоев, а Сами-паше – из его кабинета было хорошо слышно, как вспыхивают перебранки, как кричат и сыплют ругательствами лодочники. Некоторые разгоряченные горожане с билетами в руках попытались призвать к ответу служащих компании «Ллойд», чей пароход не пришел; одному из них успели до вмешательства полиции намять бока и разбить новые очки, приобретенные в Салониках, в магазине «Эссель».

Неприятный инцидент произошел и у оранжево-красной, обклеенной черно-белыми фотографиями из дальних стран билетной будки «Мессажери маритим», чьи пароходы чаще всего приходили на остров. Глава представительства компании, алчный коммерсант (и при этом французский консул), представитель одного из старейших греческих семейств Арказа месье Андон не побоялся лично прибыть на место происшествия и обратиться к разгневанной толпе, по большей части состоявшей из греков. «Корабль в пути, но власти не позволяют ему брать пассажиров!» – заявил он.

Не поддается описанию горе семейств, которые два дня мечтали о том, что сбегут со всеми своими сундуками и коробками на Крит, в Салоники, Измир или Стамбул. Никому не хотелось в полночь возвращаться в запертые накануне дома с заколоченными ставнями. К тому же люди, уверенные, что уедут с острова, не сделали никаких запасов, не набили, как некоторые другие, свои кухни, кладовые и недосягаемые для крыс буфеты сухарями, лапшой, макаронами, сушеной и соленой рыбой.

Неграмотные городские бедняки чувствовали себя в те дни гораздо спокойнее в силу невежества; многие из них не могли в должной мере ощутить ужас приближающейся смерти. Поэтому читатель не должен осуждать нас за то, что мы уделяем так много внимания мукам самых богатых семей острова, коммерсантов и владельцев земельных угодий (обычно оставляемых на попечение управляющих, в то время как сами владельцы предпочитали проводить время в Стамбуле и Измире). Кое-какие из семейств, что провели ту ночь на набережной, утром печально потянулись домой, уже теряли родственников, унесенных чумой, как, например, склочные Пангирисы, Сифиропулосы и Фаросы с Кипра.

Слух о том, что губернатор запретил принимать корабли дополнительных рейсов, на которые уже проданы билеты, через некоторое время претерпел изменения. Теперь все говорили, что объявление карантина будет отложено, чтобы впустить опоздавшие пароходы в гавань. Тем временем в толпу затесался и тихо наблюдал за происходящим человек, который не походил на пассажира, поскольку при нем не было ни сундуков, ни корзины, ни билета, да и одет он был плохо. Между таможней и стоянкой извозчиков он вдруг сел на землю, потом схватился за голову и как будто потерял сознание от боли. Послышались встревоженные крики. В тусклом свете фонарей трудно было что-то разглядеть. К упавшему подоспели дезинфекторы, и толпа на миг отшатнулась, но тотчас набежали другие люди, решившие, будто тут поймали и избивают того самого негодяя, что разбрасывает по ночам дохлых крыс, распространяя чуму.

Несколько инициативных горожан, собравшихся в кафе «Дженуп» на Стамбульском проспекте, составили прошение об отсрочке карантина до прихода последних кораблей и намеревались, той же ночью собрав под ним подписи глав уважаемых семейств, консулов, владельцев агентств и всех, кто хочет покинуть остров, направиться с этим прошением на площадь Вилайет, чтобы вручить его губернатору и дамату Нури. Узнав об этом, губернатор направил в кафе пожарных, чтобы те хорошенько полили участников собрания вонючим лизоловым раствором. Затем арестовали и бросили в крепость зачинщиков предприятия – излишне самоуверенного молодого человека и его дядю.

Около одиннадцати часов, когда напряжение на набережной (не в последнюю очередь под влиянием жесткого отпора) сильно возросло, случилось воодушевившее всех событие: из-за крепости показался «Персеполис», последний получивший официальное разрешение пароход «Мессажери маритим». Отчетливо разглядеть корабль с набережной не представлялось возможным, однако, присмотревшись, можно было увидеть дрожащий свет его огней. Все бросились к своим коробкам, сундукам и семьям. Вскоре лодочник Лазарь отправил к пароходу первую лодку с пассажирами и их багажом. Когда же спешащие сбежать с острова ринулись ко второй лодке, произошла давка, чуть не вылившаяся в драку нетерпеливых, громкоголосых пассажиров с таможенниками, полицейскими и дезинфекторами. Но через некоторое время и вторая лодка, отчалив от пристани, растворилась в бескрайней тьме.

Это был момент страшного одиночества. Люди на набережной – полагаем, около пяти сотен – с безжалостной ясностью ощутили, что последний пароход ушел и они остались на острове, во власти чумы. Некоторые семьи, поверив в ими же самими пущенные слухи, до утра ждали прихода новых кораблей. Другие остались ждать, потому что посреди ночи, в темноте им было сложно добраться до дому. Однако большинство, невзирая на темноту, тихо отправились по домам: кто в экипажах, а кому экипажей не хватило – пешим ходом. (Интересно, что в ту ночь никому не встретился человек с мешком, разбрасывающий дохлых крыс и разносящий по городу чуму.) Было начало мая, но ночь стояла холодная, зябкая, и ветер свистел в пустых домах.

Глава 27

Было уже за полночь, когда пароход «Персеполис», уходя прочь от острова, дал два свистка, и этот печальный, сиплый звук эхом отразился от скалистых гор Мингера. Сами-паша в это время сидел в своем кабинете – обсуждал с начальником тюрьмы и Мазхаром-эфенди подробности предстоящей казни шайки убийц. Губернатор еще не принял окончательного решения, поскольку казнь – в особенности казнь Рамиза, – совершенная без разрешения из Стамбула, должна была породить весьма серьезные политические проблемы. Речь зашла о воре Шакире из квартала Тузла, который согласился стать палачом. Однако, напомнил начальник Надзорного управления, полностью доверять Шакиру нельзя: он вечно пьян и может просто не прийти в тюрьму к часу казни – а деньги просит вперед.

– В таком случае позовите его завтра в крепость еще засветло, – распорядился Сами-паша, – и посадите в камеру. После полуночи угостите вином. Где он покупает выпивку?

В этот момент и прозвучал свисток «Персеполиса». Все трое встали и подошли к выходящему в сторону гавани большому окну. Огни парохода еще виднелись, но было ясно, что он уходит, и от этого на душу ложилась невыносимая тяжесть.

– Вот мы и остались лицом к лицу с чумой, – проговорил губернатор. – Совещание продолжим завтра.

Поскольку для участников разговора это внезапное решение Сами-паши не стало сюрпризом, они тут же, как ему и хотелось, оставили обсуждаемую тему и вышли из кабинета, заперев за собой дверь, но оставив керосиновую лампу гореть. Губернатор полагал, что освещенные до утра окна его кабинета в трудные времена убедят народ, будто власть бдит и днем и ночью, а если на него будет предпринято покушение, то убийцы не смогут его найти.

Услышав гудок «Персеполиса», Пакизе-султан и доктор Нури, подобно многим оставшимся дома горожанам, поспешили к окну и какое-то время любовались пейзажем, который для них был романтическим, а многих других людей в ту ночь наводил на мысли о смерти и одиночестве и вызвал в них странное чувство раскаяния. Город погрузился во тьму, видно было только крепость. Для Пакизе-султан растворяющиеся в бархатной ночной темноте корабельные огни служили знаком того, что они с мужем наконец-то остались наедине. Доктор Нури, как и все врачи, постоянно протирал дезинфицирующим раствором руки и шею, так что принести заразу не опасался. Отойдя от окна, счастливые супруги радостно предались любви; говоря так, мы выражаемся с приличествующей историкам сдержанностью.

Ближе к утру доктор Нури проснулся. До его слуха донеслись постукивания молотка и неразборчивые голоса двух человек. Он вскочил с постели. Одеваясь, доктор Нури любовался женой, которая спала сладким сном, и одновременно думал, что слухи оказались верны: губернатор и в самом деле собрался, ссылаясь на чрезвычайные обстоятельства, казнить Рамиза и еще двоих приговоренных без согласия Верховного суда в Стамбуле.

Провожаемый почтительными взглядами ночных часовых, доктор Нури спустился по лестнице и, повинуясь интуиции, направился во внутренний двор. Как правило, смертные приговоры приводились в исполнение во внутренних дворах государственных учреждений. Там тоже никого не было. Огромная овчарка, когда-то сидевшая на цепи рядом с кухней и вечно лаявшая по ночам, с началом эпидемии куда-то исчезла.

На площади было пусто; ни одной тени не шевелилось в темноте. Медленно проходя по колоннаде вокруг площади, доктор Нури чувствовал себя призраком. Казалось, он вот-вот кого-нибудь увидит, однако ночь уподобилась погруженной во тьму комнате, где есть всего два измерения; он шел, но никак не мог выбраться наружу, и только порой мимо безмолвно проплывали какие-нибудь поблекшие цветные пятна или тень дерева. Миновав объявления о карантине и закрытые ставни, он свернул с площади и надолго углубился в бесконечный лабиринт темных улиц чумного города.

В каждом квартале его встречала новая стая собак; чем ближе он подходил к центру квартала, тем яростнее они лаяли и завывали, но ни один из псов ни разу не подскочил настолько близко, чтоб удалось расслышать его дыхание и хрип, клокочущий в горле. Иногда, свернув на узкую улочку, ведущую вниз, доктор ощущал долетающий с моря запах водорослей и слышал крики чаек, но потом, повинуясь внутреннему голосу, сворачивал направо и снова двигался вверх по склону. Однажды из-за садовой ограды до него донесся тихий смех и шепот говоривших по-гречески мужчины и женщины; потом он долго прислушивался к крикам совы, летающей где-то под невидимыми облаками, а затем вдруг почему-то перестал слышать звук своих шагов. Где была эта улица, посыпанная песком? Он спустился по лестнице, миновал отель «Мингер» и снова заплутал. Оказавшись перед закрытыми ставнями погруженного в темноту каменного дома, понял, что идет не по улице, а забрел в чей-то сад. Направился в ту сторону, откуда, словно шум далекого водопада, доносилось кваканье лягушек; когда пруд был уже близко, лягушки одна за другой попрыгали в воду, но сам пруд он в темноте так и не разглядел и прохлады, идущей от воды, не почувствовал.

Однажды кто-то закричал, приняв его за вора, и доктор Нури, отскочив в сторону, замер на месте, но во тьме, укрывшей все вокруг, словно угольно-черный туман, разглядеть никого не смог. Одно время он думал, что поднимается по улице, ведущей к площади, но потом понял, что на самом деле удаляется от нее и возвращение к жене, таким образом, немного откладывается.

Утром доктор Нури рассказал Пакизе-султан, что выходил ночью на площадь, боясь увидеть там подготовку к казни.

– Моему дяде хочется, чтобы верные и исполнительные губернаторы по собственному почину казнили его врагов, отправленных в ссылку. Сам он ни за что не отдаст приказа о казни, особенно если речь идет о мусульманине. Он очень хитрый и осторожный человек.

Затем доктор Нури поделился с женой своим метафизическим опытом странствий по темным улицам ночного Арказа, и в тот же день Пакизе-султан, сев за столик, взяла чистый лист, написала сверху «Чумные ночи» и слово в слово изложила на бумаге все услышанное. Они с мужем уже успели поговорить о том, что теперь, когда остров покинул последний корабль, это письмо не скоро доберется до Стамбула и окажется в руках сестрицы Хатидже.

– Не знаю почему, но я хочу описать все как можно подробнее, так что, пожалуйста, все-все мне расскажите! – попросила Пакизе-султан мужа.

Немного позже, когда секретарь отмечал на эпидемиологической карте дома восьми скончавшихся накануне человек, губернатор сказал доктору Нури, что сегодня они будут вдвоем: доктор Илиас и колагасы остались в гарнизоне на церемонию присяги. Похвалив трудолюбие, способности и дисциплинированность колагасы, Сами-паша прибавил, что его женитьба на Зейнеп будет очень полезна для острова.

Всех умерших накануне губернатор знал лично. Чиновник Управления вакуфов, который, как только началась эпидемия, сообщил, что уезжает к себе в деревню, оказывается, никуда не уехал, а вместе с семьей заперся в своем особняке в квартале Чите. Вчера особняк, где от чумы умерло два человека, подвергли дезинфекции, а оставшихся обитателей выселили. В квартале Таш-Мадени умер кузнец, в Турунчларе – любимый всеми болтливый парикмахер Заим; их даже не успели отвезти в лечебницу. В больнице «Хамидийе» скончались пожилой крестьянин, доставленный накануне, и пожилая женщина, перед смертью горько плакавшая о разлуке с детьми; один покойник был найден утром в саду больницы Теодоропулоса; в квартале Петалис чума унесла жизнь официанта греческого ресторана. Из-за этой смерти между врачами снова разгорелся спор о том, передается или нет чума через еду. Запрет на продажу арбузов, дынь, фруктов и овощей на самом деле уберегал от холеры, а не от чумы.

– Доктор Илиас часто говорит, как говорил и покойный Бонковский-паша, что чума через еду не передается, – сказал доктор Нури. – Спросим у него в гарнизоне.

– Как вы оцениваете ситуацию, отраженную на карте? – спросил губернатор.

– Пока еще рано судить о результатах карантинных мер.

– Это хорошо, что рано! Иначе сразу стало бы ясно, что толку от них нет.

– Паша, запреты оказываются бесполезными из-за тех, кто их не соблюдает. В конечном счете ослушники и сами гибнут.

– Это вы правильно сказали. Но мы не умрем! – с чувством заявил Сами-паша. – Парни в Карантинном отряде колагасы подобрались очень сильные, решительные и умелые. Мне все их хвалят!

Когда садились в ландо, губернатор велел кучеру Зекерии ехать не вверх по крутому склону через Кофунью, а вдоль моря, не торопясь. До берега доехали, медленно плутая по улочкам мимо церкви Святого Антония, мимо заднего двора дома Марики (как хорошо, что открыты ставни!) и стены́, к которой лепились курятники. Вокруг стояла тишина; слышны были только стук подков, скрип колес и громкое «тпру-у!» кучера Зекерии, покрикивающего на лошадей, чтобы не разбежались слишком шибко с горки. В какой-то момент губернатор понял, что даже чайки и воро́ны примолкли. От тишины и море в просветах между тавернами и отелями как будто поблекло.

– Все уехали на последнем корабле, никого на острове не осталось! – проговорил Сами-паша с какой-то детской грустью, и на лице его появилось наивное выражение, которое доктор Нури находил очень милым.

Когда отели и рестораны кончились, справа от дороги открылась отвесная пропасть. Море внизу казалось таким близким и белым! Сами-паше очень нравилась эта извилистая, огибающая каждую бухточку, с обеих сторон усаженная пальмами дорога, которая шла на север вдоль берега мимо квартала Ора, то спускаясь вниз, то вновь устремляясь вверх. Здесь на душе становилось спокойно. Ему нравился аромат цветов, окружающих богатые дома, новый пляж, обустроенный на берегу, кабинки с полосатыми бело-голубыми тентами, маленький причал и фермы, хозяева которых выращивали розы и разводили пчел, делавших мед из розового нектара. Некоторые дома, принадлежащие недавно разбогатевшим мингерцам, появились уже при нем, и он внимательно наблюдал за строительством.

– В первые годы на острове я много раз говорил главам уважаемых мусульманских семейств и богачам-мусульманам, что живут рядом с площадью Хамидийе: «Делайте как греки, стройте дома, особняки, ялы[100] на морском берегу, вдоль дороги, идущей от Кадирлера на север, перевозите туда свои семьи. Арказ должен расширяться на север по обоим берегам. Не теснитесь вы в старом городе, вокруг старых мечетей!» Но они меня не послушали. Наверное, из упрямства: не хотели «делать как греки». Старики, по пять раз в день ходящие на намаз, видите ли, не желали далеко уезжать от мечети Слепого Мехмеда-паши и других старых мечетей! Так и вышло, что Каменная пристань, опустевшие конторы торговых компаний и бараки рабочих стали прибежищем бродяг и пауков. Но потом там появились беженцы с Крита. Должен признаться, что сначала я сам этого хотел, даже поощрял нищих переселенцев, молодых бездельников там селиться. И у них, думал я, будет крыша над головой, и квартал оживет… Но вскоре выяснилось, что у них на уме только всякие мерзости, беспутство, месть грекам да разбой. Сейчас надо бы нам под предлогом чумы выставить их оттуда, а весь квартал сжечь. Только это невозможно, потому что компании, торговавшие мрамором, строили свои конторы из отборного мингерского камня, такие постройки ни за что не сгорят… Ну да ладно, зря я от этом сейчас заговорил. Лучше посмотрите, как здесь красиво, на этой дороге вдоль моря. Как в раю!

Дорога, оставив позади пустой пляж, снова пошла вверх. Слева виднелись ухоженные особняки квартала Флизвос, которые радовали взгляд Сами-паши. Их вид каждый раз приводил его в восхищение: архитектура, вдохновленная Арказской крепостью, крыши с изящными карнизами, башенки с остроконечными навершиями и бельведеры, обращенные к пустынному и бескрайнему Средиземному морю, к Леванту… Как, должно быть, восхитительно выглядит здесь восход солнца! С некоторыми из здешних богатых европеизированных семей губернатор был знаком, бывал на приемах в их особняках, похожих на дворцы. Он даже помог им организовать клуб «Cercle du Levant»[101], куда не допускались мусульмане (попадали туда только по особым приглашениям), и закрывал глаза на то, что там играют в азартные игры; однако затем ему сообщили, что под Новый год в клубе организовали несколько лотерей для сбора денег в пользу разбойника Павло, терроризирующего мусульманские деревни, и греческих националистов, сидящих в крепости. Сами-паша действовал быстро: приказал арестовать зачинщика этого безобразия, кичливого юнца, сына владельца «Bazaar du Îsle», под тем предлогом, что в магазине папаши торгуют контрабандным товаром, и поучить его уму-разуму, подержав несколько дней в самой скверной камере, откуда слышны вопли пытаемых. Таким образом удалось пресечь сбор денег в поддержку бандитов-анархистов, не закрывая клуб «Cercle du Levant» и обойдясь без дипломатического переполоха. Начальник Надзорного управления Мазхар-эфенди замечательно умел, не допуская политического скандала, заткнуть рот подобным смутьянам.

Въехали в следующий богатый квартал, Дантелу. Пока ландо, следуя поворотам дороги, медленно огибало несколько бухточек, взгляд губернатора устремился к гарнизону, к маленькому белому домику на склоне холма. Паша думал о том, что, когда придет время удалиться от дел, то есть когда Абдул-Хамид отправит его в отставку, ему хотелось бы обосноваться не в Стамбуле, а именно здесь, выращивать мингерские розы и завести дружбу с греческими рыбаками, привозящими свой улов в ближайшую бухточку.

Море было подернуто дымкой, и линия горизонта стерлась, так что губернатору казалось, будто остров отделился от всего остального мира и свободно парит в небесах. Тишина и солнечный свет рождали в нем странное чувство одиночества и какой-то ненужности. В открытое правое окно, кожаную шторку которого доктор Нури отодвинул, чтобы было чуть прохладнее, влетела раздраженно жужжащая пчела, врезалась в противоположное окно и разъярилась еще пуще, заставив пассажиров ландо испуганно замереть. В конце концов пчела вылетела из того же окна, в которое влетела, но к тому времени кучер Зекерия успел встревожиться – слишком тихо было в ландо – и остановил коней.

– Это из-за пчелы, Зекерия, – сказал губернатор. – Паршивка уже улетела. Поехали-ка уже в гарнизон.

Ландо стало медленно взбираться вверх по узкой дороге, соединяющей гарнизон и бухту Ташлык. Подковы и колеса звонко стучали по брусчатке из грубо обтесанного мингерского камня. Дорогу проложили шестьдесят лет назад на случай греческого восстания, чтобы присланные из Стамбула войска могли быстро попасть в гарнизон, минуя крепость. Но с подобной целью она так ни разу и не использовалась. На зеленых склонах кое-где виднелись богатые старинные особняки. По могучим ветвям растущих в садах деревьев с шипастыми остроконечными листьями сновали ящерицы и прыгали нахальные попугаи; тут же в листве прятались более скромные птички, изредка заводившие чудесные песни. Густая тень дарила прохладу, и воздух был влажен и душист.

– Зекерия, останови! Останови! – вдруг крикнул Сами-паша, глядя в окошко на пышный зеленый сад.

Ландо остановилось, но тут же начало тихо-тихо катиться назад – очень уж крутым был склон. Губернатор, как всегда, подождал, пока дверцу не откроет охранник, ехавший на козлах вместе с кучером, и тогда доктор Нури увидел, куда показывает Сами-паша. Среди спускавшихся до самой земли ветвей плакучей ивы стояли и смотрели на них два черноволосых мальчугана в выношенной, потерявшей цвет одежде. Один замахнулся было, чтобы бросить в ландо камнем, но другой удержал его. Потом оба внезапно и безмолвно скрылись из глаз. Их голосов не было слышно, словно все происходило во сне; может, это было видение?

Губернатор велел охранникам догнать детей.

– Хозяева покинули дом, а воришки тут как тут! – проворчал он, садясь назад в ландо. – Они из окрестных деревень сюда приходят. Но отследить всех этих бродяг и бандитов и призвать их к порядку, увы, невозможно.

– Был бы здесь доктор Илиас, он рассказал бы, что по этому поводу говорил Бонковский-паша.

– Не слишком ли он трусит, этот доктор Илиас, как по-вашему?

Начальник гарнизона Мехмед-паша, уроженец Эдирне, подготовил для гостей небольшую приветственную церемонию: перед ними, отдавая честь губернатору, прошли маршем сорок отборных солдат Пятой армии. Затем гости проинспектировали артиллерийскую батарею. (В прошлом году во время празднования двадцать пятой годовщины правления Абдул-Хамида батарея дала двадцать пять холостых залпов.)

– Пороха у нас в случае чего хватит еще на сто залпов! – похвастал губернатору командир батареи сержант Садри.

Затем сели за стол, чтобы отведать угощение, приготовленное по приказу гарнизонного начальства. На столе лежали последние номера газет – не только официальной «Хавадис-и Арката», но и продолжающих выходить «Неджм-и Джезире», «Нео Ниси» и «Адекатос Аркади». Показался доктор Илиас, одетый в темно-зеленый сюртук.

– Сегодня, изучая карту, мы не смогли ознакомиться с вашим мнением, – приветствовал его губернатор. – Число умерших растет, зараза распространилась на все мусульманские кварталы и половину греческих. Можно нам это есть, не опасно?

Солдат как раз ставил на стол огромную миску с шелковицей, собранной со старого раскидистого дерева, росшего на территории гарнизона. Рядом красовались знаменитые мингерские чуреки с грецкими орехами, пропитанные розовым сиропом.

– Доверьтесь мне, паша, – весело проговорил доктор Илиас. – Сначала я поем, а потом уж вы. Не знаю, как насчет шелковицы, а чуреки только-только из печи!

Вдруг послышались крики, и тут же мимо них, закусив удила, проскакала гнедая лошадь. За лошадью гнались два солдата, из тех, что готовились к церемонии присяги; увидев губернатора и других господ, они смущенно и неумело отдали им честь. Утомленный жарой Сами-паша встал и поглядел вслед лошади. Потом, увидев собравшихся поодаль солдат Карантинного отряда во главе с колагасы, оживился и, не дожидаясь кофе, направился к ним. Его охранники и помощники, а также собравшиеся по случаю присяги офицеры двинулись следом.

За последние два дня колагасы принял в свою роту еще семнадцать новобранцев. С отбором ему помогал незаменимый помощник – Хамди-баба. Прозвище свое этот человек, чей возраст сложно было определить из-за густой бороды и усов, получил не зря. Отслужив положенный срок, он не демобилизовался, а остался в армии, дослужился, несмотря на свою малограмотность, до офицерского чина и много где успел повоевать. Родом был с Мингера, и в конце концов ему удалось устроить так, что его перевели служить на родину. Хамди-баба мог найти общий язык с любым человеком: хоть с арабом, хоть с греком, хоть с турком; со всеми он беседовал ласково и уважительно и любого мог уговорить на что угодно.

Губернатор с искренней заинтересованностью следил, как Хамди-баба, оживленно жестикулируя, выстраивает солдат в шеренгу по четверо. «Добровольцев» (которым платили жалованье вперед) Хамди-баба в первую очередь искал среди заслуживающих доверия давних знакомых, живущих в кварталах Байырлар и Гюлеренлер, где прошло его детство. Иными словами, Карантинный отряд, как отмечают все историки Мингера, был сформирован из людей, говоривших дома по-мингерски. Но, в противоположность общепринятому мнению, колагасы ничего такого изначально не задумывал.

Вот уже три дня, приехав в гарнизон после полудня, он «обучал» своих солдат. Это не была обычная армейская муштра: в первую очередь колагасы учил новобранцев строго соблюдать карантинные правила, носить защитную одежду, подвергать самих себя дезинфекции, вести себя сдержанно, слушаться врачей, но прежде всего подчиняться командиру. Дамат Нури побывал на одном из этих занятий, познакомился с солдатами, а потом вместе с ними и с колагасы отправился в кварталы Кадирлер и Верхний Турунчлар. Им удалось хорошенько припугнуть обитателей двух домов, не желавших признавать кордоны и запреты, а затем усмирить – ласковым обхождением и призывами не нарушать приказов султана – небольшой бунт, который едва не вспыхнул из-за сочувствия местных жителей к молодому соседу, который хотел быть похороненным со своей скончавшейся от чумы беременной женой.

По мнению губернатора, колагасы очень удачно отобрал и быстро обучил Карантинный отряд. Эти новобранцы знали доподлинно обстановку и настроения на улицах, сильнее всего затронутых чумой, знали всех тамошних обитателей, от самых смирных до самых непокорных. В основном именно они в последние два дня уговорили некоторых (путь и очень немногих) неграмотных мусульман соблюдать карантинные запреты. Когда вездесущие осведомители сообщали, что в таком-то доме есть больной, первым туда отправлялся Хамди-баба. При виде человека, облаченного в армейский мундир, но такого же бородатого, как они, и говорящего на их языке, мусульмане быстрее соглашались подчиниться карантинным правилам.

Увидев, как хорошо колагасы за пять дней подготовил своих солдат к церемонии присяги, губернатор расчувствовался и захотел произнести перед ними речь. И он начал говорить о том, что османская армия – меч ислама, однако на сей раз им, солдатам, предстоит не рубить головы неверным, а сразить шайтана чумы, и эта задача намного более священна и человеколюбива.

По высокому синему небу плыли белоснежные облака. Губернатор рассказал солдатам, как важно соблюдать меры предосторожности, чтобы не заразиться, и заговорил было о том, какой блестящий офицер командует ими, как вдруг к нему подошел Мазхар-эфенди и без всяких церемоний что-то прошептал на ухо. Все затаили дыхание, сообразив, что случилось, видимо, нечто очень важное, раз начальник Надзорного управления посмел прервать речь губернатора.

«Доктору Илиасу стало плохо» – вот что прошептал Мазхар-эфенди.

Если болезнь проникла в гарнизон, возможности обуздать ее уже не осталось. Губернатору хотелось продолжить речь, но все мысли его уже были заняты страшной новостью. Возможно, доктор Илиас подхватил заразу в больнице и принес ее сюда. Зря ему позволили жить в гарнизоне! «Но ведь и я сам мог привезти чуму в своем ландо», – подумал губернатор, и его охватило чувство вины. Тем не менее он продолжил речь и принялся рассказывать глядящим на него во все глаза солдатам о том, почему служба в армии его величества султана, опоры Вселенной, есть самое большое счастье и самая большая удача в жизни. Но в голове его мелькали и другие мысли. «Ведь не может же быть, чтобы доктор Илиас уже умер от чумы. Разве он только что не стоял вот прямо здесь, за моей спиной?»

Глава 28

Еще несколько минут назад доктор Илиас с доброжелательной улыбкой наблюдал за происходящим, чувствуя себя огражденным от всякой опасности в гарнизоне, среди множества людей, и ел горячий мингерский чурек, который успел быстренько сунуть в карман, вставая из-за стола. Теперь же он корчился от невыносимой боли на пружинном матрасе в скромном гостевом домике гарнизона, в ста метрах от плаца. Желудок резало так, что, казалось, доктор вот-вот потеряет сознание. Ему удалось было, собрав все силы, подавить боль – хотелось досмотреть церемонию, но вскоре после того, как он рухнул на матрас, доктора начало рвать. Ему чудилось, что рвет не его, а кого-то другого. Все, что он съел за завтраком, вышло из него маленькими кусочками желтого и белого цвета.

Потом в живот словно вогнали сверло, и начался понос. Доктор Илиас выбежал в коридор с высоким потолком и не сразу нашел уборную. Возвращаясь в комнату, он едва держался на ногах от боли, сознание затуманилось. Его заметил какой-то солдат, довел до матраса. Вскоре у дверей собралась небольшая толпа. Доктор Илиас понял, что на него смотрят как на человека, принесшего в город чуму и знающегося с шайтаном; но что же с ним происходит, откуда взялась эта боль?

Его начала бить дрожь; он словно бы падал в бездонный колодец. Гарнизонный врач осторожно пытался расстегнуть пуговицы его рубашки. Прибежал дамат Нури. Увидев, что лицо доктора Илиаса приняло металлически-синеватый оттенок, он догадался, что, возможно, причиной тому и не чума вовсе. Больной дрожал, его постоянно рвало, он начинал впадать в бредовое состояние, и все это были симптомы чумы – но только поздней ее стадии. Дамат Нури осмотрел шею и подмышки доктора Илиаса в поисках бубона; в зловонный рот заглянуть не смог, поскольку больного то и дело рвало, – так легко подхватить чуму.

Доктор Илиас попытался что-то сказать, но вместо слов из его рта вырывались только неразборчивые, странные звуки. Дамат Нури вгляделся в полные боли глаза, пытаясь угадать, чего он хочет; тогда доктор Илиас сунул руку в карман и вытащил кусок чурека. И тут дамат Нури все понял.

Выскочив из комнаты, он бросился к столу с угощением.

А за стол как раз снова усаживались чиновники и офицеры. Губернатор быстро принял решение скрыть тот факт, что чума проникла в гарнизон, и решительным тоном велел всем соблюдать спокойствие и вернуться за стол, из-за которого они недавно встали. Колагасы увел своих солдат. Желая подать пример, губернатор уселся первым, за ним, пусть и ощущая себя довольно скованно, последовали остальные. Один из солдат, работающих на кухне, принес латунный кофейник с носиком в форме клюва и стал разливать по чашкам – сперва губернатору – ароматный кофе, а адъютант начальника гарнизона откусил от пропитанного розовым сиропом чурека и начал жевать.

– Стойте: отравлено! – раздался крик доктора Нури. – Ничего не ешьте и не пейте! Кофе и чуреки отравлены!

Он еле успел.

Произведенный впоследствии анализ показал, что кофе был приготовлен из благоуханных йеменских кофейных зерен и не содержал никаких примесей; абсолютно чиста была и вода, взятая из источника за городской чертой.

А вот о том, что чуреки отравлены содержащим мышьяк крысиным ядом, произведенным из растения, известного в народе как крысиная травка, догадались сразу. В качестве исторической справки добавим, что в 1901 году на окраине Османской империи, разумеется, не было лаборатории, где можно было бы, взяв анализ крови или желудочного сока, определить, что человек отравлен именно мышьяком, однако за предыдущие полвека на Мингере от крысиного яда умерло достаточно людей, чтобы всем были известны симптомы такого отравления.

Неподалеку от гостевого дома на цепи, привязанной к чинаре, сидел невероятно злобный пес. Адъютант начальника гарнизона под наблюдением Мазхара-эфенди и доктора Никоса бросил ему один из чуреков, и пес вскоре издох.

Начальник гарнизона Мехмет-паша, охваченный гневом и еще не отошедший от пережитого страха смерти, велел накормить чуреком не только злобного пса-пустобреха, от которого давно уже хотел избавиться, но и ту гнедую лошадь, что недавно закусила удила и чуть не убила солдата. Смотреть на агонию лошади (у кобылы сперва подогнулись передние ноги, а потом она упала на землю и стала биться в конвульсиях) он не захотел, поспешил уйти. Здесь мы должны пояснить читателям, что начальник гарнизона не был живодером и мучения животных не доставляли ему удовольствия (хотя и любителем животных его назвать было нельзя); он просто хотел осознать степень свирепости заговорщиков, замысливших разом уничтожить всю правящую верхушку вилайета. Тесто, замешенное для выпечки чуреков, наполовину состояло из крысиного яда. Напомним, что порошок этот похож на муку (в некоторых лавках его, подобно муке, продавали мешками), и распознать смертоносное снадобье во время еды очень сложно, поскольку оно лишено вкуса и запаха.

Но за весь XIX век в Османской империи еще не было случая, чтобы отравитель отмеривал мышьяк настолько чудовищными дозами, убивающими человека на месте, и действовал с такой дерзостью, если не наглостью, как в тот день в мингерском гарнизоне. Уничтожить планировалось всех облеченных властью лиц вилайета, в том числе губернатора, главу Надзорного управления, дамата Нури и начальника гарнизона. Разумеется, ответ не заставил себя ждать, и был он не менее жестоким.

Немедленно арестовали восьмерых человек, работавших на кухне, и их командира. Затем взяли пятерых солдат, которые ставили на стол угощение и должны были прислуживать гостям, а также начальника провиантской службы и двух его помощников. Офицеров отправили в крепость, а рядовых рассадили по камерам барака в южной части гарнизона, где обычно проводили допросы и пытки провинившихся. Чтобы не привлекать внимания новобранцев из Карантинного отряда, губернатор распорядился перевозить задержанных не в арестантском фургоне, а на телеге, в которой из пекарни доставляли хлеб и чуреки. Телегу потом продезинфицировали двое специально вызванных пожарных, и это зрелище породило у всех ложное убеждение, будто работавших на кухне солдат отправили в тюрьму по той причине, что они занесли в гарнизон заразу. Прийти к такому убеждению было тем проще, что с настоящими больными тоже обращались как с преступниками, а тех, кто мог оказаться заразным, сажали в изолятор, находившийся в крепости, в двух шагах от тюрьмы.

Разумеется, тот факт, что на вверенном в управление Сами-паше острове можно было, оказывается, убивать, как мух, присланных из Стамбула высокопоставленных лиц, стал вызовом не только османскому государству, но и лично губернатору. Однако, вместо того чтобы открыто ответить на вызов, он решил скрыть от мингерцев отравление доктора Илиаса. Начальнику карантинной службы было велено, когда придет черед телеграфировать в столицу, сколько человек погибло от чумы, прибавить к этому числу еще одного. К тому же доктор Илиас пока не умер. Он то и дело терял сознание, бредил, принимался рассказывать об оставленной в Стамбуле жене, а потом его начинала бить дрожь, похожая на ту, что наблюдалась у больных чумой, и он замолкал.

Из писем Пакизе-султан, когда они будут опубликованы, историки узнают, что спор о методах, возникший между Сами-пашой и даматом Нури в кабинете губернатора час спустя, привел спорящих к серьезным философским и политическим парадоксам. Дамат Нури и Сами-паша в очередной раз вспомнили слова Абдул-Хамида о методе Шерлока Холмса и вдались в обсуждение того, что лучше: приходить к истине, исследуя отдельные факты и подробности (то есть прибегая к так называемой индукции), или прежде всего путем глубоких и всесторонних логических размышлений о политической ситуации установить личность преступника, а уже потом подобрать подходящие доказательства (практикуя дедукцию).

– Посреди белого дня пригоршнями сыпать в тесто крысиный яд! В том, кто это совершил, сомневаться не приходится… А для того, чтобы понять, кто дал им яд, ни мне, ни его величеству в Стамбуле нет необходимости прибегать к наставлениям Шерлока Холмса. Прокурор и его помощник сегодня после обеда по одному допросят всех солдат, которые были заняты на кухне. И вскоре греческие националисты заговорят у начальника Надзорного управления с прокурором как миленькие.

– Ваше превосходительство, я уверен, что это дело рук одного человека, – сказал доктор Нури. – Нужно ли пытать пятерых, чтобы найти одного?

– Так ведь все идет именно так, как вам хочется. Кухонные работники, страшась пыток, уже начали говорить. Рассказывают даже о том, о чем их не спрашивают. Мог бы Шерлок Холмс добиться результата столь же быстро?

Допросы обвиняемых в воровстве, разбое и тому подобных преступлениях проводились на острове в тюремной части крепости; их избивали на фалаке[102], и вопли несчастных разносились по всей крепости. В гарнизоне тот же способ применялся к греческим националистам, сбивавшимся в шайки и нападавшим на солдат османской армии. Губернатор знал, что военные менее жестоки, чем тюремщики и прокуроры, и потому приказал начальнику Надзорного управления принять участие в проводимых в гарнизоне допросах. Мазхар-эфенди очень хорошо умел так задавать вопросы, чтобы окончательно сбить с толку ошалевших от боли подозреваемых, выявить противоречия в их показаниях и заставить выложить правду. Губернатор велел ему не возвращаться из гарнизона, пока не будет в точности установлено, кто из поваров или их помощников подмешал в тесто яд.

Но ни фалака, ни клещи, лишившие кое-кого из подозреваемых ногтей, не помогли добыть сколь-нибудь убедительные показания. Ни один из тех, кого били на фалаке, так и не сказал что-нибудь вроде: «Да, я видел, как лысый Расим сыпал в муку яд вместе с грецкими орехами!» Дело в том, что проводящий допрос офицер немедленно повел бы их на кухню и заставил показать, как было дело. Иными словами, соврать и таким образом прекратить пытку не удалось бы. К тому же до сих пор не обнаружили подтверждения тому, что содержащий мышьяк яд был именно крысиной отравой. Губернатор злился, что допрос с пристрастием не дал результата, но не отчаивался. Чуреки были приготовлены утром на гарнизонной кухне. Значит, за преступлением стоят начальник провиантской службы или кто-нибудь из пожилых официантов.

Поэтому губернатор решил совершить очередной, уже привычный, ночной визит в крепость и послал уведомить об этом начальника тюрьмы Садреддина-эфенди. Потом отправил в Стамбул еще одну телеграмму с просьбой прислать врачей и медицинские материалы. Через некоторое время ему передали на рассмотрение прошедший через несколько рук протест, поданный семьей из четырех человек, которую днем, после церемонии присяги, солдаты Карантинного отряда доставили в крепостной изолятор. Губернатор оставил протест без внимания.

Затем Сами-паша долго занимался делами, не имеющими отношения к эпидемии: прочитал и отправил назад начальнику Надзорного управления донос из агентства Ллойда о том, что заместитель консула доставил в свой приморский дом, якобы для личных нужд, минуя таможню, несколько корзин с черешней и клубникой, в которых было спрятано двадцать пять револьверов; из Стамбула (скорее всего, из гарема) пришло распоряжение изловить и отправить во дворец пару водящихся только на Мингере болтливых попугаев с зелеными крапинками; необходимо было изыскать средства на починку смытого дождем моста через речку Мавиака на севере острова. Еще одной проблемой последних месяцев были злоупотребления на кухне губернаторской резиденции, бывшие предметом постоянных доносов. Не желая, чтобы чиновники попусту болтали друг с другом и обменивались слухами, Сами-паша запретил им обедать всем вместе. Иными словами, все ели в своих отделах: начальник канцелярии – со своими подчиненными у себя, начальник Управления вакуфов – со своими и так далее. На питание чиновников выделялись средства, им выдавалось продовольствие. Однако начальники отделов и управлений, в особенности в те периоды, когда из Стамбула подолгу не приходило жалованье, уносили часть еды к себе домой, а некоторые, как, например, начальник Надзорного управления Мазхар-эфенди, без зазрения совести мешками таскали фасоль и чечевицу из государственной кладовой. Для того чтобы закрыть эту кровоточащую рану, английский консул месье Джордж предложил ввести табльдот[103] (систему, которую уже начали применять в некоторых стамбульских казармах), но время для этого, увы, было неудачное из-за эпидемии, да и начальникам управлений это не понравилось бы. Некоторые чиновники со связями заходили в здание на площади Вилайет лишь для того, чтобы пообедать.

Перебирая дела, губернатор одновременно размышлял о предстоящем ночном визите в тюрьму. Когда из гарнизона вернулся Мазхар-эфенди, поговорил с ним об этом. Затем распорядился с вечера установить на площади три отдельные виселицы – ради устрашения – для убийц Бонковского-паши. Для того чтобы покончить с тремя негодяями, хватило бы одного палача, Шакира, но казнь могла затянуться: трех человек одного за другим быстро не повесишь.

Глава 29

Когда немного стемнело, губернатор выглянул в окно, убедился, что на площади поставили виселицы, и, повинуясь какой-то непонятной ему самому тяге, пешком отправился к Марике. Увидев ее изящный нос и черные глаза, Сами-паша, как обычно, смог выбросить из головы все политические и хозяйственные заботы и ощутить себя счастливым. Когда дело дошло до пересказа слухов, Марика первым делом поведала, что доктор Илиас заразился в гарнизоне чумой. И это, мол, очередное доказательство того, что болезнь на остров привез Бонковский.

– Доктор Илиас прячется в гарнизоне не из-за чумы, а от страха, – возразил Сами-паша.

Марика сказала, что султан – наперекор консулам – помешает повесить Рамиза.

– Аллах всемогущий! Это-то они откуда взяли?

– Но ни греки, ни мусульмане не верят, что Зейнеп будет ждать Рамиза. Паша, а правда, что в нее влюбился офицер, приставленный охранять принцессу?

– Правда.

Когда губернатор пешком и без охранников возвращался назад в бархатной темноте, ночные сторожа остановили его, не узнав.

Пока губернатора не было в резиденции, пришло три телеграммы. Начальник канцелярии уже успел расшифровать их и положить Сами-паше на стол. Первая телеграмма запрещала казнить убийц Бонковского-паши до утверждения приговора в Стамбуле. Во второй содержался ответ на утреннюю просьбу губернатора: пароход «Сюхандан» со всем необходимым вскоре должен отправиться в путь. Третья сообщала, что его величество султан готов помиловать убийц в случае чистосердечного признания вины и раскаяния, однако для этого в Стамбул должны быть направлены соответствующие документы. Ни одна из трех телеграмм не удивила Сами-пашу. Прочитав их, он долго сидел за столом и смотрел на далекие огни крепости.

Когда губернатор хотел приструнить и заставить молчать какого-нибудь своего недруга или журналиста, он пугал его тюрьмой и побоями, однако не забывал намекнуть, что возможность избежать наказания и вести привычную жизнь всегда остается, и передавал ему через своих помощников и общих знакомых подарки и предложения о сотрудничестве. (Этот двойственный подход, перенятый у Абдул-Хамида, он считал милосердным и очень хитрым.) В особенности ему нравилось тайно приходить в тюрьму и предлагать сотрудничество заключенным. Такое внимание могло произвести впечатление на отчаявшегося узника и сделать его более податливым. Чаще всего Сами-паша совершал подобные визиты, когда из Стамбула начинали давить на него, требуя выпустить того или иного заключенного.

Начальник тюрьмы Садреддин-эфенди как раз прибыл к губернатору для доклада. Вместе они сели в бронированное ландо и по дороге обсудили положение дел в крепости. Арказская тюрьма была одним из тех узилищ империи (после темниц в Феццане[104], Синопе и на Родосе), которые пользовались среди османских политиков и интеллигентов самой дурной славой и вызывали самый сильный страх. Условия в ней были хуже, чем в других местах заключения. Здешние камеры, где обычные мелкие воришки содержались вместе со свирепыми головорезами, а оклеветанные бедолаги – с самыми бессовестными мошенниками, были настоящей школой беззакония, какая и самого невинного быстро обучит всевозможным преступным навыкам, заставив с нетерпением ожидать случая применить их на практике.

Сами-пашу, как и любого другого прогрессивного государственного деятеля Османской империи, не могло не волновать положение дел в исправительных учреждениях. Когда остров посетил главный инспектор тюрем, генерал в отставке Хусейн-паша, губернатор и Садреддин-эфенди долго беседовали с ним о «тюремной реформе». Что позволит быстрее всего узнавать о волнениях в камерах и бесчинствах заключенных, чтобы своевременно их подавлять? Не следует ли поднять повыше глазок? Можно ли перейти к системе камер одиночного заключения?

Другой проблемой были злоупотребления тюремщиков. Одни присваивали сданные вещи и деньги новичков, другие постоянно вымогали мзду у избранных жертвой заключенных и получали «подарки» в обмен на обещание помилования или улучшения условий содержания. Некоторые богатые и влиятельные преступники, умаслив взятками старшего камеры, начальника тюрьмы и его подчиненных, отбывали срок преимущественно у себя дома, лишь изредка наведываясь в тюрьму. Губернатор не раз говорил, как больно его чувство справедливости уязвлено тем, что, пока бедняки, укравшие кусок хлеба, гниют в подземельях, эти толстосумы, совершившие куда более тяжкие преступления, разгуливают на свободе. В таких случаях начальник канцелярии Фаик-бей брал на себя труд напомнить Сами-паше некоторые факты реальной жизни, которые тот, впрочем, и так хорошо знал, и принимался рассказывать о том, что тюремщикам уже пять месяцев не платят жалованья, а Эмруллах-ага, отбывающий наказание у себя дома, оказывает материальную помощь многим из них, что на его деньги застеклены те окна крепости, что выходят в гавань, что каждый раз, наведываясь в тюрьму, он привозит доставленные из его деревни кувшины с оливковым маслом, сушеный инжир и яйца и что, наконец, именно его люди на его деньги отремонтировали обвалившуюся стену рядом с главным входом.

«Пусть он, по крайней мере, не выходит со своей свитой на проспект Хамидийе в те часы, когда там полно народу, – вздыхал губернатор. – Ведь все думают, что он сидит в тюрьме!»

Уже за полночь, направляясь вниз, к морю, ландо поравнялось в темноте с тихо куда-то бредущей греческой семьей. Ее глава с тяжелым баулом на спине узнал губернатора по голосу и на плохом турецком стал жалостливо и нудно рассказывать ему, что в их дом заходил больной человек и после этого у одного из детей начался жар, но чума ли это? Может быть, что-то другое? Жена грека заплакала. Потом семья растворилась в темноте, а вскоре кончился и спуск. Ландо ехало по узким кривым улочкам, вдоль которых выстроились лавки, когда-то принадлежавшие янычарам, дешевые закусочные и мастерские шорников, седельщиков и кожевенников. Въезжая в крепость, паша, как обычно, испытал исходящее от этой громады ощущение тайны и глубокой древности.

Прежде чем идти в тюрьму, губернатор захотел осмотреть двор, выделенный под изолятор для тех, кто мог заразиться чумой. Двор этот располагался в юго-восточной части крепости, обращенной к гавани. С противоположной стороны залива можно было рассмотреть запертых там людей. Изолятор находился довольно далеко от византийских и венецианских строений на юго-западе крепости, многие столетия служивших тюрьмой, и от Венецианской башни, с ее знаменитыми сырыми подвальными карцерами; с юга он граничил с возведенной при Слепом Мехмеде-паше янычарской казармой. Сидя за столом у себя в кабинете на противоположном берегу залива, Сами-паша мог разглядеть окна этого самого изящного здания крепости и запертых в изоляторе людей, от скуки вышедших посидеть на прибрежных скалах. Теперь же, в ночи, он мог взглянуть на это место с другой стороны и с более близкого расстояния.

Более половины попавших в изолятор были из мусульманских кварталов. Сюда доставляли тех, у кого дома кто-то умер, то есть тех, кто мог оказаться заразным. Большинство из них злились на то, что их увезли из дому и оторвали от близких, но все же пытались смириться, находя логическое оправдание тому, как с ними поступили. В первые пять дней карантина сюда привезли в общей сложности тридцать семь человек. Начальник тюрьмы рассказал Сами-паше, что поначалу «подозреваемые» были просто в ярости, но потом присмирели. Изолированных кормили тем же, что и заключенных, но Садреддин-эфенди просил выделить дополнительные средства на их питание.

Поднимаясь на второй этаж казармы, губернатор ощущал в темном пространстве за перилами лестницы прохладу моря. Все в этой крепости зарабатывали себе ревматизм. Знаменитый поэт-заика Саим из Синопа, что писал здесь сатирические стихи про султана Абдул-Меджида, за два месяца в Венецианской башне от ревматизма сошел с ума. Начальник тюрьмы сообщил, что постелей в изоляторе не хватает и потому большинство его обитателей спят по двое на одном матрасе. Пятнадцать дней назад, когда было найдено тело тюремщика Байрама, и губернатора, и Садреддина-эфенди очень обеспокоила возможность проникновения заразы в крепость, и они сделали все, что могли, дабы этому помешать.

Повсюду в крепости были расставлены крысоловки. Начальник тюрьмы постоянно сообщал о том, что попавшихся в ловушки крыс вытаскивают щипцами и отправляют в городскую управу. Но такого, чтобы крысы подыхали от чумы, как в городе, чтобы из носа и рта у них текла кровь, в крепости ни разу не видели. Один закованный в кандалы убийца лежит в жару, бредит, и время от времени его рвет, но его сокамерник, по всей видимости, здоров. Сами-паша подозревал, что блюющий наглец на самом деле не болен, а притворяется. Начальник тюрьмы тоже подумывал, не отправить ли негодяя на фалаку, чтобы тот признался, что здоров, но Садреддина-эфенди останавливало опасение, как бы тюремщики, проводящие экзекуцию, не подхватили заразу. «Если этот свирепый убийца в конце концов все-таки умрет от чумы, – подумал губернатор, – нужно, никому не показывая труп и не давая расползтись слухам о том, что в крепости чума, под покровом ночи бросить его в море. Интересно, сдохнут ли от чумы акулы, которые сожрут тело?»

Под звук собственных шагов они прошли по широкому двору между первой стеной крепости, построенной крестоносцами, и второй, внешней, венецианской кладки, к боковому входу в тюрьму.

Для начала Сами-паша подошел к двери в камеру номер два, где сидели бандиты и головорезы, совершившие тяжкие преступления. Здесь же отбывали наказание и двое осужденных за мятеж на паломничьей барже, отец и сын. Губернатор некоторое время глядел в глазок, как будто мог что-то различить в кромешной темноте камеры, и отошел от двери. Ему хотелось под каким-нибудь предлогом освободить отца с сыном; он тревожился, как бы с ними не случилось в тюрьме чего-нибудь плохого.

Порой, когда Садреддин-эфенди очень уж жаловался на наглость старшего какой-нибудь из камер, чаша терпения Сами-паши переполнялась, он приказывал наказать негодяя в назидание прочим, и тот получал свою порцию побоев от тюремщиков. Но кто отдал этот приказ, заключенному было неизвестно. Затем его забирали из большой камеры – какие когда-то служили столовыми, оружейными складами или спальнями византийцам, крестоносцам и венецианцам – и сажали в одну из холодных, обращенных к морю каморок юго-западной тюремной башни, возвышающейся над прибрежными скалами. Эту высокую башню с толстыми стенами, построенную венецианцами и служившую им наблюдательным пунктом (ее так и называли – Венецианская), стали использовать как тюрьму только через сто семьдесят лет после возведения, первой из зданий крепости, и с тех пор она исправно несла эту службу вот уже четыре столетия, главным образом при османах. Большинство крепких телом узников башни, особенно тех, что сидели в карцерах нижнего этажа, вскоре делались хворыми, а пожилые, изможденные и болезненные через год-другой умирали. Окно относительно безопасной для здоровья камеры выходило в небольшой дворик. Заключенного, сидящего там, круглые сутки изводили крысы, тараканы и комары; он ощущал, что в каменных мешках вокруг него медленно умирают товарищи по несчастью, а по вечерам, на закате, наблюдал, как выводят на прогулку во дворик узников, скованных друг с другом тяжелыми цепями, словно в былые времена, и поневоле задумывался о том, что его положение может стать еще хуже.

Губернатор спустился к камере, в которой сидел главный редактор «Нео Ниси» Манолис. Ожидавший его визита тюремщик доложил, что допрос заключенного затянулся и теперь тот спит – притомился, видно. Отправляя Манолиса в крепость, Сами-паша приказал Садреддину-эфенди любой ценой выбить из наглого борзописца показания о том, кто надоумил его настрочить статью, где упоминалось Восстание на паломничьей барже. Губернатор не сомневался, что тот же самый человек (возможно, с сообщниками) подговорил на преступление и убийцу Бонковского. Однако он не делился своими подозрениями с этим мечтателем, доктором Нури, который вознамерился найти душегуба, ломая голову над никому не нужными подробностями. Ему вообще не хотелось, чтобы кто-нибудь пронюхал про его приказ применить пытки к журналисту греческой газеты. Он сам презирал тех высших чиновников Османской империи, которые, перекладывая грязные делишки на служак рангом пониже, делали вид, будто знать не знают о происходящем, и выставляли себя европеизированными и просвещенными государственными деятелями. Причем те, кто выполнял их гнусные распоряжения, всегда упорно и искренне отрицали, что приказ получен с самого верха. Вот как Абдул-Хамид расправился с великим визирем Мидхатом-пашой, одним из самых талантливых и прогрессивных сановников империи, напрямую причастным к смещению с трона его старшего брата и возведению на престол его самого: сначала заточил в таифскую тюрьму, а потом велел задушить, но дело было обставлено таким манером, что установить исполнителей не представлялось возможным. Сами-паша видел немало глупых и наивных османских чиновников, которые искренне почитали Мидхата-пашу как сторонника реформ и парламентской монархии, но при этом не могли поверить, что его убили по приказу султана.

В одной из камер, куда губернатор помещал тех, кого не хотел сразу подвергать истязаниям (подозреваемых в связях с Грецией членов разбойничьих шаек или журналистов), сидел, кроме Манолиса, еще один заключенный, его коллега Павли-бей. Этого арестовали за распространение слухов о чуме, а потом Сами-паша о нем забыл – ну, не то чтобы совсем забыл, а просто события развивались так быстро, что некогда было об этом Павли-бее подумать. Но сейчас о нем напомнил начальник тюрьмы.

Железная дверь с грохотом растворилась, и в камеру с фонарями в руках вошли два охранника.

– Паша… Ваше превосходительство… – послышался голос лежащего на соломенном тюфяке человека. – А ведь в городе и впрямь чума!

– Да, Павли-бей, это так. Потому я сюда и пришел. Выяснилось, что вы были правы. На острове объявлен карантин.

– Поздно, паша! Зараза проникла уже и в тюрьму, скоро все мы здесь перемрем.

– Не будьте таким пессимистом! Государство обо всем позаботится, все наладит.

– Это ведь вы меня сюда посадили за то, что я предупреждал об эпидемии. А теперь народ гибнет от чумы…

Тут Сами-паша напомнил журналисту, что в тюрьме тот оказался не потому, что написал правду, а потому, что ослушался его, губернатора.

– И не воображайте, будто теперь, когда выяснилось, что вы были правы, вас сразу выпустят, – сурово продолжал он. – Вас могут предать суду за измену Отечеству. Для того чтобы у меня появилась возможность этому помешать, вы должны будете помочь начальнику Надзорного управления Мазхару-эфенди.

– Ваш покорный слуга всегда был самым верным помощником властей вилайета и его величества.

– Вам известно, кто в Арказе помогает разбойнику Харламбо, угнездившемуся в Дефтеросских горах рядом с бухтой Менойя. Примите мой личный совет: держитесь от них подальше!

– Эти бандиты там, в горах, я к ним никакого отношения не имею…

– Нет, у них есть в Арказе свои люди, дома́, где они прячутся, сторонники. Мы это все хорошо знаем, Павли-бей. Харламбо бывает в Арказе, живет в Хоре, до меня доходят об этом сведения.

– Мне ничего об этом не известно, – сказал журналист Павли, а взгляд его говорил: «Если бы и было известно, все равно бы я ничего не сказал».

Сами-паша стремительно вышел из камеры, а в коридоре сказал, что утром велит секретарю направить в тюрьму документы об освобождении Манолиса и «этого типа». Затем Садреддин-эфенди повел губернатора в ту часть тюрьмы, где сидели Рамиз и его приятели. Пока они шли по коридору и поднимались по лестнице, вокруг стояла глубокая ночная тишина, которую нарушали только их шаги да скрип дверей, через которые они проходили, и Сами-паша понимал, что узники слышат эти звуки и тревожно гадают о том, что значит нежданный визит. Уж не собираются ли снова кого-нибудь казнить во внутреннем дворе или устроить обыск в какой-нибудь камере, который обязательно закончится фалакой? Губернатору нравилось разглядывать свою черную тень на каменном полу и стенах тюрьмы (сзади шел человек с фонарем в руке).

Рамиза подготовили к визиту Сами-паши: после полудня отвели в одно из служебных помещений, накормили кефалью с овощами и хлебом, намекнули, что если он будет хорошо себя вести в присутствии губернатора, если постарается расположить его к себе, то, возможно, наказание ему смягчат (про установленные на главной площади виселицы тоже не забыли сообщить), и посадили в камеру получше.

Как всегда во время ночных визитов, губернатор вошел в камеру быстрым шагом и спокойно произнес обдуманные заранее слова:

– Ни у меня, ни у суда, вынесшего тебе приговор, нет сомнений в твоей виновности. Однако перед лицом чумы требуются не вражда и раздоры, а повиновение властям и умение прощать. По этой причине объявляю тебе следующее: если ты правдиво ответишь на заданные вопросы, поклянешься в своей честности и в письменном виде призна́ешь свою вину, в Стамбуле могут принять решение освободить тебя – при условии, что ты больше никогда не появишься в Арказе.

Рамиз был изможден пытками, которые с перерывами продолжались три последних дня, и плохим сном в холодной, невыносимо сырой камере, но в его глазах вспыхнул огонек, не оставшийся не замеченным Сами-пашой. Был ли то гнев безвинно пострадавшего человека? Или Рамиз рассчитывал на чье-то высокое покровительство? Губернатор задал ему множество вопросов, касающихся слухов о Харламбо, греческом консуле и оружии, доставляемом на остров кораблями компании «Пантелеймон». Затем объявил, что участники Восстания на паломничьей барже действовали по наущению англичан – это уже точно установлено – и Стамбул назначит этим врагам султана заслуженное ими наказание. В завершение губернатор потребовал, чтобы Рамиз вел себя тихо, не полагаясь на то, что военные сейчас заняты выкуриванием греческих разбойничьих шаек из северных деревень, и оставил в покое дочь тюремщика Байрама Зейнеп. Сами-паша открыто заявил, что ее свадьба с колагасы Камилем будет полезна для всего острова и что девушка влюблена в этого офицера.

– Если это правда, мне лучше умереть! – проговорил Рамиз, опустив глаза. По правде сказать, он был более красив, чем колагасы.

Сделав вид, будто эти слова разозлили и расстроили его, губернатор вышел из камеры.

На следующее утро Рамиза и двух его подручных посадили в армейскую лодку, к середине дня доставили в бухту на севере острова и там отпустили на свободу. Поскольку у Рамиза не было заступника-консула, губернатор счел этот способ освобождения наиболее подходящим. Отбывая из тюрьмы, Рамиз подписал составленные в спешке признательные показания и выражение раскаяния – всего полстраницы. Освободили его с условием никогда не возвращаться в Арказ, но обе стороны знали, что это обещание будет нарушено.

Глава 30

Дамату Нури, доктору Никосу и двум врачам-грекам не удалось найти противоядие. Доктора Илиаса рвало кровью, потом он впал в кому и через сутки после отравления чуреком с грецкими орехами и розовым ароматом скончался в больнице Теодоропулоса. Чтобы не породить слухи, подрывающие доверие к карантинным мерам, причину смерти скрыли ото всех, кроме врачей, и похоронили доктора Илиаса вместе с умершими от чумы.

Описание подробностей этого преступления занимает в письмах Пакизе-султан довольно много места. Можно сказать, что она вместе с мужем, следуя предписанной ее дядей логике Шерлока Холмса, пыталась разобраться в загадочном злодеянии издалека, сидя за письменным столом.

Когда муж рассказал ей, что доктора Илиаса отравили чуреком и что от таких же чуреков сдохли злобный пес и гнедая лошадь, Пакизе-султан заметила: «Это снова наводит нас на разговор о моем дяде и османских шехзаде».

Если главной темой обсуждений и споров между супругами был султан Абдул-Хамид, то второе место, несомненно, занимали бездельники-шехзаде, которых становилось все больше и больше. О причинах этого мы тоже скажем несколько слов, и пусть читатели не думают, будто мы зря отклоняемся от повествования.

Спустя какое-то время после женитьбы на представительнице Османской династии жизнь новоиспеченного дамата начала напоминать ту, что вели праздные, ни за что не отвечающие шехзаде. Доктор Нури не хотел бросать медицину, но предчувствовал, что в конце концов волей-неволей ему придется это сделать, что вскоре его принудят к пустому и глупому существованию османских принцев.

Каждому из мужей трех разлученных с отцом племянниц Абдул-Хамид даровал титул паши, ялы на Босфоре и щедрое денежное содержание из государственной казны. Ялы Пакизе-султан и ее мужа, так же как и те, что принадлежали ее старшим сестрам и дочери самого Абдул-Хамида, находились в Ортакёе. Мужья ее сестер уже сейчас без особого рвения выполняли обязанности, сопряженные с их должностями в Министерстве двора, и все шло к тому, что вскоре они полностью эти обязанности забросят. Благодаря их положению родственников султана не так-то легко было приказывать им, давать поручения и вообще возлагать на них какую-либо ответственность. Чтобы объяснить эту странную ситуацию, необходимо бросить взгляд на всю историю Османской империи.

В первые пятьсот лет существования османского государства шехзаде получали образование в три этапа: дворцовая школа, армия и вилайет, которым шехзаде управлял в качестве бейлербея, или наместника. После того как образование и армия были переустроены по западным образцам, а власть на местах перешла к состоящим на жалованье губернаторам, иными словами, когда руководство армией и провинциями стали поручать опытным военным и чиновникам, шехзаде потеряли возможность возглавлять войска и учиться править в вилайетах. В первые столетия Османской империи трон переходил от отца к сыну. В те времена власть получал тот из султанских сыновей, сидевших в Трабзоне, Манисе и других городах, кто раньше братьев успевал прийти со своей армией в Стамбул после смерти отца. Такая традиция несколько раз приводила к гражданским войнам, так что наследников престола стали держать в столице. Это породило другую традицию, которой впоследствии пришлось стыдиться. Например, Мехмед III при вступлении на престол приказал задушить девятнадцать своих братьев. В конце концов было решено, что престол должен передаваться не от отца к сыну, а от брата к брату. Но теперь каждый султан (а все они были не менее мнительны, чем Абдул-Хамид) опасался, как бы не только наследники первой и второй очереди, но и любой из его братьев и племянников не стакнулся с врагами и не попытался скинуть его с трона; поэтому для шехзаде отвели особый уголок дворца, прозванный Клеткой, где они были полностью отрезаны от внешней жизни, от Стамбула и от всего мира.

Одним из самых знаменитых дворцовых узников за всю историю Османской империи был старший брат Пакизе-султан, сорокалетний Мехмед Селахаддин-эфенди. В возрасте пятнадцати лет он сначала радовался, когда его отец Мурад V стал султаном, а через три месяца вместе с лишенным трона отцом оказался в заключении. Двадцать пять лет он прожил в выделенной ему части дворца. Научился играть на фортепиано, как отец и сестры. Заносил в многочисленные тетради свои размышления и воспоминания, сочинял пьесы для театра. Его ни в коем случае нельзя было назвать ленивым и некультурным, как многих других шехзаде. Подобно отцу, он читал книги, пусть и не так уж усердно. Вообще отец служил ему примером для подражания. С Пакизе-султан его связывала нежная дружба. Она знала, что брат не такой, как другие шехзаде, не ленивый и не избалованный, и порой, наблюдая его в окружении сестер, отцовских жен, слуг и горничных, замечала в глазах Мехмеда глубокую печаль и жалела его. Во дворце у шехзаде был собственный гарем (сорок с лишним соревнующихся за его благоволение красавиц разных титулов и званий) и семеро детей (тех, что не умерли во младенчестве).

Пакизе-султан очень не хотелось, чтобы дамат Нури уподобился оторванным от мира, невежественным и ленивым шехзаде, прежде всего потому, что она гордилась супругом, снискавшим репутацию талантливого врача-эпидемиолога и какую-никакую известность в международных медицинских кругах. Недоброжелатели судили иначе: будучи не столь красивой и обворожительной, как старшие сестры, Пакизе-султан реалистически смотрела на мир и готовила себя к простой, лишенной блеска жизни. Третья причина заключалась в том, что от сестер она наслушалась много нелестного о шехзаде.

Хатидже и Фехиме, раньше сестры покинувшие отца и поселившиеся в гареме дворца Йылдыз, дружили с дочерьми Абдул-Хамида и успели немножко познакомиться с шехзаде. Вошедшие в брачный возраст представительницы Османской династии и прочие обитательницы гарема интересовались историями из жизни шехзаде (равно как и историями о сыновьях пашей и министров) и пересказывали друг другу ходившие о них сплетни. После так называемой отмены рабства[105] и начала реформирования дворца и гарема в западном духе будущие претенденты на трон уже не хотели, как это делалось столетиями, брать в жены доставленных с окраин империи невольниц, черкешенок и украинок, – теперь им нужны были девушки, обучившиеся в дворцовом гареме играть на фортепиано и читать по-французски изданные в Париже романы. Со своей стороны, получившие европейское образование, культурно развитые девушки находили этих капризных шехзаде глупыми, невоспитанными и необразованными. (Впрочем, даже в тот период «брачные союзы» между дочерьми султанов и шехзаде заключались очень редко.) Но дать шехзаде хорошее образование было непросто, ибо разве можно причинить боль человеку, который в будущем, возможно, взойдет на османский престол и станет халифом четырехсот миллионов мусульман? В то время в империи только-только осваивали умение добиваться послушания без побоев.

Старшие сестры Пакизе-султан часто рассказывали друг другу – обыкновенно с насмешкой, но иногда и с гневом – истории про шехзаде, которые, подобно им самим, многие годы проводили взаперти во дворце и не решались позвать их замуж из страха перед Абдул-Хамидом (так, по крайней мере, думали принцессы). Например, шехзаде Осман Джеляледдин-эфенди[106], седьмой в очереди на трон, двадцать три года безвылазно просидел в своем особняке в Нишанташи, напряженно пытаясь понять, как «стать самим собой» (это казалось ему куда важнее, чем править империей), и в конце концов сошел с ума. Намного более близкий к трону шехзаде Махмуд Сейфеддин-эфенди двадцать восемь лет не выходил из своих покоев во дворце Чыраган, а потом как-то раз выбрался во внутренний двор, впервые в жизни увидел там овцу и закричал: «На помощь! Чудовище!» (По правде говоря, кое-кто рассказывал такую же историю про старшего брата Пакизе-султан, Мехмеда Селахаддина.) Чрезвычайным самодовольством отличался шехзаде Ахмед Низамеддин, который хотя и не имел даже призрачных шансов когда-либо занять трон, набрал у ростовщиков кучу денег, обещая в один прекрасный день вернуть все с лихвой; день этот все не наступал, ростовщики пожаловались султану, и тому пришлось сделать Ахмеду Низамеддину выговор. Самым неприятным и даже внушающим страх шехзаде был, несомненно, маленький Мехмед Бурханеддин-эфенди, тот самый, что в возрасте семи лет сочинил военно-морской марш «Бахрийе», четвертый и одно время самый любимый сын Абдул-Хамида, которого тот постоянно сажал рядом с собой в карету, когда ехал в мечеть на пятничную молитву. Хоть он и был намного моложе сестер Пакизе-султан, те всерьез боялись его жестоких шуток и грубых выходок, чувствуя, что отец одобряет колкие остроты сына. Мехмед Вахидеддин-эфенди, боязливый и ничем не примечательный человек, писал доносы на своих родных и двоюродных братьев, за что Абдул-Хамид дарил ему деньги, земли и особняки; через семнадцать лет ему предстояло сесть на трон и стать последним османским султаном. Чрезвычайно чувствительный и замкнутый Неджип Кемаледдин-эфенди очень любил искусство, но совершенно не интересовался женщинами. И было еще некоторое количество пугливых и подозрительных шехзаде, вроде Мехмеда Хамди или Ахмеда Решида, которые находились в самом конце очереди на трон и беспрепятственно могли разгуливать по Стамбулу, однако утверждали, что Абдул-Хамид установил за ними постоянную слежку. Даже эти шехзаде, чьи шансы взойти на престол стремились к нулю, опасались, что султан может их отравить, и никогда не покупали лекарств в аптеке при дворце Йылдыз.

– А вы заходили в эту аптеку? – поинтересовался дамат Нури.

– Я провела во дворце Йылдыз всего месяц до свадьбы. Мы редко выходили из наших покоев. К тому же во дворце была еще одна аптека, только для султана и для нас. Дело в том, что мой дядя тоже боялся, как бы его не отравили. Больше всего об этом знал, конечно, покойный Бонковский-паша, потому что именно он возглавлял эту особую аптеку, которую называл также лабораторией.

– Возможно, кое-что знает и аптекарь Никифорос! – оживился дамат Нури.

Расспросить Никифороса, друга юности Бонковского, удалось только ближе к полудню. Утром дамат Нури видел его вместе с другими врачами и фармацевтами в больнице Теодоропулоса, у постели доктора Илиаса. Тот порой поднимал голову с подушки и шептал: «Деспина!» – имя оставшейся в Стамбуле жены. Ему уже дали выпить противоядие, составленное общими усилиями всех врачей и фармацевтов, и, казалось, бедняге стало полегче.

Через пять минут паша и фармацевт встретились в аптеке Никифороса, в двух шагах от больницы. Дамат Нури сразу приступил к делу:

– Помнится, вы говорили, что много лет назад Бонковский-паша написал для его величества доклад о травах, которые можно выращивать в саду дворца Йылдыз и использовать для приготовления ядов.

– Узнав, что доктора Илиаса отравили, я тоже об этом вспомнил, – подхватил Никифорос. – Его величество больше всего страшился крысиного яда, который жертве дают день за днем очень маленькими порциями. О таких отравлениях вечно писали в английских газетах. Но беднягу Илиаса, наоборот, отравили слоновой дозой мышьяка.

– Как вы поняли, что это был крысиный яд, содержащий мышьяк?

– Очень уместный вопрос. Господин губернатор наверняка бы его одобрил, поскольку смотрит на меня косо. Поэтому я, с вашего позволения, отвечу очень подробно, дабы очистить себя от любых возможных подозрений.

– Я задал этот вопрос не потому, что в чем-то вас подозреваю.

– Может быть, вам покажется, что я привожу много лишних сведений, но не взыщите: нам, аптекарям, все нужно взвесить и отмерить, даже слова. На острове Мингер, в отличие от Европы, не случалось громких убийств с помощью крысиного яда, которые привлекли бы большое внимание общества, прокурора и властей. Однако могу засвидетельствовать: за те годы, что я содержу здесь аптеку, среди местного населения, пусть и не очень широко, распространилось знание о том, что человека можно медленно, не оставляя следов, извести при помощи крысиного яда. Двадцать два года назад у старшего сына богача Алдони умерла жена. Детей у них не было, и вдовец решил жениться второй раз, на молодой красавице с нашего острова. Он долго искал подходящую пару, потратил немало денег и в конце концов взял за себя дочь Танасиса, владельца прибрежной таверны в квартале Ора. Вскоре после свадьбы новобрачный пришел ко мне с жалобами на боль в животе и рвоту, попросил лекарства. Ни я, ни врачи не могли поставить диагноз. Кожа на лице и на руках у него потемнела, на пальцах появились ранки. Но никто из нас не читал французских романов и не мог, сопоставив одно с другим, прийти к верному умозаключению. Всего за год крепкий сорокалетний мужчина у меня на глазах превратился в ходячую развалину, слег и умер. На похоронах, где мы все присутствовали, молоденькая вдова убивалась и рыдала пуще прочих, так что никто не мог заподозрить ничего дурного. Однако, когда через три месяца эта самая вдовица, продав все, что досталось ей в наследство, отбыла с молодым любовником в Измир, поползли слухи: они-де убили. Тогда-то аптекарь Мицос – а он любит читать французские романы в греческих переводах – и сказал мне, что это могло быть отравление мышьяком. Но было уже слишком поздно. В Османской империи, подданными которой все мы являемся, не то что двадцать лет назад не было – и сейчас-то нет органа, который мог бы по-европейски расследовать подобное дело и с помощью научных методов установить факт отравления. Как раз по этой причине наши соотечественники, читая в газетах переводы модных в Европе полицейских романов, так восхищались и дивились. В то время, как и сейчас, крысиный яд, он же белый мышьяк, свободно продавался у актаров-зелейников. Случай, о котором я рассказал, не попал в мингерскую печать, однако некоторые наши греческие и турецкие газеты опубликовали несколько историй такого рода – вот, дескать, какие нехорошие дела в Европе творятся.

Другой важный – и тоже нерасследованный – случай отравления имел место в бедном квартале Тузла. Там полусумасшедшая, но красивая шестнадцатилетняя девушка отравила, по моим прикидкам, сорок с лишним человек. Семья хотела побыстрее сбыть ее с рук долой, выдать замуж и получить калым, ну и, понятное дело, в дом ходили свахи, посредники, женихи, родственники и просто любопытные, а она целый год клала им в кофе несмертельные и даже поначалу не производившие заметного действия дозы крысиного яда. Но никто не обратил на это внимания, тем более что тогдашний губернатор запретил публиковать в газетах известия об отравлении мышьяком. Идея о том, что человека можно отравить, понемногу давая ему белый мышьяк, столь похожий на муку, довольно остроумна… Но на нашем острове она не в ходу. Кто-то либо дал помощнику повара целый мешок яда, либо сказал, где его можно добыть. В свое время Фармацевтическое общество, в котором я состоял, добилось, чтобы в Стамбуле актарам запретили торговать крысиным ядом, содержащим мышьяк. Того же я пытался добиться и здесь.

– Как думаете, почему вам это не удалось?

– Потерпите немного, паша… Нынешний губернатор через некоторое время после вступления в должность снял запрет на упоминание истории прекрасной отравительницы в прессе – дабы показать, что он лучше своего предшественника. Газеты, в первую очередь греческие, ухватились за это давнишнее событие, чтобы посмеяться над мусульманами, которые до сих пор не могут жениться без свахи, – до чего же, мол, отсталые. Французских романов у нас на острове не читают и потому не ведают про европейские способы отравления. Ко мне приводили несчастных, которые, обезумев от романтической любви, пригоршнями глотали крысиный яд, и потому я знаю: в рвотных массах отравившегося появляются маленькие белесые кусочки, похожие на комочки земли. И еще, умирающий человек раскаивается в своем поступке и признаётся, что принял яд. Такое вот странное действие производит отрава… Боль бывает страшная. – Немного помолчав, аптекарь Никифорос прибавил: – Безнравственная и распутная мадам Бовари, героиня знаменитого французского романа, покончила с собой тем же способом.

Как и предполагал начитанный друг покойного Бонковского, доктор Нури не слышал раньше об этой женщине.

С того места, где они сидели, была видна витрина с вазочками для снадобий, маленькие разноцветные коробочки с импортными лекарствами и самых разных размеров бутылочки и пакетики с готовыми препаратами, по большей части темных оттенков. В соседней комнате хранились спиртовые горелки, перегонные кубы, ножницы, щетки и ступки. В аптеку вошли три покупателя и принялись неспешно рассматривать флаконы и коробочки, как будто в городе не было никакой чумы. Когда они вышли, доктор Нури вернулся к тому, что его интересовало:

– Так вы говорили, что двадцать два года назад его величество велел Бонковскому-паше составить записку о растениях, из коих можно изготовить яд…

– Да! Я знал, что вы об этом вспомните и спросите, поэтому хорошенько порылся в своей памяти. В конечном счете это будет рассказ о развитии современного аптечного дела, как в Стамбуле, так и на Мингере.

Существовало два лагеря. В один входили молодые фармацевты, получившие образование в Европе, в Париже и Берлине, бескомпромиссные сторонники научного подхода к аптекарскому делу, такие как Бонковский и Никифорос, горячо требовавшие запретить торговлю ядовитыми и вредными веществами, а также продажу безрецептурных препаратов. Другой лагерь состоял из владельцев крупных аптек, находившихся преимущественно в Бейоглу и Бейазыте и торговавших какими угодно лекарствами, как местными, так и импортными. Подобно представителям первого лагеря, они были в большинстве своем христианами. Все ходили в «Английскую аптеку» Канзука или в «Парижскую аптеку» Ребуля. Там предлагали и товары, продающиеся в зелейных лавках, и постоянно обновляемый набор готовых лекарств европейского производства, мази, кремы и микстуры в красивых баночках и флакончиках, а также модные деликатесы, от европейского шоколада до консервов.

От осведомителей и доносчиков Абдул-Хамиду было известно, что шехзаде, опасаясь быть отравленными, покупают лекарства не в дворцовой аптеке, а в этих шикарных заведениях Бейоглу. Султан понимал, что шехзаде, даже находящиеся в самом хвосте очереди к трону, не доверяют ему либо просто пускают всем пыль в глаза, но его самого в первую очередь интересовало другое: покупают ли они в аптеках вещества, из которых можно изготовить яд. Из писем Пакизе-султан читатель узнает, что Абдул-Хамид требовал от Бонковского подробных сведений на этот счет.

Султан желал не только контролировать торговлю и поставки ядовитых веществ, но знать, о чем говорят между собой врачи в аптеке Апери, что в Галате (и, как мы знаем, в этом он преуспел). В каждой крупной аптеке был врачебный кабинет, а при нем – приемная. Апери же превратил свою приемную в подобие читального зала, выписывал многие европейские медицинские журналы и покупал новейшие книги. Все стамбульские врачи, и греки, и мусульмане, регулярно заглядывали в этот читальный зал, чтобы полистать журналы и поговорить с коллегами.

Султан был в особенности расположен к аптекарям-мусульманам, поощрял их торговать не импортными, а собственными лекарствами и желал, чтобы они тоже вошли в созданное Бонковским общество. Но главным образом его мысли занимала другая, самая многочисленная группа, актары, которые торговали всем сразу: порошками и лекарствами, крысиным ядом и корицей – и готовили дедовскими способами разнообразные мази и пилюли. Больше всего мусульман было именно среди актаров, так что Абдул-Хамиду хотелось, с одной стороны, оказать им поддержку, а с другой – запретить торговать ядами; и он, конечно, понимал, что одно желание противоречит другому.

– Сдается мне, что противоречивые чувства вызывает у нашего повелителя любой предмет его особенного интереса, – сказал аптекарь Никифорос. – Так вышло и в тот раз, двадцать лет назад. Выказывая расположение аптекарям-мусульманам, его величество одновременно поставил их в затруднительное положение, требуя, чтобы они применяли самые современные европейские методы, о которых им мало что было известно. Сначала, ссылаясь на авторитет европейцев, он ввел ограничения, в необходимость которых сам, по сути, не верил, а потом, увидев, что его запреты наносят ущерб мусульманам, перестал следить за их соблюдением. Разве не теми же справедливыми соображениями руководствовался его величество, когда распустил парламент, убедившись, что мусульманам от гражданских свобод один только вред?

Дамат Нури удивился про себя, до чего спокойно произносит смелые речи аптекарь – может быть, потому, что заранее их обдумал? – и вскоре, вернувшись в гостевые покои губернаторской резиденции, пересказал их Пакизе-султан. Главным, на что они вместе обратили внимание, было то, что аптекарь Никифорос говорил как человек, имеющий тайные связи с Абдул-Хамидом или даже получивший от него ключ к секретному шифру.

Пятьдесят дней назад, во время пышных и многолюдных свадебных торжеств, доктор Нури в какой-то момент оказался наедине с пожилым супругом Хатидже-султан, и тот посоветовал ему: «Остерегайтесь тех, кто осмеливается открыто говорить плохое о его величестве! Все они осведомители и провокаторы. Если вы согласитесь с их словами, они тут же донесут на вас султану. И не удивляйтесь тому, как это человек прямо вам в лицо говорит такое, о чем другим и подумать-то страшно. Он доносчик, оттого и не боится».

Глава 31

Насколько важна в истории роль личности? Некоторые не придают ей ни малейшего значения. История для них – огромный механизм, по сравнению с которым отдельные люди слишком мелки. Однако другие историки полагают, что личностные особенности важных исторических деятелей и героев оказали влияние на некоторые исторические события. Мы разделяем это мнение. Но на формирование этих личностных особенностей и характера той или иной исторической фигуры воздействует, в свою очередь, сама история.

Да, султан Абдул-Хамид отличался подозрительностью, что дало европейцам повод называть его «параноиком». Но таким он стал под влиянием того, что ему пришлось пережить и увидеть, то есть под влиянием истории. Иными словами, у Абдул-Хамида были вполне веские основания быть подозрительным.

В начале 1876 года Абдул-Хамид был вторым в очереди на престол, ничем не примечательным, но пользующимся уважением (скромным, прямодушным, набожным) османским принцем. Султаном был его дядя Абдул-Азиз. Однако в результате ночного переворота, подготовленного Мидхатом-пашой и сераскером Хусейном Авни-пашой[107], Абдул-Азиз был свергнут, и на трон сел старший брат Абдул-Хамида Мурад V. Свергнутый султан вскоре был то ли убит, то ли принужден покончить с собой. За всеми этими событиями, разворачивающимися в непосредственной близости от него (переброшенные в Стамбул солдаты Пятой армии окружают дворец Долмабахче, свергнутого султана сажают в лодку и отправляют в другой дворец на том же берегу Босфора, где через четыре дня убивают, перерезав ему вены на руках, – а может быть, он в умоисступлении убивает себя сам), шехзаде Абдул-Хамид, теперь уже первый в очереди на престол, в страхе наблюдает из своих покоев. Смерть дяди произвела на него ужасное впечатление – он и не предполагал, что в нынешние, просвещенные времена султана можно свергнуть и убить! Через три месяца все тот же самый Мидхат-паша вместе с другими высшими чиновниками и военными сместил с престола Мурада V, отца Пакизе-султан, – тот был настолько потрясен смертью дяди, что лишился рассудка. Так и вышло, что всего за четыре месяца Абдул-Хамид из второго в очереди к трону стал султаном, за это время успев убедиться, как могущественны Мидхат-паша и другие паши, и осознав, что с ним они легко могут поступить точно так же, как с его предшественниками.

Впрочем, страшиться за свою жизнь ему случалось и прежде. Если в 1901 году многие шехзаде боялись быть отравленными Абдул-Хамидом, то за тридцать с лишним лет до того шехзаде Хамид-эфенди и его старший брат, наследник Мурад-эфенди, боялись, что их отравят по приказу их дяди, султана Абдул-Азиза, – ведь тому хотелось, чтобы после него на престол взошел его сын, шехзаде Юсуф Иззеддин-эфенди (когда Юсуфу было всего четырнадцать лет, отец уже произвел его в маршалы и поручил ему командование армией).

Летом 1867 года, когда Абдул-Азиз, его сын и оба племянника отправились в поездку по Европе, отношения между родственниками стали еще более напряженными. Собственно говоря, именно избегая этого напряжения, наследник Мурад-эфенди предпочитал проводить бо́льшую часть времени не во дворце в Бешикташе (ныне известном как дворец Долмабахче), а в своем собственном особняке в Курбагалыдере. Первые серьезные трения между ним и дядей произошли на приеме в Елисейском дворце в Париже. (Об этом нам известно из письма, отправленного Пакизе-султан многие годы спустя старшей сестре, в котором она вспоминает давнюю историю, которую слышала вместе с сестрами и братом от отца.) В тот вечер наследника Мурада-эфенди окружали многочисленные женщины в открытых платьях; он говорил с ними по-французски, а с одной даже станцевал кадриль, за что получил выговор от султана.

Затем, уже в Лондоне, султана разозлило, что на приеме в Букингемском дворце королева Виктория и ее сын, принц Эдуард (от которого королева скрывала государственные тайны, поскольку он не отличался особым умом), были чересчур уж любезны с молодым наследником османского престола и его братом. По мнению самих шехзаде, это вызвало у дяди зависть. На следующий день в двери покоев, выделенных шехзаде Мураду, постучал адъютант Абдул-Азиза. Поставив на стол блюдо с виноградом, он сказал: «Его величество шлет вам свое благоволение!» – и удалился. Мурад сразу набросился на угощение, но вскоре почувствовал резь в желудке и, напуганный, со слезами на глазах, бросился в соседнюю комнату, к брату. Молодой (ему тогда было двадцать пять лет) шехзаде Хамид всегда носил с собой безоаровый камень[108]. Он тут же натер камень в стакан воды и дал выпить Мураду, а потом позвал врачей. Так был спасен наследник османского престола. Узнав о случившемся, королева Виктория направила к шехзаде Мураду и Хамиду своего сына Эдуарда, велев передать: если они уверены, что это действительно была попытка отравления, то могут не возвращаться в Стамбул, а, оставшись в Лондоне, там ожидать своей очереди взойти на престол. (Впоследствии Эдуард, а затем, уже в Стамбуле, и Мурад станут масонами и вступят в переписку друг с другом. В год, когда происходили описываемые нами события, Эдуард сменит королеву Викторию на троне Британской империи.) Два будущих султана задумались о том, какой громкий политический скандал будет раздут из отравления, которое, возможно, им просто примерещилось от страха, в каком тоне станут писать о нем газеты («Турецкий султан и его племянники подсыпают друг другу яд в Букингемском дворце!»), и решили, ничего не говоря дяде, предать все забвению.

Узнав о скандале уже по возвращении в Стамбул, Абдул-Азиз впал в бешенство и на некоторое время запретил «опозорившему» его престолонаследнику появляться во дворце Долмабахче.

Согласно совершенно неправдоподобной версии этого события, появившейся в газетных исторических рубриках уже после установления Турецкой Республики, королева Виктория предложила шехзаде Хамиду и Мураду не только остаться в Лондоне, но и взять в жены принцесс из английской королевской семьи. Любой умеющий хоть сколько-нибудь логически мыслить поймет, что это чистой воды ложь, ибо, во-первых, ни одна английская принцесса ни за что не согласилась бы выйти замуж за мужчину – кем бы он ни был, – у которого уже есть четыре жены и бесчисленное множество наложниц, терпящих от него грубое обращение, а во-вторых, сама королева не стала бы отдавать свою родственницу в семью, где травят друг друга ядом и даже не знают английского языка. Почему же читатели исторических рубрик турецких газет с таким удовольствием проглатывали эту ложь, публикуемую раз в три года под сомнительными заголовками вроде «Королева Виктория хотела выдать свою дочь за Абдул-Хамида», верили в нее и потом желали читать снова и снова? Это выше нашего понимания.

К тому времени (через девять лет после путешествия по Европе), как Абдул-Хамид взошел на престол, он уже, должно быть, знал, что мягкий безоаровый камень, который постоянно держали при себе многие правители древности (особенно на Востоке), с научной точки зрения совершенно бесполезен. Во всяком случае, один из первых докладов, которые султан поручил написать Бонковскому, был посвящен именно «научным» способам приготовления ядов из растений, встречающихся в дворцовом саду, – ядов новых, не имеющих противоядий и не оставляющих следов.

О молодом Станиславе Бонковском Абдул-Хамид впервые услышал, когда тот вместе с аптекарем Никифоросом создал Société de Pharmacie de Constantinople – Константинопольское фармацевтическое общество. Это общество вело борьбу с другими группами аптекарей и пыталось донести свою точку зрения до властей. Заключалась она прежде всего в том, что ведущим дело по старинке знахарям и травникам необходимо запретить торговать ядами и другими вредными для здоровья веществами. Мышьяк и содержащие его растения, карболовая кислота (фенол), кодеин, шпанская мушка, диэтиловый эфир, сернистый эфир, йодоформ, экстракт живокости, креозот, опиум, морфий – все это, и еще около сотни опасных веществ, следовало продавать не в зелейных лавках, а только в современных, устроенных по последнему слову европейской науки, регулярно проверяемых инспекторами аптеках – исключительно по рецепту врача! Должно быть, именно в то время, увлекшись детективными романами, Абдул-Хамид узнал, что из некоторых растений можно приготовить содержащий мышьяк яд, который способен отравлять человека постепенно и который сложно распознать. Когда ему читали очередной роман, он порой останавливал чтеца на описании отравления или на рассуждениях о яде, не оставляющем следов, и просил прочитать некоторые места заново. Почему же ему хотелось выращивать ядовитые растения в своем саду? Это желание следует понимать следующим образом: для Абдул-Хамида, как и прочих современных властителей Востока, большой дворцовый сад был миниатюрным воплощением всего мира. Так что, по сути, вопрос, заданный султаном молодому Станиславу Бонковскому, сводился к следующему: из каких растений можно приготовить сильнодействующий яд?

Пока Бонковский-бей составлял подробный доклад на эту тему, султан назначил его директором своей личной аптеки во дворце Йылдыз (иногда ее также называли химической лабораторией). Это был период, когда Бонковский активно работал в Фармацевтическом обществе и боролся с актарами, так что между ним и султаном часто заходил разговор о ядах и о том, как легко в нынешние времена их достать.

Абдул-Хамид знал, что большинство ядов, которыми в разное время были отравлены его предки (например, султан Мехмед Завоеватель[109], умерший четыреста двадцать лет назад от медленнодействующего яда, не оставившего следов), по-прежнему легко приобрести в любой из сотен зелейных лавок Стамбула. В архиве дворца Йылдыз хранятся отчеты о доставке в дворцовую лабораторию ядовитых веществ, приобретенных в Йеничарши, Бейазыте, Фатихе и на рынке Капалычарши.

В полдень, когда доктор Нури вернулся в резиденцию губернатора после разговора с аптекарем Никифоросом, Сами-паша пригласил его в свой кабинет.

– Чтобы пресечь слухи об отравлении, я приказал похоронить покойного в извести вместе с погибшими от чумы, – сообщил губернатор. – Объявить, что доктор Илиас, как и Бонковский-паша, пал жертвой злодейского заговора – значит признать, что государственная власть на Мингере, увы, совершенно беспомощна. А признать это немыслимо как для меня, так и для Стамбула. Если его величество узнает, что после Бонковского был убит еще и помощник доктора, а мы с вами не смогли найти убийцу, он подумает, что мы, возможно, нарочно не прилагали к этому особых стараний.

– Как вы думаете, это дело рук тех же людей, что убили Бонковского-пашу?

– Вам известно, что мы не смогли этого установить! Но если бы Стамбул настаивал, мы пошли бы до конца и отыскали бы человека, который признался бы, что подмешал крысиный яд в чуреки. Теперь этим должны заняться вы. Причем действуя по методу Шерлока Холмса, без пыток и фалаки. Будете, как этот сыщик, столь любимый его величеством, собирать показания актаров и аптекарей – и найдете убийцу. Удачи! Актары вас ждут, их предупредили. Посмотрим, что они скажут на этот раз.

Гарнизонных поваров, их помощников и других подозреваемых после допроса с пристрастием показали всем зелейникам, торгующим крысиным ядом, а также их работникам и подмастерьям, но никто так и не вспомнил, чтобы кто-нибудь из этих людей (или кто-либо еще) покупал крысиный яд.

Для начала доктор Нури навестил небольшую лавку в квартале Эйоклима, которая внутри походила на еврейские лавочки в стамбульском квартале Махмут-паша, те, где всегда так приятно пахнет. Перед прилавком стояли развязанные мешки с разноцветными порошками и пряностями. На полках поблескивали стеклянные банки со снадобьями и сушеными фруктами. С потолка на веревочках свисали пучки трав и какие-то странные штуки, похожие на губки. В лавке был один только ее хозяин Васил-эфенди, заранее предупрежденный о приходе доктора Нури.

Васил-эфенди встретил высокого гостя земным поклоном, а потом на ломаном турецком повторил то, что говорил на допросе. Никто из поваров и их помощников в его лавку не заходил, да и вообще в последнее время крысиного яда покупают меньше, потому что меньше стало крыс на улицах и в домах – не сравнить с тем, что было в первые дни чумы; к тому же городские власти бесплатно рассыпают отраву по улицам. Теперь приобрести крысиный яд в больших количествах проще в управе. Каждый раз, когда доктор Нури, продолжавший осматривать лавку, приглядывался или принюхивался к порошкам и разноцветным пряностям в мешках, коробках и жестянках, к банкам с травами и духовитыми корешками, Васил-эфенди прерывал свой рассказ и пояснял, что есть что: горчица, жасмин, корень ревеня, хна, кока, мята, магалебская вишня, мытник[110], корица. Показал он также, где хранится мешок с мышьяком, и присовокупил, что к ядовитым веществам никого не подпускает, а когда нужно приготовить какое-либо снадобье по рецепту, всегда лично присутствует в лавке. В Измире был такой случай: один актар рассказал своему подмастерью, как готовить такое-то лекарство, дал ему рецепт, а сам остался дома. Так подмастерье – по ошибке – взял три дирхема[111] белого порошка из банки не в левом углу лавки, а в правом, и больной в результате умер. Васил-эфенди знал эту историю, поскольку лавка его партнера, который присылал ему пароходами «Мессажери» из Измира суджук[112], находилась на одной улице с той лавкой. На всем Мингере измирский суджук можно было купить только у Васила-эфенди.

Затем зелейник решил приготовить для доктора Нури одно снадобье. Сначала взял восемь чернильных орешков[113] и один срез имбиря, покрошил и смешал. Потом добавил к этой смеси можжевеловый деготь, а также толченый каленый горох (сначала дав гостю их понюхать) и истолок до состояния пасты. А после вооружился специальной формочкой и, погружая ее в эту пасту, словно ложку, начал формовать пилюли. Закончив, с гордым видом сказал: «При поносе надо выпить одну штучку на пустой желудок, и сразу как рукой снимет!»

Такие же мешки с красящими веществами, необжаренными кофейными зернами, сахаром и специями доктор Нури увидел и в двух других зелейных лавках. Над входом в лавку Васила в качестве опознавательного знака для неграмотных покупателей было повешено страусиное яйцо. У другой лавки, тоже на Старом рынке, вывеской служил маленький макет Арабского маяка, а у третьей, в Вавле, – огромные ножницы. В этих двух маленьких лавках тоже наибольшим спросом пользовались пилюли от кашля и геморроя, слабительное, мази для заживления ран и от ревматизма и лекарства от боли в желудке. Доктор Нури отметил, что там продавались также некоторые вещества и лекарственные средства (такие, как горькоминдальная вода, черный можжевельник, морозник и дурман обыкновенный), про которые говорил ему аптекарь Никифорос и которые под нажимом владельцев аптек актарам запретили продавать в Стамбуле. Доктор Нури не сомневался, что эти сведения помогут найти злоумышленников, покусившихся на жизнь стамбульских врачей. Попутно он отмечал и всякое другое. Например, что смесь от боли в желудке готовят из ромашки, фенхеля, аниса и черного тмина. Тот актар, что повесил над дверью своей лавки огромные ножницы, рассказал доктору Нури, что его мазь из серы, воска, оливкового масла и розовых лепестков пользуется большим спросом, в том числе и у шейхов, продающих намоленные бумажки и амулеты от чумы, и вручил ему бутылочку чудодейственного средства.

Пакизе-султан захотела было, пусть только смеха ради, воспользоваться каким-нибудь из снадобий, подаренных мужу, но тот не разрешил. После недолгих препирательств бутылочки убрали с глаз долой. Однако обходить зелейные лавки доктор Нури не перестал.

Глава 32

После того как на пароходе «Одийитис», отбывшем в Афины до объявления карантина, скончался пассажир, в греческой прессе начался переполох. Затем и западные газеты стали писать, что Османская империя не смогла остановить эпидемию чумы, надвигающуюся из Китая и Индии на Европу через Хиджаз и Суэцкий канал, и теперь эту задачу предстоит взять на себя Западу. Парижские «Пти журналь» и «Пти паризьен», а также лондонская «Дейли телеграф» снова припомнили известную фразу о «больном человеке Европы». Все корабли, побывавшие в Арказе, получили в западных портах статус идущих под желтым флагом, а их пассажиров обязали выдерживать не менее десяти дней карантина.

Во всех этих мерах, помимо прочего, читалось желание наказать турок. Великие западные державы выразили Абдул-Хамиду свое недовольство губернатором Мингера, который не мог толком обеспечить соблюдение карантинных правил, и, как это уже бывало во время эпидемий холеры в Хиджазе, предупредили Османскую империю через своих послов: коль скоро губернатор Мингера не сумеет надлежащим образом обеспечить карантин отходящих от острова судов, европейские державы вынуждены будут вмешаться и сделать это самостоятельно с помощью своих военных кораблей, находящихся в Средиземном море.

Правительство и Министерство двора сообщали обо всем этом губернатору, губернатор обсуждал новости с даматом Нури, затем дамат Нури пересказывал их Пакизе-султан, а та излагала услышанное в письмах сестре.

– Почтовые пароходы теперь сюда не заглядывают, так что твои письма будут оседать на почтамте, – сказал ей однажды муж. – Может, пусть лучше пока полежат здесь?

– Для того чтобы начать новое письмо, мне нужно сначала отправить предыдущее, – ответила Пакизе-султан. – Не мог бы колагасы купить мне еще двадцать таких открыток?

В руках она держала семь черно-белых (не раскрашенных вручную) почтовых карточек, отпечатанных в Стамбуле. Ей нравилось произносить нараспев, словно стихи, французские подписи к картинкам: «Citadelle de Minger», «Hôtel Splendide Palace», «Vue générale de la baie», «Phare d’Arkad et son port», «Ville vue prise de la citadelle», «Hamidié Place et bazaar», «Église Saint-Antoine et la baie»[114].

Одно время Пакизе-султан читала отцу книги на французском языке, да и сама провела немало времени за романами о любви. Теперь она увлеченно следила (по рассказам мужа) за историей любви колагасы, словно за сюжетом чувствительного романа, и обо всем услышанном писала сестре. Хотя и у ее отца, и у дяди, а в свое время и у деда имелось по семь-восемь жен и целые гаремы наложниц, Пакизе-султан была против многоженства. Ее сестры и другие османские принцессы придерживались того же мнения, отчасти потому, что были воспитаны в западном духе, хотя и в гареме, но главным образом оттого, что даматам, женившимся на родственнице султана, запрещалось брать себе вторую жену.

Узнав, что невеста колагасы отказалась выходить замуж за человека, подысканного ей отцом, поскольку у него, как выяснилось, уже была жена в деревне на севере острова, Пакизе-султан сочла другие причины не имеющими значения и сразу же прониклась уважением и симпатией к этой юной, моложе ее самой, особе. Через два дня Пакизе-султан узнала от мужа, что колагасы Камиль повстречался с Зейнеп и между молодыми людьми вспыхнуло удивительное чувство. Будущим читателям писем Пакизе-султан предстоит узнать, что эта история соединения двух сердец, столь любимая мингерцами, изобилует мелкими случайностями.

В тот день, возвращаясь с почтамта, колагасы решил немного прогуляться и направился на другой берег речки, в мусульманские кварталы. В саду возле дома на безлюдной улочке в квартале Байырлар он увидел трех мальчиков, плачущих в тени трех олив: двое тихо хныкали, а третий рыдал во весь голос. Через два дома у дверей ссорились две пожилые женщины в платках:

– Ты заразу принесла!

– Нет, ты!

В Тузле колагасы стал свидетелем другой перебранки: рабочий из порта, знающий, как уберечься от чумы, безуспешно пытался втолковать нескольким женщинам, что вещами умершего пользоваться нельзя. Дойдя до текке Заимлер на той же улице, колагасы узнал, что здесь есть ходжа, который делает амулеты от чумы, и что если тихо подождать у дверей, скрестить руки на груди и три раза с поклоном произнести: «Почтительно прошу, эфенди!» – то тебя впустят. В следующем квартале стояла глубокая тишина, пропитанная страхом смерти, и ясно было, что власти и врачи ничего здесь уже поделать не смогут; пройдя еще немного, колагасы оказался на сонных, пыльных улицах своего детства, и страх немного отступил.

Спускаясь вниз по улице, посредине которой струился тощий ручеек нечистот, он вдруг увидел в переулке справа группу примерно из десяти женщин и девушек, одетых в цветастые платья и белые платки. Среди них была Зейнеп. Некоторое время – увы, недолго – колагасы незаметно следовал за женщинами.

Потом Зейнеп и ее подруги вдруг скрылись из глаз. Надеясь догнать их, колагасы продолжал идти мимо заросших высокой травой, неухоженных дворов и увитых плющом заборов. Миновал задний двор, где женщина в платке преспокойно, как будто это был самый обычный на свете день, развешивала на веревке белье, а два ее босоногих сына между тем затеяли потасовку.

Пыльная улица, на которую вышел колагасы, показалась ему одной из тех, где прошло его детство. Он словно бы смотрел на себя со стороны, как бывает во сне. Но едва колагасы заметил это, как понял, что девушку потерял из виду, и вернулся к площади Вилайет.

Придя в тот же день к матери, он почувствовал, что уже не может скрывать от нее своей влюбленности. Да и мать сразу заговорила с ним так, словно это было нечто само собой разумеющееся.

– Ты ее выследил, – сказала Сатийе-ханым. – Девушке это понравилось.

Колагасы удивился, что новости так быстро дошли до матери, обрадовался и чуть было не выпалил: «Посватай ее за меня!», но побоялся, как бы мать не испугалась его нетерпения. Сатийе-ханым, впрочем, все поняла по лицу сына.

– Зейнеп – девушка, каких мало, – спокойно заметила она. – Роза эта с шипами, но возможность получить такую женщину, как она, дается раз в жизни, и коли ты оценил ее по достоинству, значит наконец-то набрался ума-разума. Готов ли ты пойти ради нее на все?

– Что значит – на все?

– Перенеся столько невзгод, Зейнеп хочет уехать отсюда в Стамбул и навсегда избавиться от Рамиза. Ее братья не вернули то ли все полученное за нее золото, то ли его часть, это точно. А Рамиз, рассчитывая на заступничество шейха Хамдуллаха, продолжает творить всякие бесчинства.

– Рамиза я не боюсь, но сейчас карантин, и мы не сможем сразу уехать в Стамбул. Передай ей, что я сначала отвезу ее вместе с племянницей султана в Китай!

– Если ты пообещаешь Зейнеп увезти ее в Стамбул, это прозвучит более убедительно. Что говорит твой Лами?

«Твой Лами» был другом детства Камиля, знающим все городские слухи и сплетни. Простившись с матерью, колагасы отправился по улицам, полным аромата роз и солнечного света, мимо цветущих лип и магнолий в отель «Сплендид палас». Приятели расположились на террасе отеля, под оранжево-белым полосатым тентом в плетеных креслах за столиком, от которого открывался вид на гавань. Аромат тимьяна и роз мешался тут с запахом лизола.

Мать Лами была православной, отец – мусульманином. Когда отец умер, вся семья, кроме него, уехала с острова, а сам Лами остался и был воспитан греческими родственниками. Теперь он носил красно-коричневый костюм из льняной ткани и был управляющим отеля «Сплендид палас». В просторном вестибюле и на террасе отеля собирались итальянские коммерсанты, которые еще десять лет назад разрабатывали мраморные каменоломни, богатые греки, османские чиновники, важные персоны из числа мусульман, любящие покрасоваться в избранном обществе, военные в гражданской одежде, а порой сюда заглядывал и сам губернатор, потому неудивительно, что здесь обсуждали все заслуживающие внимания мингерские новости.

Лами знал, что помолвка Зейнеп расстроилась, и опасался, как бы Рамиз не попробовал отомстить, прикрываясь авторитетом своего брата-шейха. Он предупредил колагасы, что Рамиз – человек опасный, рассказал о его безумных выходках и прибавил, что губернатор правильно сделал, когда посадил его в крепость. Узнав же, что по приказу из Стамбула Рамиза освободили с условием никогда не возвращаться в Арказ, Лами воскликнул:

– Надо бы губернатору вернуть его в тюрьму! – но тут же признал, что сделать это не так-то просто.

– Почему?

– Потому что господин губернатор хоть и не любит шейха Хамдуллаха, но знает, что без его одобрения обеспечить соблюдение карантинных мер будет трудно.

Некоторые историки приписали опасливое отношение могущественного Сами-паши к шейху Хамдуллаху «неуместной слабости»: у османского губернатора, располагавшего силами армейского гарнизона, не было, дескать, причин бояться какого-то там шейха. Разумеется, и в османском вилайете Мингер, и позднее, в республиканской Турции, представители власти были могущественнее шейхов, откуда отчасти проистекает светский характер современного турецкого и мингерского общества. Но сегодня осторожность Сами-паши, продиктованная желанием убедить население в необходимости соблюдения карантинных запретов, представляется нам весьма реалистичным и правильным политическим подходом.

– Весь остров мечтал об этой девушке, – проговорил Лами. – Непросто тебе придется.

– Ничего не поделаешь. Я ее люблю.

– У Зейнеп есть два старших брата. Они близнецы и раньше владели пекарней, которая так и звалась – «Пекарня близнецов», но она закрылась. Возьми-ка их в свой Карантинный отряд… Они парни не слишком смекалистые, но честные. Самый лучший хлеб на кухню нашего отеля поставляла именно их пекарня.

– Я так люблю Зейнеп, что не верю, будто ее братья могли совершить что-то плохое, – убежденно произнес колагасы.

Этот разговор и заронил в нем мысль встретиться с Зейнеп и ее братьями. Но минуло еще три дня, прежде чем они увиделись. Произошло это на Стамбульском проспекте, все на той же террасе отеля «Сплендид палас». Позже колагасы открыто расскажет доктору Нури, как взволнованно забилось его сердце, когда он увидел любимую.

Ее братья, Меджид и Хадид, надели чистые рубашки и побрились, чтобы выглядеть почтенными городскими жителями, но фески не сняли, да и по их беспокойному виду было понятно, что чувствуют они себя в отеле неуверенно. Поскольку матери жениха и невесты уже обговорили вопрос о калыме, подарках и золоте, об этом толковать не стали. Предмет для беседы подсказало объявление о карантине на стене ресторана. Оно уже успело до того истрепаться и выцвести, будто повесили его давным-давно, отчего страх перед чумой странным образом только возрастал.

– Собравшись здесь, мы подвергаем себя опасности, – начал колагасы. – Согласно карантинным правилам, собираться группами больше двух человек запрещено.

– Мы уповаем на всевышнего Аллаха! – ответил Меджид. – Мы верим, что судьба человека написана у него на лбу, и оттого не боимся, будьте покойны!

– Если вы будете соблюдать правила и поступите добровольцами в Карантинный отряд, то почувствуете себя еще увереннее. Вчера и сегодня утром на острове умерло от чумы одиннадцать человек. И ведь не обо всех умерших становится известно, некоторые прячут покойников.

– Прошу вас, Камиль-бей, поверьте, – заговорила Зейнеп, – я больше боюсь состариться в тоске на этом острове, чем заразиться и умереть молодой!

– Это достойно похвалы – то, что вы так хорошо знаете, чего хотите, – сказал колагасы.

Они сидели друг против друга и довольно близко, так что не могли подолгу смотреть друг другу в глаза. Колагасы понимал, что до безумия влюбился в эту черноглазую девушку и, если не женится на ней, воспоминания будут невыносимо мучить его одинокими ночами в далеких провинциальных гарнизонах.

Так и вышло, что Сатийе-ханым быстро и полюбовно договорилась с матерью и братьями Зейнеп о свадьбе и замужестве. Устранить препятствия на пути к помолвке колагасы помогал Сами-паша. Близкие Рамиза распространяли слухи, будто шейха Хамдуллаха печалит и гневит то, как поступают с его братом. Все были уверены, что Рамиз вернется в город и попытается силой отбить бывшую невесту.

Для губернатора было делом чести, чтобы колагасы смог спокойно, никого не боясь, жениться на любимой девушке. Порешили на том, что безопаснее всего для молодого офицера османской армии после свадьбы поселиться в отеле «Сплендид палас». И колагасы с будущей женой договорились, что он, словно богатый европейский путешественник, вселится в номер на верхнем этаже отеля.

Сами-паша, внимательно следивший за всеми приготовлениями к свадьбе, посоветовал колагасы Камилю побриться у самого известного парикмахера Мингера, Панайота, и во вторник 14 мая, в полдень, колагасы явился в парикмахерскую в начале улицы Эшек-Аныртан. Приветствуя клиента, Панайот с гордостью заявил, что вот уже двадцать лет бреет всех женихов Арказа, и христиан и мусульман, а потом прибавил:

– Командир, я вижу, ты с сомнением оглядываешь мою маленькую парикмахерскую, мои инструменты и гадаешь про себя, не заразны ли они. Но будь покоен, все эти ножницы, бритвы и щипчики я тщательно прокипятил, как и советуют врачи. Не потому, что я чего-то боюсь, а чтобы таким, как ты, почтенным клиентам было спокойнее.

– Почему же ты не боишься?

– Мы уповаем на Пресвятую Богородицу и Господа нашего Иисуса Христа! – И парикмахер бросил взгляд в угол.

Обратив глаза в ту сторону, колагасы не увидел, как ожидал, икону, придающую Панайоту смелости, – только кисточки, миски, ступки, кружки, ножи, бритвы и точильные камни. Ему известно, сказал парикмахер, кто пожаловал к нему бриться перед свадьбой – тот самый офицер, которому поручено охранять врача, посланного на остров для борьбы с эпидемией, и его жену, племянницу султана. Затем брадобрей заговорил о том, до чего преданы Абдул-Хамиду все жители Мингера. Вот уже почти сорок лет каждую зиму и весну на принадлежащих Османской империи островах вспыхивали восстания. Поднимали их греки, желавшие, как это произошло на Крите, сбросить османское владычество и присоединиться к Греции. Каждое лето броненосцы «Месудийе», «Османийе» или «Орханийе» (последний снабдили новой башенной артиллерийской установкой) подходили к этим островам и обстреливали греческие деревни, руководствуясь доносами мутасаррыфов и соглядатаев. Иногда после обстрелов на селения обрушивались солдаты ближайшего гарнизона и хватали подозреваемых в мятеже. Но чаще кара ограничивалась бомбардировкой греческих сел и портовых городков. Так вот, к Мингеру за последние двадцать лет броненосец «Орханийе» ни разу не подходил и не стрелял по греческим поселениям из своих новеньких пушек!

А почему? Да потому, что султан Абдул-Хамид знает: жители острова, включая христиан и беженцев, хранят ему верность! Потому, что пятнадцать лет назад Мингер был самым богатым островом Восточного Средиземноморья и почти половину его населения составляли мусульмане.

– Видите ли, командир, – продолжал парикмахер Панайот-эфенди, – в Стамбуле такое масло для усов можно, наверное, найти в одной-двух парикмахерских. Но эту бутылку я привез десять лет назад из Берлина и научил всех уважаемых господ в Арказе, и греков, и мусульман, как правильно этим маслом пользоваться. В то время думали, будто достаточно поработать ножницами, чтобы усы стали такого фасона, как носит кайзер Вильгельм, с пышной серединой и острыми кончиками, смотрящими вертикально вверх. А на самом деле такую форму усам придают нагретыми щипцами, по ходу дела медленно и тщательно втирая в волоски эту восковую жидкость.

И парикмахер медленно и тщательно проделывал все то, о чем рассказывал. Самое важное, вещал он, ни в коем случае не использовать для поддержки усов волосы на щеках и скулах. Это выглядит грубо и некрасиво. Увы, и в Берлине, и в Стамбуле некоторые парикмахеры все еще так делают. Но искусным, идущим в ногу со временем мастерам известно, что, приступая к работе над усами, необходимо сначала удалить с лица, дважды пройдясь бритвой, все лишние волоски. Средство, которое делает усы такими же, как у кайзера, острыми, словно нож, и торчащими вертикально вверх, все еще продается в Берлине, производящая его французская фирма хранит состав в строжайшем секрете. Однако мингерский парикмахер Панайот, когда у него кончилась берлинская бутылочка, взял сырые желуди, истолок их в ступке со смолой мингерской сосны, разбавил розовой водой (розы эти с позволения Абдул-Хамида завел на острове химик, тот самый, которого убили), смешал с мукой из каленого гороха, приобретенной у травника Васила, – и результат получился тот же самый. Если колагасы пожелает, кончики усов можно сделать еще острее и жестче, но лучше, наверное, не пугать нежную и своенравную невесту.

Возвращаясь на площадь Вилайет, с усами в точности как у кайзера Вильгельма, колагасы повстречал на безлюдном Стамбульском проспекте сумасшедшего. В Арказе всегда были свои, всем привычные сумасшедшие. Мальчишки их дразнили, а некоторые старики и женщины-гречанки жалели, давали денег и чего-нибудь поесть. В детстве Камилю нравилось большинство этих убогих. Все знали грека Димитриоса, всегда ходившего в женском платье, и обмотанного цепью верижника Сервета, который порой вдруг принимался вопить и голосить посреди многолюдного рынка. Когда этим двум сумасшедшим случалось встретиться на том же рынке, или на мосту, или на набережной, они сначала покрывали друг друга непристойной бранью на смеси греческого, мингерского и турецкого, а потом принимались изо всех сил колотить друг друга. Не только дети, но и взрослые обожали смотреть на эти потасовки. Но с началом чумы все прежние сумасшедшие вдруг куда-то пропали, и на смену им явились новые, спятившие от эпидемии. Они были более буйными и приставучими и вызывали не столько жалость, сколько отвращение и страх.

Бродивший из квартала в квартал Экрем-эфенди, высокий мужчина в черном сюртуке и фиолетовой феске, был самым известным из новых безумцев. До начала эпидемии этот человек, который, как говорили некоторые, получил образование в стамбульском медресе, служил в Управлении вакуфов и был ничем не примечательным чиновником, разве что любил читать книги. Но после того как обе его жены, с которыми он вел тихую счастливую жизнь, в одночасье умерли от чумы, он с головой погрузился в чтение Корана и вскоре осознал, что происходящее вокруг есть не что иное, как конец света. Увидев офицера в мундире с медалью на груди, Экрем-эфенди сделал то же, что и всегда: преградил ему путь и, взволнованно жестикулируя, стал читать суру «Аль-Кияма»[115]. Голос его был глубок и проникновенен, хоть и немного гнусав, и в нем слышались слезы. Колагасы стоял перед ним и с почтением слушал священные слова. Дойдя до шестого аята и вопросив: «Йас’алю аййана йаумуль-кыйамаа?» («Когда же наступит день воскресения?»), безумец сурово и даже как будто угрожающе взглянул на него. День этот придет тогда, «когда зрение помрачится, и луна затмится, и солнце с луной соединится»!»[116]. Тут Экрем-эфенди протянул свою длинную руку и указал пальцем на некую точку в небе. Колагасы не увидел там ничего особенного, только чистый, голубой мингерский небосвод, но притворился, будто увидел, чтобы не препираться с сумасшедшим.

Тогда чиновник Управления вакуфов продолжил читать следующие аяты, в которых говорилось о том, что в Судный день не будет человеку иного убежища, кроме Аллаха. С распространением чумы ходжи и проповедники все чаще при любом удобном случае вспоминали эти аяты, так что все врачи и карантинные служащие уже выучили их наизусть, всегда выслушивали с надлежащим почтением и показывали знакомство с ними больным. Губернатор заподозрил было в этих словах критику карантинных мер и намеревался посадить старика Экрема за решетку, но потом переменил гнев на милость.

Не вступая в разговор с сумасшедшим, колагасы пошел дальше, в который раз думая о том, как ему повезло и как он счастлив. (Мы упоминаем об этом потому, что ведем рассказ о маленьком островном государстве, где историю определяют чувства и мысли конкретных людей.)

Бракосочетание колагасы Камиля и Зейнеп изначально собирались провести в отеле «Сплендид палас», но затем из соображений безопасности (возле отеля были замечены люди Рамиза) перенесли в зал собраний губернаторской резиденции. Гостей, немного встревоженных сменой места церемонии, сначала подержали в пропахшем лизолом коридоре на первом этаже, а затем всех вместе провели на второй этаж, в зал. Все были элегантно наряжены и радостно возбуждены. Зейнеп надела платье традиционного для невест на мингерских свадьбах красного цвета. Ее братья были в сюртуках и сапогах. Колагасы наблюдал за церемонией словно бы со стороны, как во сне. Пока имам мечети Слепого Мехмеда-паши Нуреддин-эфенди записывал в тетрадь имена жениха и невесты, те издалека поглядывали друг на друга.

Затем имам стал задавать вопросы – сначала колагасы Камилю. Тот, как положено, говорил (а имам записывал), сколько денег он подарил невесте (помимо калыма) и сколько надлежит выплатить ей в случае развода, а сам продолжал восхищенно и жадно смотреть на девушку в красном платье, не в силах поверить, что одиночество, от которого он так настрадался за свою жизнь, вот-вот кончится. Свидетелями были Лами и начальник Надзорного управления Мазхар-эфенди, на участии которого настоял Сами-паша, желавший все держать под контролем. Сам губернатор в последний момент по какой-то причине ушел в свой кабинет, да так там и остался. Посреди церемонии открылась маленькая дверь, и в зал собраний вошли Пакизе-султан и дамат Нури. Они остановились поодаль от прочих гостей, но те – соседи, родственники и их наряженные в самую лучшую одежду дети, на которых не забыли надеть и фески, – все равно были очарованы тем, что на свадьбе присутствует племянница султана. Когда имам-эфенди начал произносить длинную молитву, все поняли, что бракосочетание состоялось. Колагасы надел на палец жены золотое кольцо, которое дала ему мать, пожал руки свидетелям и кое-кому из гостей. Однако обниматься, обмениваться поклонами и целовать старшим руки, как было заведено на свадьбах, никто не стал – боялись подхватить заразу; всем сразу захотелось разойтись по домам.

Так что церемония получилась короткая. После ее завершения кучер Зекерия отвез жениха и невесту в губернаторском ландо в отель «Сплендид палас». Они были несказанно счастливы. А вот Сами-паша, в любой момент ожидавший нападения Рамиза и его людей, тревожился. Из своего окна за отъезжающими новобрачными наблюдала Пакизе-султан. В очень личном и искреннем письме от 14 мая 1901 года она писала сестре Хатидже: «Несмотря на завладевшее городом гнетущее ощущение беды, молодые не могли скрыть своего счастья и улыбок».

Глава 33

Наблюдая за счастливыми Зейнеп и Камилем, Пакизе-султан вспоминала насмешливые взгляды и намеки, которые так злили принцессу в Стамбуле во время ее собственной свадьбы и свадеб ее сестер.

«Вместо того чтобы пожалеть нас, столько лет без всякой вины томившихся взаперти, словно птицы в клетке, над нами посмеивались и даже потешались: эти невежественные девушки, мол, совсем не знают, что в мире творится, – жаловалась Пакизе-султан в одном из писем и тут же продолжала: – Впрочем, возможно, все те, кто потешался над нами, и даже те, кто сочинял о нас всякие небылицы, были правы!» (Когда старшие сестры Пакизе-султан переезжали из дворца Чыраган во дворец Йылдыз, от отца к дяде Абдул-Хамиду, задумавшему выдать их замуж, они были поражены и повергнуты в ужас при виде лошадей, впряженных в присланную за ними карету: слишком уж грубо и отвратительно, на их взгляд, выглядели лошадиные зады.)

«Вот что мне хотелось бы сказать тем, кто насмехается над нами, – писала Пакизе-султан в другой раз. – Отец рассказывал, что наш предок Мехмед III, живший во времена Шекспира, когда скончался его отец, приказал, дабы пресечь борьбу за трон, казнить девятнадцать несчастных, ни в чем не повинных шехзаде (то есть своих братьев), пятеро из которых были малыми детьми. Однако сестрам своим (а их, вероятно, было не меньше, чем братьев) он никакого вреда не причинил, а выдал их замуж (как много позже поступит с нами Абдул-Хамид) с небольшим приданым за дворцовых прислужников невысокого ранга. В „Сиджиль-и Османи“[117] ни одна из этих женщин даже не названа по имени (так мне говорил отец), что показывает, насколько незначительными фигурами были дочери султанов. Иногда это спасало им жизнь. Их дочерям, носившим титул ханым-султан, тоже старались подыскать хороших мужей, так что род их не пресекался. Иногда они даже были вполне счастливы. Мало того, порой они могли вместе со своими мужьями, если тех назначали на должность в какой-нибудь вилайет, повидать земли за пределами Стамбула. Наш дядя Абдул-Хамид воздал немало почестей Сенийе-ханым-султан и Фериде-ханым-султан, как будто они были не внучками Махмуда II, а его собственными дочерьми, приглашал их на торжества во дворец, пожаловал им по ялы в Арнавуткёе[118] и, поскольку они были уже в возрасте, считал, что по своему положению они не ниже его дочерей и племянниц. В конце концов, не так уж важно, что мы совсем не знаем жизни. Дочери султана суждено стать – в самом лучшем случае – женой министра или паши, и не более. Но вот если шехзаде, которому предстоит рано или поздно сесть на трон бескрайней Османской империи, из-за подозрительности султана не волен побывать хоть где-нибудь, кроме одного-двух дворцов, окруженных военными и соглядатаями, если, впервые в жизни увидев в окно овцу, он принимает ее за чудовище и зовет на помощь охрану, разве это не опасно для будущего государства и потому разве это не куда важнее нашей женской судьбы?»

Первыми переехали во дворец Йылдыз Хатидже и Фехиме. Абдул-Хамид обращался с ними ласково и приглашал на все мало-мальски значимые церемонии и приемы, где бывали и его собственные дочери: с одной стороны, чтобы они не грустили, а с другой – чтобы на них посмотрели возможные женихи (или их матери и тетушки). Поэтому за два года, прожитых во дворце Йылдыз, сестры побывали на множестве торжеств и увеселений, познакомились и поговорили со многими женщинами, однако желающих взять в жены этих чудесных девушек не появлялось. И сами возможные претенденты, и семьи их трепетали перед Абдул-Хамидом. Так стоило ли удивляться, что сыновья богатых пашей не спешили проявить интерес к дочерям бывшего султана, за которыми султан нынешний установил ежедневную слежку? Тем не менее сестры Пакизе-султан были этим глубоко разочарованы.

Конечно, некоторые сыновья пашей и подходящие в смысле замужества шехзаде раздражали всех трех сестер еще и тем, что были людьми пустыми, грубыми, некультурными и развратными. Словом, самая старшая из сестер, красавица из красавиц, тридцатилетняя Хатидже-султан, ошибалась, когда говорила, что во дворце Йылдыз им удастся найти хорошего мужа. Никто так и не выразил желания попросить их руки, и в конце концов Абдул-Хамид понял, что подыскать племянницам женихов придется ему самому.

Тогда султан начал выбирать среди самых способных и послушных чиновников Министерства двора тех, кто был бы ему более по душе. Тем временем ему сообщили, что во дворце Чыраган снова есть больные, и Абдул-Хамид решил направить туда врача-эпидемиолога, о чьих успехах был наслышан, чтобы тот проверил, каковы вообще с точки зрения медицины условия в этом каменном здании (в котором после установления Республики будет долгое время размещаться Бешикташский женский лицей). Впрочем, многие считают, что султан послал доктора Нури во дворец Чыраган, чтобы тот увидел оставшуюся там после отъезда сестер и не захотевшую выходить замуж Пакизе-султан. Некоторые даже утверждают, будто Мурад V, желая устроить счастье младшей дочери, через посредников вел с братом переговоры на этот счет.

Шестидесятилетний Мурад V давно оставил мечты вернуться на трон в результате нового переворота, посещавшие его в первые годы после свержения, и смирился со своим жребием. («Ничего не поделаешь, судьба у меня такая!» – говорил он.) После обеда смещенный владыка проводил время со своим лучшим другом, сыном Мехмедом Селахаддином (разница в возрасте между ними была двадцать лет) и четырьмя дочерьми (одна умрет от чахотки): они разговаривали, читали книги, играли на фортепиано и сочиняли музыку. По вечерам же бывший султан много пил. Сын его тоже пристрастился к алкоголю.

Каждое утро Мурад V заходил в покои своей матери, валиде[119] Шевкевзы-ханым, расположенные на том же втором этаже, что и его собственные, чтобы поцеловать ей руку. Первые годы во дворце Чыраган честолюбивая черкешенка строила планы возвращения сына к власти (предусматривающие, например, побег из дворца в женском платье или даже через водосточную систему дворца; далее, возможно, следовало перебраться в Европу) и обсуждала эти идеи с ним, когда они оставались наедине. После смерти Шевкевзы-ханым в освободившихся покоях стали проводить время самые любимые наложницы Мурада V, уставшие от вечной суматохи первого этажа и заработавшие ревматизм оттого, что их комнаты были расположены слишком близко к морю.

На первом этаже жило сорок пять наложниц разных возрастов и званий, находившиеся в услужении у Мурада V и шехзаде Мехмеда Селахаддина (отца шести дочерей и двух сыновей). Во время мятежа Али Суави[120], задумавшего освободить и вернуть на трон свергнутого султана, случилось так, что Мехмед-паша[121], преследуя заговорщиков, по ошибке влетел в эти покои. При виде сорока или около того красавиц (а многие из них по летнему времени были полураздеты или вовсе без одежды), от совсем юных до зрелых, он застыл на месте и вынужден был опереться на саблю, чтобы не упасть. Наложница-гёзде[122] по имени Филизтен, проведшая двадцать восемь лет в заключении вместе с Мурадом V и оставившая красочные, удивительно искренние воспоминания о жизни в последнем османском гареме (записанные в 1940-е годы историком по имени Зийя Шакир), рассказывала, что потом девушки еще многие годы, заливаясь смехом, изображали друг перед другом застывшего, словно статуя, Мехмеда-пашу.

Доктора Нури несколько раз проводили через первый этаж на второй, устроив так, чтобы он при этом ни с кем не столкнулся лицом к лицу. Однажды, когда он осматривал в комнате окнами на Босфор пожилую служанку и одну из внучек Мурада V, Джелиле-султан, у которых на коже появились подозрительные покраснения, открылась дверь, и доктор Нури встретился глазами с представшей на пороге Пакизе-султан. Пожилая служанка сказала принцессе, что ее отца здесь нет, и Пакизе-султан тотчас вышла. И тем не менее весь этот краткий миг юная принцесса и врач смотрели друг другу в глаза («долго-долго», как написали бы в каком-нибудь из первых мусульманских романов). Через два дня Пакизе-султан спросили, согласна ли она вслед за сестрами переехать во дворец Йылдыз, чтобы выйти замуж за этого привлекательного врача, и она сказала «да».

Много было разговоров о том, что Абдул-Хамид подобрал своим красивым, ярким племянницам заурядных, ничем не примечательных мужей. (Как правило, имелись в виду две старшие сестры.) По прошествии некоторого времени газетчики и авторы исторических публикаций стали писать, будто мужья принцесс были простыми секретарями (то есть людьми небогатыми), уже в летах и даже непривлекательной наружности. Один из самых крупных турецких романистов Халид Зийя, дослужившийся в свое время до поста заместителя главного секретаря Министерства двора, в своих мемуарах «Сорок лет» назвал двух пожилых даматов «воспитанниками приюта» – опять-таки желая намекнуть на их бедность. Хуже всего была широко разошедшаяся по Стамбулу сплетня о том, что Хатидже-султан после свадьбы будто бы не пустила своего уродливого мужа в спальню. В республиканский период турецкая пресса часто сопровождала подобные рассказы вложенными в уста принцесс выдуманными фразами вроде: «Своим-то дурнушкам-дочерям дядя подобрал красивых и богатых мужей, а нам…» Однако письма, имеющиеся в нашем распоряжении, не содержат даже намека на то, чтобы дочери Мурада V называли свою двоюродную сестру Наиме-султан «дурнушкой». Собственно говоря, сказать такое им просто не позволило бы воспитание!

Обо всем этом мы говорим для того, чтобы затронуть, и уже не впервые, другую тему: по мнению сплетников, в сравнении с сестрами Хатидже и Фехиме Пакизе-султан не была красавицей. Потому-то она якобы захотела держаться подальше от Стамбула и от тамошних едких острословов, враждебно настроенных ко всему связанному с султанским двором. Те проводили ее рассказами о том, что Абдул-Хамид, так и не найдя своей третьей, некрасивой племяннице мужа из Министерства двора, в последний момент согласился выдать ее за врача, человека намного ниже рангом, чем дворцовые чиновники, – и думать забыли про Пакизе-султан. Это и уберегло ее от злых сплетен последних дней султанского двора Османской империи.

На свадьбу трех сестер съехалось множество карет из дворца Йылдыз и других стамбульских дворцов, из особняков министров и пашей, и вся разряженная толпа, восседающая в них, в конце концов оказалась в подаренных султаном племянницам ялы на берегу Босфора, между Ортакёем и Куручешме. А султан созвал министров и пашей, послов и шехзаде в Бюйюк-Мабейн[123], где был устроен большой дипломатический прием. Абдул-Хамид, не любивший излишних трат, выделил на свадьбы не так уж много денег и не стал, как было за два года до того, на свадьбе его дочери Наиме-султан, вместе с женихами и ближайшими сановниками встречать гостей на лестнице.

Теперь Абдул-Хамид уже не тратил, как когда-то, много времени и средств на разного рода церемонии, приемы и увеселения – разве что годом ранее (возможно, в подражание торжествам по случаю шестидесятой годовщины правления королевы Виктории) отметил пышными и дорогостоящими празднествами двадцатипятилетие своего восхождения на престол. Порой он бывал щедр к племянницам и делал вид, будто для него они все равно что родные дочери, но тут даже личные кареты не торопился им выделить. То ли султан поскупился, то ли посредники в лице чиновников Министерства двора хотели досадить женихам, только из переписки Пакизе-султан можно понять, что две старшие сестры остались весьма недовольны предоставленными им экипажами. Пакизе-султан, наименее требовательная из сестер, и так многого не ждала; к тому же сразу после свадьбы она отправилась в Китай, затем оказалась на Мингере и потому не успела как следует познакомиться со своей и мужниной каретами.

Из многих шехзаде, мелькавших в день свадьбы среди гостей и во дворце Йылдыз, и в ялы в Ортакёе, Пакизе-султан в своих письмах с насмешкой упоминает четверых, для каждого найдя свое слово. Шехзаде Мехмед Абдулкадир-эфенди, всегдашний осведомитель султана, на любое увеселение норовивший прийти со скрипкой и что-нибудь на ней пропиликать, – «безмозглый»; шехзаде Абид-эфенди – «разиня»; шехзаде Сейфеддин-эфенди, за которого Абдул-Хамид одно время хотел выдать младшую дочь Абдул-Азиза Эмине-султан, – «распутник» (по каковой причине та его и отвергла); «коротышку» Бурханеддина-эфенди, чей военно-морской марш играли во время торжественной встречи пассажиров «Азизийе», Пакизе-султан считала «избалованным».

Начиная с седьмого письма Пакизе-султан стала читать мужу написанное, прежде чем запечатать конверт. Тем самым она помогала доктору Нури вести расследование по методу Шерлока Холмса, попутно повествуя о жизни во дворце – единственной жизни, которую знала до недавнего времени.

Глава 34

Дамат Нури внимательно слушал истории жены о дворцовых церемониях и интригах, о том, что ее злило в жизни при дворе, а что вызывало грусть, но поначалу никак об этом не высказывался, а вместо этого делился собственными, удивительными и страшными воспоминаниями о годах работы в карантинной службе, а еще рассказывал о пациентах, которых перевидал за день в больницах и в их собственных домах.

В те дни он постоянно сновал между больницами и домами, осматривая сраженных чумой, одновременно пытаясь поспеть в те места, откуда сообщали о нарушении карантинных правил, чтобы докопаться до причин и помочь навести порядок.

Особенно трудно было найти какой-то единый приемлемый выход из положения, когда люди, выселяемые из зараженных домов, пытались оказать сопротивление, кричали и упирались. Одни хотели провести еще хоть день с семьей, другие запирались изнутри, кто-то, потеряв за три дня сначала жену, а потом и дочь, терял рассудок, а кто-то лишь изображал безумного от горя, бросаясь на полицейских и добровольцев из Карантинного отряда, пришедших забрать его в крепость. По мере того как эпидемия набирала силу (теперь ежедневно умирало уже свыше пятнадцати человек), люди всё больше замыкались в себе либо, наоборот, становились всё более раздражительными, даже агрессивными. Страшные слухи и бесконечные похороны всех лишали хладнокровия и способности рассуждать здраво. За последние три дня выросло количество доносов (за них платили по пять золотых) на тех, кто скрывает заболевших, но в трех из каждых пяти случаев чумы не обнаруживалось. Несмотря на все это, эпидемия по-прежнему вызывала у большинства мусульман не готовность принимать меры предосторожности, а страх и охоту возложить на кого-нибудь вину в происходящем.

Теперь у жителей города только и оставалось общего что нежелание без особой нужды выходить на улицу из страха заразиться, от крыс ли, от людей ли. Впрочем, восточная часть Арказа и порт и без того казались брошенными – столько греков успело отсюда уехать. Очень многие запаслись сухарями, мукой, изюмом, пекмезом[124] и прочими такого рода продуктами, загромоздили свои дома и дворы мешками, корзинами, бочками и кувшинами со всем этим добром, заперлись на сто замков, словно городу грозил приход вражеской армии, и приготовились ждать окончания эпидемии. Но крысы, а с ними и блохи могли попасть в дом, пробравшись под забором!

Пустые улицы выглядели таинственно и страшно, но увидеть где-нибудь во дворе толпу людей было еще страшнее, ибо это значило, что в этом доме, за этой дверью кто-то умер. Скоро придут люди из карантинной службы, чтобы увести из дома живых, и сейчас его обитатели будут спорить, а может, и браниться, решая, сразу сообщить о покойнике или позже. Одни станут трястись от страха, придумывать сотни всевозможных способов спасения и убеждать всех в их осуществимости, а другие, напротив, уйдут в себя и покорятся судьбе.

Большинству спрятавшихся по домам мужчин через некоторое время становилось скучно, их охватывали нетерпение и тревога, и тогда они, приоткрыв окошки эркеров, принимались поглядывать по сторонам и отпускать замечания в адрес всех, кого увидят. Иные, на манер христиан, открывали окна настежь и весь день сидели перед ними, наблюдая за прохожими. Во второй половине дня колагасы оставлял солдат своего отряда и по просьбе Пакизе-султан охранял доктора Нури, который иногда по-дружески с ним беседовал. Некоторые из сидящих у окон людей, увидев одетого в военную форму колагасы, проникались к нему доверием. Однажды утром, когда они вместе с доктором Нури шли по благоуханному и полному крутых подъемов кварталу Эйоклима, из окна со ставнями его окликнул старик: «Офицер-эфенди! – Греки не разбирались в османских знаках отличия воинских чинов. – Скажите, будьте добры, пришел в гавань пароход „Маритим“ или нет?»

Доктор Нури становился свидетелем такого, чего никогда не видел и о чем не слышал прежде во время эпидемий холеры. В дома одиноких стариков врывались шайки грабителей. Иногда, проникнув в дом, который считали пустым, воры находили там труп умершего от чумы хозяина и, пытаясь его спрятать, чтобы туда не пришли из карантинной службы, сами подхватывали заразу, а потом, уже попав в больницу, признавались в содеянном доктору Нури. Некоторые шайки, пользуясь воцарившейся в городе анархией и безначалием, оставались жить в ограбленных домах. Чаще всего это случалось в далеких от центра греческих кварталах Дантела и Кофунья, до которых у Карантинного отряда и полиции не доходили руки.

Доктор Нури провел почти два часа в больнице Теодоропулоса, занимаясь пациентами вместе с молодым врачом-греком: давал им лекарства, чтобы облегчить страдания и добавить сил организму, вскрывал бубоны и перевязывал язвы, в который раз терпеливо уговаривал все время держать окна открытыми, проветривать палату.

Когда он вернулся к себе, жена писала письмо. Из Стамбула, передала она, на его имя пришла шифрованная телеграмма с «высочайшей волей».

Доктора Нури сразу охватило волнение, а наблюдательная супруга, заметив, что, даже обнимая ее, он думает о телеграмме, не удержалась и бросила на мужа укоризненный взгляд:

– Идите посмотрите, что там! Как вижу, ваша преданность султану сильнее привязанности ко мне, и это меня огорчает.

– Это преданность совсем другого рода, – ответил доктор Нури с искренностью, показавшейся ему самому чрезмерной. – Есть привязанность сердца, и есть привязанность крови.

– Сердцем вы привязаны, очевидно, ко мне. Но почему вы считаете, что кровно связаны с Абдул-Хамидом? Султан – мой дядя, а не ваш.

– Это привязанность не только к вашему дяде, его величеству султану Абдул-Хамиду. Я предан всему тому великому и высокому, что он воплощает собой: государству, Османской империи, правительству, всей нации и карантинной службе.

– Мне весьма удивительно слышать, что вы говорите не только о султане, но и о правительстве, государстве и нации, – усмехнулась Пакизе-султан. – То, что вы называете «государством», это чиновники и паши, готовые выполнить любую волю моего дяди. По мнению султана, именно его воля, и ничто иное, является законом. Если бы существовал иной закон, иная справедливость, разве можно было бы двадцать четыре года держать, словно в клетке, моего отца, брата, сестер и меня во дворце Чыраган? Если бы государство и закон действительно существовали, если бы публика, молча наблюдающая за всем, что творят паши, действительно была бы «нацией», разве удалось бы так легко сбросить с трона моего отца, объявив его сумасшедшим? Кстати, кого вы имеете в виду, когда говорите о нации?

– Вы серьезно спрашиваете?

– Да, совершенно серьезно. Скажите же!

– Люди, на которых смотрят из дворцовых окон ваши двоюродные братья и другие недалекого ума шехзаде, о которых вы рассказывали, люди на улицах Кабаташа и Бешикташа – это и есть нация.

– Да, вы правы, первым делом нужно сходить за телеграммой, – произнесла Пакизе-султан несколько обиженным тоном. На ее лице появилось странное выражение, которого муж никогда прежде не видел. Она явно хотела его уязвить.

Доктор Нури не нашелся с ответом. Но сказать жене что-нибудь строгое хотелось, и он отчеканил:

– До тех пор пока не будет точно установлен характер распространения эпидемии, вам по-прежнему запрещено выходить на улицу.

– Мне не привыкать к таким запретам! – гордо ответила Пакизе-султан.

Сходив за телеграммой, доктор Нури пристроился в уголке с ключом и принялся ее расшифровывать. Вскоре ему стало понятно, что в депеше нет ничего, кроме ответа на его просьбу как можно быстрее прислать корабль с подмогой и медицинскими материалами: «Телеграмма получена».

Глава 35

Шестнадцатого мая, в четверг, через десять дней после того, как ушел последний пароход, умерло девятнадцать человек. Когда на следующее утро эти случаи отмечали на эпидемиологической карте, губернатор и колагасы думали о том, что карантинные меры оказались бесполезными, и были готовы сказать об этом вслух на утреннем совещании.

Доктор Нури был настроен более оптимистично. Вполне могло выйти так, что благодаря этим самым мерам эпидемия внезапно прекратится на следующий же день. Ко всему следовало подходить взвешенно: не впадать в панику и не принимать сгоряча опрометчивых решений, а внимательно следить за происходящим и размышлять о том, по каким причинам власти сталкиваются с сопротивлением.

Теперь врачи заходили в дома умерших мусульман в сопровождении солдат Карантинного отряда, изымали вещи покойных, а трупы отправляли на Новое кладбище, где их хоронили в извести. Это, с точки зрения доктора Нури, можно было считать успехом. Однако квартальные старосты напоминали врачам, что порой самые простые меры, хоть отдаленно напоминающие санитарный кордон, не принимаются всерьез. В кварталах Турунчлар и Чите быстро утвердилось пренебрежительно-скептическое отношение к запретам, порой принимавшее форму неприкрытого раздражения. Лучше всех это отношение выразил десятилетний мальчик по имени Тахсин, заявивший, что к его отцу чума не пристанет, потому что и у отца, и у него самого «вот что есть». И мальчуган гордо показал доктору Никосу кусочек пожелтевшей плотной бумаги, на которой было что-то вкривь и вкось накорябано мелким, неразборчивым почерком. Доктор Никос изъял у мальчика бумажку, а когда тот заплакал, отправил к нему домой других врачей и карантинных работников.

«Инцидент с Тахсином» подсказал губернатору и многим членам Карантинного комитета простой ответ на вопрос, почему меры, приведшие к успеху в Измире, не сработали на Мингере. Традиции, религия, шейхи, невежество народа – вот в чем все дело! Прийти к подобному, нехитрому выводу было тем легче, что его уже подготовили панисламизм Абдул-Хамида, страх перед восстаниями мусульман против европейских колонизаторов в Азии и Африке и многие другие исторически сложившиеся предрассудки. Однако такую точку зрения разделяли не только консулы и врачи-греки, но – до некоторой степени – и Пакизе-султан, получившая в гареме европеизированное, «рационалистическое» образование, и дамат Нури, учившийся медицине у европейских профессоров, и губернатор.

Сами-паша велел изучить изъятую доктором Никосом бумажку, и выяснилось, что надписи на ней нацарапал шейх тариката Рифаи, живущий в Вавле. Могли ли нанести ущерб карантину эти бумажки, утешающие простой народ?

Доктор Нури в бытность свою в Хиджазе не раз обсуждал это с арабскими шейхами и английскими врачами. Разумеется, в глазах ученых никакой пользы намоленные бумажки и амулеты в себе не несли, но они помогали людям не отчаиваться в трудный час и даже придавали им сил. Попытки карантинного врача пресечь распространение бумажек лишь усугубляло недоверие, которое питали к нему местные жители, сопротивление карантинным мерам усиливалось, упрямство возрастало. С другой стороны, намоленные бумажки укрепляли людей в убеждении, будто с ними ничего дурного не случится, так что со временем многие воображали себя носителями сверхъестественного могущества, неподвластного законам медицины, просто потому, что они ходят к такому-то шейху в текке.

«Я мог бы хорошенько припугнуть этого мошенника-шейха, чтоб ему пусто было, посадить его за решетку, а всё его текке и дом в придачу залить лизолом, но надо же думать и о последствиях», – сказал однажды губернатор. Доктор Нури вспомнил, что нечто подобное Сами-паша говорил и о шейхе Хамдуллахе: «Если мы займемся его текке, об этом сразу донесут его величеству, и на следующий же день из Стамбула придет шифрованная телеграмма с приказом оставить шейха в покое».

Изъятую главой Карантинного комитета бумажку с молитвой, защищающей от демона чумы, на следующее утро вернул владельцу доктор Нури. Встретили его родители Тахсина радушно, признаков болезни ни у кого в доме не обнаружилось. Дом был залит странным белым светом, в нем царили покой и смирение. Отец мальчика торговал сливами, айвой и грецкими орехами на улочке, ведущей в порт. Тахсин явно знал, что доктор Нури – зять Мурада V, то есть человек, женившийся на сказочной принцессе, дочери султана.

В те дни и Карантинный комитет, и эпидемиологическая группа в губернаторской резиденции попусту потратили некоторое время на обсуждение смелой теории доктора Никоса. Разглядывая однажды утром эпидемиологическую карту, врач сделал открытие: крысы, принесшие чуму из Александрии, или же заразившиеся от них местные грызуны по-прежнему держались исключительно в западной части города.

– В христианских кварталах тоже много зеленых точек! – возразил Сами-паша.

– Большинство этих больных подхватили заразу в порту. Но умирают они у себя дома, вот мы и считаем, будто чума проникла в тамошние кварталы.

– Я своими глазами видел дохлых крыс в Петалисе, в огромном, что твой лес, саду Каркавицасов из Салоник.

Спор губернатора и доктора Никоса на данную тему продолжался так долго, что это может показаться удивительным нашим читателям. Доктор Нури понимал, чем вызвана смелая мысль главы Карантинного комитета, и, хотя не находил ее верной, в спор не вступал. Губернатор тем временем заявил, что в христианских кварталах продолжают находить дохлых крыс и что не далее как в этот самый день мальчишки из бедных греческих семей принесли несколько штук в городскую управу и получили за них положенное вознаграждение. Но это не смутило доктора Никоса, куда более опытного в борьбе с холерой, нежели с чумой, и он продолжил отстаивать свое «открытие». В примыкающие к реке греческие кварталы с целью установить, насколько широко распространилась там чума, была направлена комиссия из двух молодых греческих докторов, Филипу и Стефану, и одного чиновника карантинной службы; комиссия проработала три дня, но к определенным выводам прийти не смогла.

Тем временем стало известно, что некоторые бедные греческие мальчишки на самом деле собирают дохлых крыс в мусульманских кварталах и несут продавать их в управу. Поймали трех таких ребят; выяснилось, что родители у них умерли и они оказались на улице. Это была первая детская шайка. До слуха губернатора дошло известие о том, что в квартале Хора мусульманские и греческие мальчишки подрались из-за дохлых крыс. Настоятель собора Святой Троицы одно время даже вынашивал идею возобновить занятия в двух приходских школах, чтобы оградить христианских детей от подобных драк и от заразы.

Мы упоминаем об этой идее, изначально обреченной на неудачу (треть учителей и других школьных работников уехали с острова), и о некоторых других хитроумных проектах, выдвигавшихся в те дни, не только для того, чтобы показать, что в резиденции губернатора воцарилось уныние, но и для того еще, чтобы читатель понял, какие настроения всего через двадцать дней после объявления карантина овладели грамотной, избранной частью мингерского общества. В те дни, когда все верили, что научные открытия коренным образом меняют жизнь человечества, а в Европе не сомневались в благотворности обогащения за счет колоний, на получивших хоть какое-то образование представителях высших классов лежал долг изобретать выход из затруднительных ситуаций (как Самюэл Морзе изобрел телеграф, а Эдисон – электрическую лампочку) или разгадывать, подобно Шерлоку Холмсу, самые сложные загадки. Некоторые отцы семейств, вдохновляемые мечтами о таких свершениях, посвящали целые дни попыткам открыть собственное средство для борьбы с чумой, экспериментируя с уксусными парами, препаратами для окуривания, купленным в аптеке Никифороса раствором соляной кислоты и добытыми у актаров порошками.

Появления первой действенной и надежной вакцины от чумы оставалось ждать еще сорок лет. Врачи 1900-х годов, пытавшиеся лечить больных в Бомбее и Гонконге сывороткой на основе чумной палочки, по сути, тоже действовали наугад. Результата подобные попытки не давали, что ввергало в уныние как власти, так и простой народ, подрывая решимость и веру в улучшение ситуации, столь необходимые для осуществления карантинных мер.

Фиаско эпидемиологической теории доктора Никоса немного притушило и надежду без промедления найти убийц Бонковского-паши, а также его помощника, используя самые современные европейские методы. Как-то раз, при обсуждении совсем других вопросов, губернатор заявил: «Европейские методы у нас никогда не приживаются!», и доктор Нури почувствовал в этих словах адресованный ему укол. Он уже понял, что раскрыть убийства методом Шерлока Холмса будет непросто, но продолжал обходить знахарей-травников и беседовать с ними, стараясь напасть на след преступника.

Через два дня губернатор получил телеграмму от жены. Эсму-ханым до крайности встревожили новости о том, что эпидемия чумы на Мингере все ширится, и теперь она извещала, что прибудет на остров с первым же пароходом, посланным из Стамбула на подмогу. Сами-паша уже получал сообщения о том, что отправка такого парохода готовится, но значения им не придал, поскольку обещаний было дано много, но они ни к чему не привели. Сама мысль о том, что на этом корабле прибудет его жена, пять лет тянувшая с приездом на остров, да еще не одна, а со старшим братом, приводила Сами-пашу в замешательство. Он вдруг отчетливо понял, что за пять лет, проведенных вдали от жены, изменился, стал другим человеком и меняться в обратную сторону, становиться таким, каким был прежде, ему не хочется. Если бы Кыбрыслы Камиль-паша снова стал великим визирем и предложил бы ему министерский пост, Сами-паша, вероятно, не захотел бы покидать Мингер и возвращаться в Стамбул.

Удручало губернатора и еще кое-что – новый спор со Стамбулом. Суда, отправляющиеся с острова, должны были выждать карантинный срок, и эта мера неукоснительно соблюдалась. Однако Сами-паша своими глазами видел, что в бухточках на восточном берегу, начиная с той, напротив которой останавливалось его ландо, когда он ездил по вечерам навестить Марику, и далее на север орудуют лодочники: берут на борт пассажиров и грузы и доставляют их на корабли, ждущие в открытом море. Так под покровом ночи в карантинном заслоне проделывали бреши.

Поначалу этим промышляли все пароходные компании. Позднее брать на борт пассажиров, не отсидевших в карантине, по политическим причинам продолжали пароходы «Пантелеймона» и небольших компаний вроде «Фрассине». Ветреными ночами, когда на море поднимались волны, грекам-лодочникам приходилось непросто, но дело того стоило. Осведомители, пусть и с некоторой задержкой, сообщили губернатору, что лодочники Козма и Закариадис (тот, которому покровительствовал итальянский консул) со своими людьми гребут деньги лопатой. Лодочник Сейит, которому благоволил губернатор, в этих делах не участвовал.

Поскольку обо всем этом Сами-паша узнал довольно поздно, у него были полные основания опасаться, что правительство и султан либо обвинят его в нерадивости, либо попросту сочтут соучастником преступления. Губернатору отказала его обычная дальновидность, и он никак не мог придумать, что предпринять. Одно время он размышлял, не отправить ли в Стамбул телеграмму с просьбой прислать к Мингеру броненосец «Махмудийе», чтобы тот обстрелял негодяев из пушек. В конце концов, те самые корабли, что сейчас принимали на борт нелегальных пассажиров, еще два месяца назад доставляли на северный берег острова бунтовщиков, желающих присоединить Мингер к Греции. Потом им овладело желание арестовать и бросить в тюрьму управляющих всеми замешанными в этом деле крупными и мелкими пароходными компаниями, предъявив им обвинение в нарушении карантинных правил и закона о транспорте. Но это тоже было бы чересчур. Сами-паша никак не мог измыслить ответный ход, а время шло.

Все корабли, везущие пассажиров с Мингера, добравшись до места назначения (Крита, Салоник, Измира, Марселя, Дубровника), отправлялись на карантин в отдаленные бухты, как те паломники, о которых мы рассказывали в начале нашей истории. Провал карантинных мер на острове ставил османских дипломатов, чиновников и самого султана в неудобное положение перед всем миром.

Порой чума представлялась губернатору непреодолимой, сверхъестественной силой, гигантской волной. Для того чтобы удержаться на гребне и не сверзиться в пучину, требовались изрядное хладнокровие и смирение. Сами-паша находил в себе эти качества и радовался, что и он сам, и доктор Нури, и другие борцы с чумой столь храбры и стойки. Но бывало и так, что перепалки с консулами по самым незначительным поводам, дипломатические и политические интриги, ни в коей мере не способные остановить шествие чумы, или какая-нибудь неуместная статья в газете, которую все равно никто не читает, лишали его покоя настолько, что он не мог думать уже ни о чем другом и впустую тратил силы и время, пытаясь разоблачить двуличие консулов.

Например, представитель «Мессажери маритим» Андон Хампури, с одной стороны, жаловался, что ему не дают вывозить с острова всех желающих и тем самым лишают заработка, просил послаблений и привилегий, а с другой – заявлял, хотя и вполголоса: «Французское правительство требует, чтобы все покидающие остров отсиживали положенный срок карантина!» Понимая всю противоречивость своих претензий, он никогда не высказывал их одновременно, а порой, придя в замешательство, смущенно улыбался губернатору. Сами-паша, постоянно грешивший подобным двуличием, сознавал, какое это сложное дело – политика. Так, он всячески одобрял разнообразные реформы в западном духе и постоянно твердил: «Все подданные Османской империи равны, гяуров больше нет!», однако при каждом удобном случае оказывал покровительство мусульманам или, по крайней мере, искренне верил, что должен так поступать, а когда сделать этого не удавалось, испытывал угрызения совести.

И все же терпеть двуличие консулов губернатор не стал. Да, он не мог тронуть представителя «Мессажери маритим» и двух его подчиненных, потому что на бумаге они значились иностранными дипломатами. И тем не менее однажды утром по его приказу полицейские арестовали других сотрудников компании, а ее представительство и билетную кассу опечатали. Контора была набита билетами, которых напечатали слишком много, хватало и прочих доказательств вины. Когда в тюрьму за пособничество посадили лодочника Лазаря-эфенди, губернатор вспомнил, как в первые годы на острове пытался отстоять права лодочников-мусульман. По правде говоря, в Османской империи ни одну проблему нельзя было решить, не посадив кого-нибудь в тюрьму.

На следующий день в дело вмешался французский посол в Турции маркиз де Мустье, и из правительства и Министерства двора на Мингер полетели телеграммы, прочитав которые губернатор был вынужден выпустить из крепости сотрудников компании. Один из них подхватил в тюрьме чуму и вскоре умер. Узнав об этом, Сами-паша повторил слова, которые часто произносил в те дни: «Если бы не телеграф, с анархией и эпидемией на острове можно было бы покончить в две недели».

Кроме того, из Министерства двора главе Карантинного комитета доктору Никосу пришла еще одна телеграмма, в которой ему напоминали, со ссылкой на самые последние данные бактериологов, полученные в Индии и Китае, что чума не передается через бумагу и амулеты, и предписывали воздерживаться от действий, способных вызвать в народе озлобление против карантинных мер и мятежные настроения. Поскольку телеграмма эта пришла не из Министерства здравоохранения, а из Министерства двора, у губернатора возникло ощущение, что автором ее был сам Абдул-Хамид, а истинным адресатом – он, Сами-паша.

Постоянные телеграфные одергивания из Стамбула сильно удручали губернатора, порождая в нем ощущение тщетности всех попыток справедливо осуществлять карантинные меры. Вот и продиктованный из Стамбула запрет выходить на улицы по ночам (призванный положить конец нелегальному отъезду с острова) не удалось толком применить. Да, кое-где действительно соблюдали запрет ходить по ночам с фонарями и свечами, однако затем выяснилось, что он помогает ворам беспрепятственно перетаскивать из дома в дом награбленное добро: столы, матрасы, домашнюю утварь. И разве это не способствовало распространению заразы?

Некоторые историки из Греции утверждают, что на самом деле губернатор был вовсе не против того, чтобы греки, спасаясь от эпидемии, продолжали тайно на лодках покидать Мингер. Благодаря этому на острове оставалось все меньше богатых и влиятельных греческих семей и вообще православных, которыми было так сложно управлять, а мусульмане приобретали статус большинства. Некоторые приверженцы ислама опасались другого: после того как чума выкосит их единоверцев, греки вернутся и обретут значительный численный перевес, вслед за чем сначала потребуют независимости, а потом захотят присоединиться к Греции. Впрочем, правы были те, кто указывал, что греки и так составляют на Мингере большинство, а потому им нет нужды строить подобные планы.

Если и теплилось в душе у кого-то тайное чувство, важное для понимания нашей истории и требующее особого внимания романиста, то это была обида Сами-паши на султана. Губернатор никак не мог смириться с мыслью, что Абдул-Хамид озабочен не столько спасением жителей Мингера, сколько тем, как бы выставить надежный барьер проникновению заразы в Стамбул и Европу. Пашой владела типичная для традиционного османского общества обида верного слуги, забытого отцом-повелителем и недостаточно ценимого высокопоставленными особами. Мингерских мусульман время от времени охватывало ощущение, что они не очень-то нужны Стамбулу. И это несмотря на дипломатический ход султана Абдул-Меджида, даровавшего, к неудовольствию Европы, маленькому острову статус вилайета, – весомое доказательство особого интереса и любви к Мингеру.

Глава 36

Колагасы был постоянно занят: если не обучал своих добровольцев и не ходил с ними по зараженным и опасным домам, то сопровождал доктора Нури во время визитов в больницы и хождений по городу; так что в дневное время Камиль-бей лишь изредка улучал возможность заглянуть в просторный номер отеля «Сплендид палас». Когда они с Зейнеп все же встречались, то вдосталь беседовали, предавались любви и беззаботному веселью, а на улицу выходили очень редко. Насладившись друг другом, молодые засыпали в обнимку, чувствуя такую прекрасную безмятежность, какой никогда прежде не испытывали. Колагасы прислушивался к дыханию Зейнеп и дивился тому, как спокойно и доверчиво она спит в его объятиях. Итальянские жалюзи на высоких окнах супруги всегда целомудренно опускали.

Зейнеп быстро прониклась доверием к колагасы, впервые в жизни охваченному такой безоглядной любовью. Уже через три дня ей казалось, будто они знакомы лет двадцать. И вскоре в беседах с ним она взяла тон, каким привыкла говорить с братьями, – громкий, временами едва ли не крикливый. Только эта манера и не нравилась пока колагасы в жене. Особенно любила Зейнеп громогласно побеседовать о том, как они поедут в Стамбул.

После обеда, когда просачивающийся сквозь жалюзи солнечный свет рисовал на полу полосатый узор, колагасы обнимал жену и чувствовал, что никогда не забудет своего нынешнего счастья и этой игры света и тени. Их ждет пятьдесят лет счастья вместе… Иногда они лежали рядом, ни о чем не разговаривая. Потом колагасы протягивал руку, накрывал ладонью грудь отвернувшейся от него жены и замирал. Груди Зейнеп были похожи формой на груши. Иногда она пристраивала свою ладонь поверх его руки, и они снова замирали в полной неподвижности. Сквозь жалюзи долетали еле слышные уличные звуки. Впрочем, в городе было тише обычного, только шумел вдалеке порт да время от времени по Стамбульскому проспекту проезжали экипажи. Когда весь город окутывала глубокая чумная тишина, становилось слышно, как в кронах сосен на заднем дворе отеля чирикают воробьи.

Колагасы Камиль с трудом верил своему счастью и боялся за него: счастье учило его и Зейнеп ценить свою жизнь. Они понимали, что тем, кто счастливее всех, порой выпадает на долю и самый сильный страх.

Страх страхом, но иногда счастье делало их беспечными. Приданое, которое мать Зейнеп годами собирала для дочери, и вещи, подаренные родственниками колагасы, лежали у нее дома. Зейнеп очень нравилось разглядывать и приданое, и подарки, все эти вручную вышитые скатерти, серебряные (чуть потемневшие) сахарницы, светильники и итальянский фарфоровый сервиз. Однажды и колагасы зашел вместе с ней в дом тещи. На обратном пути им повстречался сумасшедший, не хуже Экрема-эфенди, рослый детина, которого оба раньше ни разу не видели. «Разве вы не слышали, что группами ходить запрещено?» – напустился он на супругов.

Колагасы несколько раз пытался запретить жене без особой надобности выходить из отеля, но она напоминала ему, что это он целыми днями ходит не просто по улицам, а по домам заболевших. «Я не очень-то боюсь, – сказала как-то раз Зейнеп. – Что мне на роду написано, то и случится. Зачем переживать?» Это был тот самый фатализм, который так не нравился карантинным врачам, и колагасы немного смутился, услышав подобные рассуждения от собственной жены. Однако он был так счастлив, что не придал им значения и вскоре забыл о них. Гораздо больше его занимали мысли о том, как удержать жену на острове, когда возобновятся пароходные рейсы.

В те дни колагасы начал понимать, что Мингер так просто его не отпустит. Каждый день, шагая по улицам Арказа, он ощущал, что его счастье почти оскорбительно для угрюмого города, но угрызений совести не испытывал. Он сформировал и обучил Карантинный отряд, пусть и маленький; губернатор относился к нему с отцовской нежностью, дамат Нури был его другом – все это внушало колагасы Камилю уверенность в себе. Ему хотелось без обиняков сказать Сами-паше: не нужно так трепетать перед текке и их шейхами. Все мусульмане на Мингере, в том числе и шейхи, прекрасно понимали, что, если здесь, как уже бывало на других островах, вспыхнет последняя кровавая распря с христианами, единственной силой, которая сможет их защитить, будет османская армия.

Колагасы нравилось, возвращаясь из больницы в резиденцию губернатора, пикироваться по дороге с прохожими, которые пытались как-то задеть человека в военной форме или наговорить ему колкостей, порой замаскированных притворным почтением. Потом он пересказывал эти разговоры жене.

– Никому не говори, что мы здесь! – умолял его встреченный как-то раз в заброшенном саду, в пристройке, перепуганный человек.

В другой раз его окликнули (с явственным мингерским акцентом) со второго этажа:

– Эй, офицер! – Говоривший был мусульманином примерно его лет. – Как по-твоему, чем это все закончится?

– Все будет так, как угодно Аллаху. Соблюдайте карантинные правила.

– Да соблюдаем мы, и что? Сидим тут, как в тюрьме! Что происходит в порту, на главной площади?

– Нечему там происходить! – отрезал колагасы. – А ты сиди дома!

Его так и тянуло давать наставления глупым, растерянным людям, отчего он постоянно вступал с ними в споры, порой переходившие в перебранки на повышенных тонах. Пакизе-султан очень хорошо понимала это его «одиночество современного человека».

Иногда колагасы встречался взглядом с людьми, которые смотрели вниз, на улицу, неумело прячась у края окна, но никогда с ними не заговаривал. Поначалу эти странные, боязливые переглядывания даже некоторым образом завораживали его. «Чего пялишься?» – крикнули ему однажды.

Страх смерти, быстро повергавший в смятение даже самых набожных мусульман, менял людей, делал их непохожими на самих себя. По мнению колагасы, все стремительно глупели и становились трусливее и эгоистичнее.

У многих стоящих стена к стене домов в центре города парадные двери были крепко-накрепко закрыты, да и задние заперты так, словно их никогда уже больше не откроют, но те их жители, которым не сиделось на месте, и, конечно, дети проникали оттуда в соседские дворы, руководствуясь принципом «один разок-то уж можно». Ни дамат Нури, ни врачи-греки не знали, что карантинные запреты нарушаются с такой легкостью. Не знали они и того, что некоторые расселенные дома недолго остаются пустыми, да и кое-кто из обитателей изолятора в крепости покидает его раньше, чем положено, ночью на лодке. «Это потому, что они не родились и не выросли на Мингере, как я!» – думал колагасы. Если бы остров оберегали родившиеся и выросшие на нем врачи и военные, эпидемия не набрала бы такую силу.

Теперь по утрам, прежде чем отправиться в гарнизон, колагасы принимал участие в совещаниях у эпидемиологической карты. Комната, в которой она висела, усилиями доктора Нури превратилась в центр, куда стекались все данные об эпидемии. Несмотря на то что с острова легально и нелегально уехало очень много народу, смертность не снижалась. Зараза распространялась все шире, страх рос, в этом не было ни малейших сомнений.

Чума проникла в Арказ через порт, а точнее, через Старую Каменную пристань. Глава Карантинного комитета доктор Никос проследил, в том числе и по карте, путь ее распространения и установил, что привезла чуму на остров из Александрии ходящая под греческим флагом грузовая баржа «Пилотос». (Плоскодонные баржи могли заходить в порт и швартоваться у деревянных причалов.) Проникнув в гавань, чума расползлась затем на близлежащие мусульманские кварталы, в первую очередь на Вавлу, Кадирлер, Герме и Чите. Первые нанесенные на карту случаи смерти от чумы имели место именно там. То, что не где-нибудь, а в Вавле возводилась (пусть и недостроенная пока) больница «Хамидийе», скорее всего, являлось счастливым совпадением. Так оно и было, но в те дни всем везде виделись тайные знаки, скрытые намерения и предзнаменования, так что останавливаться на этом совпадении мы не будем.

Дело дошло уже до попыток прочитать будущее по звездам, очертаниям облаков и направлению ветра. Не станем скрывать, затронуло это поветрие всех. Даже самые позитивистски мыслящие молодые врачи, даже Сами-паша и доктор Никос время от времени обращали внимание на подобного рода знаки и немножко в них верили. Если бы кто-нибудь спросил у них, что они думают на этот счет, они бы ответили: «Нет, не верю, просто бывают странные стечения обстоятельств…» Они без колебаний принимали все необходимые меры, предписанные медициной и вообще наукой, но порой все же прислушивались к внутреннему голосу, который шептал: «Если на закатном горизонте появится фиолетовое облако, а аисты улетят рано, как было в том году, то на следующий день смертей будет меньше».

Даже самые «просвещенные» люди от безнадежности оглядывались на знаки и приметы, интересовалась ими и Пакизе-султан, да так сильно, что нам сегодня неудобно об этом упоминать. В нашей книге мы уделяем некоторое место рассказу о выдумках и небылицах, поскольку порой они влияют на ход истории. Однако, по нашему мнению, ни гадания на кофейной гуще и на звездах, ни даже поиск знаков, сулящих избавление от чумы, в старинных книгах и хуруфитских[125] манускриптах, которым был занят шейх Хамдуллах, не оказали сильного воздействия на поведение людей перед лицом эпидемии. Влияние националистических предрассудков было куда сильнее.

Может, на совещаниях у губернатора и поминали знамения (некоторые – с улыбкой), но, силясь уразуметь, как зараза будет распространяться дальше и как от нее спастись, все смотрели на карту. Первым от крыс с баржи «Пилотос» заразился грузчик, живший в маленьком деревянном домишке за мечетью Слепого Мехмеда-паши. Его смерть не привлекла особого внимания, ведь никому и в голову не могло прийти, что на остров прокралась чума. Схожие симптомы, знаете ли, наблюдаются при дифтерии, пневмонии и многих других болезнях.

В тот день доктор Нури еще раз при помощи карты доказал другим врачам и губернатору, что чума распространялась из порта с той же скоростью, с какой передвигались крысы. Карта свидетельствовала, что на пути чумы находилась и военная школа, которую когда-то окончил колагасы. Поскольку за два дня до объявления карантина школа закрылась на каникулы, никого из ее учеников не стали забирать в изолятор. Доктор Нури думал, что тех из них, кто заболеет, все равно обнаружат. После объявления карантина два офицера, приходившие в школу из гарнизона, то есть из северо-восточной части города, чтобы давать уроки ради небольшой прибавки к жалованью, вернулись (по приказу военного министерства, внимательно следившего за событиями на острове) к исполнению своих прямых обязанностей. Это было воспринято как очередное доказательство того, что даже теперь, когда чума распространилась так широко, Абдул-Хамид не поменял своего решения, принятого после позорного инцидента с паломничьей баржей: османская армия на Мингере не должна иметь никакого отношения к осуществлению карантинных мер. Стало быть, судьба острова Мингер и его обитателей по-прежнему заботит его меньше, чем высшие государственные соображения.

Убедительным примером нерешительности, парализовавшей государственную власть на острове, в том числе и карантинную службу, было происшествие, имевшее место 28 мая, во вторник, в квартале Герме. Дом, ставший ареной событий, принадлежал мусульманину, который выращивал рядом с кварталом ячмень и пшеницу. Накануне умер его двенадцатилетний сын. Пришедшие поутру врачи увидели, что старшая сестра умершего тоже, несомненно, больна, и постановили отправить ее в больницу, а ее родителей – в изолятор. К тому же неподалеку от дома обнаружили двух недавно подохших крыс с окровавленными ртами. Но родители, у которых только что умер их голубоглазый сын, ни за что не хотели отдавать врачам свою голубоглазую дочь, которой тоже, скорее всего, предстояло проститься с жизнью. Мать, рыдая, побежала за помощью к соседям, каждый день ходившим на похороны. Сотрудники карантинной службы не смогли нагнать страха на заступивших им путь молодцов и обратились за распоряжениями к доктору Никосу, а тот не сумел добиться от губернатора никакого определенного решения. В результате выселение жильцов из зараженного дома, который следовало освободить как можно быстрее, растянулось на целый день, полный криков, брани и слез.

Французский консул, сразу узнавший о происшествии, отправил в Стамбул телеграмму, где употребил слово les maladroits (бестолковые). Сами-паша очень рассердился за это на месье Андона, но, по мнению доктора Нури, виноват был, несомненно, сам губернатор.

Глава 37

Люди, подозреваемые в том, что они могли подхватить заразу, и даже сами больные (как правило, молодого возраста) все чаще сбегали из своих домов, от родных и от врачей, и это бегство стало обретать размах серьезной проблемы. Одной из причин, толкавших на побег, был страх перед расположенным в крепости изолятором, местом поистине ужасным. Попавшему туда вернуться назад было очень сложно – и это притом, что новые международные правила ограничивали срок чумного карантина пятью днями. Иными словами, попавшего в изолятор человека, если он не заболевал, полагалось бы освободить. На двадцать восьмой день после объявления карантина и открытия изолятора в нем скопилось, по нашим подсчетам, сто восемьдесят человек. Больше половины из них составляли те, кто пробыл там пять дней, не заболел и все равно отпущен не был.

Так что в представлении мусульман врачебная изоляция в крепости приравнивалась к пожизненному тюремному сроку. Раньше, говорили они, нас отправляли в эту вечную сырую тьму кадии[126] и судьи, а теперь отправляют доктора – вот и вся разница. Было, впрочем, еще одно различие: изолятор находился в укромной части крепости, выходящей к гавани, а заключенные сидели в обдуваемой всеми ветрами Венецианской башне и в зданиях османской постройки, обращенных на юг, к морю.

Другая головоломная проблема заключалась в том, что помещенные в изолятор люди контактировали друг с другом, в том числе и с теми, кто уже заболел, но еще не проявил симптомов. Чтобы этого не происходило, изначально предполагалось разделить изолятор на несколько зон для людей, находящихся в нем разное время и с разной степенью вероятности способных оказаться заразными; однако сразу стало понятно, что изолятор на камеры не разделишь и тюремную дисциплину здесь поддерживать не удастся. Оказалось сложно даже обеспечить охрану самой дальней, скрытой в тени секции, куда помещали женщин, поскольку мужчины, тревожившиеся за своих жен и дочерей, не успокаивались, пока не получали возможность взглянуть на них своими глазами. Через некоторое время выяснилось, что всем будет только удобнее, если обитатели изолятора станут жить семьями и группами, связанными знакомством: и им не так грустно и скучно, и доктору Никосу удобнее держать дворы изолятора под контролем. Однако это способствовало распространению чумы, так что изолятор, в котором на глазах прибывало народу, неизбежно превращался из места, призванного остановить эпидемию, в переполненный рассадник заразы. Правдивые рассказы о том, что вот такой-то был здоровехонек, а в изоляторе заразился, слышались в городе все чаще, и это подрывало веру как в необходимость изоляции, так и в пользу всех карантинных мер вообще.

Губернатор и глава карантинной службы отправили в Стамбул еще две телеграммы с просьбой прислать врачей на подмогу. В сложившейся обстановке и доктора, и власти стали задумываться о том, что постепенное освобождение изолятора под строгим медицинским контролем стало бы политически верным решением. Все равно не хватало ни помещений, ни постелей, ни матрасов, ни одеял, ни стульев. Поначалу оказывал помощь гарнизон: присылал сухари, хлеб, сушеные бобы. Однако начальник гарнизона Мехмед-паша не верил, что зараза передается исключительно через крыс, и не посылал солдат и гарнизонных поваров на помощь властям, например в больницы, а также под разными предлогами не давал пользоваться гарнизонной кухней для нужд карантинной службы, памятуя наказ Абдул-Хамида: армия не должна вмешиваться в карантинные дела. Сидя у себя в кабинете и глядя в окно на гавань, губернатор мог следить за тем, как в изоляторе скапливается все больше людей и как унылые мужчины толпятся на берегу, пытаясь ловить рыбу или просто убивая время.

Некоторое время спустя под давлением губернатора и начальника гарнизона процедура «выписки» из переполненного изолятора была упрощена. Однако возвращающиеся домой люди (за исключением нескольких счастливцев, заставших свои семьи там же и в том же составе, в каком их оставили) сталкивались с новыми невзгодами. В некоторых кварталах с вернувшимися обращались как с больными и заразными, а кое-где считали, что раз их отпустили оттуда, откуда пути назад нет, значит это люди подозрительные, а то и осведомители, работающие на губернатора. Но, что печальнее всего, очень многие из вернувшихся обнаруживали, что у них больше нет ни дома, ни семьи. Собственно говоря, они и в изолятор-то попадали потому, что кто-то из домашних заболел или умер. Некоторые за время, проведенное в крепости, лишались и остальных родственников, семьи других уехали, оставив дом пустым. Были и такие, чьи дома успевали занять чужаки. Многие хозяева пытались вытурить незваных гостей из дома, но кое-кто решал дело миром и даже радовался, что обрел новую семью и теперь может не бояться неприкаянности и одиночества.

Больше всего губернатору было жаль шестерых бедолаг, которые, найдя свои дома пустыми и не имея ни денег, ни добрых соседей, так и не придумали, куда им податься, и вскоре после выписки попросили принять их назад в изолятор.

Через два дня собравшиеся поутру у карты с тоской увидели, что эпидемия не только не сбавляет ход, а проникла уже и в самые малолюдные христианские кварталы на окраине города, и вынуждены были признаться самим себе: все их отчаянные и самоотверженные усилия оказались едва ли не бесполезными, если сопоставить их со скоростью распространения заразы и числом заболевших. До сих пор были дома, в которых люди болели чумой, а о них еще никто не донес, их число быстро росло изо дня в день. Только из трети зараженных домов, куда приходили представители карантинной службы, удавалось выселить людей. Это была такая острая и страшная проблема, что никто не решался ее даже сформулировать (нам-то легко писать о ней сто шестнадцать лет спустя), как глубоко верующий не решается представить себе, увидеть своим внутренним взором Аллаха! Но на карте эта ужасающая истина проступала вполне отчетливо. Словно в кошмарном сне, когда, произнеся вслух название того, что повергает тебя в ужас, ты рискуешь последним шансом на спасение, глядевшие на карту либо молчали, либо отделывались утешительной ложью.

Постоянно жить с мыслью о том, что эпидемия все еще продолжает нарастать, было невероятно тяжело, и, не отдавая себе в том отчета, люди сочиняли очередную выдумку, чтобы, пусть ненадолго, обрести какую-никакую надежду. Так, измысленная доктором Никосом две недели назад теория о том, что крысы дохнут только в мусульманских кварталах, на несколько дней обнадежила даже губернатора, хотя тот в нее и не поверил. Иногда, заметив утром, что в каком-нибудь квартале умерло меньше людей, чем днем ранее, или обратив внимание на иную игру цифр, кто-нибудь придумывал новую ложную теорию о том, что чума отступает, и первым спешил в нее уверовать. Другой ложью, которой все постоянно утешались, служили известия о пароходе с подмогой, который якобы уже вышел из Стамбула, но для этого, по крайней мере, имелись основания в виде телеграмм. Когда оказывалось, что очередное известие не соответствует действительности, оставалось только одно – сочинить еще что-нибудь утешительное.

Доктор Нури по опыту знал, что во время эпидемий, в наиболее тяжелые их моменты, даже европейски образованный человек готов уповать на утешительный призрак, не обязательно связанный с религией. «Как странно, сегодня этот экипаж проезжает мимо моего окна уже в третий раз!» – пробормотал однажды Сами-паша, и доктор Нури понял, что губернатор видит в этом некий обнадеживающий знак.

Если ежедневный самообман и поиск предзнаменований переставал дарить достаточно утешения и надежды, человек испытывал глубокое нежелание сопротивляться происходящему. Доктору Нури казалось (и он упоминал об этом в разговорах с женой), что подобное умонастроение весьма схоже с фатализмом, но, по нашему мнению, фатализм здесь ни при чем. Фаталист может понимать, какая опасность ему угрожает, но, уповая на Аллаха, не принимает никаких мер, чтобы ее избежать. Человек же, потерявший надежду, ведет себя так, словно знать не знает об опасности; он ни на кого не уповает и никому не верит. Порой, глядя на губернатора, усердно трудившегося весь день, доктор Нури читал в его глазах: «Больше уже ничего нельзя сделать». Или, может быть, каждый раз оставалось еще одно несделанное дело, но на него не хватало сил – либо просто уже хотелось махнуть на все рукой. В такие часы оставалось единственное средство, способное подарить минутное счастье и утешение, – объятия любимой женщины в уютном полумраке. И Сами-паше, и колагасы, и доктору Нури это было уже хорошо известно.

Глава 38

Днями и ночами Сами-паша выбивался из сил, чтобы не позволить чуме подорвать мощь и авторитет османского государства на острове, а из Стамбула летели и летели гневные телеграммы, вопрошающие, почему до сих пор не приведен в исполнение тот или иной из последних приказов. Читая их, губернатор приходил в крайнее раздражение. Он ведь видел, что власть постепенно слабеет, уплывает у него из рук. Многие чиновники покинули город. Другие сидели по домам и не являлись на службу. Использовать для борьбы с эпидемией армию было невозможно. И при этом Министерство двора требовало, чтобы губернатор применял силу.

В первую очередь Стамбул беспокоило то, что никак не удавалось остановить нелегальный отъезд с острова людей, не отсидевших в карантине и не прошедших положенного осмотра. Губернатор принял все необходимые меры, чтобы не допускать подобного в порту и на Каменной пристани, приставив следить за этим полицейских, которых и так не хватало. Но из Стамбула телеграфировали, что лодочники забирают беглецов по ночам из бухт к северу от города. Губернатор обратился за помощью к начальнику гарнизона; тот ответил, что его солдаты, сражающиеся на севере с разбойничьими бандами, вмешаются в карантинные дела только в том случае, если на сей счет последует особое шифрованное распоряжение из Стамбула.

Историки расходятся во мнениях о том, почему Сами-паша не принял мер, которые успокоили бы Стамбул и европейские державы, и не положил конец ночному бегству с острова. С нашей точки зрения, губернатор тем самым давал понять, что пока в его распоряжение не будут переданы войска, он не сможет навести порядок в бухтах и на скалистых берегах северной части острова. Ко всему прочему, из писем Пакизе-султан становится ясно, что в это время Сами-паша на удивление стремительно оказался втянут в борьбу за деньги и власть, разгоревшуюся между лодочниками. Представителей транспортных компаний (то есть консулов) губернатору удалось приструнить, устроив в их конторах обыски по подозрению в продаже слишком большого количества билетов. Однако в северных бухтах действовали все те же транспортные компании и ватаги лодочников, о которых мы упоминали в начале нашей книги. Губернатор велел возбудить против них дело по обвинению в нарушении законов о паспортах и о транспорте.

Некоторые богатые семьи, в свое время не придавшие особого значения эпидемии и карантинным мерам и потому никуда не уехавшие, теперь (возможно, потому, что их слуги и повара поумирали либо разбежались) решили покинуть остров. Лодочники требовали с них за свои услуги огромные деньги – губернатор знал об этом от осведомителей. Мало того, добравшись до парохода какой-нибудь мелкой греческой или итальянской компании, поджидавшего их в открытом море, беглецы платили еще и за «билет». Половину этой суммы они отдавали вперед какому-нибудь из агентств на Стамбульском проспекте. Проведав обо всем этом, Сами-паша решил, что в такой ситуации следует хотя бы защитить интересы лодочников-мусульман.

Намерение губернатора создать условия для нарушения карантинных запретов, которые он сам и вводил, получило отражение в официальных документах и, возможно, поэтому привлекло такое внимание историков, в распоряжении которых было очень мало письменных источников. Другой причиной, разумеется, послужило то, что здесь проявилось главное противоречие, с которым сталкивалось османское чиновничество. Если османский чиновник, то есть человек, которому надлежало заботиться о благе всей страны (например, какой-нибудь губернатор), в подобной ситуации в первую очередь думал о том, как помочь мусульманам, и становился на их сторону, это затрудняло проведение необходимых реформ и применение современных методов и технологий. Если же, напротив, губернатор был искренне уверен в благотворности европеизации и считал себя обязанным способствовать реформам, то свобода, равенство и технический прогресс шли на пользу в первую очередь христианской буржуазии, которая умело пользовалась новыми возможностями, а мусульмане по мере европеизации чем дальше, тем больше слабели.

Поскольку бегство с острова на Запад и на Крит не только не прекращалось, но и нарастало, европейские государства, обеспокоенные возможностью распространения эпидемии, стали задумываться о принятии собственных мер. Франция и Англия особенно хорошо были знакомы с тем, что такое эпидемии и как они опасны, поскольку владели колониями с многочисленным мусульманским населением. Они вскоре поняли, что чем отлавливать по одному небольшие корабли с беглецами, лучше будет окружить весь остров кордоном из военных кораблей. Пока этот вопрос обсуждался с османским правительством, Англия в качестве психологической подготовки направила в Левант, в воды вблизи Мингера, броненосец «Принц Георг», а Франция – броненосец «Адмирал Боден». Вслед за этим английский посол предложил направить к Мингеру для участия в кордоне еще и османский корабль. Как видно из документов и дипломатической переписки, хранящейся в архиве Министерства иностранных дел, Абдул-Хамид попытался потянуть с этим решением и убедить европейцев, что эпидемия не такая уж и масштабная. Однако после обыска в конторе транспортной компании и ареста лодочников-греков султан подчинился иностранному давлению.

О том, что османский броненосец «Махмудийе» отправится в путь 6 июня, дабы присоединиться к кораблям великих держав, преграждающим путь суденышкам с беглецами от чумы, Сами-паше сообщили еще накануне друзья из Стамбула. Губернатор не поверил, но испытал жгучее чувство стыда. Карантин оказался бесполезным, власти вилайета не смогли ни остановить эпидемию, ни воспрепятствовать бегству больных на Запад, и это встревожило весь мир. Сами-пашу терзали муки совести за то, что Мингер оказался «больным человеком Европы». А ведь он всегда так злился, когда вспоминали это выражение. И вот теперь сам султан, оказавшись в трудной ситуации из-за неудач Сами-паши, направляет против собственного острова, словно против врага, броненосец «Махмудийе», чтобы помочь европейцам.

Эта политическая и военная ситуация до того удручала губернатора, что он, как и в случае с чумой, не мог думать о ней, не мог поверить в ее реальность. В тот вечер на глазах у Сами-паши один судебный исполнитель, проходя по коридору на первом этаже, вдруг рухнул на пол, словно к нему прикоснулся Азраил[127], и тут же умер. Губернатор вошел в свой кабинет, сел за стол и долго, сохраняя полную неподвижность, смотрел в окно.

Однако затем ему пришлось выслушивать новые донесения агентов. Рамиз, оказавшись на свободе, как и ожидалось, не успокоился. Убежище он нашел в деревне, где жили зачинщики Восстания на паломничьей барже, отец и сын. После бунта те вернулись в родную деревню Небилер, но военные принялись под разными предлогами подвергать ее репрессиям, и тогда хаджи перебрались в соседнюю деревню Чифтелер, попытавшись заодно избавиться от налогов, которыми их обложили. Эта новая деревня готовилась дать отпор бандам, забрасываемым на остров из Греции; иными словами, жители деревни сформировали свою банду. После инцидента с паломничьей баржей и без того консервативно настроенные крестьяне ожесточились, и часть из них образовала вооруженную группу по образцу греческих разбойничьих шаек. Греческие банды нападали на мусульманские деревни, мусульманские банды – на греческие; порой дело доходило до грабежей и убийств. Губернатор рассматривал мусульманские банды (например, банду Мемо) как своего рода противовес греческим и потому, как правило, делал вид, будто их не существует. Однако, если мусульмане, не стерпев провокаций со стороны чужаков-головорезов, забывали меру и начинали жечь греческие деревни, из Стамбула приходили строгие телеграммы, и губернатор приказывал начальнику гарнизона Мехмеду-паше приструнить негодяев.

Сами-паша, собственно говоря, уже два года знал, что Рамиз время от времени скрывается в этих вооруженных мусульманских деревнях, помогает им деньгами и даже поспособствовал появлению в тех краях небольшому текке. Теперь же пришло известие о том, что Рамиз собрал в этих деревнях задиристых молодчиков, которым не сиделось на месте, и однажды ночью вместе с ними вернулся в город, причем расположились они, что было совсем уж нагло, в собственном доме Рамиза, в квартале Чите. Узнав об этом от начальника Надзорного управления, губернатор приказал в тот же вечер устроить облаву, которая, увы, оказалась безрезультатной: в доме застали только двух слуг. Сами-паша велел провести обыск и изъять все подозрительные вещи и бумаги, а также книги и газеты, если таковые найдутся. В этой операции, хотя она и не была никак не связана с карантином, приняли участие и солдаты Карантинного отряда колагасы Камиля.

Гнев, который поведение Абдул-Хамида и безуспешные карантинные меры вызывали у солдат Карантинного отряда и у людей, говоривших между собой по-мингерски, подпитывал еще только разгорающееся пламя мингерского патриотизма. Губернатор и Мазхар-эфенди видели этот огонек, но пока ограничивались только тем, что наблюдали за ним и держали его в уме. Главным врагом османского государства, разумеется, был национализм христианских народов (греков, сербов, болгар, армян), однако на глазах у чиновников распадающейся империи зарождался и национализм мусульман, не являвшихся турками: арабский, курдский, албанский. (Напомним, что в те времена слово «национализм» было не в ходу, говорили «национальный вопрос».) По мнению губернатора, главным было то, что солдаты Карантинного отряда – мусульмане, на каком бы языке они ни разговаривали. Будучи мусульманами, они были способны понять переживания и тревоги своих единоверцев. У дамата Нури имелись некоторые сомнения на сей счет, однако, когда ему рассказали, какое усердие проявили Меджид и Хадид, приставленные к огневой яме, он признал, что колагасы не зря взял их на службу.

Глава 39

Идею вырыть большую яму для сжигания зараженных вещей и крысиных трупов подал губернатору Бонковский-паша в первый свой день на острове. Он придерживался того мнения, что если предназначенные для уничтожения грязные шерстяные ткани, постельное белье, льняную одежду, соломенные тюфяки и прочее будут сжигать у всех на глазах, как делалось издавна, это послужит для всех наглядным уроком, принудив блюсти карантинные меры и чистоту. О таких ямах Бонковский-паша упоминал еще в записке о борьбе с чумой в странах Востока, подготовленной им в свое время для Абдул-Хамида.

После убийства Бонковского про яму для сжигания на время забыли. Когда же за дело взялся, и вполне успешно, Карантинный отряд колагасы Камиля, стали накапливаться большие кучи вещей, изъятых из зачумленных домов. Сжигать все эти грязные постели, одеяла и половики на месте представлялось опасным: дома-то были из дерева. Пойти навстречу просьбам хозяев вещей – хорошенько обрабатывать домашний скарб лизолом и отправлять на хранение, чтобы когда-нибудь потом вернуть законным владельцам? Для этого ни у кого не имелось времени, да и хранить пожитки было негде. Скорее всего, зараженные вещи вскоре оказались бы у старьевщиков. Поэтому по предложению доктора Нури было решено использовать две большие ямы, находившиеся сразу за городом, на плоской вершине холма между окраиной квартала Верхний Турунчлар и Новым кладбищем, ни для каких нужд ранее не употреблявшиеся. Правда, добираться туда приходилось по длинной, извилистой и изобилующей крутыми подъемами дороге, проходящей мимо задов Старого рынка и квартала Арпара, где стоял дом колагасы, но то был единственный недостаток.

Первый костер губернатор велел разжечь под вечер, всего через двадцать дней после объявления карантина. Посмотреть на него во все глаза собралось довольно много народу. Костер разрастался; колыхались огромные ярко-красные волны, взрывались шары желтого пламени, и все вокруг окрашивалось темно-сиреневым и фиолетовым. Горел первый костер очень долго (возможно, потому, что не поскупились на керосин), и зарево было видно не только в городе, но и повсюду на острове. На этом все не кончилось, и каждый раз валившие от костра клубы черного дыма пугали горожан, напоминая им о близости Азраила и о том, что уповать остается лишь на милость Аллаха. И еще почему-то рождалось в них ощущение одиночества. Пакизе-султан рассказывает в своих письмах, что те же чувства вызывала и телега с приговоренными к сожжению вещами умерших, которые постоянно собирали по городу и везли вверх по склону, прочь.

Меджид и Хадид, братья Зейнеп, самоотверженно трудились на Новом мусульманском кладбище за кварталом Турунчлар. Одно из главных правил чумного карантина – обязательно засыпать трупы известью – даже в Мекке, куда не пускали иностранных наблюдателей и врачей-христиан, не вызывало таких проблем, как поначалу на Мингере. Доктор Никос объяснял это тем, что на острове очень давно не было серьезных эпидемий и народ, увы, никак не может уяснить себе важность карантинных мер. Даже мягкому, обходительному и всеми любимому сержанту Хамди-бабе не удавалось договориться по-хорошему – слишком отвратительна была процедура похорон в извести, ее подробности повергали людей в ужас. Потом губернатору пришло в голову поручить это дело Меджиду и Хадиду. Те стали щадить чувства родственников умерших: при обработке известью закрывали лица покойницам, старались, чтобы не было видно срамных мест и вообще голого тела, а если видно – то чуть-чуть; клали известь лопатами аккуратно, а не с размаха; следили, чтобы известь не попадала в открытые глаза, рот и нос. Так и вышло, что проблема потеряла свою остроту и политическое значение.

Возили зараженные вещи к огневой яме на старой армейской телеге, отданной начальником гарнизона городской управе. Пока эта широкая, обитая жестью телега тащилась по длинной, извилистой дороге за город, на нее нападали воры, безобразники и просто недалекого ума люди. Утащенные половики, простыни и одежду они либо использовали сами, либо продавали старьевщикам, тайно продолжавшим заниматься скупкой, либо просто раздавали направо и налево. Несмотря на непрестанные предупреждения карантинной службы, многие люди (хотя и меньше, чем поначалу) упрямо продолжали пользоваться вещами умерших. Был в этом поведении какой-то вызов властям, модернизации, современной медицинской науке и международному общественному мнению; какая-то насмешка виделась в нем, хотя в первую очередь оно было просто глупым. Существует мнение, что бестолковое это упрямство подпитывалось тем пиететом, который власти проявляли к шейхам и ходжам, слишком уж им потакая.

К телеге приставили двух громил из личной охраны губернатора, которые принялись охаживать кнутами всякого, кто норовил подойти поближе, не исключая мальчишек. И через какое-то время крики, брань и проклятия, летевшие вслед телеге, смолкли, на смену им пришло угрюмое молчание, к которому жители острова постепенно привыкли за время чумы. Иногда телега проезжала по тихим, пустым улицам и вовсе не замеченной. Некоторые старики и старушки принимали ее за повозку старьевщика Фотия. Впрочем, отчаянно смелые и нахальные сорванцы, несмотря на кнут, порой все же пытались залезть на телегу, чтобы подурачиться и что-нибудь с нее стащить. Затем в кварталах Байырлар, Кадирлер и Герме при виде ее люди стали вздрагивать, словно столкнувшись с похоронной процессией, кто-то кричал: «Проваливай!», кто-то отпускал издевательские шуточки, мальчишки швырялись камнями, а собаки лаяли злее и дольше обычного, хотя и старались держаться подальше от кнутов.

Раздор между охранниками-кнутобоями и горожанами перерос в своего рода противостояние карантину, и первым это заметил доктор Нури, сначала сообщивший о своих наблюдениях не колагасы, а губернатору. Возможно, следовало сделать так, чтобы днем телега вовсе не показывалась на улицах.

Эпидемия все ширилась, и вот уже на пути телеги стали подбрасывать трупы, которые некому было хоронить. Их, конечно, следовало немедленно забирать. Подбрасывали трупы, как правило, новые хозяева опустевших жилищ. Они не желали, чтобы их дом пропах, и боялись, как бы не пришли дезинфекторы, которые зальют все лизолом и заколотят двери гвоздями. Самым разумным было, не откладывая, довозить мертвые тела до кладбища на холме и, определив вероисповедание по кварталу, где их нашли, сразу хоронить в извести – без богослужения, намаза и молитв. Однако и это требовало деликатности, мастерства и опыта.

Внимательно следивший за происходящим губернатор предложил колагасы, чтобы тот поручил захоронение ничейных покойников Меджиду и Хадиду. Колагасы испытывал некоторые колебания, но Сами-паша настоял на своем, уверяя, что горожане, особенно с улиц, где разговаривают на старом мингерском языке, относятся к братьям с симпатией и даже с почтением. Однако все историки справедливо указывают на то, что, хотя Меджид и Хадид считались людьми простоватыми, они все же пользовались уважением соседей, одно время владели пекарней, у них водились какие-никакие деньжата, да и имущество тоже было, в том числе земельные участки, – словом, порученная братьям работа не соответствовала их общественному положению. Охотно – да и то за большие деньги – собирать трупы с улиц пошли бы только самые бедные и бесшабашные юнцы или глуповатые громилы из числа беженцев с Крита.

Тем не менее Меджид и Хадид поначалу согласились выполнять черную работу, взяв себе помощников. Должно быть, они думали, что колагасы, женатый на их сестре, наверняка отблагодарит родню: подарком, деньгами или еще как-нибудь. Но вскоре на них перекинулась злоба, которую вызывала у людей телега, везущая на сожжение заразные вещи. В отличие от своих предшественников, они не брали с собой кнуты. Увещевания, пусть и произносимые по-мингерски (кое-кто считает, что как раз по этой причине), не находили отклика. Губернатор быстро понял, что долго так близнецы не продержатся, и принял новое решение: отныне вещи, изъятые из домов, лавок и конюшен, следовало складывать неподалеку и оставлять под присмотром двух часовых до вечера, а уже после наступления темноты их будут тихо, не привлекая внимания, забирать Меджид и Хадид на своей телеге.

По ночам город замирал и окутывался, словно странным сиреневым туманом, пугающей, мертвящей тьмой. В порту и на проспекте Хамидийе уже не зажигали, как в былые, счастливые времена, керосиновых фонарей. У некоторых домов, хотя и обитаемых, не было ни светильника на садовой калитке, ни света в окнах – поди угадай, есть кто-нибудь внутри или нет. Кое-где на крышах и на деревьях в саду свили гнезда своенравные и мудрые мингерские совы. Некоторые горожане все-таки зажигали перед домами масляные лампы, чтобы воры и бандиты видели, что жилище не пустует.

Через неделю, то есть во вторую пятницу июня, братья сообщили Зейнеп, что не хотят больше заниматься порученной им работой. При этом известии колебания колагасы Камиля усугубились. Ему хватило семи дней после свадьбы, чтобы всей душой, безоглядно влюбиться в свою жену; молодой супруг не сомневался, что они будут очень счастливы вместе. Смущало его лишь то, что Зейнеп при каждом удобном случае все громче и решительнее заговаривала о своем желании уехать в Стамбул и напоминала мужу про данное им слово, причем вид имела такой, будто ни чумы, ни карантина на острове нет. Колагасы растерялся. Узнав от Зейнеп, что ее братья просят избавить их от нынешней работы и пристроить на секретарские должности в какой-нибудь конторе, он недовольно нахмурился и ответил, что Меджид и Хадид, а также их помощники будут состоять при телеге до тех пор, пока им не найдут замену.

Что же до Стамбула, то колагасы дважды обещал уехать «при первой возможности». Сквозь облака неуверенности брезжила догадка, что главная закавыка на самом деле заключается в другом: жена и оба шурина не настолько послушны ему, как хотелось бы. У семейной жизни, которую на все лады расхваливала мать, обнаружилась одна непредвиденная сторона – страх разочаровать жену и лишиться ее!

Однажды, когда супруги любовались из окна своего номера великолепным пейзажем, крепостью и лазурным морем, Зейнеп, сдерживая волнение и заходя издалека, поделилась новостью, которую принес ей Меджид. А рассказал он сестре о том, что лодочник Сейит и его люди вот уже две ночи перевозят желающих сбежать с острова на корабли, что поджидают в открытом море, и если ударить с ними по рукам, то за два дня можно добраться до Измира: пароход под османским флагом доставит их в Ханью, а оттуда прямой путь в Салоники или в Измир. Возможность эта появилась недавно, но в любой момент может исчезнуть. Нужно действовать быстро.

Напомним читателям, что Сейит был тем самым лодочником, которого губернатор хотел поддержать в его противостоянии с конкурентами-греками. Колагасы Камиль не сомневался, что агенты Сами-паши обязательно узнают об этой новой возможности бегства; он чувствовал нетерпение жены и решил в ту же ночь отправить Зейнеп к родственникам в Измир.

Пакизе-султан, рассказавшая в одном из своих писем эту историю, о которой не сообщают более никакие источники, слышала ее из первых уст. Однако мы, прочитав письмо, все равно не смогли понять, о чем думал колагасы, готовя побег. И оттого в этом месте нашего повествования нам, как, пожалуй, нигде, требовалось перевоплотиться из ученого в романиста, ибо, в конце концов, мы, подобно всем мингерцам, знаем, что колагасы Камиль не мыслил себе жизни за пределами острова, что он посвятил всего себя служению своему народу. Единственным разумным объяснением его действий следует признать, что на самом деле колагасы не желал, чтобы его жена сбежала с Мингера.

«Брат сказал, что, если мы захотим, Сейит может отвезти нас на критский корабль, который сегодня ночью будет ждать в открытом море», – сказала Зейнеп, пристально глядя мужу в глаза.

Неужели она предлагает уехать вместе с ней? Впрочем, приняв решение, Камиль и Зейнеп поняли, что счастливы. Физическая близость и супружеская дружба дарили им неведомое прежде, опьяняющее наслаждение. О любви они говорили на своем собственном, забавном языке, полном смешных детских словечек. А вот утверждения официальных историков и корыстных журналистов о том, что супруги «открывали красоты волшебного мингерского языка, способного выразить и описать все, что угодно», неверны. Да, у этого языка, унаследованного нами от древнего народа мингер, обитавшего в укромных долинах к югу от Аральского моря, богатая история. Но в 1901 году мингерский язык, на котором говорили лишь в некоторых кварталах Арказа да в деревнях, затерянных среди гор на севере острова (сказались века гонений со стороны крестоносцев, венецианцев, византийцев и турок), не был способен не только выражать понятия и описывать явления современного мира, но и проникать в глубины католической, православной и исламской культуры.

Собираясь в дорогу, Зейнеп немного поплакала. Она забыла в доме матери свой любимый гребень с перламутровой ручкой, подарок тети, с которым не расставалась с детства. Эту вещь она считала своим счастливым талисманом, так что перспектива надолго остаться без нее тоже печалила Зейнеп. Колагасы предложил послать за гребнем одного из солдат своего отряда, которые постоянно охраняли вход в отель на случай появления Рамиза, но супруги смогли лишь обняться и застыть в молчании. Оба боялись, что разлука окажется очень долгой.

Они в последний раз предались любви, ощущая не столько страсть и наслаждение, сколько печаль и тоску. При виде слез в глазах Зейнеп Камиль чувствовал, что воля его слабеет. Как он должен поступить? Он пытался убедить себя в том, что, уехав, жена уж точно спасется и от чумы, и от опасности, грозящей со стороны Рамиза, а когда эпидемия кончится, они встретятся в Измире. Но знал он и другое: когда Зейнеп уедет, он будет с тоской вспоминать дни и часы, проведенные вместе, и снова испытает одиночество, мучившее его в далеких провинциальных городках и в Хиджазе. Он не отрывал от жены глаз, стараясь вдоволь на нее насмотреться и запечатлеть ее облик в памяти (дойдя до этого момента, читатель писем Пакизе-султан может заподозрить колагасы в неискренности).

Едва стемнело, колагасы переоделся в гражданскую одежду и водрузил на голову шляпу, одолженную у Лами. На этом особо настаивал Меджид, которому было поручено договориться с лодочником Сейитом. Зейнеп отдала колагасы свою сумку со всем необходимым. Они прошли через оборудованную на современный манер кухню отеля «Сплендид палас» и выскользнули через заднюю дверь. Чума, казалось, не только прогнала людей с улиц, но и окрасила ночь в непроглядную черноту. Они скользили тихо, словно призраки, по пустым, темным переулкам, прислушиваясь к шороху ветра в листве. На многих калитках висел замок, в домах не горело ни свечи, ни керосиновой лампы, окна были черны. Но в душе у Камиля и Зейнеп не было страха перед чумой – ими владел страх разлуки. Они молча шли к тому месту, откуда Сейит должен был забрать Зейнеп, но при этом словно бы знали, что все-таки не расстанутся. Иначе, может быть, они и не вышли бы из отеля.

В бухте Ташлык, третьей на север от порта, еще во времена их детства была построена хижина для рыбаков. Идти туда пешком оказалось дольше, чем думали Камиль и Зейнеп. В тусклом свете полумесяца покосившийся причал был едва виден. Легкий плеск волн о скалы и еле слышный шорох ветра в листве рождали ощущение, будто рядом кто-то есть, – но никого не было. Камиль и Зейнеп притулились в уголке, обнялись и стали молча ждать. Внизу белела пена накатывающих на гальку волн.

– Я буду каждый день отправлять тебе телеграммы в Измир, – сказал колагасы.

Зейнеп тихо заплакала. Море терялось в непроглядном мраке. Вскоре должны были прийти Меджид и Хадид в сопровождении Сейита (лодочник сам вызвался доставить Зейнеп на корабль, не стал поручать это своим людям), и тогда они все вместе отправятся на причал. Но время шло, а никто не показывался. В конце концов стало понятно, что дальше ждать смысла нет, и тут же горные склоны слегка осветились. То были красные, оранжевые и розовые отблески пламени, в котором горели вещи покойников, и в этом свете колагасы увидел, что по щекам Зейнеп текут слезы.

– Мы не расстанемся, никто никуда не уезжает, – произнес он.

Глядя друг на друга, они понимали, что на самом деле довольны подобным исходом. Прождав долгое время на берегу, супруги теми же переулками, никем не замеченные, вернулись в «Сплендид палас». Колагасы держал жену за руку и чувствовал, что она счастлива.

Кроме писем Пакизе-султан, не существует никаких документов, свидетельствующих об этой попытке бегства, никаких доказательств, что она вообще была предпринята. Для патриотически настроенных историков Мингера эта тема – табу, они не желают о ней даже говорить. Ведь получается, что человек, которому вскоре предстояло изменить судьбу острова и его народа, намеревался отделить от нее судьбу своей семьи!

В вестибюле отеля их увидел Лами.

– Остров окружили военные корабли! – выпалил он так взволнованно, словно сообщал о смерти султана. – Всему миру теперь есть до нас дело – стало быть, скоро с эпидемией покончат! Вот и Роберт-эфенди, который вчера выехал из отеля, попросил вернуть ему тридцать третий номер.

Колагасы Камилю сразу стало ясно, что означает международная блокада острова кораблями великих держав: Мингер решили бросить на произвол судьбы. Однако он сделал вид, будто поверил утешительному умозаключению Лами. Зейнеп тоже преисполнилась радужных надежд. Но счастливы они с мужем были не поэтому, а потому, что не расстались и знали, что скоро поднимутся к себе, рухнут на постель и будут долго-долго наслаждаться друг другом.

Глава 40

Великие державы приняли решение о блокаде Мингера вместе со Стамбулом – или, во всяком случае, вынудили Османскую империю сделать этот шаг. Много лет спустя, читая в архивах дипломатическую переписку того времени, историки узна́ют, что английский посол сэр Филипп Карри высказывал такую точку зрения: если османское правительство не пошлет к Мингеру свой корабль, блокада, увы, будет восприниматься как мера, направленная против Османской империи. Если же османский корабль примет участие в блокаде, то в неудобном положении перед лицом всего мира окажется не Османская империя, а не сумевший навести порядок на острове губернатор и местная карантинная служба. По предложению Военно-морского министерства Абдул-Хамид приказал направить к Мингеру броненосец «Махмудийе» («Орханийе» снова находился в ремонте).

Решение о блокаде было телеграфировано Сами-паше и мингерской карантинной службе на следующее утро. Прочитав, что Мингер блокирован по просьбе губернатора острова, дабы защитить подданных Османской империи, Сами-паша понял, что это цитата из официального заявления для международной прессы.

Еще до полудня весь Арказ знал, что остров окружен британским, французским и русским военными кораблями, к которым присоединился и броненосец «Махмудийе», под османским флагом со звездой и полумесяцем, и что сделано это для того, чтобы остановить бегство с острова людей, не отсидевших в карантине и не прошедших врачебного осмотра. Мингерцы поняли, что теперь об их острове услышали во всех уголках мира, но гордости не испытали, ведь отзывались о них отнюдь не в хвалебном тоне. Они не смогли остановить эпидемию чумы и, что еще хуже, допустили дальнейшее распространение заразы по миру.

Местные газеты при каждом удобном случае (и с нескрываемым тщеславием: вот какую важность приобрел наш Мингер!) перечисляли характеристики участвующих в блокаде военных кораблей: длина французского броненосца «Адмирал Боден», построенного в 1883 году, составляет сто метров; британский броненосец «Принц Георг», спущенный на воду в 1895 году, оснащен великолепными пушками и так далее и тому подобное. Кайзер Вильгельм из дипломатических соображений и опасения обидеть Абдул-Хамида не отправил к Мингеру германского корабля. Горожане не могли разглядеть броненосцы невооруженным взглядом. Увидеть корабли удавалось только из горных деревень и монастырей или забравшись повыше на скалы, причем исключительно в ясную, ветреную погоду. Потом небо затянули тучи, и корабли великих держав окончательно скрылись из виду, породив беспочвенные слухи о том, что броненосцы ушли, а то и вовсе не приходили.

По приказу из Стамбула было распечатано и распространено по городу (подобно объявлениям о начале эпидемии и карантинных мерах) извещение о причинах блокады. В нем говорилось, что направлена она не против населения острова, а против преступных элементов, занимающихся незаконной перевозкой людей.

Блокада расстроила и деморализовала всех мингерцев. Она означала, что карантинные меры не принесли никакого результата и весь мир говорит теперь жителям вилайета Мингер: «Спасайтесь сами как хотите, а от нас держитесь подальше!» Православные греки, всегда видевшие в европейских и русских единоверцах своих защитников, убедились, что европейцы в первую очередь думают о себе. Но и у мусульман было такое чувство, будто Абдул-Хамид их бросил. Сразу же начали распространяться выдумки, способные смягчить горечь этой истины: султан уже направил на остров паром «Сухулет» с подмогой (медицинскими материалами, лекарствами и военными); смертность уже падает; англичане изобрели в Индии вакцину, с одного укола, как в случае с бешенством, излечивающую от чумы, но пока прячут ее за санитарными кордонами, чтобы выиграть время. Те горожане, что у себя дома говорили в основном по-мингерски и уважали текке и шейхов, были очень злы на англичан и французов. На Абдул-Хамида они зла не держали, понимая, что его принудили участвовать в блокаде.

Злость на христиан порой обращалась у приверженцев ислама в озлобление против османских чиновников, военных и губернатора. Почти все на острове разделяли чувство, которое можно было бы выразить такими словами: «После всего, что было сделано за последние пятьдесят лет в угоду Европе, после всех реформ, проведенных – отчасти под нажимом Европы, отчасти же вполне искренне – ради уравнения в правах христиан и мусульман, теперь, когда наш остров переживает тяжелые дни, европейцы, вместо того чтобы нам помочь, бросают Мингер на произвол судьбы». Люди, думавшие подобным образом, относились без малейшего пиетета к карантинным мерам и потому беспокоили губернатора больше, чем греки. С другой стороны, карантин, организация которого требовала взаимодействия между медиками, по большей части греками, и властями, сблизил образованных греков и образованных мусульман, обычно соприкасавшихся только в сфере государственного управления и коммерции. К тому же Греция мало того что не проявляла искренней озабоченности здоровьем говорящего по-гречески населения острова – губернатор не видел с ее стороны даже попыток извлечь из ситуации политическую выгоду.

Три дня лили дожди – те, что каждую весну питают корни растений и вливают жизненные силы во все живые существа, от улиток до сорок. Река Арказ вздулась, переполнилась, вымыла грязь с улиц и переулков, сделав воду в заливе мутной, густой, почти как буза[128], и желтоватой. Сами-паша подолгу смотрел из окна своего кабинета на море, которое вдали за крепостью обретало зеленовато-синий, а за Арабским маяком – лазоревый цвет, а потом вдруг снова припускал дождь, крепость скрывалась за его завесой, и губернатор, очнувшись, в сотый раз принимался ломать голову над главной проблемой.

«Если мы будем задействовать еще больше солдат Карантинного отряда, если станем отправлять еще больше людей в тюрьму и в изолятор, вспыхнет мятеж, – сказал он в один из тех дождливых дней доктору Нури. – Мы и так ежедневно сажаем в крепость по пятнадцать – двадцать человек – и тех, кто должен отсидеть в изоляторе, и преступников: воров, грабителей, бандитов, которые пользуются нынешними обстоятельствами».

Когда дожди прекратились, Сами-паша и доктор Нури стали каждый день минут по двадцать – двадцать пять ходить пешком по кварталам Чите, Герме и Кадирлер, сильнее всего пострадавшим от чумы. Их сопровождали охранники губернатора и колагасы с солдатами Карантинного отряда. Так они знакомились с положением дел в городе и своими глазами наблюдали за конфликтами и столкновениями на зачумленных улицах.

Пропахший лизолом Арказ был тих. Все деревья на обочинах, каменные изгороди, деревянные заборы и первые этажи домов солдаты обработали известью, так что порой Сами-паше казалось, будто он попал в какой-то другой город. Усиливало это ощущение и безлюдье. Больше двух человек кряду не попадалось. Глядя на город с моста Хамидийе, по которому в последние пять лет губернатор проезжал самое меньшее два-три раза в день, он вздрагивал при виде рынка, где позакрывалась половина лавок. И еще Сами-паше становилось не по себе, когда на глаза ему попадался сидящий на скалах у реки или на набережной и неподвижно глядящий на море безработный, или торговец, чью лавку закрыли, или притаившийся где-нибудь в уголке и словно бы чего-то ждущий незнакомец. Даже новый в городе человек сразу понял бы, что большинство его жителей прячутся по домам, за решетками, ставнями, эркерами и заборами, в окруженных надежными стенами комнатах. Девятнадцатого июня, в среду (день, когда умерло семнадцать человек), губернатор обратил внимание на то, что двери очень многих закрытых лавок заколочены досками. Некоторые из них после дезинфекции заколотили сами хозяева, чтобы внутрь не попали новые микробы (и воры). Однако многие меры, впопыхах принятые в первые дни карантина, теперь, через полтора месяца, не соблюдались, и каждый день возникали новые странные обстоятельства.

Заколачивать двери досками, чтобы не проникла зараза, в век микробиологии и эпидемиологии, возможно, и не было смысла, но теперь это делали для воспрепятствования участившимся воровству и захвату домов. Хозяев заколачиваемых помещений обложили было налогом с целью возместить стоимость досок и работы, но это решение быстро обнаружило свою ошибочность, и через некоторое время его отменили. Потом дома стали заколачивать реже. Губернатор и доктор Нури обсуждали все эти перемены и послабления, определяя степень строгости карантинных мер, а колагасы по большей части молча и почтительно их слушал. Читатели писем Пакизе-султан узна́ют, что губернатор был очень недоволен необходимостью все больше и больше ослаблять карантинную узду под напором бестолковых телеграмм из Стамбула.

За пять дней после установления блокады умерло восемьдесят два человека. Любопытно, что при этом смерть от чумы начальника гарнизона Мехмеда-паши поразила всех как удар грома. Описать чувство безнадежности и уныния, которое начало овладевать городом в середине июня, не под силу ни историку, ни даже писателю – для такого нужен поэт! Оно лишало осмотрительности, способности трезво мыслить и действовать. «Для нас уже все кончено», – шептало это чувство. Да, сейчас ты жив, но, как и все вокруг, заперт на острове, и смерть рано или поздно тебя отыщет.

Теперь уже не только греки, но и очень многие мусульмане жалели, что не уехали с острова до объявления карантина. Поэтому в скором времени вместо рейсовых пароходов, которые после начала блокады обходили Мингер стороной, в его водах по ночам стали появляться маленькие грузовые суденышки и рыбацкие шхуны, и лодочники снова предлагали свои услуги желающим сбежать. Зарабатывали они на этом огромные деньги и потому распространяли слухи, будто «Принц Георг» и «Адмирал Боден» уже ушли и по ночам путь на Крит, в Ханью, совершенно свободен. Это была ложь, а вот то, что одному лодочнику милостью ветров и течений удалось на весельной лодке за два дня доставить на Крит семью из трех человек, правда. Только на Мингере об этом тогда не узнали. Интересующимся той давней историей советуем прочитать опубликованную в 1962 году в Афинах чудесную книгу воспоминаний «Наш ветер – весла», написанную одним из людей, плывших в лодке (тогда он был ребенком).

Поначалу предприимчивые лодочники вели себя очень осторожно, но, увидев, что ни люди губернатора, ни Карантинный отряд не проявляют к ним интереса, развернули дело с прежним размахом. И случилось так, что однажды ночью, когда на море было волнение, лодка, набравшая слишком много пассажиров, потонула – или была потоплена. Так или иначе, погибло более пятнадцати человек – сплошь мингерские греки.

Говорили, что это несчастный случай, но мингерцы сразу угадали за ним чью-то злую воля. В те дни, осознав, что брошены на произвол судьбы, они готовы были винить в своих несчастьях кого угодно. В 1970-е годы советские историки нашли документы, свидетельствующие, что лодка «Топикос» была потоплена пушечным выстрелом с русского броненосца «Иванов». Великие державы, видя, что бегство с Мингера никак не прекращается, решили, по предложению англичан, потопить одну лодку, дабы нагнать страху на всех прочих. Вообще-то, ее пассажиров планировалось спасти и вернуть на остров, но в ночной темноте все пошло не так. Лодка сама выскочила на русский корабль. Министерство иностранных дел Российской империи вынашивало идею заявить, будто «Иванов» был вынужден обороняться от нападения «судна с чумными больными на борту», но в последний момент от нее отказалось. До сих пор прояснены еще не все обстоятельства этого потрясшего мингерцев трагического события. В последующие несколько дней волны выносили на берег трупы, и это жуткое зрелище внушало перепуганным мингерцам, что никуда им теперь не деться с острова.

Глава 41

На субботу, 22 июня (в тот день умер двадцать один человек), в Карантинном отряде состояло шестьдесят два поставленных под ружье и обученных колагасы Камилем добровольца. Более половины из них жили в кварталах Турунчлар, Байырлар и Арпара. Детьми они в большинстве своем болтали на улицах с друзьями и дома с родными по-мингерски, а некоторые и теперь под родным кровом продолжали говорить на этом языке. Однако новобранцы Карантинного отряда не думали, будто приняты на службу благодаря своей этнической принадлежности, – они полагали, что тут все дело в знакомствах и оставшихся сызмала дружеских связях, и верили, что им повезло. Большинству из них было около тридцати, однако колагасы принял в свой отряд и отца с сыном из Байырлара. Благодаря ассигнованным губернатором денежным средствам поначалу новобранцы получали жалованье вперед.

Каждое утро после совещания у карты колагасы на губернаторском бронированном ландо отправлялся в гарнизон, где посвящал какое-то время обучению своих солдат и проверке их обмундирования. Некоторым добровольцам так нравилась форма, что они никогда ее не снимали, носили и у себя в квартале, и дома – отчасти чтобы покрасоваться перед родными и соседями. Затем солдат отправляли туда, где они должны были встретиться с даматом Нури и доктором Никосом и получить от них задания. Например, сержанту Хамди-бабе и двум рядовым поручали успокоить толпу, собравшуюся у дома рядом с Каменной пристанью, из которого выселяли жильцов; Меджиду и Хадиду (если они не были заняты перевозкой вещей к месту сжигания) – восполнить нехватку рук в шатрах, разбитых в саду больницы «Хамидийе» (один санитар умер, а другой сбежал); отцу с сыном – вывести двух человек из недостроенной часовой башни (вообще-то, этим следовало заняться полиции, но имелись основания полагать, что пробравшиеся на верхушку башни люди больны и у них даже жар).

По мнению доктора Нури, тот факт, что ни один солдат Карантинного отряда до сих пор не заболел, со всею очевидностью доказывал: чума, как правило, передается человеку не от других людей, а от крыс. Доверяя его мнению, колагасы попросил выделить для своих добровольцев отдельную казарму в гарнизоне, где они могли бы ночевать, – чтобы держались подальше от заразы, ведь большинство из них жили в кварталах, сильнее всего затронутых эпидемией. Правда, солдатам не хотелось спать в казенном неуюте казармы, их тянуло вернуться на ночь домой, к своим семьям, женам или родителям, и некоторые все-таки нарушали дисциплину, сбегая из гарнизона. Колагасы знал об этом от осведомителей, но ему не хотелось наказывать ослушников, которые в остальном несли службу просто замечательно.

В то утро колагасы Камиль раздал поручения большей части солдат Карантинного отряда и разослал их по кварталам, а двадцать человек – тех, кому больше всего доверял, – отвел в сторонку, вручил каждому по три патрона из боеприпаса, выделенного начальником гарнизона, и приказал зарядить свои винтовки. Солдаты были немного испуганы, но приказ выполнили. Во главе взвода колагасы поставил Хамди-бабу. Заместителями назначил Меджида и Хадида (два дня назад они получили работу в конторе), а также Мустафу из Байырлара. Колагасы уже два дня готовил этих лучших своих бойцов к тому, что им предстояло сейчас совершить, но все равно счел нужным еще раз сказать: все, что они сделают, послужит для искоренения проклятой заразы. И еще: бояться не нужно, стрелять не придется – разве что разок пальнуть в здании почтамта. Со всеми он потолковал заранее, объяснив, что они возьмут под охрану телеграф, – иначе не положить конец эпидемии. В последний момент колагасы солгал, будто губернатор осведомлен о предстоящей операции.

Добровольцы во главе с колагасы Камилем вышли из главных ворот гарнизона (часовые отдали им честь) и вольным шагом, но не нарушая строя, двинулись вниз по улице, которая позже получит имя Хамди-бабы. Солдаты молчали, и было слышно, как жужжат пчелы, собирающие нектар с фиолетовых цветков бугенвиллей в зеленых садах квартала Эйоклима, пахнущих лизолом и жимолостью. Затем взвод через заднюю дверь вступил на просторный двор церкви Святого Георгия, очень хорошо знакомый солдатам, поскольку они много раз его дезинфицировали, и медленно направился в сторону моря. На дворе пахло смертью и миндалем. У главных ворот, где в некоторые дни все было заставлено гробами и ссорились между собой семьи умерших, сидели на ступенях двое унылых нищих, да еще человек пять, похожих на черные тени, проводили солдат испуганными взглядами.

А те, пройдя по улицам, где бывали по нескольку раз за день, и не замедлив шага у резиденции губернатора, направились на проспект Хамидийе и через две минуты уже были возле почтамта. Их мало кто видел, да и те не обратили внимания, решив, что солдаты спешат уладить очередной карантинный конфликт.

В соответствии с заранее разработанным планом Меджид, Хадид и еще трое рядовых свернули во двор, куда выходила задняя дверь почтамта. Колагасы в сопровождении семерых солдат поднялся по лестнице к главному входу, а еще восемь остались на маленькой площади, где много лет назад, когда пароходы прибывали реже, собиралась толпа в ожидании спешно сортируемой почты, и повернулись к почтамту спиной, не обращая внимания на зевак. Тех было еще немного, но становилось все больше: прохожие, завидев «карантинных солдат», понимали, что на почтамте происходит что-то интересное, и останавливались посмотреть, что будет дальше.

Колагасы вошел внутрь. В этот ранний час на почтамте было всего пять посетителей – слуги из богатых домов и господа в шляпах и сюртуках, пришедшие отправить телеграммы в Стамбул, Измир и Афины. Колагасы много раз видел этих людей, когда носил на почтамт письма Пакизе-султан; в своих телеграммах они, как правило, сообщали, что «у нас все хорошо» или «обстановка плохая, но мы из дому не выходим». (Те, у кого дома кто-нибудь умирал, не успевали отправить телеграмму: солдаты Карантинного отряда сразу препровождали их в изолятор.) Колагасы отметил, что мусульман в зале нет. С некоторых пор он стал обращать внимание на такие подробности.

Камиль-бей только было направил шаги к похожему на лягушку служащему, с которым познакомился, пока носил письма, как из своего кабинета наверху, привлеченный необычным поворотом событий, спустился сам директор.

– Принесли новые письма от Пакизе-султан? – спросил он с дружелюбной улыбкой.

Колагасы успел завести знакомство и с Димитрисом-эфенди. Тот был не здешний, двенадцать лет назад его прислали на Мингер из Стамбула, а родился он в Салониках. Директор работал на самых первых телеграфных станциях Османской империи, окончил стамбульское училище телеграфистов, что в Чемберлиташе[129], и за многие годы постиг все тонкости отправки телеграмм, как на французском, так и на турецком языке. В первые дни чумы Димитрис-эфенди, пока его подчиненные взвешивали тяжелые письма Пакизе-султан, оценивали стоимость их отправки и подбирали марки, развлекал колагасы беседой: рассказывал, как обучался телеграфному делу (уроки проходили на французском языке), говорил о Стамбуле тех лет и расспрашивал, что там с тех пор изменилось.

– На этот раз писем у меня нет, – сказал колагасы. – На этот раз я пришел закрыть почтамт.

– Как вы сказали?

– Почтамт закрывается.

– Тут какая-то ошибка, эфенди, – заявил директор уверенным тоном, словно указывал на опечатку в тексте телеграммы.

Колагасы разозлился.

– Извольте выполнять! – процедил он сквозь зубы.

– Но мне хотелось бы получить разъяснения…

Колагасы отошел от стойки, на которой стоял прибор для окуривания, сорок лет назад считавшийся новейшим средством предохранения от инфекций, выглянул на улицу и позвал внутрь Хамди-бабу с двумя солдатами. При этом он напустил на себя грозный вид, чтобы Димитрис-эфенди и другие почтовые служащие поняли, что с ним и с его солдатами шутить не стоит. Работники почтамта каждый день видели Хамди-бабу и его ребят на улице и знали, что те, не задумываясь, применят грубую силу или даже оружие.

В последние дни колагасы тревожил беспорядок на почтамте, где письма грудами валялись на столах и в коробках. В его детские годы здесь все блестело, как образцы открыток в рамочках на стенах, и пребывало в образцовом порядке, будто на кухне у рачительной хозяйки. Карантинные меры не могли послужить причиной нынешнего хаоса, поскольку в соответствии с решением последнего санитарного конгресса поступающие на почту бумаги не подвергались дезинфекции, а стало быть, никаких препятствий для отправки и получения писем не было. Разве что работа почтамта несколько затормозилась, поскольку почтовые пароходы стали приходить реже, а несколько служащих сбежали, испугавшись эпидемии. Колагасы объявил, что подниматься на верхний этаж запрещено, и отправил сторожить лестницу одного из солдат. Всем присутствующим стало ясно, что это было замыслено заранее.

Тем временем с директором заговорил пожилой человек, вышитый жилет которого ясно говорил, что обладатель его происходит из старой мингерской семьи. Месяц назад он отправил в Стамбул на пароходе «Гвадалквивир» компании «Мессажери маритим» ценную заказную бандероль с оплаченным уведомлением о вручении, однако уведомление все никак не приходило. Являлся он уже не первый раз, и директор почтамта дважды успел объяснить ему, как следует составить заявление, если он желает узнать, была ли бандероль отправлена. В последние две недели старик являлся через день, приносил очередное заверенное в резиденции губернатора требование вскрыть возвращенные запечатанные мешки, найти его бандероль и вернуть отправителю и принимался спорить со служащими почтамта.

Колагасы решил, что затянувшийся спор старика с директором, шедший на греческом языке, хороший повод окончательно прояснить свои намерения.

– Хватит! Этот спор не имеет смысла, – прервал он их по-турецки. – Работа почтамта отныне прекращается!

Говорил колагасы громко – так, чтобы всем было слышно. Директор почтамта сказал что-то по-гречески, и старик двинулся к выходу. За ним потянулись и другие посетители, испуганные появлением солдат.

– Что вы имели в виду, говоря «работа почтамта прекращается»?

– Вам следует прекратить всякую деятельность. Не отправляйте и не получайте телеграмм.

Директор почтамта указал глазами на стену с табличкой. Это были правила для посетителей, вывешенные по совместному решению губернатора и начальника карантинной службы через неделю после объявления карантина. Написанные по-турецки, по-французски и по-гречески, они требовали входить на почтамт по одному, не приближаться друг к другу, не прикасаться к работникам почтамта и не спорить с пожарными-дезинфекторами и разрешали бесплатно пользоваться приборами для окуривания. Доля грамотных на Мингере не превышала десяти процентов (особенно мала она была среди мусульман), однако по настоянию губернатора и доктора Никоса подобные таблички с правилами появились по всему Арказу: в лавках, в отелях, в ресторанах и даже кое-где на улицах, на стенах домов.

– Отправлять телеграммы тоже запрещено? – спросил Димитрис-эфенди. – Какое же отношение это имеет к эпидемии?

– Не запрещено. Но отныне будет установлен порядок их проверки и утверждения.

– Такое можно сделать только по распоряжению губернатора. У вас есть с собой письменный приказ? Вы очень способный молодой человек, вас ждет блестящее будущее. Но вам следует быть осторожнее.

– Хамди-баба! – окликнул колагасы пожилого сержанта.

Тот снял с плеча пехотную винтовку системы «маузер», спокойно, хотя и знал, что все взгляды обращены на него, снял ее с предохранителя и вставил патрон. Раздался щелчок, после которого в зале воцарилась мертвая тишина. Все смотрели на Хамди-бабу, который приставил приклад к плечу и медленно начал прицеливаться.

– Хватит, я все понял! – проговорил Димитрис-эфенди.

Хамди-баба открыл прищуренный глаз, бросил взгляд на колагасы и понял, что должен действовать по плану.

Стоящий рядом с ним почтальон отодвинулся подальше. Господин в шляпе и работник почтамта, стоявшие у дверей, выскочили вон.

Хамди-баба спустил курок. Прогремел выстрел. Многие повалились на пол, попробовали спрятаться под столами за стойками.

Хамди-баба, словно войдя в азарт, выстрелил еще два раза.

– Прекратить огонь! – скомандовал колагасы. – На плечо!

Первые две пули попали в настенные часы швейцарской фирмы «Тета», разбив стекло. Третья засела в деревянном корпусе из грецкого ореха, отчего присутствующие подумали, будто она волшебным образом исчезла. В просторном зале стоял запах пороха.

– Достаточно! – взмолился директор почтамта. – Пожалуйста, не стреляйте больше!

– Рад, что вы всё поняли, – сказал колагасы. – У меня есть кое-какие предложения, которые нам нужно обсудить.

– Я никогда не спорю с вооруженными представителями власти, – ответил Димитрис-эфенди. – Давайте поднимемся ко мне в кабинет. Там я выслушаю ваши приказания.

В голосе умудренного жизнью директора почтамта слышалась насмешка, но колагасы не стал обращать на это внимания. Он отправил Хамди-бабу на улицу успокоить людей, сбежавшихся к дверям почтамта на звуки выстрелов. Туда уже подошли Меджид и Хадид, объяснявшие в ответ на взволнованные вопросы, как и велел им колагасы, что отныне почтамт прекращает отправлять, получать и выдавать телеграммы. Что до писем и посылок, то, когда придет почтовый корабль, их будут принимать и выдавать обычным порядком. Остановлена только работа телеграфа. Поскольку этому никто не поверил, на двери было повешено соответствующее объявление на турецком, греческом и французском. И все равно весь оставшийся день на почтамт шли люди, в большинстве своем желавшие отправить телеграмму.

Глава 42

Эпизод, описанный в предыдущей главе, вошел в историю Мингера под названием Взятие телеграфа. (Взят был, собственно говоря, почтамт, так что подобное определение может показаться неверным.) Историки, власти и вообще все мингерцы сходятся во мнении, что «Взятие телеграфа» стало началом «национального пробуждения». Двадцать второго июня на острове вот уже сто шестнадцать лет отмечается День взятия телеграфа – официальный праздник, выходной для государственных учреждений и школ. В утреннем марше «Карантинного отряда» от гарнизона до почтамта и в других торжествах принимают участие пожилые телеграфисты в фуражках. Может быть, в наши дни на Мингере уже не помнят, что явившиеся из гарнизона добровольцы Карантинного отряда были солдатами, а не телеграфистами? Событие, сопровождавшееся стрельбой и насилием, осталось в народной памяти радостным шагом к модернизации, что некоторые официальные «историки» объясняют миролюбивым характером мингерской нации.

Убедившись, что директор почтамта хотя бы некоторое время не осмелится нарушать его приказы, колагасы вернулся в отель «Сплендид палас» к жене и задержался в номере на два часа. Позднее он призна́ется журналистам, что чувствовал себя в эти два часа необычайно счастливым.

Когда колокол собора Святой Троицы пробил час дня, колагасы вышел из отеля через кухонную дверь и направился в резиденцию губернатора. На площади Хамидийе, вокруг недостроенной башни с часами и даже в окрестностях моста, где всегда толпились праздношатающаяся публика и торговцы (в том числе полицейские агенты, надевшие личину цветочников и продавцов жареных каштанов), не было ни души. Проходя мимо почтамта, колагасы убедился, что поставленные им часовые все еще на посту. Глядя из сегодняшнего дня, мы не можем не ощущать, что с каждым шагом он все увереннее входил в историю.

В резиденцию губернатора колагасы вступил решительно и без колебаний, с тем чувством, какое испытывает шахматист, сделавший неожиданный, блестящий ход. Его сразу же пропустили в кабинет Сами-паши. Там уже был доктор Нури.

– Извольте объяснить, зачем вы это сделали, каковы ваши цели и как вы собираетесь исправлять ситуацию! – гневно выпалил губернатор. – Посреди эпидемии вы оставили остров без связи с внешним миром!

– Ваше превосходительство, вы много раз говорили, что если бы хоть два дня не получали телеграмм из Стамбула, то положили бы конец сопротивлению карантинным мерам.

– Это была просто шутка!

– Паша, – заговорил доктор Нури, – если вы прикажете, телеграфную связь можно восстановить за полдня, и мы продолжим получать распоряжения из Стамбула. А можно немного затянуть с починкой… И тогда, как вы и хотели, два дня никто не будет нам мешать.

– Нам и так никто не мешает… – проворчал Сами-паша и, повернувшись к колагасы, сказал: – Я беру вас под арест!

В кабинет вошли два охранника. Колагасы не оказал им ни малейшего сопротивления. Прежде чем его посадили в камеру на первом этаже здания, губернатор пообещал, что позаботится о его жене и ее братьях. То, как уверенно и бесстрашно держался колагасы, произвело на него впечатление.

Несомненно, неколебимое спокойствие колагасы объяснялось сознанием того, что его план успешно осуществлен. Взятие телеграфа, еще не получившее своего исторического названия, заронило в сердца людей надежду. В те дни страх добрался уже до всех, даже до презираемых европейцами «фаталистов» и субъектов, по бесчувственности своей и тупоумию раньше смеявшихся над чужой тревогой. Международная блокада и гибель пассажиров потопленной лодки вызвали у мингерцев ощущение, что их заперли на острове и оставили умирать. В былые времена, читая в газетах ужасные новости, они порой благодарили Аллаха за то, что живут на маленьком острове, вдали от всех бед, войн и катастроф большого мира. Теперь же это превратилось для них в проклятие.

Бледный свет, порой желтоватый, порой бесцветный, всегда появлявшийся над городом в середине июня, теперь вселял во всех такое чувство, будто они попали в какой-то уготованный для них одних ад. Чума словно бы притаилась там, наверху, в этой желтизне, и неотрывно наблюдала за жителями острова, без долгих раздумий выискивая, кого забрать себе.

Очень многие, убежденные в том, что чуму на остров завезли извне, искренне верили, что виновные в этом силы теперь стянули к Мингеру военные корабли и без всякого стеснения взяли остров в блокаду. Среди этих людей были и некоторые христиане.

Губернатор прежде всех уловил странные настроения, стремительно охватывающие население острова. Вскоре осведомители доложили ему, что имя арестованного колагасы теперь на устах у всех мусульманских лавочников и ремесленников, у вспыльчивых парней из Вавлы и Кадирлера и даже у греков, которые терпеть не могут его, губернатора.

В тот же день, когда они с доктором Нури встретились у эпидемиологической карты, тот сказал:

– Теперь никто вам не мешает.

В ответ Сами-паша поделился воспоминанием:

– Когда я был молод, мы одно время по вечерам, закончив дела по службе, встречались со сверстниками из канцелярии покойного Фахреддина-паши – его особняк был по соседству – и из бюро переводов, что располагалось на другой стороне улицы, и делились друг с другом мыслями о будущем нашей Родины. Во время одной такой беседы Неджми из Назилли предложил: «Давайте каждый расскажет, что он сделает для блага Отечества, если сегодня же станет великим визирем, то есть будет обладать всей полнотой власти».

– И что же вы сказали, паша?

– Поскольку среди нас наверняка были доносчики и осведомители, я, как и все, сначала долго восхвалял султана Абдул-Азиза, а потом, увы, сказал нечто весьма банальное и до сих пор жалею, что не придумал ничего умнее. Сказал, что буду придавать больше значения науке и образованию, что закрою медресе и открою университеты, как в Европе. А потом много лет размышлял, чего бы мне тогда следовало предложить интересного, увлекательного… Иногда так хочется покарать всех негодяев и мошенников! А порой зло берет, когда думаешь о муллах и шейхах, которые сводят на нет наши с вами усилия и фабрикуют бумажки, якобы спасающие от чумы. Много лет я злюсь на здешних консулов. Но знаете, теперь мне кажется, самое лучшее, что можно было бы сделать для этого острова, – разом выдворить отсюда всех христиан.

– Зачем, паша? И что, если они не захотят уезжать? Что будем делать – перебьем всех?

– Помилуй Аллах, нет! Этого мы не сможем сделать, даже если захотим. Большинство из них хорошие, умные, трудолюбивые люди. Но как же меня мучает, что я ничего не могу поправить, когда гибнет столько людей – от своего упрямства, недисциплинированности, своенравия, невежества! Теперь все эти гнусные консулы начнут жаловаться, грозить и лгать, требуя открыть почтамт. Пришла пора поставить их на место!

– Пожалуйста, паша, не делайте этого, а то и они назло будут вставлять нам палки в колеса. Сообщите им, что на телеграфной станции поломка, связь со Стамбулом прервана. Скажите, что вы арестовали колагасы и никак не можете одобрить его глупую выходку.

– На самом деле связь со Стамбулом не прервана, – сообщил губернатор. – Телеграф на почтамте все время что-то отстукивает. Я велел секретарю продолжать расшифровывать телеграммы из Стамбула.

Две последние телеграммы Сами-паша прочитал. В первой сообщалось о том, что на остров направлен корабль «Сюхандан» с врачами и медицинскими материалами. Содержание второй губернатор от доктора Нури скрывать не стал:

– Стамбульский Карантинный комитет требует, чтобы отныне во время медицинских осмотров на дорогах, ведущих из Арказа в другие города острова, в Зардост и Теселли, всем измеряли температуру. Да у нас столько градусников не наберется. Зачем им это нужно?

Доктор Нури пояснил, что такая мера принималась в Индии, в Кашмире и Бомбее, когда эпидемия начинала распространяться на сельские районы.

И оба с раздражением высказались в том духе, что Стамбул заботит лишь, как бы чума не перекинулась на другие уголки острова. На следующий день губернатор усмирил возмущенных консулов, сообщив им, что колагасы взят под стражу. Однако телеграф работу не возобновил.

Глава 43

Утром в понедельник, 24 июня Сами-паша отправил посыльного в квартал Ора, в дом английского консула (ах, какой великолепный вид открывался из его окон!) с приглашением Джорджу-бею встретиться с ним, губернатором, в его резиденции. Надо сказать, что английский консул был в последнее время не слишком расположен к губернатору, хотя тот и настоял на его включении в Карантинный комитет.

Между тем губернатору Джордж-бей очень нравился, Сами-паша выделял его среди прочих дипломатов. Джордж-бей жил на острове не потому, что был представителем пароходной компании или какой-нибудь английской коммерческой фирмы, а потому, что ему здесь нравилось; он был настоящим англичанином и полноправным представителем своей державы, а не вице-консулом. Пятнадцать лет назад он, тогда молодой инженер, приехал на Кипр, находящийся под управлением Великобритании, чтобы строить дороги, женился там на православной девушке с Мингера и девять лет назад перебрался на ее родину. В отличие от других консулов, тех, что родились на острове, он никогда не пытался беззастенчиво пользоваться дипломатическими привилегиями и таможенными льготами в собственных коммерческих интересах.

Кроме того, Сами-паша искренне уважал Джорджа-бея за его отношение к жене, с которой тот держался на равных: Джордж и Хелен гуляли вместе и много где вместе бывали, открывали для себя исполненные дивной красоты уголки острова, выезжали на пикники, обсуждали любые темы, делились друг с другом мнениями. Они познакомили Сами-пашу с покойным мужем Марики, еще до того, как он увидел саму Марику. В те первые годы на острове губернатору очень нравилось, сидя рядом с Джорджем и Хелен в доме консула и любуясь великолепным видом, с бокалом вина в руке говорить о том, что он готов сражаться до конца, жизнь пожертвовать, только бы не отдать прекрасный Мингер, эту жемчужину Восточного Средиземноморья, в руки негодяев, желающих отторгнуть его от Османской империи. Сами-паша чувствовал, что супруги считают его грубым и чересчур самоуверенным в том, что касается любви, брака, да и многих других сторон жизни, и подозревал, что порой они про себя посмеиваются над ним (тут губернатор мог и ошибаться), но все равно дорожил дружбой с Джорджем-беем.

Увы, их рассорили споры о книгах и чересчур уж ценимой английским консулом свободе слова. Во времена султана Абдул-Хамида II любую книгу, присланную по почте из-за границы, сначала доставляли в резиденцию губернатора и адресату выдавали только после того, как цензурная комиссия выносила вердикт «дозволено». Джордж-бей писал на досуге историю Мингера и заказывал в Лондоне и Париже немало исторических сочинений и мемуаров. Порой эти книги конфисковывали, сочтя их вредными, либо отдавали через несколько месяцев. Затруднения эти чинила изучающая книги цензурная комиссия из трех чиновников, более-менее знающих французский. В конце концов Джордж-бей попросил своего друга-губернатора, чтобы тот заставил комиссию работать проворней, и на какое-то время это помогло. Но потом комиссия снова принялась тянуть канитель, и тогда в качестве адреса получателя консул стал указывать адрес «Французской почты», то есть расположенного на Стамбульском проспекте представительства компании «Мессажери маритим».

Этот шаг месье Джорджа губернатор расценил как начало политической интриги и одновременно исподтишка нанесенное ему оскорбление; кроме того, он испугался, как бы осведомители не донесли Абдул-Хамиду, что на Мингере свободно ходят запрещенные книги, – в каком тогда положении окажется он, губернатор? Одолеваемый этими опасениями, два месяца назад Сами-паша исхитрился конфисковать новый ящик с книгами, присланными Джорджу-бею.

Для этого пришлось поработать многим людям. Сначала осведомители доложили губернатору, что Джордж-бей хвастался перед друзьями, что получит из Европы целый ящик книг. Сами-паша передал эту информацию агентам, следящим за портом и почтой. Так, шаг за шагом, ящик был выслежен. Затем, когда его перевозили в дом консула, полицейские остановили и обыскали экипаж, в котором везли посылку, под тем предлогом, что кучер-мусульманин якобы подозревается в краже. Ящик был изъят. Находившиеся в нем книги губернатор передал цензурной комиссии для тщательного изучения. Эти действия Сами-паши были продолжением его старых споров с английским консулом: губернатор любил поговорить о том, «как следует оберегать государство и нацию от вредного влияния книг», но сейчас жалел о том, что слишком увлекался подобными речами.

Однако в то утро, увидев, с каким выражением лица Джордж-бей входит в его кабинет, Сами-паша сразу понял, что британец отнюдь не расположен к дружеским шутливым спорам. С отстраненным видом консул задал вопрос на скверном французском, всегдашнем языке их общения: когда откроется почтамт и возобновится телеграфное сообщение?

– Технические неполадки, – объяснил губернатор. – Ну и колагасы сунул нос не в свое дело, за что арестован.

– Консулы считают, что это вы его надоумили.

– С какой целью? Какая нам может быть от этого выгода?

– В Вавле и Чите колагасы провозгласили героем. Солдат Карантинного отряда теперь все боятся. Про тех, кто верит, что чуму специально завезли на остров, чтобы отторгнуть его у Оманской империи, вы знаете не хуже меня… Взятие телеграфа их обрадовало. Иными словами, происходит то, чего Абдул-Хамид желает избежать в Румелии[130] и на островах: отношения между греками и мусульманами ухудшаются.

– Увы, это так.

– Ваше превосходительство, мне хотелось бы по-дружески вас предостеречь. – Когда месье Джордж волновался, его французский становился заметно лучше. – Англия и Франция более не желают, чтобы очаг чумы находился так близко к Европе. Великие державы не могут положить конец этой болезни в Индии и Китае, потому что Индия и Китай далеко. Там это потребовало бы слишком больших усилий, к тому же там невежественное и непокорное население. Но здесь остановить эпидемию необходимо, поскольку Мингер постепенно становится угрозой для Европы. Если этого не сделаем мы с вами, великие державы могут высадить здесь свои войска, чтобы покончить с эпидемией своими силами, а в случае необходимости – эвакуировать хоть весь остров.

– Его величество султан ни за что такого не допустит, – гневно парировал губернатор. – Мы не преминем обрушить на индийские подразделения англичан своих арабов из гарнизона. Будем сражаться до конца. Я сам буду сражаться!

– Паша, вы ведь не хуже меня знаете, что Абдул-Хамид давно готов пожертвовать этим островом, как он пожертвовал Кипром и Критом, – улыбнулся месье Джордж.

Губернатор с ненавистью взглянул на консула. Увы, он знал, что тот прав. Кипр Абдул-Хамид подарил англичанам за то, что те помогли вернуть часть земель, потерянных в войне 1877–1878 годов с русскими, и взамен попросил только, чтобы официально остров продолжал считаться владением Османской империи. Сами-паше вспомнились знаменитые слова покойного Намыка Кемаля[131]: «Разве может государство отдать свою крепость!», слова, которые произносит герой драмы «Отечество, или Силистрия», благородный, чистый сердцем офицер Ислам-бей. Но османское государство вот уже полторы сотни лет все отдавало и отдавало свои крепости, острова, провинции и вилайеты, постепенно уменьшаясь в размерах.

Губернатор вдруг ощутил удивившую его самого уверенность и силу. Хладнокровно и иронично он спросил английского консула:

– И как же вы предлагаете нам поступить?

– Вчера я имел беседу с главой греческой общины Константиносом-эфенди… Лучше всего было бы, чтобы мусульмане и христиане Мингера, священники и ходжи выступили бы с совместным заявлением и, позабыв старые обиды, сообща справились бы с этой бедой. И еще, разумеется, нужно немедленно возобновить работу телеграфа…

– Эх, если бы все было так просто, как в ваших прекрасных мечтах! – вздохнул губернатор. – Давайте-ка кучер Зекерия свозит нас в самые зачумленные, самые смрадные кварталы, – возможно, вы поменяете свое мнение.

– О том, что в Чите в конце концов нашли трупы, которые отравляли воздух своим запахом, знает весь остров, – пожал плечами консул. – Но кто тут виноват? Так или иначе, отправиться с вами в инспекционную поездку – большая честь, паша.

Когда английский консул переходил с дружеского тона на преувеличенно вежливый, дипломатический, Сами-паша начинал подозревать, что британец плетет какие-то интриги против него, губернатора. Но на этот раз он был рад, что они вместе отправляются на прогулку по городу. Объяснив (излишне подробно) кучеру, каким путем на этот раз ехать в Чите, Сами-паша усадил месье Джорджа не напротив, а рядом с собой и открыл окна ландо.

По дороге к Новой мечети губернатор подивился, до чего пусто на улицах. Такое безлюдье навевало бы тоску и без всякой чумы.

Большинство лавок, тянущихся вдоль реки, были закрыты. На рынке работали несколько кузнечных мастерских и две парикмахерские, хотя никто уже не ходил бриться, кроме некоторых «фаталистов» преклонных лет. (Панайот в то утро свое заведение открывать не стал.) В первые дни службы солдаты Карантинного отряда хорошенько припугнули многих лавочников, и мусульман, и греков, которые не желали соблюдать предписанные меры, кое-кого отправили и в тюрьму, так что теперь большинство торговцев перестали приходить на рынок и открывать свои лавки. Губернатор поначалу пытался это исправить, распорядился закрывать лавки в соответствии с определенным протоколом, но протокол этот так и не разработали, а на рынке стало пусто и тихо.

В саду и на заставленном крысоловками первом этаже греческой школы усилиями доктора Никоса, греческой общины, чиновников городской управы и полиции открыли небольшой базар. Здесь под наблюдением врачей и усердно разбрызгивающих лизол пожарных продавали привезенные из-за города яйца, грецкие орехи, гранаты, сыр с травами, инжир, изюм и прочие признанные «безопасными» продукты. Губернатору хотелось, чтобы Джордж-бей увидел, как хорошо работает карантинный базар и как он полезен для людей, которые почти не выходят из дому и потому, не зная, где найти еду, едва не оказались на грани голода. Но консул сказал, что и так бывает здесь каждый день, поскольку на рынке проще всего понять, в каком состоянии сейчас горожане. К тому же храбрые торговцы, приезжавшие в город раз в неделю и каждый раз проходившие врачебный осмотр, удостоверявший, что у них нет повышенной температуры, рассказывали месье Джорджу, что происходит как на севере острова, так и в деревнях неподалеку от города. (Подозрительный Сами-паша подумал, уж не собирает ли консул информацию на случай высадки британских войск на севере.)

Глава 44

Бронированное ландо вернулось на Стамбульский проспект. Еще два месяца назад он был самым красочным и оживленным местом города, но сейчас здесь царила пустота. Транспортные агентства («Мессажери маритим», «Ллойд», «Томас Кук», «Пантелеймон», «Фрассине»), нотариальная контора Зенопулоса и фотоателье Ваньяса были открыты, но внутри – ни души. Проехав перекресток, рядом с лавкой умершего от чумы торговца каленым горохом Луки губернатор и английский консул увидели одетую в длинное черное платье бледную женщину-гречанку с маленьким сыном, который держал ее за руку. Заметив, что к ним приближается ландо, женщина (ее звали Галатия) на миг словно окаменела, а потом закрыла рукой глаза своему сыну, чтобы он не увидел губернаторскую карету. Впоследствии мальчик (Яннис Кисаннис), которому через сорок два года предстояло стать министром иностранных дел Греции и мишенью для множества обвинений в сотрудничестве с нацистами и измене Родине, напишет книгу ностальгических воспоминаний «То, что я видел» («Ta Viomata Mu»), в которой расскажет о своем детстве и с искренней убедительностью опишет эпидемию чумы 1901 года во всех ее ужасных подробностях.

Ни губернатор, ни месье Джордж не обратили особого внимания на поведение одетой в черное женщины: оба уже много раз убеждались, что эпидемия подталкивает горожан к странным, непонятным мыслям и поступкам. Но им стало не по себе, когда на пути бронированного ландо наземь бросился мужчина и, не обращая внимания на удары дубинками, которыми его осыпали охранники, принялся яростно кричать: «Где моя жена? Где мои сыновья?» Губернатор был убежден, что смутьянов, демонстративно поступающих наперекор требованиям врачей и солдат Карантинного отряда, необходимо наказывать. К тем, кто оказывал сопротивление, когда их дома́ дезинфицировали и заколачивали, к тем, кто нападал на врачей и солдат Карантинного отряда, и тем более к тем, кто специально пытался заразить других, не могло быть никакой жалости.

Внезапно раздался страшный грохот. Что-то обрушилось на крышу ландо, не то камень, не то полено, сразу поняли губернатор и консул. Опытный кучер Зекерия подхлестнул лошадей, свернул на улицу Гюллю-Чешме и остановил экипаж. В наступившей тишине было слышно, как тяжело дышат лошади. На этот раз губернатор не стал выходить из ландо. На днях в квартале Вавла, вблизи текке Рифаи, мальчишки тоже швыряли камни в губернаторскую карету и разбежались прежде, чем их успели поймать охранники, ехавшие следом. Такого за пять лет пребывания Сами-паши на посту никогда еще не случалось.

– Вот так оно и бывает, когда потакаешь шейхам и ходжам, – с умным видом изрек консул Джордж.

Пациенты в саду больницы «Хамидийе» и ухаживающие за ними врачи при появлении губернаторского ландо и экипажа с охраной повернули голову в их сторону с надеждой в глазах, но лошади припустили прочь от самого несчастного и зараженного места города, словно спасаясь бегством. Когда въехали в Герме, дорога раздвоилась, и кучер выбрал более широкий верхний путь.

– Повар отеля «Regard à l’Ouest»[132] Фотиади уехал в деревню и там умер, – грустно произнес консул, будто говорил о старом друге.

Губернатор об этом не знал и расстроился. В былые времена месяца не проходило, чтобы они с месье Джорджем не отобедали в ресторане этого отеля, расположенного на краю скалистой пропасти неподалеку от квартала Таш-Мадени. Там они вели дружеские беседы, обсуждая самые разные городские проблемы: от постоянно протекающей канализационной сети, приносящей не меньше вреда, чем пользы, до уличного освещения, от лихоимства в порту до маленьких хитростей греческого консула Леонидиса, от торговли мингерским камнем до трудностей выращивания роз. Губернатор очень восхищался тогда умом англичанина.

С тех пор минуло три года. Тогда на Мингере, далеком от национальных конфликтов, войн и эпидемий, ничто не препятствовало разговорам на политические темы и дружбе между такими людьми, как губернатор и английский консул, – сегодня это было бы сложно себе даже представить.

Когда подъезжали к кварталу Чите, молодой человек, судя по фиолетовому халату – мюрид текке Халифийе, отступил на обочину и, зажав между средним и указательным пальцем (как советовали шейхи) висевший у него на шее амулет, выставил его в сторону ландо. Проезжая мимо него, консул и губернатор по шевелению губ юноши поняли, что он читает молитву.

Едва ландо миновало шепчущего молитву молодого человека в фиолетовом халате, как повеяло смрадом. Это был запах трупного разложения, с которым жители Арказа так и не свыклись за девять недель. Иногда он сгущался настолько, что жег ноздри. Впрочем, нельзя сказать, что горожане ощущали смрад постоянно. Порой его сменял запах роз. Чтобы почуять трупную вонь, нужно было, чтобы кто-нибудь внезапно умер (у себя дома, в саду или в каком-нибудь самом неожиданном месте), чтобы никто этого не заметил и чтобы потом ветер подул с той стороны. Иногда врачи устанавливали, что найденные по запаху покойники умерли в другом месте и были подброшены туда, где их нашли, или же что погибли они не от чумы, а от побоев и ножевых ран. Были и такие, кто испустил дух, прячась от чумы в тайных закутках, где, как он самодовольно полагал, никто его не найдет, – но их все же находили, по трупному запаху. Повара, слуги, сторожа, супружеские пары проникали в оставленные хозяевами, запертые дома через какую-нибудь щелочку и умирали, а обнаруживали их только много дней спустя.

Въехав в Чите, они увидели рыдающего ребенка, безразличного ко всему вокруг, включая губернаторскую карету. Это было такое душераздирающее зрелище, что Сами-паше захотелось выйти из ландо и утешить мальчика. Консулу тоже взгрустнулось. Греческая община устроила для оставшихся без родителей семнадцати детей (это была последняя цифра, известная губернатору) что-то вроде сиротского приюта в стоявшем пустым неоклассическом здании за женским лицеем Марианны Теодоропулос. Собственно говоря, в мусульманских кварталах Чите, Герме и Байырлар тоже были сироты – всего около восьмидесяти детей. Их брали к себе ближние и дальние родственники, а иногда и соседи или знакомые.

Но примерно для двадцати детей, отправленных в крепостной изолятор, приемную семью найти не удалось, и тогда губернатор начал пристраивать этих ничейных мальчиков и девочек в греческий приют. Через неделю осведомители доложили губернатору, что в окрестностях текке Кадири собирают подписи под протестом: мол, мусульманских детей в греческой школе обращают в христианство. Сами-паша пришел в ярость и велел арестовать автора протеста – дервиша тариката Кадири, молодого человека в очках, который и раньше вызывал подозрения. Однако тот скрылся. Доктор Нури, посоветовавшись с начальником Управления вакуфов, предложил открыть мусульманский сиротский приют в венецианском здании на улице Фиданлык (квартал Джамионю). Но губернатор, как и любой другой османский чиновник, понимал, что раздельное предоставление государством услуг и защиты христианам и мусульманам – традиция, которая приближает конец империи, и впал от этого предложения в еще большее замешательство. Открытие мусульманского приюта все откладывалось, а Сами-паша тем временем продолжил отправлять детей в греческий.

Истории беспризорных детей, которые прятались в пустых домах, воровали лимоны, апельсины и грецкие орехи и пытались как-то выжить, тема увлекательная, но очень грустная. К сожалению, в современных мингерских учебниках для начальной и средней школы, написанных в духе романтического патриотизма, полная лишений жизнь сирот чумного времени подается как увлекательное приключение, и хотя на самом деле большинству этих детей предстояло очень скоро умереть, создается впечатление, будто они вовсе не гибли от чумы. В 1930-е годы в некоторых учебниках беспризорные сироты предстают чуть ли не воплощением своих праотцев, самых подлинных и чистых мингерцев, явившихся из окрестностей Аральского моря тысячи лет назад. Одно время мингерская скаутская организация взяла себе название «Бессмертные дети» – такое имя дал народ беспризорникам чумного времени, – однако после, по настоянию международной скаутской организации, поменяла его и сегодня называется «Розовые ростки».

Если у кого-нибудь из уличной детской шайки поднималась температура, но бубон не появлялся, товарищи пытались укрыть его и не дать увезти в изолятор, где он мог заразиться чумой. Надо сказать, что смерть родителей и полное одиночество в мире было для них еще не самым страшным. Сами-паша слышал и в мусульманских, и в христианских кварталах, что дети просто сходили с ума, когда их нежные, ласковые матери превращались в воющих от боли, несчастных, умирающих животных, неспособных думать ни о ком, кроме себя. Некоторые из этих ребят впадали в отчаяние и убегали прочь из дома, словно в них вселился злой дух.

Когда свернули направо в квартал Турунчлар, кучер надел маску из куска ткани, как делали солдаты Карантинного отряда. Губернатор закрыл окно. Вонь в последние три дня настолько усилилась, что некоторые семьи перебрались жить к знакомым из других кварталов. Легкий западный ветерок разносил запах по всему городу (долетал он и до губернатора в его кабинете, и до неустанно пишущей письма Пакизе-султан) и всем портил настроение. Возник даже слух, будто вонь идет от тайного массового захоронения.

Впереди показались солдаты Карантинного отряда и служащие городской управы. Ландо остановилось, его окружила охрана. Подошел доктор Нури и весьма удивился, увидев в ландо приветливо улыбающегося английского консула.

Губернатор знал, что они знакомы, но все равно представил их друг другу. Доктор Нури рассказал, что источник вони наконец-то обнаружен: в деревянном доме, в пазухе между этажами, нашли обнявшиеся трупы мужчины и женщины, умерших по меньшей мере двадцать дней назад. Кто они были: супруги, любовники или еще кто, установить не представлялось возможным. Поскольку очень многие верили в заразность запаха, тела извлек отчаянно храбрый молодой боец Карантинного отряда по имени Хайри.

Когда по городу распространилась весть о найденных в пустом доме телах молодых мужчины и женщины, в Турунчлар потянулись люди, разыскивающие своих сестер или сыновей. Доктор Нури отвел губернатора в тенистый садик за домом. Сморщенные плоды, висящие на лимонных деревьях, из-за тяжелого запаха казались мертвыми.

– Паша, мы не можем окружить этот дом кордоном, не можем поставить тут часовых. Его нужно без промедления сжечь! – горячо, словно под влиянием мгновенного импульса, заговорил доктор Нури. – Чтобы тут все дезинфицировать, карболки не хватит. Даже я верю, что в таких местах чумой рискуешь заразиться без всяких крыс и блох.

– Не вы ли утверждали, будто Бонковского-пашу убили, чтобы он не начал сжигать дома?

– То было всего лишь одно из моих предположений. Огонь – единственное средство разом уничтожить этот источник чумы.

Некоторые историки считают решение сжечь дом в квартале Турунчлар «ошибочным» и бесполезным. Во время той же эпидемии чумы в Индии, особенно в сельской местности вокруг Бомбея, зараженные старые развалюхи, хижины бедняков и мусорные свалки жгли без всяких колебаний. В Кашмире, в Сингапуре, в китайской провинции Ганьсу карантинные службы предавали огню дома, целые улицы, а то и деревни, чтобы не подпустить болезнь к крупным городам. Красно-желтые языки пламени и черный дым, поднимавшиеся над этими неплодородными, бедными землями, в большинстве случаев возвещали приближение чумы.

Губернатор приказал начальнику карантинной службы доктору Никосу выселить людей из всех окрестных домов, а этот со всеми предосторожностями сжечь. Оба сошлись на том, что такое дело лучше всего поручить бесстрашным пожарным и солдатам Карантинного отряда, сжигающим в яме за городом зачумленные вещи, и нужно послать за ними. Желая спокойно обсудить эти вопросы, все направились к бронированному ландо. Кое-кто из толпы, собравшейся на улице, увидев губернатора, попытался приблизиться к нему, но не дала охрана.

Сами-паша залез в ландо и сел напротив консула. Все тот же запах стоял и здесь. Невозможно было поверить, что эдакую вонь породили всего два трупа. Ландо уже было тронулось, когда дверь снова открылась. Это доктор Нури решил проехаться с губернатором.

Бронированный экипаж, слегка покачиваясь, двинулся в сторону площади Вилайет. Консул Джордж, Сами-паша и доктор Нури долго сидели молча. Губернатор, словно бы желая показать, что ничего не хочет больше видеть, скрестил руки на груди и опустил на них взгляд. Консул смотрел в окошко, но на лице у него застыло выражение, говорящее: «Я поражен масштабами катастрофы!» Между текке Рифаи и Новой мечетью в правом окошке показалось море, и Сами-паша прищурился, словно мог разглядеть вдали один из отправленных к Мингеру броненосцев, а потом обратился к консулу:

– Месье Джордж, ваше мнение для нас чрезвычайно ценно. Скажите, что нам нужно сделать, чтобы эти бронированные европейские корабли прекратили блокаду?

– Ваше превосходительство! – ответил консул с интонацией старого друга и учтивого дипломата. – Я уже говорил вам, когда мы беседовали у вас в кабинете, что нужно положить конец бегству больных людей в Европу.

– Мы приняли все меры, которых требовал Стамбул, и даже те, которых он не требовал. Передайте им, что мы со всем усердием выполнили все необходимое, но число смертей никак не уменьшается.

– Если вы проявите благоразумие и восстановите телеграфную связь, помощь и поддержка придут. И вот еще о чем, с вашего позволения, мне хотелось бы сказать, паша. Тот молодой человек в фиолетовой одежде, которого мы видели в квартале Чите… Почему он так враждебно относится к вам, ко всем нам? Очевидно же, что если бы он мог, то наплевал бы на карантинные меры, а то и нанес бы нам удар в спину.

– Это Халиль, молодой и горячий мюрид шейха Хамдуллаха, – ответил Сами-паша. – Эти самые дерзкие! Все говорят о других шейхах, об этих шарлатанах и об их бестолковых бумажках, но почему-то никто не заикается о том, что за всем этим стоит именно шейх Хамдуллах? Почему вы никогда не произносите его имени при всех? Ребята из Карантинного отряда неспокойны, потому что я посадил под арест их командира. Но справиться с шейхом и его мюридами способны только они. Поэтому я сейчас же велю освободить колагасы и верну ему командование над отрядом.

– А разве вы не слышали, что шейх заболел? – удивился консул Джордж, никак не отреагировав на известие об освобождении колагасы.

– Что? – Губернатор не поверил своим ушам. – У шейха Хамдуллаха чума?

Едва вернувшись в свой кабинет, губернатор приказал освободить колагасы Камиля, пригласил его к себе и посоветовал не задаваться от народной поддержки, командовать своим отрядом и не показываться на людях.

Глава 45

Известие о том, что шейх Хамдуллах заболел чумой, поразило и даже потрясло губернатора. В первые годы на острове он дружил с шейхом и до сих пор считал Хамдуллаха-эфенди человеком куда более достойным, чем его окружение, состоящее из слепо верующих бедняков. Может быть, губернатор и сам втайне верил в недосягаемую мудрость шейха. Расспросив всех кого можно и выяснив, что, по слухам, шейх Хамдуллах действительно заболел, однако отказался от лечения и заявил, что полагается на волю Всевышнего, Сами-паша немедленно написал ему письмо, в котором сообщал, что в городе находится высоко ценимый султаном врач, специалист по чуме, готовый немедленно осмотреть шейха и начать его лечить. Доставить письмо губернатор попросил судовладельца Тевфика из старинного османского рода Урганджизаде, с которым пять лет назад его познакомил сам шейх.

На следующее утро пожилой дервиш, с круглой седой бородой и в войлочном колпаке (его звали Ниметуллах-эфенди, однако он просил называть себя наибом[133]), принес из текке ответ, написанный красивым почерком шейха Хамдуллаха. Сами-паша проснулся пораньше и уже сидел в своем кабинете. Прочитав, что шейх принимает его предложение и сочтет за честь для себя визит доктора Нури, губернатор обрадовался так, будто наконец-то одержал победу над чумой.

Однако шейх выставил условие. Он потребовал, чтобы ни один из дезинфекторов, осквернивших священное хранилище шерсти (шейх употребил арабское слово «суф») и войлока, никогда более не переступал порога текке Халифийе.

Губернатор принял условие. Потом вызвал к себе дамата Нури и доктора Никоса и обсудил ситуацию с ними.

– Почувствовав, что умирает, шейх понял, что избегать врачей глупо, – сказал Сами-паша.

– Не всякий, кто заражается, умирает, – уточнил доктор Нури.

– Если он не при смерти, зачем тогда отозвался на предложение?

– Паша, я повидал в провинциальных городах немало шейхов, которые изображают из себя едва ли не святых и ставят палки в колеса губернаторам и мутасаррыфам, лишь бы о них говорили. Желая показать бедным, невежественным мюридам свое влияние и значимость, они любят затеять ссору с властями, хорошенько ее разжечь, а потом торжественно мириться. Шейхов и текке очень много, и для них крайне важно привлекать к себе внимание.

В одном только Арказе насчитывалось двадцать восемь текке – многовато для города с населением двадцать пять тысяч человек, из которых половина – христиане. В первое время после завоевания острова османами Стамбул поддерживал едва ли не все существующие тарикаты, поскольку они способствовали обращению местных христиан в ислам.

К 1901 году на Мингере подвизалось множество самых разных шейхов, от почтенных мудрецов до откровенных мошенников, от смиренных, глубоко верующих книжников до облачающихся в разноцветные одеяния гордецов. Раньше бывало так: выходцы с Мингера, преуспевшие на военной службе и ставшие пашами, а то и визирями, часть многочисленных источников, откуда они черпали свои доходы, переводили в вакуфы, чтобы с них кормились те или иные текке на острове. (Так, например, делал Мингерли Махмуд-паша, на чьи деньги была построена Новая мечеть.) Случалось и такое, что разбогатевший уроженец острова, не утративший душевной привязанности к нему и посещавший в Стамбуле какое-нибудь особенно понравившееся ему текке, потом отправлял одного из его шейхов с золотом и прочими дарами на Мингер, дабы тот превратил в текке какой-нибудь старый особняк или построил новую обитель; а чтобы шейху и его мюридам было на что жить, выделял им в виде вакуфа доходы с мельницы для отжима оливкового масла, а то и с целой греческой рыбацкой деревушки или жертвовал в их пользу арендную плату, получаемую с двух-трех лавок в городе. С утратой имперских владений на Балканах и островов Средиземного моря источники дохода текке стали пересыхать. Некоторые обители, оставшись без пожертвований, превращались в убежища для бездомных и беспутных, если не в воровские притоны, и тогда судьбу их решали губернатор и начальник Управления вакуфов.

Абдул-Хамид проявлял интерес к разбросанным по всем уголкам империи текке, видя в них центры политической власти. Вскоре после восхождения на престол он отправил в подарок самой влиятельной, богатой и старинной обители Мингера, текке Мевлеви, настенные часы фирмы «Тета», однако по прошествии недолгого времени разгневался на стамбульских шейхов этого тариката за дружбу с опальным реформатором Мидхатом-пашой и стал благоволить другим тарикатам – Кадирийе и Халифийе. По этой причине на момент описываемых событий шейх Халифийе обладал достаточным влиянием и авторитетом для того, чтобы при желании либо оказать карантину весомую поддержку, либо сильно ему навредить. Перед тем как доктор Нури отправился осматривать шейха Хамдуллаха, в кабинете губернатора прошло совещание. Колагасы, более уверенный в себе после Взятия телеграфа и кратковременного заключения, осведомил собравшихся о внутреннем устройстве обители, где ребенком бывал очень часто, и долго рассказывал о том, как тридцать лет назад сидел у одного из прежних шейхов на коленях и даже теребил его густую седую бороду.

Тем временем губернатор, глядевший в окно на город, заметил черный дым над далекими холмами, с той стороны, где стояли Новая мечеть, текке Бекташи и другие обители. Все в тревоге подбежали к окну, пытаясь понять, что происходит. Вскоре им сообщили, что это жгут тот самый дом в Турунчларе, где нашли два полуразложившихся трупа. Но дым был такой густой, как будто горел не маленький домик, пусть и деревянный, а целый квартал. Сухая древесина мгновенно вспыхнула, высоко взвились огромные языки пламени, а потом в небо стали подниматься клубы черного дыма, который во всем городе сочли дурным предзнаменованием.

Жители Арказа уже привыкли, что над холмом, где сжигали зараженные вещи, время от времени вьется голубой дымок, но тут, завидев на западе желто-оранжевое пламя и угольно-черный дымовой султан, они решили, что это точно не сулит ничего хорошего. Не в силах поверить, что одно-единственное строение способно дать столько дыма, чтобы затмилось солнце, губернатор решил, что начался большой пожар, и перешел из кабинета на террасу. Он был уверен, что дым виден также и с окруживших Мингер кораблей великих держав, и чувствовал, что весь мир с жалостью и презрением, как и на всю Османскую империю, смотрит на несчастный остров, где не могут ни починить телеграф, ни справиться с эпидемией, ни потушить пожар.

Здесь мы не можем не заметить, что догадка Сами-паши была верна. На борту броненосца «Адмирал Боден» находился французский журналист, и через неделю выходящая в Париже газета «Пти паризьен» опубликовала заметку о том, что гибнущий от чумы и взятый в блокаду османский остров Мингер охвачен огнем. Заметку сопровождала возвышенно-романтическая зарисовка на целую полосу.

«Наиб» в войлочном колпаке встретил доктора Нури у ворот текке и провел его к двухэтажному деревянному дому в стороне от главного входа. Вокруг не было видно ни ходжей, ни учеников. Дверь дома открылась, и на пороге показался высокий человек с рассеянным выражением лица. Он как будто тщился что-то вспомнить, но без особого успеха и потому загадочно улыбался. Дамат Нури понял, что перед ним сам шейх. Лицо Хамдуллаха-эфенди было бледно, выглядел он утомленным, но бубона на шее не было.

– Досточтимый шейх, мне хотелось бы поцеловать вашу руку, но, памятуя о карантинных правилах, я себя сдерживаю.

– И это весьма и весьма правильно с вашей стороны, – ответил шейх. – Я, как и прадед вашей супруги султан Махмуд, верю в благотворность карантинных мер. К тому же мне меньше всего хочется заразить кого бы то ни было, а тем более вас, дамат-паша. Мне страшно даже подумать об этом! Ваше превосходительство, три дня назад, сидя в этой самой комнате, я вдруг упал в обморок. Моим очам явился иной мир, и все, что я там видел, мне очень понравилось, но дервиши перепугались, опечалились, что их шейх занедужил, и пошел слух, будто у меня чума. Тем не менее я не стал звать лекарей. Вот уже десять дней я предаюсь уединенным размышлениям, однако меня глубоко тронула настойчивость господина губернатора, пожелавшего, чтобы вы непременно меня осмотрели, и я возблагодарил Всевышнего Аллаха, Пророка – да благословит его Аллах и приветствует! – его величество султана и губернатора, направивших ко мне самого знаменитого карантинного врача османского государства, да к тому же еще и мусульманина. Однако у меня есть один вопрос и одно условие.

– Пожалуйста, высокочтимый шейх.

– Всего в двух улицах от нашей обители под предлогом карантинной необходимости сожгли целый дом, и черный дым заволок небо. Почему это произошло совсем незадолго до вашего прихода?

– Чистой воды совпадение.

– Не сожгли ли этот дом солдаты Карантинного отряда и их командир в чине колагасы, что был здесь, когда нас поливали лизолом? Если так поступили, желая сказать нам: «Вы тоже заразные, мы и вас сожжем», то подобные речи мы слышим и от людей губернатора.

– Разумеется, нет, высокочтимый шейх… Господин губернатор очень ценит вас и уважает.

– В таком случае, до того как вы приступите к осмотру, мне хотелось бы рассказать о вековой истории нашей обители и объяснить, почему эта проклятая болезнь никогда к нам не пристанет, отчего и сжигать нас нет никакой необходимости, – проговорил шейх и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Основатель текке Халифийе на острове Мингер, мой дед шейх Нуруллах-эфенди, был послан сюда из Стамбула, из текке Кадири в Топхане[134].

Те, кто приглашал его на остров, хотели, чтобы он стал шейхом обители Кадири в квартале Кадирлер и усмирил тамошних дервишей, практикующих буйные ритуалы тариката Рифаи, которые не соответствовали установленным в текке правилам жизни. Однако дервиши, пользовавшиеся покровительством тогдашнего губернатора, не подчинились и продолжали истязать себя и размахивать направо и налево заостренными железными прутьями. Тогда дед шейха Хамдуллаха вместе с теми, кто его приглашал, основал в соседнем квартале Герме новую обитель и новый тарикат.

Долго-долго рассказывал шейх Хамдуллах. Как и его отец, он вырос здесь, в этом текке, на этих улицах. Потом учился в Стамбуле, в медресе Мехмеда-паши, там и начал интересоваться вопросами религии, поэзией и историей. На остров он долго не возвращался, хотя предыдущий шейх, его отец, и настаивал на этом. В Стамбуле он женился на девушке из бедной семьи румелийских беженцев, давал уроки в маленьком медресе, издал сборник стихов под названием «Рассвет», некоторое время работал на таможне в Каракёе. Один раз издалека видел султана Абдул-Хамида во время его пятничного выезда в мечеть (и долго благодарил за это Аллаха). Семнадцать лет назад после смерти отца он приехал на Мингер, чтобы уладить вопрос о наследстве, и в первый же вечер почувствовал, что должен здесь остаться. Перевезя из Стамбула свои вещи и книги, он посвятил себя молитвам, уединенным размышлениям и делам текке, руководство которым перешло к нему от отца.

Шейх говорил долго и горячо и в конце концов устал.

– Теперь мы покажем вам нашу сокровищницу, – объявил он.

И доктор Нури вслед за шейхом, вынужденным из-за слабости опираться на плечо мюрида, вышел во двор, на котором лежала темная тень от клубов дыма. Подходя к главному зданию, дамат заметил, что за ними наблюдает вся обитель, от недавно прибывших гостей до самых пожилых дервишей, – наблюдает с подозрением, как за пожаром по соседству. Пройдя мимо комнаты для бесед, шейх показал почетному гостю комнату для сна, слева от нее, где стены по его желанию были покрашены в голубой цвет, – здесь был заточён священный однокрылый мингерский жук. Подобно мингерцам, неспособным покинуть остров, жук не мог сбежать из комнаты, даже если бы двери ее открылись перед ним. Потом зашли в чилехане[135]. Шейх поведал, что здесь один дервиш под конец своего сорокадневного испытания увидел во сне затонувший корабль, лежащий на дне морском, а по истечении сорока дней этот самый корабль показался у Арабского маяка, забрал дервиша и отвез его в Китай, где тот основал последнюю на данный момент текке тариката Халифийе.

Затем шейх с гордостью предъявил гостю посох своего деда, вырезанный из финиковой пальмы («в точности как у нашего Пророка, да благословит его Аллах и приветствует»), и инкрустированный перламутром посох отца, «крепкий как сталь».

Проходя мимо келий, у дверей которых замерли, словно часовые, дервиши – кто лысый, кто с розовыми губами, кто бледный, кто с жестким взглядом, а кто с мягким, – доктор Нури понял, что чума здесь распространится очень быстро.

Мимо орехового дерева высотой в четыре человеческих роста проследовали в другое здание, где пахло древесиной и политурой. Шейх Хамдуллах открыл стоящий в углу сундук и продемонстрировал принадлежавшие его предшественникам зеленые, фиолетовые и серые головные уборы, именуемые «коронами», и теннуре, рубахи с желтыми и синими полосами, а затем вырезанные из горы Адак, на севере острова, «камни смирения», которые дервиши и мюриды носили на шее, словно ордена, и пояс из двенадцати сочленений, который каждый шейх надевал на свой манер. Все это были священные реликвии тариката, которые соприкосновение с черным лизолом и карантинным ядом погубило бы безвозвратно. А вместе с ними погибли бы все мюриды и дервиши.

О каждой вещи шейх повествовал подробно и вдохновенно, вкладывая в свои слова двойной смысл, и так старался выглядеть расстроенным или разгневанным (хотя на самом деле явно не испытывал ни огорчения, ни гнева), что доктора Нури охватило чувство бессилия и вины, как бывало у него при разговоре с невежественными пациентами из крестьян, неспособными даже объяснить, что у них болит.

В полной книг комнате, где пахло цветами лимона, шейх показал доктору Нури тома с пожелтевшими страницами, рукописи и трактаты и перешел к разговору о главном – объявил, что начал писать месневи[136], призванное ответить на мучащие всех вопросы о чуме и подробно раскрыть суть самого верного с точки зрения ислама отношения к этой заразе.

– В исламском мире существует два – увы, до сих пор жестоко противоборствующих – мнения о чуме и вообще о заразных болезнях, – сказал шейх. – Первое гласит, что чума послана Аллахом и пытаться от нее спастись – все равно что уклоняться от предначертанной тебе судьбы: трудно, опасно и в конечном счете тщетно. Ведь и сам пророк Мухаммед говорил – а вслед за ним и хуруфиты, – что люди, которые называют чуму заразой, подобны тем, кто пытается прочитать будущее по полету птиц и по тому, как ползают змеи. Когда приходит чума, самое лучшее – исполниться смирения и ждать, не показываясь никому на глаза и сохраняя свою душу в чистоте. Европейцы, увы, именуют людей, следующих этому правилу, «фаталистами», не понимая, о чем говорят. Приверженцы второго мнения считают, будто чума заразна и, если человек, будь он хоть мусульманином, хоть христианином, не желает умереть, он должен избегать тех мест, куда она приходит, не дышать тамошним воздухом и не общаться с тамошними людьми. Как сообщает один из хадисов[137], наш Пророк, да благословит его Аллах и приветствует, говорил: «Беги от прокаженного, как ты бежишь от льва!» Но если чума в нас самих, то запирать двери или спасаться бегством бесполезно. В этом случае остается лишь уповать на Аллаха.

У дверей стояли и прислушивались к словам шейха шесть-семь человек. Дамат Нури понимал, что все здесь изреченное будет многократно и с искажениями передано из уст в уста лавочниками Старого и Нового рынков, консулами, чиновниками и журналистами, станет обсуждаться в хижинах и особняках, пока пересказанное доносчиками не дойдет до Стамбула.

– Загляните сюда, эфенди, – предложил шейх, открывая новую дверь.

Комната была заполнена мотками разноцветной пряжи и великим множеством разнообразных тканей, а в углу стоял ткацкий станок, за которым работали три молодых мюрида.

– Следуя пожеланию основателя нашей обители, моего деда шейха Нуруллаха, все мы носим только те штаны, рубахи, халаты и тюбетейки, которые сами шьем так, как шили наши предки, из нами же сотканных шерстяных и льняных тканей. И красим мы эти ткани тоже сами, красками, полученными из наших мингерских растений, и порошками, что привозят из Китая.

Один из мюридов, слушая слова шейха, открывал шкафы, и глазам доктора Нури являлись нижние рубашки, халаты, подушки, груды шерсти и разноцветные ткани. Шейх, тяжело дыша, продолжал:

– И каким же бессовестным негодяем надо быть, чтобы в один миг превратить нашу сокровищницу, священное наследие наших предков, в кучу мокрого, грязного, воняющего лизолом тряпья?

Доктор Нури молчал, сознавая, что обращены эти слова к внимающим шейху ученикам и что в них звучит не столько суровое обличение, сколько мягкий укор.

– Такой срамоты не устраивали даже московиты во время последней войны! – уже с неподдельным гневом вскричал шейх и тут же, охнув, согнулся в три погибели. Он чуть было не упал, но его подхватили под руки. – Все со мной в порядке! – тем же сердитым тоном объявил шейх бросившимся к нему на помощь, но от взгляда доктора Нури не ускользнуло, что Хамдуллах-эфенди уже привык ходить, опираясь на двух дервишей.

Когда вернулись в первое здание, доктор Нури начал готовиться к осмотру, а шейх, не дожидаясь просьбы, снял халат, рубаху и нижнее белье и стал ждать.

– Рвало ли вас до или после обморока?

– Нет, эфенди.

– Ощущали ли вы жар?

– Нет, эфенди.

Доктор Нури достал из чемоданчика крем Эдхема Пертева, которым обрабатывал бубоны, проверил, на месте ли металлическая коробка со шприцами. Бросил взгляд на маленькую зеленую бутылочку с фиолетовыми таблетками опия. Потом зачем-то открыл и закрыл крышку баночки с аспирином – лекарством фирмы «Байер», которое появилось в продаже десять лет назад (доктор Нури купил его во Франции и использовал лишь в случае крайней необходимости), смочил обеззараженную паром тряпочку крепким раствором лизола, который хранил, словно волшебный эликсир, в фиолетовом флаконе, тщательно, не торопясь, протер пальцы и подошел к шейху.

Хамдуллаху-эфенди было явно не по себе, оттого что он лежит раздетый перед врачом. В его обтянутых бледной кожей руках, тонкой шее и узкой груди было что-то на удивление детское. Доктор Нури внимательно осмотрел шейха с головы до пят, словно дряхлого старика, неспособного объяснить, что у него болит. Язык был живого, розового цвета, без белого налета, появлявшегося у больных чумой. Прижав язык ложкой, доктор Нури осмотрел миндалины (чума их в определенной мере затрагивала, заставляя врачей, неспособных распознать ее на начальной стадии, диагностировать дифтерит). Глаза не покраснели. Пульс нормальный (доктор Нури измерил его дважды). Не было ни жара, ни повышенного потоотделения, ни сонливости. Врач достал стетоскоп и тщательно прослушал хилую грудную клетку. Сердце порой сбивалось с ритма; дыхание было слабым. Когда холодный ободок стетоскопа дотрагивался до бледной кожи, шейх вздрагивал.

– Вдохните глубже!

Затем доктор Нури заглянул в заросшие волосками уши и стал легонько надавливать пальцами на шейные железы, пытаясь найти болезненное место или уплотнение. Точно так же он ощупал подмышки и пах. Убедившись, что и там ни уплотнений, ни опухолей нет, доктор Нури повернулся к своему чемоданчику и, протирая руки лизолом, сказал:

– У вас все в порядке. Вы здоровы.

– Ва-аллахумма иннани ас-алука фаала ль-ааафийати фи-ль-аахирати![138] – проговорил шейх. – Ради Аллаха, сообщите господину губернатору и всем консулам, что я не болен и что вся наша обитель чиста! Слухи о том, что я заболел, распускают те, кто хочет столкнуть нас с господином губернатором, те, кому не терпится всех нас отправить отсюда в крепость на карантин, те, кто желает нам зла.

– Губернатор отнюдь не желает зла ни вам, ни вашей обители.

– В этом мы не сомневаемся!

– Однако кое-кто льет воду на мельницу ваших недоброжелателей. Шейхи маленьких текке, те, что пишут шарлатанские бумажки, которые якобы способны отпугнуть злого духа чумы… Они подрывают доверие к карантинным мерам, из-за них люди не желают соблюдать запреты.

– Далеко не все шейхи готовы прислушаться к моим словам. С некоторыми я просто знаком, а большинство желают мне зла.

– Высокочтимый шейх, должен сказать, что я пришел сюда не только как врач, но и как посланец Сами-паши. Он хочет, чтобы вы вместе с главой греческой общины Константиносом-эфенди обратились с балкона губернаторской резиденции ко всем жителям острова с призывом повиноваться карантинным запретам. Сами-паша освободил Рамиза…

– Константинос-эфенди – поэт, как и я, – сказал шейх. – Я обещал ему подарить экземпляр моего «Рассвета», когда его опубликуют на Мингере. Я охотно приму участие в церемонии, которую хочет провести господин губернатор. Однако у меня есть одно условие.

– Я немедленно передам ваше условие Сами-паше и буду настаивать на его выполнении, – ответил доктор Нури, поднимая свой чемоданчик.

– Пусть мне разрешат прочитать в эту пятницу проповедь в Новой мечети! Собственно говоря, Стамбул давно дал мне такое позволение, но Карантинный комитет запрещает: в мечети, мол, будет слишком много народу. Этот запрет огорчает мусульман, ожесточает их против карантина.

– Больше всего мы боимся, как бы вы, высокочтимый шейх, и ваши последователи не ожесточились против карантина.

– Как вы думаете, Нури-паша, почему я в первую очередь желаю успеха вашим стараниям? – спросил шейх, сдвинув брови. Он уже успел одеться и надеть на голову тюбетейку своего тариката. – А вот почему: христиане в Европе уже четыреста лет ограждают себя от болезней карантином, и если мусульмане не последуют их примеру и не усвоят современных научных методов, им придется испытать еще бо́льшие унижения и остаться в этом мире одиноким меньшинством!

Глава 46

Губернатор чрезвычайно обрадовался согласию шейха Хамдуллаха принять участие в совместном обращении видных представителей мусульманской и христианской общин к народу и сразу же приступил к переговорам насчет времени и прочих деталей.

От имени шейха в переговорах участвовал тот самый дервиш в войлочном колпаке. Шли они непросто, и однажды Сами-паша заметил вслух, что Ниметуллах-эфенди – более искусный дипломат, чем любой из консулов, к тому же более крепкий орешек, чем те, поскольку консулов интересуют лишь собственные выгоды и деньги, а дервиш – «идеалист». Одновременно губернатор отбивался от требований консулов немедленно возобновить работу телеграфа и тщился понять, в самом ли деле великие державы планируют высадку войск на остров под предлогом борьбы с эпидемией.

Лишившись телеграфной связи, консулы утратили возможность давить на губернатора. С каждым днем Сами-паша все больше убеждался, что закрытие почтамта предоставило ему великолепные возможности для осуществления карантинных мер и наведения порядка в городе. После Взятия телеграфа строптивцев, не повинующихся солдатам Карантинного отряда, стало куда меньше. Бунтари и упрямцы, готовые спорить с любым решением властей, притихли, выжидая, что теперь будет.

Согласно подготовленной Сами-пашой и одобренной всеми заинтересованными лицами программе, в пятницу 28 июня события должны были развиваться следующим образом: после пятничного намаза и проповеди шейх и внимавшие ему мусульмане отправятся на площадь Вилайет, Хамдуллах-эфенди поднимется на балкон, и главы всех общин Мингера вместе с губернатором обратятся к народу с наказом соблюдать карантинные запреты и призывом к единению и сплоченности. После этого состоится торжественная церемония возобновления телеграфной связи.

За пять лет своего губернаторства Сами-паша ни разу не выходил на балкон, чтобы обратиться к народу с речью, хотя порой у него и возникало такое желание. Абдул-Хамиду не понравилось бы, что губернатор возомнил себя настолько важной фигурой и осмеливается встать между султаном и народом. К тому же в Османской империи не существовало традиции подобных выступлений. Сами-паша через своего секретаря-письмоводителя распорядился отпечатать извещения о предстоящей церемонии – такого же размера и таким же шрифтом, как объявления о карантине. После жаркого и подробного обсуждения того, где именно и на каком расстоянии друг от друга будут располагаться на площади во время его выступления простые слушатели, консулы, журналисты и фотографы, разгоряченный губернатор вышел на террасу.

Вернувшись в свой кабинет, он увидел на столе телеграмму. Секретарь расшифровал ее и, обнаружив, что она чрезвычайно важна, немедленно положил на стол губернатору.

Волей-неволей Сами-паша увидел, что телеграмма пришла из Министерства двора. Его сердце застучало быстрее. Может быть, там дурные вести? Лучше бы не читать! И все же паша не удержался и прочитал расшифровку.

Прежде всего он понял, что его отправляют в отставку с поста губернатора Мингера. У Сами-паши перехватило дыхание. Он назначен губернатором Алеппо. Сердце вдруг сжалось от боли. На то, чтобы немедленно, не заезжая в Стамбул, отправиться в Алеппо, ему давалось всего десять дней. Сердце колотилось все быстрее. Сами-паша перечитал телеграмму. Она намекала на то, что в Алеппо неспокойно.

Только прочитав телеграмму в третий раз, губернатор понял, что новое назначение – это кара. Жалованье ему урезают на треть. А ведь Алеппо – вилайет куда более густонаселенный и обширный, включающий в себя такие крупные города, как Урфа и Мараш.

А как же Марика? Сколько раз он думал об этом… Даже если она согласится принять ислам и выйти за него замуж, разразится дипломатический скандал. Все послы и консулы будут твердить, что османские паши, презрев реформы Танзимата, до сих пор насильно обращают в ислам красавиц христианок и берут их вторыми или третьими женами в свои гаремы. Да и нельзя Марике ехать в этот далекий край, где полным-полно скорпионов!

Вновь и вновь читая телеграмму, Сами-паша (называть его теперь губернатором было бы, наверное, неправильно) убеждался, что никак не может принять в ней написанное. Несомненно, в Стамбуле допустили ошибку. Да и перебраться в Алеппо теперь невозможно! Вот и доказательство того, что назначение – ошибка, а стало быть, и отставка тоже. Разве те, кто требует, чтобы он через десять дней оказался в Алеппо, не знают, что никто не может покинуть остров, не отсидев пяти дней в карантине? Что же будет с Марикой?

Сами-паша попытался увидеть в решении Стамбула положительную сторону: да, его отправили в отставку, но сразу же дали новое назначение. Когда Абдул-Хамид сильно гневался и поддавался подозрениям, он на некоторое время оставлял уволенного губернатора без должности и без жалованья, чтобы преподать ему хороший урок, и лишь потом объявлял о новом назначении. Этого не произошло. Даже деспот Абдул-Хамид не сделал такого с Сами-пашой, не смог сделать! Бывший губернатор вспомнил, как в бытность его членом правительства все чиновники безжалостно потешались над несчастным Мустафой Хайри-пашой: получив телеграмму об отставке, которую ждал много лет, тот перенес сердечный приступ. Он, Сами-паша, был сейчас в более выгодном положении.

Вскоре отставной губернатор решил, что лучше пока обождать с принятием нового назначения. Если он останется на Мингере и продолжит героически бороться с чумой, то рано или поздно дождется признания своих заслуг и награды – ордена Меджидийе первой степени. Сами-паша всегда внимательно изучал доставляемые из Стамбула газеты «Малюмат» и «Монитер де консула», в которых печатались новости о всякого рода назначениях, и потому знал, что иногда происходит чудо и приказ отменяют. Как правило, на это могли надеяться люди, состоящие на особом счету у Абдул-Хамида или имеющие хорошие связи при дворе, покровителей в самых высоких сферах. Порой, приехав на место, новый назначенец обнаруживал, что должность занята: прежнего губернатора оставили на посту. «Может быть, и мне повезет», – думал Сами-паша.

Некоторое время он размышлял о том, не попросить ли дамата Нури замолвить за него словечко, отправить телеграмму Абдул-Хамиду или хотя бы в Министерство двора. Однако из писем Пакизе-султан мы знаем, что Сами-паша не смог пересилить свою гордость и не обратился к ее мужу с этой просьбой.

Потом паше пришло в голову, что, если сделать вид, будто ничего не случилось, все будет идти по-прежнему, по крайней мере какое-то время. О его отставке на острове знал один лишь человек – секретарь-шифровальщик, который, увидев, как хладнокровно и спокойно держится Сами-паша, может вообразить, будто решение отменили. Очевидно, за два дня, оставшиеся до пятницы, лучше всего вести себя так, словно ничего не произошло. Едва подумав об этом, Сами-паша сделал ровно наоборот: пригласил шифровальщика в свой кабинет и объявил ему, что содержание последней телеграммы является государственной тайной, разглашение которой повлечет за собой суровое наказание как со стороны Стамбула, так и с его, губернатора, стороны.

В тот день Сами-паша не виделся ни с доктором Нури, ни с колагасы. Попросившего аудиенции доктора Никоса он не принял и никуда не выходил из кабинета: ему казалось, что если ни с кем не встречаться, то никто и не узнает о его отставке. У Сами-паши были часы – подарок, врученный в день свадьбы тестем Бахаддином-пашой, с каждой стороны по циферблату: один показывал время по-турецки, второй – по-европейски. Когда паше бывало одиноко и грустно, он доставал эти часы бельгийской работы, и мир выглядел более сносным местом, казалось даже, что он держит мир в своих руках. Но сейчас у него не было сил даже на это.

Еще только в первый раз пробежав глазами телеграмму, он понял, что сможет успокоиться лишь рядом с Марикой. Фаэтон бесшумно катил по темным, печальным улицам. Сами-паша глядел в окошко и вдруг почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Впрочем, он тут же совладал с унынием, сказав себе, что поддаться тоске – значит признать поражение. Выйдя из фаэтона, паша уверенной походкой направился к дому Марики.

С ней он вел себя как обычно – был спокоен, рассудителен и властен. До чего же красивой женщиной была Марика! И не только красивой, но также доброй и честной. Паша словно бы сразу забыл о своей отставке. В городе все еще говорили о сплетенных в объятии трупах и черном дыме от сожженного дома.

– Утверждают, что таким черным дым мог быть, только если там имелись и другие мертвецы, – сказала Марика.

– И придумают же.

– Говорят, черный дым бывает от горящего человечьего жира.

– Не пристало тебе произносить такие ужасные вещи! – прервал ее Сами-паша.

Увидев, что Марика погрустнела, он решил загладить свою резкость и поделился интересным фактом, вычитанным год назад из переводной статьи в журнале «Сервет-и фюнун»[139]. (Как хорошо, что теперь она чудесным образом всплыла у него в памяти!)

– Приверженцы некоторых азиатских религий по густоте и цвету дыма от сжигаемого тела определяют, насколько покойный был грешен или, наоборот, праведен, сколько в нем было от святого, а сколько – от шайтана.

– Всё-то вы на свете знаете, паша!

– Но то, что знаешь ты, всегда оказывается важнее. Рассказывай дальше!

– Говорят, Рамиз в городе. Вы ведь тоже слышали, что он поклялся отомстить тем, кто отнял у него Зейнеп? Оказывается, он очень сильно в нее влюблен. И клятву он дал не в присутствии своего брата, а в текке Рифаи, где шейхом Рыфкы Мелюль.

– В текке Рифаи во время эпидемии, как ни странно, снова стало многолюдно. Но о том, что там произошло нечто подобное, никто не слышал.

– Говорят, в квартал Чите теперь пускают только с розовой намоленной бумажкой, полученной от косоглазого шейха Шевкета из текке Заимлер. На входах в квартал стоят парни с Крита и требуют ее показать.

– Звучит весьма убедительно. Однако такое могло бы иметь место, только если бы в городе воцарилось безвластие. Действительно, было несколько случаев подобного самоуправства, но масштабы его сильно преувеличены. Мои агенты и полицейские не дают негодяям распоясаться.

– Паша, прошу вас, не сердитесь, что я рассказываю вам эти слухи. Я ведь не сама их придумываю, а в большинство и не верю.

– Но иногда по тебе видно, что веришь!

– Тогда я и сама вам в этом признаюсь… По вам тоже порой видно, что верите, только вы не говорите. Потому что вам стыдно верить, а вы все равно верите. И когда я вам про все эти слухи рассказываю, то вижу по вашим глазам, в какой из них вы верите, а в какой – нет. Говорят, что из бухт севернее Ташлыка снова стали вывозить людей на Крит.

– В это я могу поверить. Но как у них получается пройти мимо броненосцев?

– Некоторые говорят, что шейх Хамдуллах не придет на главную площадь в пятницу…

– Это еще что такое?

– Паша, все знают, что шейх, по слухам, заразился чумой и что дамат Нури-паша посещал его в текке.

– Ну и пусть.

– И ходит еще такой слух, будто шейх Хамдуллах сказал дамату: «Чума надо мной не властна!» Эта история нравится детям, но в глубине души все верят, что это правда. А еще детям нравится колагасы и то, как он захватил телеграф.

– А знаешь, Марика, почему ходит так много слухов? Потому что греки не знают, как живут мусульмане, а те понятия не имеют, как живут греки. Одни не ведают даже, что другие делают в своих церквях и мечетях. Если мингерцы хотят быть единым народом, этим слухам должен быть положен конец.

– А еще дамат Нури ходит по зелейным лавкам. Актары его боятся. Думают, что в конце концов он сдаст их начальнику Надзорного управления, а тот отправит их в тюрьму на фалаку, поскольку они, мол, торгуют ядами.

Через некоторое время Сами-паша заметил, что ему все никак не дают покоя слова, якобы сказанные шейхом Хамдуллахом: «Чума надо мной не властна!» Он сразу поверил в то, что шейх болен чумой, поскольку услышал об этом от консула Джорджа. Теперь же паша думал, что его заманили в ловушку, – и даже доктор Нури, увы, стал орудием в руках заговорщиков. И казалось Сами-паше, что если бы он смог отомстить шейху и консулу за сыгранную с ним шутку, то и приказ о его отставке был бы отменен!

– Марика, сегодня мне не хочется грустить. Давай не будем разговаривать о чуме.

– Как хотите, паша, но все только о ней и говорят.

– Рано или поздно этой проклятой чуме придет конец. И мне хочется, чтобы после этого по всему нашему прекрасному Мингеру начали сажать деревья, в первую очередь – пальмы, сосны и акации. Еще хочу, чтобы у нас наконец появилась большая пристань, к которой безопасно могли бы причаливать пассажирские пароходы, – начну этим заниматься, даже если Стамбул откажет в финансировании. Надо сделать так, чтобы у нас была возможность собирать деньги на важные для всех дела и с греков, и с мусульман. Так что если сначала мы воспользуемся помощью Теодоропулосов и Мавроянисов, то потом придется раскошелиться и Кумашчизаде из Измира, и потомкам Тевфика-паши.

– Паша, вы больше всех любите наш остров, – вздохнула Марика. – Как жаль, что все винят вас в наших бедах!

До чего же хорошим человеком была эта Марика! Сами-паша просто не мог представить себе жизнь без нее. Ее лицо было зеркалом души, полной нежности и понимания; за искренность он и любил так сильно эту умную женщину. Порой он представлял себе, что она стала мусульманкой, и полушутливо говорил ей об этом, а Марика, тоже в шутку, изображала из себя гаремную наложницу, смешила Сами-пашу, и тот все больше распалялся, глядя на ее прекрасное тело и большую грудь.

Сейчас он понимал, что только физическая близость с Марикой сможет избавить его от отчаяния и одиночества, и прямо-таки изнывал от нетерпения. Эта поспешность в любви была очень не по сердцу Марике, но сегодня Сами-паша не чувствовал в себе сил делать то, что ей нравилось: возмущенно или же с насмешкой рассказывать о проблемах, с которыми сталкиваются власти.

Марика вскоре это поняла. Когда в воздухе повисла тишина, она улыбнулась и легла на кровать. Сами-пашу захлестнуло чувство благодарности. Благодарность и восхищение – вот что он чувствовал, когда они любили друг друга в тот вечер. И еще он дал волю своему внутреннему зверю – словно без вина опьянел. В какой-то момент он схватил ртом сосок правой груди, которая всегда столь сильно его манила, и никак не хотел выпускать, а Марика гладила его редеющие волосы – так же нежно, как в детстве мама. А еще ему очень нравилось ласкать ее милые груди своей густой бородой. Они очень долго любили друг друга; наконец Сами-паша замер, весь в поту, и только тут почувствовал, что на спину ему сел комар.

– С вами что-то случилось, но я не буду спрашивать что, – сказала Марика позже. – Но мне все же хочется кое о чем рассказать.

– Слушаю.

– Сегодня на заднем дворе нашли дохлую крысу, всю в крови. А вчера эти проклятые твари возились у меня под кроватью.

– Чтоб им пусто было!

До самого утра Сами-паша охранял Марику от крыс: то клевал носом, пристроившись на краешке кресла, то ложился в кровать. Утром, вернувшись к себе, он велел двум подчиненным поставить в доме Марики крысоловки и рассыпать отраву, а также попросил помощи у городской управы. Но ему и в голову не пришло, что и Марику, и даже его самого следовало бы посадить на карантин или, по меньшей мере, подвергнуть врачебному осмотру.

Глава 47

В ту пору умирало по двадцать – двадцать пять человек в день, и все мрачно говорили, что на самом деле эта цифра еще выше. Некоторые семьи скрывали своих покойников, чтобы к ним домой не явились из Карантинного отряда. Кое-кто, если бубон у покойника был невелик, убеждал себя в том, что его отец, мать или дед умерли не от чумы, а по какой-то иной причине. В таких домах за первой смертью следовала вторая и третья, а зараза меж тем перекидывалась на соседей.

Утром после той бессонной, но счастливой ночи, которую Сами-паша провел в доме Марики, охраняя ее от крыс, стало известно, что пароход «Сюхандан» зашел в Измир, принял на борт груз лекарств и палаток и отправился в дальнейший путь к Мингеру. В телеграмме на имя главы Карантинной службы с тщательностью и дотошностью, свойственной османским бюрократам, сообщалось, в каких именно количествах будут доставлены те или иные материалы, сколько на борту военных и сколько добровольцев. А в самом конце Сами-паша прочел слова, убившие в нем последнюю надежду: новый губернатор уже назначен и прибудет на пароходе. Мало того, с Хаккы-пашой, новым губернатором, Сами-паша водил знакомство, одно время поддерживал дружеские отношения и был убежден, что человек этот простоватый и недалекий. Познакомились они, когда Сами-паша служил в переводческом бюро, а Хаккы-паша – секретарем у Абдурахмана Февзи-паши, которому усердно льстил с утра до вечера. Чин его сейчас, должно быть, соответствовал генерал-майорскому. Как же он в таком случае будет отдавать приказы новому начальнику гарнизона? Очевидно, во дворце и в правительстве не осталось уже никого способного как следует обдумать такого рода чувствительные нюансы. Или же это было сделано исключительно для того, чтобы насолить Сами-паше!

Все же Сами-паша сохранил способность логически мыслить, взял себя в руки и, понимая, что слухи о его отставке уже пошли, а надежды на отмену приказа не осталось, придумал новый план.

После утреннего совещания в комнате, где висела эпидемиологическая карта (эту комнату и саму уже стали называть эпидемиологической), Сами-паша заявил:

– К сожалению, чиновники Министерства двора, убежденные, что карантинные меры на острове потерпели неудачу, решили перевести меня в Алеппо.

(Всем, впрочем, было известно, что губернаторов всегда назначает сам Абдул-Хамид.)

– Однако это решение будет отменено, – продолжал Сами-паша. – Но даже и в противном случае до официального вступления в должность нового губернатора я продолжу с прежним усердием исполнять все свои обязанности и в пятницу выступлю с речью на площади Вилайет. Не забывайте, что, прежде чем пассажиры прибывающего парохода ступят на остров, им необходимо отбыть пять дней карантина.

– На пассажиров кораблей, приходящих с севера и запада, это требование не распространяется, – возразил доктор Никос. По простоте ли душевной он это сказал или же хотел намекнуть, что не собирается более подчиняться приказам Сами-паши? Он и новость об отставке губернатора воспринял совершенно спокойно.

– Новые врачи и новый губернатор незнакомы со здешней обстановкой, не знают жителей острова, – ответил Сами-паша. – Они пустят насмарку все наши труды, введут другие запреты и вообще будут действовать по-другому. Будет упущено время, а в конечном счете эти новые меры тоже, разумеется, не сработают, только сотни людей погибнут зря.

– А между тем, – заговорил доктор Нури, – пятидневный карантин даст нам возможность самим подготовить новые меры, угодные его величеству.

Все историки сходятся в том, что решение доктора Нури поддержать Сами-пашу и одобрить его приказ об отправке на карантин пассажиров парохода «Сюхандан» было судьбоносным для острова. Что касается подоплеки, то некоторые полагают, будто тут сыграло свою роль враждебное отношение Пакизе-султан к дяде, повлиявшее на ее мужа, тем более что она испытывала некоторые подозрения относительно целей, с которыми султан отправил на Мингер «Сюхандан». Те же, кто интересуется историей медицины, указывают, что с эпидемиологической точки зрения доктор Нури был прав.

С тех пор как на острове был объявлен карантин, всех пассажиров, прибывающих туда из охваченных эпидемией портов на кораблях под желтым флагом, вне зависимости от того, наблюдался у них жар или нет, пять дней держали на расположенном у входа в гавань маленьком скалистом острове, где стояла Девичья башня. Впрочем, в те дни с юга, со стороны Александрии, корабли почти что и не приходили. Так что на островке находились в основном люди, желающие уехать с Мингера. Каждое утро и каждый вечер из порта к Девичьей башне отправлялась лодка, доставлявшая на островок и забиравшая с него охранников, врачей и работников карантинной службы, присматривавших за обитателями небольшого изолятора.

Решив, что Девичья башня будет идеальным местом для содержания пассажиров парохода «Сюхандан» под наблюдением и подальше от Арказа, Сами-паша вызвал к себе лодочника Сейита и долго во всех подробностях инструктировал его о том, как следует организовать встречу новоприбывших.

«Сюхандан» опоздал на шесть часов. Некоторые особо подозрительные историки намекают или даже утверждают открыто, что это было следствием международного заговора. Между тем известно, что близ Родоса старый пароход застигла буря и один из его изношенных двигателей отказал, отчего упала скорость. Когда «Сюхандан» заприметили из Верхнего Турунчлара, Кофуньи и других расположенных на холмах кварталов, в порт стали стекаться люди. Через час на набережной, особенно в окрестностях моста Хамидийе, отеля «Мажестик» и здания таможни образовалась толпа любопытствующих. Некоторые старики, приковылявшие из Вавлы или Турунчлара, радовались, что султан наконец-то прислал из Стамбула помощь. То были люди простодушные, готовые кричать: «Да здравствует султан!», что бы с ними ни случилось. Но вообще каких-то особенных ожиданий, связанных с помощью из столицы, как и с карантинными мерами, у горожан не было, поскольку в нынешнем своем ужасном положении они оказались по вине равнодушной и неповоротливой власти, пренебрежительно относящейся к народу. Некоторые исполненные злости люди пришли на набережную не для того, чтобы обрести надежду на помощь или избавление от чумы, а, напротив, чтобы прокричать: «Где же вы были раньше?!» Сами-паша сосредоточил на набережной все силы полиции. По приказанию колагасы шестнадцать солдат Карантинного отряда под командованием Хамди-бабы заняли лодочную пристань.

Подойдя к Арабскому маяку, «Сюхандан» дал гудок, словно в прежние, счастливые времена регулярных рейсов, и его высокий печальный звук дважды отразился эхом от скалистых гор, окружающих столицу Мингера. Проинструктированный Сами-пашой лодочник Сейит, который поджидал этого момента рядом с таможней, отчалил от берега. В его лодке, которую провожали любопытными взглядами собравшиеся на набережной, находились глава карантинной службы доктор Никос, молодой врач Филипу, четверо солдат Карантинного отряда и несколько дезинфекторов, водрузивших на спину бидоны с лизолом.

Увидев, кто находится в лодке, капитан «Сюхандана», итальянец Леонардо, не стал чинить им препятствий, хотя его корабль и пришел из чистых портов Стамбула и Измира, то есть желтого флага над ним не было. Капитан знал, что эпидемия на острове приняла устрашающие масштабы, что каждый день умирает более двадцати человек, и разрешил врачам и дезинфекторам подняться на борт.

Однако новому губернатору Ибрагиму Хаккы-паше происходящее не понравилось. Доктору Никосу, нанесшему визит в его каюту, он сказал: «Раз уж сам кайзер Вильгельм провел положенный срок в карантине, то и нам, конечно, жаловаться не пристало», однако тут же заявил, что его величеству не угодно, чтобы из-за этого карантина было отложено его, Ибрагима Хаккы-паши, вступление в должность. (Султан всегда давал аудиенцию вновь назначенным губернаторам и послам, прежде чем они покидали Стамбул.)

Вскоре все мингерцы, поднявшиеся на борт, уяснили, что на остров прибыл новый губернатор. В такой ситуации им следовало бы признать, что властные полномочия перешли к нему и, даже если он отправится в Девичью башню, надлежит выполнять его приказания. Однако этого не случилось.

Толпа, собравшаяся на набережной, почувствовала: на пароходе что-то происходит, завязался какой-то спор. Новый губернатор, по-прежнему находившийся в своей каюте, совершенно резонно не желал отправляться в карантин. Получая в Стамбуле последние инструкции, он узнал о том, что на острове в результате поломки не работает телеграф и что губернатор Сами-паша не справляется со своими обязанностями, однако угадывал, выражаясь словами историков, везде видящих заговоры, что «за всем этим кроется нечто большее». Тем временем дезинфекторы приступили к своей работе. Палуба обдувалась ветром, но в каютах и прочих закрытых помещениях много что требовало обработки лизолом.

Тут доктор Никос обнаружил, что один из молодых добровольцев, прибывших на «Сюхандане», болен. Впоследствии выяснится, что у Яни Хаджипетру, студента первого курса Медицинской академии, который записался добровольцем, поскольку его дед родился на Мингере, на самом деле был дифтерит. Но ведь все знали, что чума протекает по-разному: у некоторых больных хотя и появлялся бубон, но жара не было, и они быстро справлялись с болезнью, а у других при отсутствии бубонов в паху и под мышками температура подскакивала, и через два дня они умирали. Таким образом, диагноз «чума», поставленный Яни Хаджипетру, стал вторым поводом для того, чтобы отправить желающих сойти на берег пассажиров «Сюхандана» на пятидневный карантин.

Новый губернатор не стал спорить с доктором Никосом и с дезинфекторами, ожесточенно обрабатывающими каюту лизолом. Его помощник Хади пишет в своих удивительно откровенных воспоминаниях, опубликованных под названием «Острова и Отечество», что Ибрагима Хаккы-пашу в разгар всей этой суматохи занимала единственная мысль: как бы в целости и сохранности спустили с парохода в лодку все его чемоданы и сундуки. Объяснялось это, вероятно, еще и тем, что одна из телеграмм, полученных им по дороге из Стамбула, содержала ошибочную информацию, будто бывший губернатор Сами-паша уже покинул остров и находится на пути в Алеппо.

Добровольцы, три врача-грека с мингерскими корнями, два молодых врача-мусульманина, недавно окончивших Медицинскую академию (их на Мингер отправили по распоряжению сверху), и еще несколько искателей приключений спустились по трапу в качающуюся на волнах лодку Сейита. Добровольцы, которые всю дорогу громко смеялись и веселились, словно их ждала не борьба со страшной эпидемией, а отпускные развлечения, теперь, почуяв запах лизола и увидев суровые лица солдат Карантинного отряда, притихли и присмирели. (Двое из трех молодых врачей-добровольцев с мингерскими корнями и один врач-мусульманин умрут от чумы в течение месяца.)

Убедившись, что все его чемоданы и сундуки благополучно доставлены на лодку, спустился в нее и новый губернатор. Правда, когда стало очевидно, что Сейит правит не в гавань, а в прямо противоположном направлении, к Девичьей башне, Ибрагим Хаккы-паша встал со своего места и принялся возмущаться: если так уж необходимо отправить на карантин людей, прибывших на помощь мингерцам, то почему бы им не провести положенные пять дней в порту, рядом с таможней или где-нибудь в городе? Глава Карантинной службы Никос-бей напомнил ему, что в Арказе «опасно». Если верить некоторым историкам, новый губернатор сел в лодку только потому, что был уверен: его повезут в город; знай он, что в этот исторический момент будет на пять дней изолирован на крохотном островке, стал бы настаивать на том, чтобы телеграммой испросили на это одобрение Стамбула. Есть и такие, кто видит во всем этом руку Запада, Англии или даже Греции. Возможно, правы те, кто полагает, что новый губернатор, в свое время служивший на Мингере мутасаррыфом в городе Зардост, просто очень сильно боялся чумы.

Сложно сказать, насколько все эти голословные утверждения способны помочь нам представить себе, как разворачивались события того дня. Но мы можем с уверенностью заявить, что очень многие (даже и те, кто собирался остаться дома) с нетерпением и любопытством ждали пятничной проповеди шейха Хамдуллаха и церемонии на главной площади.

Глава 48

Вот уже несколько сотен лет на Мингере было заведено так, что в мечетях Благочестивого Саима-паши и Слепого Мехмеда-паши пятничную проповедь читали имамы, получившие на то соизволение Стамбула. Что же касается Новой мечети, то вошло в обычай, чтобы в некоторые особые исторические моменты проповедь в ней произносил кто-нибудь из шейхов текке, принадлежащих влиятельным тарикатам, и в трудные времена народа, желающего послушать прославленного старца, набивалось в мечеть столько, что яблоку негде было упасть. Шейхи объясняли арабские молитвы понятным языком, давали разнообразные наставления, а некоторым из них своими речами удавалось пронять правоверных до таких глубин, что те дрожали от страха или заливались слезами; когда молва о подобном красноречии доходила до Стамбула, шейхов приглашали проповедовать в столичные, большие и прославленные мечети, и они таким образом попадали в исторические анналы вместе с другими знаменитыми мингерцами.

Шейх Хамдуллах прочитал в мечетях Арказа всего две проповеди, много лет назад и на самые обычные темы: о том, как важно хранить веру и не поддаваться греховным побуждениям, и о ловушках, которые расставляет человеку шайтан. О волнующих правоверных событиях, происходящих на их родном острове, об их повседневных заботах и тревогах он не говорил ни открыто, ни намеком. Словом, былые проповеди шейха Хамдуллаха носили весьма отвлеченный характер и следа в истории не оставили. В последние же двенадцать лет, хотя слава его росла, проповедей он не читал, поскольку для этого требовалось разрешение Стамбула, а шейху не хотелось его добиваться. Поэтому неудивительно, что его проповеди о чуме с большим интересом ожидали не только набожные мусульмане, но также консулы и первые лица христианской общины.

Сами-паша решил установить за шейхом наблюдение. Он опасался, что после проповеди Хамдуллах-эфенди может под каким-нибудь предлогом уклониться от участия в церемонии на главной площади, выказав тем самым отрицательное отношение к карантинным мерам, вместо того чтобы выступить в их поддержку.

Самым решительным и целеустремленным героем четверга был Рамиз. Выйдя на свободу благодаря телеграмме из Стамбула, он отправился на север, в деревни Чифтелер и Небилер. О том, как он враждовал там с горожанами, сбежавшими из Арказа от чумы, и угрозами выбивал деньги из старшего сына аптекаря Никифороса, мы писать не будем, чтобы не затягивать наш рассказ. Но Марика была права: неделю назад Рамиз вместе с семью деревенскими парнями, то есть со своей новой шайкой, проник в Арказ. Вооружены они были охотничьими ружьями (нужными якобы для отстрела крыс) и ножами. Рамиз начал повсюду говорить о том, что великие державы снимут блокаду острова не раньше, чем новый губернатор приступит к исполнению своих обязанностей и возьмет на себя командование гарнизоном.

Табутов не хватало, и хоронили теперь в большинстве случаев без них. Ничейных покойников, у которых умерли или сбежали все родные, кому-то надо было заворачивать в саван; после того как эту работу перестали выполнять Меджид и Хадид, к ней приставили сердитых парней с Крита, а позже – крестьян, но те разбегались, и проблема становилась все серьезнее. Все больше государственных служащих от страха заразиться переставали ходить на работу, и агентам Сами-паши становилось все труднее отслеживать перемещения Рамиза по городу.

В четверг поздним вечером Рамиз и его люди (теперь их было десять – в Арказе к шайке присоединились еще трое), никем не замеченные, сели в лодку Лазаря-эфенди, пользующегося покровительством французского консула Андона Хампури, и отправились к Девичьей башне. Добравшись до островка, они бесшумно высадились на кое-как сколоченный деревянный причал. Однако их почуяли две злые собаки, лучше кого бы то ни было справлявшиеся со сторожевой службой; на лай прибежали часовые. Люди Рамиза показали им оружие и объявили, что прибыли по указанию Сами-паши и доктора Никоса, дабы помешать злоумышленникам под покровом ночи похитить нового губернатора, а потом разоружили потерявших бдительность часовых и связали им руки.

А вот уговорить Ибрагима Хаккы-пашу отправиться в город оказалось сложнее. Его помощник Хади в своих воспоминаниях с иронией пишет, что новый губернатор вел себя с Рамизом и его подручными словно перепуганный, прячущийся в своем гареме шехзаде – с авантюристами, вознамерившимися путем переворота посадить его на престол. (Такой же страх испытал Мурад V, когда за день до свержения Абдул-Азиза к нему явились заговорщики, чтобы открыть свои намерения.) Ибрагим Хаккы-паша долго не отворял Рамизу дверь комнаты. Свое водворение в Девичью башню под предлогом карантина он счел крайне неуместным и преисполнился подозрений, чувствуя, что вокруг него плетутся какие-то интриги. Он даже достал и зарядил свой наган.

Однако после полуночи новый губернатор понял, что Рамиз и его шайка захватили островок и помощи из города ждать не приходится, то есть он, Ибрагим Хаккы-паша, в каком-то смысле оказался пленником Рамиза. Тогда он с наганом в руке вышел из комнаты. Приветствуя его, Рамиз сказал, что у Ибрагима Хаккы-паши, как у настоящего губернатора, больше прав носить оружие, чем у кого-либо еще, горячо поклялся, что не замышляет против него ничего дурного, и пригласил пройти в большое помещение у входа в башню. По желанию Рамиза туда же проследовали помощник нового губернатора Хади-бей и секретарь, а затем добровольцы и все остальные. Добровольцам, проделавшим долгий путь из Стамбула, не терпелось приступить к борьбе с чумой, и потому глупая задержка изрядно их рассердила; теперь они в большинстве своем надеялись, что их вместе с другими пассажирами «Сюхандана» прямо сейчас, ночью, отвезут в город. Рамиз тем временем убедился, что света керосиновых ламп достаточно, чтобы всем все было видно, а затем склонился в поклоне перед Ибрагимом Хаккы-пашой и поцеловал его руку, словно присягая на верность поспешно возведенному на трон новому султану. После этого Рамиз заявил, что он и его люди признаю́т Ибрагима Хаккы-пашу новым губернатором Мингера, ибо так угодно его величеству, и завтра посадят его в губернаторское кресло.

Хади-бей открыто пишет в своих воспоминаниях, что паша не поверил этим бандитам, однако, чтобы не злить их главаря, сделал вид, будто во всем с ним согласен. Ибрагим Хаккы-паша собирался при первой возможности сбежать, найти прежнего губернатора Сами-пашу, который, как он только что узнал, все еще находится на острове, и обсудить с ним сложившуюся ситуацию.

А Рамиз был доволен, что ночной налет на Девичью башню завершился успешно. На рассвете в пятницу новый губернатор и его свита высадились в Арказе, на Старой Каменной пристани. Рыбаки-греки, увидев в первых утренних лучах лодку Лазаря, медленно идущую от Девичьей башни, с грустью подумали, что она снова везет покойников с карантинного острова. Эпидемия не утихала, меры, принимаемые властями, не давали результата, и даже здоровые люди, отбывая карантин, заражались именно там, куда их посадили.

Высадив своих многочисленных пассажиров, лодка тихо вернулась на обычное место, к причалу напротив таможни. Агенты Сами-паши тоже ее заметили, но, пока они добирались до Старой Каменной пристани, Рамиз и остальные успели уже уйти в квартал Вавла. Бандитов было достаточно много, чтобы в случае надобности справиться с людьми Сами-паши, ночными сторожами или охранниками, но никто их не заметил, не преградил им путь, и они тихо растворились в узких переулках.

Глава 49

Шейх Хамдуллах провел вечер четверга в окружении книг и рукописей, которые читали его дед и прадед во время стамбульских чумных эпидемий. Авторы этих книг пытались проникнуть в тайны чумы, толкуя предзнаменования и применяя мистические знания о цифрах и буквах, ведомые хуруфитам. Эпидемия, разразившаяся в Стамбуле девяносто лет назад, была настолько ужасна, что набожные мусульмане замкнулись в себе и не видели надежды ни в чем, кроме скрытых знаков, намоленных бумажек и амулетов. Дед и прадед шейха Хамдуллаха и до того интересовались потаенными науками и загадками букв и потому нашли утешение в этих старинных текстах, даже сами исписали немало страниц, изобиловавших выражениями с двойным смыслом и игрой слов. Однако шейх Хамдуллах видел, что теперь, когда все толкуют о микробах и лизоле, толку от этих рукописей не будет никакого. Не было в них ни наставлений о карантине, ни рассказа о каких-нибудь целебных средствах.

В пятницу после полуденного намаза, едва поднявшись на мимбар[140], шейх Хамдуллах понял, что грустным людям, битком набившимся в мечеть, не интересны будут его сомнения и тонкости его самоуглубленных размышлений. Все они пришли сюда для того, чтобы поделиться своим горем и со слезами на глазах и именем Аллаха на устах припасть к его стопам в надежде на утешение. Двенадцать ступенек, по которым он поднялся на мимбар, вознесли его очень высоко над толпой, исполненной тревоги, горя и страха. А ведь шейх любил разговаривать с приходящими к нему за утешением людьми и со своими мюридами, глядя им в глаза. Это давало ему возможность забыть о своем «я» и раствориться в «я» собеседника. Стоя на мимбаре, шейх почувствовал, что толпа ждет от него не наставлений о том, как следует действовать, – людям нужно, чтобы он подарил им некое новое чувство, новое расположение духа. Интуитивно он сразу угадал, что им хочется лекарства от страха смерти. В текке это не приходило ему в голову. Тут хоть говори, что от судьбы не уйдешь, хоть утверждай, что Коран предписывает повиноваться карантинным мерам, – для них не будет разницы. Правоверные были слишком напуганы, чтобы вникать в различия между этими двумя подходами. Всякий раз, когда шейх произносил имя Аллаха и говорил о том, как Он велик и милостив, люди начинали слушать внимательнее и лица их озарялись светом утешения. И шейх понял, что вместо разглагольствований о карантине и предопределении свыше лучше будет прочитать вместе с правоверными молитву.

И в тот же миг, повинуясь внезапному побуждению, он возгласил: «Раббана уа ла тухаммил-на ма ла таката лана бих! – и тут же повторил эти строки из суры „Аль-Бакара“ по-турецки: – Господь наш! Не возлагай на нас бремя, которое нам не под силу! – а потом прибавил от себя: – Помочь нам обрести силы может только Аллах. А поскольку все происходит так, как угодно Ему, то и единственное утешение, которое может обрести верующий, дарует ему Всевышний». Эти слова шейх Хамдуллах произнес уверенным голосом, словно считая, что раз и навсегда положил конец растерянности верующих и путанице в их головах.

И люди в самом деле решили, что в сказанном им заключен глубокий смысл, но все были слишком измучены тревогой, чтобы полностью его понять.

Шейх Хамдуллах был лично знаком с большинством внимательно слушавших его усталых бородатых мужчин. В начале эпидемии он встречал их во дворах мечетей, у похоронных плит[141] и на кладбищах, где они искали место для нового захоронения. В те дни он ходил из дома в дом, от покойника к покойнику. Вот этот светловолосый человек, ожидающий от него утешения, похоронил жену и двух дочерей, но не потерял рассудка и держался очень достойно. Другой, кузнец Рыза, так горевал о смерти каждого своего соседа, будто умирал сам. Третий, молодой выходец с Крита, пусть и привык видеть смерть вокруг себя, никак не допускал, что может умереть, и, хотя пришел послушать пятничную проповедь, мыслями витал где-то далеко. Но это, возможно, были особенные случаи. Большинство из заполнивших мечеть трехсот человек явились сюда потому, что хотели быть как все, приблизиться к Аллаху и спастись от одиночества, оказавшись среди тех, кто не менее их измучен страхом. И само собой получалось, что, слушая проповедь, они всё явственней настраивались против карантинных мер.

В первые дни чумы, до того как шейх Хамдуллах заперся в своей келье, его звали во многие дома, и он успокаивал, даже возвращал к жизни немало людей, растерявшихся и утративших веру перед лицом несокрушимой силы чумы. Ходил он и на обмывание покойников и похороны, утешая и наставляя обезумевших от горя родственников умерших. В те дни, постоянно посещая дома, кладбища, мастерские табутов и дворы мечетей, он сильно сблизился с этими открытыми, простодушными, честными людьми. Поэтому весть о болезни шейха повергла всех правоверных в уныние, а потом они робко уверовали, что он победил болезнь и стрелы чумы не причинили ему вреда. И теперь, как понимал Хамдуллах-эфенди, они ждали, что шейх поделится с ними секретом этой волшебной силы или, по крайней мере, произнесет молитву, благодаря которой его неуязвимость для заразы распространится на всю общину. Ему искренне хотелось даровать утешение людям, с которыми он столько дней делил страх смерти и тоску похорон.

Разумеется, самое большое утешение для правоверного заключалось в том, что он мусульманин и умрет как подобает мусульманину. Чтобы напомнить собравшимся, что отвергающий Аллаха не спасется, если уверует в последний миг, и что ему уготовано на том свете адское пламя, шейх прочитал по-арабски аяты из суры «Ан-Ниса» и растолковал прочитанное: подобно тому как Аллах может из живого сделать мертвое, властен Он оживить даже прах земной и вложить в него душу. Поэтому тем, кто боится смерти, следует думать о той жизни, что наступит после нее, и так победить свой страх. Конечно, если они грешны, им есть чего бояться. Но если нет, то отчаянный страх смерти просто-напросто лишает человека разума. «Как бы вы ни боялись смерти, как бы ни старались убежать от нее, она все равно вас найдет, все равно догонит, – сказал шейх. – Она отыщет вас даже в самой неприступной крепости».

По выражению французского консула, «эти слова были направлены против карантина». Кроме того, не оправдав надежд Сами-паши, ожидавшего у себя в резиденции окончания проповеди и начала церемонии на главной площади, шейх не произнес ни слова в осуждение намоленных бумажек, амулетов и выдуманных молитв против чумы. Напротив, он повел речь о толкованиях снов, о тени совиных крыльев и падающих звездах. Но лучше всего люди поняли его – шейх это почувствовал, – когда он заговорил о том, что значит стоять у погребальной плиты.

В последние дни жизнь в некоторых кварталах превратилась в череду бесконечных похорон. Не жалели ли оставшиеся в городе, что не убежали, пока можно было, и не спрятались? Может быть, те, кто не укрылся в дальних горах, в деревнях и пещерах, совершили ошибку по своей неосмотрительности? Кто больше заслуживает утешения Аллаха – тот, кто бежит с острова на лодке, невзирая на опасность утонуть, или тот, кто приходит в мечеть, чтобы вверить себя заботе Всевышнего?

Жадно внимая шейху, собравшиеся думали, что речи этого мудрого старца исполнены глубокого смысла. Они были готовы бесконечно слушать его слова о страхе Божием и страхе перед чумой, находя в них утешение. Уловив это настроение, шейх прочитал по-арабски аяты из суры «Юсуф» и разъяснил их значение: «О Всевышний, создавший небо и землю, из ничего сотворивший все сущее! Прими мою душу и отведи мне место среди самых праведных рабов Твоих!»

Проповедь, часто прерываемая возгласами «Аминь!», продолжалась немалое время. Ближе к ее концу глубокое чувство, с которым шейх произнес слова из суры «Пророки» о том, что каждая душа вкусит смерть, заставило кое-кого из внимавших ему заплакать. Они умирали и не могли даже проникнуться духом единства в борьбе со смертью. Шейх читал в их глазах, что они приходят в мечеть и текке именно потому, что сознают это. Ему стало горько, что в последние несколько дней, сидя взаперти в своей келье, он так и не смог найти утешения для этих людей, и на миг он преисполнился чувством вины.

Порой шейх замолкал и среди наступившей тишины внимательно всматривался в обращенные к нему лица. Большинство из них были озабоченны, хмуры, испуганны. Но были среди слушателей и такие, кто словно бы не понимал, что творится вокруг, и всему дивился; были старики, глядевшие на шейха так спокойно и рассеянно, будто ничего страшного в жизни не происходит и они присутствуют на самой обычной пятничной проповеди; были благодушно и согласно кивавшие каждому слову проповедника. (А шейх постоянно покачивал головой, словно говоря: «Ну вот, убедились?») Некоторые тихо отводили взор, когда шейх пытался взглянуть им в глаза. От него не укрылось и то, что в мечети присутствуют шпионы Сами-паши. Шейх Хамдуллах с самого начала знал, что в его проповеди будет политический подтекст, и с самого начала старался об этом забыть.

И тут один пожилой извозчик, сидевший у самого мимбара и с невероятным восторгом внимавший проповеди, вдруг – то ли по причине головокружения от избытка чувств, то ли потому, что был болен, – сначала повалился на пол, а потом затрясся и застонал. Вскоре не только сидевшие вокруг, но и сам шейх были вынуждены обратить внимание на человека, которого била чумная дрожь, и проповедь прервалась.

Толпа, и без того сидевшая как на иголках, разом пришла в движение. Некоторые решили, что проповедь закончена. Кто-то сразу вскочил на ноги и бросился прочь, даже не заметив, что случилось с извозчиком, – они подумали, будто переполох подняли какие-то смутьяны. И Сами-паша, и консулы ожидали, что Рамиз явится на проповедь брата и устроит беспорядки. Сами-паша даже принял меры на этот случай, расставив вокруг мечети и у входа на ее двор своих людей.

Однако очень быстро стало ясно, что суматоху устроили не злоумышленники. Пожилого добродушного извозчика знали, хотя бы в лицо, и любили очень многие, и зрелище его тяжких страданий подействовало на всех угнетающе. Некоторые мингерские историки, оценивая стремительно развивавшиеся события того дня, утверждают, что, если бы пожилой извозчик не упал и не стал биться в конвульсиях в конце проповеди шейха Хамдуллаха, история острова могла бы пойти по другому пути.

Так или иначе, мусульмане, разойдясь из мечети после проповеди, не отправились, как рассчитывал Сами-паша, на главную площадь. Шейх Хамдуллах не призвал их туда пойти; он даже не сказал им, что у губернаторской резиденции состоится некая важная церемония. Шейх, только что говоривший правоверным о том, что у них не осталось, да и не было иного прибежища, кроме ислама, не хотел, чтобы через полчаса они увидели его в окружении священников. Решение, которое собирались огласить на площади (запрет посещать мечети и церкви), противоречило содержанию его проповеди. Несмотря на данное Сами-паше слово, шейх не мог заставить себя пойти в резиденцию губернатора и все стоял среди своих почитателей, позволяя им – в нарушение всех карантинных правил – целовать ему руки; но тут его окружили специально направленные и проинструктированные Сами-пашой охранники и «забрали» шейха из мечети.

Сами-паша предвидел, что, вопреки обещанию, шейх Хамдуллах, возможно, попытается избежать участия в церемонии на балконе. Кроме того, паша не исключал, что на пути от мечети до главной площади засядут бандиты и смутьяны, и отдал распоряжения на этот случай. Доставить шейха в губернаторскую резиденцию Сами-паша поручил кучеру Зекерии и шестерым силачам из числа своих охранников. Они-то и подхватили шейха под руки, без особого принуждения вывели его в боковую дверь мечети и усадили в бронированное ландо, дожидавшееся во дворе под липой. На тот случай, если шейх Хамдуллах заартачится, Сами-паша распорядился применить силу, но ни в коем случае не оставлять его в толпе приверженцев; однако и толпа, и сам Хамдуллах-эфенди приняли переодетых охранников за людей шейха. Поэтому им никто не противился, и шейх, ни с кем не распрощавшись, позволил быстро увести себя к бронированному ландо.

Вернемся, однако, к Рамизу и его приспешникам. Успешно доставив на берег нового губернатора и его свиту, они окольными путями добрались до ветхого дома в квартале Вавла, где и прятались до полуденного намаза. Это был старый, полуразрушенный османский особняк, стоящий рядом с мечетью Слепого Мехмеда-паши; его окна выходили в сад военной школы. Ученики школы, не боявшиеся дурной славы, которая утвердилась за домом (поговаривали, будто в нем водятся злые духи), устраивали там тайные сходки, а порой (но редко) – попойки или драки. Во время эпидемии выяснилось, что в здании полным-полно дохлых крыс.

Кроме того, в последние две недели (в разные дни) на дворе особняка нашли по запаху два трупа. Один принадлежал мусульманину, который сошел с ума после смерти жены и матери и еще до похорон куда-то сбежал – как оказалось, недалеко. Второй труп вызвал подозрения, поскольку в нем опознали молодого человека из богатого греческого квартала Флизвос. Ни одному обитателю этого квартала и в голову не пришло бы отправиться умирать в Вавлу.

Было начато расследование, вскоре, однако, застопорившееся. Карантинная служба запретила входить как в сам особняк, так и на его двор. Этот запрет относился к числу тех немногих, которые охотно соблюдались, и Рамиз понял, что здесь он со своими людьми будет в безопасности.

Помощник нового губернатора Хади-бей, увлекательно описавший все эти приключения в книге своих воспоминаний, уверяет, будто Рамизом двигала исключительно страсть и жажда мести, и не советует попусту тратить время на поиски более глубоких побудительных мотивов. Рамиз полагал, что наилучшим способом отомстит колагасы Камилю, отнявшему у него невесту, и Сами-паше, который поддержал колагасы в этом деле, если поспособствует скорейшему вступлению в должность нового губернатора. Согласно его плану, через полчаса после полуденного намаза, когда видные представители мингерского общества будут обращаться с балкона к народу, новый губернатор должен быть среди них. Впоследствии, на суде, Рамиз неоднократно повторит, что мысль эта не была внушена ему ни консулами, ни братом, ни кем бы то ни было другим.

Наилучшим свидетелем в этом деле мог бы стать некогда всецело преданный начальнику Надзорного управления и Сами-паше уборщик Нусрет, который лучше всех знал, какая путаница царила в голове Рамиза, но Нусрета в тот день убили. От этого уроженца деревни Чифтелер Рамиз узнавал все последние новости. Нусрет, надо сказать, уже давно был двойным агентом: время от времени он сдавал Сами-паше кое-каких (не всех, а только тех, кто ему не нравился) разбойников-мусульман, грабивших греческие деревни, а заодно сообщал весьма ценные сведения о разбойниках-греках.

Незадолго до начала проповеди шейха Хамдуллаха фаэтон подвез половину людей Рамиза к резиденции губернатора. Нусрет провел их внутрь под видом новых слуг. Эта первая группа спряталась в дровяной кладовой напротив кухни.

Через полчаса тот же самый фаэтон доставил к боковой двери резиденции, расположенной недалеко от главного входа, Рамиза, нового губернатора и еще трех человек. Люди Рамиза, даже не пытаясь прятать оружие, без всяких затруднений вошли в здание. Нусрет встретил их и по боковым коридорам и задним лестницам провел на верхний этаж – как раз тогда, когда шейх Хамдуллах поднимался на мимбар.

Нусрет проводил Рамиза и прочих сначала в помещение рядом с залом заседаний, где шла подготовка к встрече гостей, а оттуда – никто их по-прежнему не видел и не слышал – в комнату с эпидемиологической картой и закрыл дверь на ключ. Поскольку внимание Сами-паши и всех его агентов в это время было приковано к Новой мечети и ее окрестностям, за зданием губернаторской резиденции никто не наблюдал. Впоследствии, впрочем, эту непредусмотрительность сочли результатом своего рода сговора.

Пока шейх Хамдуллах читал свою проповедь, на главную площадь стали съезжаться консулы, журналисты и прочие приглашенные. Близко друг к другу они не подходили, приветствовали друг друга издали. Консулы, как всегда, образовали отдельную кучку. Журналисты, любопытствующие и все прочие разошлись по краям площади и терпеливо ждали начала церемонии, на которой так настаивал губернатор, надеясь, что она не затянется и пройдет без неприятных происшествий. В пользу ее никто особенно не верил.

Глава 50

Эту главу мы начнем с вопроса, которым часто в недоумении задаются историки, занимающиеся Мингером: почему в то утро, готовясь к историческому деянию, направленному, как покажет дальнейшее, против Османской империи, колагасы Камиль надел османский офицерский мундир и нацепил на грудь медаль, полученную четыре года назад на войне с Грецией, и орден Меджидийе третьей степени? Ответ на этот вопрос, с нашей точки зрения, прост и заключается в том, что колагасы и бывший губернатор представить себе не могли, какой масштаб обретут и чем обернутся события того дня. Они получили донесение о том, что Ибрагим Хаккы-паша сбежал из Девичьей башни, и были злы на Рамиза. Колагасы подозревал, что бывший жених Зейнеп может напасть на резиденцию губернатора, чтобы сорвать церемонию, которой Сами-паша придавал такое большое значение, и нанести удар по карантинным усилиям властей. Поэтому он и надел османскую военную форму, а также медаль, резонно полагая, что они могут отрезвить бандитов.

Утром, наблюдая за сборами мужа, Зейнеп призналась ему, что выражение лица Камиля и вообще весь его вид ее пугает. «Не бойся, мы выйдем из этой переделки живыми и невредимыми, – ответил колагасы, – и весь наш народ тоже, верь! Вот это, – он показал жене наган, – я тоже с собой возьму». Но наган почему-то не произвел на Зейнеп никакого впечатления. Как будто она боялась не возможной схватки и перестрелки, а чего-то, имеющего скорее метафизическую, духовную природу.

Сами-паша распорядился, чтобы, после того как шейха Хамдуллаха усадят в бронированное ландо, один из солдат Карантинного отряда сигнализировал об этом в резиденцию губернатора и отель «Сплендид палас», помахав белым флажком. До главной площади следовало добираться не прямой дорогой, а в объезд, по переулкам. Сами-паша опасался, что Рамиз, от которого он в любой момент ждал какой-нибудь пакости, с оружием в руках преградит ландо путь и подсядет к брату, чтобы устроить скандал, а то и похитить шейха. По пути ландо должно было заехать в «Сплендид палас» за колагасы, чтобы шейх Хамдуллах осознал всю серьезность ситуации и не выкинул бы какой-нибудь номер.

Увидев вдалеке белый флажок, колагасы обнял жену. Зейнеп призналась ему, что боится Рамиза, и попросила быть осторожнее. Они сжали друг друга в объятиях.

Колагасы медленно спустился по лестнице пустого отеля. В вестибюле на случай нападения людей Рамиза дежурили четверо вооруженных солдат Карантинного отряда. Колагасы мимоходом взглянул на свое отражение в зеркале, чья рама блистала позолотой, выслушал рапорт одного из солдат о вспыхнувшей в квартале Чите ссоре между двумя мусульманскими семьями, осложнявшей применение карантинных мер, и вышел на улицу. Бронированное ландо, запряженное усталыми, взмыленными лошадьми, как раз подъезжало к отелю. За ним следовал экипаж с охраной. Рядом с шейхом колагасы увидел самого преданного его помощника, дервиша Ниметуллаха-эфенди в войлочном колпаке. Здесь мы хотим сообщить читателям, что Ниметуллаху-эфенди, одному из наиболее почитаемых дервишей текке Халифийе, предстояло в будущем, пусть он с виду и был человеком тихим и скромным (а может быть, как раз по этой причине), занимать весьма важные посты и сыграть заметную роль в истории острова.

Шейх Хамдуллах не знал, что к нему в ландо сядет командир Карантинного отряда. Разумеется, он был не самого лучшего мнения о человеке, который увел у его сводного брата невесту, да и к солдатам, поливающим направо и налево лизолом, добрых чувств не испытывал, хотя вторжение дезинфекторов в текке и произошло еще до формирования Карантинного отряда. Однако, увидев перед собой бравого колагасы в офицерском мундире, с медалью и при оружии, старик улыбнулся, словно приветствуя нового почитателя и мюрида.

– Я знал, что вы герой, – сказал он, – но не думал, что вы так молоды. Медаль вам очень идет.

Колагасы уселся напротив шейха и Ниметуллаха-эфенди, затем почтительно склонил голову и поблагодарил за добрые слова.

– Высокочтимый шейх Хамдуллах прочитал вдохновенную проповедь, – заговорил Ниметуллах-эфенди. – Правоверные прослезились, утешились и никак не хотели его отпускать, все целовали ему руку.

Повисла тишина. Помолчав, Ниметуллах-эфенди прибавил:

– Благодаря проповеди высокочтимого шейха мусульмане уверились в необходимости соблюдать карантинные запреты.

Внимательные читатели, конечно, знают, что это была неправда. Но колагасы проповеди не слышал.

Когда ландо, осторожно управляемое кучером Зекерией, стало медленно взбираться по безлюдным переулкам в сторону площади Хамидийе, его пассажиры увидели в одном из дворов толпу людей, пришедших выразить соболезнования родственникам недавно умершего, а рядом – двух маленьких мальчиков; один ел виноград, а его братишка плакал. Колагасы почувствовал, что сейчас, во время этой короткой, меньше десяти минут, поездки, самое время будет сказать шейху заранее заготовленные слова:

– Высокочтимый шейх, весь остров так вас любит, что, если бы вы с самого начала оказали полную поддержку врачам и работникам карантинной службы, на Мингере не было бы столько смертей, столько горя и печали.

– Мы рабы Аллаха и Пророка. Прежде всего мы должны делать то, что заповедано Аллахом. Мы не можем сказать, что, мол, только врачам ведомо, как вести себя во время чумы. Это значило бы отречься от нашей религии, наших убеждений, нашего прошлого.

– Все мы рабы Аллаха, – признал колагасы. – Но разве убеждения и история нации важнее, чем ее настоящее и будущее?

– У нации, лишенной религии, убеждений и истории, не может быть ни настоящего, ни будущего. Да и кого вы имеете в виду, говоря о нации?

– Всех мингерцев. Все население вилайета.

Ландо въехало на мост Хамидийе, колеса застучали по-другому, и все, словно только этого и ждали, смолкли и отвернулись к окошкам. Из правого было видно розовато-белую громаду крепости и синеву гавани, из левого – сосны, пальмы и Старый мост.

Показались и полицейские, которых Сами-паша, пусть и не во множестве, расставил на проспекте Хамидийе. Несмотря на многочисленные объявления, развешенные по стенам, публикации в газетах и устные разъяснения, сколько-нибудь заметного оживления на главном проспекте города не наблюдалось.

– Еще придут! – проговорил Ниметуллах-эфенди, почувствовав, что все думают об одном и том же. – Пока только расходятся из мечети.

Он просунул голову в окошко, посмотрел назад, но увидел не людей, спешащих на главную площадь, а экипаж с охраной. К страже у дверей почтамта народ уже привык, но строгие меры безопасности, принятые Сами-пашой на площади Вилайет, были всем в новинку. Толпа зрителей, однако, оказалась невелика; состояла она из служащих пароходных агентств, лавочников и явившихся по приказанию Сами-паши чиновников. И стояли эти люди в большинстве своем не посредине площади, как представлял себе Сами-паша, сейчас наблюдавший за ними сверху, из окна, а по ее краям, в тени миндальных деревьев и пальм.

Когда бронированное ландо въехало на площадь, все взгляды обратились на него. Взмыленные лошади еще не встали, а вокруг уже сгрудились охранники, полицейские и чиновники. Пока шейх выбрался из ландо, ступив на специальную ступеньку, ловко поданную швейцарами, пока, пройдя сквозь толпу желающих поцеловать ему руку, вошел в здание, минуло довольно много времени. Едва оказавшись внутри, шейх сказал Ниметуллаху-эфенди: «Мне нужно совершить омовение».

На первом этаже у лестницы была обустроена, в расчете на гостей-европейцев (в основном консулов), уборная западного образца, подсоединенная к водопроводу. Тот факт, что шейх Хамдуллах провел там довольно много времени (должно быть, минут десять), по мнению некоторых, повлиял на ход истории, а потому на этот счет было сделано множество ошибочных и далекоидущих предположений политического характера.

Чтобы показать их беспочвенность, выдвинем собственную догадку: мы полагаем, что шейх отправился совершать омовение и пробыл в уборной несколько дольше, чем требовалось, просто-напросто из любопытства. Дело в том, что семь лет назад, когда открывали новое здание губернаторской резиденции, газеты (в том числе «Хавадис-и Арката») много писали о том, что кабинет губернатора, гостевые покои и балконы отделаны в самом современном вкусе, а в кругах образованных мусульман острова немало толковали (особенно когда речь заходила о европеизации и росте благосостояния христиан) про то, что уборная в новом здании, оборудование для которой заказали салоникскому магазину «Стохос», ну совершенно европейская.

Глава 51

Когда шейх Хамдуллах направился совершать омовение, колагасы поднялся по хорошо известной всем жителям острова лестнице из розовато-белого мингерского камня. Как всегда, надев медаль и ордена, он чувствовал гордость, смешанную со смущением, и старался особо не привлекать к себе внимания. Но в тот день и в том месте это у него никак не могло получиться. Поднимаясь по лестнице и чувствуя на себе тревожные, испуганные взгляды, он, чтобы ни с кем не встретиться глазами, делал вид, будто читает развешенные по стенам объявления о карантинных мерах (некоторым было уже по два месяца), словно впервые их увидел.

Войдя в зал заседаний, колагасы на миг подумал, что ошибся дверью: зал, где обычно даже во время заседаний Карантинного комитета не раздвигали шторы и царила полутьма, был залит солнечным светом. Увидев, что доктор Нури беседует с французским консулом, колагасы, не любивший месье Андона, направился к эпидемиологической комнате.

Однако ее зеленая дверь была заперта на ключ. Колагасы развернулся к балкону, но тут из-за двери послышались шорох и приглушенные голоса. Может быть, секретарь все еще отмечал на карте случаи смерти? Колагасы решил, что запереть комнату было вполне оправданной мерой безопасности, и подумал, что те, кто сидит в ней, скоро, наверное, выйдут.

Затем он присоединился к разговору, который вели глава карантинной службы Никос и пожилой доктор Тасос. А говорили они о том, что в кварталах Кофунья и Эйоклима, в тамошних переулках и во дворах снова стали находить множество дохлых крыс. И трупы все были свежие, а порой видели и еще живых грызунов, харкающих кровью. Этим самым утром заболели два сына торговца галантерейными товарами Маврояниса, крепкие, могучие парни, и старик не стал открывать свой всеми любимый магазин.

Слушая разговор врачей, колагасы, как и все собравшиеся в зале заседаний и на балконе, поглядывал вниз, на людей, подходящих на площадь по проспекту Хамидийе. Посредине площади в ожидании речей с балкона собралось человек пятьдесят – шестьдесят, и ясно было, что сколько ни жди, а той толпы в несколько сотен человек, которую рисовало воображение Сами-паши, не дождешься.

Колагасы подошел к секретарю с усами щеточкой, которого часто видел в кабинете Сами-паши, и попросил открыть эпидемиологическую комнату.

– Ключ у Нусрета-эфенди. А он сейчас в кабинете господина губернатора, – ответил секретарь и указал глазами в сторону двери кабинета, которая как раз отворилась.

В зал заседаний вошли Сами-паша, письмоводитель и Нусрет-эфенди. Выглядели они спокойными и решительными.

Тут же возникло оживление напротив, у главного входа в зал, и колагасы понял, что по лестнице поднялся шейх Хамдуллах. Тем временем в дверь эпидемиологической комнаты стали стучать изнутри, да все настойчивее и сильнее. Нусрет, словно ждал этого, направился к двери с ключом в руке и попытался ее открыть, но не смог, так сильно она сотрясалась от ударов.

– Не открывайте! – закричал французский консул (разумеется, историки часто вспоминают эти слова). Несомненно, все боялись нападения.

Собравшихся в зале и на балконе охватила внезапная тревога. Заметив, что два охранника, вошедшие вслед за шейхом, сняли с плеч винтовки, колагасы отошел от двери эпидемиологической комнаты и отступил к одному из высоких окон.

И тут собравшиеся в зале заседаний поняли, что угодили в ловушку. В эпидемиологической комнате прятались злоумышленники! Все пытались понять, что стряслось. Может быть, это какая-то затея Сами-паши? В отдаленных вилайетах иногда устраивали такого рода западни, чтобы хорошенько припугнуть христиан и любителей критиковать власти. Но ведь они сейчас находились в губернаторской резиденции, все происходило на глазах у журналистов.

Пока охранники Сами-паши занимали позиции у двери эпидемиологической комнаты, кое-кто из собравшихся поспешил выйти в коридор или на просторный балкон. Из-за двери послышались голоса. Те, кому был знаком голос Рамиза, поняли, что это он кричит: «Откройте!»

Что происходило там, внутри: препирательство, потасовка? Никто не успел понять, что делается за зеленой дверью, как вдруг она распахнулась. Первым оттуда выскочил подручный Рамиза из деревни Небилер, лысый громила с длинными усами. Он наставил ружье на перепуганных людей, не успевших покинуть зал, но ни в кого конкретно не целился.

Из угла, где сбились в кучку греческие журналисты и богатые горожане, послышалось:

– Пожалуйста, сохраняйте спокойствие!

Это был хозяин магазина «Bazaar du Îsle» Кирьякос-эфенди, по-турецки с греческим акцентом выразивший чувства перепуганных людей. Всем хотелось молить о том, чтобы никто не спустил курок.

– Не стреляйте! – крикнул кто-то еще.

Тут в дверном проеме показался Рамиз. Выглядел он совершенно спокойным. Можно даже сказать, что в то мгновение он почему-то нисколько не сомневался в своем успехе.

– Будет куда уместнее, если церемония состоится после того, как в должность вступит новый губернатор Ибрагим Хаккы-паша, – объявил Рамиз.

Как на эти громкие слова сводного брата отреагировал Хамдуллах-эфенди, не было видно ни Сами-паше, ни консулам, потому что шейха полностью заслонили люди из свиты нового губернатора. Некоторые впоследствии утверждали, будто шейх, вероятно, мог бы окоротить Рамиза. Ведь этот беспутный разбойник, не имеющий ни звания, ни должности, лишь пользующийся тем, что его брат – шейх самого почитаемого на острове текке, не просто выкрал нового губернатора из карантина, но еще и позволил себе в присутствии бывшего губернатора высказываться в приказном тоне.

Относительно того, кто выстрелил первым, существуют разные мнения. Турецкие историки придерживаются одной точки зрения, патриотически настроенные мингерские историки – другой, а весь остальной мир – третьей. Порой в подобных ситуациях всем и каждому удается разглядеть, что за провокатор или ошалевший от страха глупец первым спустил курок. Но только не в тот день. Стрелять начали все сразу, как будто кто-то отдал приказ; собственно говоря, все и так уже держали пальцы на спусковых крючках. Хади-бей вспоминает, что, едва распахнулась дверь, он сразу понял: перестрелки не миновать, и выхватил наган из кобуры на поясе.

«Второй фронт» открыли люди Сами-паши, прорвавшиеся через другую, выходившую в коридор дверь эпидемиологической комнаты. В последний момент осведомитель и провокатор Нусрет кое-что рассказал Сами-паше, и тот расставил на лестницах и вокруг своего кабинета вооруженных охранников. На момент начала перестрелки в зале заседаний и рядом их было восемнадцать человек. Одни открыто носили оружие, другие проникли в зал под видом чиновников, слуг или коммерсантов (одним из них был Юсуф, укрывшийся за той же колонной, что и колагасы). Когда загремели первые выстрелы, все они, следуя полученному от Сами-паши приказу, без колебаний открыли огонь по противнику.

Всех своих людей, расставленных тем днем в губернаторской резиденции и на площади, Сами-паша предупредил, что некие негодяи, злоумышляющие против султана и нации, могут попытаться сорвать сегодняшнюю историческую церемонию, не останавливаясь даже и перед убийством, и что с этими предателями надо будет беспощадно расправиться. (Таким образом, открывая огонь, люди губернатора вовсе не думали, будто борются за независимость Мингера, а были уверены, что стреляют во врагов султана.)

Узнав о замысле Рамиза, Сами-паша наивно решил, что сумеет без особого шума переловить его сообщников, не подвергая опасности собравшихся на церемонию. Ключевым пунктом его плана было нападение на злоумышленников через дверь, ведущую в коридор.

Но, как нам представляется, именно попытка осуществить этот план и привела к началу ожесточенной перестрелки. Все принялись палить во «врагов», одновременно пытаясь найти укрытие за столом, колоннами, креслами или цветочными кадками.

В первые секунд десять перестрелка еще только разгоралась. Гости, собравшиеся на церемонию, не сразу поняли, что творится, тем паче что всего несколько мгновений назад в зал заседаний вошли одновременно Сами-паша и шейх Хамдуллах и все отвлеклись на них. Возможно, поэтому с первыми выстрелами в зале воцарились растерянность и паника. Затем началась бесперебойная пальба. Звуки выстрелов отражались от толстых штор и деревянных панелей на стенах, и снаружи, на площади, был слышен странный, прерывистый гул.

За те несколько минут, что продолжалась перестрелка, гости церемонии чуть не оглохли от адского грохота, им казалось, что они сходят с ума. Все они еще долгие годы при звуках выстрелов с ужасом будут вспоминать увиденное и услышанное в те несколько минут, как будто самым страшным был именно этот грохот, а не то, что вокруг падают и умирают солдаты, чиновники и бандиты.

Кое-кто из гостей спрятался под большой деревянный стол, за которым собирался на свои нескончаемые заседания Карантинный комитет; другие укрылись за шкафами, стульями и секретарскими столиками, а большинство просто повалились на пол.

Почти все сразу поняли, что как раз их убивать и не собираются, но от этого было не легче. Стрелявшие были полны ярости и палили напропалую, словно и не в людей вовсе, а в саму Чуму. Очевидцы и историки сходятся во мнении, что за эти несколько минут было выпущено сто пятьдесят пуль.

Людям Сами-паши, коих, как мы помним, было восемнадцать человек, противостояло десять подручных Рамиза, которые, вступив в перестрелку, старались не столько убить кого-нибудь, сколько уберечься.

В первые секунды несколько бандитов получили ранения, но, укрывшись за колоннами и стульями, они продолжали храбро и бесшабашно вести ответный огонь – с некоторым успехом. Однако вскоре их ружья и пистолеты смолкли под дождем свинца, который обрушили на них люди Сами-паши, в особенности те, кто стрелял от главного входа в зал.

Едва произнеся свои нахальные слова, Рамиз получил две пули (одна попала в руку, другая – в плечо) и отскочил в эпидемиологическую комнату. Там он сразу понял, что сбежать через другую дверь будет непросто. Ее держали под непрерывным обстрелом трое охранников. Убедившись, что попытка прорыва обречена на неудачу, Рамиз вернулся к зеленой двери и начал вести ответный огонь по людям Сами-паши. Вскоре он остался один – все его приспешники были выведены из строя.

– Всем оставаться на своих местах! – прогремел бывший губернатор Сами-паша.

Наступила долгая тишина. С площади доносились крики двух что-то не поделивших чаек. Хотя перестрелка произошла за стенами губернаторской резиденции, звуки выстрелов, отраженные горным эхо, слышались во всем городе.

Последовавшая за громовыми залпами тишина показалась горожанам еще более загадочной. Одни гости сразу же выскользнули из дверей зала, другие не решались двинуться с места. Были слышны полные муки стоны раненых и умирающих.

Колагасы вышел из-за колонны и заглянул в разгромленную эпидемиологическую комнату. Четверо бандитов и провокатор Нусрет были мертвы. Все вокруг заливала кровь, которая на полу из мингерского мрамора приобрела странный малиновый оттенок. Рамиз упал, но был жив, корчился от боли и стонал.

Корчился на полу и один из охранников, но он, подумал колагасы, по крайней мере, не умрет. Молодой злоумышленник, которого колагасы никогда раньше не видел, остался цел и невредим, без единой царапины. Он трясся от страха, но на бледном, совсем еще детском лице явственно читалась радость, оттого что смерть его пощадила. Увидев, что к нему направляется колагасы, еще не убравший наган в кобуру, он поднял руки, показывая, что сдается.

Те, кто сгрудился у другой двери эпидемиологической комнаты, пострадали от свинцового дождя меньше. Однако новый губернатор Ибрагим Хаккы-паша был убит – пуля попала ему в лоб. Колагасы проводил взглядом Хади-бея, опечаленного смертью начальника, и других людей, которых охранники выводили из комнаты.

В карту, на которой вот уже два месяца Сами-паша и дамат Нури отмечали зелеными значками случаи смерти от чумы и зараженные дома, попало четыре пули. Еще одна пробила дыру в застекленной дверце большого шкафа, с которой облезала черная краска, но само стекло осталось на месте.

А вот у соседнего шкафчика из грецкого ореха стеклянную дверцу разбили. Заметив, что в эпидемиологическую комнату заходят полицейские, колагасы выдвинул незапертый нижний ящик и достал из-под двух сложенных циновок похожий на флаг кусок розовато-красной ткани, на которой была вышита эмблема аптеки Никифороса-эфенди: одна из башен Арказской крепости с острым навершием, Белая гора и мингерская роза.

Красное полотнище с пунцовой розой словно бы хотело скорее покинуть полумрак эпидемиологической комнаты, чтобы наполниться жизнью. Колагасы сделал несколько шагов в сторону балкона. На ткань упали лучи солнца, и она, будто обретя наконец то, к чему стремилась, под взглядами все еще не оправившихся от испуга гостей окрасила весь зал в ярко-красный цвет.

В мингерских газетах, а впоследствии и в исторических трудах много и не жалея высоких слов, писали о том, как завороженно смотрели гости на сияние, исходившее от полотнища в руке колагасы. Мы дошли в нашем повествовании до момента, когда патриотический восторг стирает границу между историей и литературой, правдой и легендой, цветом и смыслом, который он несет. Будем же осторожны и воздержимся от поспешных суждений, рассматривая последующие события.

Глава 52

Существует множество написанных маслом полотен, изображающих, как колагасы, покинув эпидемиологическую комнату, с наганом в одной руке и красным знаменем в другой направляется к балкону. Большинство из них восходят к рисунку, сделанному художником Александросом Сацосом, родственником Лами по материнской линии, в первую годовщину революции для газеты «Адекатос Аркади». Эта работа обнаруживает несомненное и слишком уж очевидное влияние картины Делакруа «Свобода, ведущая народ», которую так любят революционеры-романтики всего мира. Вот и мы, ведя свое повествование, никак не можем отделаться от чувства, будто события, нами описываемые, уже где-то (и не так давно) имели место. Статуэтки и прочие декоративные изделия, вдохновленные образом революционной Свободы Делакруа и Сацоса, продавались на острове до конца 1930-х годов.

На пороге балкона Камиль-бей был остановлен доктором Нури, который отделился от толпы приглашенных на церемонию и положил ему руку на плечо. Он видел, как колагасы ведет огонь по нападавшим, и теперь, повинуясь душевному порыву, хотел его обнять, но не смог этого сделать, поскольку в одной руке у молодого человека было знамя, а в другой – револьвер. Однако доктор заметил кое-что неведомое пока не только читателю, но и самому колагасы.

– Вы ранены?

– Нет! – ответил колагасы, но тут и сам увидел, что рука, которой он держит флаг, в крови. Пуля попала чуть выше запястья. Боли он совсем не чувствовал, но да, его ранили, и кровотечение было сильным. – Я и не заметил, паша, – сказал колагасы подошедшему к ним бывшему губернатору. – Но никакая рана не помешает нам сделать то, что мы должны сейчас сделать во имя нации. – Эти слова колагасы произнес так, чтобы слышали все, и голос его становился громче и громче.

Гости гадали, что ответит Сами-паша. Но тот в нерешительности молчал.

– Паша, если мы сейчас же все вместе не объявим о запрете на посещение мечетей и церквей, толку от карантина не будет. Если и после этого нападения мы не заставим нацию нас услышать, уже никто не будет повиноваться ни вам, ни Карантинному отряду.

Колагасы и сам дивился тому, как громко и властно он говорит с Сами-пашой. На фотографии, снятой в этот момент, видно, что наган в его руке направлен прямо на пашу. Тут следует пояснить, что по воле бывшего губернатора, пожелавшего видеть в газетах и журналах снимки того, как он произносит речь с балкона, на площади собралось немало фотографов. А в зале заседаний находился Ваньяс, хозяин первого на острове фотоателье. При работе над своей зарисовкой Александрос Сацос почерпнул некоторые детали облика колагасы с первой фотографии Ваньяса.

На второй его фотографии запечатлен Хамдуллах-эфенди, гордо выпрямившийся во весь рост. Нам неизвестно, знал ли шейх о том, что его сводный брат ранен в перестрелке (или даже убит, как многие тогда подумали). Однако он достаточно повидал в жизни, чтобы понимать: теперь, после этой стычки, заранее объявленная церемония уж точно не может не состояться. Тем более что гости за какую-то минуту успели прийти в себя и сразу же составили общее мнение о том, что целью злоумышленников было не допустить оглашения новых карантинных мер. Все присутствующие – и мусульмане и христиане – были согласны и в другом: церемонию необходимо провести, причем так, словно ничего не случилось, призвав народ к единству и взаимопомощи и объявив запрет на посещение мечетей и церквей.

Более того, каждый в этот исторический момент чувствовал, что лучше всех его чаяния способен выразить не губернатор, совершенно сбитый с толку своей отставкой, а колагасы Камиль. Когда священники, главы общин и журналисты выходили на балкон, колагасы, по мнению некоторых, пребывал в состоянии необычайного возбуждения. А вот Сами-паша, узнав от него, что новый губернатор Ибрагим Хаккы-паша убит, совсем пал духом, и это отразилось на его лице.

– Теперь никого не заставишь подчиняться! – откровенно выразил он свои мысли.

И колагасы дал Сами-паше знаменитый ответ, мгновенно пришедший ему в голову:

– Напротив, ваше превосходительство! Если мы теперь сделаем шаг вперед и совершим революцию, то прогрессивная мингерская нация сделает вместе с нами не один, а два шага.

Националистически и консервативно настроенных османских и турецких историков ставило в тупик не только то, что в 1901 году на Мингере прозвучали слова «прогресс» и «революция». Не в силах признать, что причинами разрыва острова с Османской империей послужили ошибки этой последней и факт существования самобытной мингерской нации, они сочли своим долгом кивать на иные причины, за которыми будто бы скрывались некие таинственные силы. С их точки зрения, в описанный нами момент «все было не так, как рассказывают». И вернейшим доказательством этого считают вот что: по их мнению, молодой офицер в чине колагасы, еще недавно получивший дисциплинарное взыскание, никак не мог в приказном тоне говорить с государственным деятелем, пашой, который к тому же был старше его на двадцать с лишним лет.

Но на то и революция, скажем мы, чтобы происходили вещи ранее небывалые, о каких прежде и помыслить никто не мог. Таково уж одно из ее кардинальных свойств.

За колагасы не стояло никаких иных сил, кроме его собственного опыта, совести и горячей любви к народу Мингера. Именно это искреннее и чистое чувство заставило его действовать, позабыв про османскую медаль на груди и глубоко въевшийся страх. Пока гости занимали отведенные им места на балконе, колагасы прямо объявил Сами-паше (и все, в том числе и доктор Нури, хорошо это слышали):

– Господин губернатор, пока его величество султан Абдул-Хамид сидит на троне, ни вам, ни мне к прежней жизни, увы, не вернуться, и дорога в Стамбул для нас закрыта. – Громко и отчетливо произнеся эти слова, которые для Пакизе-султан и доктора Нури станут пророческими, колагасы продолжал еще более возвышенно и поэтически: – Не отчаивайтесь, паша! Ибо мы не одни. С нами вся мингерская нация. Все жители нашего острова успели убедиться в том, что, пока мы получаем по телеграфу приказы от Абдул-Хамида, у нас нет ни единого шанса справиться с чумой.

Впервые в истории острова выражение «мингерская нация» и слова осуждения в адрес Абдул-Хамида прозвучали громко и при свидетелях. Даже этого немногого было достаточно, чтобы всех напугать.

Колагасы тем временем подошел к перилам балкона.

– Если мы будем жить своим умом, не дожидаясь телеграмм из Стамбула, то эпидемия сойдет на нет, карантин закончится и все мы будем спасены, – изрек он, как истинный политик. Потом повернулся к площади и во весь голос прокричал: – Да здравствует Мингер! Да здравствуют мингерцы! Да здравствует мингерская нация!

Площадь к тому времени более-менее заполнилась народом: на ней присутствовало около полутора сотен человек. Когда началась перестрелка, люди бросились было бежать, но потом многие, одолеваемые любопытством, вернулись. Большинство попрятались в лавках, за колоннами и за деревьями, а теперь, увидев на балконе шейха Хамдуллаха, Константиноса-эфенди, Сами-пашу и дамата Нури, вылезали из своих укрытий. Чтобы дать им время, колагасы повернулся к бывшему губернатору и произнес следующие исторические слова, подлинность которых подтверждается как свидетелями, так и письмами Пакизе-султан:

– Ваше превосходительство, если бы не ваше умелое руководство, все было бы еще хуже, чем сейчас. Вы наш самый великий губернатор. Да хранит вас Аллах! Теперь вы губернатор, поставленный не султаном, но нацией! Наше собрание провозглашает, что на Мингере свершилась революция. Отныне наш остров свободен. Да здравствует Мингер, да здравствует мингерская нация, да здравствует Свобода!

Внизу, на площади, становилось все многолюднее, а фотографы не переставая щелкали затворами. Сделанные 28 июня 1901 года фотографии первых лиц острова, выстроившихся на балконе, украсили публикации о событиях того дня, когда остров Мингер наконец-то вышел на сцену мировой истории. Эти снимки появились в сотнях газет на пяти континентах, а затем перекочевали в книги, энциклопедии, учебники истории и на почтовые марки.

Первой остров покинула фотография, сделанная Архисом-беем. При помощи французского консула и группы лиц, которые все еще продолжали вывозить с острова желающих на рыбацких лодках, она сначала оказалась на Крите, а потом во Франции. И в понедельник 1 июля 1901 года, то есть через три дня, снимок опубликовала самая популярная консервативная газета Парижа «Фигаро» в сопровождении следующего текста:

РЕВОЛЮЦИЯ НА МИНГЕРЕ

(Révolution à Minguère)

Маленький остров Мингер, известный своим мрамором и розами, провозгласил независимость от Османской империи. На острове, восьмидесятитысячное население которого состоит поровну из мусульман и христиан, вот уже девять недель свирепствует эпидемия чумы. Поскольку местная карантинная служба не смогла с ней справиться, великие державы по просьбе Османской империи взяли остров в блокаду силами четырех военных кораблей, дабы болезнь не проникла в Европу. Три года назад на Мингере произошло восстание, поднятое возвратившимися из Хиджаза паломниками, которые были недовольны строгими карантинными мерами; тогда погибли семеро паломников и один рядовой османской армии. Во время революции в городе гремели выстрелы, а на улицах были замечены османские военные.

Последние слова не совсем соответствовали действительности. В этой книге мы стараемся не отвлекаться на опровержение такого рода ложных сведений, но сейчас заметим, что, по нашему мнению, их появление в газете объясняется желанием французов создать впечатление, будто Мингер по-прежнему находится под контролем османских властей.

Есть и другое, довольно интересное мнение на этот счет, вкратце сводящееся к тому, что ложные сведения были вставлены в статью для того, чтобы обмануть османское правительство и даже самого Абдул-Хамида. В Стамбуле достоверно не знали, что происходит на Мингере. Телеграфная связь была прервана, новости с острова приходили только через лодочников, нелегально вывозивших людей на Крит, а те были по большей части греками, так что шпионам Абдул-Хамида стоило большого труда внедриться в их ряды. В результате Стамбул не мог толком понять даже то, в чьих руках находится власть в вилайете.

Фотография с изображением стоящих на балконе людей занимала в «Фигаро» четверть полосы, а подпись под ней гласила: «Во время провозглашения независимости с балкона резиденции губернатора Мингера». На следующей неделе во французском журнале «Иллюстрасьон» была напечатана сделанная на основе того же снимка гравюра с похожей подписью. Французские журналисты, естественно, не знали, кто изображен на фотографии. А мы знаем и перечислим их в нашей исторической книге: шейх Хамдуллах, глава православной общины Константинос Ланерас, бывший губернатор Сами-паша, дамат Нури, все консулы, глава Надзорного управления Мазхар-эфенди, два неустановленных лица и пять охранников. (Помощник нового губернатора Хади вместе с Рамизом и его ранеными сообщниками был заперт в подвале.)

Еще через день все ту же фотографию опубликовала «Таймс», напечатав под ней слова, которые очень полюбят и затвердят наизусть историки, превратив их в заезженный штамп: «Независимость острова Мингер была провозглашена в совместном заявлении лидеров христианской и мусульманской общин, сделанном в резиденции губернатора этого османского вилайета».

В Стамбуле о революции на Мингере узнали из телеграмм посла во Франции Мюнира-паши и посла в Великобритании Костаки Антопуло, которые прочитали о ней в газетах. Ходили слухи (несправедливые), что будто бы Абдул-Хамид не поверил послам и, желая поскорее своими глазами увидеть соответствующие полосы «Фигаро» и «Таймс», отправил на набережную Сиркеджи, где разгружали мешки с почтой из европейских стран, своих личных тайных агентов. Телеграммы, отсылаемые на Мингер, по-прежнему оставались без ответа, и потому султану и правительству приходилось только гадать, откуда на острове взялись мятежники-националисты и, главное, кто ими верховодит.

Глава 53

После того как колагасы на турецком языке провозгласил Свободу и Независимость Мингера, наступила непродолжительная тишина. Тут самый пожилой из уборщиков резиденции (звали его Хашмет), взяв «знамя» из окровавленной руки колагасы, умело и крепко привязал полотнище к тяжелой дубинке, которой вооружился на случай нападения злоумышленников.

Так этот ни разу в жизни не выезжавший с острова и даже толком не умеющий читать и писать уборщик на некоторое время стал исторической фигурой. Правое правительство, сформированное после освобождения Мингера от итальянской оккупации, построило в его родной деревне школу имени Знаменосца Хашмета. Момент, когда старик привязывает «флаг» к своей дубинке, в первые годы Независимости стал излюбленной темой художников. Впоследствии, однако, Министерство образования сочло более уместным, чтобы на денежных купюрах знамя Командующему Камилю вручали две юные девушки, а не пожилой уборщик. Рисовали Хашмета все реже, а к началу 1980-х годов о нем совершенно забыли. Сегодня уборщика чтят только крестьяне его родной деревни.

«Жест» Хашмета, столь высоко оцененный художниками, побудил колагасы к действиям. Он убрал наган в кобуру, схватил дубинку с привязанным к ней полотнищем обеими руками, одна из которых продолжала кровоточить, и стал размахивать «знаменем», держа его параллельно земле, чтобы хорошо было видно с площади. Рана затрудняла его движения, дубинка казалась тяжелой, но Командующий Камиль все равно трижды широко взмахнул полотнищем. Убедившись, что все успели разглядеть «знамя», он отдал его Хашмету и выкрикнул по-французски сказанные недавно слова:

– Vive Minguère, vive Les Minguèriens! Liberté, Égalité, Fraternité! – и снова по-турецки: – Да здравствует Мингер, да здравствуют мингерцы! Свобода, Равенство, Братство! Мингерская нация – великая нация! Мингерская нация победит чуму и под руководством нашего губернатора пойдет по пути Свободы, Прогресса и Цивилизации. Да здравствует Мингер, да здравствуют мингерцы! Да здравствует карантинная служба, да здравствует Карантинный отряд!

Большинство собравшихся на балконе, разумеется, думали про себя, что колагасы зашел слишком далеко, однако, принимая все это за театральную постановку, подготовленную Сами-пашой с какими-то неведомыми целями, терпеливо ждали. Самое важное свидетельство на этот счет можно найти в книге воспоминаний дочери Константиноса-эфенди «Мингерский ветер» (опубликованной в 1932 году в Афинах). В тот вечер, пишет дочь главы православной общины, он вовсе не испытывал радости оттого, что остров обрел независимость от Османской империи; напротив, он был печален и охвачен тревогой. О том, что Сами-паша вот уже два дня как уволен, новый губернатор убит, а его помощник ранен, Константинос-эфенди узнал еще до того, как с балкона произнесли последнюю речь; вернувшись домой, он все твердил о том, что Мингер находится на краю катастрофы, ибо Абдул-Хамид ни за что не оставит этот несуразный мятеж безнаказанным. Ему было прекрасно известно, что случалось с другими островами, где вспыхивали подобные мятежи: вскоре являлся один из османских броненосцев и подвергал города и деревни беспорядочному артиллерийскому обстрелу.

Впрочем, пишет далее дочь Константиноса-эфенди, ее отца утешало сознание того, что Мингер окружен кораблями великих держав, которые по соглашению с султаном обеспечивают блокаду чумного острова. Абдул-Хамид не осмелился бы в одиночку нарушить блокаду и отправить «Махмудийе» или «Орханийе» бомбардировать Мингер. Константинос-эфенди был убежден, что слова о Свободе и Независимости прозвучали по задумке хитрого Сами-паши, который хорошенько обмозговал сложившиеся обстоятельства. Иными словами, его ответ на интересующий Стамбул вопрос о том, кто стоит во главе восстания, был таков: бывший губернатор Сами-паша.

Что же до колагасы, то после Взятия телеграфа и последующего заключения он приобрел известность и уважение среди мусульман, озлобленных на Стамбул и губернатора. Его имя стало известно даже богатым грекам, которые обычно совершенно не интересовались тем, что происходит в мусульманских кварталах. С каждым днем все больше становилось людей, которые, утратив все другие надежды, искренне верили в то, что этот блестящий офицер, способный, по их мнению, совершить великие дела, попал на остров вовсе не потому, что был приставлен к какой-то непонятной делегации, якобы отправленной в Китай увещевать тамошних мусульман. И не для того также, чтобы охранять племянницу султана. (Эти объяснения они находили неубедительными.) Им виделась тут некая иная, тайная цель.

Из раны, полученной колагасы в перестрелке, текла кровь, заливая запястье, кисть и пальцы левой руки. Впоследствии люди, стоявшие тогда на балконе, не только мусульмане (охранники и чиновники), но и христиане, кто с искренним волнением, а кто и нет (эти были особенно красноречивы), немало рассказывали о крови, пролитой на знамя. В 1930-е и 1940-е годы, когда принадлежность к мингерской нации была объявлена «вопросом крови», о самом драматичном эпизоде «борьбы за Свободу» вспомнили и стали открыто писать, что мингерцев вдохновила на дальнейшие свершения именно кровь основателя государства, стекавшая с его руки на знамя и капавшая вниз, на землю.

То была кровь благородной мингерской нации, той, что тысячи лет назад пришла на остров с земель, лежащих к югу от Аральского моря, той, что владела исключительной красоты языком. Когда колагасы выпустил знамя из рук, доктор Нури воспользовался этой возможностью, чтобы закатать ему рукав и осмотреть рану. В кое-как построенных госпиталях на окраинах империи дамату случалось видеть немало раненых солдат и офицеров, вынесенных с поля боя, наблюдать за их лечением и самому в нем участвовать. Умелыми движениями обнажив кровоточащую рану, доктор Нури увидел, что дело плохо.

Некоторые намекают, будто доктор Нури специально увел колагасы с балкона, чтобы заставить его замолчать. Это не так. Колагасы настоятельно требовалась медицинская помощь – иначе, как мы убедимся в дальнейшем, он мог бы и не выжить. Выведя с балкона стремительно терявшего кровь колагасы, доктор Нури не только удалил его с политической арены дня, но и заставил лечь, а также предпринял первые усилия для остановки кровотечения.

Когда колагасы скрылся из вида, небольшая толпа любопытных на площади немного оживилась. Несколько человек в фесках прокричали: «Да здравствует!» Это были беспечные и не слишком умные люди, которые не придали особого значения звукам выстрелов и считали, что все прошло именно так, как замыслил Сами-паша. Большинству присутствующих, впрочем, стало ясно – еще до слов и действий колагасы, по одной только перестрелке и последовавшему за ней затишью, – что произошло нечто из ряда вон выходящее. Были и те, на кого произвело впечатление знамя, «гордо реявшее» над толпой.

И тут вдруг кто-то (кто именно, так никогда и не удалось установить) выкрикнул: «А бас («будь проклят» по-мингерски) Абдул-Хамид!»

Сами-паша и другие участники церемонии, стоявшие на балконе, сердито замахали руками, давая понять, что не одобряют дерзкого возгласа. Голос прозвучал откуда-то из-под балкона, от дверей резиденции, но все, кто стоял рядом и мог бы указать на кричавшего, – и мусульмане (чиновники, военные и полицейские), и секретари консулов, и журналисты – сделали вид, будто ничего не слышали и не видели. Тот факт, что кричавшего так и не установили, порой наводит нас на мысль, что на самом деле никто этих провокационных слов не произносил. Возможность выказать свое неудовольствие дерзким выкриком против Абдул-Хамида пусть немного, но облегчила тревогу Сами-паши и других участников церемонии, терзаемых мыслью о том, что «султан будет в ярости». «Заткните рот этому негодяю!» – говорил Сами-паша всем своим видом.

И все остальные, стоявшие на балконе, тоже всячески старались показать тайным агентам Абдул-Хамида и журналистам, будто не делают ничего такого, что можно было бы счесть выступлением против Стамбула и султана. (Это быстро пройдет.) В большинстве своем они верили, что, несмотря на выходку колагасы и перестрелку, задуманная губернатором церемония прошла успешно. Историки знают, что, совершая действия, ведущие к величайшим потрясениям, революциям и катастрофам, люди очень часто боятся того, что делают, и искренне верят, будто стремились к прямо противоположному.

Вот и Сами-паша, едва колагасы покинул балкон, повел себя в этом духе. Он объявил собравшимся на площади (не набралось и одной десятой от толпы, которую рисовало ему воображение), что для успешной борьбы с эпидемией на некоторое время запрещается посещение мечетей и церквей. По этой причине отпадает также необходимость в колокольном звоне и азанах[142]. В воздухе еще висел запах пороха, еще стонали раненые, и Сами-паше не очень-то хотелось произносить витиеватую, напыщенную речь. В монастыри и текке, продолжил он, теперь будут допускаться только их обитатели, каковых в самое ближайшее время установят и подсчитают уполномоченные на то чиновники. Процедура подсчета представлялась паше самой сложной частью новых карантинных мер, и он потратил немало времени, увлеченно составляя вместе с секретарем-письмоводителем подробные правила для ведущих подсчет чиновников. Эти правила он зачитал по бумажке, а потом прочел и всю свою речь, которой придавал такое большое значение.

Ни на балконе, ни на площади речь Сами-паши толком не расслышали. Голос у бывшего губернатора был недостаточно громкий, к тому же люди переговаривались между собой, пытаясь понять, что происходит. Несколько стариков и почитателей Абдул-Хамида время от времени кричали: «Да здравствует султан!», но это никак не противоречило содержанию речи, поскольку в ней не было ни единого слова, направленного против Стамбула и султана.

Пока Сами-паша читал свою речь, начальник Надзорного управления приказал Ваньясу сфотографировать эпидемиологическую комнату в ее нынешнем состоянии. Это было совсем небольшое помещение, и, когда в злоумышленников стали стрелять, они попа́дали друг на друга, залив все вокруг своей кровью. Столы были опрокинуты, стекла разбиты, лампы повалены, все было перевернуто вверх дном, но эпидемиологическая карта осталась на месте. Можно даже сказать, что пули еще крепче прибили ее к стене.

Фотография с картой Мингера на заднем плане и окровавленными телами на переднем всего через три дня попала в руки афинских журналистов и была опубликована в газете «Эфимерис» с подписью: «Сторонники Абдул-Хамида, выступившие против мингерской революции, потерпели поражение».

А газета «Акрополис» прокомментировала изображение лежащих в луже крови трупов следующим образом: «Таков был конец нового губернатора и его подручных, посланных Абдул-Хамидом подавить революцию на Мингере!»

Публикация этих новостей и фотографий в греческой и европейской прессе означала, что провозглашение Независимости Мингера стало свершившимся фактом и пути назад, который мог бы устроить всех, даже Абдул-Хамида, уже нет. Иными словами, теперь у мингерцев не оставалось даже надежды на то, чтобы, не отказываясь формально от османского флага, отдаться под власть какой-нибудь другой державы, а потом вернуть остров в свои руки.

Некоторые полагают, что Сами-паша специально отдал фотографии греческой прессе, чтобы показать христианам и мусульманам, напуганным провозглашением Независимости и страшащимся грядущей мести Абдул-Хамида, что обратный путь им заказан. Мы не разделяем эту точку зрения. Колагасы действовал не по плану Сами-паши, и бывшему губернатору хотелось не привлекать всеобщее внимание к происшедшему, а, напротив, сделать так, чтобы все о нем забыли. Однако он сознавал, что даже без публикации фотографий Абдул-Хамид, узнав о гибели нового губернатора, счел бы ответственным за нее Сами-пашу, причем эта вина в глазах султана отягощалась бы неподчинением приказу об отставке. С балкона еще не закончили произносить речи, а Сами-паша уже понял, что ему закрыта дорога не только в Стамбул, а вообще в любой уголок Османской империи.

Церемония, как и планировал Сами-паша, завершилась тем, что главы общин, религиозные деятели, должностные лица и врачи все вместе (каждый в соответствии с канонами своей религии) помолились о том, чтобы карантинные меры дали результат и Аллах смилостивился над Мингером. Фотографии, запечатлевшие этот момент, который символизировал братство людей разных вероисповеданий, всегда существовавшее на острове (и всегда нами отстаиваемое), через несколько лет, увы, стали публиковать с такой подписью: «Основатели мингерского государства возносят молитву о его процветании и о счастье и спокойствии всех его граждан».

Выходя с балкона, участники церемонии замедляли шаг, чтобы с любопытством и страхом взглянуть на трупы, которые уже начали уносить охранники и уборщики. Даже Константинос-эфенди не удержался, подошел к двери эпидемиологической комнаты и смотрел, осеняя себя крестным знамением, на окровавленные тела и простреленный лоб нового губернатора, пока его не увели спутники. Проводив главу православной общины, шейха Хамдуллаха и других почетных гостей до лестницы, Сами-паша поблагодарил их за поддержку карантинных мер, причем держался так, словно все прошло по плану и наилучшим образом, никакой перестрелки не было и никто не погиб.

Тем временем у дверей его кабинета дамат Нури пытался остановить кровь, текущую из раны колагасы. Ему помогал пожилой доктор Тасос, член Карантинного комитета и большой любитель посплетничать.

Вернувшись в зал заседаний и увидев ожидавших его консулов, Сами-паша ощутил радость и уверенность в своих силах. Он снова чувствовал себя прежним всевластным губернатором. Теперь он стал единственным повелителем острова, и взгляды консулов утверждали его в этом мнении.

– Теперь дела на Мингере пойдут по-новому, имейте в виду! – заявил Сами-паша обвиняющим, презрительным тоном, который приберегал для особых случаев. – Те, кто стоял за исполнителями этого злодейского плана, направленного против народа Мингера и карантинных мер, будут наказаны. Вот до чего дошли эти мерзавцы – пользуясь, разумеется, консульскими привилегиями. Все разрешения на беспрепятственный вход в резиденцию губернатора, выданные ранее консулам, отныне отменяются. Консульские привилегии будут подвергнуты пересмотру. Консулы, имевшие связи со злоумышленниками, несомненно, понесут наказание. Об этом вам позже сообщит министр иностранных дел.

Все консулы и журналисты молча, не задав ни одного вопроса, выслушали слова Сами-паши о том, что обязанности, которые ранее выполнял секретарь губернатора, теперь возложены на «министра иностранных дел». «Стало быть, – думали они, – губернатор Сами-паша тоже верит в независимое государство, о котором говорил колагасы».

– Мингер принадлежит мингерцам, – послышался в этот момент голос самого колагасы Камиля. Продолжить он не смог и бессильно откинулся на подложенную ему под спину подушку.

Кое-кто принял беспорядочные движения рук колагасы и его сбивчивое бормотание за симптомы чумы. Это были реалисты, полагавшие, что конфликт со Стамбулом станет для Мингера катастрофой. Им хотелось верить, что колагасы просто бредит.

По предложению доктора Нури колагасы Камиля вынесли из заполненного людьми зала. Этот момент запечатлен на великолепной картине Александроса Сацоса, написанной в 1927 году. Увы, мингерцы знакомы с этим шедевром не по оригиналу, который хранится в собрании одного миллионера-алкоголика, нефтяного магната из Техаса, а по дающим лишь общее представление о картине черно-белым репродукциям, которые печатают в газетах и журналах. На полотне основатель государства и герой революции изображен лежащим в изящной, почти женственной позе, с наганом и флагом в руках, глаза его закрыты, лицо мертвенно-бледно. Очень точный образ, на наш взгляд. Впрочем, все как один мингерские историки полагают, что колагасы Камиль желал побыстрее встать на ноги, чтобы придать ускорение революции.

Направляясь сквозь толпу к дверям, Сами-паша лицом к лицу столкнулся с французским консулом, и ему захотелось, чтобы месье Андон уяснил, какую силу он, паша, теперь в себе чувствует:

– Отныне вы уже не будете слать на меня жалобы своему посольству в Стамбуле, едва вас поймают на очередном злоупотреблении. Эту привычку вам придется оставить. Впрочем, благодаря нашему Командующему вы ее уже оставили.

И Сами-паша бросил взгляд на дверь, за которую унесли колагасы, давая понять, что он имеет в виду его и Взятие телеграфа.

Это был второй раз, когда губернатор назвал колагасы Камиля «Командующим», то есть так, как вот уже сто шестнадцать лет с горячим чувством благодарности называют мингерцы основателя своего государства. Чтобы читатели не забывали об этом, далее и мы тоже будем называть его иногда колагасы, а иногда Командующим.

Глава 54

Саит Недим-бей[143], посол в отставке, отъявленный сноб и автор мемуаров о дипломатической службе, изданных под названием «Европа и Азия», называет тот факт, что в Стамбуле узнали об отпадении острова Мингер из французских и английских газет, типичным примером беспомощности османской бюрократии времен распада империи. Мы не считаем это мнение верным. Телеграфная связь с Мингером прервалась, от сети тайных агентов не было толку из-за чумы и блокады. Вполне естественно, что Абдул-Хамид и правительство не могли получить с острова никаких известий. Поскольку консулы тоже не имели возможности связаться с внешним миром, то и английский и французский послы в Стамбуле имели слабое представление о происходящем. Собственно говоря, после провозглашения Свободы и Независимости (эти два слова вскоре стали почти все время употреблять вместе) консулы в страхе разбежались по домам и, поскольку хорошо понимали, что наказания от Сами-паши им не избежать, на некоторое время затаились, не открывая своих магазинов и пароходных агентств и выжидая.

Сами-паша сознавал, что революция была вызвана ходом событий и исторической необходимостью, так что и не думал впадать в нерешительность, как некоторые чиновники. Отдельные авторы исторических статей о «потере Мингера» утверждают, будто фигура губернатора имела символическое значение, подобно османскому флагу, который продолжал реять над Египтом и Кипром, хотя Абдул-Хамид уже двадцать лет как отдал их англичанам; иными словами, Сами-паша олицетворял собой надежду на возращение острова и потому на самом деле оставался человеком султана.

В чем все историки сходятся, так это в том, что Командующий Камиль был в ту ночь на пороге смерти. О характере раны основателя государства, полученной в этот чрезвычайно драматичный период национальной истории, высказывались противоречащие друг другу мнения, поскольку протокола медицинского освидетельствования составлено не было. Мы полагаем, что надежнее всего будет довериться рассказу Пакизе-султан, слышавшей от своего мужа, что пуля попала в нижнюю часть левой руки и ранение было весьма тяжелым. В первую очередь дамат Нури и подоспевший ему на помощь доктор Тасос постарались остановить обильное кровотечение, ибо видели, что оно может привести к смерти храброго офицера. Пока один из них сдавливал разорванный кровеносный сосуд, другой туго перевязал руку выше локтя куском прочной ткани.

Затем колагасы перенесли в ближайший кабинет. Доктор Нури решил, что самым подходящим местом для оказания ему срочной помощи будут их с женой покои в гостевом крыле, и распорядился подготовить все необходимое. Затем Пакизе-султан, покрыв голову, вышла в соседнюю комнатку, а теряющего сознание колагасы положили на стоявший у входа диван европейского стиля, где племянница султана порой посиживала, читая романы. В гостевые покои стали уже просачиваться любопытные, но доктор Нури закрыл дверь.

Колагасы иногда приоткрывал глаза, следил за тем, что происходит вокруг, даже задавал вопросы (например, спросил, где Сами-паша). Но доктор Нури не давал ему даже говорить. Лицо Командующего было бледно, глаза закрыты. Только убедившись, что кровотечение остановлено, врачи немного успокоились.

Заметим, что первая четверть XX века была временем беспрецедентно огромного количества пулевых ранений. Связано это с изобретением пулемета и одновременным расцветом такого явления, как национальная идея, которая до того воодушевляла влюбленных в свою Родину людей, что они, не задумываясь, бросались под эти самые пулеметы. Если верить медицинским справочникам той эпохи, рана Командующего Камиля не должна была привести к большой кровопотере, но случилось наоборот – по всей видимости, потому, что пуля повредила крупный кровеносный сосуд.

Еще не стемнело, когда Пакизе-султан вышла из задней комнаты и стала наблюдать за происходящим. Представшая ее глазам картина – распростертый на диване и весь залитый кровью офицер в османской военной форме, с медалью и орденом на груди, и лежащее рядом знамя – показалась ей очень романтичной, хотя она еще ничего не знала о замысле колагасы создать новое государство. О трупах в эпидемиологической комнате ей было известно. Запах пороха распространился по всему зданию. Пакизе-султан тоже хотелось проявить заботу о героическом офицере, оберегавшем их с мужем, но она не знала, как это сделать. По ее предложению было решено известить о случившемся жену и мать колагасы и пригласить их к раненому.

Когда на пороге показалась Зейнеп, Командующему Камилю снова затягивали повязку на руке (ее временно ослабили, чтобы не допустить гангрены). Увидев бледного, бессильно распростертого на диване мужа, Зейнеп тихо вскрикнула, упала перед ним на колени и обняла. Все, кто был рядом с колагасы, отошли подальше от супругов, а Пакизе-султан осталась стоять шагах в шести-семи от них. Этот момент она никогда не забудет.

Пакизе-султан, проведшая всю свою жизнь во дворцах, считала, что настоящая любовь – счастливое, глубокое и искреннее чувство близости между мужчиной и женщиной. По ее мнению, именно такое чувство связывало колагасы и Зейнеп. Было совершенно очевидно, что после сорока пяти дней замужества Зейнеп уже не мыслила себе жизни без колагасы Камиля. Полное изложение мыслей Пакизе-султан о любви основателя государства и его супруги, которое, не сомневаемся, войдет в школьные учебники истории, можно будет прочесть в ее письмах, каковые мы опубликуем после этого романа.

Расчувствовавшись, Пакизе-султан – осознанно или нет, не знаем – выразила поддержку тем, кто стремился отторгнуть Мингер от Османской империи.

– Поздравляю, Командующий! – сказала она. – Вы показали себя настоящим мингерцем.

– Да здравствует Мингер! – с трудом произнес в ответ колагасы.

Наблюдала Пакизе-султан и за тем, как Командующего Камиля переносили в бронированное ландо, прибывшее, чтобы отвезти раненого в гарнизон, где, по всеобщему мнению, было спокойнее и безопаснее. Вокруг столпились все чиновники губернаторской резиденции. Проблеск надежды на спасение и грядущее процветание сообщил всем оптимистический настрой, несмотря на ужас, пережитый во время перестрелки.

Сегодня каждому мингерцу знаком великолепный рисунок художника Таджеддина, который изображает бронированное ландо, едущее по пустынным улицам Арказа в ту ночь, что наступила после исторического дня, когда были провозглашены Свобода и Независимость. Место кучера на этом рисунке пусто. Дело в том, что через день чума поразит всех извозчиков, собиравшихся на своей обычной стоянке. Кучер Зекерия там не бывал и потому уберегся от заразы, однако, когда умерли четверо любимых всем городом пожилых, опытных и обходительных возниц, в Арказе невозможно стало нанять экипаж. Ландо, везущее колагасы сквозь ночь, горожане представляли себе без кучера, и художник Таджеддин запечатлел это всеобщее ощущение.

В день провозглашения Свободы и Независимости в Арказе умерло от чумы шестнадцать человек – немного меньше, чем в среднем умирало за день с начала эпидемии. Семеро смертей пришлось на кварталы Кофунья и Эйоклима. Той ночью, когда бронированное ландо с Командующим пробиралось в гарнизон по узкой улочке между этими двумя кварталами, соседи, пришедшие выразить соболезнование семье, в которой разом умерли отец и дочь, видели, как пламя факелов, укрепленных на экипаже, осветило все окрестности.

Тени людей, больных, воров, несчастных бродяг, вырастали на стенах, словно призраки. Харкающие кровью крысы, злые духи и тот человек, что смазывал краны общественных источников чумной жидкостью, в страхе бежали перед сиянием знамени, которое развевалось над ландо. Так, по крайней мере, рассказывали некоторые. Известие о революции вселило во всех надежду.

Следующий день бывший губернатор Сами-паша провел в своем кабинете, однако резких решений избегал, несмотря на все давление, которому подвергался, и многочисленные вопросы. Большую часть времени он наблюдал за тем, как убирают следы вчерашней схватки, а потом принял журналиста Манолиса.

– Я понимаю так, что если у нас наступила свобода, то и пресса теперь свободная? – дерзко спросил тот.

– Разумеется, – ответил Сами-паша. – Свободному Мингеру – свободную прессу. Однако поостерегитесь писать все, что взбредет вам в голову, по вопросам исторической и национальной важности, не посоветовавшись предварительно с нами. Вот напишете вы что-нибудь с самыми лучшими, искренними чувствами, а эти негодяи, бандиты, – он кивнул в сторону эпидемиологической комнаты, – враги Свободы и Независимости немедленно этим воспользуются в своих гнусных целях. Очень скоро мы объявим состав нового правительства и новые карантинные меры.

Сами-паше докладывали, что раненых бандитов (в том числе и Рамиза), которых сначала доставили в больницу, одного за другим перевозят в тюрьму. Людей из свиты нового губернатора (в том числе его помощника Хади), которые если и были ранены, то легко и просили Сами-пашу о встрече, он приказал отправить назад на карантин в Девичью башню и на вторую их просьбу – разрешить им присутствовать на похоронах Ибрагима Хаккы-паши – тоже ответил отказом, потому что так было проще.

Единственным, что тревожило Сами-пашу в тот день, была ситуация с маленьким, плохоньким текке Аср-ы саадет (Золотой век), что располагалось в квартале Татлысу. Его обитатели, люди замкнутые и бедные, ни в политику, ни в торговлю не лезли, отношений ни с кем не поддерживали. По собственному почину, ни с кем не советуясь, они решили нарушить запрет на посещение мечетей, а в случае необходимости проложить себе дорогу силой. Было их совсем немного, а шейх текке Саджид-эфенди слегка тронулся умом.

Однако Сами-паша твердо вознамерился поставить их на место и таким образом показать всем, что новая власть настроена решительно. Прежде чем дервиши успели привести свой план в исполнение, он направил в их маленькое текке отряд своих доверенных охранников. Суровые и вспыльчивые дервиши (охранники-то считали, что будут иметь дело с людьми мягкими и миролюбивыми, которых, возможно, даже придется спровоцировать) сначала не хотели впускать людей губернатора в свою обитель. Чуть позже они поняли, что кто-то донес об их намерении пойти в мечеть на намаз, и здорово разозлились. Так и получилось, что не прошло еще и дня с того момента, как Командующий Камиль провозгласил свободное мингерское государство, а на острове уже вспыхнула первая стычка между силами правопорядка и народом. Бездельники и лентяи из текке Аср-ы саадет» набросились на посланцев губернатора с палками и дубинками.

После непродолжительных боевых действий люди Сами-паши отступили. Одному из самых сильных и смелых, Кара Кадиру, рассекли бровь, другой от удара по голове потерял сознание. Вернулись охранники только во второй половине дня, получив подкрепление в виде солдат Карантинного отряда. Некоторые историки обращают внимание на эту заминку, чтобы продемонстрировать слабость только что созданного государства.

Незадолго до захода солнца Сами-паша сел в бронированное ландо и отправился в гарнизон. Когда он вошел в гостевой дом, Командующий Камиль, лежавший на диване, сделал усилие и сел. Он быстро оправлялся от ранения, мертвенная бледность ушла с лица, взгляд стал мягче. Османские награды он снял, но был по-прежнему одет в военную форму, которая весьма ему шла и придавала его облику эффектности и поэтичности. И вообще, надо сказать, что в те дни наш герой-колагасы был окружен ореолом, который озаряет людей, вступающих на сцену истории. Зейнеп, ее братья, врачи и все остальные вышли; Сами-паша закрыл дверь. Беседа один на один продолжалась ровно тридцать минут. (Доктор Тасос настаивал на том, что раненый не должен утомлять себя дольше получаса.)

Некоторые пишут, что эти двое, Командующий и последний османский губернатор, в те полчаса определили будущее острова на следующие пятьдесят лет, хотя ни колагасы, ни Сами-паша до самой смерти (а жить им оставалось не так уж и долго) никому не рассказывали, о чем у них был разговор. Но написано на эту тему немало.

Когда ландо Сами-паши выезжало из гарнизона, сержант Садри начал палить холостыми из пушки в честь Независимости острова Мингер. Солнце только что зашло за горизонт. Небо на закате окрасилось в удивительный цвет, средний между фиолетовым и розовым, какого нигде больше не увидишь, а выше плыли две быстро темнеющие гряды облаков, одна красноватая, другая оранжевая.

Направляясь под пушечный грохот к бывшей губернаторской резиденции, Сами-паша думал о том, что буря, бушующая в его душе, может утихнуть, только если он поговорит обо всем с Марикой; однако он решил хранить тайну до следующего дня и к Марике не поехал. Салют еще продолжался, когда он вошел в свой кабинет и выглянул в окно, пытаясь рассмотреть очертания Арказа.

Грохот каждого выстрела сотрясал весь город, а потом разрастался, отражаясь угрожающим эхом от крутых скалистых склонов. Многие жители Арказа, бывшие во время чумы детьми, годы спустя, отвечая на вопрос, что их больше всего тогда пугало, вспоминали (нередко – с улыбкой) именно об этих пушечных выстрелах. Большинство горожан поначалу подумали, что стреляют с броненосцев, то есть великие державы перешли в наступление.

Однако выстрелы были одиночными и следовали с долгими, упорядоченными интервалами; это заставило всех предположить, что дело в чем-то другом. На двадцать пять выстрелов одной пушки ушло около двух часов. Затем город и порт снова погрузились в ту необычайную тишину, которая наступила в нем после запрета азанов и колокольного звона.

Утром, к тому моменту, как посланное Сами-пашой ландо (кучер Зекерия надел свою самую блестящую ливрею) доставило Командующего Камиля на главную площадь, очень многие уже знали, что ночные пушечные выстрелы известили весь мир о Независимости Мингера. Когда человек, принесший острову Независимость, славный сын Мингера Командующий Камиль вышел из бронированного ландо, гарнизонный оркестр заиграл то, что лучше всего знал, – марш «Хамидийе». Выстроившиеся у дверей солдаты Карантинного отряда и полицейские застыли по стойке смирно.

Когда они остались в кабинете одни, Сами-паша сказал:

– Нужно, чтобы у нас был свой гимн, сочиненный уроженцем Мингера, – и внимательно оглядел колагасы. Забинтованная рука Командующего покоилась на перевязи; ни одной награды он не надел и потому выглядел очень просто и в то же время эффектно. – Все уже собрались… Вы сядете во главе стола. Но я войду первым.

– Нет, давайте войдем вместе. Нет нужды устраивать церемонии.

И, сказав так, Командующий Камиль проследовал за Сами-пашой в зал заседаний. Вокруг большого стола на значительном расстоянии друг от друга сидели некоторые члены Карантинного комитета, представители кварталов, начальники управлений, дамат Нури, доктор Никос и кое-какие другие врачи.

– Нам бы хотелось, чтобы это собрание было более многочисленным, но такой возможности, увы, нет, – начал Сами-паша. – Прикрывайте рот, когда кашляете. Все, что мы делаем, призвано остановить эпидемию, спасти жизни мингерцев и всем вместе обрести покой и благополучие. Вы лучше всех знаете, что совершить революцию нас вынудили сложившиеся обстоятельства.

Вскоре собравшиеся поняли из слов Сами-паши, что на них возложена непростая задача – разработать или, точнее, утвердить конституцию нового независимого Мингерского государства. За столом вместе с ними сидели два секретаря, готовые записывать ее статьи.

– Первое: мингерская нация живет на острове Мингер, он же страна Мингерия, – диктовал Сами-паша. – Второе: Мингерия принадлежит мингерцам. Третье: свободной и независимой Мингерией от имени мингерской нации управляют государственные органы Мингерской республики. Четвертое: управление осуществляется на основании законов, в равной мере распространяющихся на всех граждан. Будет разработан Основной закон. Все граждане Мингерии равны. Пятое: решающее слово во всем, что связано с судопроизводством, кадастровым учетом, налогообложением, военной службой, сельским хозяйством, торговлей, работой таможни, почты и порта, а равно и по всем другим вопросам, принадлежит мингерской нации. При этом признаются документы, денежные знаки (бумажные и металлические), чины, должности и награды прежнего, османского режима, если не оговорено иное и не приняты новые соответствующие постановления.

После того как Сами-паша продиктовал первые пять статей Конституции, а собравшиеся (мусульмане – их было большинство – и греки), сорок человек, которых он начал называть «меджлисом», эти статьи подписали, бывший губернатор перешел к вопросу о правительстве и других государственных органах.

Начальник Управления вакуфов стал министром вакуфов, глава карантинной службы доктор Никос – министром здравоохранения (карантинным министром нового государства в качестве исключения был назначен не являвшийся его гражданином доктор Нури), начальник таможни – таможенным министром, а полицмейстер – министром внутренних дел. Таким образом, никому не требовалось даже переезжать из своих кабинетов в Доме правительства (бывшей резиденции губернатора). Главное было продолжать работать и добиться полного осуществления всех карантинных мер, а звания не имели особой важности. Отныне Мингеру предстояло самому принимать решения, определяющие его судьбу.

По завершении долгой речи Сами-паши все поняли, что себя в новом государственном устройстве он видит премьер-министром. Более к вопросу о должностях и званиях паша не возвращался, – в конце концов, с тех пор как колагасы вышел на балкон с новым мингерским знаменем, не прошло еще и двух дней. Сами-паша совершенно справедливо посчитал, что недовольных революцией и отпадением от Османской империи нужно умиротворить, пока они не начали протестовать во весь голос.

– Вы знаете, что мы переживаем сейчас особенные дни, – перешел паша к заключительной части своей речи. – На наших глазах великая мингерская нация ведет борьбу не на жизнь, а на смерть – борьбу с чумой. И одновременно мы являемся свидетелями того, как мингерцы вступают в сонм цивилизованных народов. Наш предводитель на этом пути – Командующий Камиль. Я прошу вас утвердить мое предложение произвести его в чин генерала и присвоить ему титул паши. Предложение утверждено. Теперь я предлагаю кандидатуру Командующего Камиля-паши на должность президента Мингерской республики. Кто «за», прошу поднять руки. Командующий Камиль-паша избран первым президентом Мингерии. Это событие будет отмечено вечером двадцатью пятью пушечными выстрелами.

Сами-паша замолчал. Все смотрели на Командующего.

– Приношу свою величайшую благодарность многоуважаемому меджлису, представляющему мингерскую нацию, – торжественно, но с улыбкой заговорил Командующий Камиль, встав со своего места. – Мне тоже хотелось бы предложить одну статью для Конституции. Она должна быть в самом начале: «Языком Мингерии является мингерский – родной язык мингерской нации. Официальными языками государственного делопроизводства временно считаются турецкий и греческий».

Наступила тишина. Сами-паша заметно поскучнел.

– Браво! – воскликнул доктор Тасос и зааплодировал.

В Османской империи греческий язык не имел статуса официального, так что эта статья Конституции, несомненно, должна была поспособствовать поддержке нового независимого государства со стороны греческой части населения. Собрание, которое казалось всем сценой из какой-то сказки или сновидения, мгновенно перешло в плоскость прагматичных расчетов в духе Realpolitik[144], если уместно так выразиться. С другой стороны, было понятно, что в будущем греческому языку, как и турецкому, придется потесниться, чтобы мог развиваться мингерский. Но члены меджлиса, которых в тот момент больше всего волновала борьба с эпидемией, сочли мечту о мингерском как единственном языке острова совершенно несбыточной и не приняли ее всерьез. Если что и могло раздражать мусульман, так это, естественно, официальный статус греческого языка.

Командующий Камиль уловил беспокойство собравшихся на сей счет.

– Уже сотни лет все мы живем на нашем прекрасном острове в братском согласии, – сказал он. – А потому карантинные власти и государство должны быть подобны справедливому отцу, одинаково относящемуся к своим детям. Братское отношение друг к другу – первое условие для победы над чумой. – На несколько мгновений Командующий Камиль смолк, словно бы для того, чтобы собравшиеся поняли, что им предстоит услышать слова, которых они никогда не забудут. – Я – мингерец! И горжусь этим! Я счастлив считать себя достойным и равным членом братства народов мира. Однако я хочу, чтобы это братство народов, в свою очередь, уважало мой остров, мой Мингер, мой язык. Когда у меня родится сын, он, как и все на нашем острове, будет говорить дома по-мингерски. И предложенное мной решение мы принимаем потому, что не хотим, чтобы наши дети, пойдя в школу, стыдились того языка, на котором говорят дома, и не хотим, чтобы они его забывали. И еще для того мы принимаем это решение, чтобы мингерская нация не сгинула на глазах всего мира в борьбе с чумой.

Сегодня эти слова знают наизусть и порой со слезами на глазах повторяют все граждане Мингера, все учившиеся здесь в школе. Практически каждый житель острова с великой гордостью произносит: «Я – мингерец!», особенно когда встречается за границей с соотечественниками (тогда уж с улыбкой). Но никому не позволено, даже очень осторожно, говорить об одном очевидном противоречии в словах Командующего. Никто не осмеливается задаться вопросом, чем же языки, на которых сотни лет говорили наши жившие в братском согласии предки, – турецкий и греческий, даже итальянский и арабский – хуже мингерского? Из родившихся в 1901 году на Мингере детей по-мингерски дома говорил только каждый пятый; нельзя также сказать, что большинство росло, разговаривая на каком-то другом языке (греческом или турецком). К сожалению, Командующему Камилю не удалось договорить до конца свою необыкновенно возвышенную (хотя он к ней совсем не готовился) речь. Ему пришлось прерваться, когда один из секретарей, стоявших у стены, вдруг опустился на стул и, не в силах скрыть своих мучений, начал стонать и трястись в знакомой всем чумной лихорадке.

Глава 55

В полдень, когда в зале заседаний еще продолжали обсуждать Конституцию, Сами-паша, быстро вжившийся в роль премьер-министра, прошел в свой кабинет и принялся за государственные дела.

Семерых дервишей, задержанных солдатами Карантинного отряда накануне вечером, после второй стычки у стен текке Аср-ы саадет, он приказал отправить в тюрьму, а еще четырнадцать – тоже в крепость, но в изолятор. Шейха другой обители (прозванного Кудрявым, поскольку волосы у него были в мелких завитках) Сами-паша для острастки тоже велел арестовать. Кудрявый заявлял, что не ходящий в мечеть не может считаться мусульманином, что закрытие мечетей под предлогом борьбы с чумой – не что иное, как жестокое деяние врагов ислама. (Впрочем, шейх быстро выказал признаки раскаяния, поэтому паша распорядился не сажать его за решетку и отпустил на свободу.) Затем премьер-министр санкционировал обыск нескольких домов в кварталах Ташчилар и Кадирлер (этого требовало следствие по делу Рамиза и его пособников), но обыскивать дом в Герме запретил, поскольку оттуда было рукой подать до текке Халифийе.

К текке Халифийе Сами-паша проявлял особый интерес. Он не считал, что у государства с ним конфликт, и хотел избежать недоразумений. Очень удачно получилось, что Рамиз был ранен, но не убит в перестрелке. С одной стороны, это гарантировало, что Командующий будет оставаться в напряжении и начеку, а с другой – снабжало Сами-пашу козырем против шейха Хамдуллаха. Весть о том, что брат их наставника устроил кровавую стычку, стоившую жизни многим людям, получил ранение и был посажен в тюрьму, подействовала на обитателей текке угнетающе. Сами-паше не удавалось даже выяснить, в каком здании и в какой келье уединился для размышлений шейх Хамдуллах. Премьер-министр не стал спрашивать Командующего Камиля, какую линию поведения избрать в отношении текке Халифийе, однако приказал готовиться к скорейшему суду над Рамизом и прочими и не скрыл этого от Командующего. «Мингерское государство должно быть справедливым!» – ответил тот.

Бывший губернатор и нынешний премьер-министр Сами-паша в первый же день понял, какие именно государственные дела и в каком объеме следует представлять на рассмотрение Командующему. Процедурные и бюрократические тонкости Камиля-пашу не слишком занимали. Иное дело, если речь шла о военном бюджете, размере жалованья и численности военнослужащих, участии солдат-арабов в обеспечении общественного порядка, тут он вникал в предмет очень быстро и глубоко. Имелись также особые, интересные лично ему вопросы, которые Командующий выносил на рассмотрение правительства и просил решить.

Одним из таких вопросов был выпуск серии марок, посвященной провозглашению Независимости Мингера. Командующий лично беседовал на эту тему с министром связи Димитрисом-эфенди. Министр уверял, что ни на острове, ни даже в Измире и Салониках нет типографии, способной надлежащим образом выполнить столь тонкую работу. Такой ответ Командующему не понравился; он стал настаивать, чтобы министр уладил техническую сторону вопроса с помощью имеющихся на острове возможностей. Если работники типографии разбежались от чумы, пусть министр внутренних дел их найдет… Сами-паша быстро смекнул, что президент желает видеть на марках собственные изображения и пейзажи Мингера.

Особую важность Командующий придавал и своему желанию одарить членов правительства и меджлиса чем-то вроде джулусийе – денег, которые в Османской империи раздавали в день вступления на трон нового султана. Камиль-паша знал, что денег в казне нового государства совсем немного, но придумал выход из положения. Близким ему людям полагался документ, удостоверяющий, что такому-то дарован большой участок земли с правом заниматься на нем сельским хозяйством, не платя налогов. Для того чтобы сегодня, то есть сто шестнадцать лет спустя, официально подтвердить права на эту землю и освобождение от налогов, наследники должны подать заявление в суд.

Салют, прогремевший тем вечером в честь избрания Командующего Камиля президентом Мингерии, был встречен в городе лучше, чем пушечная пальба накануне. Смертность не снижалась, трудности с продовольствием возрастали, но жители Арказа любили молодого храброго офицера, который командовал Взятием телеграфа, отдал свое сердце мингерской девушке и взял ее в жены. Об устройстве новой церемонии через три дня после кровавой стычки и думать было нечего, поэтому после праздничного салюта на всех улицах попросту развесили плакаты, подобные тем, что извещали о введении карантина. Плакаты провозглашали Командующего Камиля-пашу президентом свободной и независимой Мингерии, напоминая попутно о необходимости повиноваться карантинным запретам и решениям нового правительства.

В дни, когда совершалась Мингерская революция, всего лишь половина состоящих на жалованье чиновников вилайета продолжала ходить на службу и исполнять свои обязанности. Кто-то вовсе не выходил из дому, кто-то сбежал в деревню, кто-то умер. Большинство оставшихся являлись в Дом правительства (бывшую резиденцию губернатора) лишь затем, чтобы пообедать и не дать повода лишить себя жалованья. Основная тяжесть повседневных дел ложилась на плечи горстки служащих среднего и высшего звена, прибывших в свое время из Стамбула и обладавших повышенным чувством ответственности. Направляясь утром на работу, эти османские чиновники увидели развешанные по стенам объявления и забеспокоились: ведь если все это было всерьез, то им предстояло сделать выбор между вновь провозглашенной Мингерской республикой и Стамбулом. Теперь всякому уже было известно, что Сами-паша отправлен султаном в отставку, а новый губернатор, присланный Абдул-Хамидом, убит.

Если бы взбунтовался любой из тех вилайетов, где Сами-паша в молодые годы служил каймакамом, мутасаррыфом или на должности пониже, и ему самому пришлось бы выбирать, он, разумеется, выбрал бы Стамбул, а тех, кто принял другое решение (независимо от причины), считал бы предателями. Он очень хорошо понимал желание некоторых чиновников, например начальника Управления вакуфов Низами-бея (тот недавно женился, и жена его осталась в Стамбуле) или заместителя главы Казначейства Абдуллаха-бея (не прижившегося на острове, ну не нравилось ему здесь), немедленно вернуться в столицу. Кое-кого из затрудняющихся с выбором, в частности начальника Надзорного управления, чья жена происходила из местного богатого семейства, и секретаря-шифровальщика Мехмеда Фазыла-бея, Сами-паша намеренно включил в комиссию по разработке Конституции, чтобы они уж точно остались и послужили примером другим.

Чиновники-греки и уроженцы Мингера особо не возражали против Свободы и Независимости и любили, хоть на пять минут отвлекшись от мыслей о чуме и карантине, в шутливом тоне поговорить о своих новых чинах и должностях. Сможет ли Стамбул их наказать? Будут ли им платить жалованье? Впишут ли их новые чины в документы о подаренных им земельных участках? Сами-паша пообещал, что жалованье платить будут.

Хранившие верность Стамбулу и империи шутить не шутили, но и новые должности, как и новое государство, всерьез не принимали или, по крайней мере, старались этого не показывать. Деньги их мало волновали. Сами-паша хорошо знал этих впавших в растерянность людей и понимал по их озабоченным, печальным лицам, что они страшатся возможной кары Абдул-Хамида и того, что никогда уже не смогут вернуться домой и увидеть своих жен и детей.

– Мингерское государство дальновидно и человеколюбиво, – с улыбкой говорил Сами-паша. – У нас, разумеется, нет намерения насильно кого-либо здесь задерживать или брать в заложники. Всех вас мы не могли здесь собрать, так что передайте своим коллегам: тем, кто не захочет работать в новом правительстве, и даже тем, кто предпочтет вернуться в Стамбул, мы окажем помощь. Мингерское государство дружественно Османской империи. Когда закончится эта проклятая чума, все пойдет на лад. – Последние слова Сами-паша произнес так, будто вел с друзьями беседу о какой-то мелкой бюрократической загвоздке.

– Что значит «пойдет на лад»? – вопросил каймакам городка Теселли Рахметуллах-эфенди. – Пока получается, что мы предаем Родину, султана и всех мусульман.

– Неправильное умозаключение! – поморщился Сами-паша.

Этого человека, которого он очень плохо знал, премьер-министр пригласил на встречу по необдуманному предложению Командующего и быстро пожалел об этом, поскольку выслушивать рассуждения про «предательство Родины» или про то, «что скажет его величество», вовсе не входило в планы паши.

– В конце концов, я ведь и сам не здешний… – нерешительно проговорил Сами-паша. – Но не беспокойтесь. Если мы причиним вам какой-либо вред, это могут использовать в качестве предлога для оккупации острова.

– Однако остров и так принадлежит Османской империи и его величеству, так что слово «оккупация» тут неуместно! – не унимался Рахметуллах-эфенди.

– Если мы сейчас отпустим вас – тех, кто хочет уехать в Стамбул, – вы передадите сведения о том, что здесь происходит, то есть выступите в роли шпионов.

– Ваше превосходительство, каждый день умирает по пятнадцать – двадцать человек. Пока продолжается эпидемия, никто не захочет оккупировать остров, так что нужды в шпионах тоже нет.

– Те, кто продолжит исполнять свои обязанности, вскоре получат деньги, которые задолжал им старый режим, и свое новое жалованье. Те же чиновники, которые оставят свои должности, опасаясь обвинений в предательстве Османской империи, тоже получат то, что им задолжали, но только после тех, кто продолжит службу.

Если кто и задавался вопросом, время ли сейчас думать о жалованье, вслух он этого не сказал. В окна падал пепельно-серый свет, серой казалась и зеленая хвоя сосен. Без азана и колокольного звона висящие над городом облака налились тяжестью, а синева неба и воля людей словно поблекли.

Правы те историки, которые пишут, что, когда после долгих споров Сами-паше удалось внести раскол в ряды чиновников, желавших немедленно вернуться в Стамбул, та часть, которую убедили остаться на острове, волей-неволей стала верной премьер-министру влиятельной силой, которую тот использовал в качестве противовеса грекам. Эти люди, говорившие дома по-турецки, решили вести себя потише, пока не явятся освободить их османские броненосцы и военные. Что же до видных чиновников, которые громко и гневно настаивали на своем возвращении в Стамбул: каймакама Рахметуллаха-эфенди, начальника Управления вакуфов Низами-бея, заместителя главы Казначейства Абдуллаха-эфенди и некоторых других, – то вечером по распоряжению Сами-паши за ними пришли полицейские и солдаты Карантинного отряда и отвезли их в Девичью башню. Островок с красивой белой башенкой стал чем-то вроде тюрьмы, в которую мингерское государство каждый день отправляло подданных Османской империи, хранивших верность Абдул-Хамиду и говоривших по-турецки (впрочем, было среди них и двое изъяснявшихся на греческом).

Тем вечером, когда лодка, везущая верных Османской империи чиновников в Девичью башню, тихо отчалила от пристани, Сами-паша вышел на балкон своего кабинета в Доме правительства – впервые с пятницы, когда была провозглашена Независимость. Глядя в темноту, он пытался сквозь стрекот сверчков и хор лягушек, живших по берегам реки Арказ, расслышать плеск весел.

Глава 56

В те дни самой счастливой парой на острове, вне всякого сомнения, были президент Камиль и его юная жена Зейнеп. Доктор Тасос, лечивший колагасы, мгновенно определил, что Зейнеп беременна, и мир для супругов изменился. В гарнизонном гостевом доме Зейнеп, которая не могла увидеться даже со своей матерью, чувствовала себя пленницей. Рамиз и его люди сидели в тюрьме и теперь не представляли опасности. Да и для главы государства гостевой дом был неподходящим жилищем. Решили вернуться в «Сплендид палас».

Сразу после возвращения в отель Командующий надел военную форму, знаки отличия, показывающие, что он носит звание паши (их успели изготовить за два дня), и отправился навестить свою мать. Фотография, запечатлевшая, как Командующий целует руку своей заплаканной и укутанной в чаршаф[145] матери, знакома сегодня всем мингерцам, не раз видевшим ее в учебниках, на денежных купюрах и лотерейных билетах, а также на плакатах, украшающих улицы в День матери, который начали отмечать с конца 1950-х годов. Оригинал снимка хранится в Доме-музее колагасы Камиля, где прошло его детство, рядом с книгой о Великой французской революции и Свободе, отпечатанной Мизанджи Муратом на «старотурецком» языке арабским шрифтом (об этой книге школьники тоже постоянно пишут сочинения).

На первом этаже отеля «Сплендид палас» президент разместил солдат Карантинного отряда, а на втором распорядился обустроить свой кабинет (который уступал размерами кабинету Сами-паши, поскольку был просто большим гостиничным номером); там же расположились кабинеты секретаря и Мазхара-эфенди, который из начальника Надзорного управления сперва стал заместителем премьер-министра, а потом – главой канцелярии президента. Жили Командующий с женой по-прежнему на третьем этаже, но сделали перестановки в своем номере и уже успели даже придумать, куда поместить колыбель для будущего младенца.

Чтобы достойным образом обставить свое жилище, президент реквизировал мебель из роскошного четырехэтажного особняка богачей Мавроянисов, что напротив нынешнего Флизвосского пляжа. Реквизиция вызвала немало нареканий. По мнению многих греков, она свидетельствовала, что новая власть относится к христианам ничуть не лучше прежней, османской.

Колагасы (не можем же мы все время называть его «президентом») сразу решил, что у него родится сын, и написал археологу Селиму Сахиру письмо с просьбой прислать список старых мингерских мужских имен. Он не сомневался, что его сын будет необыкновенным человеком. Первым, что мальчик услышит и произнесет, должны быть, разумеется, слова мингерского языка. Поэтому колагасы хотелось чаще бывать с Зейнеп, беседуя с ней по-мингерски, но выкроить для этого время среди бесконечного потока дел, с которыми приходилось управляться президенту, оказалось непросто.

Супруги знали, что они так близки друг другу и так счастливы посреди всеобщих бед и несчастий, потому что могут уединяться на верхнем этаже отеля «Сплендид палас». Иногда они растворяли окно и стояли, обнявшись и прислушиваясь к неподвижной, пахнущей смертью тишине; порой смотрели сквозь черный дым над очередным горящим домом на другой берег залива, где несчастные обитатели крепостного изолятора пытались как-нибудь убить время.

Еще они придумали любовную игру – нежась в кровати, пристально разглядывали разные (не срамные) места на теле друг друга и пытались найти сходство пупка, соска, уха, пальца, плеча с каким-нибудь фруктом, птицей, зверем или вещью. Оба понимали, что эта игра делает их более чувственными и позволяет лучше понять друг друга. Едва не касаясь носом кожи, они рассматривали укусы насекомых, царапинки, синяки и родинки. Шеи и ноги у них были сплошь покрыты красными пятнышками от бесконечных комариных укусов. Порой кто-нибудь из них пугался, глядя на очередную красноватую припухлость. «Что это?» – в страхе спросила однажды Зейнеп, обнаружив у колагасы маленькое вздутие на спине рядом с подмышкой. Однако, разглядев крохотную дырочку, из которой сочилась кровь, она поняла, что это не зародыш бубона, а комариный укус, и успокоилась.

За два месяца, проведенных на острове, колагасы немало насмотрелся на то, как страх смерти, словно злой дух, встает между мужем и женой, матерью и сыном, отцом и дочерью. Однажды, когда он вместе с доктором Нури пришел в больницу Теодоропулоса, его сильно рассердили супруги, которых нисколько не интересовало состояние детей, заболевших одновременно с ними. В другой раз (дело было на одной из приморских улиц квартала Кадирлер) мальчика с огромным бубоном на шее удалось увезти в больницу только потому, что отец его тоже заболел и не имел сил сопротивляться солдатам Карантинного отряда. Стоило кому-то в семье захворать, как остальные начинали с величайшим подозрением следить за любыми покраснениями, укусами и прыщиками на собственном теле. На лицах таких людей колагасы замечал выражение глубокого одиночества, которое делало невыносимой саму мысль о смерти.

В тот день, когда супруги переехали из гарнизона в отель, колагасы, поправляя перевязь, на которой висела раненая рука, нащупал уплотнение в правой подмышке. Постаравшись, чтобы этого не заметила Зейнеп, он осмотрел подозрительное место в зеркальце и увидел красноту. Покрасневший участок, довольно большой, не отзывался болью на прикосновения, как бывало у больных чумой, а только зудел. Не чувствовал президент ни слабости, ни жара, которые у больных сопровождали появление бубона. С другой стороны, последние два дня он покашливал. У некоторых чума начиналась с кашля.

Если это чума, сможет ли он, почувствовав ее симптомы, не поддаться панике? Колагасы терпеть не мог трусов.

С тех пор как молодой офицер османской армии Камиль стал Командующим и президентом, он ощутил перемену в своих мыслях, чувствах и даже мечтах. Это не огорчало, но удивляло. В душе его прибавилось идеализма, он больше думал о других и хотел посвятить свою жизнь родному острову, своему сыну и мингерской нации. Когда им овладевали подобные чувства, он радовался, что сделался лучшим человеком, чем был прежде.

Неожиданно избранный в Командующие и президенты, он ощутил себя предназначенным для этой роли. Разве может это быть простой случайностью, когда человек, который тремя днями ранее был простым колагасы, пусть и награжденным медалью на войне с Грецией, становится главой государства, и не где-нибудь, а на своем родном и любимом острове? Еще в военном училище колагасы считал себя счастливцем, ибо никто из мингерцев не показывал таких блестящих успехов в учебе, как он. Теперь он понимал, что и это было не случайно, и ему хотелось, чтобы это поняли другие. Когда вырастет его сын, он, разумеется, тоже узнает, каким был его отец в юные годы.

На следующее утро Командующий сидел за столом в своем кабинете, смотрел в окно второго этажа отеля «Сплендид палас» и думал о том, как печально выглядят виднеющаяся сквозь ветви акаций и сосен безлюдная набережная и ведущий к ней проспект, когда пришел ответ от археолога Селима Сахира. Президент ощутил радостное волнение.

Однако, прочитав письмо, которое сегодня хранится в мингерском Президентском архиве, Командующий Камиль остался недоволен. Он вызвал к себе помощника, бывшего начальника Надзорного управления Мазхара-эфенди, вслух прочитал ему послание археолога, а после спросил:

– Вы когда-нибудь слышали такие имена?

Бывший начальник Надзорного управления женился на уроженке Мингера, но сам был не местный и детство провел в Стамбуле. Напомнив об этом несколько извиняющимся тоном, Мазхар-эфенди сказал, что очень любит Мингер (тут он вставил, что все мингерцы, в особенности мусульмане, очень рады провозглашению Независимости и Свободы), но этих старинных мингерских имен прежде не слышал.

– Вот и я тоже не слышал, – вздохнул президент, не скрывая своего разочарования.

Тогда они позвали секретаря и дали прочитать письмо ему. У секретаря возникли трудности с чтением нескольких французских слов, вставленных в текст для украшения, и мингерских имен. Все письмо было написало арабской вязью, и только французские слова и мингерские имена – латиницей. Родившийся и выросший на острове секретарь, должно быть от волнения, не смог разобрать имен. И еще президенту не понравилось, что археолог, обращаясь к нему, писал слово «Командующий» по-французски (очевидно, с насмешкой) – commandant.

– Господину археологу следует лучше изучить нашу историю! – произнес он. – А по этому вопросу вам с министрами связи и таможни нужно будет разработать новый устав.

Президент быстро вжился в свою новую должность. О числе умерших он узнавал от секретаря, дважды в день приносившего новости из Дома правительства, а в эпидемиологическую комнату по утрам уже не ходил. Командование Карантинным отрядом он тоже оставил – передал его Хамди-бабе, предварительно без особых, торжественных церемоний вручив ему первый в истории мингерский орден.

Все лучшие портные Арказа были греками, и большинство из них успели уехать на последних пароходах в Измир или Салоники, однако по приказу президента удалось разыскать Якуми-эфенди. Командующий Камиль заказал ему гражданские костюмы для церемоний, которые предстояло провести после победы над чумой, и для зимнего времени, пожелав сначала посмотреть на модели и образцы тканей. Затем пришел доктор Нури, и Командующий обсудил с ним число смертей и ситуацию на эпидемиологической карте. Каждый день умирало около пятнадцати человек или чуть меньше, то есть рост смертности прекратился, но общее положение дел, вопреки надеждам на лучшее, оставалось очень сложным. Многие по-прежнему отказывались соблюдать карантинные запреты. Одни – принципиально, из упрямства, другие – по глупости.

Командующий Камиль относился к доктору Нури, которого еще недавно охранял, с прежним почтением.

– Ее высочество Пакизе-султан находится под защитой нового мингерского государства, – объявил он доктору.

Тот прибыл в отель в ландо Сами-паши и сейчас предложил, как бывало, совершить совместную прогулку, чтобы своими глазами посмотреть, что происходит в городе.

– Я предпочитаю ходить пешком, а не ездить в бронированном ландо, – ответил Командующий Камиль-паша.

Обходя улицы Арказа, он убеждался, что народ его любит, по жестам и взглядам, а чаще всего – по словам горожан. (За три дня ему раз восемь крикнули из окон: «Да здравствует Командующий Камиль!») Ему хотелось, чтобы эта любовь обернулась великой надеждой, общей верой в то, что он избавит остров не только от чумы, но и от всех других бед и напастей. Сам Аллах возложил на него обязанность спасти этих добрых людей, которые улыбаются, узнав его на улице, ибо сердца их наполняет надежда. И он их спасет!

Командующий распорядился изготовить на государственные средства двести мингерских флагов, пусть и небольшого размера, однако сделать это было очень непросто, поскольку большинство портных и торговцев тканями уехали с острова, а доставить льняное полотно из-за пределов Мингера не представлялось возможным. Вероятно, по этой причине большинство прячущихся от чумы семей даже не знали, что живут в новом государстве с новым флагом. Много было и таких, кто по невежеству своему и знать ни о чем не хотел. Сложно было заставить эту нацию себя слушать… Но Командующий Камиль не унывал. Он был уверен, что созданное им государство будет жить долго, гораздо дольше всех нынешних его граждан, может быть, многие столетия. Все говорили, что провозглашение Независимости вдохнуло в народ надежду, и люди поверили, что с эпидемией удастся справиться. Одним их источников надежды было то, что колагасы Камиль ходил по улицам, решительный, неравнодушный, деятельный. Благодаря тому что он имел некоторое отношение к приезду на остров Пакизе-султан, люди воображали, будто этот молодой офицер был вхож во дворец; им понравилось, как он захватил телеграф, и, когда колагасы бросил вызов всему миру, размахивая знаменем над главной площадью, они пошли за ним.

Иногда Командующий Камиль думал о том, какой же это великий дар Всевышнего – родиться на Мингере. Когда горожане, глядящие из окон, улыбались ему, как сейчас, он видел благодарность в их глазах – благодарность за то, что он напомнил им о даре Аллаха мингерцам. Всем им так повезло родиться здесь!

Бедняки, не поверившие в эпидемию и не принявшие никаких мер, находились в самом трудном положении и уже начали голодать. Командующий чувствовал ответственность за них. Те, у кого не было собственных садов, полей и земельных участков за городом или же друзей, имеющих таковые, быстро остались без пропитания. Вина за бедственное положение этих людей лежала, по сути дела, на прежней османской власти, которая не предупредила их об эпидемии и не растолковала, что это такое. Ведь и Сами-паша в первые дни чумы яростно и убежденно отвергал возможность ее появления на острове! Недалекий он был человек, этот Сами-паша.

В сопровождении охранников, шедших по сторонам и следом, Командующий вышел на проспект Хамидийе (все османские названия предстояло поменять), а затем свернул в сторону улочек между собором Святой Троицы и речкой, туда, где было много лавок. Бо́льшая часть торговцев мукой, картофелем и прочими съестными продуктами из страха перед чумой и карантинными штрафами давно не открывала лавки, а товар свой продавала где-то в других местах или у себя дома. Цены на все продукты, от оливок до сыра (если удастся найти), от грецких орехов до чернослива (он считался опасным), выросли в три раза. Даже самые обычные и дешевые овощи: лук, картошка, зелень – исчезли с прилавков. Пекарни выпекали вдвое меньше хлеба и чуреков, чем раньше. От Сами-паши Командующий знал, что в гарнизоне хранится запас муки, созданный в свое время по настоянию Абдул-Хамида, и потому на этот счет пока не переживал. Мясники и торговцы птицей продавали свой товар втридорога и тайком. Лавки, торгующие птицей, рыбой, требухой, считались небезопасными с эпидемиологической точки зрения и по большей части закрылись, и кошки, что вечно околачивались у их дверей, куда-то исчезли.

Несмотря на то что население острова постоянно сокращалось, рынки, с каждым днем все более пустынные и малолюдные, уже не могли его прокормить. Видя это, Сами-паша старался поддерживать небольшой базар, стихийно возникший в греческом лицее еще при османской власти, чтобы хоть там бедняки могли найти себе какую-никакую пищу. Командующий и сопровождающие его лица свернули налево, к этому базару, и снова углубились в переулки, такие узкие, что эркеры здешних домов представляли опасность, ведь все мужчины города убивали время, сидя у окон.

Для того чтобы торговля не замерла окончательно и Арказ не остался без продовольствия, требовалось пойти на серьезные нарушения карантинных запретов. Ведь стражники не пропускали в город любого, кто пожелает. Да и для того, чтобы выйти из него, следовало показать солдатам Карантинного отряда документ с массой печатей и подписей – или, как делали очень многие, дождаться ночи и в непроглядной тьме отправиться в путь по каменистым и продуваемым всеми ветрами пустырям на окраинах Верхнего Турунчлара или Хоры. Тогда, если удавалось уберечься от собак, бандитов, сошедших с ума больных, крыс и самого демона чумы, можно было выбраться за город, чтобы больше в него не возвращаться. Но тем, кто имел намерение трижды в неделю с торговыми целями попадать в город и покидать его, требовалось особое разрешение и покровительство. Новое государство не смогло ничего поменять в этом порядке.

Усилия, предпринятые для того, чтобы не дать закрыться рынку в греческом лицее, еще раз напомнили доктору Нури, Сами-паше и Командующему Камилю о главной дилемме карантина (той, которую с пугающей ясностью обнаружило Восстание на паломничьей барже). Да, для того, чтобы карантин соблюдался, необходима строгость. Однако, если перегнуть палку, те же самые люди, что сейчас улыбались Командующему и связывали с ним свои надежды, могли очень быстро разочароваться в революции и отречься от Свободы и Независимости.

Пока в Арказе еще никто не умирал от голода, но самые бедные и одинокие горемыки, потерявшие близких и все, что у них было, начали просить подаяние. По приказу Сами-паши полиция прогоняла неопытных и непритворных нищих с улиц, а некоторых под надуманным предлогом упрятывала в крепость, в камеры к мелким преступникам. Однако вскоре Сами-паша понял, что для совсем уж отчаявшихся бедняков тюрьма с ее бесплатной похлебкой лучше голодной смерти на улице, и предоставил разбираться с ними Карантинному отряду. (Хамди-баба и двое его подчиненных не слишком усердствовали, только прогоняли нищих с главных улиц, приговаривая: «Нельзя, карантинный запрет!») Собственно говоря, это решение было принято две недели назад, при османской власти, и продолжало действовать.

Вскоре после вступления в должность у президента вошло в привычку хотя бы раз в день совершать долгую прогулку по городу, дабы своими глазами увидеть, что в нем происходит. Во время этих прогулок он посещал места волнений и стычек, вызванных запретами, и убеждал народ повиноваться солдатам Карантинного отряда. Иногда являлся туда, где требовалось разобраться в каком-нибудь деле или что-нибудь выяснить. Тогда к прогулке приглашали присоединиться человека, хорошо знакомого с важным для Командующего вопросом.

В субботу, 6 июля президент предложил Хадиду и Меджиду (пекарям по прошлому своему занятию) посетить вместе с ним недавно возникший на речном берегу «деревенский рынок», чтобы обсудить меры по борьбе с растущей нехваткой продовольствия. На рынке торговали деревенские парни, у которых только начали пробиваться усы, и пожилые гречанки; первые предлагали покупателям голавлей и форель, а вторые – лесную мальву[146], крапиву и другие съедобные травы.

После того как в город живыми и здоровыми вернулись два мальчика, которые сбежали из дома, обезумев от одиночества и страха смерти, и поведали, как, бродя по горам, питались мальвой, в некоторых из еще открытых лавок и главным образом на этих новых базарах стали торговать непривычной для горожан травой, которую можно было есть в сыром виде или отваривать.

Вообще следует сказать, что большинство мингерцев находили какой-то способ себя прокормить. Видя, что население острова питается теперь главным образом рыбой, премьер-министр Сами-паша снял запрет на использование рыбацких лодок, призванный предотвратить массовое бегство с острова. Дочь главы греческой общины Константиноса-эфенди пишет в своих воспоминаниях, что в кварталах Чите, Герме и Кадирлер, по которым чума ударила особенно сильно, мальчишки-рыболовы не давали своим семьям умереть с голоду. Они незаметно выскальзывали из города и целыми ватагами отправлялись в путь по полям и тайным тропам, собирая по пути ежевику, землянику и мальву. Через два часа они добирались до ущелья Дамыташ, по которому течет одноименная речка, впадающая в Средиземное море, и, засучив штаны, принимались корзинками и привязанными к палкам сетями ловить в мелкой воде рыбу. И пусть читатель, утомленный мрачной атмосферой нашего романа, не забывает, что в тот момент эти мальчишки были счастливы! Грохот пушечных выстрелов, возвещавших революцию и избрание Камиля-паши главой государства (как отмечает в своих мемуарах дочь Константиноса-эфенди), донесся до мальчишек, когда те стояли в воде с закатанными до колен штанами и сетями в руках.

Здесь я должна упомянуть, что в детстве, листая старые мингерские журналы, видела в одном из них рисунок, изображающий этих детей-героев, которые не давали умереть от голода своим семьям и соседям; сетями и сачками они ловили зеленую форель. Этот рисунок очень меня тронул. Если бы я жила сто шестнадцать лет назад и была не девочкой, а мальчиком, то тоже могла бы оказаться среди той веселой ватаги. Поэтому теперь, когда наш роман, он же историческое исследование, близится к завершению, мне хотелось бы наконец признаться, что его автора и некоторых главных героев связывают родственные узы.

В греческой начальной школе квартала Хора появился новый рынок, где торговали рыбой и дикими растениями, вроде мальвы и щавеля. Президент вместе с Хадидом и Меджидом прошлись по маленькому симпатичному зданию, где до эпидемии училась греческая детвора. В полутемных, пропахших лизолом классных комнатах на стенах еще висели первые объявления о карантинных мерах, а на полу повсюду стояли крысоловки; кроме продавцов снеди, обнаружились здесь и мусульмане, торгующие намоленными бумажками против чумы. Эпидемия слегка размыла границы (настоящие и воображаемые) между мусульманским и христианским населением Арказа.

Когда Командующий Камиль, Хадид и Меджид осматривали двор школы, где тоже шла бойкая торговля, к ним приблизился юноша в сапогах, один из тех, что ловили рыбу в речке неподалеку. К нему было двинулись на всякий случай охранники, но Командующий остановил их, сказав: «Я испытываю глубокую признательность к этим юным героям, которые в самые трудные для свободного Мингера дни спасают нас от голода. Не мешайте ему обратиться к своему Командующему».

Охранники отступили, и юноша в феске, симпатичный, прыщавый, с едва заметной порослью на щеках (ему было шестнадцать лет), подошел поближе, выхватил из складок широкого пояса револьвер и открыл огонь по Командующему.

Глава 57

Первая пуля скользнула Командующему по плечу, проделала дыру в мундире, но не оставила даже царапины на коже.

Еще до первого выстрела Меджид заподозрил неладное и двинулся в сторону юноши, а когда тот выхватил револьвер, бросился на него. По словам одних свидетелей, Меджид пытался отобрать у нападавшего оружие, другие говорили, что он заслонил своим телом Командующего.

Вторая пуля попала Меджиду в сердце, третья застряла рядом с позвоночником. Выстрелы отбросили Меджида назад, затем он качнулся вперед, упал и тут же умер.

Четвертая пуля разбила привезенное в свое время из Салоник школьное окно – это юноша (позже выяснится, что его зовут Хасан), пытаясь вырваться из рук набросившихся на него охранников, не целясь, нажал на спусковой крючок.

Пятого выстрела не последовало, Хасана скрутили, и он решительно сжал губы, погрузившись в полнейшее, загадочное молчание. Все дивились этому молчанию, но еще больше – тому, как мог молодой, здоровый, красивый Меджид так мгновенно умереть. В это даже не сразу поверили, ведь скромный рынок (куда многие – праздношатающиеся, зеваки, дети – ходили не за покупками, а просто посмотреть), расположенный в тихом, малолюдном квартале Хора, был так далек от центра города, от порта и крепости, тамошних опасностей и атмосферы страха.

Заслышав выстрелы, все, кто был на рынке, вмиг разбежались, и большинство торговцев долго еще не смели возвратиться к своим прилавкам и корзинам с рыбой. Командующий во время внезапного нападения сохранял полнейшее хладнокровие; позже он расскажет, что думал в этот момент о смерти и о том, что будет с его женой, сыном и Родиной.

После того как Хасану связали руки, применять к нему силу уже не было нужды; он не сопротивлялся, когда его сажали в подоспевшую полицейскую повозку. Отвезли его в бывшую резиденцию губернатора, где по-прежнему распоряжался Сами-паша, и посадили в подвал, в среднюю из трех тесных камер, что располагались неподалеку от помещений для допросов.

Нападение на героя Мингерской революции Командующего Камиля произошло во время полуденного намаза (пусть азан с минаретов больше и не звучал). Визит Командующего был запланирован заранее, но знали о том, когда именно он отправится на рынок, только глава его канцелярии и секретарь. Получается, имела место случайность? По такой же случайности в свое время был убит Бонковский-паша.

Четыре часа спустя на втором этаже отеля «Сплендид палас» состоялось совещание с участием премьер-министра Сами-паши и Мазхара-эфенди. На совещании было решено прибегнуть к «радикальным» мерам, и применять их начали в тот же вечер. Преисполненные национальной гордости историки, любящие сравнивать скромную Мингерскую революцию с великими событиями мировой истории, уподобляют события тех дней якобинскому террору. Это верно в том плане, что суды и смертные казни использовались для запугивания общества и подавления протестов; кроме того, и здесь дало о себе знать искреннее убеждение, будто «идеалы революции» восторжествуют лишь в том случае, если революционная власть применит насилие к своим оппонентам.

Сами-паша не пригласил на совещание в кабинете президента доктора Нури, который, конечно, порекомендовал бы воздержаться от резких действий. Президент не спросил о нем и не предложил позвать. (Возможно, доктора Нури подозревали в излишних симпатиях к Стамбулу и Османской империи.) Из-за отсутствия карантинного министра принятые решения оказались жестче, чем могли бы быть, и больше людей приговорили к смертной казни. Кроме того, некому было рассказать Пакизе-султан (а значит, и нам) о том, что происходило на совещании. Описывая период «якобинского террора» Мингерской революции, мы основываемся не столько на ее письмах, сколько на воспоминаниях других свидетелей.

Сами-паше доложили, что юный убийца, несмотря на все усилия тех, кому поручили его допрос, так и не заговорил, однако очень быстро удалось выяснить, что он из семьи беженцев с Крита, перебравшихся на Мингер три года назад. Семья Хасана обосновалась на севере острова, в деревне Небилер, и занималась выращиванием роз. В той же деревне укрывались и люди Рамиза. Сами-паша заявил, что юноша скоро во всем признается, однако лично он уверен, что за попыткой покушения на президента стоит Рамиз.

Дамат Нури, возможно, захотел бы прибегнуть к любимому Абдул-Хамидом «методу Шерлока Холмса», поискать улики и новые доказательства. Однако Сами-паша полагал, что на сей раз правосудие в отношении Рамиза должно свершиться и откладывать это нельзя ни под каким предлогом. Неделю назад Рамиза схватили с оружием в руках. В тот день, во время организованного им мятежа, было убито шесть человек, если считать его сообщников, провокатора Нусрета и присланного из Стамбула нового губернатора. Уже одного этого достаточно, заявил Сами-паша, чтобы нация могла с чистой совестью отправить Рамиза и его подручных на виселицу. Кроме того, продолжал премьер-министр, с большой долей вероятности можно утверждать, что именно Рамиз, желая воспрепятствовать осуществлению карантинных мер и погубить мингерскую нацию, спланировал покушения, в результате которых были предательски убиты главный санитарный инспектор Османской империи Бонковский-паша и шурин Командующего Камиля, герой Меджид-эфенди. То, что этот головорез, направо и налево убивающий людей, до сих пор не понес заслуженного наказания, – свидетельство слабости Османской империи. «Если мы проявим к нему милосердие, это может стоить жизни еще многим, а в конечном счете, увы, и всем нам».

Мазхар-эфенди сказал, что после допроса Рамиза и его сообщников можно будет сразу же провести судебный процесс по делу о нападении на губернаторскую резиденцию, а приговор исполнить наутро. Все участники совещания на втором этаже отеля «Сплендид палас» понимали, что вместе с Рамизом придется казнить еще нескольких человек. Большинство присутствующих молчаливо соглашались с тем, что сделать это необходимо немедленно. Впоследствии многие открыто писали, что президент повлиял на принятие столь сурового решения, но не хотел этого показывать.

Далее был рассмотрен вопрос о шести текке, в первую очередь Рифаи и Заимлер, которые чинили препятствия Сами-паше, врачам и Карантинному отряду. Постановили устроить в них больницы. Подготовить в принадлежащих текке зданиях и садах места для размещения коек, где будут лежать больные чумой, должны были представители окрестного населения вместе с Карантинным отрядом. Некоторые текке, вероятно, предстояло полностью освободить от их обитателей. Тех, кто оказывает неповиновение солдатам Карантинного отряда и нарушает запреты, теперь ждало более суровое наказание. Тут же признали необходимым сжечь дом и прилегающую к нему свалку, которые все никак не удавалось должным образом дезинфицировать (они находились в квартале Ташчилар, где было полным-полно беженцев с Крита).

Кроме того, Сами-паша настоял на санитарном кордоне вокруг двух улиц в квартале Чите, где чума бушевала с особенной силой и смертность упорно не снижалась. Вероятно, правы те, кто полагает, что одобренные в тот день решения, проводившиеся в жизнь силой оружия, лишь усугубили катастрофу, которую переживал Мингер. Ошибочной и, можно даже сказать, весьма примитивной была директива о закрытии всех деревенских рынков Арказа из-за того лишь, что покушение состоялось на одном из них. Впоследствии это усугубило голод и народное недовольство. Но мы понимаем, что в тот момент люди, правившие островом, уже не могли придумать, на что еще опереться, кроме государственного насилия и самых жестких мер.

Все согласны в том, что Зейнеп очень сильно горевала по брату. Вероятно, она оказывала на мужа сильное давление, требуя отомстить убийце Меджида, своему бывшему жениху.

Одной из причин жестокости Сами-паши, равной которой он не проявлял даже в дни Восстания на паломничьей барже, было то, что граждане нового маленького государства лишились ощущения надежности, какое внушала своим подданным Османская империя, пусть она и слыла «больным человеком». Да, теперь Мингер был свободен и независим – но в то же время и одинок. Что там англичане или французы! Если бы обычное пиратское судно высадило на северном побережье острова две сотни вооруженных человек и эта маленькая армия, перевалив через горы, дошла бы до Арказа, она одолела бы плохо обученные силы, находящиеся в распоряжении Сами-паши, даже численно им уступая. И тогда новорожденное мингерское государство, не прожив и месяца, погибло бы и сошло с исторической сцены. И может быть, никто больше даже не вспомнил бы о том, что существует какая-то «мингерская нация». По мнению Сами-паши, нечто подобное с большой долей вероятности могло произойти в ближайшем будущем, если власти не добьются полного подчинения карантинным запретам и не покончат с эпидемией.

На суде, исход которого был известен заранее, Рамиз заявил, что хотел помочь новому губернатору вступить в должность, поскольку полагал, что это сбережет жизни жителей острова (далее он употребил и более соответствующее духу времени слово «мингерцы»), ибо те начнут более ответственно относиться к соблюдению карантинных запретов. Ни старший брат, ни кто-либо из консулов его на это не подговаривал, он сам был убежден в правильности своих действий. Цели оказать услугу деспотической османской власти у него не имелось. Ради дела, которое Рамиз и его люди считали справедливым, они были способны, глазом не моргнув, убивать людей (особенно христиан) и даже не считали это за грех. Обретаясь на севере острова, они разграбили немало деревень и поубивали многих их жителей.

Суд приговорил Рамиза и всех его оставшихся в живых сообщников, кроме самого младшего, к смертной казни.

Судья (по-старому – кадий) Музаффер-эфенди, присланный в свое время из Стамбула для ведения дел о тяжких преступлениях, таких как убийство, нанесение серьезных увечий, похищение девушек и кровная месть, находился там же, где и не поддержавший революцию каймакам Теселли Рахметуллах-эфенди, – в Девичьей башне. Поэтому Сами-паша решил обратиться к услугам единственного на острове человека, изучавшего юриспруденцию в Европе, в самом Париже. Это был представитель богатого греческого семейства Яннисйоргис Христофи-эфенди, с которым Сами-пашу познакомил когда-то французский консул. Бронированное ландо доставило Христофи-эфенди в Дом правительства, и премьер-министр обратился к нему с просьбой написать приговор «по-европейски». Убийцы желали беспрепятственно расхищать богатства Мингера, минеральные, рыбные и растительные, и эксплуатировать мингерцев; чтобы эпидемия, готовящая почву для вторжения внешних сил, разгорелась еще пуще, они совершали покушения на жизнь героических врачей и представителей власти. Сами-паша хотел, чтобы все это было изложено юридическим языком. Христофи-эфенди сначала подумал, что от него требуется написать приговор по-французски, узнав же, что в новом государстве официальными языками, пусть и временно, являются греческий и турецкий, тут же сочинил великолепный приговор на турецком юридическом языке того времени, в котором поднаторел за годы жизни в Стамбуле, участвуя в качестве адвоката в процессах по коммерческим искам иностранцев. У Христофи-эфенди были длинные, тонкие пальцы и изящный почерк.

Получив приговор, премьер-министр Сами-паша отправил его с секретарем и посыльным в отель «Сплендид палас» на подпись Командующему Камилю, однако через два часа документ вернулся назад неподписанным. Приложенное пояснение сообщало, что в Конституции мингерского государства, над которой сейчас идет работа, будет записано: смертные приговоры утверждает премьер-министр, а не президент. Так что приговор должен подписать Сами-паша.

Премьер-министр не стал злиться на Командующего Камиля за то, что тот искусным маневром переложил на него ответственность за казнь, и даже признал его правоту: ведь если им удастся всем вместе дожить до счастливых дней, нужно будет, чтобы все на острове любили в первую очередь этого молодого героя. Однако принимать всю полноту ответственности на себя Сами-паше не хотелось, да и некоторое сострадание к приговоренным он, несмотря ни на что, испытывал; поэтому троим из них он заменил повешение пожизненным заключением. Смертный приговор был подписан только Рамизу и двоим из его сообщников. В последний момент избавив от веревки трех человек и тем успокоив свою совесть, Сами-паша сделал все от него зависящее, чтобы других трех казнили как можно скорее.

Рамиз и его приятели знали, что после объявления Независимости отпала необходимость утверждать смертный приговор в Стамбуле, а значит, казнить их могут в любой момент. О чем они думали? Во всех уголках империи, куда Сами-паша попадал по службе, он очень любил слушать рассказы тюремных начальников о последних ночах приговоренных к смертной казни. Все они до утра не могли сомкнуть глаз и надеялись, что Абдул-Хамид их помилует. В большинстве случав казнь действительно заменяли пожизненным заключением.

Какое-то время Сами-паша чувствовал почти непреодолимое желание вызвать бронированное ландо и совершить ночной визит в крепость, к Рамизу. Однако он очень хорошо понимал, что если проявит слабость и помилует распоясавшегося бандита, то никто уже не будет всерьез воспринимать новое государство и карантинные меры. Кроме того, это вызовет неудовольствие Командующего, и тогда он, Сами-паша, может попасть в опалу, как недавно лишился милости Абдул-Хамида.

До самого утра он не мог сомкнуть глаз. Посреди ночи в кабинет вошел Мазхар-эфенди и взволнованно сообщил:

– Пришел наиб шейха Хамдуллаха Ниметуллах-эфенди, тот, что в войлочном колпаке. Шейх написал письмо с просьбой пощадить его брата, взывает к вашему милосердию!

– Что вы посоветуете?

– Господин президент говорит, что, пока эту погань не вычистить, покоя не будет… Но Ниметуллах-эфенди – человек весьма умеренный… Будет хорошо, если вы его примете.

– Ладно. Где там этот наиб?

Было уже далеко за полночь, когда Сами-паша вышел из своего кабинета, спустился по широкой лестнице (от тусклой керосиновой лампы на ступеньки легли длинные, таинственные тени), нашел притулившегося у дверей Дома правительства Ниметуллаха-эфенди, второго человека в тарикате Халифийе, и сказал ему, что и сам сильно опечален, однако поделать ничего не может: теперь, когда Мингер стал свободным, судебная власть на нем независима.

– Высокочтимый шейх не защищает Рамиза… Но знайте: если казнь свершится, те, кто любят шейха Хамдуллаха, уже не будут любить вас.

– Сердцу не прикажешь, – ответил Сами-паша. – Шейх сердец Хамдуллах-эфенди всегда и во всем прав, теперь – тоже. Однако не забывайте, что сам Абдул-Хамид не смог предотвратить убийство Мидхата-паши. Кроме того, мой долг не завоевывать сердца таких людей, как высокочтимый шейх, а управлять кораблем государства и провести его сквозь бурю в безопасные воды. В черные дни порой бывает полезнее не привлекать сердца людей лаской, а устрашить их.

Сами-паша, словно рядовой чиновник, а не премьер-министр, проводил Ниметуллаха-эфенди до порога и попросил передать свое почтение шейху Хамдуллаху. На обратном пути у лестницы его встретил Мазхар-эфенди и сообщил, что фургон, который должен доставить осужденных из крепости на главную площадь, уже в пути. Палач Шакир пришел еще вечером и принялся тихо, даже смиренно пить предложенное ему вино. Сами-паша понимал, что даже если пойдет в свою спальню и ляжет, то не сможет уснуть, и потому вернулся в кабинет. Если бы он был у Марики, то до самого рассвета пил бы коньяк.

Трое осужденных совершили долгое омовение в крепостной мечети, встали на свой последний намаз. На главной площади под деревьями и на порогах лавок стояли охранники и полицейские, находящиеся под началом представителя новой власти Мазхара-эфенди, а также несколько чиновников, которых позвал Сами-паша, дабы те посмотрели на казнь и всем о ней рассказали. Пьяный палач долго возился, неумело связывая осужденным руки и натягивая на них белые рубахи смертников, сшитые его матерью, так что, когда все было готово к казни, уже рассвело, и полицейские перекрыли выходящие на площадь улицы. Впрочем, после того как чума выкосила извозчиков, в городе уже не было видно фаэтонов, да и настолько срочных дел, чтобы ездить в фаэтоне, у горожан не осталось. Низко нависшие над Арказом темные, зловещие тучи словно втянули в себя людей, и на улицах – и тех, где свирепствовала чума, и тех, где зараза присмирела, – не было ни души.

Несмотря на то что Мазхар-эфенди велел «начинать с главаря», палач по какой-то своей странной прихоти оставил Рамиза напоследок. Видя, что в последний момент его не помилуют, Рамиз крикнул: «Зейнеп!» (свидетели казни никогда не забудут этого вопля), покачнулся на узкой подставке, упал и задергался на веревке. Вскоре он умер и остался висеть неподвижно.

Глава 58

Виселицы были установлены прямо посредине бывшей площади Вилайет. (Сегодня там разбит цветник с мингерскими розами всевозможных оттенков, и большинство любителей современной истории острова не знают, что на этом месте когда-то для устрашения граждан висели тела казненных.) Если посмотреть от недостроенной часовой башни и даже от Новой мечети и парикмахерской Панайота, в конце длинного ряда лип, обрамляющих проспект Хамидийе, белели три пятна – висящие на площади Вилайет трупы.

Висели они три дня. Налетавший со стороны крепости южный ветер тихонько поворачивал покачивающиеся на толстых промасленных пеньковых веревках тела из стороны в сторону, теребил края черных штанов, торчащих из-под белых балахонов, и те, кто это видел, в самом деле пугались не на шутку, как и рассчитывал Сами-паша, и обещали сами себе, что будут старательнее соблюдать карантинные запреты. Написал об этом ужасающем зрелище только Яннис Кисаннис в своей книге «То, что я видел». Мальчик смотрел на белые пятна издалека, но его воображение сделало их еще более страшными, чем на самом деле. Мемуары Кисанниса содержат чрезвычайно ценные сведения, однако автор, увы, допускает враждебные выпады против турок и ислама, например пишет, что новая власть своей жестокостью ничем не уступала османской, для которой единственным орудием решения сложных проблем служила виселица.

Когда ветер стихал, в городе сильнее пахло смертью, гниющей плотью и жимолостью, а темными ночами на него наползала еще более глухая, чем прежде, чумная тишина. Люди, прячущиеся в своих домах, притаившиеся за запертыми дверями, говорили шепотом. Привычные звуки полностью исчезли: эхо не подхватывало гудки подходящих к острову пароходов; не было слышно шума судовых машин и грохота якорных цепей; не стучали колеса экипажей, фаэтонов и телег; не цокали подковы. В порту, рядом с отелями, на набережной и на Стамбульском проспекте не загорались фонари. Лодочники и искатели приключений перестали заглядывать в порт – им там нечего было делать, поскольку нелегальный вывоз людей с острова шел из скалистых бухт на севере. Полицейские рейды по текке, проведенные в последние несколько ночей, сильно напугали горожан. Почти никто уже не решался выходить из дому после наступления темноты. Из-за запертых дверей не доносились отзвуки оживленных, веселых голосов. Правда, кое-где щебетали и смеялись дети, но не так громко, как бывало раньше. Без азана и колокольного звона тишина стала невыразимо, неописуемо глубокой.

С наступлением темноты на улицах оставались лишь бандиты, обходящие пустые дома воры, сбежавшие от врачей больные и великое множество сумасшедших. Поэтому сторожа и полицейские задерживали любого, с кем сталкивались в ночное время, порой избивали, а если сажали в тюрьму, то на свободу выпускали не раньше чем дня через два.

Не желая пугать жену, доктор Нури ни словом не обмолвился о казни и трех трупах, висящих буквально за порогом. Благо их окна выходили не на площадь, а на крепость, порт и синее-пресинее море. Однако наступившая тишина подсказала Пакизе-султан: случилось что-то чрезвычайное. Безмолвие чумных ночей вспарывали пьяные вопли. Однажды под утро, мучась бессонницей, она осознала, что больше не слышит раздававшихся где-то поблизости криков петуха, прежде нередко ее будившего. Это было через два дня после казни. А вот успокоительный шорох морской воды, лизавшей песчаный берег даже в самую безветренную погоду, слышался очень хорошо. Еще в ночном безмолвии различались крики чаек, карканье ворон и лай собак. Тихо шуршали в траве ежи, змеи и лягушки. Подобно многим другим жителям Арказа, Пакизе-султан сквозь дрему ощущала их присутствие под окнами.

Годы заточения в дворцовом гареме приучили Пакизе-султан внимательно присматриваться к миру за окном, к траве, облакам, насекомым и птицам. Здесь ее внимание в особенности привлекала ворона, которая временами подлетала к окну. В детстве Пакизе-султан и ее сестры делили людей на тех, кто любит ворон, и тех, кто любит чаек. Ей самой нравились вольные, белые, изящные чайки, а шумных, сварливых и наглых ворон она недолюбливала, хотя и знала, что те умнее. Однако эту, как ей представлялось, «исполненную важности» ворону, которая каждый вечер прилетала к ее окну, Пакизе-султан полюбила и подолгу за ней наблюдала. А ворона, в свою очередь, подолгу наблюдала за тем, как Пакизе-султан пишет свои письма.

Перышки на большой голове вороны порой взблескивали на солнце. В отличие от своих товарок, она никогда не каркала грубым и старчески хриплым голосом, по большей части молчала. Перья у нее были частью черные как смоль, частью – серые, а лапы – темно-розовые, неприятного, на вкус Пакизе-султан, оттенка. Пока дочь султана писала письмо, ворона в полной неподвижности и словно бы с удивлением следила, как из-под кончика пера выходят чернильные буквы и складываются в слова. Казалось, она влюблена в Пакизе-султан. Едва в комнату входил доктор Нури, черная птица немедленно исчезала.

Но однажды она не улетела, как будто добивалась, чтобы доктор Нури на нее поглядел. А тот, увидев, каким влюбленным взглядом птица смотрит на его жену, хладнокровно сказал:

– А, это та самая ворона, что прилетает к окну Сами-паши!

– Нет, это, должно быть, другая, – возразила Пакизе-султан, почувствовав укол ревности.

Историю о воро́не Пакизе-султан рассказала в одном из своих писем лишь много позже – по той причине, что, хотя муж ее и получил пост министра в наскоро сформированном правительстве, она теперь понимала, что любое ее письмо прежде сестры прочтут другие.

Оставшись в одиночестве, третья дочь Мурада V надела чаршаф, вышла из комнаты, проследовала по второму этажу мимо широкой лестницы и колонн, окружающих внутренний двор, и, заметив выходящее на площадь окно, направилась к нему в надежде увидеть ворону Сами-паши. Однако вместо исполненной важности птицы взору ее предстали три виселицы и покачивающиеся на них трупы в белых балахонах. Пакизе-султан никогда прежде не видела повешенных, но сразу все поняла.

Так никого и не встретив по пути, Пакизе-султан вернулась в покои, где жила уже два с половиной месяца. Там ее вырвало. Сначала она решила, что беременна, но затем поняла, что это реакция организма на зрелище смерти, и заплакала. А потом внутренний голос подсказал ей, что ее печаль вызвана не только увиденным на площади, но и тем, что она уже так давно находится вдали от отца, сестер и Стамбула.

– Мне вас жаль! – сказала Пакизе-султан мужу, когда тот вернулся. – Вы скрыли от меня тот ужас, что творится прямо у нас под носом. Такого даже мой дядя не сотворил бы.

– Да, ваш дядя очень редко утверждает смертные приговоры, приходящие из вилайетов. Он даже Мидхату-паше заменил казнь пожизненным заключением. Однако именно он затем приказал убить пашу в таифской тюрьме.

– Я предпочла бы жить в Стамбуле, в вечном страхе перед дядей, чем в вилайете, которым управляет такой губернатор.

– Ваше высочество, – почтительно проговорил доктор Нури, – я очень хорошо понимаю, что вы скучаете по Стамбулу. Но сможем ли мы туда вернуться, даже когда чума закончится и карантин будет отменен? Для этого нам потребуется разрешение нашего бывшего охранника, нынешнего президента. Распоряжается здесь теперь не тот человек, которого вы назвали губернатором, а муж Зейнеп.

– В таком случае давайте сбежим. Увезите меня отсюда.

– Вы знаете, что меня привязывает к этому острову и его жителям чувство ответственности. Мне известно, что и вы его разделяете. Вы ведь испытываете любовь к здешним туркам, мусульманам, да и не только к ним, к грекам тоже, и хотите им помочь, как и я. Но даже если бы нас не держало здесь человеколюбие, теперь нам будет очень сложно вернуться в Стамбул. Я сотрудничал с мятежниками, объявившими об отделении острова от Османской империи, помогал им советами, медицинскими и не только. Убежден, что и вас тоже обвинят в предательстве. Чтобы вернуться в Стамбул, нам нужно будет сначала дождаться помилования от султана, вашего дяди.

Когда речь зашла о предательстве Родины и о безысходности их положения, Пакизе-султан заплакала. Муж обнял ее, стал целовать нежную кожу за ушками, вдыхая аромат волос. От этого Пакизе-султан расплакалась еще пуще, достала из сумочки платок, который пожилая обитательница гарема ее отца старательно расшила цветами, и принялась вытирать свои детские глаза и очаровательные щечки.

– Значит, мы теперь здесь заложники, – всхлипнула она.

– Заложницей вы были и в Стамбуле.

– Зачем вы участвуете в здешних политических аферах? Дядя послал вас сюда не затем, чтобы вы обустраивали тут независимое государство, а для того, чтобы покончили с чумой.

– Хорошо, а зачем ваш дядя отправил вас вместе со мной в Китай? Зачем из Александрии отослал нас вместе с колагасы на чумной остров?

Так они вновь вернулись к вопросу, который часто и подолгу обсуждали с тех самых пор, как им сообщили, что они включены в состав отправляющейся в Китай делегации. Вот и теперь они пустились в долгий спор, стараясь, впрочем, не задеть друг друга. Когда доктор Нури напомнил Пакизе-султан, что ее дядя, помимо прочего, поручил ему расследовать преступление и найти убийцу, та сказала:

– Настоящий убийца – тот, кто казнил тех людей!

Доктор Нури возразил, что ответственность за смертный приговор в большей степени лежит на их бывшем телохранителе и что Рамиз вовсе не был ангелом. Он также напомнил, что свой первый смертный приговор султан Абдул-Хамид подписал сообщникам журналиста Али Суави, которые хотели вернуть Мурада V на престол и устроили ночное нападение на дворец, но потерпели неудачу. В то время Пакизе-султан еще даже не родилась на свет. Ранее в том же году Мурада V пытались вернуть на трон масоны; они надеялись пробраться во дворец Долмабахче по подземным ходам, но были пойманы. Накануне своего предприятия Али Суави опубликовал в издаваемой им газете статью, в которой открыто, словно бросая вызов, предупреждал, что тоже кое-что замышляет. Неудивительно, что за каждым его шагом внимательно следили тайные агенты Абдул-Хамида. В ночь неудавшегося переворота Али Суави и сотня с лишним его вооруженных сообщников на лодках подплыли к дворцу Чыраган и попытались его захватить. Им даже удалось добраться до Мурада V, который был извещен о планах нападавших и, одевшись подобающим образом, ждал, когда его снова возведут на престол. Однако охрана, поставленная Абдул-Хамидом, перешла в наступление, и многие заговорщики были убиты на месте, в том числе и Али Суави. Его труп продолжали колотить дубинками, изрешетили пулями. Почти все заговорщики были неимущими беженцами с Балкан, из Пловдива, потерявшими свои дома и земли после войны 1877–1878 годов и вынужденными осесть в Стамбуле. Они надеялись, что Мурад V, снова став султаном, возобновит войну с русскими и европейцами, вернет Османской империи земли, утраченные из-за бездарности Абдул-Хамида, и балканские мусульмане, заполонившие улицы Стамбула, смогут вернуться по домам.

– Мой несчастный отец даже и не подозревал о заговоре! – воскликнула Пакизе-султан. – Однако из-за этих событий нас заперли в том здании, где я родилась, и еще строже стали следить за тем, чтобы мой отец и брат ни с кем не виделись.

Пакизе-султан, надо сказать, задевало, что муж смеет порицать Османскую династию и в таком же насмешливом тоне, как она сама, говорить об Абдул-Хамиде, благодаря которому женился на племяннице султана и получил титул дамата. Желая уязвить его, она проговорила:

– Раз уж нам так сложно будет вернуться в Стамбул, вопрос о том, кто убил Бонковского-пашу и его помощника, теряет свое значение и нет нужды подражать сыщику Шерлоку Холмсу и его уловкам.

Эти слова и впрямь задели доктора Нури. Если и была какая-то польза от долгого спора супругов, так только та, что карантинный министр пообещал жене испросить у главы правительства дозволения убрать с главной площади виселицы и трупы: так, дескать, будет лучше с эпидемиологической точки зрения.

– Вот, стало быть, как вы думаете! – ответил, выслушав его, Сами-паша.

В текке Халифийе стекалось все больше людей, желавших выразить шейху Хамдуллаху соболезнования в связи с кончиной брата. Эти истово верующие и не боящиеся заразиться мусульмане час за часом ждали у ворот обители, а затем возвращались восвояси, не увидев шейха даже издали. Сами-паша понимал, что все не желающие извлечь урок из казни и обходящие главную площадь стороной являются в текке наперекор властям.

– Командующий Камиль-паша, – снова заговорил доктор Нури, – много и справедливо говорит об уважении всех народов мира к мингерской нации, о национальной чести и достоинстве. Однако, если мы продолжим упорно демонстрировать всему миру эти виселицы, мир сочтет мингерцев жестокой нацией, питающей нездоровый интерес к смертной казни.

– Когда французы сто лет назад отправляли на гильотину своего короля, богачей и каждого встречного и поперечного, это было хорошо, а когда мы наказываем остервенелых убийц и предателей Родины, саботирующих карантинные меры, это, видите ли, плохо… – пробурчал премьер-министр.

Однако слишком далеко пререкания не зашли, поскольку за два с половиной месяца Сами-паша и доктор Нури прониклись друг к другу дружескими чувствами. Доктор Нури объяснил, что воро́ны и чайки, клюющие трупы и дохлых крыс, переносят чуму, хотя сами и не болеют. Премьер-министр несколько раз видел, как «его» ворона клюет глаза, уши и носы повешенных, и не мог взять в толк, почему огородных пугал вороны боятся, а покойников – нет.

Глава 59

Командующий Камиль-паша теперь отправлялся на прогулки по городу исключительно в сопровождении охраны и в разное время дня. По другим поводам он «Сплендид палас» больше не покидал и на карантинные совещания в Дом правительства не заглядывал. Каждый день после совещания к нему приходил (тоже с охраной) доктор Нури и докладывал обстановку. Через две недели после провозглашения Свободы и Независимости смертность не снизилась – напротив, возросла.

Докладывая о ситуации в городе, доктор Нури имел перед собой карту, оставшуюся с османских времен, не ту, что висела в эпидемиологической комнате, а ее копию. Карту раскладывали на великолепном столе из грецкого ореха, украшенном массивным подсвечником, который принесли из клуба при отеле. Первым делом доктор Нури показывал, где свирепствует чума, не отмечая при этом конкретных домов. Собственно говоря, о числе умерших главу государства и так дважды в день осведомлял вечно грустный секретарь, так что ничего нового он от доктора Нури не узнавал, равно как и не выдвигал никаких предложений относительно новых мер по борьбе с эпидемией.

Чиновники и консулы, наблюдавшие за событиями со стороны, находили правильным, что Командующий, в отличие от Сами-паши, предоставляет бороться с чумой врачам и работникам карантинной службы. Пока доктор Нури водил изящной рукой по карте, по кварталу Герме или проспекту Хамидийе, Командующий (как затем неодобрительно рассказывал доктор жене) размышлял о том, какие новые названия следует дать улицам и площадям. Например, площадь Вилайет он поначалу хотел переименовать в площадь Свободы, потом – в площадь Независимости (это было после казни Рамиза и его сообщников, когда вороны клевали трупы повешенных и все старались обходить площадь стороной), но в конце концов счел, что лучше всего будет назвать ее Мингерской. Проспекту Хамидийе, по мнению Командующего, следовало присвоить название Мингерский бульвар. Предложение Мазхара-эфенди дать бульвару имя Командующего Камиля-паши президент отверг, сказав, что никогда не позволит ничего подобного и навсегда останется человеком из народа. Потом прибавил: «Вот после моей смерти…»

Авторы официальной истории начального периода Мингерской республики указывают, что в чумные дни и ночи Командующий Камиль присвоил новые названия двумстам семидесяти девяти улицам, проспектам, площадям и мостам; для них эта цифра – предмет гордости. Дал президент имена и тем маленьким улочкам и крохотным площадям, которые до провозглашения Свободы и Независимости никак не назывались. Министр связи Димитрис-эфенди направо и налево рассказывал о том, до чего это важно и нужно с почтовой точки зрения, не забывая присовокупить, что новое государство сразу взялось за дело, до которого у османских властей все никак не доходили руки; и тут вдруг сначала его жена, а потом и он сам заразились чумой и попали в больницу Теодоропулоса. На этом процесс переименования временно застопорился (как раз когда приступили к пересмотру некоторых греческих названий), и Командующий Камиль задумался о создании специальной топонимической комиссии. Когда Димитрис-эфенди умер, Командующий приказал повесить в просторном вестибюле почтамта его большую фотографию (рядом со своей собственной). И сегодня, сто шестнадцать лет спустя, этот сделанный фотографом Ваньясом снимок висит на прежнем месте – яркое доказательство того, с какой любовью и почтением относятся мингерцы к своей истории.

Читатели писем Пакизе-султан убедятся, что не стоит преувеличивать, как это делали впоследствии официальные историки, проявляемый в те дни Командующим интерес к укреплению республиканской формы правления. Грандиозные реформы, проводимые им на родном острове, были для Командующего Камиля очень личным проектом, дарившим ему огромное счастье. Он не раз искренне и даже с некоторой наивностью говорил приближенным, что все преобразования в прогрессивном и национальном духе совершает ради сына. (Камиль-паша не сомневался, что у него родится мальчик.) Это сыну нужно было дать подлинно мингерское, свободное от влияний любых других языков имя. Крайняя важность придавалась выбору имени еще и потому, что сыну Командующего предстояло занять особое место в истории острова и долго еще после кончины отца служить примером для всех мингерцев.

Время от времени Командующий поднимался на третий этаж, делился с Зейнеп своими мечтами и с искренней заботой спрашивал, все ли у нее в порядке, хорошо ли она себя чувствует. Беременность смягчила резкий характер Зейнеп, от ее кожи, казалось, исходило сияние, улыбка стала еще очаровательнее, лицо – еще прекраснее.

Отклонив старые мингерские имена, предложенные археологом Селимом Сахиром, Командующий собрал на совет людей, известных своим интересом к полузабытому мингерскому языку. Некоторые были друзьями его детства, о других рассказал Мазхар-эфенди: в бытность свою начальником Надзорного управления он вел на них досье как на мингерских сепаратистов и пугал тюрьмой. (Сторонникам объединения с Грецией доставалось от него куда больше.) Эти люди, с детским увлечением истинных краеведов и фольклористов годами собиравшие старинные мингерские вещи и слова, испугались, как бы их опять в чем-нибудь не обвинили, не конфисковали коллекции, и потому поначалу держались скованно, но затем разговорились и предложили множество вариантов имен для людей и названий для улиц. Несколько предложений через Хамди-бабу сделали и солдаты Карантинного отряда, так что скоро впервые в истории Арказа одной из городских улиц было присвоено имя жителя острова – Хамди-бабы.

Президент проводил и другие встречи, призванные выявить и зафиксировать названия, которые носят на мингерском разнообразные предметы и явления. Актары-мусульмане и аптекари-христиане, в том числе и Никифорос, сообщили наименования лекарств и полезных трав. Рыбаки-греки – имена всех тварей морских, вплоть до различных видов мидий, а также рыбацкие и мореходные термины. Хозяева ресторанов и харчевен – наименования мингерских блюд. В те дни были сделаны первые шаги к созданию словарей: мингерско-турецкого, мингерско-греческого и толкового мингерского (первый из них будет издан тридцать лет спустя), а также уникальной, ибо посвящалась она культуре одного-единственного средиземноморского острова, Мингерской энциклопедии. Для публичного обсуждения проблем мингерского языкознания, истории и культуры выделили помещение Лондонского клуба на первом этаже отеля, где когда-то по вечерам собирались консулы и журналисты, чтобы обменяться последними слухами и сплетнями; задняя дверь клуба выходила в сад, богатый пунцовыми мингерскими розами.

В те же дни у Командующего Камиля появилась еще одна идея: при помощи солдат Карантинного отряда свести молодых людей, разговаривающих дома по-мингерски, с энтузиастами, изучающими мингерский язык и культуру. Среди поборников распространения мингерского языка широко известен тот факт, что Командующий направил исследователей-языковедов общаться с детьми из сиротских шаек. Также известно, что он вынашивал планы поручить Карантинному отряду добраться до самых укромных, самых труднодоступных горных долин, где жили сбежавшие из дома мальчишки, чтобы сберечь их чистый, ничем не испорченный мингерский, но, поскольку смертность едва ли не мистическим образом все росла и росла, осуществить этот амбициозный замысел не удалось.

В самые сложные для Сами-паши и Мазхара-эфенди дни борьбы с текке президент поручил бывшему секретарю-письмоводителю, а ныне министру Фаику-бею организовать два поэтических конкурса; для призового фонда у премьер-министра было истребовано семьдесят меджидийе. Стихотворения, представленные на первый конкурс, должны были иметь темой Мингер, Свободу и Независимость; лучшему из них предстояло впоследствии стать текстом государственного гимна. Стихотворение, победившее во втором конкурсе, предназначалось для церемонии, посвященной рождению сына Командующего.

Встреча с археологом Селимом Сахиром, увы, была омрачена неприязнью, которую молодой президент испытывал к сыновьям пашей и снобам. Селим Сахир и его жена-француженка прибыли на Мингер два года назад. Отец и дед археолога были пашами Абдул-Хамида, и он к месту и не к месту вворачивал «я, как и мои покойные отец и дед» и тому подобные обороты. Селим Сахир изучал во Франции право и историю искусства, позже работал в Стамбульском археологическом музее и преподавал в Дар-уль-фюнуне[147], а затем по протекции друзей покойного отца, похлопотавших за него перед великим визирем, был уполномочен «поднять османское музейное дело на мировой уровень». Иными словами, он являлся представителем нового поколения специалистов, которым было поручено представить миру Абдул-Хамида прогрессивным и культурным правителем, а Османскую империю – европеизированным цивилизованным государством. Одним из способов произвести такое впечатление служило создание музеев. Поначалу Абдул-Хамид не понимал ценности памятников античной культуры, сохранившихся на территории Османской империи, и даром раздавал археологические находки своим европейским друзьям, желавшим их приобрести. Затем чиновникам и хорошо образованным сыновьям пашей, вроде Селима Сахира, удалось более-менее убедить султана в том, что эти камни имеют большое значение.

Два года назад Селим Сахир прибыл на остров с военным грузовым судном «Фазилет», имея при себе письмо Абдул-Хамида, и приступил к раскопкам развалин на берегу моря, в одной из ближайших к Арказу северо-восточных бухт. Об этом месте ему сообщили друзья-мингерцы. В первую очередь Селима Сахира интересовала огромная, погруженная во мрак пещера, в которую можно было проникнуть, только проплыв под водой; на дне пещеры лежала белоснежная женская статуя. Ему хотелось поднять эту статую и доставить ее в Археологический музей, чтобы она стала не менее знаменитой, чем саркофаг, найденный пятнадцать лет назад в Сидоне (и тоже в пещере) директором музея Османом Хамди-беем и сразу же (ошибочно) объявленный усыпальницей Александра Македонского. Даже в то время Османская империя еще считала себя мировой державой и признавалась таковой другими державами. Но теперь, как мы видим из истории нашего археолога, «больному человеку» было уже не под силу заниматься музеями.

То ли денег в Стамбуле не нашлось, то ли кто-то навел Абдул-Хамида на подозрения, а может, в силу иных причин, но только необходимые для подъема статуи лебедки и рельсы все никак не доставляли, и дело застопорилось. Селим Сахир тем временем снял себе дом, где устраивал приемы для консулов и местных богачей. Бывал там и губернатор (на одном из приемов Сами-паша впервые попробовал жаренного в оливковом масле мингерского голавля). Ему хотелось наладить с археологом хорошие отношения, поскольку тот, несомненно, остался на острове для того, чтобы шпионить и обо всем докладывать Абдул-Хамиду. Об этом свидетельствовало хотя бы изрядное жалованье, которое Османский банк исправно отправлял искателю древностей каждый месяц шифрованным телеграфным переводом.

Получив от премьер-министра все эти сведения, президент пригласил его на встречу с археологом.

– Я еще не решил, как назвать моего сына. Те имена, что вы предложили в этот раз, мне понравились. Мы решили использовать многие из них для переименования улиц, – начал Командующий, подобно хану, быстро уяснившему, что одна из его обязанностей – без промедления награждать тех, кто ему служит, и поощрять их ласковыми словами. – Однако то, что вы пишете об истории мингерской нации, нас, к величайшему сожалению, удовлетворить не может.

– Что вы имеете в виду?

– Вы утверждаете, будто мингерская нация происходит из Азии, с берегов Аральского моря. В сказках, которые я слышал ребенком, ни слова не было ни про это море, ни про азиатов. В это трудное время, когда весь мир бросил мингерцев погибать от чумы, когда все, что у нас осталось, это вера в наши силы, извольте, пожалуйста, не говорить нам, что мы на этом острове чужаки!

– Я ничего подобного не имел в виду! – возразил археолог. – Приведенные мной сведения я почерпнул у лучших ученых-археологов и специалистов по древнейшим языкам.

– Тем не менее мингерская нация не желает слышать, тем более из уст таких знатоков, как вы, что ее прародина находится далеко отсюда, а на этом острове прежде жил какой-то другой народ.

– Commandant, я более, чем кто-либо другой, восхищаюсь вашими грандиозными успехами. Но историческая наука не может приписать мингерской нации иное происхождение.

– Мингерская нация не малое дитя. Мингерцы называют меня Командующим, потому что любят и уважают. Для меня это самая высокая честь, какой только можно добиться в жизни! А вы в насмешку переиначиваете это обращение на французский манер!

Слушая, как президент отчитывает археолога и все не может успокоиться, Сами-паша понял, что Камиля-пашу переполняет безграничный гнев, но не кипи в душе молодого Командующего этот гнев, не было бы и патриотического энтузиазма.

– Вам следует знать, что эпоха королей и султанов прошла, – продолжал Командующий Камиль. – Зачем вы хотели перевезти статую, принадлежащую мингерской нации, в Стамбул, в султанский музей?

– Лежащая под водой статуя представляет собой изображение королевы батанинов, одного из древнейших мингерских племен. Если мы перевезем ее в Стамбул, это откроет перед нами замечательную возможность познакомить весь мир с культурой мингерской нации.

– Нет. Как только она окажется в Стамбуле, ее тут же припишут грекам Александра Македонского или еще кому-нибудь. Найдут какой-нибудь народ, который нравится французам. Да и зачем теперь везти статую мингерской королевы в Стамбул? Вы должны будете поднять ее теми техническими средствами, которые есть у нас в распоряжении, и установить на вершине часовой башни. Даю вам на это месяц.

Глава 60

Имена для будущего сына президента предлагали многие люди из его окружения, в том числе мать Камиля-паши. Желая «испробовать» эти варианты, Командующий трижды шептал каждое имя в самый живот Зейнеп, чтобы сыну было слышно: ведь если тот опознает свое истинное имя, то наверняка зашевелится в материнской утробе. Командующий не мог оторвать глаз от беременного чрева супруги (на самом деле пока еще совершенно плоского), от ее прекрасных округлых грудей и сосков цвета клубники и постоянно отыскивал предлоги для нового «осмотра». Иногда он склонялся к какому-нибудь месту на благоуханном теле Зейнеп (например, к пупку) и «клевал» его носом, словно птица, разыскивающая скрытое под землей угощение. Зейнеп охотно подхватывала эти ребяческие игры, придумывала свои, шутила и смеялась, а потом приходило время счастливой плотской любви.

Через два дня после разговора с археологом, вскоре после полудня, президент поднялся на третий этаж, к жене. Смертность упорно не снижалась, и на душе у него было неспокойно. Желая развеселить мужа, Зейнеп потянула его в постель. Он поддался и после долгих жарких поцелуев приступил к «осмотру» ее прекрасного тела. С неторопливым наслаждением исследовав спину, шею и подмышки, он вдруг обнаружил ниже живота, в паху, подозрительное красноватое уплотнение. На здоровой, гладкой коже Зейнеп каждую ночь появлялись и быстро исчезали следы от укусов комаров и прочих насекомых, так что, может, на красноту и не стоило обращать внимания, однако сердце Командующего Камиля застучало быстрее, как бывает, когда отводишь глаза от чего-то, чего тебе не следует видеть. Это красное пятнышко не походило на другие.

Впрочем, Командующий решил, что это не может быть чумной бубон, ведь его жена никуда не выходит, а крыс в отеле нет. Он легонько надавил на уплотнение кончиком пальца, потом чуть сильнее. Зейнеп как будто ничего не почувствовала. Значит, какая-то букашка укусила. Если бы это был бубон, жена вскрикнула бы от боли. Не желая портить ей настроение, Командующий решил выбросить странное пятнышко из головы.

Английский консул Джордж написал письмо, в котором просил о встрече втроем с Командующим и своим старым другом премьер-министром. Это желание, тем более в такое время, когда другие консулы старались лишний раз не показываться никому на глаза, обрадовало Сами-пашу. Он предположил, что хитроумные англичане, как всегда, решили всех опередить и сделать новому государству какое-то предложение, но о чем может пойти речь, никак не мог догадаться. Этими мыслями он поделился с президентом, и они вместе перебрали темы, которые, возможно, захочет обсудить консул.

Каково же было удивление и президента, и премьер-министра, когда они поняли, что консул Джордж пришел рассказать им, до чего добросердечный и благонамеренный человек археолог Селим, как он любит остров и его жителей. Из слов консула выходило, что археолог и его жена боятся отправки «на карантин» в Девичью башню, где уже сидит много якобы заразных людей, несогласных с отделением Мингера от Османской империи. Археолог уверен, что никто из посаженных в Девичью башню чиновников, оставшихся верными империи, никогда уже не вернется в Стамбул, ибо их будут использовать как козырь в политической игре. В таких условиях, говорит он, поднять со дна статую древней мингерской королевы будет невозможно. Сейчас археолог Селим хочет только одного – остаться с женой на острове.

– Это он вас послал?

– Он сообщил мне, что вы ищете старинные мингерские имена, и сказал, что я тоже мог бы кое-что предложить.

– Джордж-бей искренне любит Мингер, – вмешался в разговор Сами-паша. – Уже много лет он покупает все существующие в мире книги о нашем острове и изучает их, чтобы написать свою собственную.

– Раз уж вы сочли наш остров достойным того, чтобы поведать о нем в книге, – сказал Командующий, – то мне хотелось бы знать вот что: где, по вашему мнению, дом мингерцев – на этом острове или где-то в другом месте?

– Мингерцы стали мингерцами на этом острове.

– Возможно, будет лучше всего, если именно вы напишете книгу по нашей истории.

Однако развивать эту тему Командующий не стал, повернулся к окну и устремил взгляд на море, от которого исходило таинственное сияние. Наступила тишина…

– У мингерского правительства, – храбро нарушил ее Сами-паша, – есть к представителю Великобритании следующий вопрос: что нам нужно сделать, чтобы вы сняли блокаду?

– Я не располагаю сведениями о том, как оценивают нынешнее положение дел мое правительство и наш посол в Стамбуле. Но если прекратится эпидемия, то снимут и блокаду.

– Что бы мы ни делали, эпидемия не утихает! – вздохнул Сами-паша.

– Ваша борьба с текке, такая ожесточенная, будто там враги засели, только усугубила ситуацию.

– Горько слышать подобные слова от настоящего друга. Какие же меры борьбы с чумой предлагает английское правительство?

– Телеграф не работает, блокада, карантин. Сидя здесь, я могу только предполагать, какого мнения придерживается английское правительство.

– Каковы же ваши предположения?

– У вас на острове гостит очень важная персона, – осторожно сказал Джордж-бей. – Пакизе-султан не просто представительница Османской династии. Дочь султана, пусть и бывшего, ценная фигура с дипломатической точки зрения.

– В османской традиции трон не наследуется по женской линии, это просто невозможно, и народ этого не примет.

– Ваше превосходительство, благодаря вам остров уже не принадлежит османам, – все так же осторожно произнес консул Джордж. – Да и народ уже другой.

Сами-паша всегда принимал всерьез слова английского консула, решил последовать его примеру и Командующий. Когда Джордж-бей ушел, он принял участие в карантинном совещании и не только расспросил о том, что происходит вокруг текке, но и выслушал рассказы представителей кварталов о положении дел в самых дальних и укромных уголках города.

Представитель Флизвоса Вангелис-эфенди сообщил, что два дня назад в одном из пустых домов умер (узнали об этом по запаху) поселившийся там «бандит», мусульманин. Между тем солдаты Карантинного отряда еще неделю назад, реагируя на сигнал кого-то из местных жителей, взломали дверь этого особняка (принадлежал он семейству Сеферидис из Салоник), заколотили все двери и ставни изнутри, еще раз обработали весь дом лизолом и через ту же заднюю дверь его покинули. Стало быть, умерший спрятался там уже позже. Люди, забирающиеся в пустые дома, якобы для того, чтобы укрыться там от чумы, использовали их как базу для воровских вылазок и место встречи с подельниками, а потому несли в себе большую угрозу для государства.

Представитель квартала Дантела, известного своими крутыми склонами, острыми скалами и великолепными видами, Апостолос-эфенди, который пришел на встречу впервые после образования нового государства, потребовал, чтобы ему выплатили жалованье, которое задолжали османские власти. Он хотел уйти со своей должности. Дантела, тихий греческий квартал на самой окраине города, уже почти совсем обезлюдела. Апостолос-эфенди жаловался на одиночество. На одном из предыдущих совещаний он рассказал, что как-то раз ночью повстречал в саду рядом с пустым домом демона чумы. По мнению Сами-паши, это был не демон чумы, а один из контрабандистов, занимавшихся по ночам вывозом людей с острова. Поскольку полицейские и чиновники разбежались, присутствие государства в маленьких окраинных кварталах уже почти совсем не ощущалось. Вокруг больших особняков в обезлюдевших греческих кварталах возникали опасные зоны полного беззакония, куда с другого берега реки, из мусульманской части города перебирались одинокие бродяги и всякие темные личности. Поворовать и пограбить приходили в столицу и жители близлежащих деревень. Среди банд, которые быстро множились и крепли в упомянутых опасных зонах, была и шайка, состоящая из детей, – о ней все говорили, но мало кто ее на самом деле видел. Слухи об этой шайке послужили источником вдохновения для национального поэта Мингера Салиха Рызы, написавшего исполненный романтики детский роман «Моя мама ушла в чащу ночи», главные герои которого – беспризорные мальчишки. Прочитав его в возрасте десяти лет, автор этих строк стала фанатичной мингерской патриоткой.

Из Хрисополитиссы принесли вести о том, что два дня назад во дворах снова стали находить дохлых крыс. Представители кварталов, в чьи обязанности входило следить за соблюдением карантинных запретов и сообщать, где прячутся от врачей больные и какие дома и улицы следует подвергнуть дезинфекции, через некоторое время становились посредниками, доносящими до властей жалобы народа на карантинные меры. В тот день Командующий отчитал безответственного и глупого «представителя», который утверждал, что одного кузнеца из Кофуньи отправили в крепостной изолятор, хотя он вовсе не был болен: «А ты где был, когда произошла ошибка? Твоя задача не порицать власти, а вразумлять тех, кто нарушает карантинные запреты!»

Народ не так уж сильно злился на квартальных представителей по той причине, что его гнев вызывали в первую очередь солдаты Карантинного отряда. Ведь свои же, знакомые парни, а такое себе позволяют! После провозглашения нового государства солдаты вели себя еще жестче, и народ гневался еще пуще, тем более что смертность все не сокращалась. «Выходит, зря мы терпели все эти тяготы, притеснения и грубость!» – говорили люди в мусульманских кварталах.

Представитель Верхнего Турунчлара, правда, рассказал, что ему почти не поступает жалоб на Карантинный отряд, но лишь по той причине, что народа в квартале осталось не так уж много. Семьи, жившие неподалеку от огневой ямы, одна за другой перебрались в другие места, подальше от запаха гари. На той стороне квартала, что выходила к Новому мусульманскому кладбищу, тоже было неспокойно, снова народ изъявлял недовольство: шли одна за другой погребальные процессии, а по ночам на кладбище приходили бродячие собаки. Одни дрались между собой, другие разрывали могилы, добирались до человеческих останков и разносили заразу. Ходили слухи о корабле под красными парусами, который должен всех спасти. Но никаких серьезных происшествий в квартале не было, разве что умер один одеяльщик, у которого не имелось семьи.

Представители Вавлы, Герме и Чите сразу дали понять новому правительству и самому Командующему, что оптимизм властей не оправдан. В Вавле, то есть на улицах вокруг военной школы, больницы «Хамидийе» и мечети Слепого Мехмеда-паши, болезнь забирала все больше и больше жизней, и это подрывало авторитет и подтачивало силу любой власти, что старой, что новой. По настоянию Сами-паши и с одобрения врачей было решено, что следует покончить с распространением болезни хотя бы в этом находящемся на самом виду квартале, для чего направить солдат осматривать задние дворы, время от времени на долгий срок окружать некоторые улицы санитарным кордоном, а для защиты пустых домов (каковых было немного) от воров, бродяг и больных заколотить двери и окна большими гвоздями, как делали в начале карантина. На предание огню зараженных домов и свалок, приговоренных в первые дни существования нового государства, потребовалась неделя. Сожжение каждого дома вызывало гнев окрестных жителей. Сами-паша не хотел взваливать на себя новые непопулярные решения и ждал приказа от Командующего.

А Командующий, пока шли все эти обсуждения, смотрел в окно на виднеющийся среди крыш «Сплендид палас» и мечтал сбежать туда, к ожидающей его Зейнеп. О красноте у нее в паху знал лишь он один. Если сейчас же броситься к жене, обнять ее, упасть вместе с ней в постель и обо всем забыть, то, наверное, удастся избавиться и от мыслей о том, что это покраснение может обернуться чумным бубоном.

Если Зейнеп заболела, то, весьма вероятно, заразится и он. Наверное, нужно было бы оставить ее, переехать в другое место – но он не мог этого сделать. Вот такие мысли одолевали Командующего, и ему все сложнее было следить за ходом совещания. А ведь сам он всегда так злился на тех, кого страх перед чумой лишал способности принимать верные решения, – точно так же, как на солдат, впадавших в панику, когда неприятель переходил в массированное наступление. Теперь же он вел себя как они. А надо было сохранять хладнокровие.

Несмотря на масштабы эпидемии и страх смерти, часть горожан, и мусульмане и христиане, не потеряли мужества и даже до самого конца сохраняли любовь к ближним; и если многие думали лишь о собственном спасении, то другие, подвергая опасности собственную жизнь, ходили в зараженные дома и ухаживали за корчащимися в муках больными. Находились даже такие добрые души, которые пытались успокоить и утешить сумасшедших, вопящих на всю улицу о том, что город низвергся в ад. Много их было – людей, еще не забывших, что такое братство, дружба, добрососедство.

Каждый день их умирало по двадцать – двадцать пять человек, но те, что были еще здоровы, навещали родственников покойных, чтобы выразить им соболезнования. После объявления карантина они стали редко показываться на улице, но в дома умерших, на заупокойный намаз, на похороны ходили, ибо были привязаны к своим семьям, соседям, общине, то есть были хорошими, добрыми людьми; ходили и, увы, способствовали дальнейшему распространению болезни. В конце июля улицы мингерской столицы, в отличие от улиц Бомбея или Гонконга, притихших от страха перед третьей эпидемией чумы, не пустовали. Всегда где-нибудь можно было заметить добросердечных мужчин-мусульман, спешащих с одних похорон на другие, из одного дома в другой.

Из услышанного на совещании Командующий понял, что в квартале Чите от авторитета государственной власти и ее представителей не осталось и следа. Позавчера там умерло шесть человек, но представитель квартала заговорил не об этом, а о «пропусках». В Чите не утихала вражда между перебравшимися туда из Ташчилара безработными молодыми людьми, беженцами с Крита, которые творили всяческие беззакония, и старожилами, небогатыми и набожными ремесленниками, извозчиками и огородниками. Те были уверены, что заразу в их квартал занесли именно бесстыжие и грубые критяне, и требовали, чтобы переселенцев, которые и намаз-то не совершают, выдворили из Чите.

Чтобы уладить конфликт (и подобные ему в других кварталах), Сами-паша еще до провозглашения Независимости ввел «пропускной режим». В некоторые кварталы и на отдельные улицы можно было пройти, только имея при себе документ, выданный карантинной службой. Поначалу губернатору сопутствовал успех: с помощью пропусков удалось запереть критских бродяг и бездельников в квартале и взять их всех на карандаш. Однако затем чиновники карантинной службы и люди, получившие пропуска, стали ими торговать, отчего нововведение Сами-паши приобрело новый смысл, отличный от изначального. Но губернатор и доктор Нури не смогли отказаться от пропусков, поскольку их продажа приносила доход чиновникам и местным жителям, да и свои ограничительные функции они все-таки выполняли, пусть и с оговорками. С другой стороны, благодаря пропускам по городу стало перемещаться больше людей. Теперь, на совещании, представитель квартала рассказал, что вчера от чумы умерло два человека, у которых были пропуска, и что их родственники немедленно продали эти документы на Старом рынке. Пропуска горожан, отправленных в изолятор, следовало бы отменять, но, конечно же, ими продолжали пользоваться другие люди. Следующий вопрос, в который Командующий постарался вникнуть, несмотря на застилающие его разум тучи, заключался в том, что после провозглашения Независимости некоторые чиновники стали объявлять пропуска, выданные прежним государством, недействительными, а за новый документ (или за новую печать на старом) требовать уплату пошлины. Поскольку без пропуска невозможно было заниматься торговлей, все эту пошлину платили, но многие роптали. Представитель квартала (работник Казначейства) рассказал Командующему, что все это приносит не так уж много денег, но некоторые скупают пропуска, рассчитывая, что в будущем они принесут доход.

Глава 61

Через некоторое время Командующий не мог уже думать ни о чем, кроме красноватого уплотнения в паху своей жены. Может быть, сейчас у Зейнеп, оставшейся в одиночестве на третьем этаже отеля, начался жар и болит голова?

Воображение рисовало картины одна ужаснее другой. Не дождавшись конца совещания, Командующий ушел из Дома правительства и в сопровождении охраны отправился в «Сплендид палас». По пути ему встретилось всего несколько человек. Робкого вида ребенок с маленькой корзинкой, шедший за матерью, которая несла куда-то большой сверток, во все глаза таращился на Командующего, но большинство прохожих его не узнавали. Узнал только светловолосый мальчик, смотревший на улицу из окна. Он позвал из глубины комнаты своего отца, тоже светловолосого. «Да здравствует Командующий!» – крикнул мальчик.

Это очень обрадовало президента, и он помахал ребенку рукой. Как же ему хотелось спасти этого светловолосого мальчонку и его семью от проклятой чумы, как же хотелось быть тем самым героем, которым мальчик считает своего Командующего! Но если Зейнеп больна, сделать это не удастся. Правда, в таком случае он и сам должен был заболеть. Но никаких признаков болезни Командующий Камиль не ощущал.

Завидев его, часовые у дверей отеля встали по стойке смирно. Еще по дороге Командующий решил, что говорить о своих подозрениях не будет, только посмотрит издали. Если это чума, то все станет ясно и по другим симптомам – жару и головной боли. А если нет, не нужно попусту пугать Зейнеп, рассказывая о покраснении. Командующий видел немало людей, которые поддавались ложным страхам и подозрениям. Прежде чем выяснялось, что они здоровы, эти несчастные успевали превратить свою жизнь, а заодно и жизнь близких в сущий ад. Разумеется, большинство людей старались игнорировать первые симптомы и не рассказывать о припухлостях, жаре и головной боли, не убедившись окончательно, что причиной тому – чума, поскольку, если в доме заболевал один человек, это означало, что заболеют (или, во всяком случае, будут отправлены в изолятор) и другие.

Войдя в комнату, Командующий увидел, что Зейнеп быстро и раздраженно перекладывает вещи с места на место, что-то разыскивая. У него отлегло от сердца: вялости и слабости у жены явно не наблюдалось. Может быть, рассказать ей о своем страхе, обратить его в шутку?

– Мама дала мне гребень с перламутровой ручкой, подарок тети, – сказала Зейнеп. – Три дня тут лежал, а теперь куда-то запропастился…

– Три дня назад здесь была твоя мать?

– Нет, это я ходила домой. С охранниками! – И Зейнеп улыбнулась мужу, словно ребенок, просящий прощения за небольшую шалость.

– Будет ли народ соблюдать карантинные правила, если их не соблюдает жена Командующего? – в гневе бросил президент и выскочил за дверь.

Удивление и негодование оттого, что жена его ослушалась, пересилили страх смерти. У Айше, первой жены Командующего, был совсем другой характер, так что, когда Зейнеп поступала наперекор ему, он терялся. В таких случаях он уходил из комнаты и ждал, пока гнев уляжется.

Внизу Мазхар-эфенди выслушивал донесение присланного Сами-пашой осведомителя о ситуации, сложившейся вокруг текке Халифийе, куда продолжали идти люди, желающие выразить соболезнования шейху Хамдуллаху. В первые три дня после казни Рамиза их не разгоняли, чтобы еще больше не злить дервишей. Но когда у главных ворот обители стала выстраиваться внушительная очередь, по предложению Сами-паши было решено ограничить проход на эту улицу. Тогда люди стали проникать в сад текке через задние двери. Когда же у каждой двери поставили по часовому из Карантинного отряда, в обитель исхитрялись забираться через стену, в тех местах, где ограда пониже (эти места, прикрытые ежевикой и другими колючими растениями, были известны молодым мюридам). Почитателей Хамдуллаха-эфенди, попавших в текке после долгого, терпеливого ожидания, к самому шейху не пускали, и они, отдав дервишам принесенные дары или угощения и некоторое время послонявшись по двору, уходили восвояси. О том, где пребывает шейх, примерно из двух сотен обитателей текке знали в ту пору только Ниметуллах-эфенди и еще несколько человек. Агенты Мазхара-эфенди долго прилагали все усилия, чтобы выяснить, где же все-таки прячется Хамдуллах-эфенди. Дело в том, что Сами-паша задумал похитить шейха из текке и поселить в другом месте.

Командующий сначала считал, что такое обхождение с шейхом было бы «бесстыдством», но, послушав рассказы осведомителя о противниках карантина и сторонниках Рамиза, стекающихся в обитель, одобрил предложение премьер-министра. Осведомитель не был вполне уверен, в каком здании затворился шейх, но догадка у него имелась. По его мнению, шейха следовало искать в одном из двух домиков, прячущихся среди лип и сосен в той стороне обители, что ближе к кварталу Чите. Там иногда поселялись мюриды, которым шейх предписывал затворничество или которых хотел подвергнуть наказанию, но по большей части эти домики стояли пустыми. Однако несколько дней назад проход к ним поставили охранять двух здоровенных и недружелюбных дервишей.

Давно спланированное похищение было проведено с полным успехом. Десять солдат Карантинного отряда, отличавшихся могучим телосложением, грубым характером и неприязнью к ходжам и святошам, а также десять охранников Дома правительства, разделившись на две группы, в двух разных местах стремительно перебрались через стену текке по приставным лестницам. Взломав дверь первого домика (на него указал другой осведомитель), похитители оказались в пустой прихожей, из которой можно было пройти в три комнаты. В первой из них дремал часовой-дервиш; не успел он вскочить и понять, что происходит, как его скрутили. В другой комнате лежал на постели шейх Хамдуллах. Третья комната пустовала.

Как и было задумано, к шейху приблизился человек, одетый чиновником, в сюртуке и элегантных ботинках из магазина «Дафни», с величайшим почтением поприветствовал его и поцеловал ему руку. Шейх был одет в длинную белую сорочку, делавшую его похожим на привидение. Казалось, что и волосы, и борода его стали еще белоснежнее и он никак не может проснуться. По голой стене, освещенной желтым огоньком свечи, двигалась его огромная, черная, похожая на орла тень, которая была в десять раз страшнее самого шейха.

«Чиновник» в элегантных ботинках сообщил шейху Хамдуллаху, который все еще не мог толком проснуться (или делал вид, будто не может), что, согласно сведениям, полученным правительством, на него, шейха, готовится покушение, ввиду чего следует срочно обеспечить его безопасность. Шейх посмотрел на солдат, стоящих за спиной «чиновника», и произнес слова, которые потом еще многие годы будут использовать против него: «Что, началось? Это люди его величества? Покажите приказ с печатью и подписью!»

Многоопытный «чиновник» все так же почтительно сказал, что у него, разумеется, есть при себе приказ, но время не ждет, нужно скорее перебраться в безопасное место, там-то он и даст все необходимые объяснения. Два солдата уже подхватили было шейха под руки, но тот захотел взять с собой некоторые необходимые вещи: две ночные сорочки, рубаху, нижнее белье, лекарства (по большей части из аптеки Никифороса), а также несколько хуруфитских книг, привезенных его дедом из Стамбула. Попросил он и о том, чтобы его сопровождал его наиб Ниметуллах, но на это похитители позволения не дали.

Ближайшая к домику задняя дверь обители уже была беззвучно отворена, за ней стояло бронированное ландо. Без возражений забравшись в него, шейх сразу же припомнил по запаху кожаных сидений, что когда-то в этом экипаже уже ездил.

Перед тем как лечь спать, он читал написанное ибн Зерхани[148] о причинах чумы и способах от нее уберечься. В последние дни шейх Хамдуллах изучал перевод его сочинения «Китаб аль-Зульмет»[149] и по нескольку раз возвращался к некоторым страницам трактата «Вузух»[150]. Голова его была переполнена тайнами и новыми смыслами, которые хуруфиты находят в каждом слове, каждой цифре и, разумеется, в первую очередь в каждой букве. Как бывает с теми, кто слишком усердно читает подобные книги, шейх, сам того не желая, постоянно замечал тайны и слова, скрытые в окружающем его мире.

Стояла тихая, безветренная летняя ночь. Благодаря неумолчному стрекоту цикад и свету бесчисленных звезд в темно-синем небе хуруфитское опьянение шейха достигло наивысшей точки. Жизнь и смысл, знак и вещь, тьма и небытие творили мир, исполненный тайн. Свет и Дух, Одиночество и Красота, Сила и Заблуждение писали стихи сердца. И это значило, что Любовь и Аллах тонкой чернильной линией соединяли между собой звезды, ветви, аромат цветов, голоса птиц (сов и ворон), шорох ежей в чумной ночи. Ландо, медленно покачиваясь, проехало мимо текке Кадири, откуда уже начали выселять дервишей, потом мимо текке Рифаи. Шейх увидел в темноте двух часовых с фонарями в руках. Это произвело на него впечатление, – похоже, новая власть начала добиваться успехов.

Если новая власть и вправду сильна, она сошлет его в какой-нибудь дальний уголок острова. Конечно, это тоже не решит проблемы: мюриды и почитатели все равно отыщут место, где его спрячут, и снова выстроятся в очередь у его дверей. Если же остров вернулся под власть Османской империи или ей служат похитившие его бандиты, то, как предполагал шейх, его должны сослать далеко-далеко, скажем в Аравию или в Сиирт[151]. Так было принято в Османской империи: когда какой-нибудь шейх начинал раздражать власти, мешать им и демонстрировать свою силу, его разлучали с общиной и отправляли в такую даль, куда меньше чем за полгода не доберешься. Молодым человеком шейх Хамдуллах видел в провинциальных городках несчастных, навлекших на себя гнев губернаторов или стамбульских вельмож – чтобы добыть себе пропитание, им приходилось давать уроки Корана. Те ошибки, что вызывали ярость Стамбула, эти шейхи, единственной виной которых была их глубокая вера, совершали из-за гордыни или потому, что хотели показать последователям свою силу и заходили слишком далеко. Чтобы с ним такого не случилось, шейх Хамдуллах старался вести себя очень осторожно, особенно с тех пор, как губернатором стал Сами-паша, да не вышло.

Ландо проехало по улице, с которой, если взглянуть вниз, был виден задний двор больницы «Хамидийе», уставленный палатками и койками, потом свернуло налево, покатило вверх по склону и, миновав пекарню Зофири и парикмахерскую Панайота, выбралось на проспект Хамидийе. Улицы были темны и пустынны. Покинутым, забытым и очень печальным представал город перед прожившим в нем семнадцать лет и теперь отправляющимся в ссылку шейхом. В звездном свете крепость и дома из розовато-белого камня обретали очень странный, удивительный оттенок, и шейх чувствовал, что будет тосковать по этому свету, куда бы его ни сослали. Он представлял себе холодный, безрадостный восточный город, где нет деревьев и даже окон в домах, что-нибудь вроде Эрзурума или Вана, где он никогда не бывал. В такую даль, куда не ходят поезда, да еще во время чумы и карантина, никто за ним не отправится. Ниметуллах-эфенди наверняка попытается кого-нибудь на это вдохновить, но и ему, не раз столкнувшись с предательством, придется узнать, насколько низок порой бывает человек.

Пока ехали по проспекту Хамидийе и через мост, шейх думал, что его везут в бывшую резиденцию губернатора. Однако на площади у Дома правительства, медленно миновав солдат и охранников, ландо продолжило катить в сторону площади Хрисополитиссы, оттуда – к больнице Теодоропулоса, а затем свернуло к Флизвосской бухте. Шейх глубоко вдохнул пахнущий водорослями морской воздух, проникший в полуоткрытое окошко.

Самое замечательное в жизни на этом острове и в этом городе заключалось в том, что даже в самые плохие дни, даже в самые ужасные времена можно было смотреть на море и вдыхать его запах – это утешает человека и привязывает его к жизни. Шейха угнетала сама мысль о том, что его могут лишить этого прекрасного, теплого, мягкого климата и сослать куда-нибудь, где лежит снег или земля потрескалась от жары, где люди настолько бедны, что некоторые из них ютятся в пещерах. Ему придется искать расположения местных жителей, которые знать не знают, что он почитаемый шейх, толковать для них Коран и вести с ними душеспасительные беседы, чтобы заработать на хлеб, и ходить на почту, чтобы узнать, не прислали ли денег его мюриды. Пока ландо катило вдоль берега, шейх Хамдуллах думал, что сейчас его посадят в лодку и доставят на броненосец «Махмудийе», где с ним, возможно, будут плохо обращаться, и так начнется его ссылка. Когда каменистая дорога пошла вниз и металлический цокот подков зазвучал отчетливее, у шейха даже голова закружилась от этих тоскливых мыслей. Как же ему хотелось остаться!

Ландо спустилось к морю, но у бухты даже не притормозило и еще долго ехало на север. Ни лодки, ни шхуны, которые могли бы увезти его в ссылку, видно не было, и на сердце у шейха полегчало. Из леса веяло загадочной прохладой, слышались неясные шорохи, и где-то пела, словно плакала, неведомая птица. Шейх Хамдуллах решил, что в этих местах никто не бывает; видимо, и нелегальный вывоз людей прекратился.

Шейх зря боялся. Никто не планировал отправить его на дальнюю окраину империи. Сами-паша разыскал владельца и повара всеми позабытого отеля «Констанц», расположенного к северо-востоку от Арказа, и велел подготовить его к приему «ссыльного». В былые времена губернатор и консул Джордж от случая к случаю ездили сюда пообедать – в те времена года, когда был закрыт отель «Regard à l’Ouest», или просто для смены обстановки.

Старое, скрипучее, мрачное здание, откуда только что выгнали вселившихся туда бродяг и больных (злые духи и пери[152] никуда не девались), не испугало шейха Хамдуллаха. Счастливый тем, что остался на острове, он совершил в выделенной ему маленькой комнатке омовение, затем намаз и со слезами на глазах возблагодарил Аллаха за то, что Он прислушался к мольбам своего раба и не разлучил его с Мингером. Шейх не сомневался, что в скором времени вернется в текке, к своей уютной постели.

Глава 62

Командующий Камиль оставался в Доме правительства до тех пор, пока не было получено известие о благополучном водворении шейха Хамдуллаха в отель «Констанц». Затем он в сопровождении охранников вернулся по темным улицам в «Сплендид палас». Вид пустого, брошенного города в который раз наполнил Командующего тревогой и печалью.

Он не видел жену с тех самых пор, как, рассердившись на ее самовольную отлучку к матери, хлопнул дверью и ушел, то есть почти полдня. «Просто я не хотел, чтобы беспокойство из-за ее возможной болезни мешало мне заниматься важными политическими делами, без которых не сбудется все, о чем я мечтаю», – говорил он сам себе. Но вернуться ему мешал и страх. Несколько раз он отправлял к жене кого-нибудь из секретарей. Если бы Зейнеп и в самом деле заболела, то за минувшие полдня должны были появиться симптомы, которые не скроешь, и ему об этом сообщили бы.

С такими утешительными мыслями Командующий ближе к полуночи вошел в отель. Однако, пока он поднимался по лестнице, его уверенность ослабла. Перед глазами снова появилась та красноватая припухлость на шелковистой коже Зейнеп. Как это место выглядит сейчас? Он решил, что никаких вопросов жене задавать не будет.

Сами-паша без всякой надобности поставил часового и перед дверью их комнаты. Командующий открыл ее своим ключом. Внутри было темно, и Зейнеп он сначала не увидел. Если ничего дурного не случилось, она, конечно, должна была уже лечь спать. Но в кровати, выхваченной из мрака падавшим в окно лунным светом, ее не было. Дрожащими руками Командующий зажег свечку в маленьком латунном подсвечнике и сначала увидел на полу тот самый пропавший гребень, а потом и жену, которая сидела у стены рядом с окном.

– Зейнеп! – позвал он.

Она не ответила. Сердце Командующего тревожно забилось, но он взял себя в руки. Тени, разбуженные свечой, рисовали на стенах арабески. Он подошел поближе, осветил лицо жены. Оно было бледным и скорбным.

– Мы забрали шейха Хамдуллаха из текке, спрятали его за городом, – проговорил Командующий, словно извиняясь, но тут же увидел, что жену это нисколько не занимает.

Может, она злится из-за того, что он накричал на нее, ушел, хлопнув дверью, и долго не возвращался? Или почувствовала, что заболела, и ей было страшно оставаться с этим один на один?

Зейнеп заплакала, словно маленькая девочка, которая не хочет рассказывать о своем потаенном горе. Командующий Камиль обнял ее, стал гладить по голове и шептать в ушко нежные слова, пытаясь утешить.

Не раздеваясь, они легли в постель и приняли позу, которой научились за время своей недолгой семейной жизни и которая так нравилась им обоим: Командующий обнял жену сзади, крепко обхватив руками ее живот, и прижался губами к ее шее. Они часто так спали.

Командующий трогал, гладил тело, живот, руки жены, но не мог заставить себя прикоснуться к тому месту в паху, где, как он боялся, зрел чумной бубон. Главное, у Зейнеп не было жара. Но заниматься любовью, как раньше, ей не хотелось. Не хотелось и Командующему.

Зейнеп снова заплакала. Командующий не стал спрашивать, почему она плачет, и молча продолжал ее обнимать. Разве не признавался он, сохраняя молчание, что знает о чем-то ужасном? Они уснули, потому что им очень хотелось уснуть. Уже ближе к утру сквозь сон обоим послышались какие-то крики с набережной. Но эти двое видели такие страшные и странные сны, что посчитали крики частью кромешного кошмара, творившегося в их головах.

Когда шум на время прекратился, Командующему показалось, что сейчас он умрет от тоски. После стольких трудов, тягот, боев и скитаний из города в город ему отмерили всего два с половиной месяца счастья. О Аллах, так мало! Если Зейнеп больна, это конец всему. Умрут не только жена и ребенок в ее животе, но и, скорее всего, он сам. И это, как ни жаль, могло означать конец мингерской нации! С улицы снова донеслись крики, но ужасные мысли, мучившие Командующего, не давали ему толком сосредоточиться на том, что бы это могло значить, и он снова уснул – или же убедил себя в том, что спит.

Проснулся он оттого, что лежавшую в его объятиях жену била дрожь. Командующий знал, что такое случается у больных чумой, когда растет температура. Он еще крепче, изо всех сил обнял жену, как будто мог тем самым умерить дрожь. От этого им обоим стало еще сложнее делать вид, будто они не знают, что Зейнеп больна.

В голове Командующего стоял туман от множества мыслей. Он успевал даже сердиться на жену: ну как она могла выйти из отеля по такой глупой причине?

«Ты пожертвовала нашим счастьем, нашим сыном, будущим нашей Родины – пожертвовала всем ради небольшой прогулки!» – вот что хотелось ему сказать. Но он понимал, что, если это скажет, между ними, скорее всего, вспыхнет ссора еще до прихода врача. Да и потом, много ли смысла копаться в прошлых ошибках? Надо было решить, что делать теперь. Однако нависшая над ними беда была так кошмарна, что разбегающиеся мысли не слушались Командующего.

Зейнеп снова заплакала, тихо и очень горько. Муж не смог заговорить с ней. Озноб бил ее еще дважды, но тело Зейнеп не казалось горячим. Командующий не знал, как поступить, не мог заставить себя подняться; ему хотелось, чтобы утро никогда не наступало, чтобы болезнь жены не развивалась, чтобы время остановилось. Но небо, как всегда на заре, уже окрашивалось в странные желтовато-розовые тона. И крики на набережной делались громче и громче…

Там собрались дервиши текке Халифийе, разъяренные похищением Хамдуллаха-эфенди. У них не было ни вожаков, ни плана действий. Желая отыскать своего шейха, с полсотни молодых мюридов еще до рассвета бросились вон из текке и, пройдя по улицам Кадирлера и Вавлы, спустились в порт. Никаких лозунгов они не выкрикивали и молитв не читали, лишь молча и упрямо двигались в одном направлении, следуя за тем, кто шел первым. Выбравшись к морю у Старой Каменной пристани, дервиши направились в сторону таможни, но там, где на набережную выходит Стамбульский проспект, они завидели живую стену из солдат Карантинного отряда и остановились.

Мюридами шейха Хамдуллаха двигал гнев, погнавший их на улицу. Для блага нового государства было бы лучше не препятствовать этим людям, которые, как явствовало из их поведения, собирались покинуть город и сбежать от чумы, не расставлять перед ними заслоны, а направить их к городской окраине. Но в городе правили не разум и логика, а подозрительность, усугубленная плохим пониманием происходящего. В результате солдаты Карантинного отряда, получив приказ из Дома правительства, заступили дорогу разъяренным дервишам.

Увидев перед собой преграду, молодые мюриды текке Халифийе разразились гневными криками. Так и вышло, что дервиши, для которых Отечеством была их обитель, где их кормили похлебкой и хлебом, а также присоединившиеся к ним по дороге сорвиголовы открыли новую страницу Мингерской революции и стали первыми зачинщиками анархии и хаоса, что воцарились в Арказе тем днем. Когда Командующий Камиль подошел к окну, чтобы посмотреть, что происходит снаружи, солдаты дали три залпа в воздух, надеясь напугать дервишей. Грохот выстрелов прокатился по всему городу.

Вернувшись к кровати, Командующий увидел, что жена снова плачет. Зейнеп взглянула на него, собралась с духом и встала. Приподняв платье, она показала чумной бубон.

Да, уплотнение у нее в паху за сутки превратилось в бубон, не совсем еще созревший. Но скоро он созреет, и Зейнеп начнет корчиться от боли. Командующий уже сейчас видел по выражению ее лица, по взгляду, что ей больно, и понимал, что скоро она начнет бредить. Настал конец их счастливой жизни.

Да что там счастливая жизнь! Всему, всему конец! Он тоже скоро умрет. Теперь Командующий был так в этом уверен, что даже гордился своей способностью взглянуть правде в глаза. Он не из трусов! Но приступ беспощадной честности очень быстро прошел.

Командующий сел рядом с женой и легонько дотронулся до бубона:

– Больно?

Бубон еще не полностью затвердел и болел не сильно. Но в течение дня боль усилится, и тогда, чтобы хоть как-то ее смягчить, врач должен будет выпустить гной. Охраняя доктора Нури, колагасы Камиль видел много таких больных и сострадал их мукам.

Зейнеп легла на постель. В ее взгляде Командующий видел тоску и растерянность, и было понятно, что она винит себя в том, что с ней случилось.

– Лучше всего поехать в больницу Теодоропулоса, – заговорил Командующий. – Бубон надо вскрыть как можно скорее, тебе станет легче.

– Я не хочу в больницу! – сказала Зейнеп. – Не хочу отсюда никуда уезжать.

Командующий обнял ее, почувствовав, что Зейнеп этого ждет. Они долго молча лежали в постели, изо всех сил сжимая друг друга в объятиях. Кончиками пальцев Командующий ощущал дыхание жены, стук ее сердца, внутренние движения тела, перебирал в памяти все черточки ее характера, которые успел узнать за эти два с половиной месяца, и с тоской вспоминал, как хорошо и весело им было вместе.

– Вставай, милая, надо ехать в больницу, – проговорил он наконец.

– Разве не ты теперь здесь султан? Пусть врачи сюда приедут.

Командующий признал ее правоту. Лечение вполне можно было организовать в самом большом номере отеля. Впрочем, он знал, что вскрытие бубона нельзя назвать лечением. Поскольку больная – жена президента, все будут делать вид, будто это полезная процедура, которая должна спасти ей жизнь. Но на самом деле вскрытие бубона – как не вполне еще набухшего и затвердевшего, так и большого, до отказа наполненного гноем – не помогало больному выздороветь, а только облегчало (немного) его страдания. Да и в этом не имелось полной уверенности. Куда более достоверной, подтвержденной опытом наблюдений истиной было то, что огромное большинство людей, у которых появлялся бубон, умирало. Командующий часто слышал, как доктор Нури и врачи-греки говорят об этом, перебрасываясь фразами на смеси турецкого и французского.

Теперь, чтобы не сойти с ума, ему требовалось забыть все слышанное от врачей, все виденное в больницах и поверить, что больного с бубоном можно вылечить. Но едва он позовет докторов, как те напомнят ему о карантинных правилах и попытаются разлучить его с женой. Единственное, что можно сделать, чтобы этого не допустить, – уйти на карантин вместе с ней.

Но он ведь знал, что слухи о болезни Командующего, изолированного и запертого в отеле, грозят подорвать доверие людей к карантинным мерам и ослабить молодое государство. Почему жену президента не везут в больницу, спрашивать, наверное, не будут. Но вот о чем заговорят сразу: если сам Командующий не уберегся от чумы, ему ли нас спасать, ему ли учить нас старому языку и мингерским именам?

Зейнеп снова заплакала, на сей раз громко, со всхлипами. Ее била дрожь. Командующему не хотелось принуждать ее к поездке в больницу. Он думал о том, что жена не знает про испытания, уготованные больным чумой, и надо честно рассказать ей об этом.

Но Зейнеп хотелось только одного: чтобы муж крепко обнял ее и убедил, что все будет хорошо. И он обнимал ее, а она думала, что раз он не боится заразы, значит в самом деле любит. Потом она снова принималась плакать от страха.

Они долго лежали, крепко прижавшись друг к другу. Сквозь щелки в жалюзи просачивался утренний свет. Командующий смотрел на парящие в солнечных лучах пылинки, прислушивался к дыханию жены и пытался понять, что означает шум за окном.

Движение, спровоцированное похищением шейха Хамдуллаха, ширилось. «Восстание дервишей» поддержали шейхи других текке. Ни плана действий, ни политических целей, ни лидера это движение не имело, ибо возникло стихийно. Командующий, как и полагается мингерцу, хорошо знающему свой народ, по звукам, доносящимся с улицы, верно определил, что там происходит: задиристые солдаты созданного им Карантинного отряда вступили в бой с дервишами. Кровь еще не пролилась, но солдаты уже дали залп в воздух (хотя некоторые и утверждают, что по «противнику»). И пока все это происходило, Командующий лежал в постели, крепко прижимая к себе жену.

Потом в дверь постучался Мазхар-эфенди, но Командующий не открыл. Тогда начальник канцелярии просунул под дверь записку и ушел. Восстание, как понимал Командующий, было направлено в первую очередь против Карантинного отряда, и ему хотелось самому повести своих солдат в бой. Но если он выйдет из комнаты, далее скрывать болезнь жены уже не удастся, а значит, их немедленно разлучат. Кроме того, раз его жена больна, то и он под подозрением, что помешает ему напрямую командовать солдатами.

Ближе к полудню Зейнеп вырвало, один раз за другим; потом она бессильно упала на кровать. Ее сердце бешено колотилось, по коже струился пот, лицо было искажено гримасой боли. Уверенная, что врачи разлучат ее с мужем, она заливалась слезами каждый раз, когда он делал движение в сторону двери.

После полудня жар усилился, Зейнеп начала бредить. Посреди бессвязного бормотания она вдруг отчетливо произнесла:

– Значит, я умру, не увидев Стамбула!

У Командующего сжалось сердце. Он ведь столько раз обещал отвезти ее в Стамбул!

– Нет, мы обязательно туда поедем, – начал он убеждать жену, – и я покажу тебе и дворец в Бешикташе, где жила Пакизе-султан, и Баб-ы Али[153], где работает правительство, и Нишанташи, где находится бактериологическая лаборатория!

В ответ Зейнеп заплакала, и да, на глазах Командующего тоже выступили слезы.

Зейнеп умрет через восемь часов все в той же комнате на третьем этаже отеля «Сплендид палас». Смерть придет к ней быстрее, чем к ее отцу, тюремщику Байраму-эфенди, который скончался от той же заразы девяносто пятью днями ранее.

Глава 63

Выступление дервишей Халифийе и примкнувших к ним обитателей других текке, вызванное похищением шейха Хамдуллаха, не представлялось чем-то опасным. Кое-кто из мюридов прихватил с собой дубинки, но большинство, желая показать свои мирные намерения, шли совершенно безоружными. Сами-паша не сомневался, что Карантинный отряд быстро призовет этих буянов к порядку.

А вот бунт, вспыхнувший той же ночью в тюрьме, по общему мнению исследователей, самым драматичным образом повлиял на ход мингерской истории. Однако мы не разделяем точку зрения тех, кто полагает, что если бы Камиль-паша оставил больную жену и принял командование Карантинным отрядом, это переломило бы ситуацию и столько людей не погибло бы понапрасну. К тому времени, когда восстание в тюрьме приняло неожиданно большой размах, то есть когда ситуация потребовала вмешательства человека, обладающего военным и политическим гением Командующего, было уже слишком поздно, и государство впало в бессилие.

Заключенные третьей камеры, которую называли также «камерой новичков», были доведены до крайности грубым обхождением тюремщиков и только ждали возможности устроить бунт. Атмосфера анархии, воцарившаяся в городе после похищения шейха Хамдуллаха, когда последователи тарикатов, часть лавочников и прочие смутьяны выступили против Карантинного отряда, предоставила узникам такую возможность и подтолкнула их к восстанию. В Арказе творилось настоящее светопреставление, и они поняли: сейчас или никогда.

Но главной искрой, возжегшей вспышку гнева, было то, что в третью камеру проникла чума. Для борьбы с ней начальство тюрьмы избрало одну-единственную меру – посадило всю камеру на карантин. Прогулки, к великому неудовольствию заключенных, были отменены. Тех, у кого появлялся бубон, увозили в больницу «Хамидийе» (название еще не успели поменять). Вестей ни от кого из них не приходило, так что отправляться следом никому не хотелось. Каждый день в камеру являлись в сопровождении охранников два дезинфектора и поливали лизолом замерших от страха заключенных и все угрюмое пространство, от пола до потолка, однако на следующее утро еще у одного-двух человек появлялся бубон, и их тоже увозили в больницу «Хамидийе».

В тот раз, едва началась дезинфекция, один из заключенных вскочил с постели, притворившись, будто обезумел от боли и бредит. В начавшейся суматохе узники скрутили охранников и отняли у них ключи. После непродолжительной схватки сдались и другие тюремщики, и, прежде чем начальник тюрьмы узнал о происходящем, восставшие захватили все здание. Этой легкой победе поспособствовала, среди прочего разного, и эпидемия: кто-то из охранников отлучился на похороны, кто-то боялся выходить из дому (а тут еще и слухи о том, что чума проникла в саму тюрьму), так что число их заметно сократилось.

Встретив весьма слабое сопротивление, восставшие в ту же ночь овладели всей крепостью. Заранее они этого не планировали и ни о чем таком не мечтали. Собственно говоря, у них вовсе не было никакого плана. Однако, после того как в руки бунтовщиков попал центральный корпус, начальник тюрьмы приказал своим людям оставить и административное здание вместе с Венецианской башней. Тем, кто видит в действиях Садреддина-эфенди неоправданную осторожность, мы скажем вот что: рассвирепевшие заключенные третьей камеры безжалостно мстили своим мучителям и жестоко, даже до смерти, избивали всех, кто пытался оказать им сопротивление. Трое из них подожгли кухню, где их пытали, избивали на фалаке и прожигали им кожу до мяса раскаленными углями. В ту ночь пламя пожаров взвилось и в других местах города. Так что Садреддин-эфенди был прав, когда приказал сдать тюрьму.

И тогда на плечи авантюристов из третьей камеры, овладевших всей крепостью, легла ответственность, которой они совсем не ждали. Выпустить или нет заключенных из всех остальных камер? Такой толпы освобожденных преступников испугалась бы любая власть, что старая, что новая, и любой губернатор. Впрочем, людей Сами-паши и так видно не было. Не двинуться ли в больницу, чтобы отыскать там своих товарищей? Тем временем еще не освобожденные узники других камер кричали и молили, сотрясая железные решетки дверей: «Откройте, откройте!» В воздухе стоял запах ржавчины, плесени и дыма.

Еще до рассвета все камеры опустели, и просторная территория крепости заполнилась обретшими свободу узниками. Некоторые радостно обнимались, поздравляли друг друга. Часть заключенных уже успела уйти из крепости и разбрестись по городу. О чуме как будто все забыли. Солдат Карантинного отряда и полицейских на улицах не было. Смерть жены Командующего привела к тому, что государственный механизм, и без того работавший с перебоями, можно сказать, окончательно застопорился.

В свои последние часы Зейнеп, как когда-то ее отец, на время почувствовала себя лучше, и все преисполнились надежды. Увидев, что щеки жены снова порозовели, Командующий позабыл о запрете врачей, присел на кровать и положил руку на ее живот, туда, где был их ребенок. Потом обнял ее и сказал, что все будет хорошо. Если она встанет и посмотрит в окно на море, на эту необыкновенную мингерскую синеву, то сразу поймет, до чего же прекрасна жизнь.

Когда Зейнеп умирала, корчась от боли и порой начиная бредить, ее муж Камиль по-прежнему сидел рядом с ней.

Жену президента было решено похоронить на следующее утро, в извести, скромно, не устраивая церемоний. Командующий не мог отвести взгляда от белого как снег лица Зейнеп, на котором застыло какое-то удивленное выражение, и его мучило невыносимое чувство вины. Снова опустившись на край кровати, он взял ее холодеющие руки в свои и сидел в полной неподвижности, пока Хадид насильно не увел его прочь.

Все сошлись на том, что смерть жены Командующего необходимо сохранить в тайне. Поэтому похоронили Зейнеп без заупокойного намаза, в могиле, специально вырытой для нее на Новом мусульманском кладбище. Кроме могильщиков, чаек и воро́н на похоронах присутствовал только Командующий Камиль. Чтобы не привлекать внимания, он надел деревенскую феску, крестьянские шаровары, широкий пояс и грубую обувь из бычьей кожи.

Может быть, в эти минуты Командующий, измученный болью от потери жены и нерожденного ребенка, ушел в мир мечты и представлял себя сказочным мингерским крестьянином, а Зейнеп – крестьянской девушкой, героиней «пасторального» рассказа о былых временах Мингера. То, что в разгар грозных событий 27 июля 1901 года Командующий мог заново переживать свою великую боль как часть мингерской мифологии, до сих пор повергает нас в изумление и восхищает.

В тот же день, движимый все теми же глубоко патриотическими чувствами, Командующий Камиль дал интервью двум журналистам, один из которых был мусульманином, а другой – греком. В этом интервью, позже напечатанном газетами «Нео Ниси» и «Хавадис-и Арката», Командующий утверждал, будто познакомился с Зейнеп еще в детстве (хотя на самом деле был старше на четырнадцать лет). Зейнеп, очень умная девочка с сильным характером и в школе, несмотря на неудовольствие учителей, упрямо говорила с подругами на старом, мингерском языке. Еще в те годы между ней и Камилем завязалась дружба на всю жизнь. Они встречались, когда им хотелось поговорить по-мингерски, и во время этих бесед находила свое выражение таинственная, красочная поэзия, жившая в их душах. Тогда-то, глядя в милое лицо Зейнеп, Камиль и открыл для себя красоту и силу мингерского языка и уже в те дни стал задумываться о том, что нужно сделать, чтобы освободить его от ига французского, греческого, арабского и турецкого языка.

Текст этого интервью (или, скорее, речи), который все граждане Мингера знают едва ли не наизусть, являет собой бесконечно поэтичное выражение духа мингерского патриотизма и Мингерской революции, идущее от самого сердца. Но что самое удивительное, родился этот текст именно в тот тяжелый день, сразу после похорон жены Командующего. Высказывалось предположение, что окончательный вариант речи отшлифовал Мазхар-эфенди вкупе с несколькими литераторами.

Авторы стихотворений, занявших первые несколько мест на конкурсе текстов государственного гимна (его итоги будут подведены через полгода), взяли на вооружение некоторые мысли, высказанные Командующим в этой основополагающей речи. Есть в ней и любопытные размышления о том, что слова «вода», «Бог» и «я» в мингерском языке схожи по звучанию и это рождает таинственные взаимосвязи между понятиями, которые они выражают.

Через семь лет Александрос Сацос напишет картину, знакомую мингерцам не менее хорошо, чем эта исполненная поэзии речь. На картине изображен Командующий в момент похорон Зейнеп; он стоит в полном одиночестве (лишь вдалеке видно несколько ворон) и читает молитву. Великий художник с необыкновенным мастерством показывает зрителю противоречивые чувства, обуревающие Камиля-пашу. Командующий скорбно смотрит на свежую могилу беременной жены – и в то же время перед нами герой, который сознает, что во имя счастливого будущего своего государства он должен быть сильным, твердым и спокойным, и напрягает для этого всю свою волю. Картина выдержана в туманно-желтых тонах, создающих тревожную атмосферу. Драматизм усилен изображением синеватого дыма от городских пожаров и огневой ямы. Но самое сильное впечатление производят горы на заднем плане, их острые пики и зеленые долины, которые порождают у зрителя ощущение причастности к происходящему. Ведь это его Родина!

Глава 64

Правители нового мингерского государства были увлечены высокими материями: организацией обучения на мингерском языке в начальных школах, мингерской историей, именами и сказками. Такое впечатление, что они с головой ушли в интересующие их дела, не оставив времени на то, чтобы разобраться в происходящем на улицах города. Этому способствовала и нехватка чиновников, тайных агентов и солдат, готовых исправно выполнять свою работу, а не отлынивать от нее под разными предлогами.

Два бойца Карантинного отряда, патрулировавшие улицы квартала Турунчлар, подверглись нападению группы молодых людей из какого-то текке. Один сумел убежать, а другого жестоко избили (один глаз полностью заплыл). Его товарищи по Карантинному отряду, напуганные, но и разозленные, жаждали мести. Поэтому Сами-паше не хотелось, чтобы они лишний раз показывались в городе.

Другое судьбоносное событие произошло, когда захватившие крепость заключенные, поразмыслив некоторое время, открыли последнюю запертую дверь – дверь изолятора. В результате на свободе оказалось около трехсот заразных – или считавшихся таковыми – человек.

О чем думали заключенные, отпирая изолятор? Что ими двигало? Примитивный анархистский порыв: раз всех освободили, то выпустим и этих? Или же они злорадствовали, понимая, что огромная толпа заразных людей парализует город и эпидемия понесется во весь опор? Этого мы не знаем. (Хотя предположений существует множество.) Возможно, заключенные, так же как и некоторые работники карантинной службы (никогда, впрочем, не говорившие этого вслух), считали карантинные меры чересчур суровыми и не слишком действенными, а то и вовсе бесполезными. (Во всяком случае, в изолятор людей сажали без всякой нужды. Их освобождение было благим делом.)

Мятежные заключенные сломали замок на главных воротах изолятора, но даже не сообщили его обитателям, что те отныне свободны: никому не хотелось соваться туда, рискуя подхватить чуму. Поэтому люди в изоляторе не сразу поняли, что произошло, и пустел он куда медленнее, чем тюремные камеры. Однако весть о том, что на утро после восстания заключенных был открыт также изолятор, распространилась по всему Арказу за полдня. Такого позора не случилось бы, если бы работники карантинной службы и охранники не разбежались!

Освобождение узников тюрьмы и изолятора, то есть всей крепости, коренным образом изменило обстановку в городе. Увидеть на улице покинувшего изолятор беглеца, бредущего к себе домой, стало обычным делом. Встречные поздравляли их с освобождением, как и заключенных, но глядели на них с опаской. Ни полицейские, ни работники карантинной службы их не останавливали.

У себя дома бывшие сидельцы изолятора в большинстве случаев встречали холодный прием. Некоторые с болью в сердце обнаруживали, что семья их рассеялась, близкие поумирали, а в доме поселились посторонние люди. (Кое-кто, попав в такую ситуацию, вступал в перепалку с чужаками или с впустившими их в дом родственниками.) Других не хотела принимать собственная семья, считая заразными. Здравомыслящие соседи советовали им вернуться в крепость и отсидеть свой карантин до конца. Кстати, некоторые обитатели изолятора вовсе не стали его покидать, поскольку заранее предполагали, что с ними может произойти нечто подобное и у себя дома они не получат даже тех похлебки и хлеба, что им выдавали в крепости. Оставшиеся немедленно заняли самые лучшие места и койки, освобожденные ушедшими. Хотя на самом деле было бы не вполне справедливо утверждать, что остались они ради похлебки и хлеба: в последнюю неделю количество выделяемой пекарням муки и соответственно хлеба, который поступал в город и в крепость, уменьшилось вдвое.

Как пишут некоторые историки, в городе воцарились анархия и безвластие, и ситуация с каждым часом становилась все более неустойчивой. С момента создания нового государства не прошло и месяца, когда улицы его столицы заполонили закоренелые преступники, насильники, убийцы и зачумленные.

Некоторые обитатели изолятора, те, кого отправляли туда «без всякой нужды», действительно пострадали только за то, что дерзили солдатам Карантинного отряда, не слушались их и безответственно нарушали карантинные правила. Иными словами, в изоляторе они оказались не по медицинским показаниям. На самом деле их следовало бы посадить в тюрьму, но солдаты, зная, что изолятор считается местом более страшным, предпочитали отправлять буянов туда, дабы неповадно было почем зря нарушать запреты. И теперь те были полны решимости отомстить солдатам Карантинного отряда, из-за которых столько здоровых горожан заразилось чумой. И не только им, но и много кому еще, ибо люди эти верили разговорам о том, что чуму принесли на остров врачи, христиане, карантинная служба. Сами-паше сразу стало ясно, что разбредшуюся по городу толпу невозможно снова собрать и загнать в изолятор.

Недавние пленники изолятора вскоре поняли, что в Арказе наступило безвластие. Горожане, и так боявшиеся лишний раз высунуть нос из дому после революции и казни (не говоря уже об эпидемии), увидев, что город заполонили преступники и зачумленные, и вовсе перестали показываться на улице. Не видно было и солдат Карантинного отряда, которые помнили распоряжение Сами-паши.

Другая причина, по которой жертвы изоляции не встретили сопротивления со стороны горожан, заключалась в том, что они встали на защиту лавочников и домовладельцев от выбравшихся на свободу заключенных тюрьмы. Вырвавшиеся из крепости преступники норовили забраться в понравившиеся им дома и расположиться там на житье, хотя бы где-нибудь в уголке, а нет – так в саду. Отсутствие полиции и солдат, блюдущих правопорядок, придавало им дерзости. Самые невежественные, бесшабашные и грубые из них отправились на набережную, чтобы ожидать парохода, который доставит их в Измир, и там конфликтовали с солдатами Карантинного отряда и бывшими сидельцами изолятора. Первое серьезное столкновение произошло в начале улицы Эшек-Аныртан между беглыми правонарушителями и хозяином лавки, торговавшей инжиром, грецкими орехами, сыром и прочей снедью, которую приносили из деревень крестьяне. Один из бунтовщиков принялся отправлять в рот выставленный на прилавке инжир, а другой – запихивать в суму куски сыра. Увидев такое, лавочник и его родня ринулись в бой. Они знали, что перед ними не заразные беглецы из изолятора, а преступники, и потому не побоялись вступить с ними в рукопашную. Один из братьев лавочника и несколько его приятелей, которые пять дней отсидели в изоляторе, поскольку их «несправедливо» объявили заразными, и теперь были воодушевлены свободой, тоже, не раздумывая, похватали палки. Схватка продолжалась пять минут, после чего грабители бежали, а по городу пошел слух, будто «заразные» с дубинками в руках защищают торговцев от бандитов.

Премьер-министр Сами-паша внимательно следил за развитием событий из своего обжитого за пять лет кабинета. В тот вечер к нему пришли Мазхар-эфенди и доктор Нури. В их распоряжении было слишком мало солдат и полицейских, чтобы защитить государство от взбунтовавшихся заключенных, беглецов из изолятора и кипящих жаждой мести дервишей. Солдаты Карантинного отряда после неудачных для себя схваток попрятались по домам и даже перестали приходить по утрам в гарнизон. Подорвали их боевой дух и слухи о том, что жена Командующего умерла от чумы. Имеющихся в наличии полицейских сил хватало лишь на то, чтобы обеспечивать безопасность главной площади и Дома правительства, и даже им уже пришлось столкнуться с группой задиристых заключенных, которые собрались проникнуть в здание и заночевать там. Говорили, что шайки бывших узников крепости заняли несколько домов в городе и планируют нападать на государственные учреждения. Сами-паша, Мазхар-эфенди и доктор Нури пытались придумать, как бы помирить Карантинный отряд с беглецами из изолятора, но безуспешно.

Ранее Сами-паша, желая усилить охрану Дома правительства и отеля «Сплендид палас», затребовал из гарнизона полроты солдат-арабов, более-менее понимающих по-турецки и готовых выполнять приказы. Однако арабы все никак не приходили. Мазхар-эфенди, ведший переговоры с гарнизоном, хотел ознакомить Командующего со сложившейся в городе ситуацией и выслушать его советы. Однако тот после смерти жены и сына заперся в своей комнате на третьем этаже отеля и никуда не выходил. Между тем беглые заключенные подожгли дом в квартале Кадирлер, дым был виден отовсюду. Пора было главе государства проявить интерес к происходящему. Ведь наверняка же он слышал крики, ругань и выстрелы, пусть и редкие.

Здесь самое время сказать несколько слов о роли личности в истории. Что было бы, если бы жена Командующего не заразилась чумой? Пошла бы история по совершенно иному пути? Или же события, уготованные Мингеру, были неизбежны и все равно свершились бы? Ответить на эти вопросы сложно. Однако с уверенностью можно сказать следующее: то, что в это тяжелое время Командующий был занят исключительно своей женой и вопросами развития мингерского языка, весьма и весьма способствовало усилению анархии и хаоса в городе и, что еще важнее, стремительному затуханию надежд и оптимизма, вдохновленных рождением нового государства.

На следующее утро собравшиеся у эпидемиологической карты увидели, как на ней делают тридцать две отметки. Хоронить мертвецов в отдельных могилах уже почти не было возможности, хотя в окраинных кварталах по-прежнему, в нарушение карантинных правил, устраивали семейные похороны. Из-за шатающихся по улицам города сорвиголов, знать не желающих никаких запретов, неповиновение карантинным установлениям стало самым обычным делом.

Сами-паша лучше всех понимал, что авторитет государства удастся укрепить только в том случае, если Командующий прервет свой траур и встанет во главе Карантинного отряда, – и промедление может означать конец всему. На следующий день премьер-министр и Мазхар-эфенди в сопровождении охраны прибыли в «Сплендид палас», поднялись по лестнице на третий этаж и постучали в дверь Командующего. Толстая деревянная дверь, окрашенная в белый цвет, не открылась. Прождав довольно долгое время, они снова постучали. Командующий не открыл и на этот раз, и тогда они просунули под дверь заранее заготовленную записку с изложением последних политических событий и возникшей отчаянной ситуации.

Через час, когда Сами-паша, Мазхар-эфенди и еще несколько человек снова поднялись на третий этаж, письма под дверью не было. Мазхар-эфенди показал остальным, что ручка двери изменила положение. Значит, Командующий проснулся. Дверь была не заперта. Еще раз постучав и немного выждав, они уже хотели войти, но потом решили, что нужно бы сначала позвать доктора Нури, и отправили посыльного в Дом правительства.

Через полчаса Сами-паша и доктор Нури, осторожно толкнув дверь, открыли ее.

В комнате по-прежнему было тихо. Помедлив еще немного, Сами-паша, доктор Нури и Мазхар-эфенди вошли внутрь и увидели, что Командующий Камиль сидит за письменным столом у одного из больших окон своей комнаты. Командующий видел вошедших, но даже не изменил позы. Подходя к нему, доктор Нури почувствовал: что-то здесь не так.

Командующий был одет в военную форму, на ногах – сапоги, совершенно не вяжущиеся с жаркой летней погодой. Доктор Нури решил было, что Камиль-паша собирается выйти на улицу и повести за собой Карантинный отряд, но тут же понял, что заблуждался: Командующий не то что сражаться не мог – дышал с трудом. По лбу его струился пот.

Доктор Нури заметил, что Командующий следит за вошедшими одними глазами, словно клиент брадобрея, который не может пошевелить головой, а потом невольно взглянул ниже. На шее Командующего, с правой стороны, вздулся огромный бубон.

В этот исторический момент трое вошедших поняли, что создатель нового государства, герой революции Командующий Камиль-паша болен чумой. А молчал он потому, что не хотел говорить о своей болезни (это прозвучало бы как жалоба) или просто не мог. Сами-паша сразу почувствовал, что Командующий и дальше будет молчать, словно обиженный ребенок, а доктор Нури вспомнил, что у некоторых больных чума вызывает нарушения речи и при попытке заговорить они начинают трястись и заикаться.

Что же теперь будет? Все чувствовали, что Командующий думает в первую очередь не о себе, а о Родине, о своем острове и потому (как и они сами) не хочет, чтобы народ узнал о его болезни. Однако он не мог уже заглянуть в будущее дальше той, очень близкой черты, которая определялась оставшимся ему временем жизни. Остальные же со страхом думали о том, что будет после.

Глава 65

Вскоре после того, как Командующий Камиль-паша показал трем другим политическим деятелям Мингера бубон на своей шее, он с трудом встал с плетеного стула и рухнул на кровать, в которой они с Зейнеп провели столько счастливых часов. Его била дрожь.

Сегодня, когда мы пытаемся понять события тех далеких дней, нас удивляет, что Сами-паша, Мазхар-эфенди и дамат Нури в тот момент могли еще думать о чем-то, кроме спасения собственной жизни и жизни близких. Однако Сами-паша и Мазхар-эфенди пытались вести себя так, словно по-прежнему способны управлять кораблем государства и под рукой у них десяток солдат, готовых выполнять их приказания.

Некоторые историки пишут, что, после того как Командующий Камиль заразился чумой, на острове подняла голову контрреволюция. Это неверно, если под революцией понимать освобождение от власти Османской империи, поскольку Мингер продолжал укреплять свою Независимость. Однако если революция заключалась в модернизации и переходе к светскому государству, то подобный взгляд имеет право на существование. С чем нельзя не согласиться, так это с тем, что в какие-то два дня новое правительство, несмотря на все усилия чиновников и врачей, обнаружило полную неспособность удержаться у власти. Всегдашние осведомители и агенты Сами-паши хранили молчание, пытаясь угадать, куда ветер дует. В Арказе царили, как сказали бы европейцы, хаос и анархия. Никто в Доме правительства, бывшей резиденции губернатора, не понимал доподлинно, что творится в городе.

После полудня дамат Нури и доктор Никос вскрыли бубон Командующего. Потом вкололи жаропонижающее и, чтобы больному стало чуть полегче, велели санитару обтирать его влажной тряпкой. Сами они старались не подходить слишком близко. Доктор Нури рассказал жене, что Командующий, как и все, в первый день скрывал свою болезнь, а на второй повел себя словно ребенок. В мингерских же школьных учебниках написано, что глава государства, несмотря на болезнь, «не испугался» и вступил в борьбу с недугом, настаивая на соблюдении карантинных правил. Порой Командующий надолго замолкал и уходил в себя, тяжко страдая от головной боли, которая молотом била по лбу. Иногда жар вроде бы спадал, дрожь унималась, и больной, словно проснувшись, пробовал встать с постели и все порывался идти куда-то.

Через час после вскрытия бубона Командующий, собрав все силы, все-таки поднялся, подошел к окну и устремил взгляд на город и порт. Над бухтой сиял тот особый, удивительный свет, сиренево-розово-белый, какого нигде больше не увидишь. Командующего будто бы не отпускала неотвязная мысль, и теперь, взглянув на город и узрев этот свет, он, казалось, уверился, что мысль эта внушена ему свыше.

«Мингерская нация – самая благородная, достойная и прекрасная нация мира, и всегда такой останется, – произнес он вслух. – Если к драгоценному камню прикасаются грязные и жадные руки, если с ним неподобающим образом обходятся итальянцы, греки и турки, это ни в малейшей степени не умаляет его ценности. Так не умалилась и ценность Мингера. Лучшими его хозяевами будут мингерцы, они сделают остров еще краше. Для этого у них есть мингерский язык. Всякий, кто говорит, что он мингерец, является мингерцем. Много сотен лет мингерцам запрещали так называться, и потому это самое прекрасное на свете слово должно стать свято, словно молитва. Тому, кто скажет: „Я – мингерец“, уже не нужно никаких других доказательств. С этих слов начинается братство людей. Все начинается с этих слов».

На лице у Командующего появилось такое выражение, будто он идет по улице и отвечает на приветствия встречных. «От него словно бы исходила великая любовь, обнимающая весь город!» – рассказывал позже доктор Нури своей жене. Придет день, когда мингерская нация добьется величайших успехов и изменит ход истории всего мира! Увы, после недолгих минут воодушевления Командующего охватила невыносимая усталость, он рухнул в постель и начал бредить.

Мазхар-эфенди прислал молодого секретаря, чтобы тот записывал все, что скажет Командующий Камиль. Рассказанное доктором Нури жене во многом подтверждает записи. В предсмертном бреду Командующий чаще всего возвращался к нескольким темам: вот бы увидеть броненосцы, окружившие остров; Зейнеп ни в коем случае нельзя выходить из комнаты; его сын должен учиться грамоте в мингерской школе, и ни в какой иной. Однажды он сказал, что облако, проплывающее по небу, в точности похоже на розу, что украшает мингерский флаг. Это наблюдение оставило яркий след в мингерской культуре, начиная со школьных учебников; дети рисуют облака на уроках рисования, и каждый год, в начале августа, через день после годовщины смерти Командующего, отмечается Праздник облака и розы.

Видя серьезность сложившейся в городе ситуации, Сами-паша и Мазхар-эфенди решили обратиться к шейху Хамдуллаху с предложением сотрудничества во имя спасения жизни людей. К шейху был отправлен посыльный, но ответа из отеля «Констанц» не последовало.

Около полуночи снедаемый жаром Командующий проснулся и рассказал молодому секретарю сказку, которую в детстве слышал от бабушки, – о мингерском лисе, искавшем себе жену. Той же ночью он припомнил еще одну бабушкину сказку о Мингере. Давным-давно, когда еще не был построен Арказ, на скалистый берег рядом с заливом высадились далекие предки нынешних мингерцев. Они полюбили этот остров, его скалы, источники, леса и море, и он стал для них домом. В те времена в мингерских реках водились зеленые голавли и старые раки в красных пятнышках, в лесах бесшумно крались тигры и сидели на ветках болтливые попугаи, а в небе летали синие ласточки и розовые аисты, возвращающиеся осенью из Европы. Каждому из них Зейнеп нашла домик, гнездо, пещеру. Эта мингерская девочка дружила со всеми зверями и птицами. Ее отец служил тогдашнему султану. Командующий сказал секретарю, что нужно будет написать книгу для чтения в начальных школах, где рассказывалось бы о дружбе Зейнеп с животными в Древней Мингерии, а потом продиктовал по-турецки первую часть «Книги Зейнеп». Диктуя, он подошел к окну, с трудом переводя дыхание, поднял жалюзи и взглянул на панораму ночного Арказа. Сказки его бабушки, казалось, оживали там, внизу, в безмолвном городе. На лице Командующего мелькнула радость, оттого что воспоминания смешались с грядущим, сказки о былом – с настоящим. Он понял, что видеть в прошлом сегодняшний день – то же самое, что представлять себе будущее, и, страдая от боли, вернулся в постель.

На следующее утро, узнав о том, что состояние главы государства ухудшилось, а количество умерших накануне увеличилось до сорока восьми человек, Сами-паша сказал: «Теперь остается только уповать на Аллаха!»

Однако через час они с Мазхаром-эфенди решили, что, может быть, стоит нанести визит в Девичью башню. В полдень Сами-паша сел в лодку (ту самую, что в начале нашей книги в предрассветных сумерках доставила Бонковского-пашу с «Азизийе» на берег острова) и пустился в путь. Поскольку из-за последних политических событий и роста смертности к острову окончательно перестали подходить пароходы, в Девичьей башне на тот момент содержались только чиновники, сохранившие верность Стамбулу. Сами-паша заранее ежился при мысли о том, что они начнут намекать на его «измену Родине». Поэтому он встретился только с Хади, помощником так и не успевшего вступить в должность нового губернатора, и для начала заверил, что все его, Сами-паши, действия были предприняты лишь в интересах подданных его величества, ради сбережения их жизней и здоровья. Затем он перешел к главному: положение дел на острове крайне плохое, но он может посадить Хади-бея и чиновников-турок на какой-нибудь корабль и отправить их на Крит, откуда они смогут вернуться в Стамбул. Взамен, осторожно прибавил Сами-паша, они должны передать, что Командующий просит правительство империи снять блокаду и прислать на остров военную помощь, чтобы можно было наконец покончить с эпидемией.

В своих воспоминаниях Хади-бей с иронией пишет, что в тот момент они с Сами-пашой напоминали не двух высокопоставленных чиновников Османской империи, а требующего выкуп пирата и его пленника. Увы, план Сами-паши был совершенно несбыточным: даже если бы удалось отыскать судно, готовое доставить их на Крит, прорвав блокаду, в Стамбуле никто и не подумал бы действовать по указке подозрительных беженцев с Мингера. В любом случае до Стамбула удалось бы добраться не раньше чем через неделю. В конце концов премьер-министр, кажется, и сам понял всю абсурдность своего предложения и внезапно (как будто ему в голову пришла какая-то новая мысль) прервал переговоры, сел в лодку и вернулся в порт.

С моря Арказ выглядел невыносимо печальным. Не было видно ни души, все замерло. День был облачный, город стал совершенно серым, из него словно ушла жизнь. Только в двух местах тянулся к небу синеватый дым, вот и все! Гребец терпеливо налегал на весла. Море выглядело темным и страшным. Конечно, когда-нибудь эпидемия кончится, вернутся цвета, остров оживет и станет еще краше, чем прежде. А до тех пор, думал Сами-паша, лучше бы вовсе не видеть эту кладбищенскую тоску.

В то самое время, когда Сами-паша плыл в лодке, на третьем этаже отеля «Сплендид палас», через четыре дня после своей жены, скончался от чумы основатель мингерского государства, Командующий Камиль-паша. Присутствовал при этом только секретарь, записывавший все слова умирающего. Доктор Нури сидел на втором этаже.

Согласно записям секретаря, в последние два часа своей жизни Командующий Камиль произнес две тысячи слов по-турецки и сто двадцать девять по-мингерски (не считая повторений). Этот двуязычный свод впоследствии получит название «Слова Командующего», и сегодня его можно встретить на Мингере повсюду: на стенах государственных учреждений, на плакатах, марках и календарях, его используют при обучении алфавиту и азбуке Морзе. В первом мингерском словаре сто двадцать девять «Слов Командующего» выделены особым шрифтом. В наши дни даже человек, прежде ни разу не слышавший мингерского языка, приехав хотя бы на три дня в Арказ, легко и непринужденно выучит эти сто двадцать девять слов наизусть, ибо они будут встречать его повсюду.

Некоторые из слов, произнесенных Командующим на пороге смерти, свидетельствуют о поэтичности и сентиментальности его души («пламя», «мечта», «мама»); другие выражают чувства великого человека («тьма», «печаль», «замо́к»); третьи дают понять, что на самом деле он находился в сознании и, возможно, пытался сообщить о каких-то своих потребностях («дверь», «полотенце», «стакан»).

Некоторые писатели, историки и политики высказывали мнение, будто упоминание Командующим сапог и броненосцев следует трактовать в том смысле, что основатель государства в последние мгновения своей жизни, уже не имея сил связно говорить, планировал посадить Карантинный отряд в лодки и отправить их на захват кораблей великих держав.

У Старой Каменной пристани Сами-пашу встретил кучер Зекерия. Вернувшись в Дом правительства, премьер-министр обнаружил, что подчиненные его чем-то сильно встревожены. Мазхар-эфенди (он ушел из отеля, оставив Командующего на попечение доктора Нури) сообщил ему поразительную новость: этой ночью шейх Хамдуллах сбежал из «Констанца».

Или же его выкрали – тут полной ясности не было. Во всяком случае, шейх не оказал похитителям сопротивления. Получается, он просто взял и ушел? Но ведь это было невозможно, и Сами-паша не верил, что шейх Хамдуллах мог так поступить. Других новостей не имелось. Никто пока не взял на себя ответственности за похищение. Злоумышленники вполне могли подвергнуть шейха пыткам и убить, как Бонковского, а обвинят в этом его, Сами-пашу.

Вторая проблема, стоявшая на повестке дня, заключалась в том, что шайка беглецов из изолятора набрала большую силу, пользуясь поддержкой лавочников и ремесленников, в основном тех, что жили выше проспекта Хамидийе. В ней состояло сорок человек, объявивших себя «жертвами карантина». Пользуясь родственными и дружественными связями, они заручились поддержкой торговцев и ремесленников в противостоянии с беглыми заключенными и обосновались в квартале Айя-Триада, где распространяли заразу. Видя, что солдаты Карантинного отряда не способны призвать их к ответу, они сами искали повода сцепиться с ними, чтобы отомстить за свои страдания. Тайные агенты Сами-паши сообщали, что члены шайки ведут подрывные речи не только против изолятора, но против всех карантинных мер; кроме того, они подбили возобновить торговлю владельца бакалейной лавки, расположенной сразу за зданием таможни (он был из той же деревни, что они).

Сами-паша размышлял о том, что все это надо бы обсудить с доктором Нури (а солнце уже клонилось к закату), когда тот сам вошел в его кабинет и сообщил о смерти Командующего Камиля. Сами-паша не удивился, хотя и ждал, что эта горестная весть придет позже.

Некоторые, узнав о смерти Командующего, искренне плакали. Сами-паше захотелось сходить в отель и последний раз посмотреть на покойного, но он сдержал себя, опасаясь, что поползут слухи. Премьер-министр не сомневался, что в это трудное время все желают видеть его на посту главы государства. Чувствуя, что честолюбивые мысли и мечты не дадут ему уснуть, он послал Марике весточку, что скоро будет. Ландо довезло его до площади Петалис, до дома Марики он дошел пешком. Улицы были пусты, поднимался туман. По пути над входом в отель Сами-паша с удивлением увидел мингерский флаг, пусть и совсем маленький.

В дом он, как всегда, входил с таким чувством, словно попал в опасное сновидение. И жилище Марики, и самые любимые им сны были для него запретной территорией. Фонарь на углу, освещавший улицу, стены, стволы и листья деревьев, погас, и сразу же исчезли тени и счастливые воспоминания – остались только одиночество и страх смерти, от которого мир казался совершенно бессмысленным.

Марика поведала Сами-паше длинную историю, суть которой сводилась к тому, что чума теперь повсюду, вот и один ее сосед умер, но его смерть скрыли. Сами-паша расхаживал по комнате и не очень-то ее слушал. Марика это заметила.

– Да вы и сами как мертвец, – сказала она.

Марика сразу угадывала его душевное состояние, стоило ей взглянуть ему в лицо, и Сами-паша был благодарен ей за это. Он сел, немного послушал, но потом, поддавшись нестерпимому желанию обо всем забыть и раствориться в любви, повалил Марику на постель. Но это не помогло, страх смерти и боль безысходности, от которых все сжималось внутри, никуда не ушли.

Марика более-менее всерьез принимала разговоры о новом государстве.

– Откройте мечети и церкви! – сказала она. – Иначе этот запрет обратится против вас и против карантина. Если народ и дальше не сможет ходить в мечети и церкви, он от вас отвернется.

– Кого вы называете народом? Мы несем ответственность за жизнь всех жителей острова.

– Без мечетей, без церквей, без религии и народа не будет, паша.

– Народом нас делают не мечети и церкви, а то, что мы живем на этом острове. Мы – мингерская нация.

– Паша, даже если в это поверят здешние греки, поверят ли мусульмане? Колокольный звон напоминает нам не только о том, что Христос спасет нас и нужно молиться, но и о том, что не мы одни в этом городе мучаемся от боли, страха и отчаяния. Колокольный звон дает нам утешение. Там, где нет его и нет азана, правит смерть, паша.

Премьер-министр слушал и хмурился. Потом Марика начала пересказывать слухи. В квартале Флизвос, в доме с привидениями, где по ночам укрывались шайки беспризорников, был найден скелет без черепа. Привезенные пароходом «Сюхандан» лекарства, консервы и постельное белье продают из-под полы в аптеке Коджиаса и в некоторых принадлежащих мусульманам лавках на Старом рынке. Солдат Карантинного отряда за взятку не сообщил врачам о двух больных, матери и сыне.

– Ну что ж, по крайней мере, это значит, что хотя бы несколько солдат еще осталось в городе! – произнес Сами-паша и внезапно решил вернуться в Дом правительства.

Здание, в котором он вот уже пять лет жил и работал, опустело. На лестнице и в коридорах ему встретилось всего два-три охранника, свет почти нигде не горел. Сами-паша приказал расставить больше часовых. Только через полчаса он вошел в свою спальню, закрыл дверь на оба замка, задвинул засов и лег в постель, но по-настоящему заснуть у него так и не получилось.

Глава 66

На следующее утро Сами-паша, дамат Нури и доктор Никос, как всегда, собрались у эпидемиологической карты и узнали, что накануне умерло сорок с лишним человек. Поскольку солдаты Карантинного отряда опасались иметь дело с беглецами из крепости и сердитыми дервишами, даже в кварталах Байырлар и Тузла, где смертность очень сильно возросла, никого не отправляли на карантин и не заколачивали зараженных домов – некому было поручить эту работу. К тому же первоочередной заботой Сами-паши стала охрана Дома правительства, так что каждый солдат был на счету.

Внимание историков культуры должен привлечь тот факт, что при всей катастрофичности и безысходности сложившегося положения правительство потратило несколько часов на обсуждение процедуры похорон Командующего и приняло исключительно верное решение. Основатель Мингерской республики должен был упокоиться на склоне холма в квартале Турунчлар, между Новым мусульманским кладбищем, где хоронили умерших от чумы, и своим родным домом. Это место открывалось взгляду из любой точки города, из крепости, а также с кораблей, походящих к острову с юга и востока. По предложению пожилого доктора Тасоса, любителя культуры и археологии, который осмелился в тот день выйти из дому, в постановление о похоронах был вписан пункт, предусматривающий использование в декоре гробницы римских, византийских, османских и арабских мотивов. Этому пожеланию суждено было сбыться через тридцать два года.

Но как провести похороны тайно, не раскрывая личности усопшего? Сами-паша и другие чиновники чуть ли не целый день ломали над этим голову, но так ничего и не придумали. На улицах расплодились шайки, которые останавливали и допрашивали всякого, кто им попадется: и крестьян, пришедших в город торговать, и беглых заключенных, и похоронные процессии. И даже если бы встречи с ними удалось избежать, похороны на склоне холма не могли не привлечь внимания, ведь кого попало на таком месте не хоронят.

А тут еще Мазхар-эфенди принес письмо, которое сильно озаботило мингерское правительство и Сами-пашу, усугубив их нерешительность. В послании, явно вышедшем из-под руки профессионального писаря, группа беглых арестантов во вполне учтивых выражениях сообщала, что сорок два человека, незаконно помещенных в изолятор солдатами Карантинного отряда и ныне пребывающих на свободе, желают нанести визит в Дом правительства, дабы подать жалобу на вышеупомянутых солдат (с перечислением всех их поименно), виновных в дурном обращении с ни в чем не повинными людьми, взятках и тому подобных преступлениях. А еще, прибавил Мазхар-эфенди, люди, передавшие письмо, заявили, что, по их сведениям, в Доме правительства скрывается кое-кто из солдат, особенно жестоко обращавшихся с народом, и нагло потребовали, чтобы их пустили обыскать здание.

Сами-паша решил, что сочинители письма просто ищут повода устроить беспорядки. Дабы обезопасить Дом правительства от нападения новоявленных банд, он отправил Мазхара-эфенди в гарнизон с требованием предоставить сорок – пятьдесят солдат-арабов. Время от времени премьер-министр бросал взгляд в окно на виднеющийся вдалеке «Сплендид палас» и со слезами на глазах и болью в сердце думал о том, что там до сих пор лежит тело основателя мингерского государства. Впрочем, он уже понял, что похоронить Командующего при свете дня, не привлекая внимания и избежав столкновения с заполонившими город бандами, не удастся. Поэтому они с министром здравоохранения доктором Никосом приняли решение вывезти тело национального героя из отеля после полуночи и похоронить его в соответствии с карантинными правилами под покровом темноты.

Через полчаса премьер-министр в сопровождении секретаря и охранников подошел к дверям гостевых покоев, где жили Пакизе-султан и доктор Нури. Внутрь он вошел один. Встретившему его доктору Сами-паша с искренней грустью поведал, что Командующий, увы, будет похоронен ночью и об этом не сообщат даже его матери.

– Все, что мы делали, было сделано ради спасения жизни подданных его величества! – продолжал Сами-паша, обращаясь главным образом не к доктору Нури, а к его жене, стоявшей в другом конце комнаты. – К сожалению, нельзя не признать, что успеха мы не добились. Но нас радует, что другое задание, данное вам его величеством, мы выполнили. Личности убийц Бонковского-паши и его помощника доктора Илиаса установлены – как методом Шерлока Холмса, так и нашими, турецкими способами. Всё здесь! – С этими словами Сами-паша положил на край стола папку с бумагами. – Я поставил дополнительных часовых у входа. К сожалению, все разбегаются… Не удивлюсь, если Дом правительства подвергнется нападению, но успеха этим смутьянам не добиться. Закройте дверь на два оборота ключа, задвиньте засов. И не забывайте, что вы под охраной государства, как наши самые почетные гости. Мы можем перевезти вас в другое здание.

– Зачем, паша?

– Чтобы они не знали, где вы… Впрочем, опасность не так уж велика. Но вы все равно никуда не выходи́те. У вашей двери я тоже поставил часового.

С этими словами Сами-паша ушел, и это был последний раз, когда Пакизе-султан и доктор Нури его видели. Такой страшной и безотрадной ночи им еще не случалось переживать на Мингере. Они были искренне опечалены смертью Зейнеп и колагасы и, как все на острове, чувствовали, что станут следующими жертвами чумы. Дом правительства был защищен от крыс ядом и крысоловками – возможно, лучше, чем любое другое здание во всем городе, – но даже доктор Нури, посетивший не одну международную эпидемиологическую конференцию, не мог отделаться от ужасного подозрения, что чумой можно заразиться без всяких крыс и блох, просто вдохнув городской воздух, как считали в былые времена. А теперь еще появилась вероятность погибнуть от рук бунтовщиков.

У них в комнате оставалось немного грецких орехов, соленой рыбы и хлеба, привезенного из гарнизона. Поели. Хлеба в городе становилось все меньше, и это значило, что те, кому нечего больше есть, кроме такой вот маленькой буханки, постепенно приближаются к грани голода. Прежде чем лечь спать, супруги придвинули к двери небольшой шкаф. В письмах сестре Пакизе-султан ярко и живо описывает свои чувства в ту ночь, гнетущую атмосферу острова, запах плесени, доносимый ветром со стороны порта и темно-синего моря, и тусклый свет редких фонарей. Читая о том, как они с мужем обнявшись лежали в постели, чутко прислушивались к долетающим из города звукам и плеску волн и, сколько ни старались, не могли уснуть, понимаешь, каково это – плакать и мучиться бессонницей от страха смерти.

Вскоре после полуночи на площади, у входа в Дом правительства, началась стрельба. Выстрелы гремели совсем близко и эхом прокатывались по площади. Пакизе-султан и доктор Нури вскочили с постели, но по комнате передвигались пригнувшись и не приближались к окну.

Бой между верными Сами-паше силами и мятежниками продолжался до рассвета. Премьер-министр героически сражался, пока это было возможно. Погибло семеро нападавших и два охранника. После того как Сами-паша бежал с двумя своими людьми через заднюю дверь, Дом правительства перешел в руки мятежников.

Утром перестрелка на время стихла, потом грянула вновь и вскоре прекратилась окончательно. После недолгой тишины доктор Нури и Пакизе-султан услышали, как кто-то бежит по площади, затем различили шаги на лестнице и голоса. Однако к их двери никто не подошел. Открыть дверь и посмотреть, на месте ли часовой, они не осмелились и стали ждать.

Потом доктор Нури оделся и решил все-таки выйти из комнаты. Оказалось, часовой сменился. Когда новый страж неумело наставил на них винтовку, супруги захлопнули дверь и снова задвинули засов. Некоторое время они смотрели в окно, пытаясь разобраться в происходящем.

Примерно час спустя в дверь постучали. Открыв ее, доктор Нури увидел перед собой двух знакомых ему секретарей, нескольких чиновников и пожилого человека в одежде дервиша.

Пришедшие проводили доктора Нури в большой кабинет, расположенный на том же этаже и знакомый читателю с самого начала нашей книги, ибо прежде здесь восседал Сами-паша. Едва ли не в каждый из девяносто восьми дней, прошедших с момента приезда доктора Нури на остров, он проходил через этот кабинет, направляясь в смежную комнату с эпидемиологической картой, и всегда рядом был Сами-паша. Но теперь на всегдашнем месте паши сидел другой человек. Когда он встал, приветствуя гостя, доктор Нури сразу его узнал. Это был наиб Ниметуллах-эфенди, на сей раз, однако, без войлочного колпака. После обычных вежливых приветствий дервиш перешел к делу:

– После ночного боя правительство пало, Сами-паша бежал. Печать премьер-министра теперь находится у вашего покорного слуги. Многие министры остались на своих местах и продолжат исполнять вверенные им обязанности. Высокочтимый шейх Хамдуллах целым и невредимым вернулся в текке. Все теперь едины во мнении, что карантинные меры должны быть отменены.

Из слов Ниметуллаха-эфенди доктор Нури уяснил, что шейх Хамдуллах, заручившись поддержкой части бывших узников изолятора, дервишей, ходжей и настроенных против карантинных мер лавочников, одолел горстку верных Сами-паше охранников и взял власть в свои руки. Сами-паша сбежал, но его поимка – вопрос ближайшего времени. На бумаге новое правительство уже было создано.

Мечети и церкви открываются, запрет на азан и колокольный звон снят, покойников больше не будут хоронить в извести. Более того, тела умерших снова станут обмывать в мечети перед похоронами. Это все, понятное дело, самые первоочередные задачи, прибавил Ниметуллах-эфенди.

– Помилуйте, ходжа, если все будет как вы сказали, зараза начнет распространяться столь быстро, что вам не хватит обмывателей! – воскликнул доктор Нури. – Все будет еще хуже, чем сейчас!

Однако новый премьер-министр даже не удостоил его ответом. В те дни среди сторонников отмены карантинных мер было широко распространено убеждение, будто меры эти оказались бесполезными, ведь смертность неуклонно росла. Многие с самого начала были уверены, что как раз врачи-то и принесли на остров чуму.

В связи с отменой карантина все прежние обязанности с доктора Нури снимаются, сообщил новый премьер-министр. При желании доктор может работать в больницах, облегчая страдания пациентов. Однако солдатам, врачам и чиновникам, злоупотреблявшим властью и полномочиями, придется дать ответ за свои действия. Сам доктор Нури и его супруга, как почетные гости мингерского правительства, будут постоянно находиться под охраной. Напоследок Ниметуллах-эфенди спросил, не знает ли доктор Нури, где может скрываться Сами-паша, и доктор ответил, что нет, не знает.

Вернувшись в гостевые покои, доктор Нури описал жене положение дел, упомянув, что премьер-министр теперь Ниметуллах-эфенди, но им ничего не угрожает.

Через некоторое время Нури-паша решил своими глазами увидеть, что происходит в городе, но при попытке выйти из комнаты его остановил часовой. Так он понял, что новая власть не позволит ему даже работать в больнице. В глубине души супруги сознавали, что взяты под домашний арест, сделаны заложниками. Образ жизни, привычный Пакизе-султан, теперь вынужден был вести и доктор Нури.

В течение последующих шестнадцати дней супруги ни разу не выходили из отведенных им покоев. Поэтому в своем рассказе о времени, которое некоторые историки называют «периодом правления шейха Хамдуллаха», и о деятельности дервиша Ниметуллаха-эфенди на посту премьер-министра мы будем опираться не на письма Пакизе-султан, а на другие источники.

Одной из характерных особенностей правления шейха Хамдуллаха стало, разумеется, то, что все мечети и церкви, текке и монастыри снова принимали верующих, несмотря на чуму. Даже разрешение открыть магазины, рестораны, парикмахерские, блошиный рынок и лавки старьевщиков привело к менее катастрофическим последствиям. Самую невежественную и несознательную часть населения отмена запрета на посещение мечетей и церквей окончательно убедила в полной бесполезности карантинных мер. Многие укрепились в своем фатализме и уверились в том, что уповать следует только на Аллаха.

Правда, греки, составлявшие бо́льшую часть торговцев циновками и половиками, а также старьевщиков и зеленщиков, чьи товары уже полвека считались в средиземноморских городах источником холеры, по-прежнему верили в необходимость карантинных мер. Они не воспользовались разрешением шейха Хамдуллаха возобновить торговлю и лавки свои не открыли. Большинство больших магазинов и известных ресторанов (в том числе рестораны и клубы при отелях) тоже оставались закрытыми.

Вновь заработали в основном те закусочные и бакалейные лавки, что находились вдали от центральных улиц, на окраинах. Их владельцы, собственно говоря, и раньше тайком нарушали карантинные запреты: продавали свой товар постоянным клиентам из-под полы, со склада, или же в определенный час, заранее оповестив покупателей, открывали заднюю дверь и некоторое время вели оживленную торговлю. Более половины хозяев этих лавок и закусочных, а также их работников умерли от чумы еще до конца правления шейха Хамдуллаха.

Но на эту страшную трагедию мало кто обращал внимание. О том, чтобы как-то обезопасить работников лавок, чтобы они не мерли как мухи, никто не задумывался, потому что теперь никто не знал, как в городе обстоит дело со смертностью. После отмены карантинных мер лишились работы те, кто вел подсчет захоронений на кладбище и трупов на подбирающих покойников телегах, а самое главное – те, кто отмечал все эти данные на большой эпидемиологической карте. Поэтому ни одна душа не ведала, сколько человек умерло в тот или иной день. Власти, собственно говоря, и не хотели этого знать…

Увидев в первые десять дней, с какой невообразимой скоростью растет смертность, Ниметуллах-эфенди был напуган и чуть ли не парализован страхом – настолько велико оказалось противоречие между приказами шейха Хамдуллаха и реальностью. В частности, стремительному распространению чумы способствовало распоряжение шейха прекратить захоронение покойников в извести, – напротив, отныне их следовало, как и прежде, со всей тщательностью, в согласии с установлениями ислама, читая молитвы, обмывать в гасильхане[154] при мечетях.

После отмены карантина на улицах не стало многолюднее. Здесь попадались разве что дервиши, для которых эпидемия была пустым звуком, да крестьяне, не побоявшиеся прийти в Арказ, чтобы продать плоды своих трудов. Стука колес и цокота копыт, как отметила в одном из своих писем Пакизе-султан, по-прежнему не было слышно. Безмолвие смерти, нависшее над портом, заливом и всем городом, не стало менее гнетущим, даже несмотря на то, что муэдзины снова созывали правоверных на молитву, а в церквях зазвонили колокола. Напротив, в замершем, объятом тишиной городе азан и колокольный звон звучали напоминанием о смерти.

Единственным успехом властей за время правления шейха Хамдуллаха стала борьба с подступающим голодом. Ежедневно горожанам бесплатно раздавали шесть тысяч буханок свежего хлеба. Это стало возможным после конфискации мешков с мукой, хранившихся в гарнизоне. Хлеб, испеченный в гарнизонной пекарне, развозили по Арказу на телегах, принадлежащих городской управе, и раздавали народу на площадях.

Мешки с сухой фасолью и мукой были присланы из Стамбула после Восстания на паломничьей барже – на тот случай, если гарнизон подвергнется длительной осаде во время мятежа или войны (что-то вроде этого и произошло, если вспомнить о блокаде острова); расходовать припасы в мирное время запрещалось. Шейх Хамдуллах, многие годы под разными предлогами ездивший в гарнизон, чтобы было с кем поговорить по-арабски (не хотелось ему забывать язык Корана), водил знакомство со многими рядовыми, а те любили заглядывать в текке Халифийе. От них-то шейх и проведал о тайных запасах продовольствия.

Глава 67

Еще одной характерной особенностью правления шейха Хамдуллаха был масштабный «государственный террор»: суды, аресты, смертные казни. Террор, разумеется, носил политический характер, но сводились с его помощью и некоторые личные счеты.

После ночного боя, понимая, что ему несдобровать, Сами-паша покинул Дом правительства, два часа прятался у Марики (за это время они успели лечь в постель), но далее задерживаться у нее не стал, поскольку это место было всем известно, и с помощью своих людей, проведших его переулками, выбрался за город. Тайные агенты и осведомители Мазхара-эфенди хранили верность бывшему губернатору, а новое правительство, явившееся из текке, умело лишь раздавать народу хлеб, так что найти Сами-пашу там, где он спрятался, было невозможно.

А спрятался он в поместье, принадлежавшем Али Талипу, богачу из городка Думанлы, через который в бытность свою губернатором Сами-паша приказал провести телеграфную линию, отчего местные толстосумы очень его полюбили. Поместье окружала каменная стена, вход и окрестности стерегла вооруженная охрана, так что внутри было безопасно. Туда не могли проникнуть ни беглецы из крепости, самовольно вселявшиеся в брошенные здания и даже в населенные дома, ни бандиты, бродяги и зачумленные. Охранники, недавно прибывшие с Крита и сразу осевшие в этой отдаленной от столицы местности, не знали бывшего губернатора в лицо. Скорее всего, думал Сами-паша, они и ведать не ведают, что это за человек такой – губернатор Мингера.

Почувствовав себя в безопасности, Сами-паша стал выходить за пределы поместья и совершать прогулки по высоким Албросским горам. Во время одной такой вылазки он повстречался с тремя мужчинами среднего возраста, которые, сбежав из Арказа от чумы, жили в горах, и те узнали губернатора в энергичном, но усталом человеке. Сидя в здешней глуши, они ничего не слышали ни о Свободе и Независимости, ни о Командующем, ни о том, что к власти теперь пришел шейх Хамдуллах, так что им стало любопытно, каким это ветром занесло сюда губернатора. И они принялись рассказывать о встрече направо и налево. Через два дня эти трое снова увидели Сами-пашу на другой вершине, с которой открывался великолепный вид.

Еще через день из столицы прибыли полицейские в штатском, арестовали Сами-пашу, доставили в Арказ и посадили в крепость, в самую близкую к морю, сырую и темную камеру Венецианской башни.

Сами-паше была знакома эта похожая на пещеру камера, куда порой забирались крабы: однажды он посадил сюда по обвинению в шпионаже бородатого актера, игравшего главную роль в спектакле «Царь Эдип», который показывала театральная труппа из Греции, а на следующий вечер зашел его навестить. Царивший в камере мрак способствовал мрачным мыслям. Сами-паша неустанно винил себя в том, что все, все пошло прахом. Почему он не смирился со своей отставкой, почему не отбыл к месту нового назначения, а вместо этого цеплялся, словно капризный и дерзкий юнец, за свое прежнее кресло? Неудивительно, что он потерпел неудачу! Конечно, отказ принять новое назначение был самой большой его ошибкой. Почему же он ее совершил? На этот вопрос Сами-паша каждый раз давал один и тот же ответ: потому что он очень любит Мингер! Или Марику? Для него это было одно и то же. В ту ночь, когда он бежал из Арказа, Марика вела себя достойно и храбро, подвергая опасности свою жизнь ради него.

Сами-паша не знал никого, кроме Марики, кому мог бы довериться, кого мог бы просить о помощи. Станет ли доктор Нури подвергать себя опасности, чтобы вытащить его из тюрьмы? Может быть, его участь опечалит Пакизе-султан? Но и они теперь, когда власть оказалась в руках бешеных шейхов, превратились в заложников нового правительства, и положение их мало чем отличалось от участи несчастных чиновников-турок, запертых в Девичьей башне. А вдруг английский консул Джордж сможет надавить на шейха Хамдуллаха и добиться, чтобы старого друга выпустили из тюрьмы? Сами-паша решил написать консулу письмо. Но сначала требовалось раздобыть бумагу и перо.

Так и не написав никому, что находится в тюрьме, Сами-паша отправился под суд. Был понедельник, 12 августа. К этому времени эпидемия бушевала на острове с невиданной силой, и, поглощенные мыслями о собственном выживании, все настолько позабыли обо всем остальном, что организацию судебного процесса можно признать успехом правительства Ниметуллаха-эфенди.

Сами-паша не сомневался, что шейх Хамдуллах захочет покарать человека, по чьему приказу был повешен его брат, – покарать так, чтобы это всем послужило уроком, но по приговору суда и за совершенно другие провинности. Он думал, что против него будут свидетельствовать люди, которых без всяких на то оснований безжалостно ввергли в изолятор, или же те, кого под предлогом борьбы с заразой лишили дома. Допускал Сами-паша и возможность обвинения в пособничестве Абдул-Хамиду. Но вот то, что его привлекут к ответу по делу о Восстании на паломничьей барже, закрытому три года назад, ему в голову не приходило, и потому он был, можно сказать, ошарашен, когда, войдя в зал суда и усевшись на недавно отполированный стул, увидел напротив себя родственников убитых хаджи, а также некоторых работников карантинной службы того времени.

Узнав о том, что к власти пришли шейх Хамдуллах и его наиб в войлочном колпаке, жители деревень Небилер и Чифтелер, чьи родственники погибли во время Восстания на паломничьей барже, устроили у себя в деревнях праздник и сразу собрались в дорогу. Они не знали, что столица переживает самые кошмарные дни эпидемии, а если бы и знали, это, скорее всего, никак на них не повлияло бы. Через два дня крестьяне добрались до Арказа и обратились к премьер-министру Ниметуллаху-эфенди с просьбой возобновить рассмотрение дела, которое они три года назад проиграли из-за предвзятости суда, чтобы получить наконец возмещение за гибель своих дедов, отцов и братьев.

Судья, поставленный новыми властями и питающий почтение к текке Халифийе, принял иск, хотя вполне мог бы и отклонить его, сославшись на то, что все это было в османские времена, а сейчас на острове другое государство. Всех солдат, стрелявших в паломников, давно перевели в другие вилайеты, и потому судья (скорее всего, по настоянию шейха Хамдуллаха) вынес постановление о том, что единственным обвиняемым по делу является тогдашний губернатор.

Так и сбылось то, что все эти годы являлось Сами-паше в кошмарных снах: сыновья и дочери убитых хаджи, заливаясь слезами, обвиняли его в их смерти. Были зачитаны найденные в папках Мазхара-эфенди (посаженного новым правительством в тюрьму) телеграммы, в которых Сами-паша требовал без всякого снисхождения обращаться с негодяями, угнавшими баржу.

«Ты же губернатор, большой человек, где же твоя совесть?!» – сказал, поднявшись с места, один седобородый старик.

Предъявили обвинения «тирану-губернатору» и отец с сыном из деревни Небилер, вожаки восстания, которых Сами-паша посадил в тюрьму. Пришли в суд, не побоявшись чумы, две дочери, два сына и двенадцать внуков одного из застреленных солдатами паломников. Видя, что весь этот судебный спектакль тщательно срежиссирован, Сами-паша испытывал страх и отчаяние. В какой-то момент он испугался, как бы тот хаджи, что пришел в суд с отцом, не накинулся на него с кулаками.

Новые правители мингерского государства, рассчитывавшие, что громкое дело вызовет интерес в Стамбуле и Европе, установили в зале суда кафедру для судьи, отвели особые места прокурору, адвокату, журналистам и публике, а еще сшили второпях для судейских мантии, зеленые, как знамя ислама, украсив их изображениями мингерских роз того же оттенка, что и на флаге нового государства. (К сожалению, эти уродливые мантии стали традиционным атрибутом мингерского судопроизводства. И по сей день, сто шестнадцать лет спустя, их гордо и с важностью носят все судейские, включая членов Конституционного и Верховного судов.)

Сами-паша попытался ответить на обвинения, начав свою речь так: «Да, в то время я был губернатором, однако…» – и объяснив далее, что не приказывал солдатам стрелять по паломникам, а о происшедшем узнал лишь несколько дней спустя. Увы, среди бесконечных обвинений, криков и рыданий присутствующим запомнились лишь слова «я был губернатором», воспринятые как признание ответственности и вины.

Другим обстоятельством, доводившим Сами-пашу до отчаяния во время этого весьма скоротечного судебного процесса, была невозможность отстаивать необходимость карантинных мер перед судом, находившимся в руках их ярых противников. «Достопочтенные хаджи были посажены на карантин не для того, чтобы удовлетворить вздорные требования великих держав, а с целью спасти мингерскую нацию от эпидемии!» – оправдывался бывший губернатор. Но это не помогло. Очень скоро все присутствующие, в том числе представители четырех выходящих в Арказе газет, окончательно уверились, что Сами-паша – преступник, приказавший убить ни в чем не повинных хаджи ради того лишь, чтобы европейцы не тревожили покой тирана Абдул-Хамида и не мешали ему предаваться праздным развлечениям во дворце Йылдыз.

На исходе второго часа Сами-паше объявили, что он приговаривается к смертной казни. Та часть его разума, что сохраняла способность логично мыслить, говорила, что такого решения следовало ожидать, но другая никак не могла поверить услышанному. Справа под желудком пульсировала боль, расползавшаяся по всему телу, словно под кожу вгоняли булавки.

Теперь, понял Сами-паша, его ждут бессонные ночи до самого исполнения приговора. На миг он испугался, что заплачет, но нет, в глазах не было ни слезинки, и никто ничего не заметил.

Сами-паша вспомнил, что вынесшего приговор «судью» он принял на работу три года назад, в желтый от солнца, прекрасный июньский день. За этого человека, уверяющего, что хорошо знает Коран и шариатское право, замолвил словечко хаджи Фехим-эфенди, влиятельный богач, поспособствовавший проводке новых телеграфных линий. Узнав, что кандидат на государственную службу часто заходит в текке Халифийе, губернатор подумал: «Хорошо. Значит, человек богобоязненный, мздоимством не будет заниматься». Теперь в его голове никак не укладывалось, что этот невзрачный, бесцветный чиновник приговорил его к смерти.

Судья заметил, что осужденный смотрит на него непонимающим взглядом, и подозвал его к своей кафедре.

– Ваше превосходительство, вы приговорены к смертной казни! – произнес он, едва ли не соболезнуя. – Ранее подобный приговор требовал утверждения в Стамбуле. А мягкосердечный султан Абдул-Хамид сначала тянул с решением, а потом заменял казнь пожизненным заключением или ссылкой, чтобы европейские послы его не донимали. Но теперь, когда Мингер стал независимым государством, приговор не будет отправлен в Стамбул на утверждение, и ждать помилования от Абдул-Хамида не имеет смысла.

– Что вы хотите этим сказать?

– Эта ночь может стать последней в вашей жизни, паша. На решение, принятое судом Мингерской республики, не могут повлиять ни Стамбул, ни великие державы.

И Сами-паша, содрогнувшись, понял, что его казнят, дабы показать всему миру, что никто не волен вмешиваться в дела независимого мингерского государства.

Сами-паша все никак не мог смириться с неизбежностью казни. Болезненное покалывание, возникшее в области желудка, теперь чувствовалось в спине и в ногах, парализовало разум, сознание; от страха он ни о чем не мог думать, не соображал, что происходит вокруг, не слышал и не понимал, что ему говорят. По пути в крепость его мучила мысль о том, что он, словно дикий зверь, посажен в закрытый со всех сторон, запертый снаружи на засов арестантский фургон. Это было унизительно. Но что хуже всего, на него теперь смотрели как на невиданное животное: с особенным интересом, любопытством, порой даже с жалостью. Приговор был вынесен только что, но Сами-паше казалось, что все о нем знают.

Когда фургон въехал в ворота крепости и медленно покатил к Венецианской башне, Сами-паша увидел сквозь вентиляционную щель, что перед обращенным на запад зданием османской постройки, где находились самые большие камеры и где вспыхнул бунт, рядами разложены мертвые тела. Равнодушно сосчитав их (двадцать шесть), он обратил внимание на то, что поодаль жгут тюфяки, одеяла и прочие вещи, принадлежавшие умершим узникам тюрьмы и изолятора, и оттого двор затянут густым вонючим дымом. После того как шейх Хамдуллах отменил карантинные меры, а работавшие у огневой ямы солдаты Карантинного отряда разбежались, желающие сжигать вещи умерших делали это самостоятельно. Так поступало и начальство тюрьмы.

Неподалеку от мертвецов, разложенных в строгом порядке и ожидающих вечера, когда за ними приедет покойницкая телега, лежали умирающие, человек семь-восемь. Кто скорчился на тюфяке или простыне, кто валялся прямо на камнях, которыми была вымощена земля в крепости. Несчастные бились в конвульсиях, исходили рвотой, кричали от боли. Случилось то, чего больше всего боялись: чума охватила всю тюрьму, все ее здания. Сами-паша догадался (подсказал опыт), что этих больных снесли во двор, думая, что они все равно скоро умрут и вечером их трупы заберет телега.

У ворот крепости, ее тюремной части, стояли верные шейху Хамдуллаху охранники, но на тюремном дворе людей в форме Сами-паша не увидел, все разбежались.

Когда фургон ненадолго остановился (что-то преградило ему дорогу), двое из распоряжавшихся теперь на тюремном дворе заключенных, подойдя к нему вплотную, принялись о чем-то спорить – в первый момент Сами-паша даже не понял, на каком языке. Они были так близко, что он чуял их запах и слышал их хриплое дыхание. Потом фургон снова тронулся в путь, а Сами-паша подумал, что если бы эти бандиты знали, как близко от них находится бывший губернатор, то, пользуясь нынешним хаосом, вполне могли бы вытащить его из повозки и повесить, прежде чем до этого дойдут руки у людей шейха Хамдуллаха. На подъезде к Венецианской башне паша снова увидел трупы жертв чумы, на удивление аккуратно уложенные в четыре ряда по четверо, и с грустью понял, что они не вызывают у него никакой жалости.

Смертный приговор превратил его в законченного эгоиста. Зрелище чужой смерти не огорчало его – возможно, потому, что свидетельствовало: загробный мир действительно существует и по пути туда он не будет одинок. В голове пульсировала единственная мысль (она-то и делала его эгоистом): как же остаться в живых? Надо найти перо и бумагу и отправить письмо консулу Джорджу.

Но, едва оказавшись в своей камере, окрашенной морем в странный синий цвет, Сами-паша горько, навзрыд заплакал и долго не мог успокоиться, молясь про себя, чтобы никто его сейчас не увидел. Наплакавшись, Сами-паша лег на охапку соломы в углу и, по милости Аллаха, смог на десять минут уснуть. Во сне он видел, что вышел на свободу и вместе с матерью, держа ее за руку, гуляет в саду тети Атийе. Сад был полон мягкого желтого света, в нем росли ромашки и стоял колодезный сруб. Мама показала ему на во́рот колодца: там сидела, скребя по вороту когтями, огромная ящерица, но она была не страшная, выглядела дружелюбно.

Проснувшись, он обнаружил, что скребущие звуки производит огромный краб, пробирающийся по неровным камням и трещинам ближней к морю стены. На душе у Сами-паши стало полегче: он решил, что краб – это знак, говорящий о том, что его не только не повесят, но скоро освободят, ведь если бы его в самом деле собирались казнить, то после приговора не отправили бы в эту камеру, а посадили бы в подвал Дома правительства.

В соответствии с мингерской Конституцией, все основные статьи которой были подготовлены Сами-пашой, смертный приговор приводился в исполнение после того, как его подпишет премьер-министр, то есть Ниметуллах-эфенди. Тот, разумеется, не будет ничего подписывать без позволения шейха Хамдуллаха. А шейх, старый друг Сами-паши, с которым тот в первые годы на острове беседовал о поэзии и о книгах, смирит свой гнев и раздражение, подпишет положенный ему на стол указ о помиловании, и Сами-паша преспокойно выйдет из крепости и вернется в Дом правительства, в свою комнату. По пути он не будет торопиться. Когда к нему зайдет Ниметуллах-эфенди, Сами-паша поблагодарит его за помилование и заведет речь о поэтическом сборнике шейха Хамдуллаха «Рассвет». Если бы его хотели повесить, то не посадили бы в эту камеру, да и этот милый, задумчивый краб не выбрался бы из моря, чтобы его навестить.

Утешали пашу и мысли об оставшихся в Стамбуле жене и двух дочерях. Его супруга за пять лет так и не собралась приехать на Мингер, находя для этого всевозможные предлоги и отговорки («Приеду на следующем пароходе», «Отец заболел»). Она полагала, что у нее есть на это право, раз она дочь паши; Сами-паша сильно на нее сердился, но теперь то и дело почему-то представлял себе, как с женой и дочерьми сидит на берегу Босфора, в Ускюдаре, греясь на солнышке и ни о чем не думая. И Марика в этот момент как будто тоже в Стамбуле.

Когда шейх Хамдуллах его помилует, Сами-паша ни за что не будет сводить счеты со старыми врагами, помирится с консулами, станет держаться подальше от политики, женится на Марике и заживет с ней, ни во что не вмешиваясь, в белом домике на одной из ведущих к морю извилистых улочек Оры или неподалеку, в Дантеле. Почему он не сделал этого раньше? И еще он горько раскаивался в том, что плохо обращался с Марикой. Однажды ночью, выпив коньяка, он позвал кучера Зекерию и пригласил Марику прокатиться с ним по ночному городу в бронированном ландо. Она была очарована прогулкой в лунном свете, Сами-паша ясно это видел. И все же он больше ни разу не брал Марику покататься под луной, хотя она и просила, – боялся, что пойдут слухи. Теперь он сильно злился на себя за это.

Вдруг дверь камеры открылась. Очнувшись от мечтаний, Сами-паша встал, чтобы приветствовать шейха Хамдуллаха, но увидел перед собой с давних пор знакомых ему тюремщиков и все понял. «Я хочу совершить намаз, – сказал он с удивившим его самого хладнокровием. – Куда пройти для омовения?»

Из-за эпидемии обе крепостные мечети (одна специально предназначалась для узников) были закрыты. Пока искали воду и молитвенный коврик, пока выбирали место для намаза и Сами-паша совершал его, так и не вспомнив полностью ни одной суры, он немного отвлекся от своего страха.

Когда стемнело, его посадили в тот же арестантский фургон, подъехавший к дверям башни. Сквозь щелку Сами-паша увидел, что черная, зловещая покойницкая телега уже въехала на двор и на нее переносят обнаженные (одежду сожгли), но разложенные в образцовом порядке трупы. Сотни ворон, рассевшихся на росшем во дворе каштане, подняли в этот момент ужасный грай. Перед бывшей янычарской казармой тоже лежали трупы, но уже кое-как сваленные в груду. В воздухе пахло не смертью, а влажной травой. По приказу начальника тюрьмы вещи умерших сжигали, но, поскольку выражение «карантинная мера» употреблять теперь было нельзя, это называли «чисткой». Несколько счастливчиков ходили по двору, укладывали трупы на телегу или просто бездельничали. Завтра, когда встанет солнце, они по-прежнему будут здесь, в этом мире, под этим небом – а его уже здесь не будет.

Сами-паша забарабанил кулаками по деревянным бортам фургона и закричал что было мочи, но никто не обратил на это внимания. Когда заболели разбитые костяшки пальцев, он опустился на пол и заплакал от гнева и отчаяния, но чуть позже приказал себе встать и приник к щелке, чтобы посмотреть на улицы Арказа – города, которым он управлял пять лет и который искренне любил. Увы, в темноте ничего не было видно.

Запахло землей, травой и водорослями. Узнав этот характерный арказский запах, Сами-паша снова расплакался, сел на пол фургона и стал молить Аллаха о спасении. Теперь он искренне раскаивался. В нем не осталось ни гнева, ни гордости, ни тщеславия – лишь раскаяние в своей глупости. Какая ошибка тяготила его больше всего? Не нужно было попусту тратить время на Рамиза, принимать все настолько всерьез, отказываться от нового назначения – вот о чем думал бывший губернатор и бывший премьер-министр Сами-паша. Когда колеса застучали по-другому, он понял, что арестантский фургон въехал на мост Хамидийе, вскочил на ноги, припал к щелке и последний раз в жизни увидел осиянную странным призрачным светом крепость, где совсем недавно сидел сам.

Читая историческое исследование, нам трудно любить или ненавидеть деятелей, о которых в нем рассказывается. Однако при чтении романа такие чувства к его персонажам возникать могут. Чтобы еще больше не огорчать читателей, полюбивших (хотя бы немного) Сами-пашу, мы не будем рассказывать о душевных мучениях, страхе смерти и тоскливых мыслях, которые терзали бывшего губернатора, пока он сидел в подвале Дома правительства, отчаянно надеясь, что шейх Хамдуллах или Ниметуллах-эфенди его помилуют, а потом слушал обращенные к нему слова имама.

Сами-паша до самого конца не терял наивной надежды на то, что шейх Хамдуллах смилостивится над ним. Даже увидев палача, он еще некоторое время тешил себя иллюзией, будто это все спектакль, затеянный с целью хорошенько его напугать. Палача Шакира Сами-паша презирал: мало того что вор и пьяница, так еще ради денег согласен на палаческую работу. При мысли о том, что под конец жизни угодил в руки эдакого негодяя, бывший губернатор едва не задохнулся от омерзения и ударил палача в спину связанными спереди руками.

– Держитесь твердо, ваше превосходительство, – ответил на это Шакир, – так, как вам подобает.

Сами-паша почувствовал, что по краям площади в темноте собрались мерзавцы, желающие посмотреть на казнь. Теперь ему уже было все равно, что они подумают о его поведении перед смертью. Какое это имело значение, если ему предстояло потерять жизнь и весь мир? На миг он взял себя в руки. Однако, когда паша уже подходил к виселице, у него подогнулись колени, и он не устоял на ногах. Тогда палач Шакир, от которого несло перегаром, вдруг, против ожидания, заговорил с ним участливо.

– Давай, паша, родненький! – ласково сказал он, словно пытаясь утешить малого ребенка. – Стисни зубы, недолго уже осталось!

Шакир надел на бывшего губернатора белый балахон, набросил на шею петлю. Решительно и смело делая шаг в пустоту, Сами-паша вскричал:

– Мама, я иду!

В самый последний миг жизни перед его затухающим взором мелькнула черная, как ночь, ворона с огромными крыльями.

Глава 68

Пока облаченное в белый балахон тело Сами-паши печально покачивалось на виселице посреди бывшей площади Вилайет (ныне Мингерской), кое-кто приходил на него посмотреть: сбежавшие из дома дети и подростки, не боящиеся ни чумы, ни смерти; всевозможные враги бывшего губернатора; греческие и мингерские националисты; некоторые из газетчиков, посаженных им в свое время в тюрьму. Мстительные родственники Рамиза из деревни Небилер принялись было славить Аллаха у подножия виселицы, но полиция прогнала их, сочтя такое поведение неприличным. В следующий раз полиции пришлось вмешаться, когда Тарксис-эфенди, которого Сами-паша когда-то посадил на четыре года за контрабанду античных произведений искусства (доказательств у паши не было, но чутье его не подвело, контрабандой Тарксис-эфенди действительно занимался), заявил, будто повешенный на главной площади не бывший губернатор, а какой-то другой человек, и чуть было не залез на виселицу, чтобы в этом убедиться.

Те же, кто любил Сами-пашу, в том числе Марика и некоторые заметные представители мусульманской и греческой общин Арказа, попрятались по домам и в страхе ждали, что будет дальше. Многие уже были уверены в том, что чума передается по воздуху.

Но это не повлияло на размах «государственного террора». Через два дня тело Сами-паши сняли с виселицы и похоронили на кладбище Нарлык среди мингерских роз. Следующим утром, перед самым рассветом, на той же виселице был повешен друг молодых лет Бонковского-паши, аптекарь Никифорос.

С греком палач Шакир обращался куда грубее и бесцеремоннее, чем с бывшим губернатором: когда у пожилого аптекаря от страха подогнулись ноги, Шакир не стал журить его или уговаривать собраться с силами, а лишь злобно бросил: «Раньше надо было думать, теперь уж поздно!» Вел он себя так не потому, что когда-то Никифорос-эфенди выгнал его из своей аптеки, поймав на воровстве (полицию звать не стал, поскольку Шакир был палачом), и не потому, что слишком много выпил накануне. Просто «государственный террор» постепенно приобретал в первую очередь антигреческую направленность. Подобно всем предыдущим правителям, Ниметуллах-эфенди и шейх Хамдуллах стали рассматривать чуму как способ запугать и выдавить с Мингера оставшихся греков, а тех, что уехали, – не пустить обратно, дабы мусульмане составили на острове большинство. Тем же самым некоторые греки объясняли и упорное нежелание властей возобновлять телеграфную связь с миром. Ведь с возобновлением пароходных рейсов в большинстве снова оказались бы православные.

Шейх Хамдуллах и его присные притесняли греков не только из желания изменить представительство греков и мусульман, но еще и потому, что глубоко в их душах таились непритворный страх перед гяурами-христианами и вражда к ним. Церквям и монастырям вернули полную свободу одновременно с мечетями и обителями дервишей, однако если устроенные во дворах текке временные «госпитали» оттуда выселили, то в монастырях ничего подобного не наблюдалось, – напротив, в их просторные, полные зелени сады переводили больных из текке. Одно время шейх Хамдуллах планировал устроить обмен населением с Критом и Родосом – отправить туда мингерских греков, а взамен привезти тамошних мусульман. Несмотря на отсутствие денег в казне, создавались новые чиновничьи должности, на которые брали исключительно мусульман. Притесняли даже турок, хотя и не так сильно, как греков. Ну и конечно, новое правительство отнюдь не спешило выдворять захватчиков жилья из богатых греческих кварталов, таких как Ора, Флизвос и Дантела.

Но аптекаря Никифороса судили и немедля отправили на виселицу, разумеется не за то, что он был греком. Петлю на его шее затянули признания, выбитые дедовскими средствами – истязаниями на фалаке и другими пытками. Пакизе-султан и доктор Нури обнаружили эти признания в папке, которую передал им Сами-паша той последней ночью в Доме правительства, перед своим бегством из города. Запертые в гостевых покоях, супруги располагали массой свободного времени да и о творившемся в городе ужасе почти ничего не ведали, а потому, изучая собранные в папке доказательства, с чистой совестью могли предаваться играм разума – строить догадки и пускаться в долгие рассуждения.

После отравления доктора Илиаса было допрошено с применением фалаки восемь человек, занятых на кухне, и их командир; когда кровавые пытки не дали результата, на фалаку отправились пятеро солдат, расставлявших угощение на столе, а также начальник провиантской службы гарнизона, уроженец Крита, и два его светловолосых помощника. Пока доктор Нури расспрашивал актаров и аптекарей о покупателях мышьяка и с дотошностью, которой позавидовал бы сам Шерлок Холмс, исследовал любые подозрительные обстоятельства, прокурор и пыточных дел мастера по настоянию начальника Надзорного управления приступили к повторному допросу все тех же подозреваемых (на которых и после первого-то допроса живого места не осталось), в том же порядке. И вот, едва очередь дошла до того из кухонных работников, у которого было самое простодушное, самое невинное лицо, он так устрашился новой встречи с фалакой, что во всем признался, а в доказательство собственной правдивости продемонстрировал седобородому прокурору и его усатым помощникам, как накануне присяги Карантинного отряда, в пятницу, принес на кухню мешок с мышьяком и подмешал его содержимое в пшеничную муку. Сомнений в том, кто отравил чуреки, не осталось. Узнав о признании товарища, подозреваемые, до которых еще не дошла очередь, возликовали: их больше не положат на фалаку, чтобы превратить в кровавое месиво начавшие подживать ступни, они уже не будут терять сознание от боли и не рискуют до конца жизни остаться инвалидами. (Для того чтобы уменьшить кровопотерю и не испачкать кровью все вокруг, ноги допрашиваемых время от времени опускали в соленую воду.)

Разумеется, начальник Надзорного управления и губернатор на этом не успокоились. Требовалось выяснить у шестнадцатилетнего зеленоглазого юноши с ангельским лицом и мягким взглядом, кто и с какой целью дал ему мешок мышьяка. Иначе велика была вероятность, что последуют новые убийства врачей. Однако каждый раз, когда дознаватель (тот, что сильнее прочих наносил удары дубинкой) приближал в полумраке свечу к лицу отравителя и задавал ему этот вопрос, юноша молчал, не отрывая глаз от огонька, или принимался плакать.

Опытный в таких делах Мазхар-эфенди знал, что, если юношу с ангельским лицом снова отправить на фалаку, он или солжет, или останется инвалидом, а то и вовсе простится с жизнью. Поэтому он велел пока прервать допросы и сообщил о сложившейся ситуации Сами-паше. Вместе они решили подождать, пока у отравителя как следует затянутся раны на ногах, а потом снова уложить его на фалаку и тогда уж добиться ответа на вопрос, от кого и при каких обстоятельствах он получил крысиный яд. А до тех пор следовало во всех подробностях выяснить, с кем он в последнее время общался или просто разговаривал, и при необходимости подвергнуть этих людей допросу с пристрастием.

Пакизе-султан, внимательно изучавшая содержимое папки Сами-паши, хорошо понимала, в каком настроении пребывал в те дни губернатор, и ей нравилось говорить на эту тему с мужем. Однажды она сказала:

– Воображаю, как рад был Сами-паша, что нашел убийцу бедного доктора Илиаса раньше вас, да еще при помощи своих методов.

– Если бы они сразу добились от юноши ответа на второй вопрос, то, может быть, удалось бы задержать всю шайку убийц и смутьянов и Меджида не убили бы.

– Но Сами-паша и мой дядя никуда не торопились. Сами-паша знал, что вы ходите по аптекам и зелейным лавкам, был уверен, что никакого результата вы не добьетесь, и хотел утереть вам нос. Он собирался показать и вам, и, увы, моему дяде, попавшему под очарование детективных романов, что метод Шерлока Холмса не работает на Востоке и, в частности, на просторах Османской империи. Моему дяде было бы непросто смириться с тем, что какой-то губернатор указывает ему, султану, на его ошибку.

– И все же вы верите, что Сами-паша до конца оставался верным вашему дяде.

– В этом у меня нет ни малейшего сомнения. Потому я никогда не чувствовала себя в безопасности, пока он находился в этом здании, так близко от нас. Не забывайте, что теми чуреками хотели отравить не только доктора Илиаса, но и вас тоже.

– Но чуреки поставили и перед Сами-пашой.

– Поставить-то поставили, да он их не ел. – И Пакизе-султан внимательно посмотрела мужу в глаза.

Супруги получали от чтения бумаг из папки Сами-паши то же удовольствие, что Абдул-Хамид – от детективных романов, и теперь, применяя логические построения в духе Шерлока Холмса к доказательствам, добытым Мазхаром-эфенди с помощью фалаки, видели, что приближаются к истине.

Сами-паша тем временем скрывался в поместье Али Талипа. Пакизе-султан и доктор Нури гадали, какая судьба постигла бывшего губернатора, и часто говорили о нем. Почему же он незадолго до своего бегства из Арказа, когда речь шла о спасении его жизни, нашел время, чтобы прийти к ним и принести эту папку, полную секретных документов с добытыми на допросах показаниями?

– Потому что Сами-паша считает нас шпионами моего дяди. Он хочет, чтобы мы явились к Абдул-Хамиду и сказали: «На самом деле Сами-паша – очень хороший губернатор! Вот видите, он выполнил ваше приказание, напал на след шайки убийц и сразу всех их арестовал!» Может быть, он думает, что мой дядя его простит.

– Он – слуга султана. Ему обязательно нужно, чтобы султан узнал о том, что он успешно справился с заданием своего повелителя.

– По вашему мнению, это и впрямь так? Все убийцы установлены?

– Да, – искренне ответил доктор Нури. – Документы из папки меня в этом убедили.

– Меня тоже…

Они немного помолчали.

– К сожалению, это означает, что метод Шерлока Холмса не сработал, – вздохнул доктор Нури.

– Возможно, мой дядя Абдул-Хамид был не вполне серьезен, когда говорил об этом Шерлоке Холмсе? Он и к большинству реформ, провозглашенных под нажимом европейцев, так относится. Ведь если султан стремится подражать европейцам, это еще полдела. Нужно, чтобы и народ разделял это его стремление. Потому не грустите так.

– Нет, скажу я с вашего позволения, ваш дядя был вполне серьезен. Он понял, что вопрос о методе Шерлока Холмса связан с вопросом об ответственности общины и личности. Строя большие больницы, школы, суды, казармы, вокзалы и расширяя площади, Абдул-Хамид хочет оторвать личность от общины и подчинить напрямую себе, чтобы люди боялись государства и суда, а не своих соседей по кварталу.

– А может быть, мой дядя просто любит книги про Шерлока Холмса, – заметила Пакизе-султан и коварно улыбнулась.

Значительную часть содержимого папки Сами-паши составляли комментарии прокурора, ведшего допрос. Однако больше всего места занимали показания избиваемых на фалаке. («Сами-паша не мог все это прочитать!» – думали супруги, но постоянно натыкались на сделанные губернатором карандашные пометки.) Секретарь, которому была поручена роль связного между прокурором и Мазхаром-эфенди, каждый день писал для Сами-паши доклады о том, какое направление принимают пыточные допросы. Из докладов явствовало, кто в самом деле был преступником, а кого наказали исключительно по политическим мотивам.

Пока у юного помощника повара заживали раны на ступнях, люди Мазхара-эфенди навели справки о его родственниках и круге общения. Выяснилось, что он со своей семьей жил в одной из халуп, на скорую руку построенных (благодаря попустительству Сами-паши) на ничейных склонах холмов за огневой ямой. Дружбу он водил, в числе прочих, с бедными, безработными и фанатично набожными беженцами с Крита. Имелись среди его друзей и горячие, всегда готовые лезть в драку парни из квартала Ташчилар. Отец юноши (полагавший, будто сына посадили в изолятор, когда чума проникла на гарнизонную кухню) рассказал, что как мог старался отвадить его от дружбы с бездельниками из порта, и, ни о чем не подозревая, выложил имена всех его приятелей, приходивших к ним на холм.

В те дни, еще до революции, большинство этих приятелей были взяты под арест. Кто-то из них попал на фалаку без всякой вины, но обозначился и круг тех личностей, которые вместе с приспешниками Рамиза поставили себе целью всячески мешать властям в осуществлении карантинных мер. Сбор всех этих сведений занял более месяца. За это время начальник Надзорного управления доказал (с помощью полученных под пытками признаний и найденных во время обысков писем, телеграмм и прочих бумаг), что все выходцы из деревни Небилер, имеющие отношение к Восстанию на паломничьей барже, поддерживают связь друг с другом, а их тайным вожаком является Рамиз. Все в этом деле Сами-паша и Мазхар-эфенди разложили по полочкам так тщательно, что их работу можно было бы принять в качестве образца для урока на тему «Как надлежит проводить следствие». Возможно, папку с материалами эти двое рассчитывали предъявить Абдул-Хамиду и Министерству двора как доказательство того, насколько они хорошие чиновники.

Выяснив имена всех молодых фанатиков и сорвиголов из окружения Рамиза, а также тех ревностных мусульман, что поклялись отомстить за гибель паломников с баржи, Мазхар-эфенди поручил своим тайным агентам следить за ними, но всю шайку задерживать не стал (эта промашка впоследствии стоила жизни Меджиду). Должно быть, Сами-паша, за которым было последнее слово, решил, что одновременный арест такого множества людей, связанных с текке, вызовет в народе гнев против карантинных мер.

Документы из папки Сами-паши ясно свидетельствовали о том, что в похищении и убийстве Станислава Бонковского, как и догадывались читатели, значительную роль сыграла случайность. Не поймите неправильно: в те дни в Арказе было немало людей, готовых убить любого христианина, собирающегося вводить на острове карантинные меры, а с ним и губернатора. На самом деле заговорщики планировали убить Бонковского-пашу и его помощника Илиаса одновременно, отравив их чуреками. Замысла похитить главного санитарного инспектора Абдул-Хамида у них не было. Однако дервиш текке Теркапчилар, пришедший в Арказ из деревни Небилер и в свое время оставшийся живым после Восстания на паломничьей барже, случайно встретил знаменитого ученого на улице, узнал его по характерному внешнему виду и поведению и, на ходу придумав, будто у него дома лежит больной, заманил в логово своих сообщников. Подчиненные Мазхара-эфенди разузнали имена всех злодеев, которые мучили и пытали Бонковского-пашу в последние часы его жизни, а потом хладнокровно задушили и подбросили труп на площадь Хрисополитиссы.

– Мазхар-эфенди не посадил их в тюрьму по той причине, что некоторые из этих людей собирались вместе с Рамизом напасть на губернаторскую резиденцию и утвердить в должности нового губернатора. Вся эта затея была провокацией с целью заманить Рамиза и его шайку в ловушку, чтобы теперь уж схватить на месте преступления и сразу покарать. Организовал и контролировал все Мазхар-эфенди с ведома Сами-паши. Вспомните, губернатор ведь рассчитывал, что его охранники без особого шума справятся со злоумышленниками, напав на них через заднюю дверь эпидемиологической комнаты…

– Вы очень проницательны, ваше высочество, – похвалил доктор Нури жену, сочтя ее догадку верной. – Право же, вашему дяде следовало поручить расследование в духе Шерлока Холмса не мне, а вам.

– Он, собственно говоря, так и сделал, – не задумываясь, гордо ответила Пакизе-султан. – Теперь мы наконец-то поняли, зачем дядя велел мне сесть на «Азизийе» и вместе с вами плыть на Мингер: он предполагал, что вы сможете разгадать эту загадку, только если будете размышлять над ней вместе с человеком, который, подобно моему отцу, любит романы, то есть со мной.

– Вы весьма высокого мнения об уме его величества…

– Однако не забывайте, что за преступлением, которое вы пытаетесь раскрыть, стоит он сам.

– Вы в самом деле в это верите? Но ведь если вы полагаете, что ваш дядя настолько злокозненный человек, то должны прийти и к тому выводу, что никакой надежды вернуться в Стамбул у нас нет.

Когда кто-то из них упоминал о Стамбуле, оба подходили к окну и смотрели на море, словно ожидая, что из-за горизонта появится стамбульский пароход. Средиземное море волновалось сильнее обычного, но в городе было тихо, как на кладбище.

Глава 69

– Если бы ваш дядя хотел убить Бонковского-пашу, это было бы гораздо проще сделать в Стамбуле. А султан отправил его бороться с чумой на далекий остров, где в любой момент все может пойти не так!

– И все действительно пошло не так. Но именно этого мой дядя и хотел. Он всегда совершает свои преступления на далеких окраинах, не вполне находящихся под его контролем, чтобы скрыть, что это он их организовал. Когда суд, заседавший во дворце Йылдыз, приговорил Мидхата-пашу, самого талантливого великого визиря и сторонника европеизации, к смертной казни как главного организатора заговора и переворота, в результате которых был свергнут и убит султан Абдул-Азиз, мой дядя мог бы подписать приговор и повесить пашу в Стамбуле. Однако хитрый и «мягкосердечный» Абдул-Хамид, как всегда, притворился, будто человеколюбие не дает ему так поступить, заменил смертную казнь пожизненным заключением и отправил Мидхата-пашу в таифскую тюрьму. Там, говорят, еще хуже, чем в здешней крепости. А потом, по прошествии недолгого времени, Мидхат-паша был убит в Таифе таким загадочным образом, что многие не угадали за этим руку султана. То же самое произошло и с Бонковским-пашой.

– Мидхат-паша был и среди тех, кто низверг с трона вашего отца и посадил на его место Абдул-Хамида. Есть ли у вас какие-то конкретные доказательства того, что султан замешан в этом убийстве?

– Мой дядя никогда бы не оставил улик, способных порадовать Шерлока Холмса. Для того, собственно говоря, он и читает книги про гениального сыщика. По-моему, все эти полицейские романы нужны ему, как и всем остальным, чтобы выучиться совершать убийства, не оставляя следов, перенять последние европейские достижения в этой области. Словом, у меня нет доказательств, что мой дядя стоит за множеством убийств, но твердое убеждение в этом есть.

– Мидхат-паша был любим народом и обладал сильным характером. Возможно, ваш дядя видел в нем угрозу своей власти.

– Хочу вас поправить: Мидхат-паша отнюдь не был любим теми людьми, которых вы называете «народом».

– Но, во всяком случае, Бонковский-паша, которого ваш дядя так любил, который столько лет служил ему верой и правдой, не представлял, в отличие от Мидхата-паши, угрозы для султана.

– Покойный был специалистом по ядам. Уже одно это угроза. Вы рассказывали мне о том, что лет двадцать назад Бонковский-паша написал для моего дяди доклад о ядовитых растениях, которые можно найти в саду дворца Йылдыз, и о ядах, не оставляющих следов. Возможно, какой-нибудь осведомитель наплел, будто Бонковский-паша собирается отравить его величество. Не раз случалось, что мой дядя, попав в плен своей подозрительности после глупого доноса, приказывал остановить почти завершенный государственный проект, в который было вложено много сил и средств, и потом навсегда забывал о нем.

– В общем, вы уверены, что ваш дядя отправил Бонковского-пашу на Мингер специально затем, чтобы его здесь убили, но доказательств у вас нет.

– Мы уже столько дней спорим на эту тему! – терпеливо произнесла Пакизе-султан. – И пока смогли найти лишь одно разумное объяснение случившемуся: по неведомой нам причине мой дядя решил избавиться от Бонковского-паши; более того, уничтожить неугодного. Чиновники из Министерства двора посчитали, что лучше всего будет сделать это при помощи аптекаря Никифороса. Кто-то из них, может быть сам Тахсин-паша, знал – и напомнил султану – про ту давнюю дружбу Никифороса с Бонковским, когда они вместе создали Фармацевтическое общество для борьбы за модернизацию аптечного дела, а также про то, что Никифорос, в отличие от Бонковского, воспользовался пожалованной султаном привилегией и потому многим обязан Абдул-Хамиду. Такая уж работа у людей из Министерства двора – напоминать султану о слабостях и страхах его подданных. В папке Сами-паши мы с вами нашли и прочитали шифрованные телеграммы, полученные Никифоросом из Стамбула, и телеграммы из Стамбула и Измира, отправленные Бонковскому-паше. После революции Никифорос пытался сблизиться с Командующим под предлогом работы над словарем, сообщал ему мингерские названия трав, растений и лекарств – все для того, чтобы и его ввести в соблазн работать на Абдул-Хамида.

– Звучит убедительно, но это не более чем мнение Мазхара-эфенди.

– Все в этой папке – его мнения.

Оба они восхищались тем, с какой тщательностью Мазхар-эфенди составлял папку, как заводил для каждого события особую карточку и устанавливал его связи с другими событиями и карточками, записывая все это своим бисерным почерком, превращавшим бумагу в подобие кружев. Писал он подробные доклады и на другие темы, не связанные с убийствами, но имеющими отношение к делам нового мингерского государства. Зачем Сами-паша положил эти доклады в свою папку?

Об одном из эпизодов, которым Мазхар-эфенди уделил немалое внимание, они раньше и не знали. Почему будущий глава мингерского государства колагасы Камиль во время Взятия телеграфа стрелял по часам фирмы «Тета», висящим на стене почтамта? Была ли тут какая-то связь с названием фирмы? Не в том ли дело, что тета (Θ) – буква греческого алфавита? Или на уме у колагасы было какое-то слово, начинающееся на эту букву? В другом документе сообщалось о том, как вел себя колагасы на почтамте, когда относил туда письма Пакизе-султан, как читал расписание пароходов и рассматривал часы фирмы «Тета».

Пока супруги беседовали на эти темы, в городе ежедневно умирало около сорока человек. Несомненно, то были самые страшные, самые горькие дни в истории мингерской нации. У людей не осталось уже никакого доверия к государству, им уже не хотелось искать спасителя, за которым можно было бы пойти, позабыв о своих бедах. Пакизе-султан и доктор Нури поняли, до чего дурной оборот приняли дела, когда узнали о поимке и казни бывшего губернатора. Образ покачивающегося на виселице тела Сами-паши долгое время не шел у них из головы. На некоторое время они совсем перестали смеяться, очень мало говорили друг с другом и ничего не ели – так им было тоскливо. Доктору Нури очень хотелось своими глазами увидеть, что происходит в городе, как он изменился после отмены карантинных мер.

Через два дня они снова заметили у своего окна все ту же зловещую ворону и вскоре узнали, что на этот раз Ниметуллах-эфенди повесил аптекаря Никифороса.

– Теперь я любой ценой хочу вернуться в Стамбул! – сказала Пакизе-султан мужу. Потом бросилась ему на шею и заплакала. – Вы же понимаете, что очередь, наверное, за нами?

– Напротив, после всех этих жестокостей они испугаются реакции мирового общественного мнения, – убежденно ответил доктор Нури. – Ваши страхи и подозрения напрасны. Наоборот, с нами теперь будут обращаться лучше! Потому что другого выхода, кроме как снова ввести карантин, просто нет. – Это он сказал только для того, чтобы утешить супругу, а потом прибавил: – Не беспокойтесь, я узнаю у кого-нибудь, за что осудили и казнили аптекаря Никифороса.

Изучая содержимое папки Сами-паши, супруги убедились, что мингерская тайная полиция владела ответами на вопросы, о которых они никогда даже не задумывались, а если и задумывались, то ненадолго. Согласно докладам, в разное время полученным начальником Надзорного управления, где-то в горах действительно (то есть это была не легенда) жила группа детей, как турок, так и греков, которые лишились родных во время эпидемии, сбежали из города и отыскивали себе пропитание, ловя рыбу, собирая фрукты и съедобные травы. Однако где именно, в какой пещере или заброшенном поместье они нашли убежище, было неведомо.

Во время обыска холостяцкого дома в квартале Верхний Турунчлар, где укрывались люди Рамиза, был найден амулет, снятый Бонковским-пашой с шеи покойного отца Зейнеп, тюремщика Байрама-эфенди. Эта неопровержимая улика могла бы привести убийц главного санитарного инспектора на виселицу. (Известно, что в дни правления шейха Хамдуллаха члены шайки были то ли выпущены на свободу, то ли сбежали при попустительстве охраны.)

Из папки следовало, что аптекарь Никифорос был осведомителем Абдул-Хамида. Ему, как и начальнику Надзорного управления, приходили шифрованные телеграммы, поэтому осудили аптекаря за то, что он получал непосредственные указания из дворца Йылдыз, – хотя при османской власти этим, скорее, можно было бы гордиться. После провозглашения Свободы и Независимости такая деталь биографии, возможно, и не стала чем-то постыдным, однако могла быть использована против человека. С другой стороны, супруги пришли к выводу, что, хотя аптекарь Никифорос и не снабдил помощника повара крысиным ядом, именно он научил юношу, как, не привлекая внимания, добыть нужное количество мышьяка в других аптеках и зелейных лавках. Пакизе-султан была уверена, что эту идею подсказал Никифоросу Абдул-Хамид. (В чем аптекарь признался под пытками перед казнью, они не знали, и нам это тоже неизвестно.)

Другой, и совершенно неожиданной, виной аптекаря Никифороса было оскорбление мингерского флага; оно послужило отягчающим обстоятельством. На самом деле он был очень рад и горд, что имел прямое отношение к знамени, которым размахивал Командующий Камиль, объявляя всему миру о том, что на Мингере свершилась революция. Аптекарь захотел украсить свою витрину похожими на флаг рекламными полотнищами. Понятное дело, он вовсе не собирался, в противоположность тому, что писали доносчики, посмеяться над флагом, который сам же и придумал. Поскольку в то время от чумы умирало по сорок – пятьдесят человек в день, о незаконности, необоснованности и жестокости казни не говорил почти никто, разве что некоторые греки, в очередной раз пожалевшие о том, что не сбежали с острова до объявления карантина. Они были перепуганы и стали крепче прежнего запирать свои двери.

Еще до кончины Командующего начальник Надзорного управления полностью раскрыл все обстоятельства убийств, но не успел перейти к арестам, так как к власти пришел шейх Хамдуллах и сам Мазхар-эфенди попал за решетку. По его мнению, смутьяны, враги Сами-паши и противники карантина, то есть Рамиз и его люди, планировали разом отравить чуреками губернатора, начальника гарнизона, карантинных врачей и других высокопоставленных лиц, когда те съедутся в гарнизон. (Одно время яд собирались добавить и в кофе.) Доказать, что Абдул-Хамид одобрил эту дерзкую затею или знал о ней, представлялось невозможным, да и поверить в это было трудно; но, во всяком случае, аптекарь Никифорос, лучше всех знавший, где, в каких лавках Арказа торгуют мышьяком, время от времени отправлял султану телеграммы.

Когда Бонковский-паша, повинуясь внезапному порыву и невольно нарушив планы многих людей, улизнул от приставленных к нему охранников и полицейских в штатском, а потом попал в руки злоумышленников, это изменило ход событий и в каком-то смысле направило его в сторону революции. Если Абдул-Хамид и в самом деле хотел, чтобы его главного фармацевта убили, то желание это сбылось, и отпала всякая необходимость в осуществлении изначального замысла. Однако дерзкий и даже наглый план отравления чуреками был осуществлен, что стоило жизни доктору Илиасу.

За неделю до Мингерской революции начальник Надзорного управления и его подчиненные узнали, что раны на ступнях миловидного помощника повара полностью зажили, и решили еще раз подвергнуть его допросу. Вскоре юноша понял, что не сможет снова вынести страшную боль, и решил выложить все, что знал. Огромный мешок крысиного яда никто ему не давал, он сам, на свои деньги покупал мышьяк в разное время и в разных местах. Сколько же у него было денег и в каких именно лавках он покупал отраву? Выяснилось, что юный помощник повара покупал ее и у актаров, и у аптекарей – всюду, где только было можно! А если его сейчас отвести туда, смогут ли продавцы его вспомнить? Может, и смогут, а может быть, и нет, потому что каждый раз он покупал совсем чуть-чуть яда, продавцы не обращали на него особого внимания и, вполне возможно, сразу о нем забывали. Очень хорошая это была идея – покупать отраву в разных местах и понемногу. Кто посоветовал ему так сделать?

– Как по-вашему, читал этот помощник повара, почти ребенок, книги о приключениях Шерлока Холмса или французские романы?

– Возможно, на острове был человек, который читал романы и надоумил парня, как поступить. Например, аптекарь Никифорос вполне мог их читать!

– Первым в Стамбуле и во всей империи такого рода книги читает мой дядя! – с какой-то странной гордостью сказала Пакизе-султан, давая понять, что тема закрыта.

В конце концов Мазхар-эфенди и его помощники, занимавшиеся допросами, решили снова уложить помощника повара на фалаку, чтобы окончательно разобраться с тем, как он раздобыл отраву. Но тут была провозглашена Независимость, и пришлось заниматься делом о нападении на губернаторскую резиденцию, а потом расследовать убийство Меджида, который пожертвовал собой ради Командующего; все это отняло много времени. Покушение на Командующего придало решительности Сами-паше (он уже не сомневался в том, что Рамиза необходимо повесить), а пыточных дел мастерам – рвения, однако юноша, стрелявший в главу государства, молчал, пока его не изувечили. В итоге тот факт, что он – сын одного из погибших во время Восстания на паломничьей барже крестьян деревни Небилер, питающий бесконечную ненависть к карантинным врачам и христианам, всплыл слишком поздно.

К тому времени, когда Пакизе-султан и ее муж изучили все содержимое папки Сами-паши и обсудили все, что можно было обсудить, воцарившийся в городе хаос, который порой называют «чумной анархией», принял уже поистине ужасающий размах. Смертность возросла настолько, что собиравшие трупы телеги (их число было увеличено до четырех) не справлялись с работой за ночь и продолжали ездить по улицам после утреннего азана. Дворы всех текке, в том числе Халифийе, Рифаи и Кадири, особенно по вечерам, были устелены мертвыми телами, разложенными в том же строгом порядке, что и во дворе крепости.

Глава 70

Слыша, как стучат по ночам колеса покойницких телег и переговариваются (иногда по-мингерски), то и дело вворачивая бранные слова, их возницы, Пакизе-султан и доктор Нури, подобно многим другим жителям Арказа, думали о том, что из этого кошмарного тупика нет и не будет никакого выхода, и в страхе крепче прижимались друг к другу. (Двумя днями ранее из Дома правительства тоже забрали два трупа.) После казни Сами-паши и аптекаря Никифороса вероятность быть убитым по политическим причинам выглядела даже более высокой, чем угроза умереть от чумы (в особенности для доктора Нури, хотя он и старался разубедить в этом жену).

В дождливый и ветреный день 16 августа 1901 года от чумы умерло ровно пятьдесят человек. Пакизе-султан писала письмо сестре, когда в дверь постучали. Она подумала, что это уборщик или горничная, которых приставили к ним новые власти, и не стала вставать из-за стола, пока муж открывал дверь. Однако, услышав приглушенные голоса, подошла поближе.

– Меня вызывают свидетелем! – сказал ей доктор Нури, словно бы извиняясь. – Я должен спуститься на первый этаж и дать показания прокурору.

Он объяснил, что некоторым из солдат Карантинного отряда предъявлены обвинения не только в том, что они отправляли в изолятор здоровых людей и вымогали взятки, но еще и в таких тяжких преступлениях, как изнасилование, похищение женщин, присвоение чужого имущества и убийство. Впрочем, мужа Пакизе-султан привлекли в качестве свидетеля только по делу, связанному с выселением жильцов из зараженного дома: один солдат заявил, что сделать это ему приказал доктор Нури.

– Увы, мне нужно будет спуститься вниз и защищать себя не как карантинному врачу, а как человеку, искренне любящему Мингер.

– Конечно, идите и дайте показания, но прошу вас: не говорите ничего, что может разозлить этих бандитов. От них всякого можно ожидать. Пожалуйста, не читайте лекций о науке, медицине и карантине тем, кто ничего не желает об этом знать, не заставляйте меня ждать слишком долго. Вы ведь знаете, что, если вы задержитесь, я буду самой несчастной женщиной на свете.

– Сделать вас несчастной? Мне страшно даже подумать об этом! – воскликнул доктор Нури. Чем дальше, тем больше он восхищался умом своей жены, ее проницательными замечаниями о текущих событиях и вкусом к эпистолярному творчеству. – Я очень скоро вернусь!

Но в тот день доктор Нури не вернулся. Когда начало темнеть, Пакизе-султан села за свой столик, но написать ничего не смогла. Сердце так сжималось от тревоги, боли и страха, что было тяжело дышать. Она чутко прислушивалась ко всем звукам, раздающимся в Доме правительства, к шагам, голосам и даже к легким шорохам, но таких знакомых шагов мужа слух ее не улавливал. Когда совсем стемнело, из глаз Пакизе-султан на лежащий перед ней лист бумаги закапали слезы.

Ей казалось, что, если она встанет из-за стола, муж уже никогда не вернется, и потому она до полуночи просидела на месте, хотя так ничего и не написала.

На какое-то время она даже поддалась дремоте, положив голову на столик, но было понятно, что, пока доктор Нури не вернется живым и здоровым, покоя ей не видать. Перед утренним намазом, в то время, когда было принято производить казни, Пакизе-султан открыла дверь и вышла из гостевых покоев. В коридоре, как всегда, сидел на стуле солдат из Дамаска, не понимающий по-турецки. Он дремал, но сразу же проснулся и с перепуганным выражением на лице направил на пленницу свою винтовку. Пакизе-султан вернулась в комнату, заперла дверь и села за письменный столик. Так, в полной неподвижности, она сидела, пока совсем не рассвело.

Потом она убедила себя в том, что, если бы на площади поставили виселицу, к окну снова прилетела бы та зловещая ворона, и все-таки легла в постель.

Весь следующий день она продолжала ждать, то плача, то забываясь недолгим тревожным сном. Где бы она ни прикорнула, у столика или на постели, ей часто снился муж. Однажды она увидела доктора Нури на носу «Азизийе», спешащего в Китай, а сама она в это время ждала его возвращения в Стамбуле, рядом с отцом.

День проходил за днем, но доктор Нури не возвращался. Пакизе-султан часто охватывало желание выйти за дверь и отправиться в бывший кабинет Сами-паши. Она громко, срываясь на крик, так что было слышно во всем Доме правительства, спорила с охранниками. К счастью, зловещая ворона не прилетала.

Через пять дней после исчезновения доктора Нури Пакизе-султан сообщили, что через час ее будут ждать в кабинете премьер-министра. Пакизе-султан решила, что, стало быть, муж ее жив, и немного успокоилась. Подумав о том, что ей предстоит встреча с людьми, которые использовали религию для захвата власти, она надела самые закрытые из своих нарядов, до подбородка обмоталась шарфом и покрыла голову платком. Уборщик и горничная, каждый день приносившие ей немного хлеба, грецких орехов, копченой рыбы и сушеного инжира, составили своего рода свиту.

Ее привели в бывший кабинет Сами-паши. Не дав Пакизе-султан времени погоревать о покойном, премьер-министр Ниметуллах-эфенди встал со своего места и предложил гостье присесть в большое кресло у стены. Однако Пакизе-султан осталась стоять, гневно глядя на присутствующих (в кабинете присутствовали также два молодых секретаря).

Для начала премьер-министр сообщил Пакизе-султан, что она в настоящий момент является самым дорогим и почетным гостем мингерского государства и что все жители Мингера гордятся тем, что первой в истории поездкой дочери султана за пределы Стамбула стал визит именно на их остров. Мингерцы испытывают «особенную любовь» к Пакизе-султан и ее отцу, незаконно смещенному с трона султану Мураду V, поскольку они подверглись притеснениям со стороны тирана Абдул-Хамида. Однако, к сожалению, в отношении ее мужа у жителей острова не сложилось столь же положительного мнения. Ведь сидящий на троне деспот разлучил Пакизе-султан с отцом и выдал замуж, как и ее сестер, за преданного ему чиновника, готового служить осведомителем. Кроме того, дамат Нури под предлогом осуществления карантинных мер посеял на острове раздор, разжег вражду между Карантинным отрядом и народом. Теперь он отдан под суд, и скоро ему будет вынесен приговор.

Пакизе-султан вздрогнула.

Премьер-министр намекнул, что даже из такого положения можно найти выход. В эти трудные дни мингерское государство не хочет затевать с Абдул-Хамидом еще одну ссору. Сегодня не только правительство, но и все, кто любит остров, думают о том, как найти способ уладить дело миром и при этом привлечь к острову международное внимание, а может быть, даже добиться его защиты со стороны Запада. Если ее высочество примет предложение, которое ей сделают, она окажет мингерской нации величайшую помощь в самые тяжелые дни.

– Если в моих силах сделать то, что от меня хотят, я, разумеется, ни минуты не колеблясь, сделаю это ради Мингера.

– В вашей жизни не произойдет никаких изменений. Вы по-прежнему будете жить в гостевых покоях под охраной и сможете весь день писать письма. Более того, если вы сочтете это нужным, к вам вернется ваш супруг – сразу после того, как будет сделана одна фотография.

И Ниметуллах-эфенди рассказал о том, какой «выход из положения» он придумал. В случае согласия Пакизе-султан между ней и шейхом Хамдуллахом будет заключен брак – исключительно на бумаге. Кроме того, их сфотографируют вместе. Сделано это будет для того, чтобы весь мир узнал, что дочь предыдущего султана Османской империи и халифа всех мусульман стала невестой мингерского государства. Ее бракосочетание с шейхом, главой этого нового государства, послужит признанию Независимости Мингера другими странами, ибо станет важным событием в глазах мусульман всего мира, которых все больше каждый год съезжается на хадж в Хиджаз. Разумеется, шейх Хамдуллах не ожидает, что брак будет настоящим супружеством. Напротив, он хочет, чтобы доктор Нури как можно скорее вернулся в гостевые покои, к своей жене.

– Что думает на этот счет сам доктор Нури?

Для заключения брака между ней и шейхом, пусть и фиктивного, Пакизе-султан требовалось развестись с нынешним мужем. Это можно было сделать двумя способами. Либо доктор Нури сам скажет жене: «Свободна!», либо же Пакизе-султан потребует развода в суде на том основании, что ее муж приговорен к тюремному заключению на срок более четырех лет.

– Я не знала, что доктору Нури уже вынесен приговор.

– Будет вынесен, однако высокочтимый шейх сразу же его помилует и наградит мингерским государственным орденом первой степени.

– Пока я не получу от своего мужа письмо, в котором он сообщит мне, как считает правильным поступить в этой ситуации, мне будет очень трудно принять решение.

Письмо Пакизе-султан получила в тот же день. Доктор Нури писал, что живется ему в крепости хорошо и спокойно, просил передать чистое нижнее белье, шерстяные носки и две рубашки; что же касается важного решения, которое предстоит принять его супруге, то будет лучше, если она примет его самостоятельно, без давления со стороны мужа. Пакизе-султан оценила благородство доктора Нури, однако не поверила, будто в тюрьме ему «хорошо и спокойно». Пакизе-султан знала, что зараза проникла во все уголки крепости и действовать нужно быстро, а потому даже не стала (хотя ей и хотелось) вести торг относительно условий бракосочетания и фотосъемки.

– Кто будет на свадьбе за моего отца? Я хочу сама ответить «да»! – вот и все, что она осмелилась сказать.

И еще Пакизе-султан пожелала сама выбрать себе свадебный наряд. Представители шейха Хамдуллаха хотели, чтобы она надела точно такое же белое платье, какое было на ней пять месяцев назад, на ее первой свадьбе, которую почтил присутствием султан, и те же самые украшения, но Пакизе-султан смогла настоять на мингерском традиционном красном платье – том, в котором пришла на бракосочетание колагасы и Зейнеп.

В четверг, 22 августа, через полчаса после полуденного намаза, глава мингерского государства шейх Хамдуллах прибыл в бронированном ландо на бывшую площадь Вилайет, ныне Мингерскую. По пути его следования из текке Халифийе премьер-министр Ниметуллах-эфенди расставил часовых, да и в самом Доме правительства охраны было в избытке. Вдоль стен, в углах и под лестницами стояли крысоловки.

Пакизе-султан, надев красное платье и тщательно закутав голову платком, ждала в гостевых покоях. Получив известие о прибытии шейха, она вышла в коридор и в сопровождении опрятно одетой горничной, которая помогала ей облачиться в строгий свадебный наряд, спустилась на первый этаж.

Если верить Решиту Экрему Адыгючу, самому занимательному и симпатичному автору популярных книг по истории Мингера, вся церемония, начиная с появления Пакизе-султан на первом этаже и заканчивая ее возвращением в свою комнату, продолжалась всего девять минут. В письме сестре Пакизе-султан уделила этим девяти минутам лишь одну страницу, поскольку не приняла «свадьбу» всерьез. Она вежливо поприветствовала свидетелей, шейха и имама мечети Слепого Мехмеда-паши кивком, во время церемонии стояла потупив взор, словно смущаясь, и произносила только те слова, которые требовалось произнести.

Обстоятельство, из-за которого свадьба выглядела странной, непристойной и неприемлемой, заключалось в том, что семидесятидвухлетний жених был на пятьдесят лет старше невесты. Кроме того, невеста считала жениха беспринципным авантюристом, который без зазрения совести использует ислам как инструмент в политической борьбе (что порой делал и ее дядя). Этот старик, который приказал казнить Сами-пашу, аптекаря Никифороса и других, чтобы укрепить свою власть и посеять в народе страх, вызывал у Пакизе-султан отвращение.

И все же, увидев шейха Хамдуллаха, она удивилась, что он выглядит еще более старым, дряхлым и «некрасивым», чем ей представлялось. Шейх улыбнулся ей и попробовал поймать ее взгляд, но Пакизе-султан отвела глаза. Затем они встали там, куда велели им фотографы (Ваньяс и его коллега из газеты «Хавадис-и Арката», которая превратилась в официальный печатный орган нового государства), и, сохраняя между собой некоторую дистанцию, позировали, пытаясь выглядеть как усталые, но счастливые новобрачные.

Перед ними стояли изящные столики, на которые надо было положить руки. Повинуясь шутливым просьбам фотографов, шейх Хамдуллах подвинулся чуть ближе к Пакизе-султан. Фотографам этого показалось мало, и тогда шейх положил свою руку на руку невесты, но сразу ее убрал. В письме сестре Хатидже Пакизе-султан написала, что этот жест показался ей чрезвычайно отталкивающим.

Глава 71

Все четыре газеты острова опубликовали свадебные фотографии на первых полосах (собственно, только ради этого и вышли их новые номера). Пакизе-султан даже не стала смотреть на снимки, так ей было стыдно. На следующий день после бракосочетания доктор Нури по-прежнему оставался в тюрьме, и она тихо плакала от гнева и отчаяния, думая, что с ней сыграли злую шутку. Может быть, ее бедному мужу вообще ни о чем не рассказали. Только бы никто не увидел ее слез! Писать письма не получалось. И еще ее очень расстраивала мысль о том, что и отец, возможно, увидит газеты.

Однако на следующий день над островом поднялось яркое солнце, а в гостевые покои Дома правительства вошел доктор Нури, и в самом деле помилованный шейхом. Он пребывал в отличном настроении и шутил как ни в чем не бывало. Они долго не выпускали друг друга из объятий, Пакизе-султан немного поплакала от счастья. Лицо ее мужа побледнело и осунулось, однако от чумы, охватившей всю крепость, он уберегся, потому что его никуда не выпускали из камеры-одиночки.

Супруги опустили жалюзи, разделись до нижнего белья, легли в постель и крепко прижались друг к другу. От усталости и волнения, в котором счастье смешивалось с пережитым страхом, доктора Нури охватила дрожь, но она скоро прошла. Весь остаток дня они провели в постели и тогда же впервые начали строить планы бегства с острова. Поскольку карантинные меры отменили, доктор Нури уже никому тут не был нужен. Что еще важнее, никто, по всей видимости, больше ими не интересовался – можно даже сказать, про них забыли. Государство рассы́палось, в Доме правительства не осталось никого, кроме нескольких выходцев из текке, верных Ниметуллаху-эфенди и шейху Хамдуллаху. Эти несколько человек отчаянно пытались удержать на плаву корабль, которым совершенно не умели управлять.

На следующий день не пришла горничная. Перед дверью положили две копченые рыбки и маленькую буханку хлеба. Этого оказалось слишком мало, чтобы наесться, и супруги почувствовали, что надолго их так не хватит. После полудня доктору Нури сообщили, что его ждет в своем кабинете премьер-министр. Новость показалась супругам обнадеживающей. Особенно оптимистично настроена была Пакизе-султан, поскольку она уже вернулась к своему письму и собиралась рассказать сестре о том, что пережил ее муж, пока сидел в тюрьме.

Не прошло и получаса, как доктор Нури возвратился и сообщил, что шейх Хамдуллах заболел чумой и его нужно осмотреть.

– Бубон появился? – спросила Пакизе-султан и по лицу мужа поняла, что да. – Не ходите, его уже не спасти. Только сами заразитесь!

– Мне невыносимо думать о том, что по милости этих невежд стольких людей ожидают напрасные страдания и смерть.

– Прошу вас, пожалуйста, не выходите на улицу. Пусть этот глупый и жестокий шейх сдохнет, корчась от боли в когтях чумы, которую сам же на себя призвал!

– Не говорите так, потому что, скорее всего, это случится и вы потом пожалеете о своих словах. Я – врач, я принес профессиональную клятву. Когда меня зовут к больному, я должен идти.

– Это ведь он приказал повесить Сами-пашу и аптекаря Никифороса.

– А Сами-паша повесил его брата! – сказал доктор Нури и вышел за дверь.

Поскольку до текке Халифийе предстояло идти пешком, ему дали двух охранников. Но, оказавшись на проспекте Хамидийе, еще не сменившем название, доктор Нури скоро увидел, что необходимости в охране нет. На главной улице города, по которой даже в самые плохие для Арказа времена нельзя было пройти, не повстречав с десяток человек, им навстречу не попалось ни души – несмотря на отмену всех запретов. У дверей почтамта больше не стояли часовые. На ступенях греческой школы валялись трупы. «Может быть, – думал доктор Нури, – здесь так пусто из-за того, что все напуганы казнями?» Взойдя на мост Хамидийе, он остановился и некоторое время обозревал город, положив руки на перила. Все отели, включая «Сплендид палас», «Мажестик» и «Левант», закрыты. На улицах ни единого экипажа, а на ровной, как стекло, воде залива – ни единой лодки. О том, что парикмахер Панайот и вся его семья в три дня умерли от чумы, доктор Нури знал от нового начальника тюрьмы и теперь вспомнил об этом, проходя мимо закрытой цирюльни. На перекрестке с улицей Эшек-Аныртан он посмотрел направо и увидел медленно поднимающуюся по склону погребальную процессию человек из восьми.

У стены стояла седоволосая, бледная, иссохшая старушка.

– Ваше превосходительство, дамат-паша! – обратилась она к доктору Нури по-турецки с едва заметным греческим акцентом. – Что дочка султана думает о том, что с нами творится?

– Она пишет письмо своей старшей сестре…

– Вот и хорошо, пусть пишет, красавица, пусть пишет, голубка! Пусть всей своей семье расскажет о нашем горе горьком! – прошамкала старушка. Турецкий она явно знала очень хорошо. Когда доктор Нури двинулся дальше, она крикнула ему вслед: – Я из Стамбула!

Даже на перекрестках, где всегда кипела жизнь, теперь царила унылая пустота, свойственная маленьким городкам и поселкам в конце лета, когда все уезжают собирать урожай. Кошки, которых эта пустота чрезвычайно тяготила, завидев доктора Нури, бросились к дверям и садовым калиткам и принялись мяукать. Далее за ним увязались две бродячие собаки, сука и кобель, но потом нырнули в густую зелень, окружающую большой особняк рядом с пекарней Зофири.

Подходя к мечети Слепого Мехмеда-паши, доктор Нури увидел такую толпу, что ему показалось, будто здесь собрались все жители города. Мусульманина теперь нельзя было похоронить, не предъявив снабженное подписью и печатью свидетельство о том, что покойный был надлежащим образом обмыт в этой мечети. Те же, кто опасался заразиться в очередях на двор и в гасильхане, под покровом ночи тайком оставляли трупы родных на обочине, чтобы их подобрала покойницкая телега, или же сами где-то закапывали.

Рост смертности заставил даже самых фанатичных и бесстрашных мусульман по собственной воле соблюдать некоторые карантинные правила, держаться подальше от скопления людей, не выходить из дому без особой надобности. Может быть, кое-какие старики и продолжали исправно пять раз в день ходить в мечети, но по пятницам там не было и вполовину так многолюдно, как прежде. Можно сказать, что унесшая столько жизней чума заставила даже тех, кто сильнее прочих верил шейху Хамдуллаху, отвергнуть его ярое неприятие карантинных мер, ведь по вине нового правительства за две недели смертность выросла едва ли не втрое.

Задний двор больницы «Хамидийе» до самой стены был заполнен пациентами, отделенными друг от друга промежутком в четыре-пять метров. За стеной начинался сад текке Рифаи, там было то же самое. Тюфяков на всех не хватало, и некоторые больные лежали на кусках ткани, циновках или охапках соломы. И во всех других текке, которых было много на этой улице, доктор Нури видел одно и то же. Больше всего жертв насчитывалось среди самых преданных сторонников шейха Хамдуллаха, среди тех, кто истовее всех ему верил.

Когда доктор Нури уже подходил к текке Халифийе, в одном доме на втором этаже открылось окно и мужчина с узким лбом крикнул: «Ну что, доктор-бей, карантинный врач, видишь, что ты наделал? Доволен?» Непонятно было, что́ он хулит: то ли саму идею карантина, то ли ее неудачное осуществление на Мингере. Потом узколобый хулитель увидел идущих позади охранников и сказал, словно сплюнул: «Теперь такие доктора, как ты, не смеют даже ступить на эти улицы без охраны!»

Но случилось ровно наоборот: у дверей текке Халифийе доктора Нури с превеликим почтением встретили два молодых дервиша. Два месяца назад, когда он был здесь последний раз, текке напоминало райский сад, теперь же оно уподобилось аду. Перед зданиями, где располагались кельи и спальни, лежали трупы, которым предстояло вскоре отправиться на обмывание. Доктор Нури шел потупив взгляд, словно сокрушенный зрелищем такого горя, однако разглядел, что весь двор мечети заполнен больными, которых здесь не меньше, а то и больше, чем в других текке.

Подошли к маленькому домику у самой стены. Дверь открылась, и доктор Нури узрел шейха Хамдуллаха, лежащего на полу, на тюфяке, в полубессознательном состоянии. Он сразу понял, что шейх очень плох и уже не поправится.

На шее у шейха вздулся огромный, окончательно затвердевший бубон. Доктор Нури вскрыл его, дал стечь гною. В прошлый его визит Хамдуллах-эфенди шутил и вел речи, полные двойного смысла, а теперь доктор Нури не был даже уверен в том, что шейх сознает его присутствие. В прошлый раз доктор чувствовал, что все вокруг глядят на него, что к нему приковано внимание всех дервишей; теперь же, хоть его пациент именовался «главой государства», казалось, что врачом никто не интересуется. В текке наблюдалось хаотическое движение, люди ходили, порой даже бегали с места на место, но духовное братство, похоже, было потеряно, каждый думал только о себе.

Чуть позже шейх Хамдуллах понял, что рядом с ним сидит дамат Нури, и пробормотал: «Я сдержу свое слово и почитаю вашему превосходительству стихи из моей книги „Рассвет“. Но сразу после этого шейха скрутил приступ кашля, во время которого он обливался потом и дрожал, даже трясся. Доктор Нури отодвинулся подальше, чтобы не подхватить заразу. Придя в себя, шейх стал читать не стихи, а суру «Аль-Кияма», которая в те дни была у всех на устах, а потом снова потерял сознание.

В Дом правительства доктор Нури возвращался в присланном за ним бронированном ландо. Глядя в окошко на крепость и нависшие над ней тоскливые, свинцово-серые облака, он размышлял о том, как же им с женой сбежать отсюда. Премьер-министру, который почему-то не стал сопровождать его во время визита в текке, он честно сказал, что положение шейха безнадежно. Ниметуллах-эфенди поднял руки ладонями вверх и торопливо прочитал молитву.

Весь следующий день Пакизе-султан и доктор Нури не выходили из своей комнаты. На уме у них было только одно: под каким-нибудь предлогом пробраться в бронированный экипаж и сбежать в нем на север острова. Там, на севере, они могли бы скрываться какое-то время, а потом, возможно, при помощи контрабандистов улизнуть на Крит.

Глава 72

В ночь на 26 августа шейха долго мучила головная боль, он метался в жару и бредил, но под утро уснул – или, возможно, потерял сознание от боли и изнеможения. Молодые мюриды и другие шейхи, которые, не боясь заразиться, со слезами на глазах ухаживали за ним, по привычке истолковывать все в положительном смысле, решили, что их шейх отдыхает. И в самом деле, незадолго до полуденного намаза шейх проснулся посвежевшим и приободренным. Он был оживлен и весел, шутил, читал стихотворные строки, которые всплывали у него в памяти, показывал окружающим свой чумной бубон, который после вскрытия снова начал покрываться корочкой, и смеялся над их страхом, потом спросил, не сняли ли еще с острова блокаду.

Однако по прошествии недолгого времени он снова начал корчиться от боли, потерял сознание и вскоре умер. Когда пожилой доктор Тасос, друживший с дервишами текке Халифийе, хотя он и был греком, подтвердил, что шейх умер, и начал тщательно протирать руки лизолом, собравшиеся заплакали. Своим преемником в текке шейх Хамдуллах еще три года назад назначил верного наиба Ниметуллаха и всех убедил согласиться с этим решением.

Пакизе-султан и ее муж узнали о смерти шейха в тот же день, после полудня, от зашедшего навестить их доктора Никоса. Министр здравоохранения, похоже, знал больше, чем говорил, и ушел очень быстро, возможно, оттого, что боялся дать волю языку. Вскоре после этого заглянул секретарь Ниметуллаха-эфенди и сообщил, что премьер-министр просит у дамата Нури и ее высочества позволения посетить их в гостевых покоях.

Супруги удивленно переглянулись и ответили, что уместнее было бы все-таки, чтобы премьер-министр принял их в своем кабинете. Пакизе-султан оделась, покрыла голову. Войдя в бывший губернаторский кабинет и увидев Ниметуллаха-эфенди, оба почувствовали отвращение к этому человеку, который способствовал казни Сами-паши.

Премьер-министр это заметил, но виду не подал, а чрезвычайно любезно пригласил их сесть и без всяких словесных украшательств осведомил о смерти шейха. Поскольку Пакизе-султан, пусть и формально, была женой покойного, Ниметуллах-эфенди выразил ей соболезнования, однако тоже очень кратко и сдержанно. Печальную новость скрыли от горожан, прессы и всего мира, поскольку скончался человек, которому все доверяли, глава нации, как бы он ни справлялся со своими обязанностями. Обнародованная внезапно, без подготовки, эта новость в нынешних и без того тяжелых обстоятельствах грозила обречь весь остров на отчаяние, панику и анархию.

По этой причине недавно состоялось совещание лучших людей Мингера, которые обсудили, как нужно поступить, что можно предпринять, чтобы положить конец ужасному бедствию, и приняли важные решения. Теперь же премьер-министр хотел от имени мингерской нации представить эти решения на суд Пакизе-султан и дамата Нури.

Однако прежде Ниметуллах-эфенди перечислил тех, кого назвал «лучшими людьми Мингера». Это были он сам, глава греческой общины Константинос-эфенди, смещенный начальник Надзорного управления, отбывающий заключение у себя дома, несколько богатых греков и мусульман преклонных лет, а также врачей, два пожилых журналиста (грек и мусульманин), Никос-бей и три консула, включая английского.

– Все сошлись в том мнении, что отмена карантинных мер ввергла мингерскую нацию в величайшую катастрофу, – перешел премьер-министр к главной части своей речи. – Если так будет продолжаться, то, возможно, все мы погибнем. А эти броненосцы будут нас стеречь, пока все на острове не перемрут. И мингерская нация исчезнет с лица земли… Лучшие люди Мингера видят лишь один способ это предотвратить. Они хотят, чтобы на острове снова был введен карантин и чтобы доктор Нури вновь возглавил борьбу с эпидемией.

Хамди-бабе поручено собрать Карантинный отряд. Снова нужно ввести чрезвычайное положение, запретить жителям острова показываться на улицах и сурово карать нарушителей. Доктору Нури это известно лучше всех!

– Теперь уже слишком поздно! – воскликнул с досадой доктор Нури. – И разве не вы до вчерашнего дня выступали противником карантинных мер?

– В такой тяжелый для нации и поворотный момент было бы неправильно говорить о себе, – ответил премьер-министр. – Я раскаиваюсь в своих ошибках, ухожу со своего поста, возвращаюсь в текке. – С этими словами Ниметуллах-эфенди встал с кресла покойного Сами-паши и указал на стол. – Теперь здесь будете сидеть вы! Ибо именно вы отныне премьер-министр. Вам предстоит принимать решения, которые определят судьбу мингерской нации. И хочу вас заверить, что это общее желание всех жителей острова, будь они греками или мусульманами, врачами или лавочниками. Вчера, по нашим данным, умерло сорок восемь человек.

Доктор Нури и Пакизе-султан сразу поняли, что им предлагают, но поначалу не могли поверить, что делается это всерьез, и потому подвергли Ниметуллаха-эфенди подробным расспросам, выяснив все детали предложения.

Итак, Ниметуллах-эфенди покидал свою должность («службу в правительстве», как он ее называл), которую занял по настоянию шейха Хамдуллаха. Освободившееся место (в случае его согласия) занимал дамат Нури. Участникам совещания также очень хотелось, чтобы символический пост главы государства, вакантный после кончины шейха, заняла Пакизе-султан, которую в народе и так уже называют «королевой».

– Лучшие люди Мингера приняли два решения. Во-первых, они желают повторного введения самых жестких карантинных мер, а во-вторых, единодушно убеждены в том, что единственным спасением для острова будет официальное провозглашение Пакизе-султан его королевой.

Ниметуллах-эфенди полагал, что это привлечет к Мингеру внимание всего мира и европейцы захотят по всей справедливости решить возникшую здесь политическую проблему. Что же до Абдул-Хамида, то он, увидев, что на острове есть королева, решительно настроенная защитить своих подданных, возможно, не захочет давать козырь в руки западных держав и отзовет броненосец «Махмудийе», тем самым нарушив блокаду.

Справившись с первоначальным изумлением, Пакизе-султан и ее муж продолжили задавать вопросы и на все получили устроившие их ответы. Смерть шейха положила конец заточению супругов. При желании они могли обратиться к контрабандистам, чтобы те вывезли их с острова. Не только «королева» Пакизе-султан, привыкшая к жизни в четырех стенах, но и ее супруг провели взаперти двадцать четыре дня с момента прихода к власти шейха Хамдуллаха.

Замешательство Пакизе-султан вынудило Ниметуллаха-эфенди, дабы подчеркнуть символический характер королевской власти, сказать:

– А если хотите, то можете вовсе не выходить из гостевых покоев!

На это Пакизе-султан дала незабываемый ответ:

– Напротив, эфенди, я приму корону именно затем, чтобы никто не мог больше запереть меня и чтобы выходить на улицу когда захочу.

– А я с удовольствием буду работать в этом кабинете! – объявил доктор Нури.

За двадцать пять дней пребывания на посту премьер-министра Ниметуллах-эфенди ничего не изменил в кабинете, где доктор Нури когда-то каждый день встречался с Сами-пашой. И все же дамату казалось, что сейчас он находится в каком-то совершенно ином месте.

Ниметуллах-эфенди велел принести несколько шкатулок и футляров и передал доктору Нури печати, которые приказал изготовить бывший османский губернатор Сами-паша, гордый тем, что стал первым в истории страны премьер-министром, и связки ключей на серебряных и золотых цепочках. Затем он с обстоятельностью османского бюрократа изложил самые важные проблемы, стоявшие перед мингерским государством (включая ту, что бо́льшая часть чиновников этого государства давным-давно не показывалась никому на глаза). По нашему мнению, самой неотложной и страшной из этих проблем был голод в Арказе (прятавшийся под эвфемизмом «продовольственный вопрос»). Однако бывший и нынешний премьер-министры больше времени посвятили обсуждению похорон шейха Хамдуллаха, будущего текке и тариката Халифийе и символов королевской власти.

Посреди переговоров Ниметуллах-эфенди «вдруг» поделился с супругами недельной давности сном, под влиянием которого решил оставить почетную должность. Уверенный, что его мотивы заинтересуют всех, он хотел представить дело так, будто отрешился от власти по собственному желанию. Однако, на наш взгляд, после разразившейся на острове катастрофы, которой его правительство ничего не смогло противопоставить, удержаться на посту премьер-министра Ниметуллаху-эфенди было бы очень трудно. Он пришел к власти для того, чтобы отменить карантин. Однако теперь весь остров свое единственное спасение видел в возвращении к изначальным карантинным мерам.

Во время недолгой церемонии передачи власти, не занявшей и десяти минут, новый премьер-министр доктор Нури удовлетворил просьбу бывшего премьер-министра Ниметуллаха-эфенди о государственной финансовой помощи тарикату и текке Халифийе, однако решительно отказался дать согласие на то, чтобы заупокойный намаз по шейху Хамдуллаху был проведен в мечети Слепого Мехмеда-паши в торжественной обстановке и с государственными почестями.

Глава 73

Сразу после того, как бывший премьер-министр покинул кабинет, доктор Нури распорядился подготовить бронированное ландо и экипаж с охраной. Сидя взаперти в гостевых покоях, они с женой практически не имели возможности узнавать о том, что происходит в городе, и имеющиеся у них сведения были весьма отрывочны. Теперь же они собирались увидеть все своими глазами.

Получив указания от доктора Нури, кучер Зекерия для начала направил ландо в сторону площади Хрисополитиссы. Справа, в глубине сада, разбитого по указанию Сами-паши, какие-то люди расстелили покрывала и циновки на каменистом бугре в тени пальм и сосен, сидели на них и как будто чего-то ждали. На обочине улицы, ведущей вниз к церкви Святого Антония, в тени сосен, выстроившихся вдоль припорошенной медно-коричневой пылью проезжей части, тоже сидели и невесть чего ждали люди в таких же ярких, красно-синих одеждах, целые семьи и одинокие мужчины. Доктор Нури верно догадался, что это недавно пришедшие в Арказ крестьяне. После отмены карантинных мер, когда ограничения на въезд в столицу были сняты, сюда потянулись обитатели северных деревень, у себя в горах промышлявшие разведением коз. Одни бежали от беззаконий, которые творились в их краях после прихода чумы, от безработицы и голода, другие хотели задорого продать грецкие орехи, сыр, сушеный инжир и сосновый мед. На самом деле первым зазывать крестьян в город начал еще Сами-паша, в бытность свою премьер-министром; эту практику продолжил Ниметуллах-эфенди, и с той же целью – заполнить опустевшие рабочие места (например, в лавках на Старом рынке, откуда разбежались подмастерья). Получив работу, крестьянин с помощью городских знакомых через некоторое время находил жилье (как правило, дом в одном из христианских кварталов) и вселялся туда, иногда со всей своей семьей; но люди, сидевшие в парке и на обочине, пока еще не обрели крова.

Пакизе-султан смотрела на запертые двери, покосившиеся изгороди, зеленые деревья, желтые пустыри, розовые и фиолетовые цветы. Все казалось ей очень красивым, симпатичным и интересным. Дом с обвалившейся трубой, мальчик, прячущийся в саду от мамы, женщина, утирающая слезы краешком головного платка. Пакизе-султан провожала их взглядом, понимая, что обязательно напишет о них сестре. Вот куда-то целеустремленно шагает человек в черной одежде и шляпе. Вот, лениво развалившись на обочине, дремлют две кошки, одна серая, другая черная. Вот сидит на узкой улочке, скрестив ноги по-турецки, дед, а рядом – его внук (если бы муж не сказал, она и не поняла бы, что это нищие). Вот спит в гамаке седой старик. И еще Пакизе-султан видела множество лиц в окнах домов. Люди с любопытством смотрели на проезжающее по их улице бронированное ландо.

А ландо, не торопясь, катило дальше, и перед Пакизе-султан и доктором Нури проплывали пустыри, пепелища и яркая зелень знаменитых мингерских садов. Они увидели людей, которые шли по улице покачиваясь, словно пьяные, женщин, громко болтающих между собой по-турецки, мужа и жену, которые что-то искали, препираясь друг с другом. Из задней двери церкви Святого Георгия вышли трое мужчин в масках; Пакизе-султан и доктор Нури могли только гадать, что бы это значило. В дверь особняка колотил сердитый горбун, а из окна второго этажа на него кричал не менее сердитый хозяин дома.

На улочках нижней части кварталов Кофунья и Хора, богатых на подъемы и спуски, Пакизе-султан, заглядывая в открытые окна, видела занятых своими делами людей и их вещи: столы, лампы, вазы, зеркала, и ей хотелось, чтобы ландо и дальше ехало по переулкам.

На пустыре между греческой средней школой и Старым мостом им повстречался маленький рынок, какие возникли в разных уголках Арказа за последние три недели, после разрешения свободного въезда в город. Заметив, с каким любопытством жена глядит в окошко, доктор Нури велел кучеру Зекерии остановиться. Когда подъехали охранники, супруги вышли из ландо и с искренним интересом осмотрелись. Торговцев на рынке было одиннадцать человек, все мужчины в крестьянской одежде, двое из них – отец и сын. Все они разложили свой товар вместо прилавков на перевернутых корзинах и ящиках. Там были сыр, грецкие орехи, сушеный инжир, кувшины с оливковым маслом, лукошки со свежей клубникой, сливами и черешней. Один продавец принес заржавевшую лампу, вазу и керамическую статуэтку собачки, другой (он смотрел на Пакизе-султан и доктора Нури с улыбкой) – сломанные настольные часы, клещи с длинными ручками, две воронки, большую и маленькую, и стеклянную банку с розовыми и оранжевыми сушеными фруктами. Все вели себя осторожно, близко друг к другу не подходили.

Когда ландо двинулось вдоль берега реки, супруги наблюдали, как жители стоящих у самой воды домов забрасывают удочки прямо из окон. Во время эпидемии мингерцы благодаря детям-рыболовам приучились есть пресноводную рыбу, которой раньше пренебрегали. Не доезжая Старого моста, ландо свернуло налево и покатило вверх по склону мимо домов, окруженных садиками с невысокой оградой. Тут вдруг из зарослей травы выскочил маленький босоногий мальчик, залез, словно обезьянка, на крыло над колесом бронированного ландо и заглянул в окошко, у которого сидела королева. Пакизе-султан испуганно вскрикнула. Когда подоспели охранники, мальчонка уже упорхнул, будто мотылек. В этих кварталах, конечно, хорошо знали бронированное ландо бывшего губернатора. Проезжая по узеньким, извилистым улочкам, супруги вдыхали запахи роз и лип, и откуда-то все слышался им чей-то плач.

Выехали на проспект Хамидийе, эту особенную улицу, которой удавалось выглядеть одновременно и европейской, и османской. Здесь было безлюдно. Доктор Нури попросил остановиться на мосту и пригласил жену выйти из ландо, чтобы она могла насладиться самым красивым видом на город. Через сорок лет сын Кирьякоса-эфенди, владельца магазина «Bazaar du Îsle», расскажет в интервью газете «Акрополис», что видел Пакизе-султан и ее мужа в тот момент, когда они смотрели с моста на Арказ, за день до того, как пушечные выстрелы возвестили: у Мингера теперь есть королева. Сам он тогда шел из квартала Дантела на улицу Эшек-Аныртан, где жил его дедушка; старик наотрез отказывался выходить из своего маленького домика, и потому сын Кирьякоса-эфенди раз в два дня носил ему собранную мамой корзинку с едой, которую оставлял на подоконнике, не входя внутрь.

Чем ближе подъезжали к мечети Слепого Мехмеда-паши, тем больше становилось народу в переулках. «В этих местах еще в первые два месяца зараза проникла почти в каждый третий дом. Кто знает, что здесь творится сейчас?» – думал доктор Нури.

Он объяснил Пакизе-султан, что толпа во дворе мечети состоит из желающих надлежащим образом обмыть своих покойных родственников. Этот обычай, способствующий стремительному распространению чумы, чрезвычайно беспокоил доктора Нури.

На улицах бедных мусульманских кварталов между военной школой и Старой Каменной пристанью бронированное ландо бывшего губернатора встречали с удивлением – очень уж давно оно здесь не появлялось. Вслед неслись крики и угрозы, но сердитые переселенцы с Крита знали, что сзади едут охранники. В Вавле, Ташчиларе и вокруг Старой пристани чума проникла, вероятно, в каждый дом. Супругов удивило, что по здешним улицам, где каждый день умирало по пятнадцать человек, ходит много людей, да еще и группами по двое – по трое.

Проезжая по улицам Вавлы, доктор Нури отмечал, что за восемь дней его заключения в крепости и шестнадцать дней, проведенных с женой под домашним арестом, многие места любимого им города глубочайшим образом изменились. Некоторые изменения были очевидны: отмена карантинных мер, появление народа на улицах, исчезновение детей, укоренившаяся у многих привычка сидеть возле окна, общее чувство беззащитности и страха перед будущим.

Глубокая, темная тоска и безмолвное отчаяние завладели Арказом. В первые дни после запоздалого объявления карантина видные представители мусульманской общины и состоятельные греки проявляли недовольство, гордое пренебрежение или даже безразличие к происходящему. Как говорил покойный Сами-паша, в глазах жителей богатых кварталов ответственность за распространение чумы лежала на османских властях и губернаторе. Когда объявили карантин, эти люди бежали с острова не только от чумы, но и от «деспотичного и неумного» губернатора. Гнев давал им надежду и силы для того, чтобы строить планы побега и дальнейшей жизни. Теперь же, когда чума одержала жестокую и безоговорочную победу, люди, казалось доктору Нури, утратили даже надежду. Связи между ними ослабли, не очень-то хотелось общаться с друзьями, узнавать новости, негодовать по поводу последних слухов. Все были переполнены страхом, болью, тревогой. Смерть соседа больше никого не интересовала.

В саду текке Кадири белели развешанные на просушку простыни. Увидев лежащего поодаль голого по пояс мужчину, доктор Нури и Пакизе-султан сначала не поняли, болен он или нет. В других уголках сада под деревьями, размышляя или молясь, сидели дервиши, а еще один, одетый в ночную рубашку, – они увидели его чуть позже – распростерся на траве и смотрел в небо, словно о чем-то мечтая. Если бы над ним не склонилось несколько плачущих, супруги и не догадались бы, что он мертв.

В следующем сильно пострадавшем от чумы бедном квартале, Чите, Пакизе-султан, с трудом удерживая слезы, смотрела на покосившиеся – того и гляди упадут – деревянные домишки, кривые трубы, расползшуюся черепицу, треснувшие оконные стекла и плачущих матерей. На одной из узких и круто уходящих вверх улочек квартала Байырлар дорогу им преградили закрытая повозка, охраняемая солдатами, и собравшаяся вокруг нее толпа. Пришлось поворачивать. Если бы кучер Зекерия не пояснил, что это «хлебный фургон», супруги так и не поняли бы, что там происходит. Хлебные фургоны были самым успешным нововведением властей при шейхе Хамдуллахе. В первую очередь благодаря им народ так и не взбунтовался, несмотря на то что правили им из рук вон плохо и глупо. Каждый день эти фургоны под охраной военных развозили по кварталам шесть тысяч буханок, испеченных в гарнизонной пекарне.

Текке Бекташи, превращенное в больницу, пребывало в удручающем положении. В период правления Командующего Камиля пожилых дервишей из обители удалили. Некоторые молодые остались приглядывать за текке и работать санитарами-добровольцами. Однако после прихода к власти шейха Хамдуллаха это текке, оно же больница, пало жертвой вражды между тарикатами Халифийе и Бекташи. На его имущество под разными предлогами наложили арест и стали присылать сюда как можно меньше расходных материалов, продовольствия и врачей.

Увидев за увитой плющом изгородью просторный зеленый сад текке, Пакизе-султан была очарована. Это так походило на индийскую миниатюру в старой книге, которую она когда-то читала во дворце: в большом саду по зеленой траве рассыпались группы маленьких людей в одеждах разного цвета. Тех, что в белом, было больше всех, и они были самыми молодыми, а пожилые носили фиолетовое и коричневое. А кто те люди в красном? Здания текке и постели больных на заднем плане выглядели странно и нереально – опять же как на старинных миниатюрах.

Ландо не стало притормаживать, и королева с премьер-министром так толком и не поняли, что происходит в текке Бекташи, а вскоре уже оказались в квартале Байырлар, где каждый дом был окружен садиком. Там, среди деревьев, плакали, обнимая друг друга, женщины, бегали друг за другом дети и собаки, смирно лежали мертвые, сохло белье, стояли столы и бочки с водой. В одном саду Пакизе-султан увидела розовато-фиолетовые полевые цветы. Там же сгрудились вытащенные из дома деревянные столы и белые шкафы, на один из которых были повешены настенные часы золотистого цвета. В другом саду топтались небольшие группки чем-то опечаленных людей, а рядом были прислонены к деревьям снятые с петель желтые и светло-коричневые двери. Супругам так и не удалось понять, что все это значит, а они уже катили дальше.

Рядом с текке Заимлер, когда ландо медленно взбиралось по каменистой, ухабистой дороге, ведущей в квартал Таш-Мадени (колесам приходилось нелегко), их внимание привлекла фиолетовая изгородь, на которой расселась стая ворон. Рядом сквозь листву проглядывали красные пятнышки черешни. На одной из тихих, сонных улиц Верхнего Турунчлара бронированное ладно повстречалось с покойницкой телегой.

Это нововведение появилось в конце правления Командующего Камиля, но тогда телега была одна, а при шейхе Хамдуллахе их стало четыре (еще три изготовили в гарнизонной мастерской). Но даже и это не решило проблемы, потому что смертность росла, а кучера и работники, собиравшие трупы, то и дело заражались чумой или сбегали, и на их место приходилось подыскивать новых. Во многих случаях родственники прятали умерших, не желая обнаруживать, что в таком-то доме чума, или же по причине лени, а то и по злобе.

Въехав на улицу, поднимающуюся в Верхний Турунчлар, супруги увидели впереди, за деревьями и крышами, дым пожара, но, когда взмыленные лошади одолели подъем, стало понятно, что горит всего лишь маленький курятник и конюшня. На противоположном краю участка о чем-то спорили два мусульманина в длинных белых рубахах и человек в сюртуке и феске, и создавалось впечатление, будто они не замечают постепенно разгорающегося пламени, а если бы и заметили, то это нисколько бы их не взволновало. Подобное поведение удивило супругов; Пакизе-султан попросила мужа, чтобы тот велел кучеру Зекерии окликнуть спорящих. Но в тот же момент они почувствовали, что эти трое как будто не видят, а главное, не хотят видеть проезжающее мимо ландо. Пакизе-султан охватило глубокое чувство заброшенности, как бывает во сне.

Затем ландо углубилось в кривые улочки квартала Арпара и проехало мимо дома (ныне превращенного в музей), где жила вместе с предоставленной ей государством служанкой Сатийе-ханым, мать Командующего Камиля. В начале улицы Эшек-Аныртан, когда в окошке показался великолепный панорамный вид, Пакизе-султан поняла, что чувство заброшенности и одиночества исходит от всего города, от Арказской крепости и даже от всего Средиземного моря. Город и чума вселяли в нее страх, и ей хотелось как можно скорее излить свои чувства сестрице Хатидже. Больше кружить по городу они не стали, вернулись в Дом правительства. Накануне того дня, когда Пакизе-султан провозгласили королевой, она написала еще одно письмо сестре.

Глава 74

Бренные останки шейха Хамдуллаха были несколько раз тщательно продезинфицированы в больнице Теодоропулоса, а потом на утренней заре поспешно захоронены на маленьком кладбище в саду текке. Могилу тихо вырыли ночью – не на том участке кладбища, где лежали предшественники шейха, а под раскидистой липой, рядом с безвестными, давно забытыми нищебродами. По совету Мазхара-эфенди (а к его советам часто обращались в тот период) во время похорон сделали несколько фотографий, чтобы в историю вошел тот факт, что шейх Хамдуллах погребен в извести, и чтобы в будущем, если понадобится, было чем сбить спесь с дервишей Халифийе. Глядя на эти черно-белые фотографии, легко представить себе черные тучи, нависшие над городом, цвета́ разгорающейся зари и ощутить таинственное присутствие Средиземного моря. Страх смерти и одиночество умирающего от чумы эти снимки тоже передают.

Что еще интереснее, на фотографиях доктор Никос и двое солдат Карантинного отряда запечатлены в масках. Указ о ношении масок премьер-министр доктор Нури подписал сразу же после долгой вечерней поездки по городу, под впечатлением от увиденного. Доктор давно подозревал, что чума может переходить в легочную стадию, то есть передаваться не только от крыс и блох, но также через капельки слюны, распространяющиеся по воздуху. Он был уверен, что не одна лишь отмена карантинных мер вызвала пугающий всплеск смертности, но и перемена способа, а значит, и скорости распространения возбудителя чумы. Бывший глава карантинной службы доктор Никос, впервые за двадцать пять дней встретившись с доктором Нури, сознался, что придерживается того же мнения. Если их догадки были верны, зараза распространялась теперь куда легче и обуздать ее казалось практически невозможным.

Однако еще прежде, чем обсудить с доктором Никосом, как в столь затруднительном положении вернуться к карантинным мерам и внушить горожанам уважение к ним, новый премьер-министр понял – интуиция подсказала, – что весть о появлении на Мингере королевы всех обрадует, пусть и на короткое время.

Через час сержант Садри и его артиллеристы начали палить из пушки. Традиционные двадцать пять выстрелов были, как всегда, холостыми, но от каждого из них земля вздрагивала, словно от подземного толчка. Так Пакизе-султан была провозглашена королевой и третьим по счету главой независимого мингерского государства. Пока звучали выстрелы, новость на удивление быстро распространялась по рынкам и маленьким базарам, среди рыбаков, перелетала из дома в дом. Не ошибемся, если скажем, что рады были все, кроме обитателей текке Халифийе и почитателей покойного шейха Хамдуллаха.

Те дервиши Халифийе, что не верили в смерть шейха и не допускали мысли о погребении его в извести, могли поднять мятеж. К счастью, новый шейх (и бывший премьер-министр), еще не избранный официально, уже держал в узде горячих молодых смутьянов. Некоторые историки пускаются в пространные рассуждения о том, что мюриды шейха Хамдуллаха и дервиши некоторых дружественных ему текке никак не могли смириться с тем, что его похоронили в извести. В их работах высказывается мнение, будто последователей тариката Халифийе всячески подзуживали сторонники возвращения острова под власть турок и Османской империи, которым хотелось, чтобы на Мингере вспыхнули мятежи и присланные Абдул-Хамидом броненосцы подвергли бы остров и его столицу бомбардировке. Однако мои коллеги сгущают краски. Историческая истина заключается в том, что все было далеко не столь мрачно.

Утром во вторник, 27 августа (когда от чумы скончалось пятьдесят три человека) при первых звуках салюта в честь воцарения Пакизе-султан доктор Нури отлучился из своего кабинета, зашел в гостевые покои (благо, напомним, они располагались на том же этаже) и, расцеловав жену в обе щеки, поздравил ее со вступлением на престол.

– Я счастлива, – сказала королева. – Интересно, дойдет ли эта новость до моего отца?

– Рано или поздно эту новость обязательно узнают во всем мире! – заверил доктор Нури.

В отличие от большинства предшественников, занимавших высшие посты в государстве, особенно Командующего Камиля, супругов не слишком впечатляли их громкие титулы.

Итак, дамат Нури спросил у доктора Никоса, как, по мнению этого последнего, надлежит реорганизовать Карантинный комитет, чтобы деятельность его была эффективной. Доктор Никос не то раздраженным, не то жалобным тоном заявил, что навести порядок будет очень непросто:

– Если бы шейх Хамдуллах не умер от чумы, никто и не заикнулся бы о возвращении карантина, запретов и санитарной изоляции. Не струхни так называемые министры Ниметуллаха-эфенди, набранные из лавочников и ничего не смыслящие в управлении государством, когда стали получать угрозы, сам он нипочем не согласился бы вернуться в текке.

Присев за стол, они обговорили состав нового кабинета министров.

– Теперь это будет не какой-то заурядный карантинный комитет, какие есть в каждом османском вилайете, – объявил доктор Никос. – Для независимого государства, как известно, весьма большую важность представляют вопросы безопасности и сбора информации, а потому необходимо, чтобы в нашем Карантинном комитете был человек, подобный Мазхару-эфенди.

– Вы в таком случае займете пост министра по делам карантина. А Мазхар-эфенди пусть по-прежнему занимается надзорными делами, также в ранге министра.

И доктор Нури попросил секретарей пригласить к нему Мазхара-эфенди. В период правления Командующего Камиля начальник его канцелярии, бывший глава Надзорного управления Мазхар-эфенди руководил разведывательным обеспечением затеянной Сами-пашой борьбы с настроенными против карантина дервишами и торгующими намоленными бумажками «ходжами». Решения о том, какую обитель превратить в больницу или какого шейха припугнуть, принимали, разумеется, Командующий и премьер-министр. Однако информацию о том, что творится в текке и тарикатах, они получали от Мазхара-эфенди, в чьем распоряжении находилась целая сеть осведомителей и подробнейшая картотека.

Подвергавшиеся гонениям шейхи знали, что порочащие их в глазах властей сведения передает наверх начальник Надзорного управления, и потому ненавидели его не меньше, чем бывшего губернатора. По этой причине вслед за Сами-пашой на виселицу должен был отправиться Мазхар-эфенди. Однако ему смертный приговор в последний момент заменили пожизненным заключением – вследствие того, как нам представляется, что еще до прихода к власти шейха Хамдуллаха Мазхару-эфенди, пусть и с помощью поддельных документов, удалось убедить всех, будто он мингерец по рождению. Из трех османских чиновников, которые вместе с Сами-пашой поддержали Независимость Мингера и разрыв связей со Стамбулом, он единственный озаботился этим. Свою роль сыграло и то, что он был женат на мингерке.

Придя к власти, шейх Хамдуллах и его наиб в войлочном колпаке захотели расправиться с греческими националистами. Поскольку Мазхар-эфенди, следивший за этими смутьянами и при османской власти, и после революции, знал о них больше, чем кто-либо другой, решено было воспользоваться его опытом. В результате приговоренный к пожизненному заключению Мазхар-эфенди вышел из тюрьмы и отбывал наказание у себя дома, в окружении жены и детей. Там же его навещали тайные агенты.

Именно от посаженного в тюрьму и тут же выпущенного бывшего начальника Надзорного управления новые власти получили сведения о греческих повстанцах, которых завозили на остров контрабандисты, в частности о том, что им оказывают денежную помощь греческий консул, галантерейщик Федонос и ювелир Максимос. После этого к нему домой перенесли из Дома правительства его архив: много лет с превеликим тщанием собираемые вырезки из газет, разложенные по тематическим папкам письменные доносы осведомителей (за них начальник Надзорного управления платил больше, чем за устные) и сотни телеграмм.

Главной же достопримечательностью дома Мазхара-эфенди, превращавшей его в центр агентурной информации, была картотека всевозможных националистов и сепаратистов – мингерских (за ними следили при османской власти), османских и турецких (этими занялись после провозглашения Свободы и Независимости), а также греческих, – которую бывший начальник Надзорного управления вел с помощью разработанных им самим весьма интересных методов.

В последующие годы в каменном доме Мазхара-эфенди, от которого рукой подать до пекарни Зофири, будет располагаться МСБ (Мингерская служба безопасности), а потом – музей.

Мазхар-эфенди был уверен, что любая власть не преминет воспользоваться его знаниями, услугами и сетью тайных агентов. Поэтому, едва узнав, что шейх Хамдуллах находится при смерти, он стал строчить письма консулам и карантинным врачам, делясь своим мнением о том, какие шаги нужно предпринять для спасения острова. Когда к нему (задолго до праздничной канонады) пришло известие о смерти шейха, он уже не сомневался, что действующее правительство (или, если говорить проще, группа лиц, захвативших власть) сбежит, а на их место придут люди, готовые вновь вводить карантинные меры. Поразмыслив об этом, он не смог усидеть в собственном жилище и бросился в Дом правительства, чтобы своими глазами увидеть, что там происходит, или же, может быть, вмешаться в происходящее.

Некоторые утверждают, будто он искал возможность пробраться в свое любимое документохранилище, другие – что у него были надежды занять пост премьер-министра. Столкнувшись в дверях Дома правительства с доктором Никосом, он сразу завел речь о «бедственном положении острова», о «бестолковых тупицах» и о том, что готов «самоотверженно бороться с эпидемией» и выполнять любые обязанности, которые ему сочтут нужным поручить.

При виде этого незаметного с виду чиновника из окружения покойного Сами-паши доктору Нури невольно вспомнились тяготы недавних дней.

– Мы ведь с вами в одно время сидели в крепости? – спросил он, пытаясь нащупать нечто такое, что объединяло бы его с Мазхаром-эфенди.

– Нет, меня перевели под домашний арест через пять дней после казни Сами-паши, – ответил тот. – Но я не хотел сотрудничать с ними, а вот с вами и с карантинными врачами – хочу. Спасение мингерской нации теперь только в карантине.

– В таком случае вы войдете в Карантинный комитет, – объявил доктор Нури и тут же поправился: – То есть в кабинет министров.

– Я на данный момент состою под домашним арестом. Мне, на самом-то деле, запрещено выходить из дому, – смущенно улыбнулся Мазхар-эфенди. Он очень хорошо умел напускать на себя вид безобидного, пострадавшего без вины человека.

– Королева объявит широкую амнистию! – успокоил его доктор Нури. – Вы тоже скажите, кого, по вашему мнению, следует помиловать. В первую очередь подумайте о тех, кто способен помочь в осуществлении карантинных мер и вообще в борьбе с эпидемией, кто может быть полезен мингерской нации. И себя не забудьте вставить в список амнистированных!

Вместо того чтобы перечислять имена новых министров и принятые ими решения, расскажем о самом главном – о запрете выходить на улицу, без которого все остальные карантинные меры потеряли бы смысл. И доктор Никос, и доктор Нури думали про себя, что такой запрет – единственный способ справиться с эпидемией, но не говорили об этом вслух до тех пор, пока этот вопрос не поднял глава нового Надзорного министерства, поскольку им не верилось, что настолько суровую меру удастся успешно осуществить.

– Если мы сегодня объявим карантин и начнем окружать санитарными кордонами улицы и заколачивать дома, никто уже не подчинится запретам, – рассуждал доктор Нури. – В народе не осталось ни уважения, ни доверия к государству и военным. Жители острова больше не надеются, что эпидемию удастся остановить, и пытаются выжить, кто как может.

– Очень уж вы пессимистично настроены, – возразил доктор Никос. – Если все так, то они и запрет выходить на улицу не станут соблюдать.

– Нет, скорее всего, станут, – вмешался Мазхар-эфенди. – А если нет, мингерское государство падет. Наступит анархия!

– Или османские войска высадятся, или Греция остров оккупирует! – вздохнул доктор Никос.

– Нет, – не согласился доктор Нури, – если государство рухнет, наверняка придут англичане.

– Нация не может существовать без своего государства, – продолжал Мазхар-эфенди. – Через какое-то время остров снова станет чьей-нибудь колонией, попадет в рабство к какой-нибудь могущественной державе. У нас нет другого выхода – только раздать оружие нашим арабам из гарнизона, чтобы стреляли во всякого, кто осмелится выйти на улицу. Если мы не заставим горожан соблюдать этот запрет, нам всем придет конец. Я думал об этом, еще когда сидел в тюрьме.

– Ваш бывший начальник, покойный Сами-паша, был повешен за то, что приказал военным стрелять в нарушителей карантина! – напомнил доктор Никос. – Как бы и нас всех не ждал такой же конец.

– Но что же нам остается делать? Для того чтобы обходить дом за домом в поисках больных, у нас нет в достатке ни времени, ни людей. Да и добровольцев на это не найдется. При таком количестве утаенных больных и покойников это невозможно… Если сейчас, когда каждый думает только о себе, мы призовем горожан ходить по улицам исключительно поодиночке, послушают ли нас?

В итоге люди, отныне облеченные властью, сошлись на том, что без полного запрета выходить на улицу не обойтись. Решили, впрочем, не спешить, чтобы дать арабскому батальону время подготовиться.

Историки ничего не знают о глубоком пессимизме и тревоге, владевшими тогда теми, кто определял судьбу мингерской нации и государства, и сегодня мои патриотически настроенные коллеги даже слышать не хотят ни о чем подобном. Однако нам представляется, что не будь этого пессимизма и решимости идти на крайние меры, даже стрелять в народ, этот самый народ ни за что не согласился бы вернуться к карантинным мерам после перерыва в двадцать пять дней. Объявление карантина отложили на два дня – на этот раз не по нерадивости, а из чрезмерных опасений.

А тем временем полуофициальная газета «Хавадис-и Арката» по приказу королевы напечатала извещение об амнистии. И все, кого при шейхе Хамдуллахе сажали в тюрьму за компанию с ворами, насильниками и убийцами: греческие националисты, османские шпионы, солдаты Карантинного отряда, противники правительства, люди, пойманные при попытке сбежать с острова, работники пароходных агентств, напечатавшие слишком много билетов, радикалы и смутьяны, – в праздничной обстановке были выпущены на свободу.

Поскольку в тюремных камерах бушевала чума, многие из помилованных принесли заразу домой, в свои семьи. Но были, увы, и противоположные примеры. Один из солдат Карантинного отряда, думавший, что так и сгниет в сырой тюремной камере, после освобождения со слезами счастья на глазах поспешил к себе домой, в квартал Татлысу. Однако там выяснилось, что его родители и двое детей умерли, а жена и последний оставшийся в живых сын неведомо куда сбежали. Об этом солдату поведали вселившиеся в его дом посторонние люди.

Захватчики, пришедшие в Арказ из деревни Кефели, что на северо-западе острова, с угрозой в голосе заявили потрясенному горем солдату, что теперь здесь живут они, что было бы несправедливо, если бы в такое тяжелое время, когда каждый ищет, где бы укрыться, он стал бы жить здесь один, так не лучше ли ему отправиться на поиски своей несчастной жены и сына.

Такого рода самозахваты считались в те дни обычным явлением. И если бы пострадавший не был бойцом Карантинного отряда и не имел высокого покровителя в правительстве (Мазхара-эфенди), ему так и не удалось бы восстановить справедливость. Осталось бы только мучиться, не решаясь ни уйти на поиски жены и сына, ни отомстить захватившим его дом негодяям. В чумные ночи кошмары снились не только тем, кого терзали боль и страх смерти, но и тем, кто столкнулся с такой вот тяжкой неопределенностью и безграничным несчастьем.

Глава Надзорного министерства послал в квартал Татлысу своих охранников, которые ворвались в захваченный дом и без всякой жалости отправили самоуправцев в изолятор, пустовавший вот уже двадцать пять дней. (Дворы изолятора, этот мрачный лабиринт, который навсегда врезался в память единожды его узревшего, сначала очистили от грязи, а потом продезинфицировали, готовя к прибытию новых гостей.)

Поскольку одного арабского батальона для контроля за соблюдением новых мер было недостаточно, Мазхар-эфенди, заручившись одобрением доктора Нури, решил вновь поставить под ружье Карантинный отряд. В период правления шейха Хамдуллаха некоторые солдаты были отданы под суд и приговорены к тюремному заключению за то, что били невиновных, чинили произвол, отправляя в изолятор здоровых (которым это порой стоило жизни), и, разумеется, злоупотребляли своими полномочиями, избавляя от изолятора тех, кто мог дать им взятку.

Суд сажал в тюрьму не всех солдат Карантинного отряда, отделял правых от виноватых. Одним из оправданных был, например, всеми любимый Хамди-баба. Когда его освободили, он сразу же отправился в родную деревню, окруженную скалами и кипарисами, в двух часах пути от Арказа. Поначалу Хамди-баба не хотел возвращаться в столицу, чтобы возглавить Карантинный отряд. Он был удручен тем, что многие из бывших его подчиненных настроили против себя народ неоправданно жесткими действиями. Однако Мазхар-эфенди предложил ему собрать под старым знаменем новых людей и наговорил Хамди-бабе столько лестных слов (подкрепив их новой государственной наградой – орденом Пакизе), что тот в итоге согласился.

Второй Карантинный отряд сильно отличался от первого своими целями и методами, однако это была все та же победоносная армия Командующего Камиля, доблестного сына мингерской нации, прибывшего на остров еще в османские времена, армия, создавшая мингерское государство. Поэтому незадолго до введения запрета выходить на улицу Мазхар-эфенди распорядился предоставить в распоряжение Карантинного отряда другое здание, больше прежнего и расположенное в самом центре гарнизона. Сегодня, сто шестнадцать лет спустя, в этом здании по-прежнему работает руководство мингерского Генерального штаба.

Между официальным объявлением карантина и введением запрета выходить на улицу горожане хлынули на импровизированные рынки и в лавки, которые все еще открывались на краткие промежутки времени, и, не смущаясь высокими ценами, смели с прилавков последние остававшиеся там продукты. Многие давно уже набили свой дом съестным, но, поскольку эпидемия сильно затянулась, припасы и у самых предусмотрительных подходили к концу.

Как и было объявлено (на стенах развесили плакаты, по улицам ходили и ездили глашатаи), на следующий день вступил в действие обязательный для всех без исключения запрет выходить из дому. В то утро, еще до восхода солнца, к патрулированию улиц Арказа приступили слегка испуганные, но решительно настроенные арабы из Дамаска, а вместе с ними – около сорока солдат Карантинного отряда.

После провозглашения Свободы и Независимости говорившим по-турецки офицерам, присланным в свое время из Стамбула, было разрешено туда же и вернуться, а солдат-арабов Командующий решил придержать на острове в качестве козыря в международной политической игре, но во внутриполитических целях использовать не стал. Шейх Хамдуллах за двадцать четыре дня своего правления нанес в гарнизон четыре визита, во время которых, как обычно, радовался возможности почитать Коран и поговорить по-арабски. Кроме того, он отправил в отставку начальника гарнизона, поставив на его место молодого неграмотного офицера, выслужившегося из рядовых. Тот был уроженцем Мингера и много лет исправно ходил в текке Халифийе. Вместе с должностью новый начальник гарнизона получил и титул паши.

Через двадцать семь дней после этого назначения на острове снова был объявлен карантин. Согласие народа подчиниться запрету и не выходить на улицу, по нашему мнению, было поворотным моментом нашей истории. Мы, как и все разумные наблюдатели, полагаем, что главной причиной успеха были всеобщий страх и подавленность, вызванные небывалым ростом смертности (накануне введения запрета, по официальным данным, от чумы умерло сто тридцать семь человек). Второй причиной послужило отсутствие шейха, способного придать смелости и наглости тем, кто хотел бы выступить против карантина. Более того, увидев, что шейх Хамдуллах пал жертвой чумы, присмирели «фаталисты» – те, кто не верил в пользу карантина и цинично (как сказали бы европейцы) смеялся над ним. По мнению же сторонников жестких мер, повиновение запрету объяснялось в первую очередь тем, что солдаты арабского батальона и Карантинного отряда открывали огонь по любому, кто показывался на улице, будь то ребенок, женщина или старик.

В квартале Байырлар на улице были замечены двое мальчишек; после предупредительных выстрелов они скрылись. На улице Эшек-Аныртан бесчинствовал сумасшедший, словно бы не слышавший ни о каких запретах; двух выстрелов из пистолета хватило, чтобы он сдался. Из окон одного дома в Ташчиларе в солдат-арабов полетели камни; его стены и ставни изрешетили пулями, а затем солдаты взломали дверь и арестовали трех молодых переселенцев с Крита, которые впоследствии были посажены в тюрьму. Выстрелы, прозвучавшие во время этих трех инцидентов, были слышны во всем городе, где после введения запрета выходить на улицу стало необычайно тихо, и огромное большинство горожан радовались, думая, что на этот раз военные будут суровы и безжалостны, а значит, карантин увенчается успехом.

Глава 75

За тем, как дисциплинированно жители Арказа повинуются запрету выходить на улицу, Пакизе-султан следила, ежечасно перемещаясь из гостевых покоев в кабинет своего мужа. Слыша от дежурных и секретарей, что горожане сидят по домам, что на улицах можно увидеть только военных и никаких беспорядков не происходит, королева радовалась и восторгалась больше собравшихся в кабинете мужчин, но изливала свои чувства не в их присутствии, а в гостевых покоях, садясь писать письмо сестре.

Когда в Арказе начали раздавать хлеб, фургоны (в первый из них была впряжена всего одна лошадь) делали по одной-две остановки в каждом квартале, и местные жители, выстроившись в очередь под присмотром квартального старосты и солдат, получали свои буханки. Хлеб выдавали главному мужчине в доме, исходя из числа проживающих вместе с ним родственников. Этот простой порядок был возможен потому, что все соседи друг друга знали. Однако чем дальше, тем больше домов пустело, а в некоторых появлялись новые жильцы; это приводило к спорам и конфликтам. Нередко к фургону являлась группа людей, которые, помахав кулаками, забирали весь хлеб себе. Промышляли таким разбоем те, кто требовал отомстить за Рамиза и покарать греков, глядящих в сторону Греции, и турок, верных Османской империи.

После того как шейх Хамдуллах был похоронен в извести, эти религиозные фанатики и мингерские националисты присмирели, так что случаев нападения на хлебные очереди должно было стать меньше. Однако ждать этого не пришлось, поскольку Пакизе-султан придумала новый способ раздачи хлеба, благодаря которому отпала сама необходимость в очередях. Способ этот, одобренный доктором Нури и правительством, заключался в том, что хлебные фургоны должны были ездить, по возможности, от дома к дому, а охранники – доносить буханки до каждой двери. Безопасность раздачи хлеба повышалась еще и благодаря тому, что на улицах снова появились солдаты Карантинного отряда.

В письмах сестре королева во всех подробностях и очень серьезно, пусть и немного приукрашивая, рассказывает о своем маленьком вкладе в решение этого простого вопроса. Пакизе-султан вообще весьма серьезно относилась к своей в лучшем случае символической и представительской «должности» и с самого первого дня все сильнее чувствовала лежащую на ней ответственность. На утренних совещаниях в эпидемиологической комнате, где все следы от пуль были заделаны, а стены – заново покрашены, она появлялась в платьях чересчур европейских для мусульманки, но все же чрезвычайно строгих и закрытых, покрыв голову шарфом вместо платка, и садилась в уголок, позади всех.

Потом, когда министры уходили, Пакизе-султан обсуждала с мужем принятые политические решения и расспрашивала об их причинах. Все эти решения она подробно, не опуская никаких «за» и «против», излагает в своих письмах, из которых становится понятно, что королева, в полном соответствии с мингерской Конституцией, тщательно контролировала деятельность своего мужа.

Но спорила она больше не с ним (доктор Нури с искренним уважением относился ко всем мыслям и предложениям жены), а с Мазхаром-эфенди. По прошествии двух дней после введения запрета выходить на улицу (в первый день умерло пятьдесят девять человек, во второй – пятьдесят один) глава Надзорного министерства заявил, что хлебные фургоны смогут объезжать все дома, ни одного не пропуская, только в том случае, если у каждой улицы Арказа будет четко определенное название, а у каждого дома – номер, причем эти названия и номера должны быть указаны на табличках, которые еще только предстоит развесить.

Все знали, что Командующий Камиль с самого начала придавал этому вопросу большое значение, присутствовал на всех заседаниях топонимической комиссии и каждый раз зачитывал ее членам собственные варианты, записанные на листе бумаги его четким, аккуратным почерком. Некоторые из предложенных им названий, звучание которых исполнено поэзии, за тридцать пять дней успели полюбиться народу. Используются они и по сей день, сто шестнадцать лет спустя, и никогда не будут забыты арказцами, как, например, улица Колодца Карликов, улица Слепого Кадия, улица Спящего Льва, улица Косоглазой Кошки. Однако после смерти Командующего, когда эпидемия разбушевалась с невиданной прежде силой, работа над этим грандиозным проектом была прервана, хотя на его завершении и настаивали работники почтамта.

Первый же спор на эту тему показал Пакизе-султан, что глава Надзорного министерства – крепкий орешек.

– Не будьте так мягкотелы с этим противным типом! – сказала королева мужу, когда они остались наедине.

– Мы здесь для того, чтобы остановить эпидемию, – ответил премьер-министр. – А политическими делами предоставим заниматься ему.

Прочтя письма Пакизе-султан, вы убедитесь в том, что политическая интуиция у дочери Мурада V и племянницы Абдул-Хамида II была развита куда лучше, чем у ее легкомысленного отца, который, будучи наследником престола, ни с того ни с сего вступил в масонскую ложу, или же супруга, чьей единственной характеристикой в политическом смысле была «мягкость».

Каждый день королева и ее муж садились в бронированное ландо и совершали поездку по опустевшим улицам Арказа. Пакизе-султан очень любила эти прогулки, с первого же дня на мингерском престоле вошедшие у нее в привычку, и одновременно воспринимала их как свою обязанность, поскольку считала необходимым проверять, как соблюдаются карантинные запреты. В письмах сестре она писала, что ее завораживает зрелище пустых улиц, площадей и мостов Арказа.

Пакизе-султан вспоминалось то чувство, которое вызывал у нее вид запретного для всех сада дворца Чыраган. Теперь, когда она смотрела на совершенно пустую площадь Хрисополитиссы, ей казалось, что время повернуло вспять. А когда ландо проезжало по безлюдной набережной, мимо лодочных причалов, ее одолевали мрачные мысли о том, что к острову никогда больше не подойдет ни один корабль. На окраине города, рядом с заброшенной каменоломней в квартале Таш-Мадени, среди пустырей и развалин, ей стало не по себе – можно даже сказать, что она впервые испугалась. На одной из пустых улиц Татлысу королева увидела плачущую девочку лет пяти и чуть было не выскочила из ландо, да муж остановил, и тогда она расплакалась сама.

Впечатления от этих первых поездок сочетались в письмах Пакизе-султан с радостью оттого, что горожане строго соблюдали запрет и не выходили на улицу. Единственным исключением в первые три дня стала попытка группы дервишей Рифаи (их текке было превращено в больницу, но часть дервишей продолжала жить в своих кельях) добежать до мечети Слепого Мехмеда-паши, чтобы совершить там намаз. Мазхар-эфенди узнал об этом от своих осведомителей и отправил к мечети охранников, которые скрутили истово верующих дервишей в колоритных одеждах розовато-лилового цвета и препроводили их в изолятор.

Для того чтобы читатель понял, какая страшная ситуация сложилась в городе, мы хотим рассказать о том, что творилось 30 августа, через три дня после провозглашения Пакизе-султан королевой, в больнице «Хамидийе» и соседних с ней текке Рифаи и Кадирлер (официально больницами их не называли). По нашим подсчетам, там находилось около ста семидесяти пяти пациентов. Вокруг главных зданий стояли шатры, но больных размещали и на разложенных под открытым небом постелях – на расстоянии около метра, а то и меньше, друг от друга. Лечение, которое они тут получали, заключалось лишь в том, что врачи и санитары в белых передниках делали им жаропонижающие уколы и торопливо вскрывали бубоны ланцетом. Эти процедуры на самом деле даже не продлевали пациентам жизнь.

Доктор Нури не раз рассказывал жене о героических, но во многом тщетных усилиях врачей: на каждого медика приходилось по сорок – пятьдесят больных, и нужно было обойти их всех, совершая одни и те же «лечебные» процедуры и одновременно пытаясь уберечься от заразы, ведь пациенты постоянно чихали, кашляли и исходили рвотой.

По контрасту с пустыми улицами сад больницы «Хамидийе», переполненный людьми в разноцветных одеждах, лежащими на зеленой траве и вытоптанной желтой земле, ужасал королеву: казалось, что наступило светопреставление. Умерших в больнице забирали покойницкие телеги.

Через пять дней после запрета выходить на улицу впервые было отмечено значительное снижение смертности (тридцать девять случаев). Как же рада была королева Пакизе услышать об этом!

На следующий день бронированное ландо привезло королеву и премьер-министра во Флизвос. Многие состоятельные люди, жившие здесь до эпидемии, оставили свои дома на попечение слуг, и теперь там обретались либо деревенские родственники «сторожей», либо те, у кого имелись деньги, чтобы им заплатить, или оружие, чтобы их напугать. Если бы на улицах победнее королева не замечала жильцов, наблюдающих за ними из окон вторых этажей, детей, в одиночестве играющих за садовыми оградами, и собак, весело, как в былые времена, бегущих вслед за ландо, она вполне могла бы подумать, что в этом квартале никого уже не осталось.

Примерно тогда же королева приказала сделать фотографии всех главных улиц и площадей опустевшего города, и в следующие три дня Ваньяс-эфенди выполнил это распоряжение. Описывая Арказ в нашей книге, мы опирались в том числе и на его снимки (кое-где на них видны и люди). Каждый раз, когда я гляжу на эти несказанно печальные черно-белые фотографии, к глазам моим, как и у Пакизе-султан в свое время, подступают слезы.

В течение трех дней смертность продолжала неуклонно снижаться, и участники ежеутренних совещаний в эпидемиологической комнате наконец с радостью поверили, что запрет выходить на улицу и прочие карантинные меры начали давать результат.

Еще одним поводом для всеобщей радости стала заметка во французской газете «Фигаро», прочитав которую сторонники провозглашения Пакизе-султан королевой с полным правом могли сказать, что добились своей цели. Новость была получена газетой из тех же источников, что и известие о провозглашении на Мингере Свободы и Независимости, но на этот раз опубликовали ее с некоторым опозданием, в воскресном номере от 8 сентября 1901 года.

КОРОЛЕВА МИНГЕРА

(Devenue Reine de Minguère)

Борцы за свободу Мингера, недавно объявившие о независимости острова от Османской империи, в очередной раз удивили Стамбул и весь мир, избрав главой своего государства и королевой представительницу правящей Османской династии, третью дочь предыдущего султана Мурада V, Пакизе-султан. Принцесса Пакизе недавно вступила в брак с османским карантинным врачом, который затем был послан на остров Мингер для борьбы с эпидемией чумы. Поскольку эпидемия так и не прекратилась, а телеграфная связь с новым государством была прервана, Великобритания, Франция и Россия направили к острову свои броненосцы и взяли его в блокаду.

«Удивление Стамбула» попало в заметку под влиянием агента британской разведки. Доктор Нури мечтал о скорейшем возобновлении телеграфной связи, политическом «урегулировании» и установлении дружеских отношений с европейскими странами, которые позволят снять осаду, и постоянно строил планы на этот счет вместе с королевой и коллегами-врачами, входившими в правительство.

Заметив, как сильно радуют Пакизе-султан известия о снижении смертности, доктор Нури повторил ей то, что высказывал другим: «Горожанам это неизвестно, поскольку трупы собирают по ночам, а погребальные церемонии запрещены. Если бы они узнали, то, как и вы, бесконечно обрадовались бы – но, в отличие от вас, на следующий же день высыпали бы на улицу. Для того чтобы мы могли покончить с эпидемией, горожане по-прежнему должны жить в страхе, а нам надо вести себя с прежней жесткостью».

По взгляду и нахмуренным бровям жены доктор Нури понял, что ей не по душе пришлись эти слова, но оставил без внимания ее недовольство. Заметка в газете «Фигаро» укрепила надежду властей Мингера на то, что им удастся осуществить определенные политические маневры, а Пакизе-султан преисполнила гордости. Разумеется, она прекрасно знала (и упоминала об этом в письмах), что королевой ее сделали лишь ради того, чтобы об этом написали газеты, поспособствовав тем самым международному признанию нового независимого государства. И тем не менее она начинала все серьезнее относиться к своим обязанностям, каждый день проводила некоторое время в кабинете мужа и обо всем увиденном во время прогулок в бронированном ландо подробно рассказывала в письмах сестре.

Именно в те дни королева и премьер-министр начали ездить по окраинам Арказа и оставлять на порогах простых горожан подарки и еду. В отличие от предыдущих поездок, супруги точно знали, куда едут. Очередной дом заранее подыскивали слуги королевы. В этом доме обязательно должна была жить семья, искренне любящая королеву и соблюдающая все карантинные правила. Внутрь супруги не входили. Пакизе-султан, одетая в европейское, но закрытое платье, говорила играющим в саду детям, что принесла подарок. Взрослые в сад не выходили, здоровались с королевой и премьер-министром из окон. Чаще всего Пакизе-султан, не сказав ни слова, оставляла подарки в саду и, будто маленькая девочка, махала рукой хозяевам дома, а те глядели на нее сверху.

Вопреки утверждениям завистников и недругов, эти визиты действительно производили на народ сильное впечатление и вселяли в него уверенность, что все пойдет на лад. В ответ на утешительные слова королевы один старик из Ташчилара спросил, когда от острова отчалит первый корабль. А бакалейщик Михаил, по собственной воле заколотивший свою дверь изнутри, пожаловался на то, что не может достать корзину с едой: раньше ее приносили прямо под окно, а в последние три дня ставят так, что до нее не дотянуться. Не мог бы премьер-министр отдать распоряжение на этот счет?

Однажды кучер Зекерия подвез супругов к дому Марики, и они оставили ей чуреки и сыр, а любимая женщина покойного Сами-паши смотрела на них из окна и плакала. В другой раз супруги навестили скорбящую по сыну Сатийе-ханым и привезли к ней писаря, который должен был запечатлеть на бумаге рассказы матери о первых годах жизни великого национального героя (впоследствии эти рассказы составят книгу «Детство Камиля»).

В одну из следующих поездок (дело было в квартале Кале-Аркасы) почитатели королевы, презрев все правила, выскочили со двора на улицу и приблизились к ней на расстояние вытянутой руки. Доктор Никос, ставший свидетелем этого происшествия, ничтоже сумняшеся заявил доктору Нури, что эти визиты на самом-то деле расшатывают карантинную дисциплину. Но королева напомнила врачам, что с каждым днем чума уносит все меньше жизней, и справедливо заметила, что ее визиты, напротив, укрепляют в горожанах желание соблюдать карантинные правила.

Королева пригласила в свои покои лучшую портниху Арказа Рябую Элени, посмотрела на принесенные ей образцы тканей и рисунки моделей, позволила снять с себя мерку и заказала три платья – такие, как носят в Европе, но полностью закрытые.

По предложению нового директора почтамта было решено выпустить серию марок в честь вступления Пакизе-султан на престол. Специально для этих марок Ваньяс-эфенди сделал несколько ее фотографий в профиль, как отдельно, так и с мужем, взяв за образец снимки европейских королев.

От внимания Мазхара-эфенди не укрылось, до чего эти портреты понравились Пакизе-султан, и он распорядился отпечатать для начала двадцать четыре копии, заключить их в рамки и развесить в призывном пункте, Кадастровом управлении, Министерстве вакуфов и прочих государственных учреждениях, а также в тех банках, что еще не закрылись.

Во время одной из прогулок в бронированном ландо королева заметила свой портрет в просторном и совершенно пустом вестибюле Оттоманского (в будущем Мингерского) банка, а после написала сестре, что их отец был бы счастлив, если бы тоже увидел эту фотографию.

Многие горожане обращались к представителям своих кварталов с просьбой похлопотать, чтобы королева с супругом навестили их улицу. В те же дни пошел слух, что в дома, куда королева привезла подарки и еду, никогда уже не проникнет зараза.

Глава 76

Снижение смертности стало еще более заметным после 13 сентября, и в душах мингерцев забрезжила надежда. Почему же эпидемия пошла на спад? Историки уделяют много внимания этому вопросу, поскольку именно благодаря карантину на свет появилось бессмертное мингерское государство.

По нашему мнению, успех в борьбе с заразой имел следующие причины: строжайший контроль за соблюдением карантинных запретов (вплоть до стрельбы в нарушителей), гибель шейха Хамдуллаха от чумы и высочайшая смертность. Возможно, сыграли свою роль и некоторые другие факторы, в том числе естественные, о которых у нас до сих пор нет достоверных сведений, например снижение вирулентности чумной бактерии или загадочное исчезновение крыс. Но сейчас мы хотим подробнее остановиться на одной, весьма действенной, карантинной мере.

В начале эпидемии всех мусульман, скончавшихся в Арказе, обмывал в гасильхане мечети Слепого Мехмеда-паши высокий, тощий человек по прозвищу Цирюльник (на самом деле он никого никогда не стриг и не брил). Цирюльник работал по всем мусульманским правилам: сначала обтирал губы, ноздри и пупок покойника крепко намотанной на палец тряпкой, а потом намыливал тело мылом из мингерского оливкового масла и смывал пену, не жалея воды. С покойницами ту же процедуру проделывала пожилая тетушка, которая за несколько лишних курушей могла добавить в воду ароматные розовые лепестки. Поскольку в первые дни чумы доктор Никос приказал дезинфекторам обрабатывать гасильхане лизолом, ни Цирюльник, ни тетушка не заразились. А работы у них все прибавлялось, так что они стали брать себе помощников и обмывать покойников торопливо и не так тщательно, как прежде.

Доктор Нури помнил, какие яростные споры разгорались в Хиджазе из-за запрета на обмывание умерших от холеры между их родственниками-арабами и выступающими от имени Османской империи врачами, французами, греками и турками. Сам он еще тогда предпочитал смотреть на эту проблему сквозь пальцы, так же поступил и здесь. Вместо того чтобы спорить до хрипоты об исламских и карантинных правилах и лишний раз злить правоверных, лучше было, заплатив обмывателям несколько курушей, убедить их выполнять свою работу менее усердно. Цирюльник и его сотоварищи и сами боялись заразиться, так что легко согласились упростить и ускорить традиционную процедуру.

На некоторое время обмывание вселяющих ужас, перепачканных блевотиной и мокротой покойников (от некоторых уже шел смрад разложения) свелось к тому, что их окатывали ведром кипяченой воды. Затем трупы выносили на задний двор обсохнуть на солнце (туда же сходились и кошки), после чего облачали в саван. На второй неделе карантина отказались и от саванов. В те же дни найденных на улицах ничейных покойников стали сразу, без обмывания, хоронить в извести.

Однако, несмотря на упрощение процедуры и постоянную дезинфекцию, в последние дни османской власти от чумы умер один из недавно принятых на работу помощников (впрочем, он мог заразиться и у себя в квартале), а вскоре после провозглашения Свободы и Независимости – знакомый всему Арказу Цирюльник. После этого Командующий и доктор Нури приняли решение запретить обмывание трупов. Однако официально об этом объявлять не стали – просто на дверях гасильхане появился висячий замок. Начались препирательства и ссоры: многие верили, что, если их близкого похоронят без обмывания, на том свете ему трудно будет доказать, что он не грешник, другие просто не могли смириться с нарушением традиции.

После прихода к власти шейха Хамдуллаха и роспуска Карантинного комитета вышел запрет хоронить покойников-мусульман необмытыми; причем обмывание требовалось совершать в соответствии со всеми предписанными исламом правилами, читая приличествующие случаю молитвы. По нашему предположению, это решение стоило жизни двадцати с лишним работникам гасильхане. Еще в первую неделю правления шейха стало ясно, что, если не проводить дезинфекцию и обмывать трупы как положено, заразиться можно очень быстро. После того как заболело три обмывателя, их сотоварищи, которые так и так не успевали справиться со всей обрушившейся на них работой, просто разбежались.

Зная, что шейх Хамдуллах придает этому очень большое значение, Ниметуллах-эфенди обратился к муфтиям и каймакамам других городов с просьбой направить в Арказ «добровольцев». Более половины новоприбывших (многие из них действительно были готовы к самопожертвованию ради своих братьев-мусульман) вскоре унесла чума. К тому времени уже весь остров знал, как опасно обмывание по всем правилам, так что новых добровольцев найти было непросто. Сначала в гасильхане отрядили трех солдат из гарнизона; когда же двое из них умерли, полицейским из северных городков был дан приказ хватать первых встречных и записывать их «добровольцами». После тюремного бунта покойников некоторое время обмывали сбежавшие из крепости убийца и насильник, и никого уже не смущало, что им не ведома ни одна молитва; но и они умерли.

К трагедии «добровольцев» часто обращаются историки и политики, желающие разобраться в причинах тех бессмысленных крайностей, до которых дошел режим шейха Хамдуллаха. В краткий период пребывания на посту премьер-министра наиб Ниметуллах-эфенди насильно отправлял в гасильхане «добровольцев» из текке, враждебных тарикату Халифийе, – тех, кого шейх Хамдуллах называл «безбожниками». По мнению некоторых историков, их гибель от чумы не следует расценивать как следствие невежества и религиозного идеализма, поскольку фактически это было хладнокровно спланированное убийство.

Но хуже всего, на наш взгляд, было то, что все эти «добровольцы» разносили чуму по городу и по всему острову. Проработав весь день в гасильхане, на ночь они возвращались в свои текке и заражали других мюридов. Смертность от чумы в текке и кварталах, где они были расположены, начала расти в геометрической прогрессии, но никто не решался даже заикнуться об истинной причине этого, хотя она и была очевидна. На самом деле очень многие дервиши, даже те, кто не верил в микробов и действенность карантинных мер, в глубине души понимали, что происходит, но необъяснимым образом хранили суровую верность установленным правилам и продолжали обмывать мертвых. Историк мингерской медицины Нуран Шимшек доказала с цифрами в руках, что некоторые работники гасильхане, в особенности из текке Рифаи, умудрялись даже повторно заражать больных, лежащих в саду их обители. Весьма вероятно, что и шейх Хамдуллах подхватил заразу от благочестивых и набожных обмывателей покойников, поскольку трое из них (два юноши и толстый старик) ночевали в каменном доме, расположенном в двух шагах от скромной хижины (совсем не похожей на резиденцию главы государства), где жил высокочтимый шейх.

На исходе двадцати четырех дней правления шейха Хамдуллаха и Ниметуллаха-эфенди в садах текке, на пустырях и на улицах творилась такая «чумная анархия», что сегодня уже невозможно установить, от кого к кому и где передавалась болезнь. Многие молодые дервиши в ужасе бежали из своих текке в горы и пытались там выжить, питаясь инжиром и грецкими орехами.

Заняв пост премьер-министра, доктор Нури немедленно запретил обмывание трупов и распорядился тщательно обрабатывать лизолом кладбища и все места, куда приходилось заезжать покойницким телегам. Эти решения сыграли важнейшую роль в борьбе с эпидемией, равно как и то, что умерших от чумы снова стали хоронить в извести.

Официальных объявлений не было, но горожане все равно чувствовали, что эпидемия идет на спад, и к ним постепенно возвращался оптимизм. Однако карантинные запреты по-прежнему тщательно соблюдались, на улицах было безлюдно. Двадцать четвертого сентября количество умерших упало до двадцати. Эти данные чрезвычайно обрадовали доктора Нури. В тот же день он пригласил к себе английского консула Джорджа.

Во время правления шейха Хамдуллаха месье Джордж, как и все другие консулы, старался лишний раз никому не показываться на глаза, поскольку опасался, что его могут обвинить во враждебном отношении к текке или в шпионаже. Однако после смерти шейха он участвовал в совещании, определившем дальнейшую судьбу острова, и доктор Нури об этом знал.

Как истый дипломат, английский консул первым делом поздравил хозяина кабинета с назначением на пост премьер-министра. Однако в его манере держаться чувствовалась едва заметная насмешка (или ирония, как сказал бы сам Джордж-бей) – обычная для него, когда речь заходила о титулах руководителей нового государства. Впрочем, по всему было видно, что к самому новому государству он относится с подобающей серьезностью.

На встрече присутствовал Мазхар-эфенди, чуть позже в кабинет вошла королева. На какой-то момент всем показалось, что и тень покойного Сами-паши витает где-то рядом, и их охватило непонятное чувство вины. Им словно бы хотелось поговорить о нем, но они молчали. Карту Османской империи и тугру Абдул-Хамида убрали со стен, их место заняли мингерский флаг и портрет Командующего Камиля. Виды Мингера, Стамбула и некоторых городов, в которых довелось служить Сами-паше, а также фотография Ускюдарской площади по-прежнему висели на своих местах всё в тех же рамках, которые выбрал для них бывший губернатор.

– Эпидемия затухает, – сдержанным тоном сообщил доктор Нури английскому консулу Джорджу Каннингему. – Мингерское государство ожидает, что теперь правительство ее величества снимет с острова осаду и окажет нам помощь, прислав медицинские материалы и врачей.

– Но блокада обеспечивает независимость Мингера, – ответил консул. – Если европейские броненосцы уйдут, Абдул-Хамид, разумеется, покарает дерзких мятежников, которые расправились с новым губернатором и устроили на острове революцию. Первым делом к Арказу подойдет «Махмудийе» или «Орханийе» и подвергнет город обстрелу из пушек Круппа, которые на них недавно установили в Марселе.

– А потом в Каларской бухте высадятся войска, и нам конец, – вмешался в разговор Мазхар-эфенди. – Неужели правительство ее величества будет безучастно наблюдать, как кровавый султан Абдул-Хамид истребляет мингерцев?

– Согласно нормам международного права, Мингер является владением Османской империи.

– Однако вы взяли остров в блокаду и топите отплывающие от него шхуны. Разве это не противоречит международному праву? – Эти слова напомнили собравшимся, что глава Надзорного министерства умеет жестко вести переговоры, хотя голос у него тихий и выглядит он человеком мягким, этаким душечкой.

– Не противоречит, потому что блокада установлена по просьбе османского правительства.

– Так пусть же правительство ее величества признает новое мингерское государство. Народ Мингера будет гордиться тем, что первым его независимость признала Британская империя и правительство Гаскойн-Сесила[155]. Если Великобритания сделает это, Абдул-Хамид не посмеет бомбардировать Арказ. А ведь в случае военной операции османские войска не пожалеют и вас, консулов. Вспомните, что было в Салониках![156]

– О себе, о жизни своей я не думаю, – заявил месье Джордж, – но готов сделать все, что от меня зависит, для спасения острова. Однако я, как и все, оторван от мира.

– Вы можете подсказать нам, какого рода предложение способно заинтересовать английское правительство, что нам нужно сделать, чтобы Великобритания взяла Мингер под свое покровительство и защитила его от Османской империи. Если сейчас у вас нет никаких идей на этот счет, мы дадим вам два дня, чтобы вы могли подготовить доклад. – И глава Надзорного министерства улыбнулся, словно давая консулу понять: уж ему-то известно, что месье Джордж поддерживает связь с Лондоном! Однако он ошибался.

Все ожидали, что консул воспользуется сделанным ему предложением и попросит два дня на подготовку доклада, но тот не стал ждать и сразу поделился своими соображениями:

– Какие бы партии ни находились у власти, в последние двадцать пять лет правительство ее величества было неизменно обеспокоено намерением Абдул-Хамида создать из мусульман всего мира единую политическую силу, которая могла бы бросить вызов Британской империи. Часть британских государственных деятелей, занимающихся иностранными делами, уже поняла, что на самом деле панисламистская политика Абдул-Хамида обречена на неудачу. Они видят, что мусульмане отнюдь не склонны объединяться. Напротив, арабы, албанцы, курды, черкесы, турки и мингерцы стремятся обособиться друг от друга, так что мусульманское единство лишь мечта и отчасти театральное представление. Однако сегодня, к сожалению, в Англии задают тон убежденные противники ислама, такие как бывший премьер-министр Гладстон. – Консул Джордж немного помолчал, повернулся к королеве и продолжил: – Всем известно, что Абдул-Хамид жестоко притеснял вашего отца и всю вашу семью. Ту же жестокость проявлял он к оппозиции, младотуркам, болгарам, сербам, грекам, армянам и мингерцам. Если бы вы, ваше величество, представительница Османской династии, выступили бы с осуждением тирании Абдул-Хамида и его панисламизма, тогда, не сомневаюсь, не только Великобритания, но также и Франция с Германией захотели бы взять остров и благородную мингерскую нацию под свою защиту.

– Я согласен с господином консулом, – кивнул Мазхар-эфенди. – Сложность заключается в том, чтобы найти журналиста, который в условиях блокады смог бы донести слова ее величества до европейцев. Ведь если мы воспользуемся услугами греческих газетчиков и опубликуем заявление королевы в критской или афинской печати, это будет неверно истолковано.

– Многие лондонские и парижские газеты не откажутся от возможности во всех подробностях рассказать своим читателям о невзгодах, пережитых дочерью низложенного султана, ее отцом и сестрами по воле Абдул-Хамида, – сказал консул Джордж. – В конце концов, и о восхождении ее величества на престол написали многие газеты мира.

– А вот о том, что ее величество вышла замуж за шейха, писать не стали.

– Догадались, что это был фиктивный брак. Однако европейские журналисты, разумеется, захотят, чтобы королева со всей искренностью рассказала о том, что она думает про жестокого деспота, доводящегося ей дядей. В ее словах будут читаться чувства человека, всю свою жизнь страдавшего от тирании. В правительстве Роберта Гаскойн-Сесила есть люди, которые поймут эти чувства и захотят защитить этот прекрасный остров от Абдул-Хамида.

Через сорок два года турецкие крайне правые, обрадованные победами Гитлера на Балканах, будут писать в исторических рубриках некоторых стамбульских газет и журналов (таких, как «Орхон» или «Танрыдаг»), что этот доброжелательный совет консула Джорджа был частью дьявольского антитурецкого замысла. (По их мнению, Османская империя потеряла Аравию из-за шпиона Лоуренса[157], а маленький остров Мингер – из-за шпиона Каннингема.) Однако собравшиеся в кабинете премьер-министра утром 24 сентября 1901 года были едины в том мнении, что только согласие стать подмандатной территорией или протекторатом какой-нибудь европейской державы послужит надежной гарантией от вторжения войск Абдул-Хамида или иных сил. Все краешком глаза поглядывали на королеву.

– Решение о том, как именно выразить мое отношение к дяде, я желаю принять сама, – объявила Пакизе-султан с той твердостью, которую так любил в ней и которой так гордился ее муж. – Однако прежде мне нужно будет обдумать этот вопрос и прийти к определенному мнению о том, что будет лучше всего для мингерцев.

Глава 77

Слова королевы убедили встревоженных мужчин, собравшихся в кабинете премьер-министра, что она выступит в прессе с осуждением Абдул-Хамида, и укрепили их пока еще робкий оптимизм – ведь это был, по их мнению, единственный способ обеспечить политическое будущее острова. Однако ни западные, ни мингерские, ни турецкие журналисты так никогда и не услышат от Пакизе-султан ни единого слова хулы в адрес дяди и его политики.

– Расскажите европейскому газетчику то же самое, что говорили мне, вот и все, – попытался убедить ее однажды доктор Нури.

– К лицу ли мне так поступать? – ответила королева, широко распахнув глаза, отчего ее лицо приобрело по-детски наивное выражение. – То, о чем я говорила с сестрами и отцом, – мои самые сокровенные, самые драгоценные воспоминания. Разве зло, причиненное нам дядей, дает мне право делиться ими? И вообще, мне хотелось бы знать, что по этому поводу сказал бы мой отец.

– Вы теперь королева, и это вопрос международной политики.

– Я стала королевой не потому, что очень этого хотела. Мне хотелось положить конец эпидемии, чтобы люди больше не умирали. – И Пакизе-султан заплакала, а муж стал гладить ее по каштановым волосам и утешать: все равно на остров не заходят корабли, европейские журналисты приехать не могут, а значит, и давать интервью некому.

До самого конца сентября Пакизе-султан время от времени пишет сестре, что все не решит, как ей говорить с газетчиками, что сказать им про Абдул-Хамида. Прочитав эти письма, вы (вслед за ней) с удивлением поймете, что годы, проведенные ею с родителями и сестрами во дворце Чыраган, были самыми счастливыми в жизни принцессы. Чумные дни заставили ее, даже после воцарения на Мингере, скучать по былым временам, когда она играла вместе с отцом на фортепиано, читала романы с сестрами и бегала из комнаты в комнату, перешучиваясь с пожилыми гаремными тетушками. Иногда королева тихо плакала, стараясь, чтобы муж не заметил.

В особенно грустные, тоскливые минуты ей не хотелось выходить из гостевых покоев и даже вставать с постели. Но эпидемия затухала, люди потихоньку выбирались на улицы, в водах залива показались лодки, задул пахнущий водорослями теплый ветер, а там грянула и первая осенняя буря, словно встряхнувшая город и пробудившая его ото сна.

В начале октября, в дождливый, пасмурный, темный день, когда стало известно, что накануне умерло от чумы всего одиннадцать человек, было решено ограничить запрет показываться на улице временны́ми рамками. (Мазхар-эфенди хотел и вовсе его отменить.) Королева присутствовала на совещании в эпидемиологической комнате и горячо одобрила принятые решения. Поскольку кое-где от голода люди уже болели и даже умирали, правительство постановило вновь открыть в городе деревенские рынки и позволить горожанам отлучаться из дому в часы их работы. Эта поблажка несколько замедлила снижение смертности, что, впрочем, не лишило оптимизма правящие круги. Представители пароходных агентств стали заводить речь о том, что скоро надо будет разрешить и работу порта, ибо не за горами то время, когда на остров станут заглядывать первые корабли и даже возобновятся регулярные рейсы, и просили, ввиду этого, позволить им открыть свои конторы. Поскольку большинство хозяев контор были по совместительству консулами, премьер-министр понял, что просьбу их следует понимать как намек на то, что блокаду со дня на день снимут и броненосцы великих держав уйдут.

«И в этом случае, – напомнил Мазхар-эфенди, – прежде возобновления регулярных рейсов сюда придет „Махмудийе“ и подвергнет Арказ бомбардировке».

Все в очередной раз подумали, что Независимость Мингеру поможет сохранить лишь продолжение блокады либо протекторат какой-нибудь из великих держав.

Участвуя в подобных совещаниях, Пакизе-султан время от времени пыталась представить себе, как бы в этой ситуации поступил ее отец. А иногда воображала себя Мурадом V, и тогда, как Пакизе-султан писала сестре, ей казалось, что она начинает более вдумчиво, подробно и терпеливо вникать в государственные дела. Сидя за письменным столом, королева порой потирала лоб и хмурилась, как отец, или, откинув голову на спинку стула, задумчиво смотрела в потолок. В такие минуты она чувствовала, что ей удается и походить на отца, и одновременно оставаться самой собой, – об этом Пакизе-султан тоже со всей искренностью рассказывала старшей сестре.

Каждый день супруги упорно продолжали навещать какой-нибудь из кварталов Арказа. Благодаря быстрому затуханию эпидемии эти визиты превратились в своего рода скромные праздничные церемонии. Горожане радовались не только хлебу, грецким орехам, черносливу и прочей снеди, которую привозила королева, но и тому, что одно ее появление словно бы заставляло чуму отступать.

Когда бронированное ландо въезжало на квартальную площадь – будь то в любимых покойным Командующим Камилем Турунчларе и Байырларе или в греческих Дантеле и Петалисе, – в окнах кое-где появлялись мингерские флаги, женщины брали на руки детей, чтобы те могли увидеть ее величество. Утверждали, что ребенка, до которого королева дотронется или которому даже просто улыбнется и помашет рукой, ждет счастливая жизнь. И много еще о чем говорили арказцы: о том, что гранатовый цвет платка королевы предвещает хорошее завершение года и конец чумы; что если увидеть ее величество издалека, то кажется, будто она улыбается, но на самом деле в ее глазах стоят слезы; что муж ее некрасив – такого уж по злобе своей подобрал племяннице Абдул-Хамид.

Запрет выходить на улицу отменили, оставили только комендантский час с вечернего намаза до утренней зари. Намаз был взят за точку отсчета не из религиозных соображений, как утверждают некоторые, а потому, что у большинства мусульман не было карманных часов и, после того как доктор Нури вновь запретил азан и колокольный звон, они, можно сказать, потеряли счет времени. Азан, вновь прозвучавший в городе после перерыва в тридцать пять дней, на самом деле не призывал правоверных на молитву, а извещал весь город о наступлении комендантского часа. Услышав, как эхо разносит голоса муэдзинов, арказцы осознали, до чего же тихо было на улицах. Через два дня, то есть в пятницу, 4 октября, был разрешен вход в мечети и церкви.

Снова стали раздаваться звуки, которых никто не забыл, но многие уже не надеялись услышать снова, и это рождало в горожанах чувство, что былая жизнь возвращается. Поначалу мало кто мог в это поверить. Самую большую радость дарили цокот копыт и стук колес. На место умерших от чумы извозчиков пришли новые, которые, точно так же как и прежние, умели по-дружески, ласково уговаривать лошадей одолеть даже самый крутой подъем и только изредка пускали в ход кнут. Пакизе-султан весело рассказывала сестре о том, как счастлива слышать все эти «тпр-р-ру!», «но-о-о!» и прочие извозчичьи оклики.

Вскоре к никогда не смолкавшим крикам чаек, ворон, горлиц и прочих пернатых присоединились голоса играющих на улице детей, торговцев и мастеров, починяющих покосившиеся двери, трубы и изгороди. Женщины, готовясь к близкой зиме, вывешивали на окна или выносили в сад ковры, половики и циновки, чтобы выбить из них палками пыль; их болтовня тоже долетала до Пакизе-султан. А когда эти женщины – и мусульманки, и гречанки – развешивали у себя во дворах постиранное белье, они даже снова порой принимались петь.

Слыша из бронированного ландо, как стучат молотками медники и точат ножи точильщики, супруги понимали, что и на рынки возвращается жизнь. Лавки открылись еще не все, но на Старом рынке повсюду был виден народ, кричали, как встарь, продавцы, предлагая яйца, сыр, яблоки. В день умирало уже не больше пяти-шести человек, но на улицах было малолюдно, после всего пережитого никто еще на самом деле не чувствовал себя в полной безопасности.

Через три дня, в полдень (за окном лил дождь и громыхал гром), в кабинет премьер-министра пришел Мазхар-эфенди и с превеликой вежливостью еще раз напомнил о заявлении, которое собиралась сделать Пакизе-султан. Как только эпидемия прекратится, броненосцы великих держав, понятное дело, уйдут, поскольку единственной их целью было не пустить заразу в Европу, а вместо них явятся броненосцы и войска Абдул-Хамида. В Восточном Средиземноморье немало островов, несколько раз переходивших из рук в руки, от Османской империи к Греции и наоборот (не только Кос, Сими, Кастелоризон и некоторые другие острова архипелага Додеканес)[158]. Каждый раз, когда над островом поднимается новый флаг, броненосцы обстреливают города и гибнут невинные люди. Решение нужно принимать как можно скорее.

– Королева обдумывает все имеющиеся возможности, – поспешил заверить Мазхара-эфенди доктор Нури, пока тот не наговорил еще чего-нибудь бестактного. Но потом сходил в гостевые покои, отвлек супругу от очередного письма и пересказал ей слова главы Надзорного министерства.

– Этот человек готовит нам ловушку! – проговорила Пакизе-султан. Так подсказывала ей интуиция.

Доктор же видел, что глава Надзорного министерства потихоньку подчиняет своему влиянию возвращающихся к работе чиновников. Всем им, а также военным и солдатам воссозданного Карантинного отряда очень нравился скромный и трудолюбивый Мазхар-эфенди. А тот уже не стеснялся расходиться во мнениях с доктором Нури и королевой. Например, он желал возобновления пароходных рейсов, но высказывался против восстановления телеграфной связи, утверждая, что в этом случае Абдул-Хамид устроит на острове смуту. С другой стороны, он, не испросив согласия премьер-министра, ослабил некоторые карантинные меры в порту, готовя его к открытию. Когда Пакизе-султан и доктор Нури упрекнули его за это, Мазхар-эфенди рассы́пался в извинениях, смущенно прижимая руки к груди. Но супруги уже не верили в его искренность.

Впрочем, кое в чем королева и доктор Нури находили с Мазхаром-эфенди полное взаимопонимание. Все трое питали глубокое почтение к памяти основателя государства Командующего Камиля и его супруги Зейнеп. Чувства Мазхара-эфенди, возможно, объяснялись политическими соображениями, ведь мингерцы были благодарны Командующему за освобождение от османской власти. Королеве же очень нравилась история любви, которую она находила чрезвычайно романтичной: молодой османский офицер влюбляется в гордую девушку с непростым характером, незадолго до того отказавшуюся стать второй женой бандита, сочетается с ней браком и сразу же после этого устраивает революцию. В последующие сто с лишним лет овеянная легендами (в том числе весьма далекими от реальности) любовь Камиля и Зейнеп будет служить своего рода цементом, скрепляющим воедино мингерскую нацию. Немало людей, которые осмелятся хоть чуть-чуть критиковать эти легенды, находя их фальшивыми, и отпускать шуточки по поводу некоторых очевидных несостыковок, поплатятся за это свободой.

«Если бы не гений, решительность и отвага Командующего Камиля, – говаривал Мазхар-эфенди, – сегодня мингерская нация по-прежнему находилась бы в рабстве у других народов. И кто знает, может быть, она в конце концов совсем забыла бы свой язык, а потом и исчезла бы с лица земли».

Было принято решение выделить деньги на открытие в Арказе двух школ, объединяющих начальные и средние классы, в которых уделялось бы особое внимание мингерскому языку. Следовало также подготовить книгу для чтения, где в упрощенном виде излагались бы по-мингерски все легенды и исторические факты, имеющие отношение к острову, начиная с гомеровских времен и вплоть до Командующего. Историям (или, скорее, сказкам) о детстве не только Камиля, но и Зейнеп надо было уделить особое место. Школе для девочек собирались присвоить имя Зейнеп, а школе для мальчиков – имя Камиля, но тут Пакизе-султан предложила ввести в средней школе совместное обучение. Для тех времен это был слишком уж «прогрессивный» замысел, едва ли не по-детски наивный и неосуществимый. Сошлись на том, что обе школы получат имя Камиля и Зейнеп. По настоянию королевы то же имя было присвоено греческой школе, помещающейся в розовом здании с желтыми ставнями в квартале Эйоклима. В этом зеленом, тенистом и немноголюдном квартале сильно поменялся состав обитателей: греки в большинстве своем уехали с острова, а в их дома вселились беглецы из тюрьмы и изолятора и другие захватчики.

На марки и денежные купюры, которые предстояло отпечатать в Париже, опять-таки постановили поместить фотографии Командующего и Зейнеп, соединенные методом коллажа. Во все государственные учреждения разослали с верховыми курьерами фотопортреты основателя государства (всего их было отпечатано в типографии газеты «Хавадис-и Арката» полторы тысячи экземпляров).

У королевы не было ни малейшего намерения конфликтовать с консервативно настроенными мусульманами, однако кое с чем она никак не могла смириться. Однажды она спросила мужа: «Как по-вашему, разве логично, что в стране, провозгласившей свободу, женщины получают меньшую долю наследства, чем мужчины? По религиозным установлениям показания двух женщин в суде равны показаниям одного мужчины. Чем это объяснить, если не ненавистью к женскому полу?»

Доктор Нури счел рассуждения жены вполне справедливыми, поделился ими с Мазхаром-эфенди и не встретил с его стороны никаких возражений. Глава Надзорного министерства не стал прибегать к обычным аргументам пожилых ходжей и шейхов в том духе, что женщины, мол, незнакомы с коммерческим правом. Через два дня, 9 октября (в тот день умерло всего два человека), газета «Хавадис-и Арката», уже окончательно утвердившаяся в статусе официальной, сухим юридическим языком известила читателей о новых правах, предоставленных женщинам. О том, что эта реформа была произведена по воле и настоянию королевы, не было сказано ни слова. Так впервые в своей истории мингерцы познакомились с «секуляризацией»[159], которая будет вызывать недовольство части мусульман острова следующие сто с лишним лет.

Шестнадцатого октября от чумы не умер ни один человек. Это означало скорый конец блокады, так что Мазхар-эфенди, настоящий правитель острова, был сильно встревожен. Королева и премьер-министр между тем продолжали объезжать город в бронированном ландо, везде встречая радостный, а то и восторженный прием. На улицах снова стало многолюдно, открылись лавки, на остров начали возвращаться беженцы. По мнению Пакизе-султан, скворцы и ласточки тоже понимали, что эпидемия кончилась, иначе с чего бы им так радостно порхать и щебетать как безумным?

Постоянно вспыхивали новые свары между вернувшимися домохозяевами и вселившимися в их жилища захватчиками, между разгневанными владельцами разграбленных лавок и наводнившими город за время эпидемии крестьянами. Солдаты Карантинного отряда и полицейские, которых и было-то на самом деле всего ничего, не успевали улаживать эти конфликты. Но такого рода неприятности не омрачали всеобщей радости; от мысли о том, что чума ушла и прежняя жизнь снова вступает в свои права, на лицах горожан расцветали улыбки, дети весело прыгали и даже дряхлые старики норовили пуститься в пляс.

Глава 78

Для того чтобы на острове снова пошла та же жизнь, что была до эпидемии, требовалось возобновить пароходное сообщение, а для этого, разумеется, надлежало восстановить телеграфную связь острова с миром. Девятнадцатого октября, как раз во время представительного совещания, которое доктор Нури созвал для обсуждения этого вопроса, весь Арказ услышал громкий, пронзительный пароходный гудок.

Некоторые из министров и консулов, сидевших вокруг большого стола, вскочили на ноги. Двое бросились к окну, а остальные пытались разглядеть корабль со своих мест. Прозвучало еще два гудка, на этот раз более продолжительных.

Собравшихся охватило волнение. Что это за пароход? Как он прорвал блокаду? Консулы пытались по звуку гудка угадать название судна и компанию, которой оно принадлежит, и даже заключали на этот счет пари, но некоторые, вместо того чтобы радоваться, тревожились и твердили, что следует опасаться вражеского нападения и резни. В мире было немало империалистических держав, способных под видом мирного грузового судна направить к далекой мятежной колонии корабль, битком набитый свирепыми, вооруженными до зубов головорезами. Но нет, разве мог этот пароход, чьи гудки напоминали ласковую песню, приближаться к острову с такими дурными намерениями?

В то самое время, когда эхо подхватило пароходный гудок, Пакизе-султан находилась на первом этаже Дома правительства и наблюдала за тем, как назревает ссора между двумя всем известными старыми сумасшедшими – греком Димитриосом и Серветом-верижником. Королеве не хотелось, чтобы полицейские прогоняли горожан, которые после окончания эпидемии стали приходить к Дому правительства в надежде увидеть ее, подать прошение, вручить свое скромное подношение или просто поцеловать руку (некоторые верили, что демона чумы прогнала именно эта женщина двадцати одного года от роду). По ее распоряжению на первом этаже освободили пыльное документохранилище, окно которого выходило во внутренний двор, принесли туда кресла, стулья и стол из орехового дерева, на стены повесили отретушированные портреты Командующего Камиля и Зейнеп, а также карту Мингера – и получилась приемная, в которой королева каждый день по два часа внимала чаяниям подданных.

Она выслушивала горожан, которые разыскивали пропавших во время чумы родственников, или никак не могли выставить из своих домов захватчиков, или же просили устроить на работу, а то и помочь деньгами. Сварливый Сулейман-эфенди хотел положить конец своим бесконечным тяжбам о колодце и границах земельного участка. Одни показывали свои болячки, до которых во время чумы докторам не было дела; другие добивались разрешения немедленно покинуть остров, предоставить для этого шхуну и даже продать билеты; третьи молили простить им налоговые недоимки или как можно скорее дать возможность отправить телеграмму. Одна нервная пожилая жительница Турунчлара даже обратилась к ее величеству с просьбой подыскать для дочери хорошего мужа. Пообщавшись с Пакизе-султан, все убеждались, что она очень добросердечная, искренняя и беззаветно любит своих подданных.

Часть горожан, что выстраивались в очередь, лишь бы увидеть свою королеву, составляли простодушные, верные ее почитатели. Они ничего не просили, им хотелось только посмотреть на ее величество, поцеловать ей руку или же преподнести инжир и грецкие орехи из своего сада. Однажды пришли вместе с матерью две молодые девушки, и старшая из сестер так разволновалась, что покраснела до корней волос и не смогла сказать ни слова.

Двое пожилых сумасшедших были как раз из таких почитателей. Всю эпидемию они просидели дома, дотянув с помощью родственников до окончания чумы, а потом, выйдя на улицу и увидев друг друга, не стали устраивать обычную перебранку, а вместо этого завели дружескую беседу, улыбаясь от счастья, – ведь им удалось выжить.

Как и многие другие, сумасшедшие пришли в Дом правительства, чтобы прочитать королеве, годившейся им во внучки, свои стихи на турецком, греческом и мингерском и преподнести ей по корзинке инжира и грецких орехов. Ожидая своей очереди, они начали слегка толкать друг друга, а потом и переругиваться на трех языках. Одни говорили потом, что их подначивали окружающие, другие же считали, что эти двое просто не умели делать ничего другого, поскольку народ любил их как раз за такие вот стычки и громкие перебранки на виду у всех.

Как раз когда пожилые безумцы затеяли ссору, которая, несомненно, весьма опечалила бы ее величество, послышался первый пароходный гудок. По словам Пакизе-султан, старики, «словно дети», расплылись в счастливой улыбке и как завороженные устремили взгляд в синее небо. Когда гудок прозвучал в третий раз, королева, не говоря ни слова, поднялась с места и направилась вверх по устланной ковром широкой лестнице в гостевые покои (а за ней поспешили уборщики с корзинками подарков в руках, секретарь и охранники). Добравшись до окна, Пакизе-султан попыталась разглядеть корабль.

Маленький полупассажирский-полугрузовой пароход цвета ржавчины назывался «Энас» и принадлежал одной критской компании. Как правило, он совершал рейсы в Измир и Салоники, а у берегов Мингера появлялся крайне редко. Увидев этот корабль, который, несмотря на скромных размеров капитанский мостик и толстую приземистую трубу, выглядел горделиво и напористо, королева ощутила ту же глубокую печаль, какая посещала ее во дворце Чыраган, когда она смотрела на пассажирские пароходы, идущие по Босфору из Черного в Средиземное море, и думала о том, что настоящая жизнь не здесь, не в этой комнате, где она заперта, как в тюремной камере, а там, в неведомом мире, куда тебя может отвезти один из таких кораблей.

Однако во дворце Чыраган рядом был отец или хотя бы его вещи, его запах. Чтобы заглушить тоску по Стамбулу и по отцу, Пакизе-султан принялась за новое письмо, в самом конце которого отметила, что чувствует большую ответственность, которая лежит на ней как на королеве, и гордится тем, сколь сильно любит ее народ. В том же письме она сообщила сестрице Хатидже, что находит несправедливой норму права, позволяющую мусульманам брать себе четырех жен и разводиться с ними по первой прихоти, и отменит ее, как только представится такая возможность. Пакизе-султан была уверена, что отец гордился бы ею, если бы узнал об этом намерении и о том, что она уже сделала.

Свободный проход «Энаса» мимо броненосцев великих держав обеспечил английский консул на Крите. Вез пароход уже ненужные медицинские материалы, палатки и матрасы. Кроме того, на борту находилось три врача (два из них были мусульманами) и сорок с лишним мингерцев, в основном греков, бежавших с острова в самом начале эпидемии.

Очень многие горожане, побросав дела, радостно поспешили в порт, поскольку прибытие парохода стало для них доказательством того, что чума и в самом деле ушла. Королева из своей комнаты внимательно наблюдала за тем, как ржавое судно бросает якорь. Затем с него спустили две шлюпки. Среди собравшихся на набережной сразу же пошли самые разные толки о том, что это за корабль и как он смог пройти мимо броненосцев; некоторые утверждали, будто блокада давным-давно снята.

Лишь через три часа после высадки первых пассажиров «Энаса» доктор Нури рассказал жене, что пароход прибыл с дружескими намерениями, а мимо броненосцев смог пройти в результате временного соглашения между ее дядей и англичанами. (По выражению лица Пакизе-султан он понял, что упоминание дяди вызвало у нее не раздражение, а тоску по Стамбулу.)

Самым важным пассажиром парохода был веселый журналист-француз с огромным носом – тот самый, что передавал во французские и английские газеты последние новости о Мингере. (О его прибытии заранее позаботились Мазхар-эфенди и консул Джордж, воспользовавшись для этого телеграфом.) Журналист готовился взять у Пакизе-султан интервью, в котором она, как и было запланировано, должна рассказать о своем отце, заточенном Абдул-Хамидом во дворец Чыраган, о сестрах и всей своей семье и, разумеется, о прихоти Фортуны, сделавшей ее королевой независимого государства. «Фигаро» и «Таймс» собирались уделить этому интервью очень много места на своих полосах, что, по мнению Мазхара-эфенди, должно было подготовить почву для того, чтобы англичане взяли остров под свою защиту. Консул Джордж попросил напомнить королеве, чтобы она рассказала, кроме всего прочего, и о том, какое отвращение питает к исламистским движениям, отрицающим права женщин.

– Эфенди, зачем мы приехали на этот остров? – спросила Пакизе-султан своего мужа.

– Мы до сих пор не знаем, зачем ваш дядя включил нас в состав делегации, посланной им в Китай!

– Но сюда мы прибыли после гибели Бонковского-паши, да будет земля ему пухом, по воле моего дяди, с двумя целями: спасти Мингер от эпидемии и раскрыть загадочное убийство, не так ли? – В тоне королевы, несколько высокомерном и наставительном, в то же время звучала нежность.

– И поскольку, по милости Аллаха, мы преуспели в этом, здешний народ провозгласил вас своей королевой.

– Зачем меня сделали королевой, я, честно говоря, так толком и не поняла. Но я точно знаю, что мы прибыли сюда не затем, чтобы отторгнуть Мингер от Османской империи и передать его англичанам. И еще я знаю, что, если мы это сделаем, мне даже и мечтать не стоит о возвращении в Стамбул и встрече с моим милым отцом.

– Нам и теперь было бы трудно вернуться.

– Мне это известно. Все, что мы здесь делали, подчинялось лишь одной задаче – остановить эпидемию. Поэтому на некоторое время мы еще можем здесь остаться. Мы в долгу перед этими людьми, которые полюбили меня и избрали своей королевой. Кстати, сейчас мне хочется отнюдь не сплетничать с французским газетчиком о моем дяде, а сесть с тобой в броненосец, – «броненосцем» супруги называли между собой бронированное ландо, – и поехать в Дикили, Кофунью или Верхний Турунчлар, чтобы позаботиться о людях, которые ждут от нас помощи.

Носатый журналист полагал, что королева жеманничает. Чтобы не терять в ожидании времени даром, он сразу приступил к сбору материала для статей, которые собирался написать: об истории и красотах острова, о крепости и тюрьме, а также, разумеется, об эпидемии чумы. Узнав о том, что в Девичьей башне уже сто с лишним дней томятся османские чиновники, посаженные туда якобы на карантин, он заявил, что хочет испросить у королевы разрешения отправиться туда и поговорить с этими «турками». Пакизе-султан мало того что дала разрешение, но решила и сама съездить в Девичью башню, чтобы своими глазами увидеть, что там происходит.

Через два часа, во второй половине дня, небольшая флотилия из трех лодок доставила Пакизе-султан и доктора Нури к Девичьей башне. Об их прибытии было извещено заранее, но у причала королеву и премьер-министра встречали только пожилой грек, комендант островка, да сторожевой пес породы боксер. От чумы умерло более половины османских чиновников (иногда их называли «турками») из Арказа и других мингерских городов, что были сосланы сюда после провозглашения Независимости за отказ сотрудничать с новым государством и верность султану. В первые дни после наступления Свободы они поверили губернатору Сами-паше, который уверял их, что мингерское государство справедливо, и не побоялись заявить, что хотели бы уехать в Стамбул, отказавшись от предложенного им высокого жалованья. За свою честность они были наказаны.

Поначалу кара заключалась в пребывании на крошечном скалистом островке, бесплодном и лишенном тени, и в невозможности отплыть в Стамбул. Но затем карантинный островок и вовсе превратился в сущий ад, поскольку туда свезли слишком много людей, которые к тому же принесли с собой чуму. Половина ссыльных, едва не сидевших друг у друга на головах, выжила потому, что умерла другая половина. (Тела покойных отдавали на волю морских течений.) В те же ужасные дни чиновники узнали, что мингерские власти собираются использовать их в качестве козыря в игре с Абдул-Хамидом.

Некоторые из заложников мингерского правительства строили планы захватить лодку, которая время от времени приходила на островок, и сбежать на ней. Другие надеялись, что их спасет участвующий в блокаде броненосец «Махмудийе», и сами не хотели ничего предпринимать. Так они спорили, доходя даже до потасовок, изнывали от голода, жары и скверных условий существования и мерли от чумы. Больше всего жизней чума унесла в первую неделю правления шейха Хамдуллаха. Тогда среди прочих верных Абдул-Хамиду опытных чиновников в лучший мир отбыли столь нелюбимые Сами-пашой каймакам Рахметуллах-эфенди и начальник Управления вакуфов Низами-бей.

Единственным, кто выжил в этом аду и не тронулся рассудком, был Хади, помощник Ибрагима Хаккы-бея, так и не ставшего губернатором Мингера. О визите королевы и ее мужа в своих воспоминаниях он рассказывает тем уничижительным, небрежным тоном, к какому прибегали создатели Турецкой Республики, говоря о последних султанах Османской империи, об Османской династии, шехзаде и даматах. По его мнению, Пакизе-султан и доктор Нури, высокомерные и капризные персоны, потерявшие связь с реальностью от долгой жизни во дворцах, стали пешками в руках международных сил.

Большинство погибших узников Девичьей башни испускали последний вздох, проклиная бывшего губернатора Сами-пашу, который посадил их сюда и отторг Мингер от Османской империи.

Выслушивая рассказы о страданиях этих мучеников, Пакизе-султан, как и должно добросовестной королеве, испытывала стыд и чувство вины. В письме сестре она сознаётся, что ей хотелось попросить французского журналиста ничего не писать об этих до последней крайности исхудавших от голода и лишений – кожа да кости, глаза кажутся такими огромными, как будто вот-вот вылезут из орбит, – узниках Девичьей башни: «Иначе вы заставите и мингерцев, и турок мучиться от стыда!» Ее отец прекрасно знал французский и в молодости умел произвести впечатление на всех говоривших с ним европейских журналистов. Но Пакизе-султан не была уверена в своем французском. Да и нельзя же было после отказа в интервью о «заточенном в гареме султане и его дочерях» запретить носатому газетчику писать еще и о прискорбном положении турецких чиновников, свидетелем которому он стал в Девичьей башне. Королева не могла произнести ни слова из-за обуревающих ее противоречивых чувств. Она понимала, что, наверное, ей потому так стыдно, что она разрывается между ответственностью за Мингер и надеждой вернуться в Стамбул.

Когда уже направились к лодкам, королева повернулась к мужу и громко, чтобы все слышали, повелела: «Прежде чем этот ржавый критский пароход отправится назад, пусть он подойдет к Девичьей башне и заберет всех, кто хочет вернуться в Стамбул!»

Глава 79

На обратном пути, сидя в лодке, Пакизе-султан помимо своей воли нашла взглядом то окно в Доме правительства, бывшей губернаторской резиденции, у которого сидела, когда писала письма. Она как будто смотрела со стороны на саму себя и понимала, до чего же узок и ограничен был ее угол зрения все эти сто семьдесят шесть (она подсчитала) дней.

Еще удивительнее было то, что только теперь, глядя из лодки, она обнаружила, до чего близко от ее окон и письменного стола находились отвесные склоны величественной Белой горы. Человек не может не испытывать воздействия такой громадины, даже если ее не видно! Королева задумалась было о том, какое же влияние Белая гора могла оказать на письма, но тут ее заворожило отражение горы в недвижной глади моря. Точно так же, как в день прибытия Пакизе-султан на остров, в глубине были видны подводные скалы, проворные шипастые рыбки размером с ладонь, старые рассеянные крабы, зеленые и синие водоросли, очертаниями напоминавшие звезды.

Вернувшись в гостевые покои, Пакизе-султан все никак не могла сбросить с себя одолевшую ее печаль. Через два часа, когда ржавый критский пароход приблизился к Девичьей башне, чтобы забрать с Мингера последних слуг Османской империи, в комнату вошел доктор Нури. Супруги пытались разглядеть издалека, как на борт поднимают измученных чиновников, их потрепанные чемоданы, тюки и прочие пожитки.

– Вот и еще один остров потеряла Османская империя, – спокойно сказал премьер-министр. – Хотели бы вы оказаться сейчас на этом пароходе и вернуться в Стамбул?

– Пока мой дядя сидит на троне, нам будет непросто это сделать.

Так вопрос о «предательстве Родины», который будет мучить их до конца жизни, приобрел более мягкую форму и превратился в вопрос о возможности вернуться в Стамбул.

– Власти империи, конечно, будут признательны вам за то, что вы отпустили этих несчастных по домам, – продолжал доктор Нури. – Однако здешние враги Абдул-Хамида и Стамбула этот ваш поступок отнюдь не одобрят.

– Говоря о «властях империи», вы имеете в виду моего дядю, – вздохнула королева. – Но мы отпустили этих заложников не для того, чтобы порадовать его или великие державы! Вернуть домой этих бесстрашных и верных слуг Османской империи, подвергнутых несправедливому наказанию, – наш человеческий долг! Империя, созданная моими предками, просуществовала шесть сотен лет именно благодаря таким вот преданным и самоотверженным слугам.

После этих весомых слов на некоторое время воцарилась тишина. Там, вдалеке, критский пароход забрал на борт всех пассажиров и, отправляясь в путь, снова дал три гудка. Доктор Нури увидел, что на глаза Пакизе-султан навернулись слезы тоски по Стамбулу, и захотел ее утешить:

– Даже если мы вернемся в Стамбул, то, как и все, будем пленниками вашего дяди. Здесь же мы королева и премьер-министр и можем еще принести пользу благородной мингерской нации.

– Но эпидемия кончилась, кончится и блокада. Что будет тогда? – проговорила Пакизе-султан и, не желая отдаваться мучительным раздумьям, предложила сделать то, чего ей в ту минуту больше всего хотелось: – Давай сядем в наш броненосец и прокатимся по улицам Дантелы и Флизвоса!

Должно быть, королева предчувствовала, что недолго им с мужем осталось ездить в ландо по Арказу. В письмах тех дней она увлеченно рассказывает о детях, играющих в прятки посреди зеленых садов Хоры, о кружеве узких улочек Герме, о том, что в Татлысу питьевая вода мягче, чем в Бейкозе и Чичире[160], о прекрасном виде, открывающемся от места упокоения Командующего в Турунчларе, о кошках, что нежатся под солнцем и ловят блох на круто спускающихся к морю лестницах Кадирлера, о вазах с розами на столиках уличных веранд перед кафе, ресторанами и кондитерскими Стамбульского проспекта, о рыбках, плывущих вдоль набережной вслед за ландо… Рассказывает словно для того, чтобы никогда не забыть.

Пятнадцатого ноября в газете «Хавадис-и Арката», находящейся под контролем главы Надзорного министерства, на первой полосе появилась статья, повествующая о поездках королевы и премьер-министра. Автор восхвалял смелость королевы, которая даже в самые страшные дни чумы отправлялась на улицы города, чтобы узнать, как живет народ, выслушать страждущих и раздать подарки. В целом статья была выдержана в восторженном и почтительном духе, но в самом конце звучала и некоторая досада: оказывается, когда королева раздавала сушеную рыбу и пакеты с сухарями в квартале Арпара, ей не удалось поговорить с детьми, которые очень этого хотели, – по той причине, что она не знает мингерского языка. Кроме того, журналист рассказывал историю о женщине, которая очень любила королеву и принесла на встречу с ней свою маленькую голубоглазую дочь; пока королева ласкала девочку и гладила ее по головке, женщина принялась делиться своими горестями: муж умер от чумы, дом сожгли, а обещанное возмещение так и не выплатили. Проговорив сквозь слезы, что у нее никого не осталось и помощи она ждет только от королевы, женщина вдруг, к величайшему своему разочарованию, заметила, что ее величество не понимает ни слова, ибо не знает мингерского языка, на котором с ней говорят. В завершение автор статьи замечал, что народ, безусловно, очень любит королеву, это золотое сердце, но не может не огорчаться из-за того, что она не знает языка нации, которой правит. Кстати, именно по этой причине в последние несколько недель королева предпочитает посещать места, где говорят по-турецки, по-гречески и даже по-французски, то есть богатые кварталы.

Премьер-министр вслух прочитал жене статью (супруги сидели у него в кабинете) и не стал скрывать своей обеспокоенности. По его мнению, за публикацией стоял Мазхар-эфенди. Однако королева со своей всегдашней бесхитростностью и желанием видеть во всем хорошее возразила, что упрек газеты справедлив и заслуживает того, чтобы к нему прислушаться. Будет лучше, если теперь они станут ездить в кварталы победнее, где говорят по-мингерски.

На следующий день супруги изменили маршрут поездки, известив об этом охрану и фотографов, и направились в Кадирлер. Визит прошел удачно: королева старательно и к месту употребляла старые мингерские слова, которые успела выучить, а два очаровательных местных мальчугана на диво удачно изобразили конный экипаж и кучера (даже все звуки воспроизвели точь-в-точь), что очень повеселило всех собравшихся.

Однако еще через день, не успели супруги выйти из ландо в Турунчларе, как два затесавшихся в толпу молодых человека лет двадцати громко, чтобы слышали журналисты, дважды прокричали: «Мингер для мингерцев!» – и дали дёру. Потом, когда королева грустно и без всякого удовольствия раздавала подарки, местные женщины пытались ее утешить, убеждая не обращать внимания на глупых юнцов.

Тем не менее Пакизе-султан приняла этот случай близко к сердцу и написала сестре несколько страниц о том, как несправедливо ее обидели, – ведь, став королевой, она каждый день заучивает по двадцать мингерских слов. Она восхищается любовью Командующего и Зейнеп и разделяет их высокие идеалы. И в конце концов, то, что она родилась в Стамбуле и не очень хорошо знает историю и культуру острова, а также обычаи и политические предпочтения населяющих его многочисленных наций и племен, должно говорить не против нее, а, наоборот, в ее пользу! Ибо, будучи иного, чем все, происхождения, она может держать со всеми равную дистанцию и принимать самые беспристрастные, самые верные решения. Ее предки, создатели самого большого и могущественного государства в истории человечества, не пытались уподобить себе народы, жившие в завоеванных ими землях, а, напротив, охраняли их своеобразие и потому преуспели!

Доктор Нури заметил однажды: «Дорогая Пакизе, а ведь, скорее всего, именно по этой причине, из-за того, что ваши предки, Османы, не были похожи на народы, которыми правили, и не слились с ними в единую нацию, их сегодняшние потомки и теряют одну за другой земли и острова, населенные этими народами».

Через два дня в публикующейся на греческом языке газете «Нео Ниси» вышла статья, автор которой Манолис спорил с идеями, высказанными четыре дня назад в конце статьи, напечатанной «Хавадис-и Арката». «Народ Мингера вполне может управлять собой самостоятельно, это доказал наш великий Командующий. Мы не какая-нибудь мелкая, захудалая колония в Азии или на Дальнем Востоке, и нам не нужны правители, неспособные даже объясняться на местном языке, – тем более такие, как османская „принцесса“, чей отец пляшет под дудку международной масонской организации». Затем Манолис обрушивался на расхожее мнение о том, что народ якобы любит королеву, и утверждал, что это не любовь, а всего лишь любопытство, которое не стоит переоценивать, поскольку судьба дочери султана, много лет прожившей взаперти, вызвала бы интерес в любой стране мира. «И вот еще о чем не нужно забывать, – писал Манолис. – Османское государство, в котором женщины заперты в гареме, словно птицы в клетке, и являются рабынями мужчин (в лучшем случае служат украшением дома), государство, где все: и женщины и мужчины – находятся в рабстве у Абдул-Хамида, ни в коем случае не может служить примером для Мингера, ибо мингерская нация и мингерские женщины отныне свободны и их ждет светлое будущее!»

– Этот Манолис оскорбил моего отца и меня! – воскликнула Пакизе-султан. – Сделайте же что-нибудь! Я не птица в гареме и не рабыня в клетке – я королева. И я не желаю, чтобы эту статью прочитал еще хотя бы один человек!

– Дорогая, поверь, если я прикажу изъять эту газету, которую и так никто не читает, из тех трех лавок, где ее продают, об этой статейке только еще больше будут говорить. И пуще всех обрадуется Мазхар-эфенди, который, несомненно, и велел ее состряпать.

– Я королева этой страны, и на престол меня возвела мингерская нация! – не сдавалась Пакизе-султан. – Если меня не будут слушаться, я ни дня более не останусь на троне!

– Прежде всего, как велит ислам, вы должны слушаться своего мужа, – улыбнулся доктор Нури.

Пакизе-султан рассердилась: ее оскорбляют, а муж пытается свести все к шутке и глупо ухмыляется! Даже собственный супруг не желал ее слушать, и это выводило ее из себя больше всего прочего. В тот день они долго спорили и, разобиженные друг на друга, следующие два дня никуда не ездили. Всеми делами правительства и так занимался глава Надзорного министерства. На третий день по предложению королевы, которая слишком любила эти прогулки, чтобы надолго от них отказываться, решили наведаться на самую симпатичную улочку тихого, спокойного и безопасного квартала Дантела, откуда открывался замечательный вид на море. Известили чиновников, охрану и журналистов.

Однако, когда супруги уже собирались сесть в бронированное ландо, их остановил Мазхар-эфенди. К нему поступил донос о готовящемся покушении на королеву, сообщил министр, злоумышленники собираются бросить в нее бомбу. Лучше всего на какое-то время прекратить любые поездки.

Когда Мазхар-эфенди удалился, королева сказала, что не верит ему и что им с мужем вовсе нет надобности поступать по указке честолюбивого негодяя.

– Я много размышлял на эту тему, – признался доктор Нури. – Если, не приведи Аллах, мы попадем в очень опасную, очень скверную ситуацию и призовем на помощь народ, часть мингерцев примет нашу сторону. Но мы не можем быть уверены, что среди них окажется хотя бы сорок – пятьдесят храбрых бойцов, готовых защищать нас с оружием в руках. А вот в распоряжении Мазхара-эфенди – Карантинный отряд, охранники, гарнизон, резервисты, новобранцы… Словом, огромная армия.

– Иными словами, мы снова будем вести жизнь пленников?

– Да, это так. Но не забывайте, что вы все-таки королева Мингера и мир постепенно призна́ет вас главой нового государства. Вы уже вошли в историю как королева, которая остановила страшную эпидемию, не дав ей перекинуться на Европу. И Европа, на самом деле, должна быть вам благодарна.

Пакизе-султан поняла, что дни ее свободы подошли к концу. Дни, когда она могла в любой угодный ей час покинуть свою комнату, ходить по улицам или отправиться в ландо куда захочет, разглядывая по пути людей, дома и все вокруг. Спустя некоторое время у дверей гостевых покоев снова, как во времена шейха Хамдуллаха, появились часовые. На сей раз их выставляли сразу человек по шесть-семь. Эти ребята уже не хватались испуганно за оружие всякий раз, когда королева и премьер-министр выходили за дверь, а вставали бок о бок по стойке смирно и своими телами, как стеной, преграждали супругам путь. Было понятно, что власть на острове перешла в руки Мазхара-эфенди и верных ему министров.

Следующие двенадцать дней Пакизе-султан и доктор Нури не покидали гостевых покоев. Поскольку ничего нового видеть им не доводилось, королева, к сожалению, очень редко писала Хатидже-султан. Ее голова была занята мыслями о мингерцах и далеких кварталах Арказа. В очередном письме, завершенном только к исходу пятого дня, Пакизе-султан признавалась, что теперь ее очень интересуют детективные романы, которые столько лет читали Абдул-Хамиду на сон грядущий. Не мог бы сестрин муж, который когда-то был одним из чтецов, записать для Пакизе-султан названия книг и имена их авторов?

Супруги не раз говорили о возвращении в Стамбул и о том, что для этого можно сделать, но Пакизе-султан ничего не приходило в голову, оставалось уповать на то, что султан их простит и помилует. Мингерские же газеты в это время, увы, продолжали печатать статьи, в которых о королеве и ее муже говорилось в насмешливом и уничижительном тоне. (Статьи эти так и пестрели словами «дворец», «женщина из гарема», «клетка», «колония», «пленница», «турчанка», «дочь масона».)

Под вечер 5 декабря, через полтора месяца после окончания эпидемии, в гостевые покои пришел Мазхар-эфенди и сообщил, что возникла «чрезвычайная ситуация»: по всей видимости, великие державы, желая снять блокаду, договорились с Абдул-Хамидом. Этим вечером в Арказе может высадиться англо-французский десант, и тогда начнется вооруженное столкновение. Никому в правительстве, разумеется, не хочется, чтобы дорогие гости мингерского государства пали жертвой международного конфликта. По этой причине с наступлением темноты их отвезут на север, за пределы Арказа, в место, о котором не знают и которое не смогут отыскать иностранные силы (пока об этом месте нельзя говорить даже самим Пакизе-султан и доктору Нури).

Сначала супругам предстоит отправиться в путь под охраной в бронированном ландо, в Андине они сядут на шхуну, которая и отвезет их в новый дом. Через два часа им следует со всеми своими вещами спуститься к дверям Дома правительства.

Позже Пакизе-султан напишет сестре, что собрались они за час. Супругам было очень страшно. Сначала они размечтались о том, что попадут в руки англичан или французов, но после, не заметив ни в Доме правительства, ни на улицах города никакого движения и никаких военных, поняли, что им сказали неправду. Кучер Зекерия сел на козлы, и ландо без всякой спешки двинулось сначала в сторону бухты Ташлык, а потом далее на север вдоль восточного берега острова. Ехали очень-очень долго.

Ухабистая дорога шла то вверх, то вниз, то приближалась к кромке моря, то петляла среди виноградников. В ночной тишине было слышно, как шелестит листва, журчит ручеек, шуршат ежи в траве. Из-за облаков выглянула серебристая полная луна, и им показалось, что они попали в какой-то другой, таинственный мир по ту сторону туч.

Потом выехали к небольшой бухточке. Лунный свет серебрил недвижную гладь моря. Ландо остановилось, и на миг Пакизе-султан и доктор Нури ощутили необъятное безмолвие Вселенной.

Из темноты показались охранники и гребцы, помогли королеве и премьер-министру спуститься на каменистый берег, где пахло ракушками и водорослями. Там у маленького причала их ждала лодка. Она вывезла путников в отрытое море, где уже начиналось легкое волнение. Они перебрались в лодку побольше, в которой, кроме гребцов, сидел еще один человек. В нем супруги, несмотря на темноту, узнали секретаря Мазхара-эфенди.

Когда лодка двинулась дальше в открытое море, секретарь, указав вперед, во тьму, сказал, что совсем скоро они доберутся до «Азизийе», который встал на якорь еще при дневном свете.

Да, они не ослышались: «Азизийе»! Тот самый корабль, что доставил их вместо Китая на Мингер, тот самый, на борту которого они встретились с Бонковским-пашой. На какое-то время супруги замерли, молча глядя друг на друга. Им казалось, что они видят сон; в их душах боролись любопытство и страх. Позже Пакизе-султан напишет, что оба они почувствовали себя так, будто вернулись в детство, ибо их, как детей, везли куда-то без их согласия.

Однако вскоре в лунном свете проступил темный силуэт «Азизийе». Лодка ускорила ход и подошла к площадке спущенного с борта белого трапа.

В тени корабля было темно, хоть глаз выколи, но доктор Нури все же разглядел, как их чемоданы поднимают на борт. Пакизе-султан уже готовилась ступить на трап, когда секретарь Мазхара-эфенди встал в качающейся лодке и официальным тоном обратился к супругам: «Ваше величество, ваше превосходительство! Судно „Азизийе“ заберет вас из места вашего временного пребывания и продолжит свой путь – сначала в Александрию, а потом в Китай. – Лодку вдруг осветила луна, а секретарь, почтительно поклонившись, прибавил на прощание, глядя скорее на королеву, чем на доктора Нури: – Мингерская нация вам благодарна!»

Эти слова еще звучали в ушах Пакизе-султан, когда она ступила на палубу. Пассажиров так же церемонно и с улыбкой, как в прошлый раз, встретил все тот же русский капитан. Во всех каютах, в том числе и там, где они ужинали с Бонковским-пашой, горел свет, словно бы для того, чтобы напомнить им, что они попали в совсем другой мир. Пока Пакизе-султан и доктор Нури располагались в своей старой каюте с панелями из красного дерева, где провели вместе столько счастливых часов (здесь по-прежнему пахло кожей и пылью и все так же поблескивали зеркала и позолота), корабль тронулся в путь. Пакизе-султан сразу же вышла на палубу – ей хотелось взглянуть на Мингер с моря. Ее глазам предстал тот самый «несравненный» вид, о котором весь XX век будут рассказывать своим читателям путеводители по Леванту.

Пока «Азизийе» шел вдоль тянущегося с севера на юг горного хребта Эльдост, Пакизе-султан любовалась острыми вулканическими пиками. Затем луна зашла за облака, и все вокруг погрузилось во тьму. Подумав, что больше никогда не увидит Мингера, Пакизе-султан загрустила, но вскоре заметила тусклый мигающий огонек Арабского маяка. Тут вновь засияла луна, и королева различила островерхие башни крепости, а за ними – величественную Белую гору. Но продлилось это недолго, ибо луна снова спряталась за облаками. Пакизе-султан долго еще со слезами на глазах вглядывалась в темноту, надеясь в последний раз увидеть Мингер, а потом вернулась в каюту.

Много лет спустя

Внимательные читатели наверняка заметили, что к Пакизе-султан и доктору Нури я отношусь с особенной симпатией. Это и неудивительно: я их правнучка, внучка их дочери. А поскольку еще и моя кембриджская докторская диссертация была посвящена Криту и Мингеру второй половины XIX века, то вполне естественно, что именно мне поручили подготовить письма Пакизе-султан к публикации.

После двадцати дней пути сквозь бури и штормы мои прабабушка и прадедушка с шестимесячным опозданием добрались сначала до порта Тяньцзинь, а потом и до Пекина.

К тому времени Боксерское восстание, усмирению которого должна была поспособствовать османская делегация, уже утопили в крови. Разгромив повстанцев, войска восьми держав[161] несколько дней грабили Пекин. Китайцы, в том числе китайские мусульмане, год назад убивавшие христиан на улицах города, теперь тысячами гибли от рук французских, немецких и русских солдат. (Единственным в мире, кто открыто возвысил свой голос против этой кровавой расправы, которую на словах поддержал и Абдул-Хамид, был писатель Лев Толстой. «Величайший из романистов», как назвала его Вирджиния Вулф, осудил русского царя и германского императора за устроенную по их приказу резню и встал на защиту китайского народа.) По желанию победителя, кайзера Вильгельма, и с одобрения его союзников, свершивших кровавую месть, муллы из Османской империи стали учить китайских мусульман истории и культуре ислама, не забывая подчеркивать миролюбие этой религии.

До англичан уже дошли вести о событиях на Мингере, о реакции Абдул-Хамида и о том, что Пакизе-султан и доктора Нури могут обвинить в измене Родине. Поэтому они даже не стали устраивать встречу этих двух запоздавших членов османской делегации с другими ее участниками, уже готовыми пуститься в обратный путь, а попросили доктора Нури посетить населенные мусульманами китайские провинции и прочитать там ряд лекций об исламе и его отношении к карантинным мерам. Увлекательные письма, отправленные Пакизе-султан из Юньнани, Ганьсу и Синьцзяна, полны любопытных наблюдений, которые, несомненно, будут интересны историкам культуры Восточной Азии.

Узнав о лекциях доктора Нури, английские и французские коллеги, знакомые с ним по международным конференциям, пригласили его работать в Гонконг. В то время больницы и лаборатории, созданные англичанами в этой британской колонии, были одними из самых передовых в мире медицинских учреждений, ищущих способы борьбы с чумой, – как с точки зрения бактериологии, так и в плане разработки новых карантинных методов. Александр Йерсен, который как раз в 1901 году по поручению парижского Института Пастера занимался в Индокитае разработкой и производством противочумной сыворотки, пригодной для использования в качестве вакцины (увы, безуспешно), за семь лет до того, в 1894 году, именно в Гонконге (правда, не в одной из английских больниц, где он не мог работать, будучи гражданином Франции, а в собственной импровизированной лаборатории) открыл чумную палочку, которую позже назвали его именем – Yersinia pestis. С тех пор этот микроб унес в Китае жизни сотен тысяч человек, он же ударил и по Мингеру.

Доктор Нури начал работать в больнице «Тунва». Здесь ему приходилось сталкиваться с теми же самыми трудностями, что и в арказских госпиталях (многие китайцы не хотели даже слышать о лечении в этой клинике просто потому, что она принадлежала англичанам), но были и различия в подходе к карантинным мерам.

Супруги поселились в районе Виктория – сняли один этаж дома, расположенного в квартале, где селились главным образом англичане и другие европейцы, на крутом склоне холма, похожем, как пишет Пакизе-султан в своем первом письме из Гонконга, на обращенный к Босфору склон Чамлыджи[162] (из их окон тоже было видно море). В этом доме, который Пакизе-султан поначалу считала временным пристанищем на тот срок, пока им нельзя еще вернуться в Стамбул, супругам суждено было прожить ровно двадцать пять лет.

Единственным мингерцем, который продолжал поддерживать связь с доктором Нури, был человек с козлиной бородкой, знакомый ему с тех времен, когда они вместе боролись с вшами в синопском гарнизоне, – бывший начальник мингерской карантинной службы, а ныне министр здравоохранения доктор Никос. Из его телеграммы супруги узнали, что отъезд королевы и премьер-министра с острова долго оставался тайной для народа и вообще всего мира. По-видимому, это объяснялось еще сохранявшейся надеждой добиться покровительства Великобритании.

Шестого декабря бывший глава Надзорного управления Мазхар-эфенди объявил себя новым главой государства, о чем артиллеристы сержанта Садри известили народ двадцатью пятью выстрелами из пушки. На следующий день на Мингерской площади (бывшей площади Вилайет) состоялось самое зрелищное и хорошо организованное политическое действо из всех, что имели место на острове. Восторженная семитысячная толпа наблюдала за парадом лицеистов, которые махали президенту маленькими флажками, затем нового главу государства приветствовали мингерские торговцы, ремесленники и блестяще вымуштрованные солдаты Карантинного отряда, а молодые крестьянки из горных деревень, одетые в фольклорные костюмы, танцевали под народную музыку. Обратившись к народу с балкона Дома правительства, президент Мазхар заявил, что традициям и характеру мингерской нации наилучшим образом соответствует республиканское государственное устройство, которое невозможно без Свободы, и что все собравшиеся на Мингерской площади должны быть воодушевлены единой целью – защитить свою Свободу.

В те годы во многих странах мира нередко случалось, что военные в союзе с государственным аппаратом, свергнув короля или королеву, провозглашали республику, но мало какой переворот происходил столь же тихо и бескровно. Желая придать событию драматизма, патриотически настроенные мингерские историки, попавшие под влияние Маркса, объявили переход власти от королевы к новому президенту «буржуазно-демократической революцией». Однако можно со всей уверенностью утверждать, что чего-чего, а «демократии» при президенте Мазхаре точно не было.

Придя к власти, новый глава государства с искренним увлечением продолжил реформы в националистическом духе, начатые покойным Командующим Камилем. В первый же месяц его правления была создана комиссия из археолога Селима Сахира и нескольких учителей мусульманских и греческих школ, разработавшая мингерский алфавит, которому сразу же стали обучать школьников. Любой документ, написанный буквами этого алфавита, во всех министерствах принимался к рассмотрению в первую очередь, – правда, составить подобную бумагу было очень сложно. Если новорожденному давали какое-нибудь из нравившихся Командующему мингерских имен, Управление записи актов гражданского состояния немедленно вносило его в свои книги, а родителям, предпочитающим греческие или турецкие имена, чинило всяческие препятствия. Президент Мазхар распорядился, чтобы названия всех лавок и магазинов были написаны на фасадах новыми буквами.

Против этих реформ великие державы и Греция не возражали, однако выразили протест, когда президент принял жесткие меры по отношению к греческим интеллигентам. В короткий промежуток времени около сорока просвещенных представителей греческой общины и двенадцать мусульман, говоривших дома по-турецки и имевших библиотеки (то есть практически все, что были), оказались в крепости по обвинению в национализме.

Одновременно со всеми этими усилиями по мингеризации были отпечатаны тысячи портретов Командующего Камиля и Зейнеп, которые с великим энтузиазмом развешивали по всей стране. Одной из основных тем, изучаемых в начальных и средних школах, стала история их знакомства и любви, которая, несмотря на все трудности, увенчалась свадьбой, – а свел их вместе мингерский язык. Напечатанная на мингерском «Книга Зейнеп» пользовалась большим успехом у школьников.

Пока шла вся эта работа на культурном и политическом фронте, президент Мазхар отнюдь не старался предать забвению период правления королевы Пакизе, – напротив, она заняла заслуженное, почетное, хотя и скромное, место в мингерских учебниках истории. Даже в наши дни каждый мингерец гордится тем, что дочь султана, пусть и короткое время, была «королевой» острова и принимала участие в борьбе за его Свободу и Независимость.

Вскоре после того, как Пакизе-султан потеряла трон – подобно отцу, в результате верхушечного переворота, – низвергнутая королева, сидя у окна с видом на море, написала старшей сестре очень грустное письмо. В нем она сначала напоминает Хатидже-султан, что их отец Мурад V правил девяносто три дня, а она, Пакизе, – сто один день (с 17 августа по 4 декабря 1901 года), и прибавляет, что ей очень хотелось бы узнать, известно ли отцу о том, что его дочь была королевой. В конце Пакизе-султан признаётся, что сильно соскучилась по отцу и сестрам. В Гонконге, где она вела ту жизнь, какая ей нравилась, и могла свободно гулять по улицам, принцесса, казалось бы, должна была обрести счастье, однако тоска по семье, по Стамбулу, увы, ей в этом препятствовала. Тоску удавалось одолеть только с помощью писем.

Год спустя Хатидже-султан оказалась замешанной в одном крайне неприятном скандале, после чего Пакизе-султан почувствовала себя еще более одинокой в своем Гонконге. Сестрица Хатидже вступила в любовную связь с мужем Наиме-султан, любимой дочери Абдул-Хамида (то есть своей кузины), молодым красавцем Мехмедом Кемаледдином-пашой, сыном героя войны с Россией Гази Османа-паши. Письма, которыми обменивались влюбленные через стену, разделяющую их ялы в Ортакёе, попали в руки Абдул-Хамида. Султан немедленно развел дамата Кемаледдина-пашу со своей дочерью, понизил его в звании и сослал в Бурсу. (Поскольку это событие имело громкий политический резонанс, о нем даже писала «Нью-Йорк таймс», а Пьер Лоти[163] поведал в одном из своих романов.)

Слухи о любви Хатидже-султан и ее соперничестве с кузиной Наиме, которую злые языки, не стесняясь, называли «дурнушкой» и «горбуньей», быстро распространились по Стамбулу, гораздо более «закрытому», чем сейчас. Конечно, жизнь под домашним арестом в Бурсе была гораздо менее суровым наказанием, чем тюремное заключение в Таифе, где погиб Мидхат-паша, в Синопе или на Мингере. Хатидже-султан, к которой Абдул-Хамид питал особую привязанность еще с ее детских лет, он наказывать не стал, однако на некоторое время установил за ней строгую слежку. В этот период ей стало сложнее получать письма и откликаться на них.

Пакизе-султан узнала о скандале не от сестры, а от других людей. После установления Республики в стамбульских газетах писали, что любовные письма Хатидже-султан попали к Абдул-Хамиду не без ее участия, что ей хотелось тем самым причинить дяде боль, отомстив ему за отца. Тогда же в печати мелькали утверждения, будто Хатидже-султан передавала поварам (переселенцам из Румелии), работавшим на кухне соседнего ялы, мышьяк, который приобретался небольшими дозами в разных аптеках, чтобы те отравили ее кузину и она могла бы сочетаться браком с ее мужем. Должно быть, в те дни султан Абдул-Хамид вновь вспомнил о «не оставляющем следов крысином яде».

К тому времени Пакизе-султан уже твердо знала, что лишь прощение дяди позволит ей вернуться в Стамбул. Но, как она позже посетует в одном из писем, между ней и сестрой, увы, была большая разница: с Хатидже-султан Абдул-Хамид познакомился, когда не был еще ни султаном, ни даже наследником престола. После смерти любимой дочери Ульвийе-султан Абдул-Хамид находил утешение, играя с малышкой старшего брата. А вот Пакизе-султан родилась уже после водворения Мурада V во дворец Чыраган и потому в детстве ни разу даже не видела своего дядю, не говоря уже о том, чтобы играть с ним или сидеть у него на коленях.

В августе 1904 года Пакизе-султан получила от сестры известие о смерти отца. Много месяцев после этого она непрестанно грустила и вспоминала его: как он читал книги, какое сосредоточенное выражение появлялось на его лице, когда он играл на фортепиано или сочинял музыку, его запах. В следующие два года она стала реже слать письма сестре, не в последнюю очередь из-за овладевшей ею печали (однажды она написала: «Без нашего дорогого отца Стамбул уже никогда не будет прежним»). Другая же причина заключалась в том, что в 1904 году у Пакизе-султан родилась дочь Мелике (моя бабушка) и прабабка была очень занята. Поэтому о дальнейших событиях мы будем повествовать, опираясь не на ее письма, а на архивные материалы и воспоминания.

Но сначала расскажем о похоронах несчастного Мурада V.

Может быть, похороны отца Пакизе-султан, двадцать восемь лет проведшего в заключении, – самое печальное из событий, о которых рассказывает эта книга. Здесь я хочу оставить тон объективного историка и заговорить языком чувствительного романиста, ведь покойный был моим предком, отцом моей прабабушки. Прискорбный конец очень короткого правления Мурада V, по сути дела, привел к тому, что преобразования, замысленные лучшими людьми империи (европеизация, введение конституции, парламента и гражданских свобод) и необходимые для выживания Османской империи, были отложены на тридцать два года и после запоздалого воплощения в жизнь оказались уже бесполезны.

Султан-реформатор Абдул-Меджид хотел оставить трон своему сыну Мураду в обход брата Абдул-Азиза, возлагал на шехзаде большие надежды (хотя почему-то и назвал однажды «несчастливым»), выучил его французскому языку, пригласил итальянцев Ломбарди и Гуателли давать юноше уроки музыки. Однако в возрасте четырнадцати лет (мы знаем это из воспоминаний обитательницы гарема) Мурад-эфенди перенес тяжелую болезнь, которая повлияла на его разум и память и впоследствии время от времени возвращалась.

Врач-неаполитанец Каполеоне (которого в Стамбуле именовали Каполеоном), лечивший молодого человека (и познакомивший его с масонами), посоветовал ему употреблять вино и коньяк. В Курбагалыдере был создан «винный погребок», и Мурад-эфенди пристрастился к выпивке на всю оставшуюся жизнь. Шехзаде давал у себя в особняке обеды, сопровождавшиеся музыкой, на которые были званы прогрессивные журналисты, поэты и писатели, сторонники свобод, конституции и парламентаризма, такие как Ибрагим Шинаси[164], Зия-паша[165] и Намык Кемаль.

Когда наследник британского престола принц Эдуард, с которым Мурад-эфенди подружился в Лондоне после пережитого страха отравления, попросил его при встрече с королевой Викторией поцеловать ей руку, он сделал это, не испугавшись гнева своего дяди-султана. Молодой шехзаде знакомился в Европе также с другими монархами (например, с Наполеоном III) и политическими деятелями, писал им письма, в которых обещал свою помощь. По его мнению, европейские нации подчинили себе своих королей и короли с этим смирились. То же самое следовало сделать и султанам.

Однако, когда Мурад V внезапно оказался на троне, происходящие вокруг события: заговор, переворот, убийство дяди (все, что сделало болезненно подозрительным его брата Абдул-Хамида) – сказались на его душевном здоровье. По общему решению высших сановников он был низложен. Абдул-Хамид сначала запер брата во дворце Йылдыз, где тот попробовал утопиться, прыгнув одетым в дворцовый пруд, а позднее попытался сбежать через окно.

Впоследствии, мечтая снова взойти на трон, Мурад V много лет старался убедить врачей, что разум полностью к нему вернулся. Однако эти мечты и несколько неудачных попыток похищения низложенного султана послужили лишь ужесточению его изоляции от мира. Бывало так, что посреди ночи в его спальню с фонарями в руках вторгались посланцы из дворца Йылдыз, дабы убедиться, что в постели он, и никто иной. Удостоверившись в этом, они удалялись с почтительными поклонами, а в качестве извинения кивали на Абдул-Хамида: дескать, султану донесли, что Мурада V видели в Бейоглу.

Мучимый опасениями, бывший султан постоянно менял спальни. Впрочем, вокруг него всегда находилось шестьдесят – семьдесят гаремных рабынь, стремящихся снискать расположение низложенного владыки, так что нам, «жителям современного мира» (как сказал бы Генри Джеймс), сложно понимать его и жалеть.

В последние годы жизни Мурада V мучил диабет. Кроме того, на его здоровье сказался скандал вокруг Хатидже-султан (он никак не мог поверить, что все это правда), после которого Абдул-Хамид несколько раз вопрошал брата через посредников, какого наказания заслуживает племянница (хотя кары, как мы помним, и не последовало).

На смерть низложенного султана газеты – по приказу Абдул-Хамида – отозвались лишь крошечными заметками. Народ, собравшийся на Галатском мосту и набережной Сиркеджи, чтобы проститься с бывшим повелителем, не пропустили к Новой мечети. Тело Мурада V доставили из дворца Чыраган на пароходе «Нахит» и поспешно похоронили рядом с матерью, с которой он когда-то каждое утро толковал о политике, почтительно поцеловав ей руку, а она называла его «мой лев».

По Стамбулу поползли слухи, будто старший брат султана на самом деле не умер, вскоре после похорон его извлекут из могилы и переправят в Европу, а потом снова посадят на трон. По этой причине Абдул-Хамид послал на погребение (в котором и без того заставил участвовать все правительство) своего личного адъютанта. Этот адъютант, «чье имя всегда будут вспоминать с отвращением», бесцеремонно подошел к покойнику, схватил его за волосы и изо всех сил дернул, чтобы убедиться, что тот и вправду мертв.

Двадцать первого июля 1905 года, когда Абдул-Хамид после участия в пятничном намазе вышел из мечети Йылдыз, в поставленной на его обычном пути карете сработала мощная часовая бомба; грохот был слышен во всем Стамбуле и даже в Ускюдаре. Сам султан не пострадал – он задержался, беседуя с шейх-уль-исламом, который обратился к нему с каким-то вопросом. Погибли двадцать шесть человек, в том числе и кучер кареты, в которую была заложена бомба. Множество зевак, каждую пятницу приходивших посмотреть на султана, и иностранных дипломатов было ранено.

Не прошло и недели, как полиция и заплечных дел мастера выяснили, что покушение организовано армянскими революционерами, которые уже давно наладили производство взрывчатых веществ во Франции и Болгарии. Вскоре был схвачен и посажен в тюрьму бельгийский авантюрист Эдвард Жорис, некоторое время хранивший бомбу у себя дома. Этот анархист-романтик работал в первом представительстве фирмы «Зингер», незадолго до того открывшемся на главном проспекте Бейоглу, и был автором успешных коммерческих проектов, благодаря которым швейные машинки этой фирмы добрались до самых отдаленных горных деревушек Османской империи. Его приговорили к смертной казни, однако под давлением бельгийского короля султан так и не распорядился привести приговор в исполнение. Просидев два года в тюрьме, Эдвард Жорис был помилован и вернулся в Европу, где стал шпионом Абдул-Хамида.

Когда я писала последние страницы этой книги, меня не покидало ощущение, будто многие события политической истории Османской империи после 1901 года несут на себе отпечаток Мингерской революции, словно она была взята за образец. Может быть, дело в том, что я слишком глубоко погрузилась в богатую историю нашего маленького острова и теперь везде и во всем вижу сходство с Мингером.

После того как английские, французские и русские корабли ушли от острова, а ни одна держава так и не признала его Независимости, Абдул-Хамиду уже ничто не мешало при желании приказать, чтобы броненосец «Махмудийе» подверг артиллерийскому обстрелу весь Арказ вместе с гарнизоном и Домом правительства, как англичане поступили с Александрией. Однако этого он не сделал.

На бумаге Мингер оставался османским вилайетом, и, скажем, французы могли высадить на него десант, только сговорившись предварительно с англичанами и будучи готовыми к вооруженному конфликту с Османской империей. Ни у Абдул-Хамида, ни у командования османского флота не было особого желания бомбардировать остров, высаживать войска и утверждать власть нового губернатора. Любое сопротивление, с которым османская армия столкнулась бы на Мингере, вполне могло повлечь за собой оккупацию острова великими державами под предлогом защиты христиан или, как это произошло с Кипром, его присвоение англичанами.

Сохранению Независимости Мингера после завершения блокады послужила также внешняя политика президента Мазхара, целью которой было наладить хорошие отношения со всеми государствами, имеющими интересы в регионе, в том числе и с Османской империей. Сыграла свою роль и реформа Карантинного отряда, превратившая его в современную армию. Была введена всеобщая двухгодичная воинская служба, и за четыре года под ружье поставили две тысячи пятьсот новобранцев. Боевой дух эта армия, состоявшая из греков и мусульман, говоривших дома по-мингерски и искренне преданных новому государству, черпала, разумеется, в исполненном романтики, могучем мингерском патриотизме Командующего Камиля, который Мазхар-эфенди насаждал на острове, очень творчески подходя к делу.

Двадцать восьмое июня – день, когда колагасы провозгласил с балкона резиденции губернатора Мингерскую революцию, – был объявлен Днем независимости (и выходным). Каждый год празднование начиналось с того, что солдаты Карантинного отряда в исторических фуражках телеграфистов и с почтовыми сумками на плечах строем шли из гарнизона вниз, к Мингерской площади, распевая марш «Командующий с нами!» и другие новые мингерские марши. В течение часа по площади проходила вся мингерская армия, а с балкона Дома правительства их приветствовал президент Мазхар (стоя на невидимом снизу высоком стуле). Затем начиналось долгожданное и любимое всеми (в том числе западной прессой) представление лицеистов и лицеисток, которое, по мнению ученых-культурологов, в наши дни является уже не только частью празднования Дня независимости, но и важной составляющей мингерского национального самосознания.

Сначала на площадь выходили сто двадцать девять мальчиков и девочек в лицейской форме; все они держали в руках большие куски белой ткани, и на каждом полотнище было вышито по одному слову мингерского языка. То были сто двадцать девять мингерских слов, которые основатель государства, бессмертный Командующий Камиль, произнес в последние два часа своей жизни. Когда дети занимали места на площади, все собравшиеся некоторое время им аплодировали, а потом воцарялась напряженная тишина. Всем было интересно, какие дивные предложения составят лицеисты в этом году, какие вспомнят высказывания Командующего из тех, что похожи на вдохновленные Всевышним поэтические строки («Мингер – мой рай, твоя душа», «Мингер принадлежит мингерцам», «Мое сердце всегда с Мингером»). Быстрые и уверенные перестроения детей, создающих на площади все новые и новые фразы, вызывали бурные овации зрителей, а у президента, сидящего на балконе с супругой, на глазах выступали слезы.

К сожалению, оставались еще люди, не захваченные этим патриотическим, республиканским духом и упрямо хранившие верность Греции или Османской империи. Для двухсот с лишним таких упрямцев (ста пятидесяти греков и шестидесяти мусульман) вблизи города Андин был устроен воспитательный лагерь. Некоторые, правда, не желали получать патриотическое воспитание, предпочитая работать на строительстве дорог и мостов.

Правительство президента Мазхара обложило тяжкими налогами имущество мингерских богачей (в большинстве своем греков), которые сбежали в Афины или Измир да так и не вернулись. Что же до тех толстосумов, что остались на острове, но назло правительству продолжали держать деньги в афинских и измирских банках, то их отправили было на строительство дорог, но, когда в греческих и европейских газетах стали появляться статьи с заголовками вроде «Каторга на Мингере», от этой практики решено было отказаться.

В те дни писатель Конан Дойл, создатель Шерлока Холмса, женившись второй раз, по странной иронии судьбы завершил свой медовый месяц в Стамбуле. Абдул-Хамид вручил ему орден Меджидийе, а его супруге – другой орден, поменьше. Английский адмирал Генри Вудс[166] (Вудс-паша), какое-то время по собственному почину служивший адъютантом султана, пишет в своих воспоминаниях, что был свидетелем того, как на церемонии вручения орденов Абдул-Хамид лично познакомился с одним из своих любимых писателей, но это неправда. Узнав, что Конан Дойл настоятельно просит позволения посетить дворец Йылдыз, султан испугался, что действие следующего романа о Шерлоке Холмсе, чего доброго, будет происходить в его собственной резиденции. Ордена писателю и его жене он вручил, но от торжественной церемонии во дворце в последний момент отказался, сославшись на то, что сейчас не время – идет месяц Рамазан.

Если в дни чумы Пакизе-султан порой писала по три-четыре пространных письма в неделю, то за весь 1907 год она отправила сестре лишь два послания, а в 1908 году, когда у нее родился второй ребенок, сын Сулейман, – всего одно. В доме были горничная и слуга, которые знали английский, но из-за двух постоянно болевших детей мир Пакизе-султан ограничился стенами дома. В упомянутых письмах она сообщает, что доктор Нури порой отправляется для изучения обстановки в далекие кварталы, но эпидемия в Гонконге уже пошла на убыль, от чумы умирает гораздо меньше народу, чем три-четыре года назад.

Во всех трех письмах Пакизе-султан упоминает о том, что по-прежнему систематически знакомится с любимыми Абдул-Хамидом детективными романами и рассказами (в первую очередь – о Шерлоке Холмсе), список которых прислала сестра (все их можно было найти в библиотеке, открытой англичанами в Гонконге). Однако она утаивает от сестры то, чего не скрыла от мужа: к этому ее подвигло желание выяснить, откуда взялась идея о приобретении крысиного яда крохотными дозами в разных зелейных лавках и аптеках – идея, которой воспользовался убийца доктора Илиаса. Должно быть, скрытность ее объяснялась тем, что Хатидже-султан вернула себе расположение дяди, который снова звал племянницу на приемы и увеселения, внушая высшему обществу, будто в скомпрометировавшей ее любовной истории она невиновна.

Нет в письмах и ничего такого, что можно было бы расценить как просьбу к сестре воспользоваться хорошим отношением Абдул-Хамида и замолвить словечко за Пакизе-султан и ее супруга, чтобы с них сняли обвинение в измене Родине. Может, Пакизе-султан догадывалась, что сестра все же не настолько близка с Абдул-Хамидом, чтобы обращаться к нему с подобной просьбой. Или же чувствовала, что «прощению» султана, даже если оно будет даровано, доверять нельзя и, приняв его, она тем самым предала бы память своего отца.

О событиях Младотурецкой революции 1908–1909 годов, о восстановлении Конституции, созыве меджлиса, мятеже 31 марта, взятии Стамбула «Армией действия»[167], низложении Абдул-Хамида и возведении на трон его младшего брата Решада[168] Пакизе-султан узнавала из английских газет. Им с мужем нетрудно было представить себе, как разъяренная, но организованная толпа фанатиков убивает на улицах журналистов и писателей, выступавших за свободы, реформы и европеизацию; как между войсками «Армии действия» и мятежниками, засевшими в казармах в Мачке[169] (совсем рядом с бактериологической лабораторией) и на Таксиме, идут бои с применением артиллерии и пулеметов; как приговаривают к смертной казни трех руководителей «клерикального» мятежа и вешают их, облачив в белые балахоны, на трехногих виселицах современной конструкции, установленных посреди многолюдной, как всегда, площади Эминоню, и потом эти трупы еще три дня болтаются на веревках для устрашения стамбульцев; как выкликают лозунг «Свобода, равенство, братство!», присоединив к этим трем словам еще и «справедливость».

После провозглашения свободы, низложения Абдул-Хамида и амнистии политическим заключенным возвращение в Стамбул уже не казалось таким уж несбыточным делом. Но точно ли им не припомнят мингерские события, если они вернутся? Желая получить ответ на этот вопрос и прояснить обстановку, доктор Нури писал письма и слал телеграммы одному стамбульскому коллеге. Тот посоветовался со знакомым, служащим Министерства юстиции. В те дни в стремительно распадавшейся и погрязшей в долгах Османской империи царила такая неразбериха, что полученный совет звучал следующим образом: возможно, лучше всего будет приехать, никого ни о чем заранее не спрашивая. Попытки выяснить, не грозит ли им что-нибудь по возвращении, могут быть расценены ответственными лицами либо как возможность получить крупную взятку, либо как глупость «государственных преступников», решивших донести на самих себя.

Однако идея внезапного, неподготовленного возвращения в Стамбул супругам не понравилась. Да, там у Пакизе-султан имелась недвижимость, в первую очередь ялы на Босфоре, а доктор Нури мог потребовать у государства причитающееся ему, как дамату, денежное содержание и задолженное жалованье. Но что, если враги потребуют лишить «предателей Родины» этих средств к существованию? А в Гонконге доктор Нури, ценный специалист, получал солидный оклад, который ему платила английская колониальная администрация, и еще некоторые суммы приносили ему консультации относительно карантинных мер в больницах. А дети? Супруги не решались отправиться в путешествие по морю, грозившее растянуться на несколько недель с трехлетней дочерью и капризным, непослушным годовалым сыном. (А ведь был еще риск угодить по пути в карантин.)

Пакизе-султан нигде об этом не пишет, но интуиция подсказывает мне, что она любила своего мужа и шумных детей, что ей нравилась жизнь в домике, пропахшем запахами кухни и мокрых детских пеленок. В Стамбуле, где дочери султана было уготовано определенное, пусть и незначительное, место в высшем обществе, она, возможно, вела бы более блестящую, но лишенную тепла жизнь. Пакизе-султан давно поняла, что муж вряд ли будет счастлив, если вся его деятельность, как у других даматов и шехзаде, ограничится участием в светских мероприятиях и благотворительных вечерах, где собирают деньги для медицинских учреждений и вакуфов. По правде говоря, они оба были довольны своей уединенной и комфортной «буржуазной» жизнью в охраняемом квартале и не считали провозглашение свободы и смещение Абдул-Хамида достаточно надежной гарантией безопасного возвращения.

За следующие пять лет (с 1909 по 1913-й) Пакизе-султан отправила сестре одиннадцать коротких писем, в которых говорилось по большей части одно и то же: у них с мужем и детьми все хорошо, доктор Нури много работает, а она сама занята домашними делами и чтением романов. Судя по некоторым вопросам, Пакизе-султан была не очень-то хорошо осведомлена о том, что в эти годы происходило в Стамбуле и на Мингере.

Мы же вкратце расскажем о событиях тех пяти лет, опираясь на другие источники.

История последних десяти лет существования Османской империи – это повесть о том, как государство, созданное предками Пакизе-султан, с поразительной скоростью теряло страны, земли и острова, обозначенные на большой карте, что висела в кают-компании парохода «Азизийе».

После свержения Абдул-Хамида самым употребительным в Стамбуле стало слово «свобода». Воспользовавшись этой свободой, Хатидже-султан первым делом развелась с мужем, которого ей подыскал дядя (тем самым чтецом, что подготовил для свояченицы Пакизе-султан список любимых Абдул-Хамидом детективных романов), выплатив ему весьма щедрые «отступные».

Через пятьдесят лет писатель консервативных взглядов Нахид Сырры Орик[170], автор серии статей для журнала «Мир истории», намекнет, ссылаясь на ходившие в близких к дворцу кругах и слышанные им от отца сплетни о семье Мурада V, что долгожданная свобода не принесла счастья ни сыну, ни дочерям покойного узника дворца Чыраган. (О Пакизе-султан, впрочем, он не пишет ни слова.)

Орик рассказывает, что шехзаде Мехмед Селахаддин, покинув дворец после двадцати восьми лет заключения, целыми днями бродил по улицам, набережным и мостам Стамбула, ездил на пассажирских пароходах по Босфору и учтиво представлялся каждому встречному, в том числе и тринадцатилетнему Нахиду Сырры. Шехзаде был увлечен мыслью написать и поставить на сцене пьесу о злоключениях своего свергнутого с трона отца. Кроме того, как пишет любитель порочащих слухов Орик, полупомешанный, но очень умный и хорошо образованный шехзаде обращался к султану Решаду с просьбой вернуть ему (только ему, не сестрам) некоторые доходы, недополученные в свое время его покойным отцом. Однако даже глуповатый султан не принял племянника всерьез.

Свобода проявилась прежде всего в разнообразии и изобилии газет, журналов и книг. Именно тогда стамбульцы узнали, что некоторые французские романы, читанные ими «в период абсолютизма», были переведены для Абдул-Хамида. Тогда же на отдельных переизданиях стала появляться соответствующая пометка, но в широкую практику это вошло после установления Республики.

Автор этой книги не может не задаться вопросом: почему, несмотря на свободу, некоторые романы продолжали печатать в цензурированном виде? Причин, по нашему мнению, было три. Во-первых, издатели поддались лени. Во-вторых, за минувшие годы переводчик мог отойти от дел, а рукопись перевода – потеряться. В-третьих же, некоторые фрагменты, вызывавшие неудовольствие Абдул-Хамида, такие, например, где содержались критические высказывания в адрес ислама или турок, не могли понравиться и новым правителям. Прибавим, что обычай с негласного одобрения властей убивать на улицах журналистов и писателей, не изжитый в Стамбуле и по сей день, возник именно тогда, сто с лишним лет назад, с приходом так называемой свободы.

Конец Османской империи приблизила война, объявленная ей в 1911 году Италией, которая желала с одобрения Англии и Франции прибрать к рукам Ливию. (Подобно Абдул-Хамиду, младотурецкое правительство согласно было сдать Ливию без боя, лишь бы над ней по-прежнему развевался флаг империи.) В ходе войны итальянцы, чей флот в семь-восемь раз превосходил мощью османский, оккупировали Родос и еще двадцать с лишним крупных и мелких островов, известных на Западе как архипелаг Додеканес. Самое отчаянное сопротивление оказал гарнизон Родоса. Что же касается Мингера, то он, благодаря действиям прозорливого президента Мазхара, который смог удачно распорядиться имевшимися у него на руках картами, без единого выстрела обрел новый статус, гарантирующий его Независимость.

Греки, составлявшие значительное большинство населения захваченных итальянцами островов, ничего не имели против оккупации, поскольку новая власть была для них предпочтительнее османской, которая не могла уже толком поддерживать закон и порядок и до сих пор (через столько лет после Танзимата!) по-прежнему облагала христиан более высокими налогами, чем мусульман, выискивая для этого различные предлоги. (Например, христиане не имели права служить в армии, но при этом платили особый налог за освобождение от воинской повинности.) Маленький островок Кастелоризон находился слишком далеко на востоке и потому избежал оккупации, однако греческая община, составлявшая девяносто восемь процентов населения острова, обратилась к итальянцам с просьбой принять и его в состав своих владений.

Итальянское королевство быстро выиграло войну (вошедшую в турецкие учебники как Триполитанская), в ходе которой, между прочим, впервые в истории была применена бомбардировка с воздуха. По мирному договору, подписанному в швейцарском городке Уши, Ливия переходила под контроль Италии. Итальянцы же должны были вернуть османам острова Додеканес – но тут началась новая война, Балканская[171].

Видя, что Османская империя распадается, а ее армию очень легко одолеть, балканские государства сговорились разделить ее европейские владения. Таким образом, империя снова оказалась в состоянии войны с Грецией. Люди, составлявшие османское руководство, не сомневались в очередном поражении и предчувствовали, что все острова, принадлежащие империи, могут в скором времени войти в состав Греции. С этой точки зрения, вероятно, лучше было пока оставить их во владении итальянцев, а вернуть назад когда-нибудь после. Так и вышло, что после полного вывода османской армии из Ливии Стамбул дал понять Риму, что итальянские войска могут остаться на островах Додеканес.

В те самые дни, в сентябре 1912 года, президент Мазхар подписал в Ханье тайный договор с Италией. К тому времени (а всего его правление будет продолжаться тридцать один год) он уже подавил с помощью тюрем и трудовых лагерей всю оппозицию, как либеральную, так и националистическую (греческую и турецкую), и создал сильную армию. Два раза в год он принимал военный парад, стоя на балконе президентского дворца (бывшего Дома правительства) и приветствуя свое войско, пока площадь не покидал самый последний взвод. Повсюду на острове можно было увидеть фотографии, статуи и прочие изображения Командующего и Зейнеп: на лотерейных билетах и денежных купюрах, на обувных коробках и винных бутылках, на пакетах с сушеным инжиром и автобусных остановках.

Поднявшись на борт единственного мингерского военного корабля, чтобы отправиться на Крит для участия в переговорах (организованных в том числе и англичанами), президент Мазхар заявил сопровождавшим его лицам, что теперь наконец по прошествии одиннадцати лет Независимость Мингера будет признана всем миром. Хадиду, второму человеку в государстве, пришлось затратить немало усилий, чтобы убедить влиятельных мингерцев, в особенности «подлинных», тех, кто в повседневной жизни говорил по-мингерски, смириться с необходимостью подписания вышеупомянутого договора.

Итак, в октябре 1912 года Италия официально признала Независимость Мингера. На самом деле Независимость эта была неполная, поскольку над президентским дворцом развевались два флага – мингерский и итальянский. Президент Мазхар готовился заткнуть рот несогласным с этим мингерским патриотам, но те по большей части и так помалкивали. Все были рады, что не нужно больше бояться османских броненосцев.

После поражения в Балканской войне правительство партии «Свобода и согласие»[172] было свергнуто младотурками. Многие подробности этого государственного переворота, получившего в народе название «Штурм Баб-ы Али», заставляют вспомнить события периода «карантинных правительств» в Арказе. Военные и ражие сторонники младотурок из числа гражданских ворвались посреди бела дня в зал, где шло заседание правительства, убили одного из министров, а остальных принудили подать в отставку. Главный организатор переворота, «герой свободы» Энвер-бей в скором времени стал пашой и женился на внучке султана Абдул-Меджида Наджийе-султан.

Через пять месяцев новый великий визирь Махмуд Шевкет-паша (тот самый, что командовал «Армией действия», свергшей Абдул-Хамида) был застрелен на улице Диван-Йолу, когда его открытый автомобиль застрял в пробке. Изрешеченная пулями, не защищенная даже подобием брони машина сегодня выставлена в Военном музее в Харбийе[173] вместе с револьвером пойманного и повешенного убийцы. Об этих экспонатах мне поведал писатель Орхан Памук, большой любитель истории, который в 1980-е годы, по его словам, раз в неделю обязательно посещал Военный музей, расположенный в пяти минутах ходьбы от его дома в Нишанташи.

Осенью 1913 года доктору Нури передали, что в больницу «Тунва» намерен прийти и поговорить с ним высокопоставленный чиновник английской колониальной администрации. Доктор полагал, что речь пойдет о проблемах гонконгской канализации или еще о чем-нибудь в этом роде, но выяснилось, что светловолосый зеленоглазый англичанин желает обсудить итоги Балканской войны.

Османская империя потеряла последние владения на Балканском полуострове, который держала в своих руках четыре сотни лет. Восстали албанцы. Албанское движение за независимость не столько было направлено против Османов, сколько являлось своего рода подготовкой к борьбе с великими державами, которые могли явиться тем на смену. И в самом деле, европейские государства выразили желание создать «независимую» Албанию, которой намеревались управлять сами. (Никто уже не сомневался, что Османская империя доживает последние дни. Вопрос заключался в том, как разделить ее земли между крупными и мелкими соседями.) Было решено, что Албанией должен руководить совет, состоящий из представителей шести стран, а главой нового государства станет князь, выбранный великими державами из числа европейских принцев.

«Каждая держава желает, чтобы именно ее представитель стал албанским князем», – посетовал английский колониальный чиновник. Некоторые албанцы, считая, что англичане – самые надежные покровители, даже хотели пригласить на трон сына королевы Виктории Артура, герцога Коннаутского, генерал-губернатора Канады. Немцы предлагали кандидатуру представителя династии Гогенцоллернов. Среди других претендентов были принц из Румынии и паша из Египта, пытавшийся с помощью поддельных документов доказать, что он родственник хедива и имеет албанские корни.

Доктор Нури уже догадывался, к чему клонит собеседник, но все же осведомился, зачем тот обо всем этом рассказывает.

Однако колониальный чиновник изложил еще не все факты. Министр иностранных дел Османской империи Норадункян[174] заявил англичанам, что поскольку восемьдесят процентов населения Албании составляют мусульмане, то уместнее всего будет, если монархом этой страны станет родственник османского султана. Шехзаде, имевшие основания надеяться рано или поздно занять трон Османской империи, отказались от предложения младотурецкого правительства выставить свою кандидатуру на албанский престол. Даже те ленивые и глупые османские принцы, что находились в самом хвосте наследной очереди, воротили нос от лестного, казалось бы, предложения, по всей видимости следуя примеру родственников. (Одним из таких был композитор Бурханеддин-эфенди, любимый сын Абдул-Хамида, о котором мы упоминали в начале этой книги.) Тогда возникла идея сделать князем кого-нибудь из известных османских пашей албанского происхождения…

Немного помолчав, зеленоглазый англичанин напомнил, что у Соединенного Королевства нет особых интересов в Албании. Однако коли необходимо, чтобы князем этой новой прекрасной страны стал достойный мусульманин, который при этом не вызывал бы отторжения у Запада, то английское правительство предпочло бы видеть во главе Албании не какого-нибудь пустышку-шехзаде, а Пакизе-султан и доктора Нури. К тому же если это предложение будет принято, то и за эпидемиологическую обстановку в стране можно будет не волноваться.

Доктор Нури в ответ повторил сказанное двенадцатью годами ранее консулу Джорджу: в мусульманской стране потомство султана по женской линии не имеет никакого политического веса.

Но на Мингере, заметил английский чиновник, королева Пакизе преуспела в роли правительницы. Министерство иностранных дел Соединенного Королевства не сомневается, что и албанцы ее полюбят.

На Мингере были особые обстоятельства, возразил доктор Нури. Мы хотели довести до конца борьбу с чумой.

Высокопоставленный английский чиновник уточнил, что официально он пока ничего доктору Нури и Пакизе-султан не предлагает. Для того чтобы английское правительство официально направило им такое предложение, они должны выказать готовность отправиться в Албанию.

Письмо, в котором Пакизе-султан пересказывает этот разговор, – последнее из отправленных сестре и потому привлекает особое внимание. Из него становится понятно, что поначалу предложение британцев показалось Пакизе-султан небезынтересным; вместе с мужем и детьми она полушутя-полусерьезно обсуждала, не стать ли ей, в самом деле, албанской княгиней. А что думает на сей счет сестрица Хатидже? Нам кажется, этот вопрос выдает не столько желание похвастаться, сколько тревогу о том, «что скажет Стамбул». Далее Пакизе-султан пишет, что не знает албанского языка и не хочет повторять прежних ошибок.

И все же, в очередной раз выбравшись в библиотеку, она нашла в недавно доставленной из Нью-Йорка Британской энциклопедии (издания 1911 года) две посвященные Албании коротенькие статьи, из которых узнала, что страна эта расположена не на острове, обладает гористым рельефом, а живут в ней, по данным древнегреческого географа и историка Страбона, крепкие люди высокого роста, отличающиеся крайней честностью. Кроме того, энциклопедия указывала, что Албания входит в состав Османской империи. Вот бы попасть туда!

Дочь Пакизе-султан Мелике, которой было тогда семь лет, вспоминала впоследствии, что мать постоянно шутила на тему албанского престола, не забывая, впрочем, управляться с домашними делами и отчитывать служанку за лень. Супруги не успели еще прийти к решению, когда узнали из газет, что албанским князем стал немецкий принц Вильгельм. (Через полгода он будет свергнут восставшими мусульманами.) Так что эта увлекательная мечта занимала их недолгое время.

Нам в точности не известно, почему Пакизе-султан не писала больше своей сестре, но можно предположить, что по какой-то причине она утратила доверие к Хатидже-султан, которая второй раз вышла замуж, жила с новым мужем все в том же ялы и родила одного за другим двух детей. Может быть, еще одно-два письма не дошли до адресата, затерялись где-то по дороге.

Через год началась Первая мировая война, и оказалось, что супруги с двумя детьми пребывают на вражеской территории. По всей видимости, в конце того года они получили английские паспорта. Колониальным властям хотелось, чтобы их почетные османские гости чувствовали себя спокойно.

Всю войну Пакизе-султан и доктор Нури с детьми провели в Гонконге; их связи со стамбульскими придворными кругами оказались окончательно разорваны. В конце войны, когда войска Антанты заняли Стамбул, супруги не вернулись туда – то ли англичане не пустили, то ли удержали на месте собственные опасения и чувство вины. Во всяком случае, им не хотелось выглядеть в оккупированном городе сторонниками победителей. (Именно такую репутацию приобрела в глазах стамбульцев Фехиме-султан, которая устраивала в своем ялы приемы для английских офицеров.) С другой стороны, они всегда держали в голове возможность забрать из банка накопившееся жалованье доктора Нури, отправиться в Стамбул и поселиться в Ортакёе, во все еще принадлежавшем им ялы.

Броненосцы держав-победительниц – Великобритании, Франции, Италии и Греции – вошли в Босфор в ноябре 1918 года и встали на якорь напротив стамбульских дворцов. Шестисотлетняя Османская империя, растеряв все земли и острова, в конце концов сдала свою столицу и прекратила существование. Напротив дворца Чыраган, где Пакизе-султан провела столько лет, стоял огромный английский броненосец «Центурион». На фотографиях, запечатлевших самые горькие для стамбульских мусульман дни, небо всегда закрыто черными тучами. «Случайно ли это?» – спрашивала я себя, листая турецкие школьные учебники истории. Последний османский султан, перед чьим окном красовались боевые корабли великих держав, был теперь заперт в своем дворце, точно так же как когда-то Мурад V, его старший брат. В 1922 году, после того как армия Мустафы Кемаля[175] прогнала из Западной Анатолии греческие войска, последний султан поднялся на борт английского броненосца и покинул Стамбул.

В 1923 году была провозглашена Турецкая Республика, затем отменен халифат, а в марте 1924 года всех представителей Османской династии лишили гражданства и в трехдневный срок выдворили за пределы страны. Сто пятьдесят шесть человек, самые привилегированные, окружавшие трон обитатели сказочного мира стамбульских дворцов, были вырваны из привычной жизни, посажены на поезд и отправлены в ссылку искать себе пристанище где-то на Западе. Они были обязаны в кратчайшие сроки продать свое движимое и недвижимое имущество, оставшееся на территории Турции; пересекать границы страны, даже транзитом, им было запрещено. Все это относилось и к Пакизе-султан с ее супругом, так что мечта о возвращении в Стамбул стала для них еще более несбыточной, чем раньше.

Хатидже-султан, разведшаяся в последний год войны и со вторым мужем, не отправилась во Францию, где оказались многие ее родственники, а поселилась вместе с детьми в Бейруте, взяв с собой и сестрины письма. Там она долгое время жила на алименты, высылаемые вторым мужем. Когда тот был пойман на контрабанде произведений античного искусства, этот источник дохода иссяк. Для Хатидже-султан и ее детей начались времена безденежья, однако она почему-то не попыталась вновь наладить связь с младшей сестрой.

А Пакизе-султан с семьей через два года неожиданно переехала из Гонконга во Францию. На то, по нашему мнению, было две причины. Во-первых, они чувствовали себя частью огромной Османской династии, перебравшейся теперь в Европу (кроме ста пятидесяти шести выдворенных из Турции человек еще пять с лишним сотен покинули страну добровольно). Вероятно, задумывались они и о том, что среди изгнанных шехзаде можно подыскать подходящего мужа для дочери Мелике (моей бабушки).

Так это или нет, остается только гадать, поскольку Пакизе-султан не писала в это время писем. О жизни ее семьи после переезда во Францию, который состоялся летом 1926 года, я расскажу вкратце, поскольку для мингерской истории она не имеет никакого значения. Доктор Нури нашел работу в одной из больниц Марселя, затем открыл в том же городе частную практику. Это уберегло его семью от излишней близости к другим представителям Османской династии, которые осели в окрестностях Ниццы; по той же причине не стала она и предметом сплетен. Тайные агенты из турецкого консульства, открытого в Ницце с единственной целью – следить, не плетут ли османские принцы и принцессы политические заговоры, были далеко. Мужа моей бабушке Мелике подыскали: это был шехзаде из потомков Абдул-Хамида, очень далеко отстоявший от трона в очереди наследников.

Моя мама, родившаяся в 1928 году, стала единственным ребенком, который появился на свет в этом несчастливом, унылом браке. Чтобы побыстрее вырваться из пропахшего алкоголем родительского дома, где то и дело вспыхивала очередная семейная ссора, она, подобно большинству других внучек и правнучек султанов, выскочила замуж в восемнадцать лет при помощи свахи, которая подыскала ей богатого жениха мусульманского вероисповедания. Мой отец был сыном богатого коммерсанта-араба родом из Ирака, жившего в Лондоне и женатого на шведке. Он рассчитывал, что брак с «османской принцессой» придаст ему веса в глазах лондонского светского общества, в которое он мечтал проникнуть. Через полгода после замужества, осыпанная подарками и драгоценностями, мама сбежала в Марсель, к родителям. Вскоре приехал отец и уговорил ее вернуться с ним в Лондон.

В эти непростые для нее годы у мамы как-то сам собой возник интерес к Мингеру – интерес, который позже она назовет любовью. Да, когда она была маленькой, бабушка Пакизе рассказывала ей, словно сказку, историю о далеком острове и упоминала, полушутя-полусерьезно, что когда-то была там королевой, но для ее матери Мингер никогда не имел никакой важности.

Если моя бабушка Мелике и считала кого-то из своих предков важным историческим деятелем, то не мать, а деда, Мурада V, султана и потомка султанов, шесть сотен лет правивших Османской империей. После 1952 года она стала говорить, что хочет вернуться в Стамбул и сделала бы это, если бы смогла развестись с мужем. (В 1952 году женщинам из Османской династии разрешили въезд в Турцию.)

Интерес моей мамы к Мингеру вырос из ее мечты сбежать и от расселившихся вокруг Ниццы изгнанников, и от лондонских выходцев с Ближнего Востока, составлявших круг общения ее мужа, чтобы оказаться наедине с ним в каком-то ином, собственном мире.

Другая причина заключалась в том, что в 1947 году Мингер официально обрел Независимость, был принят в Организацию Объединенных Наций и о нем, как об одном из самых маленьких независимых государств мира, стали много писать на последних полосах газет и в рубриках для детей. Милым заметкам тех лет и я обязана своим «мингерским патриотизмом».

После османского знамени над бывшей резиденцией губернатора развевались следующие флаги: мингерский (1902–1912), мингерский и итальянский (1912–1943), немецкий (1943–1945), английский (1945–1947) и с 1947 года снова мингерский, творение художника Осгана. (Самого художника постигла печальная судьба. В апреле 1915 года его, как и еще две с лишним тысячи представителей армянской интеллигенции Стамбула, по приказу «героя свободы» великого визиря Талаата-паши[176] забрали ночью из дому. Объяснялась эта мера нуждами военного времени. Больше о нем никто не слышал.)

Несмотря на такое множество флагов, разнообразия культур и традиций на острове не наблюдалось, поскольку президент Мазхар (1901–1932), а следом за ним – президент Хадид (1932–1943) и другие крупные и мелкие государственные деятели полвека, с 1901 по 1952 год, в сотрудничестве с итальянцами и немцами проводили одну и ту же политику «мингеризации», запрещая, в частности, учить османскую и греческую историю и отправляя тех турок и греков, что осмеливались возражать властям, в трудовые лагеря. Этому периоду я посвятила дорого мне обошедшуюся монографию «Мингеризация и ее итоги», которая двадцать лет была запрещена на острове, а потом подвергалась цензурным изъятиям.

В 1947 году, за два года до моего рождения, мои отец и мать, некоторое время жившие раздельно, снова встретились в Марселе, и маме удалось убедить отца хоть ненадолго, но переехать на Мингер. (Этому успеху я обязана тем, что стала мингеркой.) В конце лета того же года они с остановкой на Крите добрались до Арказа и поселились в отеле «Сплендид палас», в том самом номере (если верить рассказам мамы и письмам ее бабушки), где сорок шесть лет назад умерли от чумы Командующий Камиль и Зейнеп.

Мемориальная доска у входа в отель извещала, что здесь жил основатель государства в период, когда им были провозглашены Свобода и Независимость. Однако любопытствующим показывали только конференц-зал на втором этаже. В углу его висели фотографии, снятые Ваньясом-эфенди и фотокорреспондентом «Хавадис-и Арката», чье имя нам неизвестно, а еще стоял письменный стол, за которым работал Мазхар-эфенди, будучи главой президентской канцелярии.

В 1950-е годы, в летние месяцы, мама, утомившись весь день сидеть в четырех стенах (мы жили тогда в квартале Филизлер, бывшем Флизвосе, в купленном отцом большом доме с великолепным видом из окна), под вечер вела меня в кафе-мороженое «Рим» на первом этаже «Сплендид паласа». Иногда мы садились за столик в прохладной тени липы. Доев мороженое и вытерев липкие руки маминым платком, я принималась просить маму (который уже раз) отвести меня в маленький музей на втором этаже отеля. (Любовь к музеям – наша общая с писателем Памуком страсть.)

Поднявшись на второй этаж, я завороженно разглядывала сделанные в день революции фотографии государственных мужей, провозгласивших с балкона губернаторской резиденции Независимость Мингера, и письменный прибор Командующего – того самого человека, чьи портреты были развешены по всему Арказу. Возможно, я уже тогда чувствовала своим детским сердечком глубокую и таинственную связь между вещами и историей, между письменностью и бытием народа.

Я родилась на Мингере, и даже в те годы, когда я жила далеко, он продолжал являться мне в мечтах. На чужбине воспоминания даже становились ярче. Из кафе-мороженого мы с мамой иногда возвращались домой по проспекту Командующего Камиля (в прошлом Хамидийе), разглядывая витрины и делая кое-какие покупки. А порой, пройдя прохладными колоннадами Стамбульского проспекта мимо магазина игрушек «Лондон», книжной лавки «Остров» и Мингерского банка, мы спускались к морю.

Этот путь я любила больше, потому что на набережной мама позволяла мне минут десять разглядывать стоящие у причалов и на якоре в открытом море корабли, читать их названия и предаваться мечтам, а домой мы возвращались на фаэтоне. Иногда мне хотелось сбежать к самой воде, туда, где рядом с кафе у Новой пристани вытаскивали на берег лодки, и окунуть руки в море, но мама всегда говорила: «Осторожно, намочишь туфли!» А туфельки мои и чулочки, а также жакет и юбка, которые я надевала в школу, и вообще все мои вещи были отменного, европейского качества. Еще в дошкольном возрасте я понимала, что мама одевает меня лучше, чем другие матери – своих детей, и догадывалась, что это связано с ее представлениями о том, что мы не простые люди, ибо принадлежим к Османской династии.

В детстве, как и сейчас, я любила гулять по многолюдной набережной, ощущая тревогу опаздывающих на пароход, радость выходящих из здания таможни и величественное присутствие Белой горы, чья тень закрывала собой весь залив. Как и все мингерские дети, я боялась крепости; воображение рисовало мне ее жуткие камеры и сидящих там бандитов и убийц. Подобно большинству мингерцев, которые знают о крепости только то, что там темно и страшно, а о прочем думать избегают, я смогла попасть в нее лишь однажды, и очень ненадолго. Куда больше самой крепости мне нравилось ее отражение в тихих водах залива.

Хотя мама считала должным вести себя как подобает принцессе, на обратном пути, садясь в фаэтон, она каждый раз спрашивала по-мингерски (хотя все извозчики худо-бедно могли изъясняться по-турецки), сколько будет стоить поездка до Филизлера. Если цена казалась ей приемлемой, она молча кивала, но, если извозчик просил слишком много, мама (опять-таки по-мингерски) напоминала, сколько ему причитается по тарифу. Некоторые бесстыжие извозчики принимались спорить, но большинство сразу соглашались на тарифную плату.

Начиная с 1990-х годов летом в Арказе житья не стало от туристских толп, но тридцатью годами ранее ничего подобного не было, и извозчики, по маминому выражению, еще «не избаловались», а запах конского навоза, особенно резкий вокруг стоянок фаэтонов, даже нравился большинству мингерцев, пусть они и не говорили об этом вслух. (Оказавшись за границей, жители острова начинали по нему скучать.) Туристам фаэтоны пришлись по вкусу, но убирать за лошадьми было непросто, а извозчики, которых развелось великое множество, не желали подчиняться никаким правилам, так что в 2008 году правительство приняло решение запретить в Арказе конные экипажи.

Дома мы с мамой говорили по-турецки. Отец и мама разговаривали между собой по-английски, но случалось это нечасто, поскольку отец бо́льшую часть времени проводил в Лондоне или еще где-нибудь. Со служанками, садовниками и сторожами мы объяснялись на мингерском языке (только с одним из сторожей – на турецком). Мама самоучкой овладела мингерским, с грехом пополам болтала на нем и я (дома со служанками и в лавках). Но мама хотела, чтобы дочь выучила язык как следует и, когда мне было четыре года, купила мингерский букварь и «Книгу Зейнеп», научила меня читать и писать и старалась пополнить мой запас мингерских слов.

В пятилетнем возрасте у меня появилась подружка-ровесница по имени Рина. Она прекрасно знала мингерский и была «из хорошей семьи» (иначе мама не одобрила бы нашей дружбы). Мы играли вместе и ходили друг к другу в гости. Однако вскоре мое обучение разговорному мингерскому языку застопорилось, поскольку маму (вполне справедливо) встревожило, что Рина расспрашивает меня об отце: кем он работает, не шпион ли, где стоит его письменный стол и заперты ли его ящики на ключ. Подозрения в шпионаже были вызваны тем, что деловые начинания отца на острове успеха не имели. Дохода не приносили ни магазин на Стамбульском проспекте, где продавались галантерейные товары, мебель и бытовая техника (именно отец первым привез на остров английские холодильники), ни фирма, занимавшаяся экспортом розовой воды (добиваясь разрешения на ее создание, отец немало времени убил в мингерских государственных учреждениях). Кроме всего прочего, отец был британским подданным и явился на остров, когда Великобритания вывела оттуда свои войска.

Здесь я хочу прибавить, что в отцовском магазине по настоянию мамы продавалась книга консула Джорджа, после долгих проволочек изданная в 1932 году. Увы, никто, кроме двух-трех туристов, так и не проявил интереса к этому сочинению, в которое автор вложил столько труда и подлинной любви. Материалами, собранными в книге Джорджа Каннингема «История Мингера: от Античности до наших дней» («Mingerian History: From Antiquity to the Present»), которая повлияла, в числе прочего, на мой выбор профессии, шестьдесят лет беззастенчиво пользовались мингерские историки и власти, как правило без ссылки на источник. Этот прекрасный, взвешенный труд, полный ценных сведений (не только об истории, но и, скажем, о рельефе острова, народных костюмах и традиционной кухне), был использован для формирования представлений о национальной идентичности мингерцев.

И тем не менее в последние пятнадцать лет к нему принято относиться пренебрежительно, как к образчику того, что Эдвард Саид[177] называл «ориентализмом». Сам же Джордж Каннингем, человек, чьи заслуги перед мингерской культурой невозможно переоценить, для интеллектуалов нашего времени не более чем агент британского империализма, исполненный колониалистских предрассудков об «экзотических» странах.

Если бы собранная месье Джорджем коллекция (археологические находки, статуэтки, минералы, окаменелости, керамика, живописные полотна, акварели, морские раковины, карты, книги) не была в неспокойные годы Первой мировой войны тайно перенесена на борт английского броненосца, то не хранилась бы она сейчас в Британском музее, а была бы распродана и утрачена, подобно многим похожим собраниям, составленным любителями истории и природы Мингера.

В очаровательном доме, где жили когда-то консул Джордж и его жена, сегодня располагается закусочная международной сети, специализирующейся на блюдах из курицы. Место маленького ботанического садика, где любовно взращивалась мингерская флора, заняла автомобильная стоянка.

Мое дальнейшее (вплоть до поступления в школу в 1956 году) обучение мингерскому языку происходило главным образом на пляже (который по-прежнему назывался Флизвосским), где я играла в песке с другими детьми. Пляжный сезон на Мингере продолжается с конца апреля по конец октября – столько же, сколько тянулась эпидемия чумы.

Одетая в шикарный закрытый купальник черного цвета и похожая в нем на европейскую аристократку или кинозвезду, мама спускалась на пляж, ложилась на расстеленное под тентом полотенце и часами читала старые киножурналы, которые отец присылал из Лондона (мы вместе ходили на почтамт их забирать). В ее изящной плетеной сумочке лежали солнцезащитные очки, которые мама никогда не надевала, крем от солнца «Нивея» (им она то и дело натиралась) и бледно-розовая купальная шапочка, приобретенная у парикмахера Флатроса. Проведя едва ли не полдня на пляже и решив наконец искупаться, мама надевала эту шапочку, тщательно убирая под нее волосы, чтобы им не повредила морская вода.

Когда мы возвращались из гавани домой, мама клала пакеты с покупками на противоположное сиденье фаэтона, а я садилась рядом с ней и ждала, чтобы она положила руку мне на плечо (и напоминала об этом, если она забудет). Пока фаэтон взбирался по Стамбульскому проспекту, мама порой доставала курабье, купленное в кондитерской Зофири, ломала его надвое, и мы ели печенье, глядя в окошко на газетные киоски, кафе, представительства пароходных компаний и прогуливающихся по тротуарам горожан. Помимо всего прочего, я люблю Мингер и за то, что там женщины-мусульманки могут без сопровождения мужчин садиться в фаэтон (а в наше время – в такси) и у всех на виду, не стесняясь, есть курабье.

Когда фаэтон, одолев подъем, сворачивал направо, на обрамленный пальмами и соснами проспект Командующего Камиля, где находились многие государственные учреждения, мы никогда не смотрели в сторону мингерского Кадастрового управления и Министерства юстиции, где мать и отец в первые годы жизни на острове потеряли много времени, но не добились ничего, кроме разочарования.

Здесь я должна признаться, что мамин интерес к Мингеру объяснялся не только искренней к нему любовью, но и несколько более приземленными расчетами. На руках у родителей были документы (в том числе снабженные картами и планами), которые подтверждали право собственности на крупные земельные участки, принадлежавшие доктору Нури и Пакизе-султан. Это были либо дарственные (из тех, что раздавали высокопоставленным государственным служащим в качестве джулусийе после провозглашения Независимости) с подписью Командующего, либо заверенные государственной печатью и подписью королевы Пакизе свидетельства о передаче определенных земель в собственность последней, дабы она могла получать с них приличествующий ее положению доход (задумка чиновников того времени).

Видя подпись основателя государства и одну из первых государственных печатей, мингерские бюрократы, начальники управлений, судьи и министры с величайшим почтением прикасались к документам и ни в коем случае не оспаривали их подлинность и юридическую силу. Однако, для того чтобы мама и некоторые родственники, оформившие доверенность на ее имя, на деле смогли вступить во владение земельными участками, получили право продавать их или селиться на них, сначала подлинность документов должен был удостоверить суд. Далее решение суда направлялось в различные кадастровые управления, в чьем ведении находилась земля, а те должны были дать ответ, не перешла ли она в распоряжение других лиц.

В большинстве случаев так и было, и тогда надлежало подавать в суды соответствующих городов иски к нынешним (а зачастую и к предыдущим) хозяевам. Хозяева же эти, которые сорок лет назад завладели участками в борьбе с другими претендентами, после чего получили право собственности на них в результате земельной амнистии, успели построить там дома и облагородили местность. И они никак не могли смириться с тем, что их земля им не принадлежит потому лишь, что великий Командующий в дни создания мингерского государства подарил ее каким-то людям, даже не знавшим мингерского языка. Нынешние владельцы отчаянно отстаивали свои права в суде, и процесс мог длиться годами, не приводя ни к какому результату.

Иногда, для того чтобы начать процесс, требовалось доказать, что истец действительно является наследником лица, указанного в дарственной. И сделать это надлежало не в суде той страны, гражданином которой являлся истец, а либо в мингерском посольстве (что было очень сложно и занимало много времени), либо же в мингерском суде, лично явившись на остров.

«Власти Турецкой Республики запретили османским принцам и принцессам въезжать на территорию страны, так что их имущество было легко тайком присвоить», – сказал однажды мой двоюродный дед, шехзаде Сулейман-эфенди, беседуя в Ницце с моей бабушкой (а та передала его слова моей маме). Сулейман-эфенди хорошо изучил этот вопрос, «скормив» немало денег адвокатам, представлявшим его в стамбульских судах. «Однако на Мингере не было других представителей династии, кроме нашей матери Пакизе-султан, и там просто забыли запретить ее потомкам возвращаться на остров. Твоя дочь должна этим воспользоваться!»

Когда отец наведывался на остров, они с мамой немало говорили и спорили о том, как «воспользоваться» упущением властей через пятьдесят лет после Мингерской революции. Я, будучи ребенком, ничего не понимала в этих спорах и очень их не любила, потому что кончались они обычно ссорой родителей. По этой причине вопрос «о тех землях» меня нисколько не интересовал, пока мне не исполнилось тридцать.

Иногда я говорю себе, что лучше бы и дальше не лезла в эти дела, поскольку люди, неспособные понять мой горячий интерес к истории и культуре Мингера, мою искреннюю любовь к острову, утверждают, будто я приезжаю в Арказ только для того, чтобы завладеть теми земельными участками.

Я была твердо настроена избегать в этой книге полемических замечаний личного характера, но теперь хочу открыть читателям одно из самых больших несчастий моей жизни. Двадцать один год, с 1984 по 2005 год, мне был запрещен въезд на Мингер. Посольство в Лондоне не стало продлевать мингерский паспорт, положенный мне как уроженке острова. В том же посольстве отказались ставить визу в другие мои паспорта, английский и французский. Двадцать один год я была лишена возможности бывать на острове, дышать его воздухом, ходить с мужем и детьми на его пляжи, бродить по арказским улочкам и, разумеется, работать в мингерских государственных архивах.

Мне было очень тяжело и больно. Мои друзья, разбирающиеся в такого рода делах и имеющие знакомых в мингерских спецслужбах, уверяли, что я наказана за публикацию упомянутой выше книги. А еще за то, что подписывала открытые письма против военного режима, установившегося на острове в 1980-е годы, и осуждала аресты представителей интеллигенции и оппозиции (как левой, так и клерикальной). Что уж говорить про мои статьи, посвященные истории тюрьмы в Арказской крепости, которые были признаны оскорбительными для мингерской нации.

Однако другие мои друзья, слишком хорошо осведомленные, чтобы считать «глубинное государство»[178] состоящим только из спецслужб, открыто говорили, что настоящую причину следует искать в ином: как наследница прабабушки, я претендую на принадлежавшую ей земельную собственность.

И вот еще что странно… Мне не раз приходилось видеть, как расстраивались западные историки, когда вдруг таинственным образом лишались доступа в османские архивы, где много лет исследовали всякие неприятные темы, вроде резни армян, греков и курдов, или искали доказательства того, что то или иное межнациональное столкновение на самом деле происходило не так, как принято считать. Но, даже зная, как жестоко наказывают за честность моих смелых и добросовестных коллег турецкие власти, я все равно испытала чувство одиночества и вины, когда такому же наказанию подвергло меня мингерское государство.

В 2008 году, когда Мингер подал заявку на вступление в Европейский союз, властям стало сложнее затыкать рот не только подобным мне умеренным оппонентам, но и многим жестким оппозиционерам, которых раньше сажали в тюрьму, левакам и, скажем, тем, кто осуждал бандитов, присвоивших имущество турецких вакуфов и греческих фондов. Мои жалобы в Евросоюз вкупе с содействием некоторых «либеральных» министров из знакомых мне семей (в моей стране знакомство с сильными мира сего всегда служит лучшей защитой, чем ссылка на права человека) в конце концов привели к тому, что мне выдали новый мингерский паспорт.

Не мешкая, я прилетела в Арказ первым же самолетом и, едва покинув пределы аэропорта имени Командующего Камиля, заметила, что за мной установлена полицейская слежка. С тех пор всякий раз, как я останавливалась в Арказе у друзей или в отеле (тогда я уже начала писать эту книгу, вначале как предисловие научного редактора), в моих чемоданах, в моих вещах постоянно кто-то рылся.

Но больше всего меня огорчало не это. И даже не то, что в государстве, претендующем на вступление в Евросоюз, газеты, не стесняясь, называли меня турецкой или английской шпионкой. Больше всего огорчало, что друзья-мингерцы, которые останавливались у меня дома, когда наезжали в Лондон, Париж или Бостон (где я преподаю в университете), встретившись со мной на острове летом, после первого же бокала арказского вина заводили речь о шпионаже и отпускали отвратительные шуточки на этот счет.

Однажды на научной конференции я посетовала на примитивные шутки мингерских друзей в разговоре с весьма уважаемым мною голландским профессором, специалистом по истории Ближнего Востока и Леванта. Тот усмехнулся: «Ужасная несправедливость! Если бы ваши друзья знали вас по-настоящему, они понимали бы, что таких патриотов Мингера еще поискать!»

Сейчас мне жаль, что я не дала достойного ответа этому профессору-ориенталисту, воображающему, будто он удачно пошутил. Однако, пусть и выходя за рамки нашей темы, я хочу кое-что высказать без обиняков и ему, и моим мингерским друзьям, и читателям. В наши дни, когда давно минули времена империй и колоний прежнего образца, слово «патриот» служит лишь для повышения самооценки людей, которые одобряют все, что делает государство, думают только о том, как бы подольститься к власть имущим, и не имеют смелости критиковать правительство. А вот во времена Командующего Камиля, внушающего такое восхищение всем нам, патриотами называли героев, которые восставали против колонизаторов и со знаменем в руках бесстрашно шли прямо на строчащие без устали пулеметы.

Затянувшееся на двадцать с лишним лет наказание не позволило моим замечательным сыновьям, которых я так люблю, бывать на острове в то самое время, когда они учились говорить. В итоге они не то что не умеют объясняться на чарующем мингерском языке, но даже не знают ни единого его слова. Я пыталась учить их мингерскому, говоря, что стыдно не знать родного языка. Сыновья же с улыбкой напоминали мне, что никто в семье, включая королеву Пакизе, его не знает – только я и моя мама. Впрочем, и с ней я говорю по-турецки, так что наш родной язык – турецкий или, в крайнем случае, английский. Эта привычка моих детей подшучивать, а порой даже насмехаться над моей любовью к Мингеру, при попустительстве их отца, который каждый раз вставал на сторону насмешников (о чем я говорила и адвокату), в конце концов разрушила мой брак.

Раз уж речь зашла о патриотизме и языке, вспомню еще один печальный день моей жизни. В 2012 году в Стамбуле состоялся отборочный матч чемпионата Европы по футболу между сборными Турции и Мингера, чье население к тому времени приблизилось к полумиллиону человек. Мингерцы выиграли встречу со счетом 0: 1 благодаря назначенному на последней минуте сомнительному пенальти. И я, равно влюбленная в прекрасные турецкий и мингерский языки, испытала невероятную боль от того, что случилось потом. Разъяренные фанаты кинулись громить расположенные в Стамбуле мингерские рестораны и чуречные. (Помните отравленный чурек, погубивший доктора Илиаса?) Крушили витрины магазинов, в названии которых встречалось слово «мингерский»; некоторые из них были разграблены, отмечались и случаи поджогов. Тогда я на неделю спряталась от журналистов и вообще ото всех и решила, что лучше всего будет забыть об этих событиях. Так же я думаю и теперь.

Готовя к печати письма Пакизе-султан, я часто спрашивала себя, что подумали бы те, кто пытался выжить в Арказе 1901 года, избежав чумы и политических репрессий, если бы попали в город в 1950-е годы, когда я жила там с мамой. Мне кажется, они обрадовались бы, увидев достроенную в 1933 году величественную гробницу Командующего Камиля, памятники Камилю и Зейнеп и только Командующему, установленные в пяти важнейших местах города, реющие повсюду мингерские флаги.

Наверняка на них произвела бы впечатление новая пристань из мингерского камня, у которой без опаски могут швартоваться большие корабли, длинный крепкий пирс. А еще современная больница имени Зейнеп и Камиля, огромный Дом радио, построенный в мингерском стиле деревянного зодчества, но из бетона и розового мрамора, здания Университета имени Командующего Камиля, маленькая симпатичная Арказская опера и Мингерский археологический музей.

Зато многоэтажные дома, возведенные вдоль проспекта Командующего Камиля и на обращенных к морю склонах холмов, огромный «Парк-отель», напоминающий белую коробку из бетона, и установленные на крышах высоких зданий, чтобы видели пассажиры подходящих пароходов, огромные неоновые рекламы отелей и розовой воды, голубые и розовые, думается, оттолкнули бы пришельцев из прошлого.

Башню, заложенную к двадцатипятилетию правления Абдул-Хамида, достроили через много лет после Мингерской революции. На верхушку ее вместо часов установили поднятую-таки со дна морского археологом Селимом Сахиром статую богини Мины. (Одно время, находя в ней сходство с женой Командующего, ее хотели переименовать в статую Зейнеп.) Вскоре после окончания итальянской оккупации башню почему-то стали звать Мингерским монументом, и это название так за ней и закрепилось.

В 1950-е годы, возвращаясь с прогулки домой, мы с мамой всем своим существом ощущали присутствие на холме, слева от проспекта, господствующей над городом гробницы Командующего Камиля, но ни в фаэтоне, ни дома о нем не говорили. А вот в начальной школе имени Камиля и Зейнеп, куда я начала ходить в 1956 году (мимо нее фаэтон тоже проезжал) и где портреты Командующего висели в каждом классе и были напечатаны в каждом учебнике, о нем говорили все время.

Сто двадцать девять мингерских слов Командующего Камиля и предложения, которые можно из них составить, я затвердила наизусть еще до школы. Поэтому в первом классе я очень быстро научилась читать по-мингерски. К концу первого школьного года я с помощью купленного мамой маленького словарика выучила еще двести пятьдесят мингерских слов, которых не слышала прежде ни от Рины, ни от детей на пляже. Бо́льшая часть моих одноклассников тем временем еще не вполне освоила алфавит.

Осенью 1957 года, когда я перешла во второй класс, учительница, видя, насколько мой словарный запас богаче, чем у всех остальных детей, пересадила меня за первую парту и разрешила листать мой маленький словарик (большой еще не составили).

Однажды, когда в класс зашла дама-инспектор, раз в год без предупреждения наносившая визит в школу, учительница вызвала меня к доске и спросила, что я выучила в последнее время. Я назвала древние мингерские слова и перевела их: «тьма», «газель», «ледяная гора», «желоб», «обувь», «тщетно». Значения некоторых слов, как мне думается, не знали ни крашенная в блондинку гостья, ни учительница.

Однако, когда инспектор попросила меня составить из слов предложение, я растерянно замолчала. Мне вспомнилось, как радостно бегали по площади, составляя предложения, мальчики и девочки в День независимости. Вне себя от смущения, я подняла взгляд на фотографии Командующего Камиля и Зейнеп, висевшие над доской. Какие они были молодые и красивые! Когда-то давно они заговорили на этом языке в темной кухне и благодаря этому спасли сначала его, а потом и нацию от исчезновения. Я была так благодарна им за это! А за себя мне было стыдно.

Увы, я не могла думать по-мингерски и сны видела на турецком языке. (Потому и эту книгу я написала по-турецки.) Уловив мою заминку, инспектор обратилась к учительнице: «Составьте вы!» Та начала было что-то говорить, но не докончила предложение и замолчала. После паузы она посмотрела на инспектора, ожидая, что та докончит предложение сама, но, к сожалению, не удалось этого сделать и нашей гостье.

Впрочем, инспектора это не очень огорчило. Она начала задавать мне вопросы:

– Кто был вторым президентом Мингера?

– Шейх Хамдуллах!

– Какое слово Зейнеп и Камиль первым делом вспомнили, когда встретились на кухне?

– Аква, вода!

– Когда были провозглашены Свобода и Независимость?

– Двадцать восьмого июня тысяча девятьсот первого года.

– Кто автор картины, изображающей бронированное ландо на пустынных улицах в ночь после провозглашения Свободы и Независимости?

– Художник Таджеддин. Но сначала эта картина возникла в воображении мингерской нации!

Мои ответы произвели на инспектора такое сильное впечатление, что она поцеловала меня в лоб, а потом сказала: «Доченька, если бы великий Командующий Камиль и Зейнеп могли услышать тебя, они бы тобой гордились и поняли бы, что мингерский язык и мингерская нация живы!» (В ее словах не было пренебрежения к жене Командующего: в 1950-е годы мингерцы всегда называли ее только по имени, словно героиню легенды.)

Эту похвалу инспектор-ханым произносила, подняв глаза на фотографии первого президента и его супруги. Потом она повернулась ко мне и сказала: «Королева Пакизе тоже гордилась бы этой маленькой мингеркой!»

Из ее слов я поняла, что инспектор, как и большинство жителей острова, уверена, что моя прабабушка королева Пакизе давно уже умерла, и не знает, что я дочь ее внучки.

Дома мама выслушала мой рассказ с улыбкой, но предупредила: «Никому в школе не говори, что твоя прабабушка Пакизе живет во Франции!» То была лишь одна из многих маминых загадочных фраз, объяснения которым я так и не нашла, хотя думала над ними многие годы. Одно время я полагала, будто у этих загадок был некий «метафизический» смысл, но потом сообразила, что за ними крылись страхи и тревоги политического характера.

Случилось это после 2005 года, когда в каждый мой приезд на остров в моем чемодане и сумке, в моих бумагах и папках стал кто-то рыться, когда меня не было рядом, причем делали это нарочито грубо, чтобы я заметила. Обыски эти, увы, продолжались и после того, как я прекратила попытки вступить во владение земельными участками, на которые имела право как наследница королевы. Мало того, из моей сумки и с моего стола пропадали некоторые документы. Не сомневаюсь, что прежде вас многие страницы этой книги прочли сотрудники МСБ, созданной в молодые годы президентом Мазхаром.

В 1958 году учительница однажды пригласила маму в школу, сказала ей, что я очень способная девочка и лучше всего будет, если я продолжу обучение за границей, в какой-нибудь европейской стране. Мама, желавшая, чтобы я выросла настоящей мингеркой, могла бы даже не рассказывать об этом разговоре отцу. Но она рассказала, поскольку тоже держалась того убеждения, что мне следует учиться в Европе.

На семейном совете было решено, что нам с мамой лучше переехать к моей бабушке в Ниццу, чтобы я окончила там начальную школу и выучила французский, а не отправляться в Лондон. (Английский я неплохо знала, потому что на нем говорили дома.) В разговорах родителей, планирующих переезд, то и дело звучали имена моей прабабушки Пакизе, которую они порой с нежностью и почтением называли королевой, и ее мужа доктора Нури.

Тогда же мой деятельный и неизменно веселый отец написал королеве и доктору, что я – «маленькая мингерка», которой они вполне могут гордиться. Однажды из Марселя пришел новенький конверт, а в нем лежало семь пустых открыток с видами Арказа начала века. Это прабабушка Пакизе прислала в подарок своей маленькой мингерке почтовые карточки, которые взяла с собой, покидая остров. (Впоследствии я узна́ю, что бо́льшую часть открыток с видами Мингера она отправила Хатидже-султан.)

В тот год я стала ходить по городу с простеньким фотоаппаратом, который купил мне отец, и снимать те же виды, что были запечатлены на открытках, а потом отдала пленку на проявку и печать в фотоателье Ваньяса.

Однако отец не стал посылать эти черно-белые снимки по почте. Со своей всегдашней изобретательностью и щедростью он воспользовался представившейся возможностью и устроил нам – с всеобщего одобрения – встречу в Женеве. Всемирная организация здравоохранения собиралась вручить моему прадеду, двадцать пять лет как ушедшему на покой, медаль «За выдающиеся заслуги». Пакизе-султан и доктор Нури в сопровождении бабушки Мелике намеревались прибыть в Женеву, туда же было решено отправить (под присмотр бабушки) и меня. Отец снял для нас два номера с прекрасным видом в отеле «Бо риваж».

В августе 1959 года Женева показалась мне волшебным городом. Мои родители, подобно большинству постоянно ссорящихся и затем мирящихся пар, были рады оставить меня под надежным присмотром и тут же куда-то исчезли, но меня это не очень огорчило, поскольку бабушка Мелике-ханым-султан собиралась повеселиться и развлечься вместе со мной. После гибели мужа, моего деда шехзаде Саида-эфенди, в авиакатастрофе ей тоже хотелось, чтобы мы с мамой переехали в Ниццу, поближе к ней.

По утрам мы с бабушкой, полюбовавшись из окна нашего номера на оживающий в девять часов знаменитый женевский фонтан (на ночь его работа прекращалась), выходили на улицу и долго-долго гуляли. Бабушка скручивала свои каштановые волосы в пучок и закалывала серебряной шпилькой и всегда, в отличие от мамы, носила солнцезащитные очки. Иногда мы, держась за руки, садились на трамвай и ехали через мост на другой берег Роны, чтобы походить по универмагам и рынкам. Мне казалось, что бабушка сравнивает цены или ищет что-то особенное. Иногда мы заглядывали в кафе или проводили время в парке, подолгу наблюдая за плавающими в озере белыми лебедями и некрасивыми и нелепыми в сравнении с ними пароходами. Помню, бабушка расспрашивала о родителях: часто ли они ссорятся? Несколько раз, когда речь заходила о том, что я живу в далеком и необычном городе, она с улыбкой рассказывала мне о своем детстве в Гонконге. Однажды бабушка сводила меня в кино, на дневной сеанс (13:00), и мы посмотрели фильм, который она сочла для меня «подходящим» («Мой дядюшка» Жака Тати[179]). В другой раз мы прокатились по Женевскому озеру на неторопливом пароходике. С первого же дня я понимала, что все это мы делаем для того, чтобы приблизить час, когда нас смогут принять моя прабабушка, королева Пакизе-султан, и прадедушка, дамат Нури.

Если бы не двадцать часов, которые я, по моим подсчетам, в общей сложности провела с ними в ту неделю, я бы не нашла в себе сил превратить «предисловие научного редактора» в книгу, к концу которой вы сейчас приближаетесь.

Встречая меня, оба улыбались. Жили они на два этажа ниже нас, в точно таком же номере с тем же видом на Монблан и Женевское озеро с его знаменитым фонтаном, но у них пахло совсем другим одеколоном и мылом. Выглядели они куда более счастливыми и веселыми, чем бабушка, и я даже в свои десять лет понимала, что причиной тому – удивительная дружба и доверие между ними.

– Матушка, – обратилась бабушка Мелике к королеве, – Мина привезла тебе подарок с Мингера!

– В самом деле? Как мило с ее стороны! Ну-ка, покажи, что ты привезла своим прабабушке и прадедушке?

Меня охватило странное замешательство (которое скоро пройдет), и я, словно во сне, не могла сказать ни слова, будто язык проглотила.

– Она сфотографировала деревни, изображенные на ваших открытках!

Бабушка Мелике никогда в жизни не бывала на Мингере и нисколько им не интересовалась. Неудивительно, что она назвала кварталы Арказа «деревнями». Но меня это очень расстроило, а прабабушка и прадедушка сначала даже не поняли, что она имеет в виду. Тогда бабушка пустилась в объяснения, обращаясь при этом и к отцу, и к матери на «вы».

– Вот спасибо, маленькая мингерка, постаралась! – улыбнулся доктор Нури. У него было морщинистое лицо и белоснежные волосы. Устроившись в кресле у окна, он глядел на Монблан. Иногда он оборачивался к нам, но по большей части, разговаривая, не шевелил головой, словно у него болела шея.

Наконец я собралась с духом и протянула королеве свой подарок. Держалась я скованно, словно несмелый дипломат. Пакизе-султан взяла протянутый конверт, отложила его в сторону, притянула меня к себе, расцеловала в обе щеки, усадила на колени и прижала к груди. Ей было восемьдесят лет, выглядела она слабой и хрупкой, но руки у нее были крепкие и сильные.

– А до меня очередь не дойдет? – осведомился чуть погодя доктор Нури.

Слезая с коленей королевы, я вдруг поняла, что забыла сделать то, о чем мне постоянно твердила мама: «Как только увидишь прадедушку и прабабушку, поцелуй им руки!» Однако и они как будто этого от меня не ожидали. У доктора Нури было такое морщинистое лицо и такие большие волосатые уши, что я, подходя к нему, вздрогнула, но вскоре, уютно устроившись на его коленях, успокоилась. Увидев это, бабушка Мелике оставила меня своим родителям и ушла. Передавая свои разговоры с королевой Пакизе и доктором Нури, которые мы вели в ту неделю, я не стану придерживаться хронологической последовательности. Расскажу так, как вспоминала их долгие годы, то есть разложив по темам.

Я. Разговаривая с прабабушкой и прадедушкой, я узнавала кое-что о себе. Довольна ли я своей жизнью? (Да!) Есть ли у меня друзья? (Да.) На каком языке я с ними разговариваю? (На турецком [правда] и [некоторое преувеличение] на мингерском.) Умею ли я плавать? (Да.) Как научилась фотографировать? (Папа научил.) А откуда у меня фотоаппарат? (Папа привез из Лондона.) Из ответа на этот и несколько последующих вопросов королева Пакизе и доктор Нури поняли, что я ни разу не бывала в Лондоне, хотя мой отец занимался там коммерцией и был отнюдь не беден, и немного помолчали. Догадывалась ли я раньше, что отец сбегает в Лондон от нас с мамой, и просто предпочитала об этом не думать или поняла это благодаря тому разговору?

Открытки и фотографии. Бо́льшую часть времени (за исключением того дня, когда доктору Нури вручали медаль) мы проводили, разглядывая фотографии и обсуждая их. Мы садились в изножье широкой кровати (меня усаживали посредине), я помещала себе на колени подушку, клала на нее открытку и свою фотографию, сделанную спустя пятьдесят семь лет, и мы начинали беседу. Королеве и премьер-министру нравилось вспоминать старый Арказ, глядя на панорамные фотографии, снятые с бывшего моста Хамидийе в направлении залива (Vue générale de la baie). Иногда кто-нибудь из нас спрашивал: «А вот это место вы помните?» – и указывал на какой-нибудь дом или мост. Они помнили всё, хотя память доктора Нури уже сильно ослабла. Скажем, я показывала большое здание на фотографии и говорила, что это Дом радио, а на следующий день он снова спрашивал, что это такое. За два дня я рассказала обо всех новых зданиях на моих снимках. Иногда большущая костлявая рука доктора Нури, вся в родинках и старческих пятнах на сморщенной сухой коже, казалась мне очень странной, даже страшной. И я крайне удивилась, когда однажды королева сказала мужу: «Посмотрите, большой палец у нашей мингерки в точности как ваш!» Но потом я и сама увидела сходство. Фотографии мы рассматривали каждый день, но не все время – иногда говорили и о чем-то другом. Когда мы изучили все снимки, королева повернулась ко мне и с превеликой учтивостью промолвила:

– Маленькая мингерка, мы очень благодарны вам за то, что вы привезли и показали нам эти фотографии. Мы тоже хотим сделать вам подарок, – и посмотрела на мужа.

– Он еще не готов, – отозвался тот.

Мингерский язык и школа. Больше всего их интересовало, в какой степени обучение в школе «на самом деле» идет на мингерском. Да, некоторые учебники были написаны на этом языке. Однако я честно сказала, что газеты и книги по большей части печатались на греческом и турецком. Должно быть, представления дамы-инспектора о высочайшем уровне преподавания на мингерском, равно как и доклады, которые она отправляла своему начальству, были далеки от реальности. Я почувствовала это, когда рассказывала о школе прабабушке и прадедушке. Однако королева Пакизе предпочла этого не заметить, чтобы не огорчать маленькую мингерскую патриотку. Я тоже не стала ее расстраивать и поведала, что школьные учебники воздают хвалу королеве Пакизе, дочери османского султана, которая третьей возглавила мингерское государство и в страшные дни чумы помогала беднякам. На самом же деле в учебниках обо всем этом не было ни слова и все мингерцы полагали, что она давным-давно умерла.

Книги и «Граф Монте-Кристо». Еще один вопрос я помнила всю свою жизнь, так же как и вопрос про друзей.

– Читаешь ли ты книги? – спросил доктор Нури.

Я подумала, что его интересует, умею ли я читать, насколько быстро это делаю и всё в таком роде. Мой ответ дал понять прабабушке и прадедушке, что радость чтения книг мне неведома, и им стало меня жаль (как и когда они догадались, что отец не брал меня с собой в Лондон). Я поняла это по их лицам. Потом доктор Нури рассказал, что прабабушка теперь снова, как в детстве, предпочитает проводить время дома с книжкой, а не на улице.

– Увы, эфенди, неправду вы сказали, – вздохнула Пакизе-султан. – На самом деле я люблю погулять, побродить.

Подумав, что его слова задели супругу, доктор Нури решил рассказать маленькой мингерке о пользе чтения и показал мне толстую потрепанную книгу, лежавшую у изголовья королевы. Это был Дюма, «Граф Монте-Кристо».

– Знаешь эту книгу?

Имя автора я вспомнила и сказала, что у нас в Арказе, в кинотеатре «Мажестик», зимой показывали фильм «Три мушкетера», но мама, посмотрев эту картину, сочла, что я для нее пока еще мала. Если маме нравился какой-то фильм и она находила его подходящим для меня, то смотрела его второй раз уже со мной.

– Читая «Монте-Кристо», Пакизе-султан раскрыла преступление, совершенное за много лет до того на Мингере по приказу ее дяди Абдул-Хамида!

– Вы преувеличиваете, эфенди! – возразила королева. – Это было всего лишь предположение.

– Я нисколько не сомневаюсь, что ваша догадка верна! – Доктор Нури с трудом повернул голову к супруге и ласково ей улыбнулся.

Много лет спустя, готовя к публикации письма Пакизе-султан, я с радостью и гордостью убедилась в справедливости ее догадки. Для этого мне потребовалось разыскать в стамбульских букинистических лавках шеститомник Александра Дюма, напечатанный по-турецки арабскими буквами через три года после свержения Абдул-Хамида, то есть в 1912 году, в типографии Бедросяна. В пятьдесят второй главе романа, французский оригинал которого был опубликован, когда будущему султану было два года от роду (глава называется «Токсикология»), Дюма, от лица графа Монте-Кристо, рассуждает о способах отравить человека, не оставив следов, и даже затрагивает тему Востока и Запада. Говорит он, в частности, и о том, что убийце, задумавшему совершить такое преступление, стоит покупать крысиный яд не в одной какой-нибудь лавке или аптеке, а во многих и по чуть-чуть. (Конечно, при этом возрастает и число аптекарей, способных его опознать.)

Торопливо перелистав приятно пахнущие, плотные, пожелтевшие страницы третьего тома, я обнаружила, что в этой версии «Графа Монте-Кристо» нет пятьдесят второй главы, и с чувством радостного восхищения отдала должное прабабушке Пакизе. Не зря я столько лет изучала ее письма!

В тексте не было даже пометки о том, что глава пропущена по требованию цензуры. Так что сделанное в самом начале книги указание «Переведено для султана Абдул-Хамида» стало для меня настоящей Шерлок-Холмсовой уликой. От радости и волнения сильнее забилось сердце.

Однако почти за шестьдесят лет до того дня я ни о чем таком, конечно, не знала и потому вспомнила единственное, что было мне известно:

– На днях мы с бабушкой видели имя Абдул-Хамида в витрине часового магазина!

– Слышали, эфенди?

– Где-где, говоришь, вы видели имя Абдул-Хамида?

Это был наш последний день вместе. Однако, чтобы лучше рассказать о нем, я должна затронуть еще одну тему.

Прямая телетрансляция. Из отеля прабабушка и прадедушка не выходили. «Очень жарко! – объясняла Пакизе-султан. – К тому же доктору Нури нездоровится». (Он умрет через восемь месяцев.)

В конце той недели каждый день, кроме воскресенья, прадедушка после обеда спускался в фойе отеля, чтобы посмотреть установленный там черно-белый телевизор. Показывали соревнования по гребле, устроенные между двумя мостами через Рону, в бурных водах неподалеку от места ее впадения в Женевское озеро. Собравшаяся на мостах публика увлеченно наблюдала за тем, как гребцы борются с сильным течением. Порой байдарки переворачивались, и спортсмены падали в воду. По утрам, проходя по первому мосту, мы с бабушкой Мелике тоже останавливались посмотреть.

Но больше всего мне нравилось, продолжив прогулку, видеть те же соревнования на экранах включенных во всех кафе телевизоров. На мосту меня одолевало желание помахать в камеру рукой, чтобы прабабушка с прадедушкой увидели меня по телевизору, но я не знала, как объяснить мое ребяческое желание. К тому же мне не хотелось говорить им, что в Арказе телевидения еще нет.

Словом, в последний день, когда я открывала пакет с подарком, который вручил мне прадедушка, в голове моей уже существовала смутная, но осязаемая связь между реальностью и ее проекцией.

В пакете лежала книжка – такая же толстая, как та, что вы держите в руках. Когда я открыла ее, предо мной возник Арказ. Это была книжка-раскладушка – бывают такие детские книги с прорезанными страницами, из которых, когда поднимешь обложку, возникает трехмерное изображение. До чего же это было чудесно, до чего красиво! Город, в котором я провела всю свою жизнь, предстал передо мной словно настоящий – до того искусно он был вырезан из картона.

Однако я сразу поняла, что это не город моего детства, а Арказ 1901 года. Многоэтажных домов, бетонных отелей и министерств еще не было. А все остальное прорисовали в мельчайших подробностях и очень точно. И во всем – от округлых облаков до красной черепицы крыш, от зеленых деревьев до башен крепости – присутствовало что-то такое, отчего само собой возникало чувство, что это, конечно, твой дом, но в то же время и часть какой-то волшебной сказки.

Чудесный подарок доктора Нури был рядом со мной всю жизнь. И роман, который вы уже очень скоро дочитаете, я писала, поглядывая на трехмерную сказочную книгу. А тем, кому кажется, что в моем историческом труде слишком много от сказки, я хочу рассказать еще об одном источнике вдохновения, уже сугубо реалистическом. Это восемьдесят три печальные черно-белые фотографии безлюдных арказских улиц, сделанные по распоряжению королевы осенью 1901 года. После того как в 2008 году Мингер официально стал кандидатом на вступление в Европейский союз, а министром культуры была назначена та самая Рина, с которой я дружила в детстве, передо мной наконец-то открылись двери архивов.

Разглядывая картонный Арказ, прабабушка указала мужу на крепость. Я до сих пор живу в тени этого величественного строения, с которого началась история всего города и острова, а в детстве видела крепость каждый день своей жизни, поэтому мне было не по себе оттого, что я не совсем понимаю, о чем так взволнованно говорят королева и доктор Нури.

Только много лет спустя, прочитав письма Пакизе-султан, я узна́ю, о чем они говорили, какие события вспоминали. Королева показала мужу площадь Хрисополитиссы, аптеку Никифороса и то место, где обнаружили тело Бонковского-паши. Текке Халифийе, Рифаи и Бекташи тоже были изображены на картонном рельефе во всех подробностях, вплоть до деревьев в саду.

– Ты когда-нибудь бывала в текке? – поинтересовалась королева, взглянув на меня.

А я даже не подозревала о существовании этих спрятанных за стенами обителей, поскольку мама ими совершенно не интересовалась.

– Не бывала! – ответила я, ничуть не смутившись.

Улица Эшек-Аныртан, мост Хамидийе, гарнизон и таможня тоже были на месте; прабабушка и прадедушка рассматривали их и продолжали беседу. Когда родителям хотелось что-то утаить от меня, они порой принимались перешептываться на английском, который я понимала недостаточно хорошо, а мне становилось грустно и тревожно: как бы они снова не поссорились. Тот же страх одиночества я испытала и тогда, а потому присела рядом с доктором Нури.

Королева поставила картонный Арказ на столик перед мужем. Когда они заговорили о «Сплендид паласе», я сказала (повторяя мамины слова), что это далеко не самый хороший отель, есть на Мингере гостиницы и получше, но зато самое лучшее мороженое в городе продают именно там, в кафе «Рим». Потом я рассказала о маленьком музее на втором этаже.

Они ничего о нем не знали и засы́пали меня вопросами. Поскольку речь наконец-то зашла о предмете, мне хорошо знакомом, я уточнила, что главный музей героического Командующего Камиля находится в доме, где он родился и вырос, и показала это место, а потом начала увлеченно описывать то, что там видела.

Заметив, что на королеву и доктора Нури произвели впечатление мои знания о Командующем, я поведала еще и о его гробнице, которую мы дважды в год посещали всем классом в сопровождении учительницы (она строго следила, чтобы никто не прогуливал). Ни на открытках, ни в картонном Арказе гробницы, естественно, не было. Я похвасталась, что в прошлом году сделала о ней доклад, взяв сведения из Мингерской энциклопедии, и прочитала наизусть стихотворения замечательного поэта Ашкана «Великий Командующий» и «Я – мингерец».

– Как только представится возможность, съезди в Стамбул! – почему-то вдруг посоветовал доктор Нури.

– Зачем вы так говорите? – укорила его королева. – Не обижай нашу маленькую мингерку. Видишь, как она хорошо учит уроки, всё знает.

Эта похвала меня приободрила.

– Если бы не великий Командующий, – заявила я, – мы сейчас были бы под властью греков, турок или, может быть, итальянцев! Командующий провозгласил Независимость и Свободу Мингера и поставил нас вровень с современными цивилизованными нациями.

– Молодец! – улыбнулась Пакизе-султан. – Ну-ка, покажи, где он это сделал.

На какой-то миг меня охватило оцепенение, как когда-то перед дамой-инспектором. Я даже не поняла, о чем меня спрашивают.

– Смотри, вот балкон губернаторской резиденции, – показала прабабушка. – Что там сделал Командующий?

Теперь я поняла, о чем она спрашивает, и обрадовалась, потому что знала ответ наизусть.

– На площади собрались тысячи мингерцев, от мала до велика. Они не побоялись прийти из самых далеких уголков острова! – отбарабанила я. – Командующий сказал им: «Да здравствует Мингер!» – Увы, от волнения я забыла кое-что из написанного в учебниках. – А еще… – сказала я и запнулась. – А еще у него в руках было мингерское знамя, сшитое юными крестьянками!

– Выпей-ка воды, маленькая мингерка! – Прабабушка подала мне стакан со столика, подняла небольшую скатерть и взмахнула ею, словно флагом. – Если мы с тобой выйдем сейчас на балкон, ты, наверное, лучше почувствуешь и запомнишь.

Пакизе-султан поцеловала свою маленькую мингерку в обе щечки, и мне стало хорошо и спокойно. Разумеется, я уже вспомнила тысячи раз читанные слова Командующего. Вместе с королевой Пакизе мы вышли на балкон, дверь которого все время была распахнута настежь, и, размахивая флагом, с великой верой, не оставившей меня и поныне, хором прокричали:

– Да здравствует Мингер! Да здравствуют мингерцы! Да здравствует Свобода!

2016–2021

Примечания

1

Перевод Н. К. Георгиевской и А. М. Эфроса. – Здесь и далее примечания перев.

2

Мурад V (1840–1904) – 33-й султан Османской империи, правивший несколько месяцев в 1876 году.

3

Абдул-Азиз (1830–1876) – 32-й султан Османской империи, правивший в 1861–1876 годах.

4

Абдул-Хамид II (1842–1918) – 34-й султан Османской империи, правивший в 1876–1909 годах.

5

Левант – общее название стран восточной части Средиземного моря (Сирии, Ливана, Палестины, Израиля, Иордании, Египта, Турции и др.).

6

«Мессажери маритим» – французская пароходная компания, основанная в 1851 году императором Наполеоном III.

7

Кавук – традиционный головной убор, на который наматывалась чалма.

8

Дамат (букв. зять) – титул, присваивавшийся в Османской империи мужчинам, женившимся на родственницах султана.

9

Измир – крупный порт на западном побережье полуострова Малая Азия.

10

Дворец Йылдыз – резиденция султана Абдул-Хамида II.

11

Эдуар Блак (1824–1895) – османский дипломат французского происхождения. В конце жизни был главой муниципалитета стамбульского района Пера (современный Бейоглу).

12

Теркос (Дурусу) – озеро в 45 километрах к северо-западу от Стамбула.

13

Хиджаз – территория на западе Аравийского полуострова, где находятся священные для мусульман города Мекка и Медина.

14

Каза и санджак – административные единицы в Османской империи.

15

Кыбрыслы [Мехмед] Камиль-паша (Мехмед Камиль-паша с Кипра, 1833–1913) – государственный деятель Османской империи, четырежды занимавший пост великого визиря.

16

Реджеб (искаж. Раджаб) – название седьмого месяца арабского лунного календаря (на самом деле не является одним из имен Аллаха). Муктедик (искаж. Муктадир) – могущественный (араб.). Баки – вечный (араб.).

17

В традиционных османских домах не было кроватей, постель раскладывали на полу.

18

Тархана – сухой продукт из ферментированной смеси зерна и кислого молока.

19

Ханья – город на острове Крит.

20

Бремерхафен – портовый город на северо-западе Германии.

21

Мирза Гулам Ахмад (1835–1908) – индийский религиозный деятель, основатель ахмадийского движения в исламе. Объявил себя новым пророком.

22

Безумный Мулла – прозвище, данное англичанами Саиду Мохаммеду Абдилле Хасану (1856–1920), сомалийскому религиозному деятелю, более 20 лет возглавлявшему борьбу с английскими и итальянскими колонизаторами.

23

Ахмад Ораби-паша (1841–1911) – государственный и военный деятель Египта. Летом 1882 года командовал египетской армией в Англо-египетской войне, в сентябре его войска были разбиты, а сам он попал в плен и был отправлен в пожизненную ссылку на Цейлон.

24

Речь идет о Мухаммаде Ахмаде аль-Махди (1844–1885), вожде антиколониального восстания в Судане, объявившего себя Махди (мусульманским мессией). В результате восстания европейцы были на 13 лет вытеснены из Судана.

25

Ходжа – учитель, наставник. Слово также имеет более узкое значение – духовное лицо, получившее образование в медресе.

26

Шехзаде – титул сына султана.

27

Вилайет – самая крупная административно-территориальная единица Османской империи.

28

Трабзон – портовый город на Черном море.

29

Измит и Бурса – города в северо-западной части Анатолии.

30

Мутасаррыф – глава санджака.

31

Дедеагач (ныне Александруполис) – город на северо-востоке Греции.

32

Вакуф (вакф) – в мусульманском праве: имущество, переданное государством или отдельным лицом на религиозные или благотворительные цели.

33

Имя Камиль переводится как «совершенный», «безукоризненный», «безупречный».

34

Меджидийе – золотая османская монета.

35

Нишанташи – район в европейской части Стамбула.

36

На самом деле первая вакцина от чумы была создана в 1896 году.

37

Заптийе – военизированная правоохранительная организация в Османской империи.

38

Ортомышьяковистая кислота (фр.).

39

Чарыки – крестьянская самодельная обувь, сапоги из сыромятной кожи на толстой подошве, которую кроили шире и длиннее ступни, загибали наверх и прошивали. Голенища кроили отдельно.

40

Святая Троица (греч.).

41

Текке – обитель дервишей.

42

Мюрид – ученик и последователь шейха.

43

Златоградная (греч.). Один из принятых у греков эпитетов Богородицы.

44

Чурек – сдобная лепешка.

45

Каракёй – район в европейской части Стамбула.

46

«Аптека Никифороса» (фр.).

47

Бейкоз – поселение, которое в описываемое время располагалось на месте одноименного района в азиатской части Стамбула.

48

Адапазары – город на северо-западе Турции.

49

Замзам – колодец в Мекке, вблизи Каабы. Омовение в Замзаме и питье его воды – важный элемент паломничества, хаджа.

50

«Никифорос Людемис – аптекарь» (фр.).

51

Во время священного для мусульман месяца Рамазан верующим запрещено принимать пищу с рассвета до захода солнца.

52

Тарикат – мусульманское духовное братство с относительно централизованной иерархической организацией.

53

«Роза Мингера» (фр.).

54

«Роза Леванта» (фр.).

55

Ракы – анисовая водка.

56

Патентованные лекарственные средства (фр.).

57

Эдирне (Адрианополь) – город в европейской части Турции.

58

Лизол – раствор очищенных фенолов в калийном или натриевом мыле, обладающий бактерицидным действием.

59

Теревинф (терпентинное дерево) – вид небольших листопадных деревьев и кустарников рода фисташка семейства сумаховые.

60

Танзимат – период модернизационных реформ в Османской империи, длившийся с 1839 до 1876 год.

61

Табут – погребальные носилки в исламском похоронном обряде.

62

Колагасы – офицерский чин в армии Османской империи, старше капитана, но младше майора.

63

Курбагалыдере – ныне район в азиатской части Стамбула.

64

Министерство двора – так принято переводить на русский язык название органа, по-турецки именовавшегося «мабейн» (Mabeyn). Изначально оно относилось к помещениям, расположенным между гаремом и третьим двором дворца Топкапы, в которых несли службу люди из ближнего окружения султана. При Абдул-Хамиде II мабейн фактически превратился в параллельный правительству орган государственной власти.

65

Время проведения хаджа определяется по исламскому календарю, в основе которого лежит лунный год. Каждый год хадж проводится в течение пяти дней, начиная с 8-го и заканчивая 12-м днем месяца Зуль-хиджи.

66

Джидда – портовый город на территории нынешней Саудовской Аравии.

67

Хаджи – мусульманин, совершивший хадж.

68

Имеются в виду массовые убийства армян в 1894–1896 годах, по разным оценкам унесшие жизни от 50 до 300 тысяч человек.

69

Хатт-и Шериф – опубликованный в 1839 году «священный указ» султана Абдул-Меджида, давший начало реформам Танзимата.

70

Джезаир-и Бахр-и Сефид – вилайет Османской империи, в который входили острова Эгейского и Средиземного морей.

71

Мосул – город на территории современного Ирака.

72

Мизанджи Мурат (1854–1917) – выдающийся османский государственный деятель, журналист, переводчик, историк и писатель. Находясь в оппозиции к режиму Абдул-Хамида II, провел в эмиграции два года (1895–1897), однако затем вернулся в Стамбул.

73

Синоп – портовый город на Черноморском побережье Турции.

74

Ускюдар – район в азиатской части Стамбула.

75

Хамеропс – род пальм, низкорослое многоствольное дерево с кроной из веерных листьев с колючими черешками, характерное для Средиземноморья.

76

Тамаринд – тропическое дерево семейства бобовых.

77

Махмуд II (1785–1839) – 30-й османский султан, правивший с 1808 по 1839 год. В 1820–1830-х годах заложил основы Танзимата, проведя ряд прогрессивных реформ.

78

Шейх-уль-ислам – высшее мусульманское духовное лицо в Османской империи. Фетва – решение по какому-либо вопросу, выносимое мусульманским духовным лицом и основанное на принципах ислама и на прецедентах мусульманской юридической практики.

79

Амасья – город на севере Турции.

80

Кушадасы – город в Турции, на побережье Эгейского моря.

81

Гяур – презрительное именование иноверца.

82

Рюштийе – средняя школа в Османской империи.

83

В османской письменности цифры обозначались буквами арабского алфавита.

84

Тугра – персональный знак султана, содержащий его имя и титул, написанные каллиграфической арабской вязью. В Османской империи тугра ставилась, в частности, на всех государственных документах.

85

Пара́ – мелкая денежная единица в Османской империи. Сорок пара составляли один куруш.

86

Айнароз (Айнороз), Караферье, Аласонья – населенные пункты на севере нынешней Греции. (Ныне они носят названия Афон, Верия и Эласон соответственно.)

87

В этой парижской галерее, построенной в 1826 году, располагались модные бутики и галантерейные магазины.

88

«Тунва» – первая в Гонконге общедоступная больница, открытая в 1872 году.

89

Хедив – титул вице-султана Египта, существовавший в 1867–1914 годах.

90

«Универсальный магазин острова» (фр.).

91

Шерсть имеет в суфизме особое, символическое значение. Само слово «суфий» происходит от арабского «суф» (шерсть). Мистики-суфии носили грубую одежду из шерсти как символ самопознания и самоотречения.

92

Томас Гоббс (1588–1679) – выдающийся английский философ-материалист. В своем основном произведении «Левиафан» (1651) впервые в Новое время разработал систематическое учение о государстве и праве.

93

Вефа – район в европейской части Стамбула.

94

Акынджи – иррегулярная легкая маневренная конница. В мирное время акынджи совершали набеги на пограничные земли.

95

Тепегёз – одноглазый великан в тюркской мифологии.

96

Третье лицо – лицо, вступающее в уже возникший между истцом и ответчиком процесс в связи с заинтересованностью в разрешении спора наряду со сторонами.

97

Ахмед Шефик Мидхат-паша (1822–1884) – османский государственный деятель, дважды занимавший пост великого визиря (1872, 1876–1877), активный сторонник реформ.

98

Шериф Мекки – почетный титул наследственного губернатора Хиджаза из рода Хашимитов.

99

Баба́ (букв. отец) – уважительное обращение к старшему.

100

Ялы – особняк, находящийся в непосредственной близости от воды и имеющий собственный причал.

101

«Левантский кружок» (фр.).

102

Фалака – деревяшка, к которой привязывали ноги истязаемого, чтобы потом бить по ним палкой.

103

Табльдот (фр. table d’hôte – хозяйский стол) – в пансионах, курортных гостиницах, ресторанах и иных предприятиях общественного питания тип меню с единой комплексной ценой, в которую включено все, от закуски до десерта.

104

Феццан – историческая область в Северной Африке, на юго-западе современной Ливии.

105

Формально рабство было отменено в 1847 году, в ходе реформ Танзимата, однако еще и в начале XX века в Османской империи продавались рабыни.

106

Осман Джеляледдин-эфенди – один из персонажей «Черной книги» Орхана Памука.

107

Хусейн Авни-паша (1821–1876) – османский военный и политический деятель, великий визирь в 1874–1875 годах. Сераскер – титул главнокомандующего османской армией.

108

Безоаровый камень (безоар) – инородное тело в желудке у жвачных животных, конкремент из плотно свалянных волос или волокон растений. Безоару приписывали свойства противоядия.

109

Мехмед II Завоеватель (1432–1481) – османский султан (1444–1446, 1451–1481), взявший в 1453 году Константинополь и сделавший его столицей Османской империи.

110

Магалебская вишня (антипка) – вид деревянистых растений подрода вишня, соком плодов которого подкрашивают вина и лимонад. Ароматную эссенцию, получаемую из листьев и плодов, используют для отдушки мыла и как косметическое средство. Мытник – род растений семейства заразиховых, применяемых для изготовления инсектицидов, а также используемых в народной медицине как мочегонные, кровоостанавливающие, противолихорадочные, ранозаживляющие средства.

111

Дирхем – мера веса, равная 3,12 грамма.

112

Суджук – вяленая колбаса с пряностями.

113

Чернильный орешек – нарост на дубовых листьях (галл), образуемый личинками орехотворок.

114

«Мингерская крепость», «Отель „Сплендид палас“», «Вид на гавань», «Арказский маяк и порт», «Вид на город из крепости», «Площадь Хамидийе и рынок», «Церковь Святого Антония и гавань» (фр.).

115

«Воскресение» (араб.). 75-я сура Корана, в которой говорится о Судном дне.

116

Перевод Г. С. Саблукова.

117

«Сиджиль-и Османи» («Османский список») – биографический словарь исторических деятелей Османской империи, составленный историком Мехмедом Сурией и опубликованный в 1890–1899 годах.

118

Арнавуткёй – город в европейской части Турции, на берегу Черного моря, в непосредственной близости от Стамбула.

119

Валиде – титул матери султана.

120

Али Суави (1839–1878) – османский политический деятель и журналист. Погиб во время неудачной попытки государственного переворота.

121

Кабасакал Мехмед-паша (1854–1909) – доверенное лицо султана Абдул-Хамида II, руководитель созданной в 1880 году агентурной службы. После Младотурецкой революции казнен.

122

Гёзде – фаворитка султана.

123

Бюйюк-Мабейн – часть дворца Йылдыз.

124

Пекмез – сгущенный виноградный сок.

125

Хуруфизм (от араб. хуруф – буквы) – мистическое религиозно-философское учение, согласно которому Коран подлежит толкованию посредством системы букв арабского и персидского алфавитов, которые также трактуются через присущие им цифровые значения.

126

Кадий – судья, отправляющий правосудие в соответствии с законами шариата.

127

Азраил – в иудаизме и исламе ангел смерти, который помогает людям перейти в иной мир.

128

Буза – густой и сладкий слабоалкогольный напиток, приготовляемый методом брожения из проса.

129

Чемберлиташ – район в европейской части Стамбула.

130

Румелия – общее название европейских владений Османской империи.

131

Намык Кемаль (1840–1888) – турецкий поэт и прозаик, журналист, переводчик и общественный деятель. Умер в ссылке.

132

«Взгляд на Запад» (фр.).

133

Наиб (араб. заместитель) – титул помощника какого-нибудь начальника или духовного лица.

134

Топхане – район в исторической части Стамбула.

135

Чилехане – помещение в текке, где дервиш уединялся (как правило, на сорок дней), чтобы держать пост, отказавшись от всех земных радостей.

136

Месневи – жанр восточной поэзии, поэма героического, философско-дидактического или романтического характера, состоящая из попарно рифмующихся двустиший.

137

Хадисы – предания о словах и деяниях пророка Мухаммеда, затрагивающие разнообразные религиозно-правовые стороны жизни мусульманской общины.

138

О Аллах, прошу тебя, дай мне сил и здоровья [на этом и] на том свете! (араб.). Слова молитвы.

139

«Сервет-и фюнун» (тур. «Богатство наук») – прогрессивный литературный и научно-популярный журнал, вокруг которого группировались писатели, создававшие «новую литературу», ориентируясь на европейские образцы.

140

Мимбар (минбар) – кафедра для проповедей в мечети.

141

Имеется в виду каменная плита перед мечетью, на которую ставят носилки с покойным (табут) для совершения погребального обряда.

142

Азан – призыв мусульман к молитве, оглашаемый муэдзином с минарета мечети.

143

Саит Недим-бей – один из персонажей романа Орхана Памука «Джевдет-бей и сыновья».

144

Реальная политика (нем.). Государственный политический курс, который определяется прежде всего практическими, а не моральными и идеологическими соображениями.

145

Чаршаф – традиционный мусульманский головной платок.

146

Лесная мальва (просвирник) – съедобное и лекарственное травянистое растение.

147

Дар-уль-фюнун (осман. Дом наук) – высшее учебное заведение, предшественник Стамбульского университета.

148

Ибн Зерхани – вымышленное автором лицо.

149

«Черная книга» (араб.).

150

«Ясность» (араб.).

151

Сиирт – город и одноименный вилайет на юго-востоке Турции.

152

Пери – в персидской и тюркской мифологии фантастическое существо, прекрасная дева.

153

Баб-ы Али (осман. букв. Высокие ворота) – название, закрепившееся со второй половины XVIII века за резиденцией великого визиря, а в более широком смысле – за правительством Османской империи.

154

Гасильхане – помещение, где омывают и готовят к погребению умерших.

155

Роберт Артур Талбот Гаскойн-Сесил (3-й маркиз Солсбери, 1830–1903) – британский политический деятель, премьер-министр в 1885, 1886–1892 и 1895–1902 годах.

156

Вероятно, имеется в виду «Инцидент в Салониках» 6 мая 1876 года, когда толпа фанатиков, разъяренных похищением обращенной в ислам девушки христианского вероисповедания, убила французского и немецкого консулов.

157

Томас Эдвард Лоуренс (Лоуренс Аравийский, 1888–1935) – британский археолог, путешественник, военный, писатель и дипломат, который в качестве военного советника внес значительный вклад в победу арабского восстания против Османской империи 1916–1917 годов.

158

Додеканес (Двенадцать островов) – архипелаг в юго-восточной части Эгейского моря, у юго-западного побережья полуострова Малая Азия.

159

Секуляризация – процесс снижения роли религии в жизни общества; переход от общества, регулируемого преимущественно религиозной традицией, к светской модели общественного устройства.

160

Чичир – район в европейской части Стамбула.

161

В Альянс восьми держав, созданный для подавления Боксерского восстания, входили Великобритания, Франция, Германия, Австро-Венгрия, Италия, Российская империя, США и Япония.

162

Холм Чамлыджа – самая высокая точка азиатской части Стамбула.

163

Пьер Лоти (Луи Мари-Жюльен Вио, 1850–1923) – французский офицер флота и писатель, известный колониальными романами из жизни экзотических стран.

164

Ибрагим Шинаси (1826–1871) – османский писатель, переводчик, публицист, общественный деятель. Автор первой османской пьесы.

165

Зия-паша (Абдул-Хамид Зия-бей, 1825–1881) – османский поэт, прозаик, журналист, переводчик, государственный и общественный деятель. Один из авторов проекта первой османской Конституции (1876).

166

Генри Феликс Вудс (1843–1929) – английский морской офицер, служивший в османском военно-морском флоте.

167

Восстание в армии, поднятое офицерами-младотурками в начале июля 1908 года, вынудило Абдул-Хамида II пойти на уступки оппозиции. 24 июля было возобновлено действие Конституции 1876 года. 13 апреля 1909 года (31 марта по действовавшему в Османской империи румийскому календарю) в Стамбуле произошел мятеж сторонников султана, позволивший ему ненадолго восстановить абсолютную власть. Однако уже в конце апреля столица была взята сформированной младотурками «Армией действия», а султан Абдул-Хамид низложен.

168

Мехмед V Решад (1844–1918) – 35-й султан Османской империи.

169

Мачка – район в европейской части Стамбула.

170

Нахид Сырры Орик (1895–1960) – турецкий писатель и драматург.

171

Первая Балканская война (1912–1913) – война между Османской империей и коалицией, состоящей из Греции, Болгарии, Сербии и Черногории.

172

«Свобода и согласие» – политическая партия, созданная в том числе группой оппозиционеров, вышедших из партии младотурок «Единение и прогресс». Находилась у власти с июля 1912 по январь 1913 года.

173

Харбийе – район в исторической части Стамбула.

174

Габриэл Норадункян (1852–1936) – османский государственный деятель армянского происхождения. Пост министра иностранных дел занимал в 1912–1913 годах.

175

Мустафа Кемаль Ататюрк (1881–1938) – основатель и первый президент (1923–1938) Турецкой Республики.

176

Мехмед Талаат-паша (1874–1921) – османский государственный деятель, один из лидеров младотурецкой партии «Единение и прогресс», министр внутренних дел (1913–1917) и великий визирь Османской империи (1917–1918).

177

Эдвард Вади Саид (1935–2003) – американский интеллектуал арабского происхождения, теоретик культуры. В своей книге «Ориентализм» жестко критикует западные воззрения на Восток и обвиняет западную науку в духовной поддержке и оправдании колониализма.

178

«Глубинное государство» – термин, обозначающий политическую ситуацию, при которой страной управляют не столько легитимные власти, сколько теневое правительство.

179

Жак Тати (Яков Татищев, 1907–1982) – французский сценарист, актер и режиссер, один из крупнейших французских комедиографов.

Content

Орхан Памук
Чумные ночи

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Много лет спустя

Примечания