Александр ЕГОРОВ

ФУШЕ

*

© Изд-во «Феникс», 1998

Неужели человек рождается полицейским так же. как он рождается мыслителем, писателем, государственным деятелем, художником, полководцем, с тем чтобы всю жизнь шпионить, как те всю жизнь думают, пишут, законодательствуют или сражаются?

Бальзак

Вместо предисловия

В истории человечества найдется немного событий, сопоставимых с Великой французской революцией, перешагнувшей по своему значению и далекоидущим последствиям пределы европейской истории XVIII столетия. Это хорошо осознали уже ее современники. «Революция наступила и воспламенила нас, — вспоминала Манон Жанна Ролан, — друзья человечества, поклонники свободы, мы думали, что она должна переродить людей, уничтожить позорную нищету того несчастного класса, которому мы так часто соболезновали; мы встретили ее с восторгом»{1}. Один англичанин, посетивший Францию в 1791 году, уверял, что «французская революция может по справедливости считаться самым удивительным событием… века»{2}.

Не в меру восторженные свидетели грандиозной исторической драмы, разыгравшейся во Франции конца XVIII века, воспринимали Революцию как своего рода сигнал к неизбежным переменам во всем мире. Пожалуй, лучше всех эти настроения выразил Сэмюель Тейлор Кольридж в стихотворении «Падение Бастилии»:

Одна ли Франция отвергнет старый трон?

Свобода, выбор твой — Лютеция[1] одна ли?

Вот Бельгии сыны вокруг твоих знамен —

Но и врагов твоих знамена запылали…

Ты свет несешь, идя из края в край,

Иди и головы пред бурей не склоняй.

Чтобы у разных стран, по всем меридианам,

Была одна душа, враждебная тиранам!{3}

Потомки пылкого поколения 90-х годов были взыскательнее: «…даже наиболее мужественные люди, — с горечью отмечал Гюго, — начинают сомневаться в благодетельности революций, этих великих стихийных событий, извлекающих из тьмы на свет одновременно и возвышенные идеи, и ничтожных людишек, революции, которые мы оцениваем как благо, имея в виду провозглашенные ими принципы, но можем, бесспорно, расценить как катастрофу, взглянув на людей, оказавшихся у власти»{4}.

Гюго не откажешь в наблюдательности. Революциям свойственно наряду с людьми подлинно великими поднимать на поверхность политической жизни карьеристов, ловких дельцов, «политиков», одержимых жаждой власти, пронырливых и беспринципных приспособленцев. Именно к числу таких исторических личностей принадлежит Жозеф Фуше. Фигура одиозная, дружно и искренне всеми ненавидимая. «Фуше был только лицемер, плут, человек без убеждений, без морали, способный на все для удовлетворения его необузданного честолюбия», — писала, например, хорошо знавшая его современница{5}. Прозвища, которыми «награждали» Фуше и при его жизни, и после его смерти, кажется, не оставляют сомнений в справедливости этих слов. «Предатель», «стервятник», «подлый и зловредный плут», «революционный хамелеон»{6} — таков далеко не полный перечень эпитетов, которые без труда можно обнаружить на страницах многих мемуаров 19 века и большинства исторических сочинений, лишь только речь заходит о Фуше. «Выражая мое мнение об этом знаменитом человеке (т. е. о Фуше. — А. Е.), — писал Эдм-Теодор Бург в 1829 году, — я хочу… искренне пожелать: пусть во Франции больше никогда не родится человек, подобный ему!»{7}.

Таким образом, Жозеф Фуше занимает в эпохе Великой революции раз и навсегда «отведенное» ему место — бесчестного оппортуниста или, как выразился Луи Мадлен, — «человека обстоятельств»{8}.

Карьеры политических деятелей, подобных Фуше, в высшей степени поучительны. Они во многом позволяют понять, почему революции, «уклонившись» от провозглашенных ими великих принципов, прокладывали дорогу диктаторам, служили основанием могущества бесчисленным кромвелям и бонапартам, всегда были надежнейшей опорой Цезарей. В немалой степени благодаря им генералы превращались в единоличных протекторов и императоров, щедро вознаграждая экс-революционеров за оказанные услуги.

В этой книге сделана попытка рассказать о жизни и деятельности Жозефа Фуше — личности загадочной и мрачной, сыгравшей одну из главных ролей в эпоху Революции. «Друг» Робеспьера и активнейший участник переворота 9 термидора, покончившего с Неподкупным, «якобинец», закрывший Якобинский клуб и сотнями высылавший монтаньяров в Кайенну[2], обрекая их на верную смерть; герцог Империи, дважды ей изменивший; министр христианнейшего короля Людовика XVIII, громивший тайные роялистские общества и отправлявший под расстрел сторонников древней династии… «Благодаря могуществу интриги и своему цинизму, — писал о Фуше Луи-Жером Гойе. — он втерся в доверие всех правительств, которые пользовались его услугами и которые в одинаковой степени имели основание сожалеть об этом»{9}.

«Его имморализм, его возведенная в принцип беспринципность, презрение к людям, беспощадность, — писал об этом примечательном человеке известный историк, — все это страшное соединение в одном лице всех пороков делало «мрачный талант» Фуше по-своему тоже значительным»{10}.

«Послужной список» Фуше велик, но удивляет не этот, сам по себе бесспорный факт, а то потрясающее умение удержаться «на плаву», удержаться любой ценой, которое в высшей степени было присуще Жозефу Фуше. «У Фуше благодеяние, — по словам одного его современника, — было всегда не иное что, как средство вредить своему благодетелю… этот коварный человек никогда не управлял министерством иначе, как только в свою пользу, не заботясь о выгодах правительства, имевшего слабость доверять ему власть, всегда в руках его опасную. Фуше имел мнения, но никогда не имел партии, и если объясняются чем-нибудь его политические удачи, так это одним умением служить стороне, которая по расчетам должна взять верх, — с гем однако же, чтоб напоследок ее также низвергнуть… можно сказать, одна только идея была в нем неизменна… это потребность беспрестанной изменчивости…»{11}.

Всех предав, всем изменив, десятки раз «сменив» политические ориентиры, министр полиции Директории, Консульства, Империи, реставрированной легитимной монархии, Фуше стал заметной политической величиной, значение которой, быть может, не оценено по достоинству до сих пор. Сказанное, разумеется, не означает, что историки и писатели, подвизавшиеся на ниве исторической беллетристики, обошли вниманием колоритную фигуру Жозефа Фуше. Напротив, возможно, ни о каком другом политическом деятеле революционной и наполеоновской Франции не писали так много, как о Фуше. «Публиковать книгу, посвященную Фуше после Серийе, графа де Мартеля, Луи Мадлена, Ламброзо, Нильса Форселла, Стефана Цвейга, Жоржа Рэна и Жана Савана, — справедливо заметил Анри Бюиссон, — значит «подвергнуться ужасной опасности»{12}. И все же рискнуть стоит.

Замечательный австрийский романист Стефан Цвейг, одним из первых заинтересовавшийся личностью Жозефа Фуше, писал в предисловии к биографии знаменитого сыщика: «Если в самом деле… политика стала la fatalité moderne, современным роком, то мы в целях самообороны попытаемся разглядеть за этой силой людей и тем самым — понять опасную тайну их могущества»{13}.

Попытаемся сделать это и мы.

Глава I

«ХЛЕБ РАВЕНСТВА»

Ничто так не напоминает добродетель, как величайшее преступление.

Сен-Жюст

Обыкновенно наименее известным периодом в жизни крупных исторических деятелей являются их детские и юношеские годы. С точки зрения здравого смысла это вполне оправдано. И в самом деле, кого, к примеру, мог заинтересовать в начале 80-х годов XVIII века корсиканский мальчишка из городка Аяччо по имени Наполеон? Мог ли кто-либо разглядеть в одном из отпрысков многочисленного семейства захудалого адвоката Карло ди Буонапарте великого полководца, первого консула Французской республики и императора французов? Разве пришла бы тогда кому бы то ни было в голову мысль о том, что в доме трактирщика из Бастид-Фортуниера воспитывается будущий маршал Франции и король Обеих Сицилии Иоахим Мюрат? Нет, конечно.

Этим людям предстояло пройти обычный жизненный путь, суливший одному, в лучшем случае, чин отставного майора, другому — сан не обремененного особыми доходами провинциального кюре. Заурядность грядущего была для них столь очевидна, что почти никто не озаботился присмотреться к ним повнимательнее, отметить какие-то любопытные факты, относящиеся к этому периоду их жизни. Подобным же образом обстояло дело и с Жозефом Фуше. Сведения о ранних годах жизни Фуше чрезвычайно отрывочны и туманны. Даже год его рождения не может быть назван с точностью. Возможно, он родился весной 1759 г., хотя столь же вероятно, что это произошло осенью 1754 или 1763 г.{14}

Жозеф Фуше был уроженцем города Нанта, крупного торгового и промышленного центра на западе Франции. «Нантский порт, — гласит Большой Лярусс, — …является четвертым по морской навигации и товарообороту портом Франции и третьим — по таможенным сборам»{15}.

Морское дело было потомственным занятием в семействе Жозефа. Моряки и торговцы, нантские Фуше были почтенным и имеющим долгую историю купеческим родом. «Я был сыном судовладельца и первоначально предназначался к морскому делу…», — так сам Фуше описал начало своего жизненного пути{16}. Благосостояние рода зиждилось на морской торговле. Отец маленького Жозефа, капитан Жозеф, покупал и продавал товары, привозимые с Антильских островов, участвовал в каботажной торговле вдоль побережья, между Бордо и Марселем. Кроме того, он владел поместьем, расположенным близ местечка Ла Пеллерен в десяти милях от Нанта и плантацией на о. Сан-Доминго — богатейшей из французских колоний в Вест-Индии{17}. Оборотистые нантские торговцы везли оттуда сахар, хлопок, индиго, кофе, получая немалые барыши от продажи столь необходимых европейцам колониальных товаров. В общем, жаловаться на судьбу капитану Фуше не приходилось. Мать Жозефа, мадам Франсуаза-Мари, урожденная Круизе, по-видимому, была полностью поглощена заботами о своем многочисленном семействе. Кроме старшего сына, которому, по традиции рода, дали имя отца, в семье воспитывались еще двое детей: старшая сестра и младший брат Жозефа. Старший сын, в силу все той же традиции, должен был унаследовать корабль и профессию отца, но случилось иначе. С детства Жозефа отличало слабое здоровье. Тощий, бледный, узкоплечий, он не обладал ни одним качеством, необходимым для преодоления суровых испытаний морской службы{18}. Удивительно, что этот сын потомственных моряков не мог позволить себе даже самое коротенькое путешествие на корабле, так как был подвержен морской болезни[3]. О каком уж тут морском деле могла идти речь!

Другим обстоятельством, удалившим Жозефа-младшего с фамильной стези, было внезапное ухудшение дел во французской торговле с Вест-Индией. Война североамериканских колоний с Англией за независимость (1775–1783 гг.), в которой королевская Франция сражалась на стороне колонистов, серьезнейшим образом нарушила коммерческое мореплавание, в том числе и нантское. Перспективы дальнейшего обогащения в торговой области становились все менее и менее верными.

Впрочем, не будем забегать вперед. Прежде, чем вести речь об обстоятельствах жизни Фуше, скажем несколько слов о том, что представляло из себя французское общество второй половины XVIII века.

25 миллионов французов, подданных его величества, христианнейшего короля Франции и Наварры Людовика XV, являли собой довольно пеструю в социальном отношении картину. Только два сословия — привилегированные духовенство и дворянство, — пользовались всеми благами жизни, цивилизации, науки и культуры. Чуть больше одного процента населения королевства, 270 тысяч счастливцев! Все остальные составляли третье, податное, бесправное сословие. Сюда входили крестьяне, ремесленники, наемные рабочие, буржуа, люди свободных профессий, короче говоря, вся Франция. Это о них министр, граф де Верженн изволил обронить фразу: «Прав у подданных нет, есть только обязанности».

Благополучие благородных сеньоров и монсеньеров тяжким грузом легло на плечи народа, заглушавшего «вином и развратом глубокое сознание своей нищеты{19}». «Чтобы один человек жил наслаждаясь, нужно, чтобы сотня других работала не покладая рук»{20}, — так определил царившую во Франции социальную «справедливость» Шарль-Луи Монтескье.

С неменьшей откровенностью высказался об этом Вольтер: «не считая искусства регулярно истреблять род человеческий при помощи войны… у нас есть искусство вырывать хлеб и одежду из рук тех, кто засевает поля и производит шерсть, искусство собирать все сокровища целой нации в сундуках пяти или шести сот людей… половина нации все время занята тем, чтобы на основании закона ущемлять другую»{21}.

Абсолютизм Бурбонов[4] венчал политический строй Франции. Зашита привилегий духовенства и дворянства, жестокое подавление бунтов склонной к мятежам черни, агрессивные войны в Европе и далеко за ее пределами — вот чем Франции запомнилось чуть не 200-летнее правление монархов — потомков «доброго короля» Генриха Наваррского.

По прошествии многих лет, когда все «прелести» абсолютистского правления стали чем-то вроде смутных преданий, государей династии Бурбонов уже не то что не осуждали, но, напротив, даже хвалили: «Дом Бурбонов, — восклицал Гюго, — был для Франции блистательным и кровавым средоточием ее истории!»{22}.

Вторая треть XVIII века во Франции, кажется, подтверждала вполне лишь последнюю часть фразы знаменитого романиста. Тридцатые, сороковые, пятидесятые годы — время бесконечных войн (сначала за так называемое «польское наследство», затем, за «австрийское наследство», потом Семилетняя война), в которых Франция «возлюбленного короля» Людовика XV терпит поражение за поражением, теряя колонии, людей, деньги и внешнеполитический авторитет. Потоки крови пролиты зря, деньги истрачены впустую. Авторитет монархии и самого монарха падают до устрашающе низкой отметки. Когда Людовику XV пытаются сказать об этом, он произносит фразу, ставшую знаменитой: «После нас хоть потоп!».

В величественном здании абсолютной монархии — творении Сюлли, Ришелье, Кольбера, Людовика XIV[5], — все явственнее проступают опасные трещины…

Тем временем «старый порядок» веселится. «Один острослов говорил мне, — вспоминал современник, — что Франция — это абсолютная монархия, ограниченная песнями»{23}. Без малого шестидесятилетнее царствование Людовика XV (1715–1774 гг.) казалось, как никакое другое соответствовало этому определению. Балы и развлечения следовали при дворе бесконечной чредой. Вольтер иронизировал: «боги создали королей только для того, чтобы они устраивали ежедневно празднества»{24}.

Король Людовик XV

Придворные разных рангов дружно разворовывали государственную казну. Однажды, на охоте, Людовик XV спросил у герцога Шуазеля, бывшего поблизости, сколько, он думает, стоит коляска, на которой они едут. Шуазель ответил, что он, пожалуй, мог бы приобрести ее себе за 5–6 тысяч ливров, но «ваше величество, расплачиваясь по-королевски, должны заплатить тысяч восемь». — «Вы далеки от истины, — возразил король, — эта коляска мне обошлась в 30 тысяч франков… Крадут у меня чудовищно, но средств против этого нет никаких»{25}. Занятием «государственной важности» стали «баталии» за зеленым сукном ломберных столиков.

Светское общество было поглощено азартными карточными играми, длившимися до 4–5 часов утра. «Г-н де Шенонсо в одну ночь проиграл 800 000 ливров. Герцог де Лозен в 26 лет истратил капитал, приносящий 100 000 экю дохода, и задолжал более 2 миллионов»{26}. «Быть игроком, — говорил Монтескье, — это своего рода общественное положение. Оно заменяет благородство происхождения, состояние, честность». И, конечно, вечной проблемой, отнимавшей много времени и еще больше средств у великосветских львиц, была мода: «прямо-таки невозможно представить себе, во что обходится человеку одеть жену по моде»{27}, — писал современник.

Утонченные красавицы-аристократки изящно скучали. «У г-жи де Рошфор спросили, хочет ли опа узнать будущее. «Нет, — ответила она, — оно слишком похоже па прошлое»…{28}

В гол, когда Жозефу исполнилось пять лет, началось последнее десятилетие царствования Людовика XV, вероятно, самого бездарного и самого бесславного в истории королевской Франции. Самовлюбленный сластолюбец, разменявший шестой десяток, ничтожный «маркиз Плясун» олицетворял тогда тысячелетнюю французскую монархию. Великолепная мишень для бесчисленных острот. «Аббат де Кане заявил как-то, что Людовик XV просто обязан назначить пенсион Каюзаку[6]. «Почему?» — «Да потому, что, пока жив Каюзак, король еще не самый презренный человек в своей стране»{29}.

Прошло еще четыре года. Девятилетний Жозеф был отдан для обучения в Ораторианскую школу в Нанте. О времени, проведенном там, сам он напишет поразительно мало: «Я воспитывался среди отцов-ораторианцев… я стал членом этого коллежа… я посвятил себя учительской профессии…». Вот, практически, все, что можно «извлечь» по этому поводу из его мемуаров. В школе Жозеф проявил большой интерес к точным наукам, особенно к математике{30}. Учился он, судя по всему, неплохо, «можно, по крайней мере, утверждать, — не без самодовольства вспоминал он, — что я никогда не был ни невеждой, ни глупцом…»{31}. Со своими школьными товарищами Фуше сошелся очень быстро. Соученикам Жозефа импонировал бойкий и насмешливый ум их однокашника. Общительный, веселый, остроумный, с подвижным лицом мима, он был душой шумных школярских сборищ. Учителя же относились к Жозефу-младшему с немалой подозрительностью, и повинна в этом была не только непоседливость их воспитанника. Фуше, о ужас, совершенно не интересовался столь почитаемой в коллеже латынью и даже не скрывал этого!

Вполне возможно, что в родном Нанте, в степах Ораторианского коллежа Фуше познакомился с сочинениями французских просветителей Вольтера и Руссо, как об этом, в частности, пишет автор его прижизненной биографии, правда, без каких-либо ссылок на источник своей информации»{32}. Вопрос о том, насколько Фуше был знаком с великой литературой Просвещения[7], весьма важен. Под влиянием идей «гражданина Женевы»[8] и «Фернейского отшельника»[9], этого, по выражению Бальзака, «Бога французского неверия», сформировалось целое поколение. Многие молодые французы, воспитанные па книгах Руссо, Вольтера, Дидро, всей славной когорты просветителей, стали впоследствии трибунами Революции, ее генералами, ее пылкими прозелитами. Фуше, и это можно сказать с большой долей уверенности, прочитал немало книг «властителей дум». Какой след они оставили в душе Жозефа? Увы, на этот вопрос нельзя найти ответ, как нельзя его найти и на множество других вопросов, связанных с жизнью этого человека. Можно лишь строить догадки по этому поводу. Впрочем, будущая деятельность грозного комиссара Конвента, гражданина Фуше в 1793—94 гг. с очевидностью свидетельствовала о том, что ораторианец Жозеф был внимательным читателем Жан-Жака, надолго запомнившим описание нравов Древней Спарты а lа Руссо: «В Спарте девочки упражнялись, подобно мальчикам, в военных играх, — читал он в «Эмиле». — … Девушки нередко появлялись в общественных местах, не вместе с юношами, но отдельными группами. Почти на каждом празднестве, на каждой общественной церемонии можно было видеть целый рой молодых девушек, дочерей наиболее знатных граждан; увенчанные цветами, они распевали хором гимны, исполняли пляски, несли корзины, вазы, приношения; это зрелище производило чарующее впечатление…»{33}. Что-то очень и очень похожее много лет спустя будет происходить на улицах и площадях городка Мулен, где главным «постановщиком» античных мизансцен явится… «представитель народа» Жозеф Фуше.

А пока маленький ораторианец корпит над книгами, упорно постигая строго отмеренную наставниками премудрость. На каникулы он уезжает в Ла Пеллерен, подальше от сутолоки города-порта, туда, где, затерявшись среди виноградников, в низовьях Луары, находится поместье его отца. Незаметно проходит детство, наступает отрочество. В канун того дня, когда Жозефу должно исполниться пятнадцать лет, в Версале умирает старый король Людовик XV. Незадолго до смерти он неожиданно для всех, а возможно, и для самого себя признается наследнику Людовику Огюсту: «Я плохо правил страной и плохо распоряжался, что объясняется моей бесталанностью и плохими помощниками»{34}.

Тело монарха, еще до его кончины превратившееся в смердящую массу (Людовик XV умер, подхватив оспу у одной юной особы), хоронят с неприличной поспешностью в древней усыпальнице французских королей — аббатстве Сен-Дени. Общественное мнение откликается на смерть старого волокиты язвительными эпитафиями:

Здесь тлеет прах Людовика, который

Свой высший долг исполнил до конца.

Рыдайте, шлюхи, убегайте, воры.

Вы потеряли вашего отца{35}.

С 10 мая 1774 года во Франции наступает новое царствование. Христианнейшим королем Франции и Наварры становится внук покойного монарха Людовик XVI. В свои неполные двадцать лет, нс в меру тучный, близорукий и неуклюжий, он, как уверял один придворный фат, походил скорее на слесаря{36}, чем на государя могущественнейшей монархии в Европе. Но простому народу нет до этого никакого дела. Он искренне верит в то, что в его жизни наступят лучшие времена. «Король умер! Да здравствует король!» «Никогда начало какого-либо царствования не вызывало более единодушных проявлений любви и привязанности»{37}, — вспоминала современница.

Король Людовик XVI

Но если в масштабе всей Франции перемены лишь ожидались, то в жизни Фуше они уже произошли. Годы учебы в Нантском коллеже остались позади.

Юный Фуше окончил школу, и отец Дюриф, директор Ораторианского коллежа, посоветовал капитану Жозефу направить сына для дальнейшего обучения в Париж. У молодого человека, по его мнению, была явная склонность к учению. Из Жозефа, уверял он, может выйти настоящий ученый, правда, уточнял почтенный наставник, в достаточно узкой области знаний{38}. Капитан ничего не имел против, и Фуше-младший очень скоро очутился в столице.

Париж. Улица Сент-Оноре. Иезуитская ораторианская семинария. Сюда Жозеф попадает 11 ноября 1781 года{39}. Он становится столичным семинаристом, а французской Ораторианской конгрегации Господа Нашего Иисуса Христа исполняется ровно 170 лет. Ее выпускникам, получившим звание ораторианцев или confrères (собратьев), помимо непременной тонзуры, полагались такие блага, как ежегодно возобновляемый контракт с Конгрегацией и жалование, редко превышавшее 80 ливров в год. Обстановка в иезуитском коллеже почти та же, что и в Нанте, но общество — несравненно интереснее и разнообразнее, чем прежде. Среди соучеников Фуше по парижской семинарии его биографы называют молодого человека по фамилии Лебон. О парижском периоде жизни семинариста Фуше мало что известно; мы можем судить о нем лишь по случайно сохранившемуся письму Жозефа к сестре: «Ты никогда не видела меня таким тощим, мои кости скоро вылезут наружу», — писал он домой в присущем одному ему стиле, отличавшемся своеобразной смесью искренности и насмешливости{40}. Между тем из Нанта приходят печальные вести: будучи отнюдь не старым человеком, умирает отец Жозефа. Его мать не забывает о нем (известно, что время от времени она посылает сыну деньги), но полагаться теперь ему приходится, главным образом, на самого себя.

Фуше в молодые годы

Наступает 1782 год, ставший для Фуше годом окончания ораторианской семинарии в Париже. Каковы же были итоги долгих четырнадцати лет учения, которые он провел в коллежах под бдительным оком патеров? По мнению Стефана Цвейга, обучение у отцов-иезуитов не прошло для Жозефа бесследно. В стенах нантской и парижской семинарий он приобрел несравненное умение скрывать свои мысли, мастерски носить непроницаемую личину, заменившую, в конце концов, его подлинное лицо; здесь, в Нанте и в Париже, он в совершенстве овладел искусством оставаться бесстрастным и выдержанным, невзирая на обстоятельства. Несомненным результатом лет, отданных учению, было овладение Жозефом Фуше навыками упорной работы, — это благоприобретенное качество впоследствии оказалось для него далеко не лишним. Один из тех, с кем позже не раз пересечется жизненный путь «собрата» Фуше, уверял, что способности к беспрестанным и тайным козням, столь характерные для Жозефа, были прямым следствием его ученичества у ораторианцев{41}.

Но вернемся к 1782 году. Уже в этом году Фуше отправился преподавать математику и физические науки в иезуитский коллеж городка Ниор. Там, в Ниоре, расположенном чуть юго-восточнее родного Нанта и буквально в двух шагах от знаменитой своей фрондерской славой Ла-Рошели, состоялся дебют Жозефа на педагогическом поприще. Пять лет спустя Фуше перебрался оттуда в Жюильи — маленький городок к северу от Парижа в качестве профессора физики в местном коллеже. «Здесь, — пишет его биограф, — он смутил коллег своими антирелигиозными речами и демагогическими высказываниями»{42}. Впрочем, не исключено, что ему довелось «отличиться» там и несколько иным образом. По крайней мере, в записках одной весьма осведомленной современницы содержится явный намек на это. В ее мемуарах говорится о том, что лет через двадцать после описываемых событий некая девица Дерозьер сумела выхлопотать у министра обшей полиции гражданина Жозефа Фуше охранную грамоту для своего отца, старого вандейца, маркиза де Дерозьера. Дело в том, что маркиз, до революции бывший королевским комиссаром, оказал молодому аббату Фуше важную услугу, прикрыв «плащом милосердия» неподобающие наставнику проделки. К их числу мемуаристка относит разбитые двери семинарии, «преодоление» городских стен в неположенное время и в неположенном месте, и т. п.{43}. Если все это действительно имело место, тогда пословица о том, что «в тихом омуте черти водятся», лишний раз находит свое подтверждение.

Из Жюильи в начале 1783 года Фуше переводят на север Франции в Аррас. Он едет туда преподавать философию в местном коллеже. Именно в Аррасе Жозеф познакомился с людьми, общение с которыми во многом определило его политические симпатии и дальнейшие поступки. Ими были племянник школьного физика Дю Рюта Максимилиан Робеспьер и лейтенант инженерных войск Лазар Карно. Уроженец Арраса Максимилиан Мари Исидор Робеспьер, подобно Фуше, принадлежал к старинному и уважаемому в своей округе буржуазному семейству. Его родословная па протяжении вот уже более трехсот лет являла собой почти бесконечную чреду адвокатов и пре чих служи гелей Фемиды. Случались, правда, и исключения из правил. Так, дальний предок Максимилиана Жан де Рувеспьер (Jean de Rouvespieres) живший в середине XV века, был владельцем по стоялого двора в Париже{44}. Сам Максимилиаг однако, предпочел не нарушать семейную традицию. Окончив курс обучения в престижном па рижском коллеже Louis le Grand (Людовика Be дикого), а затем отучившись на юридическом факультете знаменитой Сорбонны[10], он пополнил со бой длинный список адвокатов семейства Робеспьеров. Ко времени, когда Жозеф появился в Аррасе, Робеспьер уже успел стать местной «достопримечательностью». Он удачно практиковал в качестве адвоката, был известен как человек передовых взглядов и к тому же по аррасским меркам считался чуть ли не литератором.

Лазар Никола Маргерит Карно, родом из бургундского городка Нолэ, был одним из восемнадцати (!) детей провинциального адвоката сьера Карнс Рано почувствовав призвание к профессии военно го, он поступил в так называемую «Мезьерскую» военно-инженерную школу в Париже. По ее окончании поручик Карно начал службу в полку, сразу ж снискав у товарищей репутацию «оригинала и философа»{45}. На то были свои основания. Во-первых, молодой офицер не на шутку увлекался философскими сочинениями, в то же время живо интересуясь устройством и практическим применением аэростатов. Затем в год, когда ему исполнилось 30 лет (это как раз 1783 год), Карно пишет и издает работ «Опыт о машинах вообще», а в следующем, 1784 году — получает награду Дижонской Академии за «Похвальное слово Вобану»[11], где до небес превозносит антифеодальный вобановский памфлет «Королевская десятина».

Фуше, Робеспьера и Карно на первых порах объединила любовь к изящной словесности и уверенность в собственных талантах. Все трое стали завсегдатаями литературного общества «Розати», представлявшего тип провинциальной академии, каких немало в ту пору существовало по всей Франции. Членами содружества интеллектуалов города Арраса были «ученые, чиновники, военные и т. д. — все литераторы или любители искусства и литературы. Это общество собиралось в определенные дни; на этих собраниях читались произведения всякого рода и велись литературные прения. Принятие каждого нового члена являлось праздником. Кандидат произносил речь, кто-нибудь из членов ему отвечал, и праздник кончался веселым ужином, где царили сердечность и откровенность»{46}.

Лазар Карно

Из двух новых арраских приятелей Фуше был ближе Максимилиан. Сейчас невозможно сказать, что лежало в основе этой внезапно возникшей и, по-видимому, искренней дружбы. Может быть, честолюбие, в высшей степени присущее Максимилиану и Жозефу, способствовало тому, что они быстро поняли и оценили друг друга. Быть может, внешняя неказистость Робеспьера и Фуше содействовала их знакомству, возможно, обоюдная склонность к наукам сыграла в этом какую-то роль{47}. Несомненно одно, что тогда, накануне революции, Фуше был очень дружен с Максимилианом. Он часто бывал у него в доме и даже выказывал знаки особого внимания тринадцатилетней сестре Робеспьера — Шарлотте. «Авансы» Жозефа не остались незамеченными. Впоследствии в своих воспоминаниях Шарлотта писала, что Фуше говорил с ней о браке, «и, сошлюсь, — замечает она, — я не чувствовала никакой неприязни к подобной партии и была расположена выйти замуж за человека, которого мой брат мне представил как настоящего демократа и своего друга»{48}.

Робеспьер

* * *

Тем временем во Франции нарастала социальная напряженность — предвестник грядущего революционного взрыва.

Все робкие 15-летние попытки правительства перестроить абсолютистскую махину государственного управления, провести неотложные реформы, сохраняя почти неизменной старую политическую систему, терпят провал. От надежд на то, что царствование Людовика XVI принесет с собой справедливость, благополучие, изменит положение простого народа к лучшему, не остается и следа. Авторитет власти во Франции в последние предреволюционные годы превращается в фикцию власти. Ничего удивительного в этом нет. Достаточно взглянуть на тех, кто правит страной, чтобы все стало ясно. Самую краткую и, возможно, наиболее меткую характеристику королевской чете дает русский дипломат, граф С. Р. Воронцов, побывавший в Париже в 1788 году. В одном из своих донесений в Санкт-Петербург он пишет: «Король глуп, королева интриганка без талантов и без твердости, столь же всеми ненавидимая, как ее муж презираем»{49}. По словам биографов королевы Марии Антуанетты: «При дворе считалось хорошим тоном насмехаться нал Людовиком XVI. Дух сарказма, неприязни и неудовольствия царил в салонах Парижа; и в Версале также напевали куплеты, критиковали, беспощадно оскорбляли короля, называя его «ошибкой»! В лицо Людовику XVI прославляли республиканский образ правления; завидовали счастью народа без короля и королевы»{50}. Положение монарха в канун революции сродни положению путника, сбившегося с тропинки через опасную трясину. Любое движение, любой шаг ведет не к спасению, а лишь приближает неизбежную гибель. Почва в буквальном смысле слова разверзается у Людовика под ногами. Ему кажется, что сокращение его собственных расходов в | вязи с катастрофическим положением финансов королевства найдет одобрение и поддержку в обществе. По распоряжению монарха в целях экономии из королевских конюшен продают 440 лошадей и увольняют 104 конюха. И вот результат: в Париже немедленно появляется оскорбительное для королевы четверостишье:

Людовик, понятна твоя бережливость,

Но, разгоняя теперь всех людей,

Оставь Антуанетте хотя лошадей

И лучших жеребцов сохрани ей, как милость{51}.

Королева Мария Антуанетта

В дневнике Бертрана Барера, будущего президента Комитета общественного спасения, в ноябре 1788 г. появилась следующая запись: «Теперь предложено созвать Генеральные Штаты, потому что король нуждается в деньгах, а нация — в конституции»{52}. Не собиравшиеся с 1614 г. Генеральные Штаты были органом сословного представительства еще средневековой Франции. Единственной причиной, побудившей Людовика XVI «реанимировать» это древнее учреждение старой монархии, было его желание выбраться из финансовых затруднений, воспользовавшись авторитетом Генеральных Штатов. Депутаты же от третьего сословия (в основном представлявшие буржуазию) ставили перед собой совсем иные цели. Они всерьез помышляли о том, чтобы принять конституцию, устранив наиболее вопиющие злоупотребления «старого порядка».

Между тем Франция бурлила. Только весной 1789 г., по подсчетам Ипполита Тэна, произошло более 300 вспышек крестьянских бунтов. Плебейские выступления отмечались в Лилле, Камбре, Дюнкерке, Марселе, Эксе, Тулоне. Повсюду народ требовал хлеба и установления дешевых цен на продукты питания. Тон народному движению, как всегда, задавал Париж{53}. Настроение всеобщего недовольства из центра мало-помалу перемещается в провинцию. В Нанте еще в ноябре 1788 г. проходят демонстрации с требованием новой конституции для Бретонских Штатов. Широкое распространение получает фраза: «В Ренне — размышляют, в Нанте — действуют, что же до остального Запада, — то он идет вслед за ними»{54}.

Главным политическим событием наступающего 1789 г. стали выборы депутатов в Генеральные Штаты. Когда 1 января 1789 г. стало известно, что король собрался-таки созвать Генеральные Штаты весной этого года, министр-реформатор Жак Неккер назвал это «новогодним подарком Франции». Выборы проходят по всей стране. Среди прочих депутатов от провинции Артуа в Генеральные Штаты попал и аррасский адвокат Максимилиан Робеспьер. На поездку в Париж у новоиспеченного депутата не нашлось денег, и тут к нему на выручку пришел друг: Жозеф одолжил Робеспьеру деньги на его поездку в столицу в апреле 1789 г.{55}.

Оставшись в Аррасе, Фуше организовал Общество друзей конституции, по поручению которого, а скорее всего, по собственному почину, написал письмо в защиту Робеспьера. Для Максимилиана эта поддержка тогда значила немало, ибо первые шаги аррасского депутата на политическом поприще отнюдь не были усыпаны розами: в собрании Робеспьера попросту не замечали, безбожно коверкая его имя, а собственные избиратели были настроены весьма скептически, подвергая своего избранника острой и не всегда заслуженной критике{56}.

С каждым днем политическая активность Фуше растет. Во многом это объясняется тем, что революция развивается по восходящей линии. В июне 1789 г. Генеральные Штаты превращаются в Национальное собрание. Июль приносит с собой взятие Кастилии — первое ощутимое поражение реакции и победу третьего сословия. В результате событий весны-лета 1789 г. в Париже и провинции к власти приходят фейяны — партия крупной буржуазии и либерального дворянства. Олицетворением победителей фенянов стали «герой Нового и Старого света» маркиз де Лафайет и граф де Мирабо{57}, однажды громогласно заявивший с трибуны: «Я презираю историю», на что какой-то депутат ему ответил: «Она вам отплатит тем же». Фуше не сидится в затхлом, провинциальном Аррасе. Он рвется в столицу. По инициативе Фуше начинает выходить радикальный «Бюллетень патриотов-ораторианцев»{58}. Его не могут не заметить в Париже, он должен стать депутатом Национального собрания. Чем он хуже, в конце концов, этого напыщенного и педантичного Максимилиана? В Париже Фуше действительно заметили, однако совсем не те, на чье внимание он рассчитывал. Отцы-ораторианцы столицы, вовсе не разделявшие энтузиазма своего воспитанника по поводу деятельности Национального собрания, в октябре 1790 г. приказали Жозефу покинуть Аррас с тем, чтобы он продолжил свою преподавательскую деятельность в родном Нанте, в том самом коллеже, в котором он некогда учился{59}. Есть сведения о том, что по дороге из Арраса в Нант Фуше заезжал в Париж и посетил заседание Национального собрания в качестве руководителя делегации ораторианцев{60}. Так ли это было в действительности — неизвестно. Сам он об этом, во всяком случае, не написал ни строчки.

Жак Неккер

Фуше вернулся домой в канун знаменательного события. Нантское общество друзей конституции задумало устроить «фестиваль братства» совместно с находившимися в городе приезжими англичанами. Жозеф стал членом общества и принял участие в празднике, закончившемся «интернациональным» обедом в саду старого монастыря Капуцинов. 7 февраля 1791 г. Фуше был избран президентом общества. «Эта должность… выдвинула его (Фуше) в первые ряды местных политиков»{61}. Как утверждал английский агент Уильям Август Майлз, Фуше являлся одним из организаторов широкой сети революционных клубов, число которых приближалось к 300{62}. На посту президента общества друзей конституции он активно участвует в общественной жизни Нанта. Когда в апреле в Нант приходит известие о смерти Мирабо, этого «гениально-продажного авантюриста и величайшего героя конституционной демократии», торжественную речь в память «великого человека» произносит собрат Фуше{63}. Наряду с этим, Фуше не забывает и о своих преподавательских обязанностях — с учетом революционных веяний он составляет новый учебный план для школьников-ораторианцев. Одновременно ему приходится решать и чисто финансовые проблемы. Вследствие того, что но Франции прокатилась волна секуляризации[12], ораторианский коллеж лишился земель и построек на общую сумму в полмиллиона ливров. Ученики и преподаватели попали в трудное материальное положение. В начале августа 1792 г. Фуше удается заручиться согласием мэра на го, чтобы школа стала муниципальной, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Но политика, «общественное служение» оставляют ему все меньше и меньше времени на пусть почетное, но малоприбыльное ремесло педагога. «Большая игра» неизмеримо сильнее прельщает Жозефа, чем воспитание подрастающего поколения.

Мирабо

Бриссо

Прекрасно зная, чем живут обитатели Нанта, точнее, их состоятельная часть, Фуше немедленно становится «выразителем интересов» своих земляков. Его предвыборные обращения к ним (в то время как раз проходили выборы в Конвент[13]) — шедевры умеренности и здравого смысла. Они проникнуты примирительными настроениями: «Долой дух разрушения! Дух Конвента должен быть чисто созидательным. Поэтому избирать в его состав следует лишь архитекторов в области политики… а не революционных деятелей!»{64}.

После того, как в Париже лидер Жиронды[14] Жак Пьер Бриссо предлагает отменить рабство во французских колониях, Фуше посылает протест Национальному собранию. Когда Бриссо в полемическом 1адоре рассуждает «об одном попе, называющем себя патриотом», он имеет в виду «брата» Жозефа{65}. Нантские буржуа, получавшие немалые выгоды от работорговли, в восторге от позиции, занятой Фуше. Члены общества и избиратели в Национальный Конвент чувствуют в Фуше своего лидера{66}. Перед ним открывается долгожданный путь в Париж. Одновременно крупное событие происходит в личной жизни Фуше. Забыв обещания, данные им Шарлотте (впрочем, давал ли он их на самом деле?), Жозеф зачастил в дом Ноэля Куако — известного нантского адвоката. Визиты закончились предложением «руки и сердца» 27-летней невзрачной мадемуазель Бон-Жан. Робкая, некрасивая и к тому же страстно полюбившая Фуше, девица Куако с радостью уступила настойчивому кавалеру. 16 сентября 1792 г. состоялось превращение мадемуазель Бон-Жан в госпожу Фуше. Но Фуше не был бы Фуше, если бы, связав себя «узами» с простодушной девицей Куако, не имел в виду еще одной цели: «Я женился… с намерением обучаться профессии адвоката, которая гораздо больше согласовывалась с моими личными склонностями и состоянием общества…», — так с замечательной и обескураживающей откровенностью об этом факте своей биографии рассказал в мемуарах сам Фуше{67}.

За 2 недели до свадьбы Фуше был избран депутатом в Национальный Конвент вместе с еще 7 представителями департамента Нижняя Луара{68}.

Свадебный контракт

Жозефа Фуше и Бон-Жан Куако

Ситуация в стране сложная. В апреле 1792 г. Австрия, а вслед за ней и Пруссия начали войну против революционной Франции. В стенах Конвента возникла и набирала силу борьба между жирондистами и якобинцами[15]. Однако отступать поздно. «Жребий брошен». 18 сентября 1792 года Фуше отправился в Париж. Как выразился Леон Каммахер: «Великая авантюра его жизни началась{69}.

Очутившись в столице, Жозеф обосновался там основательно, сняв квартиру в доме № 315 на улице Сент-Оноре, одной из самых буржуазных улиц «Нового Вавилона». Дом находился в двух шагах от того места, где располагалась семинария, которую он окончил десятью годами раньше. Вместе с Жозефом была его верная Бон-Жан.

Что же представляла собой в то время революционная столица Франции? «В 1792 году, — вспоминал Шатобриан, — Париж выглядел совсем не так, как в 1789 и 1790 годах; то была уже не рождающаяся Революция, то был народ, упоенно рвущийся навстречу своей судьбе, невзирая на пропасти, не разбирая дороги. Толпа перестала быть шумной, любопытствующей, суетливой — она стала грозной. На улицах попадались только испуганные да свирепые лица; одни люди жались к домам, чтобы проскользнуть незамеченными, другие бродили в поисках добычи: встречные либо боязливо опускали глаза и отворачивались от вас, либо впивались в вас взглядом, пытаясь разгадать ваши секреты и прочесть ваши мысли… чувствовалось, что нарождается плебейская тирания… гораздо более страшная, чем дряхлый деспотизм древней королевской власти: ибо народ, ставший государем, вездесущ, и если он превращается в тирана, то вездесущ и этот тиран — всемирный Тиберий[16] со всемирной властью»{70}.

«Активный» Фуше по приезде в Париж странным образом стушевался, его почти не видно и не слышно. Незаметный депутат от Нижней Луары, правда, назначается в финансовый комитет 10 октября 1792 г., а затем 13 октября — в комитет по народному образованию{71}. С наступлением 1793 г. он становится членом еще одного комитета — морского и колоний, где его коллегами были Марат и Баррас. Время от времени его сухощавая фигура возникает на трибуне Конвента. От имени комитета по народному образованию он зачитывает доклады, не вызывающие никаких дискуссий и, по-видимому, никакого интереса у присутствующих в зале депутатов{72}. Биографу Фуше почти невозможно обнаружить следы его участия в деятельности Конвента, по крайней мере, до 16 января 1793 г. Объясняется это, по всей вероятности, неподготовленностью Фуше к широкой политической деятельности и его боязнью «проштрафиться» перед своими избирателями. Не исключено, что в его стремлении держаться в тени была «повинна» и маловыразительная внешность Жозефа. Тощий, с преждевременно увядшим, пергаментным лицом и слабым голосом, Фуше и думать не смел о том, чтобы стать соперником речистых и импозантных коллег-депутатов.

Накал страстей в Париже велик, борьба между политическими группировками в Конвенте усиливается день ото дня. Фуше опасается сделать ложный шаг и потому в первые месяцы своего пребывания в Конвенте не подает признаков жизни. Впрочем, нельзя сказать, что он не интересуется происходящим. Фуше пристально присматривается к тому, что творится вокруг, сводит знакомство с людьми, имена которых у всех на устах. «Сначала, — пишет он в мемуарах, — я упрятал себя в комитет по народному образованию, где я познакомился с Кондорсе, а через него — с Верньо… Я очень привязался к Верньо, который был великим оратором и искренним человеком»{73}. Итак, выбор сделан. Жирондисты гораздо ближе Жозефу, чем окончательно дискредитировавшие себя фейяны или радикалы-якобинцы. В послании к избирателям 1 октября 1792 г. Фуше именует монтаньяров «горсткой лиц», не имеющих никакого влияния на большинство нации{74}. «Предпочтение», оказанное Жозефом Жиронде, своевременно. Вознесенные на вершину власти народным восстанием 10 августа 1792 г., покончившим с монархией, жирондисты почти десять месяцев находятся у государственного руля. Но борьба в Конвенте разгорается, и вчера еще лидировавшие жирондисты откатываются вправо, теряя одну позицию за другой. Надо что-то делать, и без особых угрызений совести Фуше переходит на сторону победителей-якобинцев, оправдывая это предательство «высшими интересами» и «пользой Отечества»{75}. К тому же, уверяет Фуше: «Я никогда не разделял политические взгляды жирондистской партии… Я полагал, что их следствием будет дезинтеграция Франции…»{76}. Очевидно, тогда, в самом начале 1793 г., Фуше усваивает «золотое правило», которому останется верен до конца жизни — надо всегда быть вместе с победителями, ибо, как известно, победителей не судят. Что же касается побежденных, то жалеть их нечего, недаром мудрецы-римляне говорили: «Горе побежденным!».

Зимой 1792–1793 гг. важнейшим политическим событием в жизни Франции становится судебный процесс над Людовиком XVI. По инициативе якобинцев вопрос о наказании «тирана» выносится на поименное голосование членов Конвента. Жозеф вновь хочет «уйти в кусты»: свое молчание в Собрании он объясняет плохим самочувствием, больным горлом, потерей голоса. Все напрасно. Свою речь, посвященную вопросу о судьбе короля, Фуше начинает с общих фраз и довольно бесцветно: «Было бы благородно, — заявляет он, — проявить снисходительность… несомненно, что снисходительность есть признак великодушного сердца. Но мы — судьи и обязаны быть бесстрастны, как боги. Малейшая слабость может вызвать ужасающую чреду несчастий»{77}. Однако Фуше не спешит «уподобляться богам»…

Когда 16 января 1793 г., в день голосования, ему все же приходится взойти на трибуну Конвента, он произносит слово «смерть» настолько тихо, что его едва могут расслышать ближайшие к трибуне депутаты{78}. Много лет спустя, оправдывая свое участие в голосовании, Фуше скажет: «В мое намерение входило нанести удар не столько по монарху, сколько по короне… В то время мне, как и многим другим, казалось, что мы не сможем вдохнуть достаточно энергии в народные массы и их представителей… преодолеть кризис иным способом, кроме применения крайних мер… Разве в политике даже жестокости не могут подчас иметь благотворные последствия?»{79}.

Суд над Людовиком XVI

Тогда же в ответ на упреки своих коллег-депутатов (любопытно, что из 8 земляков Жозефа 5 голосовали против казни короля) Фуше сказал: «Я в самом деле хотел спасти Людовика XVI… но представители (департамента) Нижняя Луара получили из Нанта ужасные угрозы; «народ, — гласило одно из посланий, — намерен истребить их имущество и, вероятно, дойдет до последних эксцессов относительно семей депутатов, которые не будут голосовать за смерть (короля)». В качестве последнего «аргумента» в защиту своего решения он привел следующий: «… моя жена, — заявил Жозеф, — сказала… что я не могу подвергать жизнь моих и ее родственников опасности вместо того, чтобы пожертвовать своим личным мнением»{80}.

На заседании Конвента Фуше разражается бурными проклятьями в адрес «коварного Капета»: «Преступления тирана, — восклицает он, — раскрыли всем глаза и наполнили все сердца негодованием… Если его (Людовика XVI) голова не падет вскоре под мечом правосудия, разбойники и убийцы смогут ходить с поднятой головой…»{81}.

«21 января 1793 г. Людовик взошел на эшафот, сооруженный на площади Революции… До последнего мгновения он сохранял достоинство и самообладание, которых гак не хватало ему в политической деятельности. Перед самой смертью он, обращаясь к собравшейся толпе, воскликнул: «Французы! Я умираю безвинно и молю Бога, чтобы моя кровь не пала на мой народ»{82}.

Казнь Людовика XVI

События, последовавшие за казнью короля, неопровержимо свидетельствовали о том, что Бог не внял мольбам потомка Святого Людовика…

Гражданская война во Франции из угрозы стала реальностью.

9 марта 1793 г. Конвент решает направить своих представителей (комиссаров) в различные департаменты Франции для «того, чтобы сообщить согражданам о новых опасностях, которые угрожают стране, и собрать достаточные силы для отражения неприятеля»{83}. В длинном списке комиссаров Конвента из 82-х фамилий, зачитанном Жюльеном из Тулузы, 53-й по счету значится фамилия Фуше{84}. Гражданин Жозеф Фуше становится одним из комиссаров миссии в департаменте Нижней Луары и Майенна. По словам Мадлена: «Миссия (Фуше) была чрезвычайно простой и предельно ясной: Вандея взбунтовалась «во имя Бога и короля» против Республики. Нанту угрожал Ка-телино со «своими малыми»… Фуше следовало «организовать оборону города и отстоять область от «разбойников»{85}. Это было единственной целью миссии, возложенной на Фуше.

Задача, выпавшая на долю Фуше, не из легких: провинции охвачены брожением, на дорогах орудуют банды роялистов. В самом Нанте зажиточная часть граждан считает, что революция совершила все что следовало и осуждает чрезмерное влияние парижской «черни» на государственные дела.

Не без труда Жозефу удается добраться до родного Нанта. Уже по дороге к месту назначения он бомбардирует Конвент письмами с требованием направить к нему военных советников и ружья. Прибыв в Нант в конце марта, Фуше организует батальон в 800 человек, тем самым восстановив прямое сообщение между Парижем и Нантом. К числу мероприятий, которым «представитель народа» придает особое значение, относится улучшение боевой подготовки отрядов Национальной гвардии. По его требованию военные занятия ополченцев проходят каждый день. Видимо, для того, чтобы граждан ничто не отвлекало от военных экзерциций, Фуше распоряжается закрыть местные театры. Одновременно он устанавливает плату несущим постоянную гарнизонную службу в размере 20 су в день, а для тех, кто служит за городом: пехотинцу — 25 су вдень, кавалеристу, соответственно — 35 су. Не рассчитывая только на своих земляков, Фуше продолжает требовать помощь из центра: «настоятельно необходимо, — извещает он Конвент, — чтобы вы распорядились о направлении войск… Вы можете положиться на мужество национальных гвардейцев Нанта; они полны отваги; но им недостает вождей, знающих военное дело{86}. Кроме того, Фуше не забывает и о революционной пропаганде, рассылая жителям департамента патетические воззвания. Он призывает их «действовать, идти к победе, или ждать близ своего очага всех мук бесчестья и смерти»{87}. Возвышенная декламация самого Фуше, видимо, только забавляла. Позднее он иронически и не без презрения к поверившим пропаганде простакам-патриотам характеризовал ее как «банальные фразы в духе времени…»{88}. Уже в эти мартовские дни в деятельности Фуше проявились две чрезвычайно ярко выраженные черты: во-первых, способность принимать быстрые, жесткие решения; во-вторых, умение говорить с массами, используя для этого демагогические приемы, беззастенчиво «нападая» на богатых и священников. Когда Фуше спрашивают, могут ли пленные мятежники, доставленные в военный суд, иметь защитников, он отвечает отказом. Ссылаясь на закон 19 марта 1793 г., представитель народа поясняет: «Дух этого закона состоит в том, чтобы избавиться от формальностей и ускорить наказание. Народ жалуется на отсрочку правосудия; интересы общественного блага, самой человечности, требуют, чтобы оно было скорым и суровым»{89}. Представителям народного общества в Сен-Винсенте Фуше рекомендует «хорошенько присматривать за богатыми, купцами и монополистами, корыстолюбцами, священниками, аристократами, теми подозрительными, которые именуют себя умеренными. Немедленно разоблачайте их во имя правосудия! Республиканец ни в чем не нуждается, кроме железа, хлеба и сорока монет в год…»{90}.

Образ «идеального санкюлота»[17], нарисованный Фуше, настолько хорош, что ровно год спустя, выступая с докладом в Конвенте, «тень» Неподкупного — Кутон — произносит слова, весьма созвучные сентенциям комиссара Фуше:

«О, сколь безрассудны люди! — восклицает он. — Что нужно им для жизни и счастья? Несколько унций пищи в день, радость творить добро и сознание того, что совесть чиста — вот и все»{91}.

С появлением в начале апреля 1793 г. в Нанте регулярных войск генерала Бейссера опасность, нависшая над городом, была снята. 12 апреля Фуше издал прокламацию, в которой пообещал 6 тысяч ливров тому, кто выдаст вожаков восстания. Одновременно проконсул гарантировал амнистию тем из мятежников, кто в течение 24-х часов сложит оружие. Особого результата прокламация, однако, не дала.

В начале мая 1793 г., пробыв в миссии два месяца, Фуше возвратился в Париж. Здесь он вновь активно участвует в работе комитета по народному образованию и даже успевает опубликовать «Рассуждение о народном воспитании», почти полностью посвященное вопросам борьбы с религией и церковью, точнее с влиянием церкви на школу. Он требует прекращения содержания служителей культа на государственный счет и решительной антирелигиозной пропаганды. «Национальный Конвент, — заявляет Фуше, — не должен признавать иной религии, кроме религии морали, иного культа, кроме культа отечества, иного догмата, кроме догмата народного суверенитета… Итак, как политика, так и философия предписывают нам как можно скорее заменить старые предрассудки и вековые заблуждения установлениями, достойными великого народа, уроками, которые упрочат и разовьют его способности, гражданскими праздниками, отправляемыми… с теми простыми, гордыми и республиканскими обрядами, которые трогают и возвышают душу…»{92}.

У Фуше находится время порассуждать о достоинствах светского образования, но хватает ли его на участие в последнем «раунде» борьбы монтаньяров и Жиронды? На этот вопрос нельзя ответить, ибо ничего не известно о поведении Фуше в событиях 31 мая — 2 июня 1793 г., приведших к падению Жиронды. Как всегда, в решающий момент он исчезает из поля зрения не только историков, но и своих современников. Объясняя в мемуарах причину своего «разрыва» с Жирондой, Фуше уверяет, что к этому его привело чувство патриотизма. Жирондисты, по его мнению, своей политикой провоцировали «федерализацию» Франции, противопоставляя провинцию Парижу{93}, он же был, естественно, сторонником «единой и неделимой Республики».

В результате восстания 31 мая — 2 июня 1793 г. Жиронда раздавлена, якобинцы торжествуют{94}. Для Жозефа пришло время вспомнить о «дорогом друге» Максимилиане, но тот не склонен возобновлять знакомство. На смену дружбе между двумя старыми приятелями приходит отчужденность, постепенно перешедшая в острую враждебность{95}. О причинах этой странной метаморфозы можно только гадать. В мемуарах Фуше есть, правда, «объяснение» внезапной перемены в отношениях двух друзей. Жозеф рассказывает, как однажды, во время обеда у него дома, Робеспьер обрушился с резкими нападками на жирондистов, и в частности на Верньо, который там также присутствовал. Хозяин дома попытался урезонить не в меру пылкого гостя. Робеспьер, возмущенный заступничеством Фуше, ушел и с тех пор «затаил враждебность» против Жозефа{96}. Вряд ли, однако, этот рассказ соответствует действительности.

С 27 июня 1793 г. Фуше и еще трем депутатам поручена новая миссия — инспектировать департаменты центра и запада Франции, чтобы организовать граждан на борьбу с вандейскими мятежниками{97}. Представители народа наделены широчайшими проконсульскими полномочиями{98}. Явившись в Труа 29 июня, Фуше произносит пламенные речи, призывая соотечественников к защите Родины, устраивает патриотические шествия, занимается формированием батальонов волонтеров. В донесениях Конвенту он пытается представить свои усилия в самом выгодном свете, уверяя, что жители департаментов «в восторге от революции 31 мая», «превозносят Гору» и т. п.{99}. Фуше наведывается в Дижон и Невер. С ним вместе в этой инспекторской поездке находится его жена.

За 5 месяцев, которые длится миссия (июнь — октябрь 1793 г.), Фуше сталкивается с массой проблем. Разрешает он их с удивительной быстротой и энергией, самыми простыми, находящимися, так сказать, под рукой способами. Следует быстро раздобыть денежные средства — и Фуше добывает их, распорядившись о «добровольной» сдаче ценностей представителям власти в течение 15 дней. Лица, уклонившиеся от исполнения «патриотического долга», считаются «подозрительными». «Утешением» раскошелившимся собственникам должна послужить расписка, выданная им в обмен на драгоценности, и приказ Фуше, который объявлял, что «богатства, находящиеся в руках частных лиц, являются не чем иным, как вкладом, которым нация имеет право распоряжаться…»{100}.

Нужно разрешить проблему с нищенством, и Фуше «решает» ее 19 сентября, декретируя, «что нищенство уничтожается во всем департаменте»{101}. При этом искоренение пауперизма идет столь успешно, что благодарные жители города Гулена принимают решение назвать именем Фуше одну из улиц предместья, населенного беднотой. «Добродетельный» представитель народа скромно отклоняет эту честь. «После моей смерти, — говорит Фуше, — вы удостоите мое имя почестей, если я заслужу их своей жизнью»{102}. Продовольственная проблема решается столь же просто и радикально. «Все богатые землевладельцы и фермеры, имеющие зерно, — гласил один из декретов Фуше, — несут персональную ответственность за отсутствие продовольствия на рынке…». Далее декрет перечислял меры наказания «саботажников», вплоть до тюремного заключения{103}. В гораздо большей степени, чем во время первой миссии, Фуше использует демагогические приемы, устраивая пышные патриотические шоу. Даже крестины своей дочери, родившейся 10 августа и названной Ньевр (по имени департамента), он превращает в спектакль{104}. Для поднятия нравственности и добродетели по приезде в Мулен «проконсул-демагог» (выражение Мадлена) организует шествие в честь старых людей. Его открывают рабочие, несущие в руках пилы и лестницы для того, чтобы покончить с памятниками фанатизма и феодализма; за ними следует отряд кавалерии, на знамени которого вышито: «Французский народ чтит возраст, добродетель и несчастье»; за кавалеристами идет отряд Национальной гвардии с двумя пушками, барабанщик, с шашкой в одной руке и с копией закона «О богатстве» — в другой, еще один военный отряд и, наконец, сам устроитель праздника — гражданин Жозеф Фуше, окруженный старыми, больными людьми и молодыми женщинами в белом, распевающими патриотические гимны{105}. По случаю окончания празднества для старцев был организован банкет. Почтенных жителей Мулена, доставленных в одну из городских церквей, приветствовал представитель народа, восседавший в окружении магистратов. Но бесспорной вершиной творчества Жозефа Фуше по части проведения патриотических торжеств явился гражданский фестиваль доблести и нравственности, проведенный в Невере 22 октября 1793 г. На равнине Планьи была сооружена искусственная гора, у подножья которой посадили четыре тополя. Под горой разожгли священный огонь Весты. Равнину украсили колонна свободы, алтарь доблести, конституционная арка, башня любви и т. п. Когда антураж был готов, на равнину вышло шествие. Барабанный грохот, клятвы, патриотические куплеты, артиллерийский салют — ничего не забыли для придания празднеству большей зрелищности{106}.

Ко времени второй миссии относятся мероприятия Фуше, известные под названием дехристианизаторских{107}. Теперь уже ни у кого не вызывает сомнения, что комплекс мер, направленный против католической религии и церкви, был порожден жестокой классовой борьбой во Франции, необходимостью сокрушения церкви, играющей на руку контрреволюционерам. Антиклерикальные мероприятия были вызваны обстановкой военного времени. Деятельность Фуше на этом поприте преследовала вполне конкретные, земные пели. Лишая католицизм ореола святости, противопоставляя ему «культ Республики и естественной морали»{108}, Фуше выбивал из рук реакционеров мощное идеологическое оружие. Попутно конфискация драгоценностей, которыми владела церковь, отнимала у контрреволюционеров важный источник средств для борьбы против Республики и одновременно давала деньги революционному правительству Франции. В брюмере II года (октябре — ноябре 1793 г.) один из номеров «Монитера» сообщил о том, что «Фуше из Нанта, представитель народа в департаменте Ньевр, отправил Конвенту 1091 монету золотом и драгоценности из числа церковной утвари»{109}.

Разумеется, как и всякий демагог, Фуше придавал огромное значение чисто внешней стороне своих дехристианизаторских мероприятий. Так, по его декрету от 9 октября 1793 г., в городах департамента началось уничтожение крестов, статуй святых, предметов религиозного культа. Проконсул ввел новый гражданский обряд похорон, когда тело покойника облекали в саван с изображением фигуры сна, а над кладбищенскими воротами было приказано сделать надпись: «Смерть — это вечный сон!»{110}. Для «искоренения суеверия» Фуше распорядился о том, чтобы в течение одного месяца все священники нашли себе подруг жизни, усыновили ребенка или взяли к себе в дом на иждивение престарелого человека. Отказавшиеся от «естественных уз» теряли свое место и пенсии. Это предложение от 25 сентября 1793 г. сам Фуше характеризовал как меру, направленную на возвращение священников «к чистоте принципов ранней церкви»{111}. В борьбе против духовенства Фуше использует весь богатый арсенал средств, накопленный столетиями атеистической пропаганды. Он — инициатор устройства маскарадов, шумных народных гуляний, во время которых ослов облачают в епископские ризы, глумятся над предметами религиозного культа. Местом дехристианизаторских мероприятий избираются кладбища. Фуше стремится подвергнуть религию осмеянию. Если католики, полагает он, утратят веру в чудесную силу, приписываемую церковному ритуалу, — политическая сила священства иссякнет{112}.

В кратчайший срок религии и церкви был нанесен ощутимый удар. Фуше с гордостью рапортовал Конвенту: «Священники и их идолы заключены в храмах…»{113}. В послании к Комитету общественного спасения от 22 вандемьера II года (13 октября 1793 г.) он даже пишет о том, что «фанатизм поражен насмерть…»{114}. Дехристианизаторскую деятельность Фуше горячо поддержали Шометт и Эбер{115}. Особенно восторгался успехами гражданина Жозефа в борьбе с суеверием прокурор Коммуны Парижа Анаксагор Шометт, посетивший Невер 18 сентября 1793 г. По его словам, Фуше «совершил… чудеса… Почтение к старости, уважение к страданию, усиление производства боевых припасов, арест подозрительных лиц, примерное наказание преступлений, преследование и арест скупщиков — таков краткий итог работ народного представителя Фуше…», — заключает свой панегирик ньеврскому проконсулу прокурор парижской Коммуны{116}. Много позже, уже став министром полиции Бонапарта, Фуше будет тщательно выискивать и уничтожать свидетельства своей «популярности», наподобие отзыва Шометта{117}, а сейчас «политический капитал», нажитый Жозефом Фуше, делает его заметной фигурой среди монтаньяров. Когда в Комитете общественного спасения решается вопрос о том, кого отправить в качестве комиссара в только что занятый республиканскими войсками Лион, все единодушны в выборе. Этим человеком должен стать гражданин Фуше. 12 октября 1793 г. Конвент принимает страшное решение: «Лион поднял оружие против Республики, Лиона больше нет»{118}. Даже свое имя мятежный город не может сохранить. Отныне он должен называться иначе — Ville Affranchie — Освобожденный город{119}. От кого он был «освобожден»?!

Для наказания лионских бунтовщиков учреждаются сразу три комиссии: военная, народной справедливости, и революционная…{120}

Таким образом, Фуше едет в Лион «с мечом Немезиды». Его коллегой по этой миссии назначается Колло д’Эрбуа. Комитет общественного спасения адресует своему комиссару гражданину Фуше записку, в которой есть такая фраза: «Завершите революцию, доведите до конца войну против аристократии; пусть руины, которые она желала восстановить, вновь падут и уничтожат ее!»{121} Фуше не спешит к месту нового назначения. Перед тем как покинуть Невер, представитель народа успевает еще раз собрать «дань» с местного купечества, ремесленников и церкви. К 10 октября Конвент получает от Фуше три вместительных ящика, битком набитых золотыми и серебряными монетами. Он прибывает в Лион только 10 ноября 1793 г., неделей позже, чем Колло. Расправы с мятежниками начинаются еще до его появления в городе; продолжаются они и после приезда Фуше. Стоило Фуше явиться в Лион, к смертной казни приговариваются сразу сорок человек. Для вынесения приговора судьям требуется всего-навсего полчаса{122}. Сам Фуше «с душевной скорбью» вспоминал: «Будучи с миссией в департаментах, вынужденный пользоваться языком времени и подчиняться силе обстоятельств, я увидел себя принужденным применить закон против подозрительных. Этот закон декретировал массовые аресты священников и аристократов… Закон декретировал суровые наказания… столь же безнравственные, сколько они были варварскими»{123}. Запоздалое раскаяние…

Комиссары лионской миссии изобрели новый вид казней: «Для того, чтобы сделать их осуществление более быстрым и более впечатляющим в глазах людей, — деловито рассуждали они, — их (т. е. осужденных) надо связывать друг с другом и располагать рядами, вдоль которых будет стрелять пушка, заряженная картечью. Взводы республиканцев будут поставлены на некотором расстоянии от них для того, чтобы немедленно добить тех, кто уцелеет от артиллерийского огня…»{124}. С начала декабря 1793 г. началось практическое воплощение новой «идеи». В первом же своем заседании трибунал семи, созданный Колло и Фуше, вынес 64 смертных приговора. Осужденных расстреляли пушечными залпами на равнине Бротто. «Какое удовлетворение для республиканца должным образом исполнить свои обязанности!» — писал в Париж Морису Дюпле — Колло д’Эрбуа. На второй день «работы» из 248 обвиняемых трибунал приговорил к смерти 211 человек{125}.

Колло д'Эрбуа

«Общая длинная могила вырыта, осужденные стоят, выстроившись рядами, около пустого рва; самые молодые поют «Марсельезу». Якобинская Национальная гвардия дает залп, но должна снова стрелять, и еще раз, а потом взяться за штыки и заступы, но не все мертвы, и начинается бойня… Сами национальные гвардейцы, стреляя, отворачиваются. Колло, вырвав мушкет у одного из них, прицеливается с невозмутимым видом, говоря: «Вот как должен стрелять республиканец!»{126}.

Широко применяя «молнию» (как прозвали это жуткое усовершенствование его изобретатели), а также обычные расстрелы, комиссары не забывали и о традиционном средстве расправы — гильотине: первоначально установленная напротив Ратуши, она была перенесена затем на Пляс де Teppo. По чьему-то предложению от «революционной бритвы» была прокопана канавка для стока крови в фонтан…

С особой беспощадностью комиссары Конвента расправляются со священнослужителями. Объясняя причину этого, Фуше пишет в Париж 25 ноября 1793 г.: «Они (т. е. священники — А. Е.) овладели сознанием людей, ввели их в заблуждение; они повинны… в пролитой крови… приговор им объявлен!»{127}.

Для устрашения Тулона с засевшими в нем «изменниками» — роялистами и «гнусными англичанами» — лионские проконсулы приказывают сбрасывать трупы казненных в Рону. Созерцание этих останков, принесенных к стенам Тулона водами Роны, несомненно, наполнит трепетом души тулонских негодяев{128}. «Республика должна, — кровожадно заявляет Фуше, — идти к свободе по трупам»{129}. «Штык, пронзающий сердце, — уверяет представитель народа, — заставляет меня содрогаться. Однако штык невинен, и желать сломать его — ребячество»{130}. Когда 17 декабря 1793 г. в Лион пришло известие о взятии Тулона республиканцами, там своеобразно отметили это событие: новыми казнями мятежников. «И мы также, мой друг, мы внесли свой вклад во взятие Тулона чувством ужаса, который поразил трусов, укрывшихся там при виде тысяч трупов их сообщников, — писал Фуше Колло, находившемуся тогда с отчетом в Париже. — … Пусть мы будем ужасны для того, чтобы не впасть в опасность стать слабыми или жестокими; давай уничтожим… одним ударом всех бунтовщиков, заговорщиков и предателей… Давай осуществим правосудие, как его осуществляет Природа… нанесем удар такой же, как удар молнии, и не оставим даже праха наших врагов для того, чтобы он не осквернял землю свободы… Прощай, мой друг, слезы радости льются из моих глаз и наполняют мою душу». За этой «чувствительной» концовкой следовала приписка: «У нас есть только один способ отпраздновать победу: сегодня вечером мы пошлем двести тринадцать мятежников на смерть, под залпы наших пушек…»{131}. Расстрелы из пушек продолжались вплоть до 6 февраля 1794 г.{132}

Масштабы деятельности Фуше и Колло по наведению «порядка» в мятежном Лионе устрашающе велики. Однако было бы неверно утверждать, что практика дуумвиров была чем-то исключительным, не вписывающимся в тогдашние представления о патриотизме. По всей Франции трудно было отыскать место, где не гремели бы залпы, не лилась бы кровь, не отправлялись на казнь все новые и новые жертвы. В Тулоне «умиротворением» занимался Фрерон, похвалявшийся тем, что с момента его появления в городе «ежедневно падают двести голов»{133}. В Аррасе крамолу искоренял Жозеф Лебон, бывший однокашник Фуше по парижской семинарии. О свирепости и кровожадности Лебона ходили легенды. Рассказывали, что проконсул осудил на смерть двух юных девиц только за то, что они играли на клавесине, причем не что-либо, а ультрапатриотическую Ga ira[18]. Дело в том, что девицы неудачно выбрали день для своих музыкальных занятий, тогда, когда прибыли известия о поражении республиканцев под Валансьеном. «Сверхбдительный» Лебон расценил их поступок как проявление радости по поводу бедствий Отечества и отправил их под нож гильотины. Аррас — вотчина Лебона — превратился в большой застенок. «При вступлении в город, — вспоминал современник, — я был поражен отпечатком уныния и ужаса на всех физиономиях: на мой вопрос о причине на меня смотрели недоверчиво и отходили молча. Что такое необыкновенное могло произойти? Едва пробираясь сквозь толпу, сновавшую по мрачным и кривым улицам, я скоро достиг площади Рыбного рынка. Первое, бросившееся мне в глаза, была гильотина, грозно возвышавшаяся над безмолвной толпой. Перед ней был старик, которого привязывали к роковой доске. Вдруг раздались трубные звуки. На эстраде, занятой оркестром, сидел молодой человек в фуфайке с черными и голубыми полосками; осанка его скорее напоминала монашеские привычки, а не военные, а между тем он небрежно опирался на кавалерийскую саблю, громадный эфес которой изображал шапку свободы; ряд пистолетов украшал его пояс, а на шляпе его, надетой на испанский манер, развевалось трехцветное перо. То был… Лебон. В данную минуту его гнусная физиономия оживилась ужасной улыбкой; он перестал бить такт своей левой ногой, трубы замолкли, и по его мановению старик был положен под нож. Тогда перед Мстителем за народ предстала личность, нечто вроде полупьяного актуариуса, которая хриплым голосом прочла приговор… При каждом параграфе оркестр брал аккорд, а по окончании голова несчастной жертвы упала при криках «Да здравствует республика!», повторяемых соучастниками свирепого Лебона…. казненный был г. Монгон, прежний комендант крепости, осужденный за аристократизм. Несколько дней тому назад на том же месте казнили г. Вие-Пон, все преступление которого заключалось в том, что у него был попугай, крики которого показались похожими на восклицание: «Да здравствует король!». Попугаю грозила одинаковая участь с его господином, но он был пощажен… благодаря заступничеству гражданки Лебон, которая обязалась обратить его на путь истинный. Гражданка Лебон была монахиней аббатства Вивье. В этом отношении, равно как и во многих других, она была достойной супругой бывшего невильского священника. Она имела большое влияние на членов комиссии Арраса, где заседали в качестве судей и присяжных ее шурин и трое дядей. Бывшая монахиня столько же жадна была до золота, как и до крови. Раз во время спектакля она решилась произнести в партере тираду: «А что, санкюлоты, пожалуй, скажут, что гильотина не для вас! Что же вы зеваете! Нужно искать и выдавать врагов отчизны. Если вы откроете какого-нибудь дворянина, богача, купца, аристократа, донесите на него и получите его деньги». Злодейство этого чудовища равнялось только злодейству ее мужа, предававшегося всевозможным излишествам. Часто после какой-нибудь оргии он бегал по городу, обращаясь с непристойными шутками к проходящим, потрясая саблей над головой и стреляя из пистолета над ушами женщин и детей{134}.

Людям состоятельным при Лебоне жилось несладко. Аррасский проконсул предложил Робеспьеру «пересмотреть закон 17 сентября 1793 года в следующем смысле: всякий человек, имеющий доход, будет арестован как подозрительный, если он не проявил себя с начала революции постоянным и неподкупным другом народа при наиболее серьезных обстоятельствах».

Поведение Лебона в Аррасе находит полное одобрение и поддержку робеспьеровского Комитета общественного спасения. Выступая в Якобинском клубе 6 мессидора II года (24 июня 1794 г.) Кутон заявил: «Лебон возродил департамент, где находился в миссии, и принес ему так много блага, как только возможно»{135}.

Но вернемся к Жозефу Фуше. Справедливости ради надо сказать, что, наряду с расправами, Фуше и Колло занимались и другими делами. Так, под надзором Фуше создается оружейная мастерская в Балансе; он организует специальную комиссию, ответственную за транспортировку угля вниз по Луаре, и т. п. Одновременно Жозеф продолжает, хотя и без прежнего размаха, свою дехристианизаторскую деятельность. Борьба с бедностью ведется путем обложения богатых людей налогом. «Равенство» Фуше «вводит» 24 брюмера (14 ноября) 1793 г., запретив булочникам Лиона выпекать хлеб из разных сортов муки. Весь хлеб должен быть одинаков для всех граждан — «Le Pain d’Egalité» — «Хлеб Равенства»!{136}

Французская революция, как и многие социальные движения предшествовавших и последующих эпох, поставила знак равенства между террором и свободой, между всеобщей бедностью и справедливостью. Этот чудовищный мезальянс Марат с присущей ему афористичностью назвал «деспотизмом свободы». И тогда, именно тогда появилось то «равенство», которое декретировал Фуше в департаменте Ньевр, «равенство», заключающееся в общей нищете и «праве» каждого попасть под нож гильотины. «Эксперимент» 93-го года постигла неудача, и это вполне естественно. Свобода не может быть деспотична. Террор не может стать средством решения проблем, в немалой степени созданных самой революцией. Применение для борьбы с социальными болезнями такого «лекарства», как смертная казнь, — безумие!

Но слишком много опасностей подстерегают революционное правительство внутри и вне страны, слишком зыбка коалиция интересов, на которую опирается якобинский блок, слишком велик страх сторонников Неподкупного и чересчур туманны перспективы дальнейшего развития событий. И в результате вождей монтаньяров охватывает опасный соблазн — найти «всеобщее примиряющее средство, держащее в подчинении, подавляющее возможные разногласия, создающее внешнее единство. Таким средством мог быть только страх, ужас… «террор»{137}. Именно таким «универсальным» средством от всех бед сочли террор левые (эбертисты). «С гильотиной, — уверял Эбер, — мы заставим протянуть лапки скупщиков. С гильотиной мы заставим вытянуть из погребов всю звонкую монету, которую зарыли спекулянты. С гильотиной мы принудим богачей опорожнить свои сундуки. С гильотиной пойдет… черт возьми, и республика восторжествует»{138}. «Свободу, — исступленно твердит Робеспьер, — можно утвердить, только срубая головы негодяев»{139}. «… Мы уничтожим всех негодяев, потому что за нами вся мощь народа, желающего свободы», — вторит ему Кутон{140}.

Революция начинает двигаться по порочному кругу. Террор — порождает страх, а страх подталкивает отчаявшихся изгоев к попыткам ниспровергнуть якобинскую диктатуру. Эти попытки, хотя далеко не все из них представляли реальную угрозу Республике, в свою очередь приводят к новым казням, новым эксцессам террора[19].

Зима 1794 года. В Париже нарастает политическая напряженность. Дантонисты[20] и эбертисты[21] подвергают нападкам политику революционного правительства. Оно переходит в наступление. «Внутренние враги французского народа разделились на две враждебные партии, как на два отряда армии, — говорит Робеспьер, выступая в Конвенте 17 плювиоза II года (5 февраля 1794 г.). — Они двигаются под знаменами различных цветов и по разным дорогам, но они двигаются к одной цели: эта цель — дезорганизация народного представительства, гибель Конвента, т. е. торжество тирании. Одна из этих двух партий толкает нас к слабости, другая — к крайним мерам; одна хочет превратить свободу в вакханку, другая — в проститутку»{141}.

Фуше попадает в затруднительное положение. Во многом ориентируясь в своей деятельности на Коммуну и на эбертистов[22], он тем самым связывает себя с ними. Это приводит к новому обострению в отношениях Фуше и Робеспьера. Друзья Неподкупного посылают в Париж письма, обвиняющие проконсула в преследовании патриотов. Робеспьер в Якобинском клубе произносит речи, где повторяет выдвинутые против Фуше обвинения. Гражданин Жозеф наносит ответный удар, закрыв 26 марта Якобинский клуб в Лионе под предлогом того, что там собирается «толпа людей… желающих заменить правительственную власть анархизмом и федерализмом…»{142}. Это не проходит для него даром. 30 марта 1794 г. курьер Комитета общественного спасения привозит Фуше приказ, которым отменяются все распоряжения проконсула по поводу Якобинского клуба, а сам он вызывается для отчета в Париж; приказ об отзыве Фуше написан лично Робеспьером. Жозеф немедленно отправляется в столицу, не забыв, впрочем, «отблагодарить» своих ближайших подручных. Покидая Лион, он отдает распоряжение о казни палача и его помощника{143}.

К апрелю 1794 года «кровавый счет», открытый Фуше в Лионе, достигает цифры 1667 человек{144}.

* * *

Фуше возвращается в Париж 5 апреля 1794 г. — в день, когда Дантон и его сторонники поднимаются на эшафот. 8 апреля он отчитывается о своей деятельности в Лионе перед членами Якобинского клуба, заявив, что он действовал честно, но твердо. Когда кто-то из членов клуба хочет выступить против Фуше, Робеспьер останавливает его и лаже слегка хвалит представителя народа за его «неполный»(?!) отчет{145}. Правда, во время личной встречи с Жозефом Максимилиан не стал лукавить. «Я присутствовала при разговоре, — вспоминает Шарлотта Робеспьер, — который Фуше имел с Робеспьером по возвращении из Лиона. Мой брат потребовал у него отчета в крови, которую тот пролил, и упрекал его за его поведение в таких сильных выражениях, что Фуше был бледен и весь дрожал. Он бормотал какие-то извинения, сваливая все свои жестокости на исключительность положения. Робеспьер ответил ему, что ничто не может оправдать жестокостей, в которых он повинен, что если люди действительно восстали против Национального конвента, то это еще не давало основания для массового расстрела безоружных врагов. С этого дня, — замечает сестра Неподкупного, — Фуше сделался самым непримиримым врагом моего брата и примкнул к группе, которая замышляла его падение»{146}. Тем не менее для Фуше наступает временное затишье. 13 апреля казнен «друг» Жозефа Шометт. Характеризуя ситуацию, сложившуюся в Париже весной-летом 1794 г., Фуше писал: «Гильотина была единственным орудием правительства, подозрительность и недоверчивость терзали сердце каждого; ужас господствовал надо всеми. Только один-единственный человек в Конвенте, казалось, пользовался непоколебимой популярностью: это был Робеспьер, полный гордыни и хитрости; завистливое, злобное, мстительное создание, которое никогда не могло насытиться кровью своих коллег и которое благодаря своим способностям, постоянству… ясности ума и упрямству характера возобладало над самыми опасными обстоятельствами. Воспользовавшись своим первенствующим положением в Комитете общественного спасения, он открыто устремился к тирании…»{147}.

Робеспьер, приводящий гильотину в действие.

Современная карикатура

Фуше чувствовал, что недалек тот час, когда «друг Максимилиан» сведет с ним старые счеты, и решает опередить события. Исподволь, тайно он начинает плести заговор, который должен устранить «тирана». Фуше вовлек в заговор атеиста и террориста Дюмона, друга Дантона — Лежандра, Дюбуа-Крансе — одного из авторов знаменитой «амальгамы»[23], драматурга и поэта М.-Ж. Шенье, юриста Дону, Бурдона из Уазы, Билло-Варенна. Принимая депутацию неверских якобинцев в качестве председателя Якобинского клуба, которым он был избран 18 прериаля II года Республики (6 июня 1794 г.), Фуше внезапно «вспомнил» Брута, говоря, что тот выразил уважение, достойное Верховного Существа[24], погрузив кинжал в сердце того, кто злоумышлял против свободы своей страны!»{148}. Робеспьер оценил этот исторический экскурс. Он заинтересовался так называемым неверским делом, и так как г. Невер был одним из центров «контрреволюционной» деятельности Шометта, попросил Фуше высказаться по этому поводу. Робеспьер явно хотел выставить Фуше подручным бывшего прокурора Коммуны. Фуше заметался, почувствовав западню; теперь, когда Шометта уже нет в живых, «палач Лиона» «мужественно» именует его «чудовищем» и «извергом». Он пытается отделаться торопливыми, незначительными «дополнениями», заявив попутно, что он никогда не видел Шометта иначе как на людях; кроме того, тогда в Невере Шометт считался (!) защитником свободы{149}. На этот раз Жозефу удается уйти из-под удара. Вскоре список заговорщиков пополнился новыми именами. К Фуше примкнули экс-комиссары: Тальен, Баррас, Фрерон, совершившие в Бордо и в Тулоне то же, что Фуше с Колло — в Лионе. Жозеф находит наилучший способ сплотить заговорщиков, побудить их к активным действиям, напугав новых «Брутов» до полусмерти. Всюду, где он бывает, с его бледных, тонких губ срывается зловещая фраза: «Завтра вы погибните, если не погибнет он» (Робеспьер){150}. «Страх так наэлектризовал их, — писал по поводу термидорианских заговорщиков Альбер Сорель, — что у них явилось нечто вроде храбрости»{151}. Больше всего Фуше удается «застращать» Тальена. Страх Тальена столь велик, что он готов поразить кинжалом «будущего диктатора» в стенах самого Конвента. Однако Фуше не устраивает этот «единичный» успех. Он даже вынужден уговаривать «усмирителя Тулона» отказаться от этой «изолированной акции, которая покончит с человеком, но сохранит систему»{152}.

Дантон

Со своей стороны Неподкупный разражается угрозами в адрес представителя народа, превысившего свои полномочия в Лионе. «Неужели он думает, — заявляет вождь монтаньяров, — что меч республики — это скипетр, и не обратится против тех, кто его держит»{153}. 13 июня 1794 г. в Комитете общественной безопасности Робеспьер потребовал ареста заговорщиков. Среди прочих имен было названо имя Фуше. Жозеф исчезает из своей квартиры на улице Сент-Оноре и на 6 недель превращается в «невидимку», меняя свое местопребывание каждую ночь. В эти дни на Фуше обрушивается личное несчастье: умирает его маленькая дочь Ньевр. Однако он не прекращает своего «подкопа» под Неподкупного. Ему удается вовлечь в заговор 9 депутатов Конвента, он привлекает к участию в свержении «тирана» членов обоих правительственных комитетов (Комитета общественного спасения и Комитета общественной безопасности). Заговор ширится. Особенно настойчиво Фуше проводит свою подрывную работу с людьми, заседающими в комитетах; обращаясь к Билло-Варенну, Карно, Колло, он говорит: «Сосчитайте голоса в… комитете, и вы убедитесь в том, что если вы будете едины, то его (Робеспьера) влияние сократится до… Кутона и Сен-Жюста. Откажите ему в вашей поддержке…»{154}.

11 июля Робеспьер произносит необычайно яростную речь против Фуше. Никогда ни один из его врагов не удостаивается такой ненависти. «Я уверен, — говорит Робеспьер, — он является главой заговора, который мы должны уничтожить… Неужели он боится глаз, ушей народа, боится, что его жалкий вид слишком ясно свидетельствует о его преступлениях? Что шесть тысяч обращенных на него глаз прочтут в его глазах всю душу, хотя природа и создала их такими коварно запрятанными? Не боится ли он, что его речь обнаружит смущение и противоречиями выдаст виновного? Всякий благоразумный человек должен признать, что страх — единственное основание его поведения; каждый избегающий взоров своих сограждан — виновен». Робеспьер называет Фуше «низким и презренным обманщиком», одним из «тех, чьи руки полны добычей и преступлениями»{155}. По словам Барраса, Робеспьер обвинял Фуше в том, что он опорочил Революцию своими крайними мерами и попытками превратить атеизм в официальную доктрину{156}. Робеспьер требует, чтобы Фуше явился в Якобинский клуб и дал отчет в своем поведении{157}. Фуше не приходит. Своей сестре в Нант он пишет: «Общество якобинцев пригласило меня на свое заседание для того, чтобы я оправдался. Я не пошел, потому что гам Робеспьер — полновластный хозяин. Это общество стало его судилищем. Ты скоро услышишь о результатах того, что, как я надеюсь, обратится ко благу Республики»{158}. Письмо Фуше перехватили. Неподкупный выступил с гневной речью, в которой обвинил лионского проконсула во всех смертных грехах. 14 июля, по предложению Робеспьера, Жозеф был изгнан из Якобинского клуба{159}. «Он (Робеспьер) заставил, чтобы меня исключили из числа якобинцев, чьим первосвященником он был, — вспоминал Фуше, — для меня это было равнозначно проскрипции»{160}. В ответ на предложения своих «соратников» публично оправдаться в выдвинутых против него обвинениях Фуше бормотал: «Вы в списке. Вы в списке, точно так же, как и я. Я уверен в этом»{161}. У него нет желания в качестве «ставки» в опасной игре с аррасским приятелем предлагать собственную жизнь. Чья-то кровь, безусловно, прольется, но это будет не его, Жозефа, кровь.

Фуше стремится обезопасить себя от «сюрпризов», почти неизбежных при таких обстоятельствах. Он «хлопочет» об удалении из Парижа артиллерийских частей, преданных Робеспьеру и Коммуне, о снятии Анрио с поста командующего Национальной гвардией. Первое ему удается сделать «благодаря решительности Карно». Ведающий военными делами в Комитете общественного спасения Карно уверяет в том, что «необходимо послать подкрепления в армию»{162}. Разумеется, в качестве частей, направляемых на фронт, названы артиллерийские части. Вожди монтаньяров встревожены. Выступая в Якобинском клубе 6 термидора II года (24 июля 1794 г.), Кутон вопрошает: «Зачем восемь дней назад из Парижа отправили канониров, этих честных и бесстрашных защитников родины?..»{163}.

Но вопрос задан слишком поздно и к тому же обращен к заговорщикам… Что касается отставки Анрио, то заговорщики решают не браться за осуществление этого чересчур рискованного плана. Кроме того, командующий Национальной гвардией не вызывает у них особого беспокойства. «Чего можно было опасаться, — пишет Фуше, — от такого пьяницы и тупицы…» как Анрио?{164}.

Есть сведения о том, что за день до переворота 9 термидора Фуше встречался с Робеспьером на квартире у Колло д’Эрбуа. По словам Фуше, Робеспьер завел примирительные речи, заявляя, что он не хочет ссориться с прежними друзьями и желает добром разрешить имеющиеся разногласия. Но «непреклонный» Фуше сказал, что он «не договаривается с тиранами», и с этими словами покинул своего уничтоженного противника. Вероятно, этот «рассказ» о героическом единоборстве с «Максимилианом I» был позднейшей и бессовестнейшей выдумкой самого Фуше. Если же предположить, что встреча Робеспьера и Фуше действительно произошла, то «просителем» был, по-видимому, не Максимилиан, а Жозеф{165}. Впрочем, вероятность встречи «старых друзей» накануне переворота очень мала. Недаром Ламартин и вовсе считал эту встречу несостоявшейся. «Фуше, — замечает он, — тщетно искал случая переговорить с Робеспьером»{166}.

9 термидора (27 июля) 1794 г., рано поутру, Фуше явился в Тюильри, где встретился с представителями двух комитетов. Он уверял заговорщиков, что на их стороне большинство депутатов Конвента, и призвал их держаться твердо. Незадолго до полудня Жозеф покинул дворец. В полдень началось заседание Конвента. Заговорщики победили. Якобинская диктатура пала. «Не было еще двух часов дня»{167}. «Внезапное ниспровержение ужасной системы, поставившей нацию между жизнью и смертью, несомненно, явилось великой эпохой свободы», — писал Фуше{168}. Вместе с тем, в его мемуарах можно найти любопытную характеристику «героев» переворота, некий коллективный портрет заговорщиков — «победителей Робеспьера». «Те, которые самым жалким образом пресмыкались перед децемвиром, — вспоминал Жозеф, — после его смерти не могли подыскать достаточно выразительных слов, чтобы выказать всю меру своего возмущения им»{169}.

Власть перешла в руки термидорианцев, представлявших собой единство только до тех пор, пока их объединял общий страх перед Робеспьером. Как только это «объединяющее начало» исчезло с казнью Робеспьера и его сторонников (28 июля), среди «тираноборцев» сразу же обозначились противоположные тенденции. Часть термидорианцев заняла умеренные позиции, другая же часть, наоборот, требовала расправ, ужесточения террора в стране. Фуше растерялся, не зная, «на кого поставить». Он предпринял отчаянные усилия удержаться на поверхности, стремясь всем угодить. Так, в сентябре 1794 г. Фуше предупредил, что «любая мысль о снисходительности, об умеренности — есть контрреволюционная мысль», а в ноябре голосовал за осуждение Каррье, «курировавшего» массовые казни в Нанте. Некоторое время подобная эквилибристика помогала Фуше тем более, что все репрессии 1793–1794 гг. можно было списать на счет «короля Максимилиана». Жозеф был восстановлен в Якобинском клубе. Однако с течением времени его положение становилось все более и более шатким. Олин за другим появляются памфлеты, прямо метящие в «палача Лиона»: «Охвостье Робеспьера», «Крик мщения лионцев против Колло д’Эрбуа и Фуше» и др.{170}. «На смену террору пришла анархия, а ее место заняла реакция… — писал Фуше, — патриоты в течение долгого времени были жертвой убийц… Я сумел спастись от проскрипций Робеспьера, но я не смог спастись от проскрипций реакционеров»{171}.

Именно в это время, в конце 1794 — начале 1795 г., происходит невероятное, на первый взгляд, сближение Фуше с Гракхом Бабёфом. Сохранились письма «Трибуна народа» к Фуше, но не найдено пока ни единого письма Фуше к Бабёфу. Такого рода переписка, когда известны письма только одного из корреспондентов, напоминают улицу с односторонним движением, при котором едущий отчетливо видит только одну сторону дороги. Тем не менее какой-то материал такая переписка все же дает. Из писем Бабёфа очевидно, что он считает Фуше монтаньяром, борцом против термидорианских реакционеров. «Трибун народа» почтительно называет Фуше другом и выказывает опасение, не оказался ли он под ударом, после поражения жер-минальского народного восстания[25] в Париже{172}.

Союз Фуше с Бабёфом, несомненно, существует: он объясняется стремлением последнего «связаться с людьми, известными своими крайне левыми убеждениями и республиканской решительностью»{173}. Для Фуше, в свою очередь, Бабёф является ценным партнером, так как его газета «Трибун народа» уже приобрела политический вес и может быть мощным оружием в борьбе против обнаглевшей реакции. По мнению Луи Мадлена, Фуше вступил в связь с Бабёфом «для того, чтобы направлять его атаки против реакционеров»{174}. Не вызывает сомнений, что Фуше каким-то образом принимал участие в издании газеты Бабёфа. Скорее всего, как своеобразный редактор, к мнению которого Бабёф был склонен прислушиваться{175}.

То, что Фуше установил контакты с Бабёфом, замечают на термидорианском «Олимпе». Один из вождей термидорианцев Тальен, которого Бабёф с едкой иронией величает «князем», заявляет в Конвенте 29 января 1795 г.: «Этот человек (Бабёф) является только манекеном, выдвинутым вперед, но здесь, — замечает он, — находится человек, который с ним говорил, у которого была корректура произведения Бабёфа, исправленная им собственноручно (с места: «Назови его»). Это — Фуше»{176}.

«Дружба» Фуше с Бабёфом обрывается столь же внезапно, как внезапно она началась. Им не по пути. В 35-м номере «Трибуна народа», опубликованном 17 брюмера IV года Республики (8 ноября 1795 г.) Г. Бабёф дает самую первую и, возможно, самую точную характеристику своего недавнего союзника: «Ты, — обращается он к Фуше, — в сношениях и с теми кто за, и с теми, кто против. Ты вкрадываешься во все партии. Ты не высказывался в моменты опасности. Ты удержался на поверхности при всех проскрипциях и только иногда делал вид, что тебя преследуют: люди не знают, что о тебе думать»{177}. Но эта характеристика появится позже. А тогда, весной 1795 г., кампания против «убийц» достигла апогея. В прериальские дни 1795 г.[26], после подавления народного выступления в Париже, террористов преследуют с особой настойчивостью. В эти дни во дворе Тюильри с Фуше столкнулся Гид де Невилль — молодой роялист, «один из представителей тогдашней золотой молодежи»{178}. Невилль знал Жозефа еще со времен ньеврской миссии. Он был изумлен переменой во внешности экспроконсула — его удивил подавленный вид и затравленный взгляд Фуше, но еще более, очевидно, его удивила та горячность, с какой бывший «представитель в миссии» пытался оправдать свою деятельность в Невере. В заключение разговора с Невиллем Фуше сказал, что теперь следует «воздвигнуть гильотину для всех тех, кто так бесчеловечно обманывал (народ) в своем департаменте!»{179}. Смятенный вид Фуше объяснялся тем, что вполне реальной возможностью стала для него Кайенна, куда четырьмя месяцами ранее были сосланы его бывшие коллеги Колло д’Эрбуа и Билло-Варенн.

9 августа 1795 г. Конвент обсуждал деятельность Фуше в Лионе. Его защищал Лежандр и «не помнящий зла» Тальен. При этом главным аргументом в пользу реабилитации Фуше адвокаты лионского проконсула называли то, что он первым открыл атаку на «тирана». Буасси д’Англа, один из лидеров «правых», заявил в ответ, что «Фуше совсем не участвовал в событиях 9 термидора: этот день слишком прекрасен, чтобы быть обесчещенным его помощью»{180}. Вслед за тем Конвент принял решение об аресте 6 бывших монтаньяров; среди фамилий осужденных значилась и фамилия «героя 9 термидора»{181}. Но он вновь исчез, и тюрьма его миновала. Фуше исключили из состава Конвента: «почти год я был жертвой всех видов оскорблений и отвратительных гонений…» — писал Жозеф в своих мемуарах{182}. «Фуше лишился всего: своего положения, своего состояния и славы, всего, кроме жизни и своей верной Бон-Жан»{183}.

Роялистский мятеж 13 вандемьера (9 октября) 1795 г. вновь резко качнул термидорианский Конвент влево. «Охота на убийц» сменилась преследованием сторонников монархии. 4 брюмера (25 октября) 1795 г. на своем последнем заседании Конвент амнистировал осужденных ранее депутатов. В число амнистированных попал и Жозеф{184}. Как образно выразился он сам: «Пушки вандемьера… в какой то мере вернули мне свободу и честь…»{185}.

Во Франции установился режим Директории[27]. «Эпоха Директории была временем господства над Францией людей умственно и нравственно ничтожных, у которых не было и той веры в революционные идеалы, которая могла до некоторой степени служить, если не моральным, то хотя бы историческим, оправданием власти якобинцев. Директория была… властью людей мелких и более или менее темных личностей, вынесенных на поверхность мутной волной революционного процесса…»{186}.

«Годы нищеты»{187} для Жозефа Фуше остались позади. В этих условиях Фуше не только смог, наконец, покинуть свое убежище, но и получил должность правительственного агента из рук директора Барраса.

Баррас

Поль Франсуа Жан Николя Баррас[28] — потомок старинного, но небогатого дворянского рода из Прованса, — являл собой ярчайший тип политического деятеля эпохи заката Революции. В лице этого экстравагантного авантюриста и прирожденного хищника воплотились все самые омерзительные черты «героев 9 термидора»: наглая бравада, неуемное стяжательство, тщеславие нувориша, стремящегося выставить украденное напоказ, суровость по отношению к слабым, трусливое приспособленчество в отношении сильных, полнейшая нравственная развращенность, заставлявшая многих вспоминать об «эпохе регентства»[29], цинизм и самолюбование. Пожалуй, лучшую характеристику Баррасу дал Альбер Сорель: «Он, — писал Сорель о Баррасе, — благовоспитанный человек с приличными манерами, весьма решительного характера, жесткий, одинаково способный на всякого рода coup d’état[30], готовый похитить государя, разграбить монастырь, завоевать колонию, подавить восстание, разогнать собрание, смотря по интересу минуты… соединяя всю испорченность старого порядка со всем цинизмом революции, жизнь его представляет как бы разыгрываемый на сцене реалистов роман конца века, развратный, похотливый, кровожадный, в роскошном переплете и с гнусными иллюстрациями»{188}. Современники вполне обоснованно считали этого «решительного человека»{189}способным на любую низость. Среди политических пигмеев времен Директории он в этом отношении даже выделялся, как самая крупная фигура государственного деятеля. Из всех жизненных приоритетов главными для Барраса были богатство и власть. Причем и то и другое можно и нужно было обрести любыми способами, не останавливаясь перед предательством, вымогательством, обманом, интригами, грабежом и банальным воровством. Но и власть Баррасу нужна была лишь потому, что, обладая ею, он мог иметь сколько угодно денег. Под стать Баррасу был его близкий товарищ и соратник Фрерон. «Путешествуя однажды вместе с Фрероном, Баррас «потерял» как-то 800 тысяч ливров казенных денег, причем в ответ на запрос по этому делу оба объяснили, что их карета по несчастной случайности опрокинулась в болото, где потонул безвозвратно портфель с казенными деньгами»{190}.

Вернемся, однако, к событиям осени 1795 года. Почему тогда Баррас извлек Фуше из политического небытия? Конкретную причину «высочайшего» покровительства, оказанного бывшим виконтом бывшему монтаньяру, теперь назвать вряд ли возможно. Кто знает, может быть, Баррас припомнил опыт совместной работы с Фуше в Комитете по морским делам и колониям. Не исключено, что еще большее значение для директора имели воспоминания совсем другого рода, связанные с участием коллег в заговоре 9 термидора.

Четверть века спустя, находясь в изгнании, экстеррорист поведал об экс-директоре, в то время тоже изгнаннике, следующее: «Из всех членов Директории, — писал Фуше, — лишь Баррас был доступен своим прежним… коллегам; он… заслужил свою репутацию любезностью, прямотой и щедростью, характерными для уроженцев юга. Не будучи человеком искушенным в политике, он обладал решительностью и определенной ловкостью. Чересчур суровые суждения о его манерах и моральных принципах касались больше того двора, который его окружал и кишел пиявками обоего пола… он усвоил манеры республиканского принца, выезжая на охоту, содержа своих гончих, свой придворный штат и своих любовниц»{191}.

На исходе осени 1795 г. в компетенцию Фуше вошли сбор и отправление в армию дезертиров и граждан первого призыва. Это занятие было малоприбыльным и малопочетным одновременно. Об отношении к нему неблагодарных «приятелей» Фуше, кипя от злости, писал: «Так, при республиканском правительстве, основателем которого я являлся, я был если и не подвергнут преследованию, то находился в совершенной немилости…»{192}. Обстоятельством, еще больше ожесточившим Жозефа, был его вынужденный переезд из Парижа в Нар-бонн. Разумеется, переезд связан со служебными обязанностями Фуше, но его это мало утешает. Опять, как и в 1792 году, ему еще только предстоит поездка в Париж. Надо все начинать с нуля. К столице он продвигается медленно, но упорно. «Я имел терпение, — писал Фуше в мемуарах, — подождать; и в самом деле ждал довольно долго, но не зря»{193}.

Весной 1796 г., по окончании своих трудов с дезертирами, Фуше с семейством перебирается в городок Сен-Ло, находящийся в 30 милях от Парижа. Здесь он занимается откормом свиней, сучением льна, — и тем и другим без особенного успеха. Разводить свиней гражданин Фуше берется вместе с компаньоном, ссудившим ему деньги. На ссуду Жозеф покупает маленьких поросят, чтобы, откормив их, продать потом за двойную цену. «Свиной бизнес» чуть было не окончился судебной тяжбой, так как Фуше пожелал заполучить львиную долю дохода от совместного предприятия. На помощь экскомиссару пришел Баррас{194}.

Материальное положение Жозефа не блестяще. «Мне только что стало известно, — с раздражением пишет он сестре, — что в Нанте уверены в том, что я владею великолепным замком. В Испании, без сомнения. Несчастные… Походи я на них, я, конечно же, стал бы богачом. На моем месте они бы сколотили громадное состояние. Могут ли они понять, что я всем пожертвовал ради моей страны и остался лишь со своей работой и со своими способностями?»{195}.

Время от времени Фуше покидает мирные занятия и появляется в Мулене, где организует, по словам осведомителя Аллье, «подозрительные сборища». Однако такое прозябание не для Жозефа. В 1797 г. он отправился на поклон к Баррасу, этому, по определению герцогини д’Абрантес, «карикатурному королю»{196}, который нуждался в деловых людях. Директор облагодетельствовал его и на этот раз: Фуше получил чиновничью должность в Английской армии — «богатую пребенду», по выражению Мадлена, а также местечко в министерстве полиции. Деятельность в должности поставщика обеспечивает его материально в то время, как служба в полиции восстанавливает его душевный покой. 7 жерминаля V года (27 марта 1797 г.) у Фуше происходит прибавление семейства. Родившийся в этот день сын Фуше получает имя Жозеф-Либерте{197}. Ровно через два месяца, 27 мая, в городке Вандом были гильотинированы руководители «Заговора равных»[31] — Бабёф и Дарте. В мемуарах Фуше глухо упоминается об этом. «Друг» Бабёфа пишет о своих совещаниях с Баррасом весной 1797 г., о какой-то докладной записке, поданной им Директории и способствовавшей «искоренению зла»{198}.

Фуше честно зарабатывает свой хлеб, «трудясь, как крот, во фрюктидорианском перевороте[32] (4 сентября 1797 г.)…»{199}.

«Советы, которые я дал директору Баррасу, мои предложения, мои пророческие слова в немалой степени придали триумвирам Директории бдительность и энергию, в которых (они)… нуждались»{200}. Так весьма высоко, хотя и довольно туманно, сам Фуше оценил свои заслуги перед правительством в дни фрюктидора. Награду за «советы», данные директору Баррасу, приходится ждать целый год. В сентябре 1798 г. Жозеф назначен послом в Цизальпинскую республику вместо отозванного Труве. «Путь наверх» вновь открыт для гражданина Фуше.

Здесь есть смысл прервать повествование, чтобы разобраться, стал ли Фуше другим, пойдя на службу к термидорианским реакционерам и предав идеалы Революции? Но в отношении Фуше это риторический вопрос: он никогда не был революционером. «Фуше был заклятым врагом всех теорий; он был человеком с практическим складом ума и не отступал ни перед каким препятствием»{201}. Эта фраза Меттерниха, невзначай брошенная им по поводу Жозефа, ставит все точки над «и»: политик, последовательно всем изменявший, беспринципнейший эгоист, Фуше органически, по самому складу своего ума не мог быть сторонником какой бы то ни было теории. Под маской революционера скрывался практик, обуреваемый неутолимой жаждой власти и богатства. «В лице этого деятеля, — справедливо заметил советский исследователь Я. М. Захер, — мы имеем перед собой тип законченного авантюриста, с самого начала своей карьеры поставившего перед собой только одну задачу — достигнуть личного преуспеяния и могущества»{202}.

Вернемся, однако, к событиям 1798 г. Перебравшись через Апеннины, полномочный посол Французской республики сразу же обрел свое прежнее проконсульское величие. Разговаривая с представителями цизальпинского правительства, Фуше «поучающе» заметил: «Граждане директоры, возвысьте ваш дух наравне с событиями, не беспокойтесь о будущем. Прочность республик — в порядке вещей. Победа и свобода покорят мир»{203}. В Милане Фуше установил тесную связь с главнокомандующим французскими войсками на территории республики генералом Брюном. Вместе с ним он занялся тем, что в своих мемуарах «изящно» обозначил как «замену отдельных лиц»{204} в правительстве суверенной Цизальпинской республики. Поясняя эту загадочную фразу, Фуше писал: «Цель («замены» отдельных лиц) состояла в том, чтобы передать власть в руки людей, обладающих большей энергией и твердостью, и приступить к эмансипации юной республики, чтобы она могла дать толчок (к эмансипации) всей Италии»{205}.

Этот «цизальпинский фрюктидор» прошел для его устроителей на редкость гладко. 20 октября 1798 г. «под протекцией французских войск и по предложению главнокомандующего (Брюна) 52 депутата (цизальпинского законодательного собрания) прислали свои просьбы об отставке и были заменены другими депутатами. В то же самое время три директора: Аделазио, Луози и Сопренси… были приглашены подать в отставку и были заменены тремя другими директорами… Гражданин Порро, ломбардский патриот… был назначен министром полиции. Это второе издание переворота 18 фрюктидора, осуществленное с такой легкостью, было затем санкционировано первичными собраниями: тем самым, — писал Фуше, — мы выразили уважение принципу народного суверенитета, получив одобрение народа мерам, принятым ради его блага»{206}. Переворот, инициатором которого был Фуше, напоминал хорошо отрепетированный спектакль, где каждый участник великолепно знал свою роль. Единственным цизальпинским директором, нарушившим «сценарий», был проявивший строптивость Сопренси. Его пришлось выдворять из правительственной резиденции силой. Но в общем, — с удовлетворением отмечал посол Французской республики, — «мы преодолели все трудности без шума и насилия»{207}. «Служебное рвение» Фуше, однако, не встретило одобрения в Париже. Инструкции Директории своему посланнику совершенно ничего не говорили о «замене отдельных лиц» в правительстве дочерней республики. Таким образом, все совершившееся 20 октября в Милане было самодеятельностью Фуше. Декретом 25 октября Директория аннулировала перемены, происшедшие в цизальпинском правительстве, и отозвала генерала Брюна, заменив его Жубером. В Милан был направлен чрезвычайный комиссар Риво, передавший Фуше распоряжение Директории о выезде из Италии. Жозеф проигнорировал приказ собственного правительства и остался в Милане в качестве частного лица. Это, разумеется, менее всего было связано с его желанием продолжить борьбу за эмансипацию Италии, принятое решение объяснялось, по-видимому, опасением Фуше, что по возвращении на родину ему придется дать отчет о своем «революционном творчестве» 20 октября. Как и много раз до этого события, он решил переждать грозу, тем более, что с новым французским главнокомандующим у него сложились неплохие отношения.

Генерал Брюн

Экс-посол высоко оценил генерала Жубера. По его мнению, «он был, без сомнения, самым отважным, самым способным и самым уважаемым из всех лейтенантов Бонапарта»{208}.

7—8 декабря 1798 г., по распоряжению Директории, в Милане был совершен военный переворот. Фуше знал о перевороте, так как Жубер по-дружески заранее предупредил его об этом. И все же ему не удалось избежать острого беспокойства. Смертельно перепуганный Жозеф укрылся в деревенском домике близ Монза. Теперь для него гораздо опаснее было оставаться в Италии, нежели возвращаться в Париж, и, в то время как агенты Риво разыскивали его в Милане, Фуше находился уже на пути во Францию. В Париж он вернулся 9 января 1799 г. Неспокойное положение внутри страны, напряженная обстановка в международных делах, падение влияния недоброжелателей Жозефа — директоров Ребеля и Мерлена — все это позволило Фуше выйти сухим из воды. Правительству не до него, и миланская эпопея заканчивается для Фуше благополучно — в Париже констатировали, что он возвратился из своей миссии в Цизальпинскую республику, и только{209}.

Последующие 5 месяцев он «трудился» под покровительством Барраса, считавшего его «своим человеком»{210}. Главный целью «трудов» было избавление благодетеля от двух его коллег. К июню 1799 г. эта цель более чем достигнута: из 5 директоров прежнего состава правительства в нем остался один Баррас. В новую Директорию, кроме Барраса, вошли Сийес, Гойе, Роже-Дюко и Мулен.

В первых числах июля 1799 г. Фуше был назначен послом в Батавскую республику. О том, что новое назначение являлось платой за услуги, свидетельствует конкретная, хотя и несколько загадочная фраза мемуаров Фуше. «Это (назначение), — писал он, — представляло род возмещения, которое новая Директория должна была мне дать»{211}. На новом посту Фуше предстояло решить одну, но исключительно важную задачу — укрепить оборону союзной Батавской республики. Для этого следовало уговорить осторожных батавцев передать свои войска под начало генерала Брюна. Фуше прибыл в Гаагу 11 июля, свел знакомство с голландским главнокомандующим Даэнделсом, через два дня вручил свои верительные грамоты, и уже 15 июля доложил Директории, что батавцы приняли его требования{212}. «Никогда миссия не приносила столь быстрого результата», — писал по поводу голландской миссии Фуше Луи Мадлен{213}. По его мнению, этому успеху Фуше был обязан исключительно своему дару убеждать собеседников в правильности предлагаемых им решений. Разумеется, Фуше умел убеждать, но при этом нельзя забывать, что за ним был очень весомый «аргумент» в виде 14 армий Республики, созданных Лазаром Карно — «Организатором Победы». Кстати, сам Фуше нисколько не обманывался на счет причин своего дипломатического триумфа в Гааге: «Я убедился, — замечает он в мемуарах, — что ни Оранская[33], ни английская партии никогда не будут влиять на судьбы страны (т. е. Батавской республики — А. Е.) до тех пор, пока наши армии смогут защитить Голландию»{214}.

Тем временем в Париже внезапно открылась новая вакансия: пост министра полиции. По требованию Барраса с него был смещен Бургиньон — креатура Гойе{215}. Директор обвинил его в неспособности совладать с усилившимися в стране беспорядками{216}. Насколько справедлив был Баррас, упрекая экс-министра в провалах его ведомства, сказать трудно: к моменту своей отставки (20 июля) Бургиньон пробыл в министерском кресле меньше месяца. Впрочем, с пребывающими в этой должности случались и более курьезные вещи. Так, первый из министров полиции Республики, Арман-Гастон Камю, находился на своем посту всего… два дня (со 2 по 4 января 1796 г.)[34]. Быстрая сменяемость министров полиции во Франции (за три с половиной года — с 1796 по 1799 г. в Республике сменилось десять министров полиции{217}) свидетельствовала как о пристальном внимании правительства к этому ведомству, так и о неудовлетворительности его работы и организации. Баррас предложил назначить новым министром полиции гражданина Фуше. Кандидатура Жозефа не вызвала возражений в правительстве, напротив, она получила горячую поддержку. Министр иностранных дел Директории Шарль Морис Талейран заявил Баррасу, что «в то время, когда якобинцы столь дерзки… никто, кроме якобинца, не может… их одолеть»{218}. «Лучшего человека, чем Фуше, для того, чтобы унять якобинцев — нет», — такой фразой Талейран подытожил свои рассуждения по этому поводу.

Глава II

ОСОБНЯК

НА НАБЕРЕЖНОЙ МАЛАКЕ

Г-н де Марвиль[35] говаривал, что в полиции не может быть порядочных людей, кроме разве что ее начальника.

Шамфор

Успех одаряет очень многим, только не друзьями.

Вовенарг

20 июля 1799 г. Фуше был назначен министром полиции{219}, а 29 — прибыл в Париж. «Именно тогда завершилась политическая жизнь Фуше в качестве санкюлота…», — писал один из его первых биографов{220}. Впрочем, разве он был когда-либо настоящим санкюлотом?

Фуше с радостью принял новое назначение. «Я охотно сменил должность посла, — вспоминал он в мемуарах, — на управление полицейским ведомством… и 1 августа я приступил к исполнению своих обязанностей»{221}. По собственному признанию Жозефа, ему хватило двух часов (!) для того, чтобы постичь сущность своих новых функций{222}. Через день Фуше объявил с своей программе в качестве шефа полицейского департамента. 16 термидора (3 августа) 1799 г. была опубликована «Прокламация министра общей полиции — французским гражданам». «Я принял на себя обязательство, — заявил Фуше в прокламации, — восстановить внутреннее спокойствие, положить предел… избиениям… и притеснениям республиканцев, покончить с заговорами предателей и лишить надежды их соучастников за границей»{223}. Коротенькая прокламация 3 августа в известной мере достаточно полно отражала действительные намерения Фуше и задачи, стоявшие перед его министерством. Та ее часть, где речь шла о восстановлении внутреннего спокойствия, безусловно, имела в виду «умиротворение» якобинцев; там, где говорилось о необходимости покончить с заговорами предателей, вне всякого сомнения, подразумевалась борьба с происками роялистов и их агентуры за границей.

Вместе с тем, министр полиции не жалел сил для того, чтобы его ведомство предстало перед публикой в более привлекательном или, по крайней мере, менее пугающем виде: «Необходимо, — говорил он, — убедить французов в том, что у полиции нет иной цели, кроме обеспечения порядка»{224}. Сам Фуше был чрезвычайно высокого мнения о значимости порученного его попечениям департамента. «Гарантией безопасности какого бы то ни было правительства, — считал Жозеф, — является бдительная полиция, возглавляемая решительными и знающими людьми»{225}.

Фуше — министр полиции. 1799 г.

Портрет работы Детаржа

Очутившись в министерском кресле, Фуше столкнулся с двумя основными трудностями: первая заключалась в том, что ему предстояло вести борьбу на два фронта, как против якобинцев, так и против роялистов; вторая — в реорганизации самого министерства полиции на новых основаниях. Что касается решения первой задачи, то к нему Фуше подошел творчески. Уже на третий день после вступления в должность он представил Директории декрет, направленный против роялистов. Директоры были удивлены, справедливо полагая, что в настоящий момент наибольшую опасность для правительства представляют якобинцы. Сийес прямо спросил у Фуше, почему тот не хочет ничего предпринять против якобинцев? «Если мы предпримем лобовую атаку (против якобинцев), — ответил министр, — наш успех сомнителен; поэтому мы должны принять меры против роялистов. Все якобинцы поддержат нас в этом, а на следующий день — мы покончим с якобинцами»{226}.

Следующего дня долго ждать не пришлось. Обрушившись на роялистов, Фуше сразу же издал распоряжение, поставившие политические клубы под контроль властей. По приказу министра полиции были закрыты 11 наиболее известных газет и арестованы их редакторы. Все это под предлогом того, что проштрафившиеся газеты нанесли урон репутации наиболее почтенных граждан{227}. 14 августа министр лично явился на улицу дю Бак в Якобинский клуб, закрыл его заседание и запер дверь этого некогда знаменитого собрания, положив ключ себе в карман. Придя в Люксембургский дворец (резиденцию правительства), Фуше не без кокетства водрузил свой трофей на стол изумленных директоров{228}. «Его (Фуше)… друзья, его товарищи по оружию… которые более всех других посодействовали его карьере, стали первыми жертвами… метаморфозы, первой мишенью… его политики», — отмечал современник{229}.

Нанося удары направо и налево, Фуше, однако, не забывал вести примирительные речи. Цель полиции — «безопасность для всех; отличительной чертой этого министерства (министерства полиции), — заявлял Фуше, — является профилактика куда больше, чем репрессивные меры, которыми надо смело пользоваться, если преступление не может быть предотвращено. Однако энергия должна заключаться в справедливости, а не в жестокости»{230}. Из-под маски министра полиции вновь показалась знакомая дичина ньеврского проконсула-демагога и «умиротворителя» Лиона.

Шуан

Отдельной и довольно непростой проблемой для шефа французской полиции была борьба с шуанским движением. 40 тысяч крестьян-фанатиков, предводительствуемых местными кюре и дворянами-эмигрантами, представляли собой постоянную угрозу Республике на Западе. Фуше и здесь отошел от «традиционных» методов искоренения мятежа. Якобинский Конвент был склонен вести диалог с шуанами на языке пушечных залпов; термидорианцы и Директория бросались из крайности в крайность, то безудержно амнистируя роялистов, то подвергая их жестоким гонениям. Для подавления chouannerie Фуше широко использовал сотрудничество с пленными роялистами. Тем из них, кому грозила смертная казнь или длительное тюремное заключение, он предлагал свободу в обмен на сотрудничество. «Большая часть этих людей (т. е. пленных шуанов), — вспоминал Фуше, — предложила свои услуги правительству; я изыскивал средства для того, — с гордостью профессионала продолжал министр, — чтобы они не попади под подозрение в рядах собственной партии… почти все они оказывали ценные услуги, и я всегда мог сказать, что благодаря им и той информации, которую они предоставляли (мне), я преуспел… в том, что положил конец гражданской войне{231}. Роялистам, безоговорочно признавшим существующий порядок вещей, гражданин министр оказывал высокое покровительство, уговаривая Директорию вычеркивать их имена из списков эмигрантов. Стремясь завоевать расположение знати, Фуше начал выезжать в свет, являлся с визитами в аристократические особняки Сен-Жерменского предместья. Постепенно произошло, как выразился американский историк Г. Коул, превращение лионского террориста во льва великосветских салонов.

Что касается реорганизации министерства полиции, то с этой проблемой дело обстояло, быть может, даже сложнее, чем с остальными задачами, вставшими перед Фуше, что объяснялось чрезвычайно несовершенной организацией полицейской службы при Директории. Министерство полиции — почти ровесник самой Директории — было создано 1 января 1796 г. Однако на деле единой полиции не существовало: политическая полиция находилась под присмотром и руководством самой Директории, а так называемая административная полиция была отдана «на откуп» местным властям. Какая-то серьезная организация полицейской службы во Франции отсутствовала{232}. Пожалуй, единственное, что успело сделать правительство за 3 года с момента учреждения министерства, — это декларировать функции и цели полиции. Уголовный кодекс, принятый в это время, гласил: «Полиция учреждена для того, чтобы гарантировать общественный порядок, свободу, собственность, личную безопасность. Ее главный принцип — бдительность. Общество как таковое является объектом ее покровительства». Таким образом, Фуше пришлось создавать министерство полиции практически заново; это было новое министерство, министерство Фуше — его вотчина, его детище. «Я не стал изнурять себя, — писал он в мемуарах, — занимаясь незначительными деталями ее (полиции) организации… Я полагал, что все силы и способности министра (полиции) должны быть отданы высшей полиции, остальные (функции) могли быть свободно предоставлены шефам бюро»{233}. Главным звеном в полицейском ведомстве Фуше была «высшая» или, как он обозначил ее, — «секретная полиция». Но в отличие от своих предшественников гражданин-министр не отделял ее китайской стеной от прочих частей своего департамента. В полицейской иерархии высшую ступеньку Фуше оставил за собой; его «кабинетом» была секретная полиция; чуть ниже располагалось так называемое центральное бюро, возглавлявшее местную (парижскую) полицию, но под личным контролем министра. Секретная полиция Фуше функционировала на «личной основе». «Вы не сделаете никакой важной полицейской работы, — поучал Жозеф своих подопечных, — если будете полагаться лишь на письменные донесения и рапорты…»{234}. Министр сам входил в контакты с влиятельными деятелями, знакомился с мнениями, имевшими хождение в парижском высшем обществе. По словам Фуше, благодаря этой системе он «был лучше знаком с секретами Франции посредством устных и доверительных бесед, нежели посредством ознакомления с кипами письменного хлама…», который постоянно находился у него перед глазами. «Таким образом, — замечал Фуше, — ничто существенное для безопасности страны никогда не выпадало из поля моего зрения…»{235}.

Понимая, что собственного авторитета ему явно не хватает, гражданин министр приложил немало усилий для создания своеобразного имиджа полиции как мощной государственной организации. В обществе Фуше стремился убедить всех в том, что его агенты многочисленны и вездесущи. Шутя, он, бывало, рекомендовал своим друзьям из Сен-Жерменского предместья[36] заниматься заговорами только в его присутствии. Ибо в противном случае его, Фуше, непременно проинформируют об этом полицейские агенты, и он по долгу службы будет вынужден принять соответствующие меры{236}. Как-то раз министр полиции даже высказался в том смысле, что в каждой гостиной и на каждой кухне во Франции у него есть свои люди{237}. «Никогда еще никто не умел, — свидетельствует современник, — столь искусно внушать о себе такое высокое понятие; тайна Фуше есть тайна большей части тех, которых называют государственными людьми{238}.

На самом деле, уверял Реаль[37], ни у кого не было так мало агентов, как у Фуше. Тот же Реаль утверждал, что министр весьма мало доверял сведениям, приносимым этими агентами, сравнивая их с почтовыми дилижансами, которые разъезжают независимо от того, едут ли они с пассажирами, или же они пусты. Логика рассуждений Фуше была проста: полицейский должен представлять рапорт каждый день для того, чтобы отрабатывать свой хлеб и выказывать служебное рвение: если же у него нет необходимой информации — он ее выдумывает, а в случае, если ему удается получить таковую, немедленно ее приукрашивает, стремясь сделать ее как можно более значимой. Проницательный цинизм.

Тем временем Директория теряла почву под ногами. Позорные провалы во внешней политике, внутренняя нестабильность, рост социальной напряженности во Франции — все это указывало на неизбежность падения режима «пяти царей». «Наихудшая судьба, которая может выпасть на долю человека, — сетовал один из членов правительства, — это быть директором Французской республики»{239}. «С Директорией, — вспоминал Талейран, — произошло то, что всегда происходит с деспотами. Пока никто не мог устоять против армий, которыми она располагала, ее ненавидели, но боялись. Когда ее армии были разбиты, ее начали презирать. На нее стали нападать в газетах, памфлетах, наконец, всюду»{240}. Сам Жозеф в своих мемуарах так характеризовал обстановку, сложившуюся во Франции к осени 1799 года: «Недовольство большинством Директории вскоре стало всеобщим… Она проявила себя лишь репрессиями, несправедливостью и неспособностью… она злоупотребила своей огромной властью… привела к краху наши финансы и вырыла пропасть, которая грозила поглотить республику»{241}.

Сийес

Директор Сийес — «крот Революции» — исподволь вел дело к государственному перевороту. Франции нужны «голова и меч», — заявил Сийес{242}. Голова уже имелась в наличии — то была голова самого Сийеса; меч же еще предстояло найти. Услужливый и догадливый министр полиции предложил в качестве кандидата на роль «меча» своего миланского знакомца — генерала Жубера. «… Пора, — сказал он Сийесу, — чтобы эта демократия, лишенная всяких правил и не имеющая определенной цели, уступила бы свое место республиканской аристократии, управлению ученых, которое единственно могло бы утвердиться, упрочиться»{243}. Но французские войска были разбиты Суворовым при Нови (15 августа 1799 г.), а генерал Жубер пал на поле боя. Вакансия вновь стала открытой.

«Государственный корабль, сказал я себе, — вспоминал Фуше, — будет плыть без четкого курса до тех пор, пока не появится лоцман, способный привести его в тихую гавань»{244}.

Ожидаемый «мессия» объявился в Париже 16 октября 1799 г. в лице генерала Бонапарта. Оставив свою победоносно-обреченную армию в Египте и благополучно преодолев опасности морского путешествия, он высадился в бухте Фрежюс 9 октября. Ровно через месяц Директория будет свергнуга, и во Франции утвердится режим Консульства. Однако в момент возвращения Бонапарта никто, конечно, не может предположить, что эта перемена совершится столь стремительно. Заговор довольно широк, и Фуше прекрасно осведомлен о нем. Иначе и быть не могло, так как одной из осведомительниц Фуше являлась очаровательная хозяйка особняка на улице Шантерен, госпожа Жозефина Бонапарт, «никогда не имевшая ни единого экю»{245}. «Я сам передал ей тысячу луидоров в качестве министерского подарка и это более чем что бы то ни было расположило ее в мою пользу, — писал Фуше в мемуарах. — Через нее, — замечает министр, — я получал большую информацию, так как у нее бывал весь Париж…»{246}. Другим, правда, бескорыстным информатором Фуше, был Реаль — участник заговора{247}.

В канун государственного переворота развернулась настоящая «подпольная война между Люксембургом и улицей Шантерен[38]… Мулен ничего не понимал, Гойе всему не доверял. Дюкос[39] воздерживался, Сийес ожидал Бонапарта, Бонапарт ждал Сийеса, а Баррас был настороже, ища, кому продаться, готовый принять первого, кто постучится в его двери…»{248}.

В недели, дни, предшествовавшие 18 брюмера, Фуше держал все нити заговора в своих руках. Недаром впоследствии Наполеон уверял, что он «произвел переворот, не посвятив Фуше в секрет (заговора)», что министр полиции «не знал о 18 брюмера…»{249}. В устах такого человека, как Наполеон, столь упрямое и столь категоричное отрицание причастности Фуше к заговору почти равнялось признанию противного факта. Сам Фуше не без гордости писал о том, что «революция в Сен-Клу (государственный переворот 18 брюмера) провалилась бы», если бы он воспротивился ей; «в моей власти было, — продолжает Фуше, — ввести в заблуждение Сийеса, предупредить Барраса и открыть глаза Гойе и Мулену; мне стоило только поддержать Дюбуа де Крансе (военного министра Директории)… и все было бы кончено»{250}. Из двух свидетельств, безусловно, ближе к истине свидетельство Фуше. Это подтверждается, между прочим, замечаниями современников брюмерианского переворота. Несомненным доказательством причастности Фуше к заговору является строка мемуаров адъютанта Бонапарта, графа Лавалетта: «18 брюмера он (Фуше — А. Е.), — свидетельствует Лавалетт, — пообещал генералу Бонапарту безоговорочно служить ему…»{251}. Пять лет спустя, беседуя с секретарем Наполеона Бурьенном, Фуше припомнил любопытные подробности своего участия в coup d’état, ниспровергшем Директорию: «За несколько времени до 18 брюмера, — сказал он, — я имел с Сийесом и Баррасом совещание, в котором зашла речь о том, чтобы в случае… опасности Директории, призвать обратно Герцога Орлеанского… Баррас… склонялся сам к этому мнению; Сийес ничего не сказал… Я сообщил об этом свидании с Баррасом генералу Бонапарте, при первом разговоре моем с ним после возвращения… из Египта… и ясно увидел, что при дряхлости, в которой находилась Директория, это был именно тот человек, в котором мы имели нужду, и тогда я устроил действия полиции в пользу возведения его в верховный сан государства»{252}. В другом месте своих воспоминаний Бурьенн сообщает о том, что «Реаль, под руководством Фуше, действовал в провинции и, соображаясь с наставлениями своего начальника, искусно устраивал все так, чтобы, не вредя Фуше, погубить тех, от коих министр сей получил свою власть. Не должно было терять времени; Фуше сказал мне еще 14 брюмера: «Скажите вашему генералу, чтобы он поспешил; если он замедлит, то он погиб»{253}. Любопытно, что разговор Фуше, но только с Реньо де Сен-Жан д’Анжели, почти в тех же словах воспроизводит в своих мемуарах Савари{254}. Герцогиня д’Абрантес в своих записках отмечала, вспоминая события брюмера 1799 г.: «В Париже (в дни переворота) казалось все так спокойно; Фуше так умел своими мерами воспрепятствовать распространению слухов, что даже мать и сестра Бонапарте будто нечаянно узнали о случившемся»{255}. «Один из современников, историк Тиссо, уверяет, что военный министр знал о заговоре и предлагал членам Директории арестовать Бонапарта; но они отказались, успокоенные полицейскими донесениями Фуше»{256}.

Таким образом, деятельность министра полиции во время переворота и в дни, предшествовавшие ему, шла по двум направлениям. С одной стороны, он подстегивал заговорщиков, побуждая их к более энергичным действиям, с другой — замалчивал сам факт существования заговора. Фуше явно подыгрывал Бонапарту: «он предал то самое правительство, в котором был министром, и Барраса, своего патрона…», — так предельно кратко и в то же время достаточно точно охарактеризовал позицию, занятую министром в ноябре 1799 г., один современный французский автор{257}.

Рассказывая о событиях, предшествовавших государственному перевороту, почти все писавшие о нем упоминают знаменитый разговор, состоявшийся между Фуше и директором Гойе в день 15 брюмера. В ответ на назойливые расспросы директора о том, что новенького может сообщить ему гражданин министр, Фуше сказал: «Все та же болтовня». И уточнил: «Как всегда, о заговоре». Вслед за тем он заявил, что если бы заговор действительно существовал, то директор увидел бы доказательства этого на площади Революции и на равнине Гренель»{258}.

Пикантность разговора состояла в том, что здесь же, рядом с Гойе, находились почти все руководители заговора во главе с генералом Бонапартом.

В связи с событиями 18 брюмера встает вопрос об отношениях Наполеона и Фуше. Когда и где они встретились впервые, кто их познакомил, при каких обстоятельствах состоялось это знакомство?

Все эти вопросы остаются без ответа. Ни Фуше, ни Наполеон никогда сколько-нибудь подробно не высказывались по этому поводу. Пожалуй, лишь однажды Наполеон вскользь заметил, что у него были какие-то дела с Фуше после 13-го вандемьера{259}. В мемуарах современников нет никаких упоминаний об этом событии. В исторической литературе высказаны разные мысли по вопросу о знакомстве Наполеона и Фуше. Луи Мадлен писал, что оно произошло накануне 18 брюмера{260}. Гюберт Коул утверждал, что Наполеон познакомился с Фуше в Париже, в декабре 1797 года{261}. Видимо, и Мадлен, и Коул были правы по-своему. Вполне возможно, что Фуше находился в толпе, встречавшей на исходе 1797 г. «победителя Италии» и, несомненно, встречался с ним уже в качестве министра полиции после его возвращения из Египта в 1799 г. Своим циничным, проницательным умом, своими «рысьими глазами» (выражение Бурьенна) Фуше распознал в щуплом, смуглолицем генерале будущего повелителя Франции. Он поставил «на Бонапарта», поставил и не прогадал.

В дни переворота поведение Фуше — образец двусмысленности. Когда рано поутру 18 брюмера к нему являются несколько руководителей заговора, он принимает их… лежа в постели. В то время, как в Тюильри начинает осуществляться «сценарий» переворота, он преспокойно восседает в своем кабинете на набережной Малаке. Гражданин министр, правда, находит минуту для того, чтобы известить Директорию о переносе заседаний Законодательного корпуса в Сен-Клу. В ответ на это директор Луи-Жером Гойе, ничего прежде не подозревавший, одураченный и наконец-то прозревший Гойе, ехидно заметил: «Я весьма удивлен тому, что министр Директории превратился в посыльного Совета старейшин». На это Фуше с достоинством возразил: «Я почитал своим долгом сообщить вам о столь важных решениях и в то же время мне казалось настоятельно необходимым прийти к вам и получить распоряжения Директории». Доведенный этим ответом Фуше до бешенства, Гойе учинил ему разнос, заявив, что еще большим долгом министра было заблаговременно известить Директорию об интригах, которые привели к «перемещению» Законодательного корпуса из Парижа в Сен-Клу{262}. Намеки Фуше на то, что Сийес и Роже-Дюко (двое из директоров) находятся в коалиции со старейшинами, инициаторами переноса заседаний Советов в Сен-Клу, вызвали новую, гневную отповедь Гойе: «Большинство (Директории) находится в Люксембургском дворце, — сказал он, — и если Директории понадобится отдать какие-либо приказания, то она поручит их исполнение людям, достойным ее доверия»{263}. Фуше покинул поверженное правительство без сожаления. Найдя среди директоров лишь раздор и смятение, Фуше решил, что они погибшие люди. «Ничто, — вспоминал он впоследствии, — не могло сравниться с их (Гойе и Мулена) слепотой и беспомощностью: можно с уверенностью сказать, что они предали себя сами»{264}. Министр полиции установил контроль над всеми столичными заставами, «отдав Париж под арест». По словам Альбера Вандаля, «он… вел свою особую линию… он не пускал в ход своей полиции, но крепко держал ее в руках, быть может, надеясь, что между низвергнутой Директорией и неудавшейся затеей один уцелеет и останется господином положения». Фуше требовал от полиции неусыпного надзора за порядком. «Кто вздумает бунтовать, — говорил он, — того в реку!»{265}. Шеф полицейского ведомства поддерживал постоянную, прямую связь со своим секретарем генералом Тюро, «прикомандированным» в Сен-Клу по его инициативе. Неглупый, склонный к интригам Тюро держал министра полиции в курсе всех драматических перипетий дня 19 брюмера[40]. Кстати, линия поведения, избранная Фуше в канун второго (и решающего) дня переворота, т. е. вечером 18 брюмера, любопытна прежде всего тем, что доказывает: он лучше и правильнее оценил обстановку, чем сам Бонапарт. По свидетельству Бурьенна, узнав о «кознях недовольных» переворотом лиц (Бернадота, Ожеро, Журдана и др.), Фуше «в десять часов вечера прискакал к Наполеону: он тотчас созвал туда главных действующих лиц движения… Представя положение вещей, Фуше предложил допустить на завтрашнее собрание, где долженствовала быть объявлена новая Конституция, одних только тех представителей, которые представили уже залоги своего присоединения. «Мы раздадим им билеты для входа, — сказал он. — Все же, которые явятся без билетов, не будут впущены»… Бонапарте, который ласкал себя надеждою беспрепятственно достигнуть власти и которому беспрестанно твердили, что Франция желает облечь его оною… отверг предложение Фуше, которое показалось ему робким… «Я не хочу власти, если не буду законным образом облечен ею от двух палат, учрежденных для того, чтобы давать оную»… Несмотря на это, Фуше, — заключает свой рассказ о государственном перевороте Бурьенн, — имел большое влияние на поступки Бонапарте в достопамятный день 19 брюмера. Действительно, Фуше через своих агентов открыл, что члены противной партии, ободренные первыми криками, отправили нарочных в Париж для объявления об их успехе и для поощрения их сообщников; — он приехал известить о том Бонапарте и склонить его поспешить делом»{266}.

Государственный переворот 18 брюмера (9 ноября) 1799 г. покончил с Директорией, заменив ее Консульством во главе с первым консулом — Бонапартом. Второй и третий консулы — «цареубийца» Камбасерес и юрист Лебрен — были ширмой, скрывающей военную диктатуру Наполеона{267}. Законодательные советы были распущены, а министерские посты распределены между «преданными и верными» исполнителями. Министерство иностранных дел было поручено Талейрану, а полицейский департамент остался за Фуше. Правда, в случае с Фуше дело не обошлось без споров. «После жарких прений между консулами, — пишет А. Тьер, — Фуше сохранил министерство полиции. Сийес отвергал его: «это ненадежный человек и креатура директора Барраса!» — говорил он; но генерал Бонапарте… отстоял его; он почитал себя обязанным Фуше за услуги, которые тот оказал ему 18 брюмера»{268}.

«Какому революционеру не внушит доверия такой порядок вещей, — говорил Наполеон в начале 1800 г., — при котором Фуше будет министром полиции? Какой дворянин не будет надеяться преуспеть в жизни при бывшем епископе Отенском[41]? Один охраняет меня слева, а другой справа. Я открываю широкую дорогу, по которой могут идти к своей цели все»{269}. «… Я желаю, чтобы мое правительство объединило всех французов…»{270}.

Фуше, как мог, старался оправдать доверие «хозяина». Луи Мадлен, пожалуй, первым из историков подчеркнул тот факт, что о смене власти в Республике и об установлении режима Консульства французы узнали из прокламации за подписью министра полиции{271}. Прокламация Фуше согражданам от 18 брюмера была его маленьким шедевром: «Республике угрожало приближение гибели. Законодательный корпус привел свободу на край пропасти для того, чтобы обеспечить себе неколебимое положение. Наконец произошли события, положившие основание нашему счастью и счастью наших потомков. Пусть граждане республики не беспокоятся, так как их желания скоро осуществятся; пусть каждый спокойно занимается своим дедом и обратит внимание на домашние дела. Ни у кого нет повода для страха или для беспокойства, а те, кто распространяет тревожные слухи — вводит умы в заблуждения и возбуждает волнения. Приняты все меры для подавления подобных попыток; зачинщики беспорядков, те, которые попытаются привлечь нацию на сторону королевской власти и, наконец, все те, которые подвергнут нападкам общественный порядок… будут арестованы и переданы в руки правосудия. Фуше»{272}.

На следующий день после 19 брюмера Фуше разъясняет непонятливым, в чем на деле состоит «благость» совершившегося в Сен-Клу переворота: Министр главной полиции республики своим согражданам 20 брюмера VIII года французской республики, единой и неделимой:

«Граждане, Правительство было слишком слабо для того, чтобы поддержать славу Республики против внешних неприятелей и обеспечить права граждан против внутренних крамол; надлежало озаботиться тем, чтобы дать оному силу и величие. Национальная мудрость, Совет Старейшин, возымел мысль сию и обнаружил свою к тому волю. Он повелел переместить Законодательный Корпус за пределы, в коих слишком много страстей бушевало вокруг него. Оба совета намеревались предложить меры, достойные представителей Французского народа. Горсть бунтовщиков вздумала было тому воспрепятствовать: она предалась ярости, которую великое большинство голосов в советах сделало тщетною. Это освободительное большинство голосов соединилось по рассеянии крамольников; оно поручило двум комитетам, избранным из среды советов, хранение Законодательной власти. Оно вверило исполнительную власть трем Консулам, облеченным тем же полномочием, как Директория. Оно избрало граждан Сийеса, Бонапарте и Рожера Дюко[42], которые сего дня вступают в должность. С этой минуты начинается новый порядок вещей. Правительство было притеснительно потому, что оно было слабо; то, которое заступило место оного, полагает на себя обязанность быть сильным для того, чтобы быть правосудным. Оно призывает для содействия себе всех друзей Республики и свободы, всех французов. Соединимся, дабы сделать имя французского гражданина столь великим, чтобы каждый из нас, гордясь ношением оного, предал забвению роковые названия, с помощью коих бунтовщики приуготовили наши бедствия посредством разделений. Консулы достигнут этой цели, ибо они сильно того желают. Вскоре знамена всех партий будут уничтожены; все французы соединятся под хоругвью Республики. Вскоре заботливость правительства обеспечит торжество Республики извне победою, ее внутреннее благоденствие правосудием, а счастье народа — миром. Министр полиции Фуше»{273}. Гражданин министр неистощим. За прокламациями 18 и 20 брюмера следуют многочисленные адреса, доклады Фуше, на все лады прославляющие «счастливую перемену» в судьбах Франции{274}. Это чрезмерное усердие, бьющая через край преданность наводят на размышления.

По-видимому, Фуше чувствовал непрочность своего положения при Бонапарте и потому стремился продемонстрировать лояльность, преданность к его особе, доходя в своем энтузиазме до смешных преувеличений. Если все было действительно так, то Фуше не ошибался. Эмманюель-Жозеф Сийес — «автор» государственного переворота не доверял Фуше и предлагал Бонапарту отделаться от него подобру-поздорову, заменив его Алкье. Наполеон не согласился с предложением Сийеса. Он полагал, что прошлое Фуше, его связи, его знакомства могут пригодиться правительству. «Я знаю, — заявил первый консул, — что он не порвал со своими друзьями-террористами: он видится с ними; в этом отношении он нам будет полезен».

Полицейское ведомство предпринимает энергичные шаги с целью положить конец бандитизму, ставшему поистине национальным бедствием в последние годы Директории. «Всякий день, — вспоминала современница, — слышали о поимке какой-нибудь шайки разбойников, останавливавших дилижансы, или поджигателей[43], или делателей фальшивой монеты: эти последние были особенно многочисленны»{275}.

Первые недели, прошедшие после государственного переворота, ознаменовались «наступлением консульского правительства на анархистов» (т. е. на якобинцев). Инициатором этого наступления был Сийес{276}. Обосновывая необходимость репрессий, он говорил: «Всегда для начала новая власть должна продемонстрировать свою силу»{277}. Через неделю после захвата власти новое правительство поручило Фуше составить проскрипционный список противников режима. Фуше, по его словам, не одобрял принятие репрессивных мер против якобинцев{278}, но список, разумеется, составил. В него попало 55 наиболее непримиримых врагов «революции 18 брюмера».

«По традиции революционеров, по старой привычке обращаться с побежденными, как с виноватыми, — писал А. Вандаль, — полиция охотилась за ними». Сам министр полиции куда больше опасался роялистов, активность которых резко возросла зимой 1800 г. 21 января 1800 г. (в годовщину казни Людовика XVI) Париж был буквально наводнен роялистскими листовками и плакатами. Одну из своих прокламаций монархисты даже ухитрились наклеить на Статую Свободы, хотя она находилась под постоянной вооруженной охраной»{279}.

В имевшей широкое хождение книжке под названием «Ирма», читатели находили трогательный рассказ о горестной судьбе герцогини Ангулемской (дочери казненного короля){280}. «Фуше справедливо утверждал, что Вандея, усмиренная, по-видимому, была все еще в огне; что шайки мятежников занимали там все дороги и что в Бретани нельзя жить»{281}.

Соглядатаи Жозефа не теряют времени даром. Одно за другим на стол Фуше ложатся досье на «партизан» легитимизма. «У министра полиции, — замечает чешский исследователь Я. Шедивы, — имелся список почти ста пятидесяти тысяч… эмигрантов, составлявший девять толстых томов, и его шпики весьма энергично трудились среди беженцев»{282}. Фуше пытается справиться с роялистским движением апробированными со времени Директории методами. Ему удается арестовать нескольких членов так называемого «Английского комитета», заполучить ряд роялистских документов. Схваченный агент роялистов Дюперон сообщает Фуше имена множества своих соратников. Вместе с тем, преследуя монархистов, Фуше не пытается загнать их в угол, ожесточить, обречь на вечное сопротивление республиканскому режиму. Он действует гибко, ловко, сочетая, казалось бы, вовсе не сочетаемые вещи. В официальном циркуляре от 6 фримера (27 ноября) 1799 года министр полиции торжественно предает проклятию эмигрантов, которых Отечество «навеки извергает из своего лона». Но вслед за патетической анафемой он заявляет: «Да будет ведомо тем, кто еще верит в химеру восстановления королевской власти во Франции, что республика ныне упрочена. Пусть фанатики оставят надежду добиться господства не знающего терпимости культа; правительство равно покровительствует всем исповеданиям, не поощряя ни одного из них в особенности». — Правительство равно покровительствует всем исповеданиям, — эти слова, сулящие жестоко гонимому католицизму мир и наравне со всеми защиту закона, были произнесены известным осквернителем церквей, страшным иконоборцем 1793 года. Но Фуше умел всегда быть на высоте положения; он со своим тонким чутьем первый проникся новыми веяниями, исходящим от правительства духом умеренности. Когда дело доходит до обсуждения закона об эмигрантах, Фуше предлагает свою редакцию закона, чудеснейший образец лицемерия: «всякое лицо, осужденное на ссылку, с обозначением имени, без предварительного суда, постановлением законодательного корпуса, не может вернуться на территорию республики под страхом быть рассматриваемым как эмигрант, если только оно не получит на то от правительства особого разрешения». Вся благодетельность закона в этом вводном предложении, вставленном в конце фразы: на первый взгляд, текст его как бы подтверждает и возобновляет проскрипцию, но эта закорючка дает возможность исполнительной власти вернуть каждого из пострадавших в отдельности или же произвести выбор между ними.

Гражданин министр совершенствует всю систему полицейского надзора. В этой связи стоит отметить следующее: еще задолго до установления консульского правления сеть полицейского сыска во Франции была уже довольно широкой. Специально исследовавший эту проблему историк называет по меньшей мере пять различных категорий лиц, сотрудничавших с полицией или входивших в ее штат. Сюда он относит простых доносчиков, les moutons des prisons — «подсадных уток», жандармов, полицейских комиссаров Парижской Секции и полицейских из политической и криминальной полиции{283}. Шпионская сеть, созданная Фуше, всеохватна. По выражению Ю. М. Стеклова, Фуше «организовал такой шпионаж и провокацию, каких история не видала до тех пор…»{284}. Шпионят везде: в кафе, театрах, игорных домах, общественных местах. Услуги информаторов Жозефа щедро оплачиваются из кассы полицейского ведомства. «Если источники коррупции и существовали, — писал современник, — то это лишь благодаря тому, что Фуше увеличил число каналов, устремившись по которым, подкуп захлестнул республику»{285}. Шпионство приобретает статус важного общественного служения. Конспирация в деле полицейского сыска доведена до совершенства: наиболее высокооплачиваемые агенты министра, вращающиеся в высшем свете, передают ему свои донесения неподписанными, через третьих лиц. На углах улиц появились многочисленные «торговцы» мелким товаром, по знаку полицейского агента следовавшие за подозрительными личностями. Всеобъемлющий характер шпионаж приобрел в столице. «В Париже, — пишет Мадлен, — не слишком почетное племя шпиков располагается сверху донизу по ступеням общественной лестницы: от светской дамы, открывающей двери своих салонов, чтобы слушать или заставить слушать то, что там говорится, до самых мелких виноторговцев, которые подслушивают и запоминают разговоры, ведущиеся во время выпивки, и даже превращают подчас свои кабачки в западни»{286}. «Полиция была вездесущей, постоянно проверяя самые безобидные заведения и устанавливая невероятные запреты: в тавернах запрещалось дудеть в охотничьи рожки, а женщины, желавшие одеваться в мужскую одежду, обязаны были покупать лицензию»{287}. «Власть полиции стала поистине необъятной во Франции, и даже само существование правительства казалось в некоторой степени зависящим от деятельности этой позорной службы»{288}.

Агенты Фуше действуют также за границей. Имеются они даже среди приближенных «Претендента» (Людовика XVIII)[44] и при дворах европейских монархов. Основательно потрепав «Английский комитет», Фуше обрушивается на другую контрреволюционную организацию — «Швабское агентство», находившееся под присмотром шефа британской разведки в Европе Уильяма Уикхэма{289}.

Однако при всем колоссальном могуществе полиция Фуше в своей деятельности не переходила определенных границ. Об этом не без удивления писали современные мемуаристы. «У полиции были свои агенты, — вспоминал Луи-Жером Гойе, — но она не нарушала неприкосновенность жилища граждан… она предотвращала преступление и преследовала его, но не пыталась увеличить число преступников, внося страдание, несчастье, недовольство и отчаяние посредством целой армии агентов-провокаторов»{290}.

Борясь с «крамолой» слева и справа, Фуше выполняет ряд менее глобальных, но от этого не менее значимых заданий Бонапарта. Так, например, когда встает вопрос об обсуждении консульской конституции, Наполеон поручает выведать, в чем, собственно, заключается проект Сийеса. По распоряжению министра полиции, Реаль — «умница, весельчак и циник… с физиономией тибетской кошки», подпоив на дружеском обеде доверенное лицо Сийеса — М.-Ж. Шенье — разузнал все относительно конституционных планов его друга. На основе сведений, добытых Фуше, первый консул подготовил свой контрпроект{291}.

Незадолго до отъезда Наполеона в армию весной 1800 г. Фуше получил задание умиротворить Вандею. Первый консул беседовал со своим министром полиции, и Фуше, вспоминая об этой беседе, писал: «Я убедился, что он (Наполеон) — не только воин, но и тонкий политик…»{292}. Через знаменитого аббата Бернье и двух виконтесс агентура Фуше взялась «обрабатывать» роялистов, убеждая их в том, что Бонапарт сделает все, чтобы посадить Бурбонов на трон. Роялисты, втайне страстно желавшие найти в Бонапарте второго Монка[45], попались на удочку Фуше. Уловка удалась. В своем ослеплении сторонники монархии именовали Бонапарта le pont Royal (королевским мостом)»{293}. На некоторое время консульское правительство Франции обрело благожелательный нейтралитет со стороны роялистов{294}.

Среди эпизодов деятельности министра полиции в первые месяцы существования Консульства сам Фуше в мемуарах отмечает следующий «достопамятный» эпизод: в предшествующие времена полиция не гнушалась использовать в качестве своих тайных агентов девиц легкого поведения. «Я же, — с важностью продолжает Фуше, — вознамерился придать общей полиции черты достоинства, справедливости и умеренности… Я запретил использовать столь позорные средства… (т. е. получение полицией информации от «дам полусвета»){295}. Впрочем, рвение Фуше на поприще поддержания «достоинства» полиции этим не ограничились. 12 фримера (2 декабря) несколько отрядов пехоты и кавалерии окружили Пале-Рояль (прибежище представительниц древнейшей профессии), загородили все выходы и захватили несколько сот «прелестниц», «изъяв их, как выразился Вандаль, из обращения». Затем обшарили соседние кварталы, что вызвало немало стычек между солдатами и рыночными силачами. Парижане, изумленные этими «боевыми действиями» в самом центре столицы, ломали себе голову над тем, что бы все это значило? И вот публика вообразила, будто правительство произвело в Пале-Рояле облаву на девок с целью отправить их в Египет, в войска и что всех этих Манон повезут за море. «Вояж по Средиземноморью», правда, не состоялся, и Фуше, продержав арестованных девиц в надежном месте, отпустил их затем восвояси. Дерзость разврата была все же до известной степени обуздана.

В своем собственном ведомстве Фуше проводит важные организационные мероприятия, крупнейшим из которых было учреждение префектуры полиции. Это произошло 17 вантоза VIII года Республики (8 марта 1800 г.). Создание префектуры завершило довольно длительный процесс оформления структуры полицейской службы во Франции в годы Революции{296}. Корпус префектов представлял собой «самый мощный рычаг внутренней политики Наполеона…»{297}. Альбер Сорель даже считал, что префекты ни много ни мало «заняли место королевских интендантов. Это были, — писал историк, — консулы в миниатюре, и число их равнялось числу крупных центров»{298}. По выражению Луи Мадлена, каждый полицейский префект являл собой тип «маленького министра полиции»{299}. «Новый магистрат был поставлен под непосредственное начало министра и поддерживал с ним переписку… Казалось удобным создать в городах (таких как Лион, Тулуза, Ницца, Страсбург и др.) высшие магистраты полиции, теоретически зависевшие от префекта департамента, но имевшие прямую переписку с министром общей полиции… назначаемые исключительно им самим и бывшие в действительности не чем иным, как его представителями, проницательными и активными»{300}. Замечательно, что из первых 19 префектов полиции — 11 были старыми членами Конвента: например, префектом Майенса был небезызвестный Жан Бон Сент-Андре{301}. Вообще говоря, Фуше широко привлекал в число своих агентов ренегатов из лагеря якобинцев. «Таким агентом (из бывших якобинцев) был… Дюпле, по прозвищу «Деревянная нога» — племянник столяра Дюпле, у которого жил Робеспьер. В битве при Вальми[46] ему раздробило ядром правое бедро, и он прослыл за патриота. Изменив делу якобинцев, он стал чиновником министерства полиции Фуше… Назавтра после одержанной победы буржуазия начёта вербовать шпионов… среди ренегатов рабочего движения. Из этого следует, что практические методы работы полиции в буржуазном государстве восходят к эпохе Директории и к Наполеону»{302}. По словам Бурьенна, Фуше «имел… слабость» к людям Революции. «Он чувствовал, что через них он держится на своем месте… и Бонапарте со своей стороны, совершенно понимал его положение{303}. Кстати, и сам Фуше в своих мемуарах отнюдь не пытается скрыть этот факт. Вспоминая эпоху консульства, он пишет о том, что помогал попавшим в беду патриотам, хотя и «держал в безвестности и без дела самых отъявленных из… демагогов»{304}. Еще одним нововведением Фуше было учреждение должности генеральных комиссаров полиции 5 брюмера IX года (26 октября 1801 г.). Генеральные комиссары обладали широкими полномочиями и назначались лично министром полиции для исполнения краткосрочных, вызванных обстоятельствами, поручений. До известной степени должность генерального комиссара соответствовала должности инспектора, если перевести ее на более привычный и употребимый язык. «Созданное Наполеоном при помощи знаменитого Фуше Министерство полиции, — писал М. Фроман, — придало последней огромное значение во внутренней жизни страны, Фуше сумел дать сильный и грозный толчок французской полиции… Никого так не страшились префекты департаментов, как министра полиции; они слепо повиновались его малейшему распоряжению; казалось, что на самом оттиске его печати была надпись «Повиновение!» и они говорили при получении депеш: «Прежде всего полиция»{305}.

Между тем, в своих инструкциях префектам департаментов Фуше призывает их придерживаться политики умиротворения и справедливости, либеральных республиканских принципов, которые получат поддержку народа: «Ни один гражданин не может быть задержан полицией дольше того времени, которое требуется, чтобы передать его под охрану закона. Полиция обязана представить документальное доказательство (вины) в самый момент ареста гражданина… Министр полиции, префекты и другие чиновники ответственны в этом отношении перед каждым членом общества. Никогда не забывайте, — предупреждал Фуше, — как опасно осуществлять аресты лишь по простому подозрению…»{306}.

Первым событием, омрачившим безоблачные отношения между гражданином министром полиции и первым консулом, явилось «дело» 20 июня 1800 года. Вот что по этому поводу пишет сам Фуше: «Вечером 20 июня два торговых курьера привезли известие, что в битве под Алессандрией 14 июня, в 5 часов вечера армия Бонапарта потерпела поражение от австрийской армии Меласа и отступает. С быстротой молнии весть об этом распространилась в обществе, вызвав величайшее возбуждение в умах, одни поспешили к Шенье, другие — к Куртуа, третьи — к г-же де Сталь, кое-кто — к Сийесу и прочие — к Карно. Всякий говорил о том, что республика находится в опасности, что необходимо, чтобы она обрела больше свободы и благоразумия, что главный магистрат необходим, но он не должен превратиться ни в надменного диктатора, ни в солдатского императора… все взгляды, все мысли обратились к Карно, военному министру. Второй и третий консулы, к которым Фуше заглянул, чтобы «поддержать их», были в состоянии прострации. Сам министр полиции затворился в своем кабинете и никого не принимал, хотя его апартаменты осаждала толпа лиц, желавших переговорить с ним. Далее Фуше признается, что к нему были допущены «близкие друзья», затем, в полном противоречии с предыдущей фразой, уверяет, что он «до смерти устал, убеждая всякого (это при том, что он «затворился» и «никого не принимал»?!), что вести о поражении Наполеона преувеличены, что, возможно, это — биржевой трюк, что, кроме всего прочего, Бонапарт всегда творит чудеса на поле боя»{307}.

Оценивая поведение Фуше в июньском кризисе, можно сказать, что министр полиции действовал тогда по образу и подобию того, как он вел себя в дни брюмерианского переворота. Правда, ему удалось упрятать концы в воду и практически не оставить свидетельств своего участия в проекте замены «Кромвеля» другим, менее деспотичным, «хозяином». Однако даже Фуше был не в силах скрыть ту необъяснимую пассивность, которую он проявил 20 июня 1800 года.

В ночь на 13 мессидора (со 2 на 3 июля) «завоеватель Италии» возвратился в Париж. Фуше явился к повелителю с докладом, и тот не скрыл от него свое недовольство случившимся 20 июня. Правда, в словах, произнесенных первым консулом, все прозвучало довольно абстрактно. В своей речи он обращался даже не к Фуше, а к неким личностям, обозначенным местоимением «они»: «Итак, — сказал Бонапарт, — они полагали, что со мною покончено?.. Не надеялись ли они учредить другой Комитет общественного спасения?.. Они что же, приняли меня за другого Людовика XVI? Я никого не боюсь, я сотру их в порошок!»{308}. Завершая свою гневную тираду, он воскликнул: «Я смогу спасти Францию, невзирая на все клики и фракции!..»{309}.

Министр полиции принялся уверять первого консула в том, что эти «мелочи» явились порождением «республиканской лихорадки», вызванной ложными известиями о потере сражения, что он, Фуше, принял все необходимые меры, чтобы ввести названные чувства в должные рамки, что Карно, которого злые языки называли в качестве будущего диктатора, вел себя безупречно{310}. Все эти «объяснения» Фуше лишь усугубили подозрительность Бонапарта. Вероятно, именно к этому времени следует отнести появление разнообразных полиций, в функции которых входило не столько следить за гражданами, сколько наблюдать друг за другом. Известный исследователь наполеоновской эпохи Эрнест д’Отерив утверждал, что во Франции того времени было не менее 6 полицейских ведомств{311}. Сам Фуше в своих мемуарах называет более скромную цифру. Существовало, — пишет он, — «четыре отличных друг от друга системы полиции: военная дворцовая полиция под началом адъютанта Дюрока, полиция жандармских инспекторов, полиция префектуры, возглавляемая Дюбуа, и моя собственная… Таким образом, — пишет он, — консул ежедневно получал четыре полицейских бюллетеня, которые он мог сравнивать друг с другом. Я уже не говорю, — заключает Фуше, — о докладах его доверенных корреспондентов»{312}. Помимо всего прочего, у первого консула были свои осведомители, у его брата Люсьена, министра внутренних дел, — свои, у Талейрана — свои. Были они даже у генералов, командовавших войсками в Париже и других военных округах. Сам Наполеон не скрывал наличия множества полицейских учреждений во Франции, говоря, что только так он может «чувствовать пульс Республики»{313}.

«Мои противники, — вспоминал Фуше, — трудились над тем, чтобы свести мои функции к функциям чисто административной… полиции; но я был не тот человек, чтобы смириться с этим. Сам первый консул… твердо высказался против любой попытки, предпринятой в этом направлении. Он сказал, что, желая лишить его моих услуг, его подвергают опасности остаться беззащитным перед лицом контрреволюционеров, что никто лучше меня не знает, как организовать полицию против английских агентов и шуанов и что моя система его вполне устраивает…»{314}. Тем не менее, несмотря на «комплименты» в адрес Фуше, Бонапарт не отказался от своей идеи. Он был уверен в необходимости иметь не одну, а сразу несколько полиций.

Параллельное существование различных полицейских отделов вело к любопытным результатам: некоторые шпионы работали «совместителями»: так, некий Робийяр был и личным шпионом Наполеона, и шпионом министра полиции. Плата была, разумеется, двойной{315}. Однако, вне всякого сомнения, все остальные полицейские ведомства не шли ни в какое сравнение с полицией самого Фуше. На него шпионил даже личный секретарь первого консула Луи Антуан Бурьенн. Узнав о том, что Фуше тратит 100 тыс. франков в месяц, чтобы быть в курсе всего, касающегося жизни первого консула, Бурьенн предложил министру исчерпывающую информацию о Бонапарте за каких-то 25 тыс. франков. Фуше, конечно, согласился на это предложение{316}. Сделка оказалась для министра полиции более чем выгодной. «Я имел все основания, — пишет Фуше, — быть довольным его (Бурьеына) ловкостью и пунктуальностью»{317}. По-прежнему бесперебойно «работал» другой канал информации Фуше, где осведомительницей выступала жена первого консула{318}. «У меня была возможность проверить… информацию секретаря той, которую я получал от Жозефины, и наоборот. Я был сильнее, чем все мои противники вместе взятые», — пишет Фуше{319}.

Первый консул как мог пытался вести свою контригру. Охотясь за информацией о планах Фуше, пытаясь раздобыть сведения относительно замыслов Талейрана, Наполеон пришел к малоутешительному выводу. Выяснилось, что ни Фуше, ни Талейран никогда и ничего не пишут сами, но их друзья, их креатуры — пишут, и благодаря письмам этих доверенных лиц можно попытаться проникнуть в мысли Талейрана и Фуше. Слишком зыбкая почва для умозаключений и в то же время великолепное доказательство бессилия диктатора бороться с Фуше на том поприще, где его первенство было неоспоримо. «Тут с Фуше никакие Наполеоны, никакие Александры Македонские не могли бы справиться»{320}.

Признавая несомненные способности Фуше в полицейском сыске, Наполеон, тем не менее, не доверял своему вездесущему министру полиции. Фактом, подтверждающим это недоверие, было учреждение личной полиции первого консула, о чем уже говорилось выше, во главе которой последовательно сменили друг друга Дюрок, Монсей, Даву и Жюно. «Бонапарт имел слабость бояться Фуше и считать его необходимым», — писал Бурьенн{321}. Недвусмысленным доказательством этого было расширение функций префекта парижской полиции Дюбуа, «который исполнял свою должность так, — пишет современница, — что не имел ни малейшей надобности в надзоре» и был, по определению герцогини д’Абрантес, — «человек самый искусный и в то же время не притеснитель…»{322}. Наполеон поручил ему наблюдение за недовольными{323}. Причем о самом префекте он высказался весьма комплиментарно: «Надобно, — сказал первый консул, — брать не того, кому прилично место, а того, кто сам приличен месту»{324}. Оскорбленный «в лучших чувствах», министр полиции опосредованно мстил обидчику, исправно дурача его многочисленных ищеек. «Фуше, — свидетельствует Бурьенн, — часто заводил агентов дворцовой полиции в расставленные им сети…»{325}. Наполеон, конечно, знал об этих маленьких победах Фуше, но обойтись без него не мог.

В 1800 году, наряду с «Маренгским интермеццо», заставившим Наполеона куда настороженнее чем прежде относиться к своему министру полиции, еще одним обстоятельством, сильно осложнившим положение Фуше, был неожиданный всплеск издательской активности во Франции, случившийся в это время. «Во второй год консульства, — вспоминает герцогиня д’Абрантес, — явилось такое множество памфлетов, что генерал Бонапарте наконец сильно рассердился на Фуше, и гнев его производил много сцен, которые были тем неприятнее для министра, что происходили не наедине с Первым Консулом, а часто в присутствии пятнадцати, двадцати человек, как я была сама свидетельницей этого один раз в Мальмезоне и другой раз в Тюильри»{326}. Правда, очень скоро первый консул убедился, что небезопасно прилюдно делать Фуше замечания и даже безоглядно «прорабатывать» министра полиции, оставаясь с ним один на один, дело тоже совсем не простое. Так, однажды будучи в дурном настроении, Бонапарт сказал о том, что он удивляется, как это Фуше «со своими всем известными талантами не может руководить полицией получше и что существует масса вещей, о которых он даже не подозревает». — «Да, — ответил Фуше, — есть веши, о которых я не знал, но о которых знаю теперь. К примеру, человек невысокого роста в сером сюртуке довольно часто покидает поздно ночью Тюильри, пользуясь для этого потаенной дверью и сопровождаемый единственным слугой, в карете с зашторенными окнами… отправляется к синьоре Грассини[47]; этот человек — вы, а певица изменяет вам со скрипачом Роде…»{327}.

После Маренго в первом консуле Бонапарте все больше и больше проявлялся император Наполеон. Это обстоятельство привело к тому, что режим консульства стал вызывать все большее недовольство среди сторонников республики. «Весь первый год консулата, — писал Демаре, — представлял собой серию заговоров, направленных против него (т. е. против Наполеона) со стороны так называемых республиканцев или, скорее, со стороны приближенных падшей Директории…»{328}. По словам одной современницы: «С тех пор, как Первый Консул достиг власти, больше десяти ничтожных заговоров было открыто, и он, великий в эту эпоху, приказывал властям не оглашать злодейских покушений, говоря: «Они показали бы, что во Франции есть волнение… Не надобно давать иностранцам минуты наслаждения… я не хочу этого». К тому же, «многие, в том числе сам Бонапарт, думали… что хитрый министр полиции вел двойную игру и умышленно приберегал шайку заговорщиков, чтобы пустить ее в дело, если это понадобится для его собственных целей»{329}.

Первым известным заговором, направленным на жизнь Наполеона Бонапарта, был заговор Арена и Черраки (в сентябре — октябре 1800 года). «Арена и Черраки, — писала по этому поводу герцогиня д’Абрантес, — один из мщения, другой как бешеный, безбожный республиканец, хотели умертвить генерала Бонапарте»{330}. «…Заговорщики, — вторит ей Бурьенн, — принадлежали к революционной шайке; им нужна была жизнь человека, и они только хотели убить его, как будто желая сделать сходство Наполеона с Цезарем столь совершенным, чтобы тут недоставало даже и Брута»{331}. К слову, сами заговорщики охотно сравнивали себя и Наполеона с героями Плутарха. «Бонапарт, — восклицал посвященный в заговор Демервиль, — стал вторым Цезарем и потому должен пасть подобно Цезарю!»{332}. Заговор был своевременно раскрыт агентами дворцовой полиции, а заговорщики, вооруженные кинжалами, схвачены в здании Оперы. Это произошло 10 октября 1800 г. В театре давали «Горация»[48]. Фуше в своих мемуарах характеризовал дело Арена — Черраки как «смешную попытку покушения на жизнь первого консула…»{333} и даже не пытался приписывать себе заслугу раскрытия заговора. По свидетельству Бурьенна, заговорщиков выдал некто Баррель, бывший командир батальона, уволенный со службы и потому не питавший теплых чувств к Бонапарту. Слоняясь без дела по парижским улицам, он свел знакомство с Черраки, Ареной, Демервилем и другими заговорщиками. В последний момент он го ли из трусости, то ли рассчитывая на вознаграждение, явился в Тюильри и рассказал Бурьенну о заговоре. Секретарь первого консула, в свою очередь, известил об этом своего господина. Наполеон же скрыл сообщение Бурьенна от Фуше, желая доказать последнему, «что он лучше его (т. е. лучше Фуше) умеет исполнять обязанности полиции»{334}.

Среди людей, искренне преданных Наполеону, олимпийское спокойствие, проявленное министром полиции, вызвало немалое раздражение. Жюно, в присутствии Жозефины, заявил даже о том, что Фуше — изменник{335}. Несдержанный, импульсивный адъютант Бонапарта в своем негодовании не пощадил и внешность гражданина министра. О чем вообще может идти речь, — воскликнул он, — когда имеешь дело с человеком, обладающим «головой, украденной у какого-нибудь скелета!»{336}.

«Адская машина» 3 нивоза (24 декабря) 1800 г.

Следующей не менее знаменитой попыткой покушения на жизнь первого консула явился взрыв на улице Сен-Никез, вечером 3 нивоза (24 декабря) 1800 г. На этот раз удар был нанесен справа. Покушение подготовили и осуществили роялисты. Первый консул и его жена тогда спаслись от гибели благодаря чистой случайности. Вечером 3 нивоза Наполеон собирался в Театр Республики[49] на представление оратории Гайдна «Сотворение мира». Заговорщики знали об этом и поставили на улице Сен-Никез, по которой должен был проследовать первый консул, тележку водовоза, щедро начиненную взрывчаткой. Бесполезно прождав свою стареющую, но по-прежнему кокетливую супругу, которая никак не могла выбрать себе шаль для поездки в театр, Наполеон отправился туда прежде жены. Его сопровождали генералы Ланн, Бертье и Лористон. Времени до начала спектакля оставалось мало, и карета первого консула промчалась по улице Сен-Никез в мгновение ока. Взрыв «адской машины» громыхнул уже после того, как коляска Бонапарта миновала опасный участок улицы. Карета же супруги Наполеона еще только выезжала из дома, когда раздался взрыв, и, таким образом, также находилась вне опасности. «Мы избегли… беды, — уверял Лористон, — только десятью секундами»{337}. Первый консул и его жена остались целы и невредимы. Пострадали случайные люди — прохожие и обитатели близлежащих домов. «Число жертв, погибших при этом случае, — пишет современница, — увеличивать излишне. Мне кажется, я имею самые верные сведения и могу доказать, что в тот день погибло не больше девяти человек. После чего число умерших возросло до двадцати девяти или тридцати»{338}.

Грохот взрыва «адской машины» был столь силен, что его услышали в стенах Комеди Франсез. Это привело к анекдотическому случаю. Один из актеров театра, Арман д’Айи, с успехом дебютировавший в 1800 г., высказал предположение, что это салют в честь очередной победы французского оружия над врагами Республики. По его настоянию о «радостном событии» было объявлено собравшейся в зале публике. Когда дело выяснилось, незадачливый «патриот» был арестован, посажен в тюрьму Ла-Форс и лишь с немалым трудом сумел доказать свою невинность{339}.

Бонапарт и Жозефина прибывают в театр к самому началу представления. «Между зрителями, — вспоминал очевидец, — весть о случившемся распространилась несколько позже. Смятение было чрезвычайное, но хладнокровие Наполеона успокоило зрителей и спектакль продолжался, как бы не случилось ничего необыкновенного. Первый Консул, Жозефина и Гортензия остались до конца представления»{340}. Проявив на публике завидное самообладание, Наполеон, однако, не счел нужным сдерживаться в присутствии своего обер-шпиона. Сцену, происшедшую поздно вечером 24 декабря в Тюильри, сам Фуше назвал «сценой безрассудного и яростного гнева»{341}. Первый консул в резкой форме отчитал Фуше, спросив его напоследок, не хочет ли тот сказать, что организаторами покушения были роялисты? «Да, ответил я, — пишет Фуше, — вне всякого сомнения; я скажу это, и, даже более того, я представлю доказательства этого»{342}. «Один лишь Фуше, — вспоминала дочь Жозефины Гортензия Богарне, — уверял, что удар (т. е. взрыв на ул. Сен-Никез) исходил от роялистов, но не убедил никого»{343}.

По единодушным и многочисленным свидетельствам современников, Наполеон был убежден, что виновниками взрыва 3 нивоза были якобинцы{344}. Бурьенн в своих записках приводит эмоциональную тираду первого консула, прозвучавшую вечером 3 нивоза в Тюильри: «Это дело якобинцев, — вскричал он (Наполеон) громким голосом. — Якобинцы хотели убить меня! Тут нет ни дворян, ни священников, ни шуанов… Это сентябрщики[50], злодеи, покрытые грязью, которые… бунтуют и вечно устраивают заговоры против существующих правительств… Если их нельзя обуздать, то их должно уничтожить; надобно очистить Францию от этой отвратительной сволочи; нечего жалеть таких злодеев!..» Тщетно некоторые государственные советники, а в особенности Фуше, старались вразумить его, что не существует еще ни против кого никаких доказательств… Бонапарте с новою вспыльчивостью повторил сказанное уже им о якобинцах…. Фуше сделался как тростник в басне; он склонился, но с тем, чтобы вскоре опять восстать. Самый искусный актер не в состоянии был бы представить его спокойный вид в продолжение вспышки Наполеонова гнева, его молчание, терпеливость, с которою он допускал себя обвинять… Министр, разговаривая об этом со мною, явно дал мне уразуметь, что он не полагает якобинцев виновными. 51 сказал об этом Первому Консулу, но ничего не могло заставить его переменить свое мнение. «Фуше, — заметил он, — имеет свои причины молчать: он бережет своих; очень естественно, что он щадит тайну людей, запятнанных кровью и злодействами. Разве он не был одним из вождей их? Разве мне неизвестно, что он делал в Лионе и на Луаре? При этом случае Луара и Лион объясняют мне поведение Фуше»{345}.

Подробнее всех прочих мемуаристов описавшая знаменитую сцену в Тюильри Лаура д’Абрантес сообщает следующее: «Наполеон твердил о своем, что это — не вандейцы. Первый Консул был почти в гневе; но не легко было сбить Фуше, который глядел на него, конечно, почтительно, однако ж с таким выражением, что я, бывши на месте Первого Консула, рассердилась бы… Фуше вновь уверил, что в случаях, названных Наполеоном, действуют шуаны… я не перестану утверждать, что это шуаны. При этом новом повторении, сказанном с выражением совершенно неприличным, Первый Консул подошел к Фуше с поспешностью, которая показывала сильный гнев… он произнес гневный монолог относительно мерзавцев, которые два года жили, бродя в крови, подписывая смертные приговоры старикам… или молодым шестнадцатилетним жертвам… Фуше сделался бледен больше обыкновенного… и сказал голосом, изменившимся от гнева, хотя и соблюдая умеренность в словах: — Вы однако ж позволите сказать вам, генерал, что не все злодейства, которые обагряли кровью Революцию, были произведены якобинцами, как вы называете этих людей. Видно, что вы не видали, какие трагедии происходили в Тарасконе, Бокере, Марселе и во многих других южных городах, театре действий общества Иезуитов и их сообщников; словом, вы не видали роялистских убийств… Наполеон возразил: — Как будто я не знаю, что были роялистские убийства! Я мог бы сказать, что они были возмездием… но я не скажу этого; ничто не дает права на жестокость, ничто не может сделать законным преступления. Не Революция произвела эти бесчестные дела. Кровожадные убийцы… Проклятие на них!.. Фуше, однако, твердо стоял на своем… «Соглашаясь с вами, — сказал он Первому Консулу, — что несколько сотен бандитов рассеяно в нашей прекрасной Франции и что они производят зло, которое мы видим, я говорю, что этих демонов изрыгает иной ад, а не 93-й год»{346}.

Неделю спустя после покушения на заседании Государственного совета Наполеон сказал: «Шуанство и эмиграция представляют собой чесотку, а терроризм является внутренней болезнью»{347}. И уточнил: может быть, болезнетворный «микроб» где-то здесь, рядом. Это… Фуше. «Не был ли он вождем заговорщиков? — прямо и жестко формулирует свой вопрос первый консул, — Разве я не знаю, что он делал в Лионе?»{348}. В соответствии с распоряжением первого консула «искусный Фуше, уступив вопреки убеждению затруднительности своего министерского положения»{349}, составил проскрипционные списки своих «друзей»-якобинцев. «Не все они (якобинцы), — подобострастно докладывал министр полиции Бонапарту, — были застигнуты с кинжалом в руках, но общеизвестно, что все они способны его отточить и за него взяться»{350}. В первом же составленном Фуше списке значилось 130 имен известных республиканцев{351}. По свидетельству Демаре, «якобинцы немедленно были обвинены (в организации взрыва на ул. Сен-Никез), подвергнуты преследованиям и высылались (из страны) сотнями{352}.

Несмотря ни на что, первый консул как будто благоволит к своему министру полиции. Вскоре после покушения 3 нивоза в разговоре с Жозефиной Наполеон замечает: «Он (Фуше) умен, он всегда будет полезен»…{353}. Однако обстановка, в которой очутился Фуше в конце декабря 1800 г., чревата для него тысячей опасностей. Савари в своих мемуарах пишет о том, что яростным противником Фуше в министерстве был военный министр Республики генерал Кларк{354}; столь же враждебно по отношению к Фуше был настроен и его моральный (если, разумеется, слово мораль можно употреблять, характеризуя этих двух людей) двойник Талейран. Впрочем, какое-то внутреннее родство между Талейраном и Фуше, бесспорно, существовало. Недаром наблюдательный и циничный Баррас говорил о том, что «Талейран — это Фуше знати, а Фуше — это Талейран каналий»{355}. Уверяли, что Шарль Морис очень расстроился, узнав об этой нелестной для себя характеристике{356}. «Господин де Талейран, — отмечал Шатобриан, — не любил господина Фуше; господин Фуше ненавидел и, что самое странное, презирал господина де Талейрана: честь, которую нелегко заслужить»{357}.

По словам г-жи де Ремюза, происшествием с «адской машиной» Талейран воспользовался, чтобы сместить Фуше»{358}. В связи с событиями 3 нивоза он открыто высказал в присутствии первого консула мысль о том, что неплохо было бы арестовать Фуше и расстрелять его в течение 24-х часов{359}. «Рекомендация» Талейрана, несомненно, достигла ушей шефа наполеоновской полиции. Даже по прошествии нескольких лет Фуше отлично помнил этот совет Шарля Мориса Наполеону и часто с раздражением «обвинял Талейрана в недостатке совести и искренности» (!){360}.

Возможно, ставшая легендарной вражда двух министров Бонапарта началась именно тогда, в конце декабря 1800 г. «Их (т. е. Талейрана и Фуше) антагонизм, — писал по этому поводу Меттерних, — был полнейшим; он коренился в несходстве их характеров…»{361}. Действительно ли «несходство характеров» двух государственных мужей привело к многолетней, упорной, ожесточенной «войне» между ними? Скорее, наоборот. Поразительное нравственное родство Фуше и Талейрана было тем камнем преткновения, который почти всегда исключал возможность союза между ними. Подобно тому, как одинаково заряженные частицы, отталкиваясь друг от друга, разлетаются в разные стороны, «отталкивались» друг от друга, не будучи в состоянии сосуществовать мирно, отенский «расстрига-епископ» и экс-ораторианец из Нанта.

В Государственном совете Редерер, «фактотум Жозефа» (Бонапарта){362}, выступил с предложением отправить Фуше в отставку. Критическое положение министра полиции усугублялось также ростом нестабильности в западных департаментах Франции. Там наблюдались волнения. В Бретани процветали разбойные нападения, участились грабежи на дорогах{363}. «Будь я министром полиции в такой ситуации, — говорил Бонапарт, — я бы удавился от отчаяния»{364}. Но Фуше в этом случае не собирается следовать «советам» своего господина.

К счастью для Фуше, его агенты напали на след заговорщиков. Важной уликой в деле расследования обстоятельств взрыва 3 нивоза явился труп лошади, запряженной в тележку водовоза. Ухватившись за эту улику, ищейки Фуше добрались и до организаторов покушения 8 января 1801 г. в руки полиции попал Франсуа Карбон, арестованный в монастыре, где он скрывался с момента взрыва «адской машины». Карбон, сестра и две племянницы которого уже находились под стражей, выдал властям прочих заговорщиков. В считанные дни были арестованы почти все участники покушения на улице Сен-Никез: Сен-Режан, Жуайо, Сент-Илер и другие. Бежать за пределы страны удалось лишь одному Лимоэлану. В одежде моряка он добрался до Сен-Мало, где сел на корабль, отплывший в Соединенные Штаты. Через пять недель после происшествия 3 нивоза, в субботу 31 января, «часа через два по приезде нашем в Мальмезон, — вспоминал Бурьенн, — явился туда Фуше с доказательствами справедливости своего предвидения; не оставалось никакого сомнения, Бонапарте ясно… увидел, что покушение 3 нивоза было следствием заговора, составленного роялистами…»{365}. Правота Фуше была неоспорима — заговорщики действительно оказались роялистами. На Наполеона, несомненно, произвела впечатление ювелирная работа Фуше по раскрытию заговора; безусловно, однако, и то, что успех Фуше еще больше отдалил его от первого консула: Наполеон не относился к числу тех, кто признает свои ошибки. По словам людей хорошо его знавших, в случае, когда он был явно не прав, Наполеон говорил: «Я начинаю верить, что могу допустить ошибку». Правота подчиненного, ставившая под сомнение прозорливость властелина, стала во Франции непозволительной роскошью. Сторонние наблюдатели искренне заблуждались, пытаясь судить о степени влияния того или иного лица в Республике, не учитывая такой важный момент, как характер первого консула. Английский агент в Париже считал: «Консул всецело находится в руках якобинцев. Фуше и Реаль более чем когда-либо располагают его доверием»{366}. По мнению одного русского дипломата, высказанному им в донесении в Санкт-Петербург от 24 мая 1801 г.: «Единственная личность, которая имеет на него (на Бонапарта) влияние в сию минуту, это — министр полиции, Фуше. Хотя это якобинец и злодей, — замечает посланник, — но так как Бонапарт боится быть убитым или отравленным, Фуше, которого он отлично оплачивает, поддерживает в нем страх и показывает вид, будто готов предать свою партию. Он вкрался в доверие к г-же Бонапарт»{367}. Наивные заключения. До поры до времени Фуше был необходим Бонапарту. Это качество министра полиции — быть необходимым — отмечали в своих записках практически все мемуаристы, знавшие Фуше{368}. По мнению Бурьенна, причина этого крылась в том, что «… Бонапарте видел в Фуше целую Революцию в образе человека… Революция, — продолжает он, — была одною из великих вещей, наиболее поразивших пылкое воображение Бонапарте, и он думал, что содержит ее под надзором; пока Фуше управлял его полицией… Фуше находился в связи с Республикой через смерть Короля… с царством Ужаса[51] через кровавые свои поручения в Лионе и в Невере, с Консульством через существенные, хотя, может быть, и преувеличенные услуги, с Наполеоном, так сказать, чрез колдовство, которым он привязал его к себе…»{369}. Подобно Бурьенну, Талейран также подчеркивал «революционное происхождение» Фуше: «Он всегда был и навсегда останется человеком революции», — утверждал бывший епископ Отенский{370}.

Сент-Илер

Гюберт Коул, автор интересной книги о Фуше, считал, что Наполеон чувствовал себя в большей безопасности, когда министерство полиции находилось в руках этого человека{371}. Виртуоз шпионажа, мастер провокаций, Фуше действительно преуспел на поприще охраны безопасности первого магистрата Республики. Взрыв 3 нивоза был исключением из правил; во всех остальных случаях заговорщики неизменно и заблаговременно попадали в ловко расставленные министром полиции сети. Служба охраны первого консула во время его поездок в Мальмезон (загородную резиденцию Бонапарта) была организована Фуше просто и надежно. Для этого, по словам министра, понадобилось лишь «изъять оружие в селениях, расположенных между Парижем и Мальмезоном, и проверить отдельные дома, находящиеся вдоль той же дороги. Были написаны, — замечает Фуше, — специальные инструкции, с тем, чтобы удвоить бдительность полицейских агентов»{372}.

Фуше был незаменим для Наполеона как идеальный исполнитель его распоряжений. Однако при всей его незаменимости, Наполеон не чувствовал к нему доверия. Вероятно, в глубине души он был убежден в том, что Фуше от него что-то скрывает и докладывает ему далеко не обо всем. Иногда эта недоверчивость откровенно звучала в посланиях Бонапарта своему министру полиции. В письме Наполеона министру полиции от 24 февраля 1802 г. есть такие строки: «Восстановление мира… позволяет мне уделить больше внимания полиции. Я желаю быть информированным в большей степени обо всем, что происходит, и работать с вами, по крайней мере, раз или два раза в день…»{373}.

Министр полиции внес немалый личный вклад в разгром французской печати. Именно по представлению Фуше был издан знаменитый декрет консулов от 27 нивоза (17 января) 1800 г. Согласно этому декрету «некоторые из парижских газет, выходящих в департаменте Сена, являются орудиями… врагов Республики». Результатом последовавших незамедлительно «оргвыводов» явилось закрытие 160 из 173 существовавших тогда французских газет{374}. Впрочем, «чудесным образом» уцелевшие после январского декрета газеты и журналы могли считаться скорее временными, чем повременными изданиями. В любой момент по прямому распоряжению или даже по малейшему намеку свыше они могли быть без проволочек запрещены полицией. Так, например, 5 марта 1800 г. гражданин Бонапарт извещал гражданина Фуше: «Консулы намерены запретить журналы Le Bien Informé, Les Hommes Libres и Les Défenseurs de la Patrie. Известите также мистера Томаса Пейна[52] — полиция осведомлена, что его поведение дурно и при первой же жалобе он будет выслан либо в Америку, либо на родину»{375}.

Фуше принадлежит также «заслуга» организации жесткой цензуры практически над всей интеллектуальной жизнью в стране. Многосложное и, по-видимому, глубоко обдуманное устройство органов цензуры несомненно было результатом сознательного творчества шефа полицейского департамента. «В ведении Министерства полиции находилось бюро общественного мнения… которого назначение состояло в заведовании парижскими журналами. Комитет, составленный из главных редакторов значительнейших французских журналов, занимался составлением статей для разъяснения действий и политики… (Наполеона), риторическими похвалами (его) побед… а в минуты спокойствия — поучениями, развлечениями, если угодно, даже забавою читающей публики. К этому бюро принадлежала также комиссия для рассмотрения театральных пьес, составленная из трех писателей. Министерство полиции имело высший надзор над типографиями и книгопродавцами…»{376}. Книги могли быть изданы лишь с разрешения commisson de révision, находившейся под председательством Великого Судьи. Через несколько лет, в 1805 г., Фуше реорганизовал контроль над всей печатной продукцией во Франции, учредив специальное Bureau du press, позднее переименованное в «Bureau des journeaux, de pièces théâtre, d’imprimerie et de la librairie»{377}. Немецкому писателю и драматургу Августу Коцебу, посетившему столицу Франции в начале века, бросилось в глаза «страшное утеснение цензуры, которое теперь в Париже допускают». Приводя примеры «бдительности» наполеоновских цензоров, Коцебу писал: «… стихотворец трудился над забавной пьесой, в которой здоровый стройный человек пристает к острову, обитаемому только горбатыми; там находят его безобразным и смеются над ним. Наконец говорит он: «Ежели бы я попал к слепым, то надобно бы мне… выколоть себе глаза, чтобы им уподобляться». — В этих словах нашел цензор сатиру на тех солдат, которые в Египте потеряли зрение. Другой написал пьесу «Велизарий». Цензору показалось, что он видит в ней генерала Моро, и запретил ее»{378}.

Надо все же сказать, что в «литературной» сфере своей деятельности Фуше не ограничился простым исполнением распоряжений первого консула. В дело удушения печати он внес «творческое» начало. Вот что по этому поводу пишет Альбер Вандалы «Орган крайних якобинцев, бывшая Газета свободных людей… в последнее время переменившая несколько названий, вынужденная последовательно именовать себя то Врагом угнетателей всех времен, то Газетой людей, то Газетой республиканцев, продолжает влачить шаткое существование, однако ж, пользуясь при этом симпатиями передовых групп. Вместо того, чтобы бороться против этой силы, Фуше утилизировал ее. Купив газету на полицейские деньги, он посадил в нее главным редактором одного из самых двусмысленных памфлетистов якобинской печати, Мегэ де ла Туша, человека, за деньги готового на все; ему дан был приказ хвалить Бонапарта и, в особенности, его министра, в тоне Отца Дюшена. 10 фримера газета вновь вышла под прежним названием — свободных людей, и это возрождение имени само по себе казалось ярым демократам порукой за будущее. Газета вновь с пеной у рта громила реакцию и ее сподвижников, но в то же время с тайным цинизмом намечала другой курс, ворчливо похваливая Бонапарта. Фуше вернул, таким образом, право голоса якобинцам… но лишь с тем, чтобы они поддерживали его собственную политику»{379}.

Продолжая тему окололитературной деятельности министра полиции, надо сказать, что жалкое положение дел во французской журналистике в эпоху Наполеона было в немалой степени следствием созданной Фуше системы грубого давления и репрессий в отношении периодической печати. «Все газеты, — замечал современник, — теперь на один лад, потому что всемогущая рука полиции дает себя чувствовать всем, потому что нападает страх равно на всех, кто сотрудничает в журналах…»{380}.

Наполеон не обделял министра полиции своим вниманием. Историки подсчитали, что из более чем 1100 писем, направленных первым консулом, а затем императором в полицейское ведомство, свыше 730 были адресованы Жозефу Фуше. Письменные проявления «высочайшего» интереса к Министерству полиции и к его главе, однако, не отличались многословием. Удивляться здесь, впрочем, нечему, Фуше понимал малейший намек «хозяина», чем и объяснялась чрезвычайная краткость его посланий своему министру полиции. Например: Наполеон — гражданину Фуше. Париж, 22 мая 1801 года: «Генеральный комиссар полиции в Бордо был достаточно глуп для того, чтобы позволить распевать куплеты в честь короля Тосканы (т. е. герцога Пармского, которому Наполеон в 1801 г. передал во владение Тоскану)… Мне едва ли надо советовать вам присматривать за тем, чтобы стихи не зачитывали и не пели в театрах и других общественных местах. Бонапарт»{381}.

«Таланты» Фуше понадобились первому консулу и в деле осуществления политики широкого прощения и забвения в отношении эмигрантов. Сам он на этот счет высказал министру полиции вполне определенные пожелания. Так, в письме Наполеона Фуше от 2 ноября 1801 г., где говорится о декретах об исключении из списка эмигрантов (décrets de radiation), есть такие строки: «Вы дадите паспорта лицам, о которых идет речь, когда они прибудут в Париж. Сообщите им содержание этих декретов, но лишь после того, как они принесут клятву верности Республике и откажутся от иностранного подданства»{382}.

Фуше неукоснительно исполнял приказы первого консула, касающиеся широкой амнистии эмигрантам и, по словам Меттерниха, скоро завоевал их доверие{383}. «Искоренитель христианского культа», «апостол свободы» милостиво, как настоящий жантильом, принимал толпы являвшихся во Францию изгнанников. Десятилетия спустя эмигранты с благодарностью вспоминали очаровательно-любезного министра полиции Бонапарта. «Я возвратилась во Францию с моими родителями в 1800 г., — писала в своих записках Жоржетта Дюкре, — …Он (Фуше) был очень благосклонен и, обращаясь к отцу моему, сказал: «Потрудитесь доставить мне свидетельство о вашем местопребывании… все эмигранты его имеют и всякий день мне доказывают, что они не выезжали из Франции». — «Я не могу сделать, подобно им, гражданин министр. У меня нет никаких письменных видов, которые я мог бы представить, кроме написанного на мое имя паспорта, за который я заплатил в Гамбурге 12 франков. Я одиннадцать лет не был во Франции». — «Как, вы не имеете средств доказать мне, что вы несправедливо были внесены в список?» — «Боже мой, нет». — «Если так, то я тотчас прикажу вас вычеркнуть (из списка эмигрантов), ибо я уверен, что вы не выезжали из отечества… Через два дня вы получите ваше исключение из числа эмигрантов». Действительно оно было объявлено г-м Маре… который с удивительной добротою тотчас сам привез эту весть отцу моему»{384}.

О том, что министр полиции зимой 1801–1802 гг. взял на себя роль чуть ли не покровителя экс-роялистов, свидетельствует и г-жа де Сталь. Дочь министра-реформатора Жака Неккера и известная писательница Жермена де Сталь, вспоминая об этом периоде своей жизни, уверяла, что он был приятен для нее «из-за той готовности, с которой Фуше шел навстречу разнообразный просьбам с моей стороны по поводу возвращения эмигрантов»{385}.

Подчас министр полиции нс забывает предъявить «счет» раскаявшимся «грешникам». Согласившись воспользоваться услугами графа де Бурмона — в прошлом известного вождя шуанов, Фуше произносит примечательные слова: «Вы поклялись в верности Республике, — говорит он Бурмону. — Я знаю о ваших прежних отношениях с принцами — они не имеют значения. Вы можете желать им добра, но ничего более. Если вы будете участвовать в заговоре, вас арестуют и расстреляют в течение двадцати четырех часов. Вы получали плату от англичан — я гарантирую вам ту же сумму, плюс еще половину сверх нее»{386}.

Кое-когда, оказывая услуги роялистам, Фуше позволял себе «шутки», от которых у его собеседников, очевидно, перехватывало дыхание. Так, однажды, к нему явился член Трибуната Дюверье в качестве просителя за престарелого бальи де Крюссоля. Фуше согласился удовлетворить просьбу Дюверье с условием, что тот напишет бумагу, гарантирующую на будущие времена примерное поведение амнистированного бальи. Затем Фуше принялся диктовать текст, в котором значилось, что если Крюссоль примет участие в заговоре, он будет повешен и что подобная же участь ждет его поручителя. Когда бумага была написана, министр подошел к просителю и, убедившись, что текст, продиктованный им, готов, громко рассмеявшись, воскликнул: «Боже мой! Он написал все это до последнего слова!»{387}.

Как же сам Фуше представлял себе способ решения эмигрантского вопроса? Для того, чтобы найти ответ, стоит обратиться к тексту его мемуаров: «Я преуспел в своем намерении, — пишет Фуше, — добиться распоряжения о том, что эмигранты не будут вычеркнуты из списков (эмигрантов) en masse (все сразу) иначе как актом амнистии: и что они должны оставаться под надзором высшей полиции в течение десяти лет, оставив за собой право менять их местопребывание. Многие категории эмигрантов, преданные французским принцам (из династии Бурбонов) и являющиеся врагами правительства, в конечном счете, остались в списке эмигрантов, который насчитывал тысячу человек…»{388}.

При случае Фуше с готовностью демонстрировал свое «полицейское могущество». Однажды на обеде у Наполеона испанский посол пожаловался на то, что одну из его соотечественниц обокрали неизвестные лица, похитив у нее бриллианты почти на миллион франков. Посол тут же высказался в том смысле, что воры никогда не будут найдены. Честь мундира оказалась под угрозой. Фуше проявил оперативность, и уже на следующий вечер пятеро похитителей сидели в тюрьме, а бриллианты были торжественно возвращены законной владелице. На всю операцию «Испанские бриллианты» ушли сутки и 500 тысяч франков, выданные в качестве вознаграждения осведомителям Фуше. Далеко не у всех подобные эскапады министра полиции вызывали восторженное удивление. Сенатор Редерер, к примеру, ядовито прокомментировал «испанский» триумф Жозефа Фуше следующим образом: «Это, — заявил он, — очередная карманьола[53] министра полиции». Фуше принял к сведению ехидную «аттестацию» и молниеносно отомстил обидчику. Министр пригласил сенатора к себе, а затем между ним и гостем произошел примечательный разговор. Шеф полицейского ведомства поинтересовался у Редерера, не собирается ли он в ближайшие дни выехать в свое загородное имение? Получив утвердительный ответ, Фуше продемонстрировал сенатору связку ключей, в которых потрясенный Редерер без труда «опознал» ключи от калитки своего сада, от дверей своего парижского особняка, от дверей своего кабинета. Не дав прийти в себя ошарашенному сенатору, Фуше сообщил ему о том, что полиции стало известно о намерении грабителей «обчистить» дом государственного мужа во время его отсутствия в столице. Выбирайте, — «великодушно» предложил министр, — либо мы задержим злоумышленников немедленно, но тогда они отделаются лишь несколькими месяцами тюрьмы, либо мы арестуем их во время грабительского налета, и в таком случае их можно будет сослать на галеры{389}.

Сфера деятельности, которую министр полиции определил для себя, на самом деде не имеет границ. Обосновывая необходимость для полиции во все вмешиваться, все знать и во всем участвовать, Фуше заявил: «Существует три типа заговоров: те, которые исходят от людей, привыкших жаловаться, те, которые связаны с людьми, привыкшими писать, и те, в которых участвуют люди, привыкшие действовать. Первых бояться нечего, вторые и третьи куда более опасны; но полиция, — заключил он, — не должна упускать из виду ни одну из трех разновидностей заговоров». Первый консул высоко оценил деятельность полиции, правда, в достаточно своеобразной форме: «Когда французу, — «философски» заметил глава государства, — надо выбирать между полицейским и чертом, он предпочитает черта»{390}. Возрастающее день ото дня могущество министра полиции явно не устраивало Наполеона. «Способ, которым этот непокорный человек руководил своим министерством, — свидетельствует секретарь Бонапарта Клод-Франсуа Меневаль, — вызывал сильную тревогу Первого Консула…»{391}. Однако каплей, переполнившей чашу терпения главы государства, были все же не полицейские трюки Фуше, а нечто более существенное и серьезное. По мнению Альфонса Олара, опала Фуше явилась следствием его якобинского прошлого и упорного сопротивления подписанию Конкордата[54] с римской курией в 1801 году{392}. Тем не менее кажется очень сомнительным, чтобы Наполеон искренне верил в якобинские убеждения гражданина Фуше. Столь же зыбки основания, приводимые Оларом относительно немилости, постигшей министра полиции в связи с несколькими хлесткими фразами его циркуляров по поводу восстановления католического культа во Франции{393}. Фуше, конечно, мог слегка «пофрондировать» по поводу церковной политики Бонапарта, но на большее он вряд ли бы отважился. На этот счет у него были вполне конкретные и не допускающие «толкований» распоряжения первого консула. Так, 6 августа 1801 года Наполеон отправил Фуше лаконичную записку, гласившую: «Первый консул желает, чтобы вы оповестили журналистов… дабы они воздерживались обсуждать дела, связанные с религией… священнослужителями и церковными обрядами»{394}.

Причиной, приведшей к разрыву между Фуше и Бонапартом, явился, по-видимому, вопрос о продлении полномочий первого консула. Наполеон шел к диктатуре. Во Франции все еще «по инерции» продолжали отмечать 14 июля — день взятия Бастилии и 21 сентября — день Свободы, но весь этот республиканский маскарад уже плохо скрывал почти королевский статус первого лица в государстве. Русский посол во Франции С. А. Колычев сообщал из Парижа 25 марта 1801 года: «Франция, сохраняя токмо имя республики, безмолвно покорена воле первого консула; благодарность и почтение к славному генералу, равно как и близкое воспоминание ужасов революции, суть основания оной. Но со всем тем есть противные партии. Якобинцы желают для обогащения своего анархии, республиканцы — вольности, за которую столько пролили крови, роялисты — законного короля вместо чужестранца, заграбившего неограниченную скоро власть; генералы хотят быть консулами и имеют сильные партии офицеров и армии; легкомысленный народ готов на все, желает новостей и, не будучи занят победами, скоро обратит внимание на себя»{395}.

Опасаясь монархических поползновений первого консула, Фуше пытался убедить его в том, что это непременно приведет к недовольству со стороны республикански настроенной армейской элиты. «Но, — замечает он в мемуарах, — это произвело очень мало впечатления (на Бонапарта); вскоре я почувствовал, что по отношению ко мне стала проявляться некоторая сдержанность…»{396}. Слишком хитрый для того, чтобы открыто противиться притязаниям Бонапарта, Фуше распространил среди сенаторов слух о том, что первый консул «мечтает» о продлении своих полномочий на 10 лет. Сенаторы, полагая, что министр полиции выполняет указания Бонапарта, восприняли слова Фуше как «руководство к действию». 8 мая 1802 г. Сенат сообщил Трибунату и Законодательному корпусу[55] о своем решении отметить выдающиеся заслуги «великого человека», переизбрав его в должности первого консула на следующие 10 лет. Наполеон, взбешенный «наградой», прекратил комедию, поставив на плебисцит вопрос: «Должен ли Бонапарт быть назначен консулом на всю жизнь?». Известно, чем закончился этот референдум 2 августа 1802 года. Наполеон был провозглашен пожизненным консулом. От трона его отделял только один шаг.

«Бонапарт шел к императорскому венцу; гений его рос вместе с событиями: он мог, словно расширяющийся в объеме порох, взорвать весь мир; исполину, никак не могущему добраться до вершины власти, некуда было девать силу; он действовал на ощупь и, казалось, искал свою дорогу…»{397}.

«Я сам сказал первому консулу, — пишет Фуше в мемуарах, — что он только что объявил себя главой пожизненной монархии, которая, по моему мнению, не имеет никакой иной опоры, кроме его шпаги и его побед»{398}. Произносил ли Фуше эти «пророческие» и, добавим, очень рискованные слова в действительности? Не сохранилось ни подтверждений, ни опровержений этого сообщения… Впрочем, скорее всего, это место мемуаров Жозефа ничуть не правдивее эпизода с разговором между Фуше и Робеспьером в канун 9 термидора… Экс-ораторианец из Нанта был волен «импровизировать», ведь ни гильотинированный Робеспьер, ни умерший в далеком изгнании Наполеон уже не могли ничего возразить на это гражданину Фуше и герцогу Отрантскому…

Участие Фуше в интриге, связанной с вопросом о пожизненном консульстве, не было случайным, являясь одним из звеньев в длинной цепи происшествий, так или иначе сопряженных с попытками Фуше не допустить реставрации монархии. Достаточно назвать одно из более ранних звеньев этой цепи — стычку Фуше с Люсьеном Бонапартом осенью 1800 года вокруг инспирированного последним памфлета «Сравнение между Цезарем, Кромвелем, Монком и Бонапартом», по существу оправдывавшего диктатуру первого консула{399}, чтобы стало ясно: Фуше, действительно, боялся восстановления монархии и принимал определенные меры, чтобы не допустить ее на деле.

Итак, «Сравнение между Цезарем, Кромвелем, Монком и Бонапартом»… Но прежде, чем вести речь о памфлете, стоит, очевидно, сказать о том, какие отношения сложились между главой полицейского ведомства — гражданином Жозефом Фуше и министром внутренних дел Республики — гражданином Люсьеном Бонапартом. Родившийся в 1775 г., третий из пяти сыновей Карло ди Буона-парте, Люсьен был яркой и незаурядной личностью. В ряду своих братьев, исключая, естественно, самого Наполеона, он выделялся своим умом (не случайно г-жа де Ремюза свою характеристику Люсьена предваряет фразой: «Люсьен Бонапарт очень умен»{400}), одаренностью и честолюбием. По сравнению с покладистым, безликим Жозефом, лицемерным ипохондриком Людовиком, бестолковым вертопрахом Жеромом, Люсьен был человеком почти гениальным. Неплохой оратор, «опасный противник при дебатах… завзятый театрал и сорвиголова, бледный от снедающего его честолюбия, однако слишком лихой, чтобы что-то создать»{401}, он более чем кто-либо другой в семье напоминал по характеру своего великого брата — Наполеона. Эмиль Людвиг, набросавший выразительный портрет Люсьена, пожалуй, был неправ лишь в одном: третий из братьев Бонапартов был натурой творческой, а следовательно, просто «обреченной» что-то созидать. Прежде всего Люсьен попытался созидать собственную жизнь. В какой-то мере ему это удалось. Еще до головокружительного взлета карьеры Наполеона Люсьен многого добился сам. Активно занявшись политикой, он стал одним из известных на Корсике клубных ораторов и личным секретарем знаменитого героя борьбы за независимость родного острова — Паскаля Паоли. Потом, сменив «малую родину» на «большую», он кинулся в омут революции, примкнув к монтаньярам и даже приняв имя Брута. Немного позже Люсьен опять-таки без посторонней помощи сумел выхлопотать себе место в интендантстве городка Сен-Маклемен… В канун государственного переворота 18 брюмера он был избран президентом Совета Пятисот…

Люсьен Бонапарт

Впрочем, чистой политики и забот по приумножению собственного состояния (для чего, «в духе времени», он широко и успешно использовал свое служебное положение) Люсьену явно не хватало. Он попытался создать себе имя в литературе, издав в 1799 году, в модном тогда «туземном» стиле, роман под названием «Индийское племя или Эдуард и Стеллина». Правда, здесь его подстерегала неудача. Не имея настоящих литературных способностей, Люсьен не смог стать известным писателем. Он лишь пополнил собой бесчисленную армию тех, кого во все времена называли графоманами. Но и в сфере политики все складывалось для Люсьена отнюдь не просто. Поддержав своего брата в решающий момент переворота 18 брюмера, что во многом предопределило его успех, Люсьен, тем не менее, не расстался с идеалами своей юности. Те «конституционные идеи» Люсьена Бонапарта, о которых упоминает г-жа де Ремюза, являются убедительным подтверждением этого факта. Редкое сочетание в одном лице сторонника решительных, авторитарных действий с конституционалистом, твердо стоящим на почве закона, порождало в высшей степени любопытный психологический и политический феномен. В честолюбивом, пылком, «неуправляемом» Люсьене присущие его старшему брату диктаторские замашки непостижимым образом уживались с республиканским profession de foi[56]. При всей соблазнительности «простых» определений, Люсьена никак не назовешь вульгарным честолюбцем. Это была личность сложная, противоречивая и во многом трагическая. Принадлежность к «клану Бонапартов» обязывала Люсьена поддерживать притязания Наполеона на роль нового Карла Великого, вместе с тем, его искренняя убежденность в ценности республиканских институтов и демократических идей превращала Люсьена в опасного вольнодумца, смутьяна, противника цезаризма вне зависимости от того, кто метил в современные Цезари, будь то даже его родной брат. «Повсюду он (Люсьен), — пишет современница, — являлся предметом подозрения первого консула. Бонапарт не любил воспоминаний об услугах, оказанных ему, а Люсьен имел обыкновение с раздражением напоминать о них в их частых спорах…»{402}.

Однако возвратимся к событиям поздней осени 1800 года. Сущность истории с нашумевшим памфлетом, рассказанная многими мемуаристами, предельно проста. В начале ноября 1800 г. в Париже появилась брошюра с претенциозным названием «Сравнение между Цезарем, Кромвелем, Монком и Бонапартом». Ее автором был Луи Фонтан — французский поэт, литератор, которого Фуше, с некоторой долей презрения, именовал «Селадоном от литературы»{403}. «В ней апологетически доказывалось, что Бонапарт совершил больше славных подвигов, чем его предшественники, и что его нельзя сравнивать не только с Кромвелем и Монком, но даже с Цезарем, поскольку первый консул не только выдающийся полководец, а еще и объединитель и умиротворитель нации»{404}.

После того как брошюра «попала» на стол к первому консулу, тот поинтересовался у Фуше его мнением на счет достоинств этого произведения «неведомого» сочинителя. «Разговор начался между ними (т. е. Наполеоном и Фуше), — свидетельствует Бурьенн, — с величайшей живостью с одной стороны и с непоколебимым хладнокровием, несколько язвительным, с другой: «Что это за книжка? Что о ней говорят в Париже?». — «Генерал, все единогласно считают ее весьма опасной». — «Если так, то зачем вы допустили издать ее? Это непростительно.» — «Генерал, я должен был поберечь сочинителя». — «Поберечь!.. Что это значит? Его бы должно посадить в Тампль[57]». — «Но, генерал, ваш братец Луциан[58] взял эту книжку под свое покровительство; она напечатана и издана по его приказанию, одним словом, она вышла из Министерства внутренних дел…» Этот любопытный разговор закончился тем, что Наполеон, обозвав Люсьена сумасбродом, вышел из кабинета, сильно хлопнув дверью. Глядя ему вслед, Фуше с усмешкой заметил: «Посадить сочинителя в Тампль… это было бы трудно…». Минуту спустя он сообщил Бурьенну о том, что видел рукопись памфлета у Люсьена с «поправками и отметками, сделанными рукой Первого Консула…». Может быть, самое замечательное в этой истории — ее финал. Увидевшись с Люсьеном в Тюильри, Наполеон, в ответ на его упреки, возразил: «Фуше был гораздо хитрее и искуснее тебя, ты перед ним пошлый дурак…». «Самый неспокойный, самый смышленый и честолюбивый из братьев Бонапарта; заговорщик в душе, комедиант и политик»{405}, Люсьен в «схватке» с Фуше терпит полное поражение. Вечером того дня, когда ему удалось «победить» министра внутренних дел (5 ноября 1800 г.), министр полиции отпраздновал это событие, пригласив к себе на торжественный ужин три десятка гостей{406}. Вскоре Люсьен был вынужден оставить пост министра внутренних дел, портфель которого получил Шапталь. Дабы соблюсти приличия, экс-министра услали послом Франции в Мадрид, где ему предстояло добиваться объявления Испанией войны союзной Англии Португалии…

Чем можно объяснить очевидную «антимонархическую» позицию, занятую Фуше? Одно из объяснений дал еще А. Вандаль, говоривший о «республиканских склонностях» Фуше. Он даже называл Фуше «министром революционной зашиты». Возможно, вывод Вандаля основывался на замечании Талейрана, упомянувшего в своих мемуарах о «революционных интересах» Фуше{407}. Некоторые современные зарубежные историки, вслед за Вандалем, склонны объяснять противодействие министра полиции планам возрождения монархической власти, «республиканской закваской» Фуше{408}, тем, что он был «республиканцем и горячим приверженцем равенства…»{409}. Так ли это на самом деле?

Вряд ли. Человек, последовательно изменивший всем режимам, при которых он жил, Фуше оставался непоколебимо верен лишь одному «режиму», при котором он, Фуше, будет министром полиции. «Прирожденная гибкость заставит его (Фуше), — писала г-жа де Ремюза, — всегда принять те формы правления, в которых он увидит случай играть роль»{410}. К слову, сам Фуше не только не скрывал, но даже афишировал свое полнейшее равнодушие к республиканизму и республиканским учреждениям. «Есть якобинцы, — признался он как-то, — воображающие, что я сожалею о республике», и энергично добавил в качестве» комментария: — «это дураки…»{411}. Впрочем, судя по всему, он был столь же индифферентен и к другим формам правления. Уже во времена империи, беседуя с Бурьенном, Фуше сказал ему буквально следующее: «Я не привязан в особенности ни к какой форме правления: это все ничего не значит»{412}.

«Этот добрый малый, — писал о Фуше один из агентов эмиграции, — прикидывается якобинцем из страха прослыть роялистом»{413}. Возможно, в словах наблюдательного сторонника Бурбонов кроется ответ на вопрос о подоплеке «республиканизма» будущего герцога Отрантского. Но не будем спешить с выводами, хотя кое в чем можно не сомневаться.

Причина упорного сопротивления Фуше восстановлению монархии во Франции очевидна. Фуше опасался, и как выяснилось позже, не без оснований, что с возрождением монархических порядков важнейшие посты в государстве получат представители знатных аристократических семей. Безродным же карьеристам, да еще цареубийцам, монархия сулила мало выгод. Кроме того, министр полиции, вероятно, считал, что реакция, если дать ей волю, обратится против личностей. И первой такой личностью, безусловно, будет он — человек, голосовавший за казнь короля и «палач Лиона», гражданин Жозеф Фуше. Этим, по-видимому, и следует объяснить «оппозицию» Фуше делу превращения консула Республики в императора французов.

В мемуарах самого Фуше говорится о том, что «авторы» возрождения во Франции империи Карломана[59], «поэт Фонтан и его партия, хотели использовать для этой цели то, что осталось от старого порядка, в то время как я, — пишет Фуше, — утверждал, что для этого надо воспользоваться людьми и принципами Революции. Я вовсе не притязал на то, чтобы отлучить старых роялистов от участия в правительстве, — замечает он, — но лишь участвовать в нем в таком количестве, когда они всегда будут оставаться в меньшинстве»{414}.

Наполеон, конечно, не мог не знать о «кознях» своего министра полиции, как и многочисленные недоброжелатели Фуше. Против него было настроено семейство первого консула, исключая, по вполне понятным причинам, одну Жозефину.

1802 год принес Франции мир. Даже Великобритания была вынуждена пойти на подписание 27 марта 1802 г. в Амьене мирного трактата с наполеоновской Францией. «… Из всех своих завоеваний, — вспоминал Фуше, — она (Англия) удержала лишь Тринидад и Цейлон, в то время, как Франция сохранила все захваченные ею территории. С нашей стороны мирный договор был триумфом принципов Революции… подарком судьбы для Бонапарта»{415}. После 11 лет беспрерывной войны французы, наконец, жили в мире со всеми своими соседями. 13 сентября 1802 г. Бонапарт гостил у своего старшего брата Жозефа в его поместье Морфонтен. Там же находились второй и третий консулы — Камбасерес и Лебрен, а также возвратившийся из Мадрида Люсьен. Они представили Наполеону меморандум, в котором утверждалось, что в связи с установлением мира «министерство полиции превратилось в ненужный и опасный орган»; ненужный — так как роялисты разоружились и не желают ничего большего, как признать существующее правительство; опасный — так как оно покровительствует «анархистам», которые находят там протекцию и работу{416}. К тому же неразумно оставлять такую большую власть в руках одного человека{417}. Наполеон с радостью ухватился за представившуюся возможность избавиться от своего слишком знающего, слишком влиятельного и слишком ненадежного министра полиции. Правда, для того, чтобы освободиться от «услуг» Фуше, пришлось ликвидировать целое министерство. Но ничего не поделаешь: лес рубят — щепки летят! Упразднение министерства полиции было проведено «для того, — уверял Бурьенн, — чтобы этим прикрыть отрешение министра»{418}. Была, разумеется, — и иная интерпретация этого решения первого консула: «Бонапарт, — пишет г-жа де Ремюза, — думал предать себе престиж либерализма и умеренности, упраздняя министерство полиции…»{419}. Кстати, почти в тех же словах сформулировано официальное объяснение причины столь радикального решения участи полицейского ведомства. Оно ликвидируется, — заявил Бонапарт, — «чтобы доказать Европе преданность политике мира и искреннюю любовь ко мне французов»{420}.

Жозеф Бонапарт

14 сентября 1802 года Наполеон, поблагодарив Фуше за службу, сообщил ему о том, что полиция передается в ведение министерства юстиции. Это была отставка. Ошибиться в существе происшедшего было невозможно. Первый консул, правда, уверял Фуше в том, что он не преминет посоветоваться с ним, когда в том возникнет надобность, что он и не думает отказываться от его помощи. Экс-министр отвечал в тон Бонапарту. Выразив благодарность за высокую оценку его «скромных заслуг», он предложил Наполеону изложить в «прощальном» докладе свои размышления о настоящем положении дел в стране. На это первый консул с готовностью согласился: «Сообщайте мне обо всем, — сказал он Жозефу, — о чем найдете нужным сообщить… все, что будет исходить от вас, всегда привлечет мое самое пристальное внимание…»{421}

Последним актом спектакля, в котором никто не был обманут, явилось послание первого консула Сенату, где он как мог расхвалил «таланты» и активность, с которой откликался на каждое задание, доверенное ему…». «Если различные обстоятельства, — говорилось в заключение этого замечательного документа, — опять приведут к восстановлению должности министра полиции, правительство не найдет другого более достойного своего доверия» кандидата на пост министра полиции, чем Фуше{422}.

Однако, даже оказавшись не у дел, «царь полиции» не утратил своего влияния, ибо «здание, воздвигнутое Фуше, уцелело…»{423}. По словам Бурьенна: «Фуше… не быв министром полиции, все же начальствовал оною…»{424}. Своего формального преемника министра юстиции Ренье (дело в том, что полиция была передана в ведение министерства юстиции) Фуше охарактеризовал с присущим ему сарказмом: «Ренье, — говорил он, — слишком охотник распространять вести и слишком глуп для управления полицией; он введет Первого Консула в какие-нибудь сети»{425}.

Фуше получил должность сенатора и материальную компенсацию за понесенный «моральный урон» в размере 1 млн 200 тыс. франков, что составляло половину суммы, сэкономленной Фуше по его ведомству и названной им в отчете первому консулу, «как знак… личной благодарности» главы государства{426}.

Глава III

ЕГО СВЕТЛОСТЬ

ГЕРЦОГ ОТРАНТСКИЙ

Самая низкая черта в человеке, но, вместе с тем, и величайший признак его превосходства — это искание славы.

Паскаль

«Отставник» Фуше продал свой прежний дом в Париже и купил новый трехэтажный особняк на улице дю Бак, с обширным двором, службами и садом во французском стиле. Он часто бывал в Сенате, поддерживал старые связи, заводил новые. Бывал он, хотя и не часто, в Тюильри — на обеде в ноябре 1802 г. и на двух приемах в честь нового 1803 г. Экс-министра видят в самых разных домах, в самом разном обществе. Так, один заезжий англичанин с удивлением пишет в Лондон о том, что застал как-то раз Фуше на обеде у банкира Бартелеми. Нестандартность ситуации заключалась в том, что банкир был братом бывшего директора Бартелеми, которого выслали в свое время в Кайенну по прямому распоряжению Фуше.

По-видимому, Фуше был совершенно доволен своим новым положением. Счастливый семьянин, 43 лет от роду, любимый преданной супругой Жанной, которая, по его словам, была «примером для подражания» и образом женщины-матери, — отец многочисленного семейства, он и в самом деле мог не сетовать на судьбу. Старшему сыну Жозефа исполнилось пять лет, Арману — два года, Афанасу — несколько месяцев. Г-жа Фуше ждет ребенка и спустя девять месяцев после отставки мужа, 25 июня 1803 г. у нее рождается дочь — Жозефина… «Я вернулся в частную жизнь, — пишет в своих мемуарах экс-министр, — … Я проводил время счастливо в своем поместье Пон-Карре, изредка наезжая в Париж осенью 1802 года…»{427}. Был ли он счастлив на самом деле? Натура деятельная, властолюбивая и честолюбивая, Фуше не был создан для утех семейной жизни. Временное бездействие, очевидно, тяготило его; но, будучи человеком, непоколебимо верящим в свою незаменимость, он ждал, ждал и надеялся, что восстановление министерства полиции, а следовательно, и его самого — в должности министра полиции, — дело недалекого будущего. Вспоминая о том времени, Бурьенн писал: «Я бывал у него (Фуше) в поместье его Пон-Карре и в городе, в Бакской улице, где он занимал тот самый дом, который служил местом сборища именитейших лиц Революции. В разговорах своих Фуше часто твердил мне с уверенностью, которую я не мог себе объяснить, что Первый Консул опять к нему обратится. Он нисколько в этом не сомневался»{428}. Ко времени первой отставки Фуше, ибо будет еще и вторая, относится свидетельство одной великосветской дамы, г-жи де Шатене, о ее встречах с эксминистром: «Несколько раз, — вспоминает она, — я побывала у него дома; он говорил со мною со всей живостью бретонца, которому нравится быть фрондером…»{429}.

В ожидании грядущих перемен Фуше как примерный верноподданный исполнял свои нехитрые обязанности в Сенате — высшем и безвластном органе государственного управления. Как и все конституционные «образования» бонапартистского режима, Сенат «представлял» лишь видимость власти. Звучное, позаимствованное у Древнего Рима название скрывало парадно-бюрократическое учреждение, не имеющее иных функций, кроме одобрения воли суверена. «Достаточно было сделать знак, — говорил впоследствии Наполеон, — Сенат считал это для себя приказанием и всегда делал больше, чем от него хотели»{430}. По словам одной мемуаристки: «Сенат, робкий и покорный, не внушал народу никакого доверия, и мало-помалу все привыкли смотреть на него с некоторого рода презрением»{431}. По заданию первого консула в составе комиссии из двух сенаторов и двух государственных советников Фуше участвовал в выработке конституции для Швейцарской Конфедерации.

В Швейцарии в это время шла ожесточенная борьба между так называемыми «юнионистами» — сторонниками «единой и неделимой» республики (по французскому образцу) и «федералистами», объединявшими приверженцев традиционного кантонального государственного устройства.

Потерпевшие в открытой борьбе с «федералистами» поражение «юнионисты» обратились к Наполеону с просьбой взять на себя роль третейского судьи в этом щекотливом деле. Первый консул принял предложение: в Швейцарию был направлен адъютант Бонапарта генерал Рапп с прокламацией, призывающей противников прекратить вооруженную борьбу. Для того, чтобы «гарантировать» ей спокойствие, территорию нейтральной Швейцарии оккупировал армейский корпус генерала Нея. Затем дело дошло и до «посредничества».

Мишель Ней

Созданную во Франции (в декабре 1802 г.) комиссию, занявшуюся «медитацией» по швейцарскому вопросу, возглавил сенатор Бартелеми. Свои личные пожелания по урегулированию конституционного кризиса в Швейцарии Наполеон выразил фразой, обращенной к явившимся в Париж «ходокам»: «Сама природа сделала ваше государство федеративным; попытки учинить насилие над природой неразумны». В утешение «юнионистам» первый консул сказал: «Отказ от всех привилегий — вот то, что вам необходимо прежде всего…». Обсуждение положения дел в Швейцарии продлилось месяц. А еще через месяц, 19 февраля 1803 г., конституционный акт, урегулировавший швейцарский конфликт, был готов. О своем участии в его составлении Фуше пишет чрезвычайно скромно. «Этот акт, — замечает он, — был обязан своим духом примирения и… умеренности моему коллеге Бартелеми; и я, — продолжает Фуше, — берусь утверждать, что, со своей стороны, я во всем помогал ему, настолько, насколько то позволяли мои способности…»{432}.

Императрица Жозефина

Весь 1803 г. и почти половину 1804 г., до предела заполненных событиями, Фуше проводит в относительном бездействии. За это время Франция провозглашена империей, а Наполеон — императором французов, расстрелян во рву Венсенского замка «заговорщик» герцог Энгиенский[60], осужден и изгнан из страны обвиненный в связях с роялистами генерал Жан-Виктор Моро — соперник Бонапарта по воинской славе. Италия превращена в вассальное Итальянское королевство, европейские монархи трепещут, видя занесенный над ними железный кулак. С мая 1803 г. Франция опять воюет с Англией. Во всем этом Фуше, разумеется, не принимает непосредственного участия. Его серая тень мелькает, правда, то тут, то там. По свидетельству английских агентов, Фуше решительно выступает за сохранение мира с Соединенным Королевством[61]. Он даже поддерживает какие-то подозрительные отношения с неким Юбером: швейцарец по национальности, Юбер, по видимости, был секретарем британского посла в Париже лорда Уитворта и шпионом по характеру своей деятельности. В одном из донесений Юбера своему патрону содержалась следующая информация, касающаяся Фуше: по словам Юбера, он «отличается своими способностями, энергией и независимостью суждений: он… дерзко и открыто высказывается за мир и является единственным человеком, отважившимся действовать наперекор ложной гордыне и честолюбию Консула». Сообщая Уитворту содержание своего пространного разговора с Фуше, состоявшегося 17 мая 1803 г., британский резидент пишет: «Мне никогда не приходилось встречать в одном человеке столь глубокого понимания вместе с такими стальными нервами… Он, как и прежде… желает мира. В настоящий момент он отказывается просто возвратиться в Министерство полиции, а вернется туда лишь при том условии, что этот департамент будет объединен с Министерством внутренних дел»{433}.

Жозеф Фуше посещает обязательные торжества в Париже как сенатор и навещает императора в Мальмезоне как «добрый советчик», озабоченный благополучием хозяина. Экс-министр не прочь лишний раз продемонстрировать властелину свою «причастность» к тому, что происходит вокруг. Этот намек более чем ясен. Кому бы Бонапарт ни поручил руководство полицией, все равно этот назначенец будет гораздо хуже обо всем осведомлен, нежели не занимающий никаких постов, «скромный» сенатор Фуше, получающий «информацию благодаря тому влиянию, которое он сохранил в отношении полицейских агентов…». Много лет спустя, находясь в изгнании, Наполеон следующим образом оценит этот редкий дар Фуше быть повсюду и обо всем знать: «он, — скажет Бонапарт о Фуше, — всегда забирался своими грязными, мерзкими лапами в любую, подвернувшуюся ему обувь»{434}.

Беседуя с императором, Фуше не рекомендует ему «наказывать» герцога Энгиенского без «неопровержимых доказательств» участия принца в заговоре. В ответ на предостережения «верного» Фуше о том, что Европа вознегодует против Наполеона, если тот без всяких оснований покарает потомка Конде, он слышит лаконичное: «К чему доказательства? Разве он не Бурбон и, к тому же, не самый опасный из них?»{435}.

Когда Фуше узнает, что повелитель не внял его советам и герцог расстрелян во рву Венсенского замка, он произносит историческую фразу: «C’est plus qu’un crime, c’est une faute!» («Это больше чем преступление, это — ошибка!»){436}.

В процессе генерала Моро Фуше, по его словам, сыграл роль двойного благодетеля или, как выразилась г-жа де Шатене, — «умиротворителя»{437}. Помогая опальному генералу он, во-первых, уговорил Моро согласиться на изгнание и тем самым избавил «хозяина» от дальнейших хлопот по делу победителя при Гогенлиндене[62]; во-вторых, благодаря его заступничеству, Наполеон заменил смертный приговор Моро «простым изгнанием»{438}. Трудно сказать, насколько утверждение Фуше соответствует истине. Ни в каких других воспоминаниях, записках, мемуарах нет и намека на участие экс-министра в этом деле[63]. Клари де Ремюза, умный и знающий свидетель описываемых событий, замечает по поводу процесса Моро: «Процесс генерала Моро, который был так неудачно проведен, принес ему (Фуше) большую пользу…»{439}, но ничего не пишет о роли Фуше в деле опального генерала. И все же, какова бы ни была истинная роль Жозефа Фуше в деле герцога Энгиенского или в процессе генерала Моро, бесспорным остается одно — он удержался на плаву, оставаясь, как всегда, в тени, как всегда, в несколько двусмысленном положении, неуловимый, увертливый, ловкий.

Роялистский агент писал из Парижа в Лондон: «О Фуше нет больше и речи…»{440}, полагая, по всей видимости, что его политическая жизнь окончена. Он ошибся, как ошибались многие, пытавшиеся прогнозировать карьеру этого непостижимого человека. Списывать Фуше оказалось рано. 18 июля 1804 г. читатели «Монитёра» прочли в газете, что «сенатор Фуше назначается министром полиции… министерство полиции восстанавливается»{441}. Каковы были причины возвращения Фуше к активной политической деятельности? Зачем императору понадобилось вновь учреждать министерство полиции? Отвечая на эти вопросы на о. Св. Елены, Наполеон говорил: «Я назначил его (Фуше) во второй раз (министром полиции), так как полагал, что он — ничтожество, но ничтожество, знакомое со всем распорядком работы (полиции)»{442}. Жозеф Фуше в своих мемуарах на те же вопросы, разумеется, отвечал иначе: если в области внешней политики со всеми делами справлялся Талейран, писал Фуше, то «во внутреннем управлении отсутствовала важнейшая пружина — общая полиция… которая гарантировала безопасность империи. Наполеон сам обнаружил образовавшуюся пустоту и императорским декретом… восстановил меня в должности шефа полиции…»{443}. Фуше отмечал, что, восстанавливая его в прежней должности, император «наделил его большими полномочиями», нежели те, которыми он обладал до своей отставки{444}. Министерство полиции укрепили, дав Фуше в помощники 4 советников: Реаля, Пеле де ла Лозера, который был доверенным лицом Камбасереса, Мио де Мелито, являвшегося человеком Жозефа Бонапарта, и Дюбуа, которого сам Фуше характеризовал как «старого… скрягу… слепо преданного властям предержащим»{445}. Официально их задача состояла в надзоре за работой префектов и специальных комиссаров, неофициально одной из главных функций помощников была слежка за собственным патроном. Тягаться с ним, однако, было бы не под силу и куда большему числу помощников. «С физиономией кота и столь же хитрый, как кот»{446}, Фуше легко управился с «четверкой», ловко сталкивая непрошеных ассистентов друг с другом, играя на их взаимной вражде и завистливости.

Фуше

Во время своего второго министерства Фуше оставил без изменения систему, созданную им в первый год консулата. На помощников-соглядатаев он возложил нудную, рутинную, совершенно не представлявшую для него интереса работу по министерству. Все советники являлись к нему с докладами в четвертый день каждой декады (т. е. каждую среду) и выслушивали его мнение. Сам же он, как обычно, взял в свои руки высшую полицию. Здесь, правда, под его началом трудился ловкий и проницательный чиновник, бывший семинарист Пьер-Мари Демаре{447}, ведавший отделом, задачей которого была борьба с антиправительственными заговорами и тайными обществами. Родом из Компьена, Демаре получил образование в коллеже Дюплесси. Как и Фуше, он должен был стать священником, но, как и его шеф, не принял сан. В годы революции Демаре был в первых рядах самых ревностных якобинцев, но позже предпочел напрочь забыть о своем «бунтарском прошлом». По свидетельству современников, Демаре отличали такт, обворожительная улыбка и талант задавать коварные вопросы{448}. В качестве помощника Демаре хорошо «дополнял» министра полиции. Не вызывает, однако, сомнений, что секретнейшие дела оставались в ведении самого Фуше. К тому же Демаре, этот своеобразный вице-Фуше, по словам своего шефа, не обладал таким незаменимым для полицейского качеством, как предусмотрительность, — громадный недостаток{449}.

Фуше увеличил число полицейских комиссаров в главных городах империи. Под надзором министра полиции находились жандармерия, все государственные тюрьмы и выдача паспортов. Основу секретных фондов министерства полиции составляла плата, взимаемая за паспорта, и налоги с игорных домов, а также всякого рода сомнительных заведений. Видимо, как раз по поводу последних герцогиня д’Абрантес писала: «Фуше, человек нравственный… велел однажды схватить жительниц Дворца равенства и других мест для того, чтобы заставить их иметь билеты. Он хотел порядка в самом пороке»{450}. Но главное, чего он хотел и чего в конце концов добился, были деньги.

Водворившись в привычном кабинете отеля Жюинье, Фуше проводит политику, провозглашенную им прежде. Полиция, заявляет он, должна не столько заниматься репрессиями, сколько в корне пресекать любую попытку антигосударственной и антиобщественной деятельности. Для этого, как и раньше, первостепенное значение имела разветвленная система полицейского надзора и слежки. «Я, — хвастал Фуше, — возродил старую полицейскую максиму: три человека не должны встретиться и поговорить по душам без того, чтобы министр полиции не узнал об этом на следующее же утро»{451}. При этом, по мнению министра полиции, вся «профилактическая» работа должна быть скрыта от глаз публики. «Полиция, — наставлял Фуше своих подопечных, — является властью регулирующей, она всюду ощущается, но нигде не заметна; внутри государства она занимает место той власти, которая поддерживает во вселенной гармонию небесных тел, и точность действий ее нас поражает, хотя мы не можем разглядеть ее причину»{452}.

Когда префект Парижа Дюбуа издал распоряжение о том, что все возвратившиеся на родину эмигранты должны еженедельно являться в полицейский участок для регистрации, Фуше его отменил, как «плохо задуманное и бессмысленное» постановление. Объясняя свое решение в бюллетене императору, министр писал, что распоряжение Дюбуа, действительно, «плохо задумано, так как подобная мера не является необходимой даже в те времена, когда государству угрожают серьезные потрясения; бессмысленно, так как любой надзор теряет смысл, когда о нем объявляют заранее. Единственно действенными следует признать те средства, которые никому не известны…»{453}.

Исполняя распоряжения повелителя, Фуше никогда не действует импульсивно и поспешно. Сознавая мощь своего ведомства, он не желает «употреблять ее на безделки…». Вскоре по учреждении почетного Легиона[64], — вспоминал Бурьенн, — как это была пора цветов, то молодые люди в Париже стали для забавы носить в петличке красную гвоздику, которая издали несколько обманывала[65]. Бонапарте, узнав об этом, принял шутку сию очень неблагосклонно, послал за Фуше и хотел, чтобы брали под стражу всех, позволявших себе обращать таким образом в посмеяние его новый орден: Фуше удовольствовался ответом, что он посмотрит, что они будут делать осенью и (властелин) понял, что часто сообщают важность пустякам, если их удостаивают слишком большого внимания»{454}.

Как и до своей отставки, Фуше не пренебрегал возможностью использовать своих секретных агентов за границей. В этой специфической сфере деятельности министр полиции даже достиг немалых успехов. Так, агент Фуше Меэ де ла Туш, «член» несуществующего Якобинского комитета в Париже, проник в Лондон, связался с графом д’Артуа, выудил у англичан 160 тыс. фунтов стерлингов и разоблачил подрывную деятельность британских дипломатических представителей за границей. «Монитёр» с торжеством опубликовал добытую в Лондоне информацию{455}.

В феврале 1805 г. заслуги Фуше были отмечены высшей наградой Франции — большим крестом ордена Почетного легиона. Таким образом, сенатор, министр полиции, член Государственного совета империи, депутат от Экса, его превосходительство г-н Жозеф Фуше стал еще и кавалером ордена Почетного легиона.

Однако жизнь любого человека, какой бы пост он ни занимал и как бы ни был осыпан почестями, подвержена тысячам случайностей. Одна из тех, которых не может избегнуть никто, — смерть близких людей. В июле 1805 года Фуше пишет Мюрату[66]: «Мое сердце преисполнено скорби. Я только что потерял одного из моих детей. Это событие разрывает мне сердце. Позаботьтесь о здоровье ваших. Потеря ребенка — величайшее несчастье»{456}.

Последующие семь лет Фуше возглавляет Министерство полиции. Заговорщики внутри страны неизменно попадают в руки ищеек Фуше и отправляются под расстрел. Запад «умиротворен». В отношении еще только зарождавшегося рабочего движения полиция Фуше занимает бескомпромиссно-жесткую позицию. Вот выдержка из одного полицейского доклада 1805 г.: «Несколько дней назад среди рабочих, занятых на строительстве архиепископской церкви, наблюдалось брожение. Они требовали повышения заработной платы с 4 до 10 франков в день. Три самых отъявленных бунтовщика — Ламбло, Брэ и Пужи были арестованы по приказу префекта полиции, после чего спокойствие было восстановлено. Двое последних пробыли в заключении в Бисетре до 1 вандемьера (т. е. 4 дня). Ламбло как подстрекатель и организатор волнений пробыл в тюрьме до 20 брюмера (т. е. 51 день)»{457}.

Заслуги Фуше велики, но согласия между императором и его министром полиции не получается. Слишком часто вездесущий министр попадает в поле зрения властелина, всюду присутствуют люди Фуше. «Он все видел, все знал», — писал о Фуше канцлер империи Этьен-Дени Паскье{458}. Свидетельству Паскье вполне можно доверять. Недаром Ахилл де Брольи, весьма высоко ценивший степень осведомленности канцлера, утверждал, что «в общем, он (Паскье) знал все, о чем должен был знать»{459}. А Талейран, старый и упорный антагонист Фуше, явно имея в виду своего ловкого соперника, говорил, что «министр полиции — это человек, который занимается прежде всего тем, что его касается, а потом тем, что не имеет к нему ни малейшего отношения»{460}. Даже иностранцы, побывавшие в Париже начала века, не могли избавиться от ощущения постоянной слежки за собой, подозревая, что о каждом их шаге немедленно становится известно в особняке на набережной Малаке. Кое-кто из иностранных дипломатических представителей высшего ранга, в связи с царившей вокруг назойливой слежкой, позволял себе довольно экстравагантные, с точки зрения приличий, поступки; «Сказывали, что граф Толстой[67], по приезде своем в Париж, увидевшись с Фуше… просил его приказать приискать людей для его услуги, под предлогом, что он, как иностранец, не знает, к кому адресоваться, говоря при том, что он уверен, что окружен будет шпионами полиции, то предпочитает их получить из первых рук»{461}. Британский атташе, сэр Джордж Джексон, посетивший французскую столицу во времена Амьенского мира, с убежденностью писал: «Для любого иностранца, а для дипломата тем более, совершенно невозможно обзавестись слугой, который бы не шпионил за ним»{462}. Лорд Чарльз Уитворт — посол Англии в Париже[68] в одном из своих донесений в Форин оффис, сообщал: «Три или четыре различных полицейских ведомства… учреждены в этом городе (в Париже), и от их настырного любопытства не защищен ни один класс общества»{463}.

Сделав подобные заключения, сыны Туманного Альбиона не погрешили против истины. Одной из самых «деликатных» функций полиции, к которой Фуше проявлял постоянное и неослабевающее с годами внимание, была слежка за иностранными дипломатическими представителями. «Полиция Фуше перехватывала некоторые дипломатические депеши… Как? Очень просто: полиция подкупала курьеров, и те позволяли ознакомиться с содержанием депеш»{464}. И все же можно предположить, что императора раздражала не только вездесущность министра полиции.

Впрочем, сам Наполеон приложил руку к превращению Министерства полиции во всемогущее и всеведущее ведомство, постоянно расширяя компетенцию Фуше. В одном из своих писем министру полиции император распорядился об участии полиции «в деле упорядочения конскрипции[69]. Наполеон — Фуше (Беневенто, 31 декабря 1808 г.): «Мне стало известно, — писал император, — что в некоторых эмигрантских семействах юноши уклоняются от конскрипции и воспитываются в позорной и преступной праздности. Очевидно, что старинные и богатые фамилии, которые не оказывают поддержки нынешней системе, выступают против нее. Моя воля заключается в том, чтобы вы составили список из 10 наиболее знатных семейств… в каждом департаменте и из 50-ти таких же семей в Париже с указанием состояния, возраста и занятий каждого их члена. Я намерен издать декрет, повелевающий, чтобы все молодые люди из этих семейств в возрасте 16 и 18 лет были определены в военную школу в Сен-Сире. В случае любых возражений ничего не отвечайте, кроме того, что такова моя воля…»{465}.

Современники отмечали относительную самостоятельность Фуше в управлении своим ведомством, ибо он, «получив право считать себя необходимым, руководил делами несколько с высоты, щадя все партии по своей системе, чтобы сделать себя полезным для всех»{466}. Этот недопустимый «либерализм» шефа полицейского ведомства и его самостоятельность, о которой писала г-жа де Ремюза, вряд ли могли понравиться такому деспоту, каким был Наполеон. Жозеф пытается исправить дурное мнение императора о себе своей не знающей границ услужливостью и аффектированной преданностью. Фуше, как всегда, ловит на лету любое повеление Наполеона; нет дела, от которого бы он отказался. Для него не существует мелочей. Летом 1805 г. он изумляет изящную жительницу Клиши г-жу Рекамье своим вниманием и постоянными визитами. Причину столь внезапно возникшего интереса к ее делам Фуше объявляет не сразу. Однажды, оставшись с дамой наедине, министр полиции заводит речь о герцогине де Шеврез, сначала отказавшейся от чести быть фрейлиной императрицы, а теперь одумавшейся после того, как ей намекнули, что ее имущество может быть без проволочек конфисковано в казну. После такого лукавого вступления Фуше доверительно сообщает г-же Рекамье о том, что император хорошо ее помнит и, наконец, советует ей просить место при дворе, обещая, что он, Фуше, ей это «устроит». Вежливый отказ собеседницы не смущает министра. Когда вскоре г-жа Рекамье навещает Каролину Мюрат, живущую по соседству в Нейи, она встречает там неизбежного Фуше. Министр полиции при поддержке хозяйки дома снова принимается уговаривать г-жу Рекамье представиться ко двору, но «осада» великосветской львицы вновь оканчивается ничем. Позже, явившись в Клиши, тоном, не терпящим возражений, он заявляет: «Вы не можете более отказываться; ныне не я, а лично император предлагает вам должность придворной дамы[70], и я послан… чтобы предложить ее Дам от его имени»{467}.

Мадам Рекамье

Тем не менее г-жа Рекамье отклоняет предложенную честь и Фуше ни с чем возвращается в Париж. В данном случае интересен не итог, а последовательность действий Фуше. «Операция Рекамье» носит на себе отпечаток руки опытного мастера. Умение смутить собеседника, устрашить его, польстить его самолюбию, — все это вместила в себя эта частная и ничтожно малая акция министра полиции Наполеона.

Впрочем, если у Фуше хватает времени на то, чтобы обхаживать прекрасную Жюльетту Рекамье в ее загородном доме, у императора находится время, чтобы следить за репертуаром парижских театров, спектакли которых могут вызвать у зрителей нежелательные ассоциации. «Мне кажется, — пишет ему Наполеон из Милана 1 июня 1805 г., — что успех трагедии «Тамплиеры» привлекает умы к этому периоду французской истории. Это очень хорошо, но я не думаю, чтобы можно было допустить играть пьесу, сюжет которой был бы взят из времен, слишком близких к нам. Я читал в одной газете, что хотели ставить трагедию из времен Генриха IV, но эта эпоха недостаточно удалена от нас и может разбудить страсти. На сцене необходимо немного античности и, не стесняя театра, я думаю, вы могли бы помешать этому, не показывая своего вмешательства. Вы могли бы поговорить об этом с Ренуаром, у которого, по-видимому, есть и талант. Почему не попросить Ренуара написать трагедию о наследовании одной династии другой. Оратория о Сауле именно такова: великий человек наследует выродившемуся царю»{468}. Фуше, естественно, с примерным рвением исполняет поручение, отчего, однако, доверие к нему обитателя Тюильри не возрастает.

Порою в своем стремлении «перестраховаться» Фуше терял чувство меры. «В воскресенье 14 июня 1807 года, — … вспоминает один из придворных императора, — был назначен спектакль в Тюильри… Для представления г. Ремюза назначил Иоанна Бургундского, новое произведение одного молодого дипломата, подававшего весьма хорошие литературные надежды, как вдруг Фуше запрещает представление этой трагедии, под предлогом, что она, во многих местах, оскорбительна для Императора. Остроумнейший из наших государственных деятелей[71], желая помочь своему питомцу, настоял, чтобы пьесу прочли Наполеону. Император, выслушав ее, воскликнул: «Что забрал себе в голову Фуше?.. Разве я похититель престола? Фуше иногда бывает чересчур усерден. Эта трагедия будет представлена!». Однако ж, несмотря на это приказание, — заключает свой рассказ мемуарист, — мнение министра полиции взяло верх и Иоанн Бургундский был замещен Полиевктом[72], любимой пьесой Императора»{469}.

Со стороны Наполеона на «верного» министра полиции как из рога изобилия продолжают сыпаться нагоняи. Частенько Фуше получает обидные щелчки, иногда лично от императора, иногда через третьих лиц, например архиканцлера империи Камбасереса. «За последние две недели, — пишет Наполеон Фуше 5 ноября 1807 г., — вы не совершили ничего, кроме глупостей; настало время положить им предел и прекратить вмешиваться, прямо или косвенно, в дела, которые вас не касаются. Такова моя воля. Наполеон»{470}. 24 марта 1808 г. из Сен-Клу на имя министра полиции приходит письмо, в котором есть такие строки: «Небрежность, которую вы вносите в дело надзора за газетами, в эту столь важную часть ваших обязанностей, заставляет меня закрыть «Le Publiciste». Это сделает (многих) несчастными, и вы будете тому причиной. Если вы назначили редактора, то вы и должны его направлять. Вы пошлете копию моего декрета другим газетам и скажете им, что я закрыл этот орган за то, что он обнаруживал английские чувства… Вы дадите новые инструкции «Journal de l’Empire» и «Gazette de France», вы уведомите их, что если они не хотят быть закрытыми, то они должны избегать всего, что противно славе французской армии и клонится к оклеветанию Франции и ухаживанию за иностранцами». Комментируя это письмо императора своему министру полиции, Е. В. Тарле писал: «Беспощадный и придирчивый сыщик Фуше оказывался в глазах Наполеона излишне либеральным блюстителем прав печати»{471}.

Важной недоработкой министра полиции Наполеон считает то, что, невзирая на блеск имперского могущества, парижане, как и прежде, смеют насмешничать. «В городе, — вспоминает современница, — распространялись остроты и каламбуры: их сообщали в армию; раздраженный император делал строгие выговоры министру полиции за плохое наблюдение; этот последний отвечал в духе какого-то снисходительного либерализма, что нужно оставить праздным людям эту забаву. Однако если министр полиции узнавал, что в каком-нибудь из парижских салонов велись насмешливые или проникнутые недоброжелательством разговоры, он немедленно вызывал к себе хозяина или хозяйку салона и предупреждал их, советуя им внимательнее наблюдать за собравшимся у них обществом, и они уходили от него в смутной тревоге…»{472}.

Наполеон «заботливо» ставит Фуше на место. «Фуше, — сказал он однажды, — одержим желанием быть моим наставником… но так как я никогда ничего ему не сообщаю, — продолжил император, — то он не знает, что предпринять и, конечно… попадает впросак»{473}. Зная, сколь неприятны для Фуше любые упоминания о его «революционном» прошлом, Наполеон не может отказать себе в удовольствии напомнить ему об этом. Однажды Наполеон, раздраженный чем-то, захотел его уязвить и показать, что хорошо помнит все превращения своего министра. «Ведь вы голосовали за казнь Людовика XVI!» — сказал он ему внезапно. «Совершенно верно! — ответил Фуше, низко, в пояс, по своему обыкновению, кланяясь императору. — Ведь это была первая услуга, которую мне привелось оказать вашему величеству». Это был глубоко значительный диалог: Фуше напоминал императору, что карьера их обоих — революционного происхождения, хотя и построена на том, что один из них, заняв вакантный престол Людовика XVI, задушил революцию, а другой усердно помогал ему это сделать»{474}.

Министр полиции — один из немногих государственных людей во Франции, кого страшит постоянная война, в которую Наполеон ввязывается почти ежегодно. Его пугают все новые и новые присоединяемые к империи территории и победы, которые с каждым годом все труднее одерживать. «Зубы дракона», разбрасываемые императором то тут, то там, прорастают бесконечными войнами. Фуше пытается proprio motu[73], но, как всегда, исподволь, внушить властелину мысль о пагубности милитаристской политики, вконец обескровившей Францию. Для этого министр полиции использует, по-видимому, самое эффективное средство, которым он располагает, — полицейские бюллетени. В них, как в зеркале, отражены все грани жизни нации: от информации о поимке в департаменте Нижние Пиренеи двух уроженцев Милана, дезертировавших из рядов Валлонской гвардии, до списка имен подозрительных лиц, задержанных по распоряжению Фуше… В одном из полицейских донесений Наполеон мог прочесть следующее: «Самые нелепые слухи распространились в Булони…. Император, доехав до Амьена, затем возвратился в Париж, так как по пути его встречали возгласами: «Да здравствует император — но с миром!». В другом бюллетене министра полиции под рубрикой «Париж. Слухи» значилось: «В течение нескольких дней не умолкали слухи о войне…. Вчера они совершенно переменились… Теперь говорят о мире даже с Англией…. Замечательно, что мысль о близком и всеобщем умиротворении Европы пользуется повсеместной поддержкой…»{475}. Наполеон глух к прозрачным намекам «верного» Фуше. В ответ на замечание министра полиции о том, что он не может одновременно воевать и с Англией и с Европой, император заявляет: «Я могу потерпеть неудачу на море, но не на суше; к тому же я в состоянии нанести удар прежде, чем старая машина коалиции будет готова действовать…. Я не боюсь старой Европы»{476}. Фуше не столь «отважен». Постепенно, исподволь, в его сознании растет уверенность в неизбежности крушения «великой империи»{477}. По мнению министра полиции, заключение Францией прочного мира с соседями — единственное средство предотвратить надвигающуюся катастрофу. Осведомитель императора и «один из… личных врагов»{478} Фуше — Жозеф Фьеве извещает его о том, что полиция (Фуше, иными словами) громко высказывается в пользу восстановления мира. Свое письмо императору Фьеве заканчивает ехидным, но полным глубокого смысла пассажем. «… Чем больше я узнаю о том, что происходит в Министерстве полиции, — пишет он, — тем лучше начинаю понимать, почему англичане не испытывают по отношению к нему недобрых чувств»{479}.

Осенью — зимой 1806/1807 г. впервые явственно обозначились насторожившие Фуше симптомы. «Победы» Наполеона при Пултуске и при Эйлау не привели к окончанию войны. Страшная, кровопролитнейшая битва при Эйлау (8 февраля 1807 г.) стоила Наполеону 20 тыс. человек, но не переломила ход кампании в пользу «вечного победителя». «В сражении при Прейсиш-Эйлау, — справедливо замечает А. З. Манфред, — не было победителей: были только мертвые, раненые и чудом уцелевшие, смертельно измученные люди»{480}. Французская армия утопала в грязи, страдала от холода, от недостатка продовольствия, основательно увязнув в Польше. «Суровость зимы, трудности, связанные со снабжением (армии)… безудержная храбрость русских, — вспоминал камердинер императора Констан, — сделали эту кампанию (1806/1807 г.) особенно тяжелой… для завоевателей, привыкших к стремительным победам»{481}. Сам Наполеон извещал верноподданных только о триумфах в то время, как отдельные его письма проливали свет на истинное положение французских войск в Польше. Наполеон — Фуше, Остероде, 27 февраля 1807 г.: «Распространите следующие сообщения по официальным каналам. Они (сообщения), однако, правдивы (!). Распространите их сначала в салонах, а затем поместите их в газеты, сообщите о том, что русская армия значительно ослаблена, что некоторые из полков уменьшились до 150 человек… что русская армия требует заключения мира и обвиняет некоторых сановников в том, что они подкуплены Англией и продают русскую кровь за английское золото»{482}. Не требовалось особого ума, чтобы понять, о какой армии в действительности идет речь.

«Между тем в Париже, — вспоминала г-жа де Ремюза, — настроение становилось все более и более грустным. В бюллетенях печатались только неясные сведения о кровавых сражениях и незначительных результатах. Не трудно угадать на основании нескольких слов о суровости зимы и о климате той страны, где происходила война, о том, какие препятствия приходилось преодолевать нашим солдатам и какие страдания они переносили… частные письма, очень сдержанные, — так как иначе они не могли бы дойти до своего назначения, отличались тревожным и грустным настроением»{483}.

Фуше ведет себя в этих обстоятельствах так же, как в пору Маренгской кампании 1800 года. Правда, он исправно информирует Наполеона о растущем разочаровании его режимом в Париже и в провинции. Но он не делает практически ничего, чтобы хоть как-то нейтрализовать пагубный для престижа императора дух недовольства. Фуше выжидает, провести императора трудно: сама подозрительность Наполеона в отношении Фуше обостряет его наблюдательность. «Он (император), — замечает Савари, — написал суровое письмо министру полиции, замечая, что с его стороны была допущена небрежность, так как не существует причины для такого недоверия (императору), или что он даже дал полную волю для этого недоброжелательства, которое всегда готово воспользоваться тем, что направлено в ущерб власти государя»{484}. Фуше немедленно нашел козла отпущения. Им, по донесению министра, оказался генерал Дефранс[74], чье письмо к тестю, описывавшее настоящее, плачевное положение дел в Польше, стало известно в обществе и вызвало нежелательную для Наполеона огласку{485}.

За мнимыми победами императора, наконец, последовала победа настоящая. При Фридланде 14 июня 1807 г. французская армия разгромила русскую армию генерала Беннигсена. «Под Фридландом, — пишет Савари, — мы захватили много пушек, взяли в плен четыре или пять тысяч человек, и это, не считая пятнадцати-двадцати тысяч раненых, также попавших к нам в руки»{486}. «При Эйлау Император не мог сказать: я победил; но под Фридландом победа решительно возвратилась к своему любимцу»{487}. Подписание мирного договора и союза с Россией в июле 1807 г. все расставило по своим местам. «Русский союз, заключенный в Тильзите, так же, как триумфы двух бессмертных кампаний, которые ему предшествовали, — вспоминал Меневаль, — довели могущество и славу императора Наполеона до крайних пределов»{488}. Но и здесь, в Тильзите, на вершине славы, в «апогее величия»{489}, Наполеон помнит о Фуше. 3 июля 1807 г., он пишет ему в Париж, и «верный» Фуше получает от императора новое задание: «Проследите за тем, — пишет властелин, — чтобы ни прямо, ни косвенно не говорилось более ничего враждебного России. Все побуждает верить в то, что наша система будет связана с этой державой прочными узами»{490}.

Вернувшегося в столицу повелителя льстиво приветствует, наряду с другими сановниками, и Фуше. По заказу министра полиции, который он, впрочем, «забывает» оплатить, поставлена опера Лесюэра «Триумф Траяна», пропитанная самой низкопробной лестью{491}. Прототип героя спектакля легко узнаваем. Музыка оперы восхитительна, но лесть настолько груба и чудовищно нелепа, что сам чествуемый герой не выдержал и покинул зал до окончания представления. Справедливости ради заметим, что многим, в отличие от императора, опера понравилась. Побывавший на спектакле офицер Великой армии Жан-Батист Баррес писал о том, что это была «типичная пьеса, полная намеков на только что завершившуюся кампанию. Красота темы, блеск декораций, пышность костюмов, грациозность танцев и балета наполнили мою душу восторгом. Когда Траян появился на сцене в триумфальной колеснице, влекомой четырьмя белыми конями, тысячи лавровых венков были брошены из центра зала и все зрители увенчали себя ими, подобно множеству Цезарей. Это была великая ночь и чудесный спектакль»{492}.

«Император не был обманут этим проявлением верности со стороны министра (полиции), — писал Савари. — …Император более не доверял г-ну Фуше; но он оставил его в должности (министра) и не потребовал у него никакого отчета»{493}.

Весной 1808 года на людей, близких к Наполеону, обрушивается поток милостей императора французов. Ордена, звания, громкие придворные титулы отмечают истинные и мнимые заслуги многочисленных баронов, графов, герцогов Империи[75]. В полицейском бюллетене от 16 марта 1808 г. сообщалось: «Во всех клубах и в Париже вообще не говорят ни о чем ином, кроме как о новых титулах и наградах»{494}. «Император восстановил, — вспоминал Лас-Каз, — титулы кавалера, барона, графа, герцога и даже князя…. Наполеон не забыл воскресить и ордена. Он награждал ими таланты и отличия всех родов, и чем более награждал, тем более дорожили этою наградою. — «Желание получить крестик Почетного легиона, — говаривал Император на острове Св. Елены, — возрастало беспрерывно и обратилось наконец в какую-то неукротимую страсть»{495}. Разумеется, мероприятия Наполеона, связанные с возрождением старинных титулов и званий, приветствовались далеко не всеми французами. «Народ громко протестовал против титулов и орденов, — вспоминал наполеоновский офицер Эльзеар Блез, — …после того, как они отобрали их у тех, кто обладал ими, — негодовали плебеи, — …суровые республиканцы… стали камергерами… пэрами Франции… без малейших церемоний сменив звание гражданина на титул господина герцога или его светлости»{496}. Кое-кто из экс-революционеров, удостоившись пышных титулов, «проявлял довольно глупую гордость». Сделавшись принцем, «очарованный отличиями»{497} Камбасерес «величественно» поучал своих родственников: «при других называйте меня Ваше Высочество. Среди своих можете называть меня Монсеньор»{498}. Фуше не может удержаться от соблазна поиздеваться над бонапартистской знатью. «Имена новых герцогов, — «простодушно» докладывает он императору, — истолковываются на разный манер. Приверженцы Бурбонов находят большое сходство между словами Виченца и Венсен[76]»{499}. Поскольку император щедро, направо и налево, раздает короны своей многочисленной родне, 29 апреля 1808 г. министр полиции сочиняет бюллетень на злобу дня, гласящий: «Говорят, что император передал Испанское королевство королю Неаполитанскому, королевство Неаполитанское — королю Голландии, королевство Голландское — великому герцогу Бергекому, королевство Португальское — сенатору Люсьену»{500}.

Наполеон Бонапарт делит Европу

между родственниками.

Раскр. грав. неизв. худ. Нач. XIX в.

Самого Фуше «эпидемия» титулований и наград не обходит стороной. 24 апреля 1808 года он становится графом Империи{501}. Однако роскошные, карнавальные одежды новой знати вызывают у него, человека так много на своем веку повидавшего, чувство глубочайшего презрения. Согласно этикету, министр полиции также принужден облачиться в пышную мантию и опереточный мундир. Неплохое «обрамление» для «апостола равенства»!

Сохранилось несколько парадных портретов Жозефа Фуше. При взгляде на них невольно возникает чувство, что человек, запечатленный на портретах, изображен в костюме с чужого плеча. Слишком нелепа эта роскошная мантия для узкоплечей, хрупкой фигурки, слишком странен великолепный, шитый золотом мундир для обладателя столь невзрачной внешности. Бывший член Конвента, лицом напоминавший кое-кому Марата, он походит в этой одежде на актера из второго состава труппы, подрядившегося выступить на сцене вместо приболевшего премьера. Однако даже в парадном мундире Жозеф остается верен себе: «Фуше, — замечает г-жа де Ремюза, — …носил вышивки и шнуры, доказывавшие его отличия, так, как будто он с пренебрежением к ним относился, и даже при случае посмеивался над ними…»{502}.

Жозеф Фуше

И все же неуязвимый для официальных почестей Фуше оказывается весьма и весьма уязвим, когда речь заходит о пожалованиях совсем иного рода. Как и у всякого человека, у министра полиции есть свои недостатки, свои слабости. Одна из них, которую невозможно скрыть, — его корыстолюбие. «Если он, — пишет о Фуше Бурьенн, — любил власть, то еще более любил богатство; а управление Министерством щедро доставляло ему через игры и другие скрытые сборы средства удовлетворять своим расходам и значительным приобретениям земель в Бри…»{503}.

Ему вечно нужны деньги. Он получает их от императора, он получает их через тайные, одному ему известные каналы секретных фондов, он получает их в виде арендной платы из его имений, он получает их с квартиросъемщиков, живущих в его домах. Как мифический Мидас, он обращает в золото все, к чему прикасается его сухая, цепкая рука. Ежегодный доход сенатора Фуше достигает 400 тыс. франков. Во времена Империи он становится миллионером, обладателем колоссального состояния, размеры которого определяются весьма приблизительно суммой в 14–20 млн франков{504}. По подсчетам Савари, интересовавшегося источниками богатства министра полиции, Фуше получал 90 тыс. франков в год, 30 тыс. франков в качестве сенаторского жалования; доход же Фуше от поступлений с его владений был равен 900 тыс. франков в год{505}. «Страсть к деньгам, эта ненасытная в нем (Фуше) жажда, — пишет Бурьенн, — преклоняла его перед всякою властью, какова бы она ни была… Фуше… обладавший огромным состоянием, — продолжает он, — беспрестанно думал о том, чтобы его увеличить…. Честолюбие распространить пределы своего поместья Пон-Карре не менее было в нем сильно, как у (Наполеона) честолюбие отодвинуть границы Франции»{506}.

Наконец-то Наполеону удается нащупать в этом непроницаемом человеке уязвимое место, обнаружить слабость, которую он надеется использовать в нужный момент. Намекая на склонность министра полиции приумножать свои богатства, Наполеон подтрунивает над ним, называя его «разбогатевшим якобинцем». «Я знаю Фуше, — говорит император, — он был и остался якобинцем, — но он стал разбогатевшим якобинцем, а мне только этого и надо»{507}.

К 1808 г. относится внезапное возникновение тандема Фуше — Талейран. За год перед тем Талейран получил отставку и был заменен на посту министра иностранных дел бесцветным и исполнительным Шампаньи. По словам Фуше, опала Талейрана была связана с разногласиями, возникшими между ним и Наполеоном по поводу испанских дел{508}. «Утрату» Талейраном портфеля министра иностранных дел император компенсировал, назначив его великим вице-электором. Тогда «Фуше это дало повод для злого каламбура: по-французски слова вице (vice) и порок (vice) пишутся и произносятся одинаково: «Се le seul vice qui lui manquai» — «это единственный порок, которого ему недоставало»{509}.

1808 год стал годом испанской авантюры Наполеона Бонапарта. Испанские Бурбоны, по выражению Фуше, «самые смиренные префекты» Наполеона, должны были «уступить» свой трон его старшему брату Жозефу Бонапарту. Фуше, как это не раз уже случалось, предстояло «просветить» общественное мнение относительно политики Франции по ту сторону Пиренеев. «Вы увидите в «Монитере», — писал император Фуше из Байонны 1 мая 1808 года, — какое направление следует придать газетам. Однако вам не стоит… хвалить князя Мира[77], чье управление привело к возмущению всей Испании…»{510}.

Талейран

Пока Наполеон устраивал в Байонне комедию двойного отречения (Карла IV и Фердинанда VII), «транспортировал» Жозефа в Мадрид, громил испанские войска при Сомосьерре и английские — во всех прочих местах, в Париже происходили удивительные метаморфозы. Вечно враждовавшие и ревниво следившие за успехами друг друга, Фуше и Талейран неожиданно круто переменили свои отношения.

Первая конфиденциальная встреча экс-министра с министром полиции произошла в деревенском домике архивиста Министерства иностранных дел Отерива в Баньо. Затем «друзья» встречались у принцессы де Водемон, аристократической приятельницы Фуше, и в особняке камергера императора г-на де Ремюза. Все эти встречи случайны, и в обществе их почти не замечают. Но вот 20 декабря 1808 г. Фуше является собственной персоной на один из блистательных приемов князя Талейрана во дворец на улице Сен-Флорентен. Присутствующие изумлены. «Никто не мог поверить своим глазам, — свидетельствует Паскье, — особенно, когда они (Фуше и Талейран), взявшись за руки, принялись прогуливаться из одного зала в другой в течение всего вечера»{511}. По авторитетному мнению Жана Тюлара: «Сенсационное примирение Талейрана и Фуше было вызвано их опасениями перед невероятным расширением наполеоновской империи и политикой, которая более не соответствовала логике Революции»{512}. Вывод Тюлара, как будто, подтверждают и мемуары самого Фуше. В них, рассуждая об испанской проблеме, Фуше пишет о том, что не раз предостерегал Наполеона от опрометчивых поступков в отношении Испании. Он говорил о том, что император недооценивает национальный характер жителей Пиренейского полуострова, что Испания может превратиться в «новую Вандею», что, кроме всего прочего, испанский проект Наполеона легко может оказаться ловушкой, которой не преминут воспользоваться враги «великой империи» в Европе… Все увещевания Фуше, если они, конечно, были, — напрасны. «Вы истинный министр полиции, — холодно замечает император, — который ни во что не верит и не ждет ничего хорошего… что касается моей внешней политики, сделайте милость, не вмешивайтесь в нее; предоставьте ее мне…»{513}.

«Это было, — писал о «Метаморфозах» 1808 г. Ю. В. Борисов, — выражением серьезных антибонапартистских сдвигов в кругах крупной буржуазии и новой аристократии, напуганных авантюризмом «корсиканца», недосягаемой мечтой которого являлось мировое господство»{514}. Кажется, известный историк несколько преувеличил значение этого события. Но что же в таком случае произошло на самом деле?

Объяснение внезапному сближению Фуше и Талейрана добывает Евгений Богарне (пасынок Наполеона), перехвативший письмо «друзей» неаполитанскому королю Иоахиму Мюрату — шурину и креатуре Наполеона. В нем новоиспеченные союзники уговаривают Мюрата в случае смерти Наполеона собрать армию и поддержать новое правительство Франции; при этом они даже намекают, что вакантный трон императора французов может занять сам Мюрат. По получении информации от Евгения Наполеон стремительно возвращается из Вальядолида в Париж. За шесть дней он преодолевает расстояние в 700 (!) км. Какова причина этой столь небывалой спешки? Наполеон объясняет ее угрозой возможного нападения Австрии, но беседуя с Камбасересом с глазу на глаз, называет истинную причину: Фуше и Талейран — предатели… Опасения императора не беспочвенны. В то время, когда он мчится на перекладных в столицу, из Парижа в Вену отправляется депеша: «Я вижу, — сообщает австрийский посол своему правительству, — что Талейран и его приятель Фуше полны решимости воспользоваться случаем, если таковой представится, но они не настолько отважны, чтобы такой случай подготовить самим…»{515}.

Наполеон I. Гравюра Е. Шулера и Г. Метцерота по оригиналу Ф. Жерара. 1-я четв. XIX в.

28 января 1809 г. в тронном зале, в присутствии всего двора, публично, император называет великого камергера, князя Талейрана-Перигора, герцога Беневентского, кавалера ордена Почетного легиона — «грязью в шелковых чулках». «Вы заслуживаете того, — говорит он, обращаясь к Талейрану, — чтобы разбить вас вдребезги, как разбивают стакан; сделать это в моей власти, но я слишком презираю вас, чтобы брать на себя этот труд»{516}. Во время разноса Талейрана имя Фуше не упомянуто: Наполеон намеренно играет на нервах своего министра полиции. Ожидание удара страшнее, чем сам удар, — это очевидно для Фуше, это очевидно и для императора. Чувствуя собирающуюся над его головой грозу, Фуше делает изумительно ловкий ход, так сказать, «саморазоблачается». В бюллетене министра полиции, подготовленном для императора 30 января 1809 г., содержится следующая информация: «С воскресного вечера в салонах не говорят ни о чем ином, кроме опалы принца Беневентского. Это… приписывают его (Талейрана) насмешкам по поводу армейских бюллетеней и его (высказываниям) против войны с Испанией. О г-не де Монтескыо, новом великом камергере, отзываются хорошо. Говорят, что во время отсутствия императора принц Беневентский и министр полиции, в силу политических соображений, заключили союз и часто встречались в доме г-жи де Ремюза: что ее величество императрица выказывала беспокойство относительно этого комплота. Человек, обладающий здравым смыслом, заметил, что если бы министр полиции преследовал какие-либо частные цели, то он скорее бы вошел в контакт с Законодательным корпусом, нежели с принцем Беневентским»{517}. Донесение Фуше от 30 января интересно в силу нескольких обстоятельств: во-первых, оно доказывает, что Фуше хорошо усвоил принцип, согласно которому лучший способ обороны — это нападение; во-вторых, не упуская из виду направление «главного удара» — стремление убедить императора в своей откровенности и надуманности выдвинутых против него обвинений, Фуше предпринимает отвлекающие маневры (вставные «эпизоды» с Монтескью и императрицей), которые ничего не объясняют, вообще кажутся случайными, но тем не менее делают его ложь менее грубой и не столь явной.

Фуше не ограничился бюллетенем от 30 января, на разные лады тема его связи с Талейраном звучит в донесениях от 1, 3 и 7 февраля. А в бюллетене от 9 февраля он идет еще дальше: «Начал распространяться слух о том, — пишет Фуше, — что между Неаполем и Парижем устроено сообщение посредством эстафет для того, чтобы король Неаполя смог прибыть (в столицу) как можно быстрее и что министр полиции знал о тайне этого предприятия»{518}.

Наконец, эта тягостная для Фуше игра надоела и Наполеону. Оставшись как-то раз наедине с министром, император без обиняков спросил его: «Что бы вы сделали, если бы я погиб от пушечного ядра или вследствие какого-либо подобного происшествия?» — «Государь, — ответил Фуше, — я бы захватил в свои руки всю власть, которую бы только смог захватить для того, чтобы контролировать события, а не подчиняться им». — Промолчав несколько секунд, Наполеон кивнул, заметив: «В добрый час. Таковы правила игры»{519}.

Война с Австрией, на которую Наполеон ссылался как на причину своего досрочного отъезда из Испании, действительно началась в апреле 1809 г. Французская армия по обыкновению стремительно ворвалась в Германию, заняла Вену, но первое же серьезное столкновение с австрийцами закончилось для нее кровавым полупоражением в битве при Эсслинге (21–22 мая). «Битва при Эсслинге, — вспоминал Жозеф Констан, — была несчастьем во всех отношениях»{520}. Наполеон в бюллетене Великой армии объявил Эсслинг своей «победой», уверяя, что дальнейшим успехам французов воспрепятствовал «генерал Дунай» — лучший офицер австрийской армии{521}. Эта бравада мало кого обманула, и наименее обманутым из всех был Жозеф Фуше. Неудача при Эсслинге воскресила самые радужные надежды всех противников наполеоновского режима. Вновь заволновалась Вандея, стало неспокойно в Бельгии, оппозиционеры подняли голову в самом Париже. «Обстоятельства побудили меня серьезно задуматься над вопросом о слабости империи, у которой не было иной опоры, кроме силы оружия…», — писал Фуше{522}. В то время, как война в Германии затягивалась, а Пиренейский полуостров охватывало пламя герильи[78], англичане подготовили и в конце июля 1809 г. осуществили десантную операцию, захватив остров Вальхерн, расположенный близ берегов Зеландии. С этой акцией британского правительства совпала тяжелая болезнь министра внутренних дел Наполеона Крете, который, по отзыву современницы, «был человеком небольшого ума, но хорошим работником и очень точным исполнителем: а только это и было нужно императору»{523}. Когда император узнал, что Крете обречен, ибо болезнь его неизлечима, он произнес свой знаменитый монолог, приводимый Стендалем в «Жизни Наполеона»: «Так и должно быть. Человек, которого я назначаю министром, через четыре года уже не должен быть в состоянии помочиться. Это большая честь для его семьи, ее судьба навсегда обеспечена»{524}.

Наполеон поручил Фуше временно взять на себя заботу о министерстве внутренних дел, не оставляя своего нынешнего поста. «Никогда, — вспоминал Фуше, — я не обладал такой властью и такой большой ответственностью… в связи с важностью исполняемых мною функций, — отметил он, — я в некотором роде представлял собой премьер-министра…»{525}. Впрочем, Фуше, как всегда, лукавит. Чтобы продемонстрировать свою власть, ему вовсе не нужны чрезвычайные обстоятельства. Во время продолжительного отсутствия императора из Франции (историки подсчитали, что с начала Аустерлицкой кампании 1805 г. до возвращения Наполеона в Париж после Ваграма в 1809 г. он пробыл за границей 742 дня — ровно столько же, сколько и дома) министр полиции и так был, по существу, единственным человеком, ответственным за безопасность Франции. Министерство внутренних дел выполняло чисто административные функции. Именно Фуше издавал приказы об арестах и освобождениях, о надзоре, о военно-полевых судах и т. п.{526} По словам Жана Савана, «Фуше в действительности управлял страной. С ним советовались остальные министры. Фуше был… настоящим вице-императором»{527}.

Пристрастный и ненавидевший Фуше Савари пишет о том, что «император, не имея времени для избрания лица, способного заменить его (т. е. Крете), поручил Фуше… временно исполнять функции министра внутренних дел»{528}. Фраза Савари ничего не объясняет. Почему «не имеющий времени» Наполеон поставил во главе Министерства внутренних дел именно Фуше, а не любого другого министра, например Кларка? Ответ напрашивается сам собой: в экстремальных условиях, а именно такой была обстановка после захвата англичанами Вальхерна, «точные исполнители» типа Крете были бесполезны; требовался человек действия, способный проявить собственную инициативу и добиться ее осуществления. Фуше, несомненно, был таким человеком. Дальнейшие события показали, что Наполеон не ошибся, поручив ему ответственнейшую роль в создавшейся критической ситуации. «Он обладал, — писал о Фуше его ближайший помощник, — достоинством, чрезвычайно редким во времена Консульства и Империи. Придя к какому-либо решению, он имел мужество его отстаивать в присутствии хозяина, почти не терпящего возражений, и действовать в соответствии со своими убеждениями»{529}.

Фуше в своих мемуарах без ложной скромности писал: «Англичане появились в устье Шельды с грозной экспедицией, которая при условии более грамотного проведения могла бы вернуть успех нашим неприятелям и дать Австрии время собраться с силами. Я понял эту опасность. Наделенный на время отсутствия императора большей частью его полномочий… я пробудил энергию в совете, душой которого я был и (который) я заставил провести несколько серьезных мер. Нельзя было терять время: Бельгию следовало спасти. Войска, которыми можно было располагать, не были достаточны для того, чтобы обезопасить эту важную часть империи. Я распорядился, но без согласия императора, о том, чтобы в Париже и в нескольких северных департаментах был декретирован немедленный и чрезвычайный набор Национальной гвардии[79]. По этому поводу я направил всем мэрам Парижа циркуляр, в котором была следующая фраза: «Докажем Европе, что если гений Наполеона может придать блеск Франции, его присутствие необязательно для того, чтобы отразить врага…». Эта фраза и меры, которые были нами приняты, нанесли оскорбление Наполеону, который письмом, адресованным Камбасересу, приказал отсрочить набор в Париже, где к этому моменту ничего еще не было сделано, кроме назначения офицеров»{530}. Набор волонтеров в департаментах прошел успешно и дал 40 тыс. человек, необходимых для отражения вражеского десанта. «Давно уже Франция не представляла картину такого пылкого патриотизма, — вспоминал Фуше, — Во время своего путешествия на воды в Спа мать императора была настолько поражена этим, что по возвращении она поздравила меня по этому поводу»{531}. Фуше не только обеспечивает призыв достаточного числа национальных гвардейцев, необходимых для отражения английского десанта, но и назначает главнокомандующим войск, действующих на Севере, маршала Бернадота{532}. Бернадот только что прибыл из Австрии. Император ему не доверяет, и внезапное возвращение маршала с театра военных действий в тот момент, когда война далеко еще не окончена, достаточно красноречиво подтверждают этот факт. Фуше играет с огнем. Среди министров, раболепно исполняющих волю господина, он один позволяет себе действовать самостоятельно[80]. Трусость и угодничество людей, занимающих ключевые посты в наполеоновской администрации, резко контрастируют с решительностью министра полиции. 31 июля 1809 г. кабинет министров собирается на свое заседание. Председательствующий на нем архиканцлер империи Жан-Жак Режи Камбасерес в ответ на предложение Фуше призвать Национальную гвардию произносит примечательную фразу: «Месье Фуше, я не хочу потерять свою голову. Я направлю курьера к императору; нам надо дождаться его ответа»{533}. Фуше не ждет ответа. Вальхернская экспедиция англичан терпит провал, и главная заслуга в этом, без сомнения, принадлежит Фуше. «Во время Вальхернского сражения, — писал по этому поводу Бальзак, — он (Фуше) проявил себя подлинным военачальником, мудрым политиком и дальновидным государственным деятелем»{534}. «Наполеон сначала одобрил то, что было сделано (министром полиции)», — свидетельствует Демаре{535}. «Вы поступили очень хорошо, — пишет император Фуше, — что подготовили префектов к принятию мер относительно Национальной гвардии. Я написал вам для уведомления, что распорядился о призыве 30000 человек»{536}.

Официальным выражением благодарности властелина за оказанные империи услуги было присвоение Фуше титула герцога Отрантского (15 августа) и пожалование ему поместья в Неаполитанском королевстве. Возведение Фуше в герцогское достоинство, как уверяли друзья новоиспеченного «светлейшего», крайне польстило его самолюбию{537}. По-видимому, титулы казались Фуше смешными лишь до тех пор, пока он сам не стал их обладателем. Впрочем, Бурьенн утверждает обратное: «Из всех отцов Революции, — пишет он, — никто не имел такого презрения, как Фуше к своему титулу Отрантского герцога; он порадовался ему только однажды, но это было после падения Империи»{538}…

Когда чуть позже Фуше узнает, что англичане якобы хотят высадить новый десант на Средиземноморском побережье Франции, он приказывает префекту Марселя в 24 часа мобилизовать Национальную гвардию. Через неделю подобное распоряжение Фуше получают префекты центральных департаментов Франции. Наполеона не на шутку начинает тревожить ратный пыл министра полиции, и он пишет ему из поверженной Австрии: «Вы совершаете ошибку, приводя в смятение всю Францию… рассылая повсюду приказания «привести в состояние боевой готовности» Национальную гвардию… эти действия будоражат… Империю без всякой на то причины…»{539}. По приказу императора отряды Национальной гвардии распущены, а новым министром внутренних дел назначен Монталиве, занимающий до этого пост имперского министра мостов и дорог.

Только что закончившаяся Вальхернская эпопея имела для Фуше далеко идущие последствия. Чья-либо инициатива, самостоятельность не поощряются в государстве, где все подчинено воле одного человека. Кроме того, услуги, оказанные Фуше, слишком велики для подданного; этот подданный, «узурпировавший» функции суверена, кажется опасным. «Он (Наполеон), — писал Фуше в мемуарах, — никогда не простил ни Бернадоту, ни мне этой важной службы, а наша (т. е. его, Фуше, и Бернадота) близость более чем когда-либо была для него подозрительна»{540}.

Как и прежде, Фуше не удается завоевать доверие императора, но это его мало смущает. Министр полиции не сидит сложа руки, он интригует, ухитрившись найти доступ к людям весьма влиятельным. Частенько его можно встретить на великосветских раутах, званых приемах, балах. Его светлость герцог Отрантский «прост», «искренен» и «доступен»{541}. Он даже как-то слишком доступен и подозрительно прост. Он обо всем готов переговорить, охотно прислушаться к чужому мнению. Современники с удивлением отмечают его беспредельную болтливость, «деятельный, оживленный, всегда несколько озабоченный, болтливый, довольно лживый, поддерживающий известного рода откровенность, которая могла быть последней степенью хитрости, — пишет о Фуше г-жа де Ремюза, — он охотно хвастался, был склонен подвергать себя суждению других, рассказывая о своем поведении, и старался оправдать себя только пренебрежением известной моралью или равнодушием к известному одобрению»{542}. «Фуше имел с Императором сходство в том, — уверяет Бурьенн, — что он часто был очень нескромен; но он так прославился своею утонченною хитростью, что нескромность его вовсе ему не вредила. В нем предполагали такую привычку скрывать свои мысли, что люди, коротко его знавшие, принимали правду за искусную приманку, когда она выходила из уст его»{543}.

Как свидетельствует Савари, в своей практике Фуше нередко прибегает к прямой мистификации и обману. Жозеф с легкостью дурачит членов наполеоновского семейства, «которые были достаточно наивны, чтобы верить в то, — пишет Савари, — что император осыпает их благодеяниями, находясь под его (Фуше) влиянием…». Не обходит он своим вниманием и людей менее знатных, внушая им высокое мнение о своем всемогуществе. Министр полиции заверяет сиятельных покровителей, что приложит все свои силы для того, чтобы компрометирующие их слухи (автором которых является он сам!) не достигли ушей властелина. Наполеону же он с готовностью сообщает о «гнусных россказнях, имеющих хождение в обществе, которые могут нанести ущерб такому-то принцу или такой-то даме…», — подчеркивая, что он, Фуше, «принял меры, чтобы они не распространились дальше». «Клевета (на которую с таким «негодованием» обрушивался Фуше), — замечает по этому поводу Савари, — была стряпней его собственного приготовления…»{544}. В бюллетенях императору Фуше старательно перечисляет всякого рода грешки императорской знати. В его донесении Наполеону от 17 мая 1809 г., в разделе «Париж. Хроника» читаем: «Его светлость архиканцлер неизменен в своих привязанностях к девицам Кюизо и Левер… Его светлость герцог Беневентский, находясь в ссоре со старой баронессой де Монморанси… взял (в любовницы) мадам де Боффермон, дочь г-на де Ла Вогийона и недельки на три мадам Реньо де Сен-Жан д’Анжели. Министра финансов все время видят вместе с мадам Годен, женой бывшего трибуна. У морского министра нет иной любовницы, кроме его толстой Жюли…»{545}.

К эмигрантам, как и во времена Консульства, Фуше относится с подчеркнутой благожелательностью. Г-жа Дюкре пишет о том, что он «часто оказывал услуги эмигрантам в продолжении своего министерства»{546}. Занимаясь великосветскими особами и вернувшимися в отечество роялистами, Фуше не упускает из виду общественное мнение. Только при поверхностном взгляде может показаться, что авторитарный бонапартистский режим полностью уничтожил его, вырвал с корнем не только ростки свободомыслия, но и саму способность человека мыслить. Разумеется, между горделивым лозунгом просветителей «Мнения правят миром» и тем, что происходило в наполеоновской Франции, была «дистанция огромного размера». Но общественное мнение есть, оно живо, несмотря на все неистовство официальных стеснений и кар. И Фуше, прекрасно сознавая, какую огромную силу представляет общественное мнение, усиленно заигрывает с ним, изображая себя в «доверительных» беседах «либералом» и противником политики репрессий. Всю вину за жестокие расправы, гонения со стороны режима Фуше возлагает на жандармерию и ее шефа Савари. После того, как кто-либо подвергается преследованию (на основе его собственных докладов), Фуше сообщает друзьям гонимого буквально следующее: «В том, что случилось, нет моей вины. Император не спрашивает более у меня советов, и я… принужден идти наперекор тому, что диктует мне мой разум. Его (Наполеона) жандармерия — вот его полиция; что же касается меня, то мне самому надо позаботиться о себе, ибо завтра я могу стать следующей жертвой». Такими искусными речами, — комментирует эти слова Фуше Савари, — подлый министр снимал с себя ответственность за те отвратительные притеснения, которые сам навязывал императору{547}. Замечательно, что о том же самом и почти в тех же самых выражениях рассказывает в своих мемуарах королева Гортензия (падчерица Наполеона): «Фуше никому так не навредил, как он навредил императору, — писала она, — когда вынудил его изгнать нескольких обитателей Сен-Жерменского предместья из Парижа. Когда Фуше пожаловались на это, он сделал вид, что ничего не знает, возлагая вину (за это) на порывистый нрав императора или указывая на то, что существуют другие полицейские отделы, деятельность которых он не контролирует…»{548}. Умение Фуше мастерски манипулировать общественным мнением отмечает и Бурьенн: «Кто бы тому поверил? — пишет он, — Фуше имел в числе самых усердных своих приверженцев врагов революции: они осыпали его хвалами… потому что хитрый министр по расчету оказывал снисходительность и выставлял себя покровителем людей… пораженных в массе Проконсулом. Руководствуя мнением, имея у себя в руках средства по произволу внушать страх или привязывать к себе деньгами, — он (Фуше) расположил это мнение совершенно в свою пользу… Полицию скорее можно было назвать Полицией Фуше, чем Полицией министра этой части….»{549}.

Характеризуя «инквизиторскую систему, учрежденную во время Империи министром Фуше», герцогиня д’Абрантес пишет: «Вечный стыд да падет на него!.. Образ действий Фуше породил преступления, прежде неведомые, и вызвал чувства и страсти отвратительные… И многое было сделано именем Императора, тогда как он даже не знал оскорбления жертвы!»{550}.

После возвращения Наполеона из Ваграмской кампании 26 октября 1809 года «на повестке дня» во Франции находятся два главных вопроса: вопрос о мире с Англией и вопрос об упрочении положения династии Бонапартов. Второй вопрос был теснейшим образом связан с планом развода Наполеона с Жозефиной и его новой женитьбой. Вследствие того, что Жозефина не могла больше иметь детей, вопрос о разводе с нею и о браке французского императора с австрийской эрцгерцогиней или русской великой княжной становился вопросом государственной важности. Его незамедлительное решение должно было упрочить положение династии Наполеона Бонапарта. Кроме развода, Фуше, к слову, предполагал и иной вариант развития событий. «Было бы желательно, — писал министр полиции, — чтобы императрица скончалась. Это устранило бы все трудности. Рано или поздно ему (Наполеону) придется взять другую жену и сделать ей детей: пока нет наследника, всегда остается опасность, что его смерть станет сигналом ко всеобщему распаду. Братья его возмутительно бездарны, и, значит, всегда могут поднять голову сторонники Бурбонов»{551}. В истории с разводом Фуше сыграл не последнюю и довольно деликатную роль, хотя скромно умолчал о ней в своих мемуарах. В бракоразводном деле, как и во всяком другом, за которое он брался, Фуше избегал прямолинейных, а следовательно, опасных действий. Убедившись в том, что развод является делом решенным, он взялся его ускорить. По его подсказке несколько сенаторов, явившись к Жозефине, должны были намекнуть императрице, что ей следует совершить благодеяние для Франции, самой предложив развод императору. Сбитые с толку многозначительными фразами и туманными намеками министра, сенаторы вообразили, что Фуше действует в соответствии с прямыми указаниями Наполеона. Разумеется, они сыграли роль, отведенную им Фуше в спектакле под названием «Развод»{552}.

После проведенной таким образом «артподготовки» Фуше лично беседует с императрицей по этому поводу, уговаривая ее «явить величайшее доказательство своей преданности», согласившись на развод. Это необходимо для того, поясняет он, чтобы Наполеон, женившись, обзавелся наследником престола, при этом, разговаривая с Жозефиной, Фуше сообщает ей, что он всего лишь передает ей мнение… Сената{553}.

Жозефина

Наполеон, уже находясь в изгнании на о. Св. Елены, поведал генералу Гурго обо всем этом следующее: «Фуше, — сказал император, — осмелился говорить с Жозефиной о разводе, как будто я просил его о помощи! Он поступил так из самомнения. Когда я принял решение, я сказал Жозефине: «У вас есть дети, у меня — нет. Вы можете понять, что мне необходимо принять меры для упрочения династии. Для этого я должен развестись и жениться вновь. Это будет выгодно и вашим детям. Слезы бесполезны. Интересы государства превыше всего. Вы должны подчиниться…». Я не нуждался (в услугах) Фуше. Он всегда изображал себя человеком, боровшимся против моих желаний, в то время как из всех прочих министров он был наименее склонен противиться моим желаниям»{554}. Свидетельство Наполеона дополняет другое свидетельство — воспоминания Гортензии Богарне. В своих мемуарах Гортензия пишет: «Моя мать рассказала мне, что министр полиции Фуше сообщил ей, что вся Франция желает, чтобы император развелся и что, рано или поздно, император должен будет подчиниться общественному мнению, Фуше даже зашел столь далеко, что показал моей матери черновик письма, которое он советовал ей написать Сенату и попытался убедить ее сделать первый шаг к… разводу». Далее Гортензия называет Фуше «одним из наиболее горячих сторонников развода»{555}.

В истории с разводом удивление вызывают три обстоятельства: во-первых, отрицание Наполеоном каких бы то ни было распоряжений Фуше по поводу развода с Жозефиной; во-вторых, непонятная заинтересованность Фуше в осуществлении этой идеи; в-третьих, то чисто символическое негодование, которое вызвало вроде бы непрошеное усердие министра полиции у императора{556}. Все названные обстоятельства неизбежно приводят к следующим заключениям: Фуше в этом деле, несомненно, был не автором, а исполнителем повелений императора французов (кстати, и г-жа де Ремюза и граф Лавалетт прямо указывают на это в своих мемуарах, утверждая, что «Фуше руководствовался в своем поступке приказанием свыше»{557} и что «предложение (о разводе)… было сделано (им) по приказу Императора…»{558}. Как всегда, он хотел выглядеть преданным и верным, чем и объяснялась его бурная активность в устройстве развода своего суверена. Этим же объясняется и то, что он, Фуше, никак не ощутил немилости Наполеона, кроме устно высказанного им «недовольства».

Гораздо серьезнее для Фуше по своим последствиям оказалась его попытка вмешаться в англо-французские переговоры о мире в 1810 г. Вторгаясь в сферу внешней политики, Фуше явно брался не за свое дело. Как всегда, он шел на это из «лучших побуждений». В мемуарах герцога Отрантского можно найти утверждение о том, что он желал видеть управление империей более «отеческим», мягким. Но для этого, рассуждал министр полиции, нужен всеобщий мир. Какой же должна стать Европа, достигшая долгожданного мира? «Система Фуше, — пишет Тибодо, — состояла в том, что Французская Империя должна была господствовать на европейском континенте, но без флота и без колоний, а владычество на морях и в остальном мире должно было перейти к Англии»{559}. Насколько точен Тибодо в передаче деталей плана европейского мирного урегулирования à lа Фуше? Пожалуй, лучше всего на этот вопрос ответил сам герцог Отрантский. Еще в декабре 1808 г., беседуя с приехавшим в Париж доверенным лицом императора Александра I графом В. П. Кочубеем, когда в разговоре речь зашла о Великобритании, Фуше сказал: «Если бы у нее (у Великобритании) не было мании господствовать на морях и не позволять никакой другой нации заниматься торговлей, то с ней прекрасно можно было бы прийти к соглашению…»{560}. В «откровениях» Фуше одному из «молодых друзей» российского самодержца важна как раз концовка приведенной фразы. Замечательно, что даже в разгар Испанской войны и в канун войны с Австрией (а во всем этом Англия принимала большое, а в случае с Испанией и непосредственное участие), герцог Отрантский был убежден в возможности соглашения с Великобританией.

«План Фуше состоял в том, чтобы войти в секретные переговоры с англичанами и, если все обернется хорошо, сообщить о результатах Наполеону, который, искренне желая мира, не только простит его, но еще и будет ему благодарен»{561}.

Выработав свой собственный план европейского «умиротворения», Фуше решил прозондировать положение дел в Англии, где произошла смена министерства и пришли к власти более умеренные деятели, использовав с этой целью своего давнего знакомого, известнейшего капиталиста Габриеля-Жюльена Уврара, этого, по выражению Л. Маддена, «Бонапарта финансов»{562}. «О г. Увраре, — вспоминал Бурьенн, — можно то же сказать, что Бонапарте говорил о самом себе: жизнь его была действительно борьбою… Уврар сказал мне, что до 18 брюмера он имел у себя шестьдесят миллионов, не будучи никому должен»{563}. Уврар был хорошо известен императору и, как отметил Паскье, «всегда находился в конфликте» с ним{564}. Почти одногодок Наполеона (он родился в 1770 году) Габриель-Жюльен был приметной личностью. Как и многие нувориши, он сколотил свое громадное состояние с помощью спекуляций, гениальных финансовых афер, «легально» грабя государство, поставляя продовольствие союзному Франции испанскому флоту еще с 1797 года. Наполеон всегда с большой подозрительностью относился к дельцам — обладателям многомиллионных состояний. В разговоре с Бурьенном он как-то заметил, что «если у человека столько денег, то он не мог приобрести их законным образом», и что «все эти люди опасны с их богатством…»{565}. Объясняя причину стойкой неприязни властелина к финансистам, Фуше писал в своих мемуарах: «казалось, будто он (император) страшится попасть от них в зависимость… Он совершил переворот 18 брюмера при помощи денег, которые дал ему взаймы Колло[81], и мысль об этом унижала его»{566}.

К Уврару же, помимо всего прочего, Наполеон имел еще и личные претензии. Дело в том, что однажды император пригласил к себе в Тюильри знаменитую актрису мадемуазель Жорж. Одновременно примадонну ожидал к ужину Уврар. Мадемуазель совсем было собралась во дворец, как тут ей передали записочку от Уврара. В ней банкир извещал ее, что если она окажет ему честь, посетив сегодня его загородную виллу — замок Рюэль, то она тотчас получит 100 тысяч франков. В итоге, Жорж отказалась приехать в Тюильри, сославшись на плохое самочувствие, а сама, тем временем, укатила в Рюэль. Наполеон, разумеется, немедленно обо всем узнал. На следующее утро, бравируя и явно не думая о последствиях, Уврар явился с визитом в Тюильри{567}…

Объясняя выбор столь своеобразного эмиссара для переговоров с англичанами, Фуше пишет о том, что, во-первых, политические предложения, возложенные на Уврара, могли быть легко скрыты под маской торговых операций; во-вторых, он прибегнул к помощи Уврара, «так как было немыслимо найти для столь деликатного задания человека, более поднаторевшего в делах и обладающего более вкрадчивым… характером»{568}. В помощь Уврару Фуше определил бывшего ирландского офицера и своего агента Франсуа Фэйгана{569}. Участником этой опасной интриги одновременно становится и Луи Бонапарт — брат императора и король марионеточного Голландского королевства. Считая себя настоящим королем, а не наместником императора французов в Голландии, Луи пытается спасти от окончательного краха экономику «своего» королевства, изнемогающую под непосильным бременем «континентальной блокады»[82]. Единственное средство для этого — немедленный мир с Великобританией. В феврале 1810 г. Луи Бонапарт направляет в Лондон своего эмиссара. Им стал «один из первых банкиров в Европе»{570} — Пьер-Сезар Лябушер. По уговору с Фуше король Голландии призывает Англию заключить мир. Если же англичане не проявят склонности к примирению, угрожает Луи, то Голландия войдет в состав Империи{571}. В марте 1810 г. Лябушер появляется в английской столице еще раз, но теперь уже как неофициальный негоциатор, действующий от имени императора французов. Все попытки англо-французских переговоров в Лондоне зимой-весной 1810 г. терпят провал. Одной из главных причин неудачи лондонских переговоров, несомненно, было появление «параллельных» агентов (людей Фуше), сбивших с толку британское министерство. Английские государственные деятели не смогли разобраться, кто из многочисленных французских агентов является настоящим и полноправным эмиссаром Наполеона, с которым можно вести серьезные переговоры. Чтобы не ошибиться, англичане не стали вести переговоры вообще ни с кем и на всякий случай выслали из Великобритании как агентов Фуше, так и агентов императора{572}. Наполеону скоро стало известно об истинной подоплеке срыва мирных переговоров с «владычицей морей». Как утверждает герцогиня д’Абрантес, «козни» Фуше в Лондоне сумел раскрыть префект парижской полиции Дюбуа, который был, по ее словам, «оживленная хитрость» и к тому же всей душой ненавидел своего патрона{573}. Какую-то роль во всей этой истории, очевидно, сыграл и Камбасерес. Архиканцлер «клялся погубить Фуше, донес на него Императору и погубил его», — пишет, в частности, одна мемуаристка{574}.

2 июня 1810 г. в Сен-Клу состоялось заседание совета министров, с первых же минут принявшее очень бурный и опасный для Фуше характер. В мемуарах самого Фуше все заседание в Сен-Клу свелось к двум-трем фразам императора и достойному ответу министра полиции на вопросы Наполеона{575}. Демаре, описавший это событие куда подробнее, сообщает о том, что Наполеон сказал, адресуя свои слова Фуше: «Итак, это вы — тот, кто решает вопрос мира или войны? Герцог Отрантский… вы заслуживаете быть обезглавленным на эшафоте». Обернувшись к министру юстиции, император спросил: «Что предусматривает закон относительно министра, ведущего переговоры с неприятелем помимо своего суверена?». Великий судья ответил: «Ваше величество только что сказали об этом; закон точен в этом отношении»{576}. Фуше не произнес в ответ ни слова. Здесь же, при всех, Наполеон приказал шефу своих жандармов Савари немедленно арестовать Уврара и препроводить его в Венсенский замок{577}.

На следующий день в Сен-Клу произошел разговор, описанный Савари в его мемуарах. «Ну, Савари, — сказал император улыбаясь, — нам предстоит одна необычная работа; я собираюсь назначить вас министром полиции. Имеете ли вы достаточно смелости для того, чтобы принять на себя обязанности, сопряженные с этой деятельностью?». «Я ответил, — пишет Савари, — что у меня хватит решимости, чтобы посвятить всю свою жизнь его службе, но что это дело совершенно чуждо моим занятиям. На это он заметил, что любое дело должно быть освоено в подходящее время»{578}. Так новым министром полиции стал Савари, герцог Ровиго. Рассуждая о его деловых качествах, Наполеон говорил: «Если бы я приказал Савари отделаться от жены и детей, я уверен, что он не стал бы колебаться»{579}. «У него, — писала о преемнике Фуше г-жа де Ремюза, — не было недостатка в природном уме и в известной живости воображения; он был довольно невежественен, но желал учиться и обладал довольно верным инстинктом для того, чтобы судить, скорее лгун, чем человек фальшивый, твердый по внешности, но очень трусливый в глубине души»{580}.

Савари, герцог Ровиго

Из Сен-Клу Фуше доставляют записку» от императора: «Я получил ваше письмо от 2 июня, — говорится в ней, — Я прекрасно знаю о всех тех услугах, которые вы мне оказали и я верю в вашу привязанность и в ваше усердие; однако я не могу оставить вам ваш портфель. Пост министра полиции требует абсолютного и полного доверия, а этого доверия не может более существовать, так как вы подвергли опасности мое спокойствие и благополучие государства, чего не извиняет справедливость ваших побуждений…»{581}.

Как и во время его первой отставки, Наполеон не рискнул уволить Фуше вчистую. Императорским декретом от 3 июня 1810 г. его превосходительство, герцог Отрантский назначался генерал-губернатором Рима. Назначая Фуше на этот пост, Наполеон произносит многозначительную фразу: «У меня ничего нет, кроме двух городов: Парижа и Рима. Вы должны быть довольны…»{582}.

Фуше не остается в долгу. 4 июня «Монитер» публикует «благодарственное» письмо экс-министра — императору: «Государь, я принимаю губернаторство в Риме, которым ваше величество соизволило меня почтить в награду за те малые услуги, которые я был счастлив вам оказать». В конце письма Фуше с прискорбием отмечал, что испытывает глубокое огорчение, ибо, удаляясь из Парижа, он теряет разом счастье… которое каждодневно черпал разговаривая с императором{583}. Даже пылкий возлюбленный не сумел бы красноречивее выразить нежные чувства к предмету своей страсти…

В глубине души Фуше, конечно, не мог считать свое назначение на пустую и пышную должность римского генерал-губернатора наградой за заслуги. «На этот раз, — пишет он в мемуарах, — это была настоящая опала»{584}.

В Париже отставка Фуше произвела впечатление разорвавшейся бомбы. «Когда назначение нового (министра полиции) стало известно, — с чувством уязвленной гордости вспоминал преемник Фуше, — … никто в это не поверил»{585}. К экс-министру потянулась длинная вереница визитеров, посещавших его с двоякой целью: с одной стороны, выразить ему свое уважение, с другой — выказать недовольство решением императора относительно его отставки. В ней, правда, кое-кого недостает. Например, Демаре. Узнав об отставке патрона, он немедленно «перемещается» в переднюю к Савари. Фуше относится к этому с пониманием. «Он, — сухо комментирует герцог Отрантский поступок своего заместителя, — инстинктивно поворачивается вслед за солнцем»{586}.

Среди лиц, навестивших Фуше, было немало обитателей Сен-Жерменского предместья. Французский аристократ граф Луи де Нарбонн назвал отставку Фуше «общественным несчастьем»{587}. Принц Шарль де Клари, вспоминая об этом событии, писал о том, что «каждый (!) был удручен (отставкой Фуше)… почитая себя уже сидящим в тюрьме или изгнанным»{588}. Удаление Фуше с должности министра полиции вызвало сожаление и в среде иностранных дипломатов. Особенно сетовал на отставку хозяина отеля Жюинье русский посланник в Париже, граф К. В. Нессельроде. «Отъезд Президента (Фуше), — сообщал Нессельроде в Петербург 6 июня, — чрезвычайно меня расстраивает»{589}. Его огорчение объяснялось тем, что он потерял в лице Фуше весьма ценного информатора. В секретных донесениях русского посланника под сентиментальным именем «Наташа» (кроме того, Фуше именовался в них также Президентом и Бержьеном) скрывался не кто иной, как его превосходительство, господин сенатор и министр Жозеф Фуше, герцог Отрантский{590}. Давая характеристику «Наташе», Нессельроде писал: «Его (Фуше) умеренность, подтвержденная многими примерами, должна была завоевать ему огромную популярность. Он преуспел в деле истребления из памяти отвратительной роли, сыгранной им в годы революции, и… неудивительно, что в этот эксцентричный век опала одного из самых фанатичных столпов Комитета общественного спасения вызвала сочувствие целой нации. Но именно эта популярность, сила характера… превосходные способности и составляют подлинное преступление в глазах императора»{591}.

Тем временем «Наташа» не спешит к месту нового назначения. В кругу близких друзей Фуше весьма пренебрежительно отзывается о новой «милости» императора. «Меня сделали Папой»{592}, — с усмешкой говорит он, — подчеркивая этой фразой как сомнительную важность римского генерал-губернаторства, так и ее почетно-безвластное положение в наполеоновской «табели о рангах». Но делать нечего: «Все дороги ведут в Рим»….

Принимая «доверенный» ему Наполеоном пост, Фуше заявил, что ему необходимо время для сборов, и попросил своего преемника не спешить с переездом в отель Жюинье. Савари великодушно согласился подождать. Сборы идут полным ходом. Кареты экс-министра украшаются надписями — «Экипажи генерал-губернатора Рима»{593}. На приготовления к отъезду уходят 3 недели.

26 июня 1810 г. его превосходительство г-н сенатор империи и генерал-губернатор Рима Жозеф Фуше отбывает из Парижа в свой поместье Феррьер-Пон-Карре, а в отеле на набережной Малаке воцаряется новый министр полиции. Вот когда для Савари наступает время прозрения. В министерстве ему удается обнаружить единственный (!) документ, издевательски оставленный Фуше, — мемуар двухлетней давности, направленный против Бурбонов. «Все прочее, — пишет Савари, — было предано огню, и не осталось даже следа существования каких-либо бумаг»{594}. Все было уничтожено столь основательно, все концы так искусно спрятаны в воду, что у герцога Ровиго возникает странное, почти мистическое чувство того, что Министерства полиции… не существовало вовсе{595}. Попытки Савари получить информацию о деятельности полиции, ее тайных агентах, фондах из первых рук, от бывшего шефа полицейского ведомства, ни к чему не приводят. Жозеф Фуше не испытывает ни малейшего желания посвящать в высшие секреты политической полиции «этого солдата», забравшегося в министерское кресло. В своих мемуарах он пишет о том, что положение обрекло его на «докучный труд в течение нескольких дней быть ментором Савари…»{596}. Наставник из Фуше, однако, получился чрезвычайно своеобразный: «Я поостерегся дать ему (т. е. Савари) ключ, который мог в один прекрасный день обеспечить нашу безопасность, — писал Фуше. — Точно так же я не посвящал его в достаточно тонкое искусство составления секретных бюллетеней, идеи, а зачастую и написание которых должны быть прерогативой самого министра (полиции). Убогие таланты Савари на этом поприще, — иронически замечает Жозеф, — были мне… хорошо известны…»{597}. Савари назойлив. Он задает своему предшественнику несчетное множество вопросов. «Я же, — замечает Фуше, — забавлялся тем, что говорил ему (в ответ) всякую чушь»{598}. Но даже такого ограниченного служаку, как новый министр полиции, невозможно было разыгрывать до бесконечности. В конце концов мысль о том, что его провели, как мальчишку, вдоволь поиздевавшись над его неопытностью и промахами, доходит и до Савари. «Фуше, — пишет он в своих мемуарах, — обманул меня, представив мне нескольких агентов, которые принадлежали к отбросам общества… Это были единственные агенты, с которыми он меня познакомил»{599}.

Наступает один из самых удивительных эпизодов в жизни Фуше — «дуэль» всевластного императора со всезнающим экс-министром. Через 3 дня после отъезда Фуше из Парижа он получает лаконичную записку от государственного секретаря Марэ: «Возвратите Его императорскому и королевскому величеству вашу частную переписку (с ним) за весь период вашего министерства». Фуше столь же лаконично отвечает, что он сжег все приказы и личные письма императора. На следующий день Марэ повторяет свой запрос и получает тот же ответ. Через неделю Марэ повторяет то же требование в третий раз, подчеркивая, что император считает письма собственностью министерства. И вновь из Феррьера раздается упрямое «нет». Посланцы императора: Бертье, Реаль. Дюбуа — несколько раз посещают экс-министра, стремясь возвратить бесценные документы законному владельцу. «Переговоры с Фуше велись так, — писал Уврар, — как ведутся переговоры одной суверенной державы с другой, — посредством посланников»{600}. В ход были пущены уговоры, угрозы, требования, но все бесполезно: Фуше твердо стоит на своем — бумаги сожжены и возвращать ему нечего. «Посланцы (Наполеона), — замечает Уврар, — … возвратились из Пон-Карре с пустыми руками, чтобы сообщить императору об отказе (Фуше), который вряд ли смог бы себе позволить какой-нибудь король»{601}. Конфликт разрастается. В ответ на сообщения своих посланцев, вернувшихся из Феррьера ни с чем, Наполеон разражается площадной бранью. Луи Александр Бертье, принц Невшательский, герцог Ваграмский, человек на 16 лет старше императора, его бессменный начальник штаба, «удостаивается» прозвища «бабы»{602}. Разговаривая на ту же тему с префектом полиции Дюбуа, Наполеон называет Фуше «мерзавцем», «величайшим мерзавцем». В гневе он восклицает: «Но пусть не надеется (Фуше) сделать со мной то же, что сделал он со своим Конвентом, со своей Директорией… Он низко изменял им и продавал их… У меня зрение получше, чем у Барраса, и со мной не так легко ему сделать это… Пусть же уверится в том… Но у него есть заметки, есть инструкции мои… я хочу, чтобы он возвратил их… Мои бумаги у него… хочу, чтобы он возвратил их мне…»{603}. Наполеон не верит в уничтожение бумаг, и он прав: сам Фуше в мемуарах признается, что припрятал в надежном месте документы, являвшиеся своего рода охранными грамотами{604}.

Упорное, превосходящее всякое вероятие сопротивление подданного воле суверена вызывает восхищение всех, кто не имеет причин пресмыкаться и раболепствовать перед императором. Герцог Отрантский может быть доволен, хотя как никто понимает, насколько он близок к пропасти, к той грани, за которой ни многознание, ни упорное запирательство уже ничего не значат, «по своему характеру, — писал о Фуше Сорель, — он принадлежал к разряду интриганов и злодеев, но партия жертв никогда не была его партией…»{605}.

Как всегда в случаях, когда обстоятельства вынуждают его действовать в нестандартной обстановке, он делает неожиданный ход. Ночью, после того как его в очередной раз посещают императорские посланцы, Фуше исчезает из Феррьера и тайно приезжает в Париж. На следующее утро, как ни в чем не бывало, он является в Сен-Клу. Наполеон принимает своего экс-министра на редкость приветливо, обнимает его, даже льстит этому человеку с тихим голосом, вкрадчивыми манерами и внешностью, которую не удается верно передать лучшим придворным живописцам. Лишь в конце аудиенции император «вспоминает» о своих письмах и требует у Фуше вернуть их ему. Разговор, состоявшийся вслед за этим, в мемуарах Фуше изложен следующим образом: «Государь, ответил я не дрогнувшим голосом, — я сжег их». — «Это неправда». — «Я должен был сделать это…» — «Убирайтесь…» — «Но, государь…» — «Убирайтесь, я вам говорю!»{606}.

Не успевает герцог Отрантский вернуться в Феррьер, как к нему вновь, и уже в который раз, является Бертье. Он сообщает экс-министру, что никогда еще не видел Наполеона в большем гневе, что император уверен в том, что Фуше разыграл его посланцев. Принц Невшательский умоляет, требует от Фуше подчиниться воле государя. Фуше непреклонен. «Более чем когда-либо, — пишет он в мемуарах, — я утвердился в мысли не уступать и тщательно сохранить неопровержимые доказательства того, что наиболее жестокие и инквизиторские меры, исполненные во время моего министерства, были настоятельно предписаны (мне) приказами, исходящими из кабинета и собственноручно подписанными императором»{607}. Если верить герцогу Отрантскому, в ответ на угрозы Бертье он произносит патетическую речь: «Пойдите к нему (Наполеону) и скажите ему, — заявил экс-министр, — что вот уже 25 лет я привык укладываться спать с головою на эшафоте… мне известна степень его (Наполеона) могущества, но я не страшусь его и, добавьте, что коль скоро он желает сделать из меня Страффорда[83], он волен поступить таким образом»{608}. Решимость решимостью, но в какой-то момент у Фуше сдают нервы. Император посылает ему коротенькую записку следующего содержания: «Господин герцог Отрантский, ваши услуги мне больше не угодны. В течение двадцати четырех часов вы обязаны выехать в свое поместье»{609}. Не эта ли записка Наполеона была той последней каплей, которая привела Фуше к мысли об эмиграции? Ответить на этот вопрос безапелляционным «да» или «нет» не представляется возможным. Сам Фуше в своих мемуарах пишет о том, что к решению покинуть Францию он пришел вследствие собственных рассуждений и уговоров своих друзей{610}. Правда, накануне своего отъезда из Феррьера Фуше все же передает какие-то бумаги в руки посыльных императора. Герцогиня д’Абрантес связывает это с приездом в поместье экс-министра префекта полиции Дюбуа. Император категорически приказал префекту требовать у Фуше «всех бумаг, которые дошли к нему от меня… Если он откажется… если откажется… тогда отдать его в руки десяти жандармов, отвезти в Аббатство, и, клянусь Богом, я покажу ему, что можно скоро оканчивать процессы…». Исполняя распоряжение властелина, Дюбуа прибыл в Феррьер. «Увидевши перед собой врага, или, лучше сказать, соперника своего, Фуше задрожал… Дюбуа изложил ему причину своего посещения… — Чтобы я возвратил ему заметки его, милостивый государь! — закричал Фуше и начал бегать по комнате как сумасшедший. — Чтобы я возвратил его заметки!.. А где прикажете мне взять их? Я сжег их, говорю вам!.. Я уже клялся в этом и поклянусь еще сколько угодно… Но у графа Дюбуа были предписания точные, определенные. С Наполеоном не смели шутить… Должно было повиноваться, и потому надобно было наконец произнести слово: Аббатство!.. Едва герцог услышал это слово, как мертвенный цвет покрыл его лицо, и без того уже серое… Граф Дюбуа думал, что с ним сделается обморок… Ноги его подкосились и он упал в кресла, совершенно уничтоженный… — Аббатство!., меня в Аббатство!., но что же он хочет сделать со мной?.. Нарядить суд, говорите вы? Он вскочил и опять бегал по комнате, как сумасшедший. Префект старался успокоить его и снова заговорил об отдаче бумаг. — Но… я повторяю вам, что они все уничтожены!., сожжены!.. Неужели думаете вы, милостивый государь, что я оставил бы у себя бумаги, которые могли когда-нибудь… мало погубить меня… развеять, испепелить… повести на виселицу моих детей, внучат, потомков до четвертого колена! И он беспрестанно бегал по комнате, ударяясь о мебели, сжимал руки и был в совершенном отчаянии… словом, никогда не видывали человека в таком ужасе. Префект сжалился над ним… Послушайте, — сказал он ему, — Я запечатаю какие-нибудь из ваших бумаг: ведь с вами, верно, есть какие-нибудь?.. Императору скажу, что вы не хотели показать мне ничего, и что Реалю останется только приехать и вскрыть печати. Реаль, кажется, вам друг… С императором страшно только первое движение… Ему надобно заснуть после своего гнева, и на другой день… не останется никаких следов… Успокойтесь, и все пойдет хорошо. Они в самом деле собрали множество бумаг самых незначительных, потому что других, кажется, и не было»{611}. Однако, даже обманув Дюбуа, герцог Отрантский не чувствует себя в безопасности. Решение убраться подальше от императора и императорского гнева приобретает конкретные очертания.

Прихватив с собой старшего сына и его наставника Антуана Жея, Фуше оставляет Феррьер. Путь взят на Лион. Неизвестно, какие чувства испытывает Фуше, приехав в этот город, но легко предположить, что они были не из приятных. Всевластный проконсул, «умиротворитель» Лиона во времена Конвента, могущественный министр Империи, он появляется здесь теперь гонимым, трепещущим странником. Получив бумаги, необходимые для выезда из Франции (экс-министр получает их благодаря протекции (!) генерального комиссара лионской полиции Мэйошо, своего бывшего секретаря), Фуше стремительно преодолевает оставшуюся часть пути и является в Италию неожиданно опасным гостем тосканской великой герцогини Элизы Баччиоки. Сестра Наполеона встречает добровольного изгнанника ласково. Чувство благодарности ей не чуждо. Она помнит об услугах, оказанных сенатором-министром двум ее любимцам; не забыла она и о хлопотах Фуше перед императором относительно передачи ей во владение земель Лукки и Пьомбино. В рекомендательных письмах, которыми Элиза в изобилии снабжает герцога Отрантского, экс-министр лестно именуется «общим другом». Но нервы «общего друга» напряжены до предела. Ему везде мерещится слежка. За ним, действительно, и денно и нощно бдительно следят армейские чиновники и полиция. Неподражаемый мастер полицейского сыска, «первостатейный шпион»{612}, из охотника Фуше превращается в травимую, преследуемую жертву. Он просыпается по ночам от страха: воспаленный мозг рисует картины одна другой ужаснее: «он окружен палачами, обезглавлен…»{613}. Положение Фуше настолько ложно, настолько невыносимо, что он решает покинуть Европу. В считанные часы в голове у Фуше вырабатывается план: он уедет в Америку — «общее убежище всех несчастных друзей свободы». Только там, в Новом Свете, он сможет вздохнуть свободно. Первоначальные шаги в осуществлении этого плана даются ему с чрезвычайной легкостью. Фуше без труда достает необходимые паспорта, приезжает в Ливорно, договаривается с судовладельцем. Из Ливорно предстоит переезд в Неаполь, оттуда — в Рим, а затем через Атлантику — в США. Но стоит Фуше ступить на корабль, как его буквально валит с ног морская болезнь. «Я почти лишился чувств, — пишет он в мемуарах, — и чуть было не умер к моменту, когда меня доставили на берег»{614}. «Одиссея» не состоялась… По возвращении во Флоренцию Фуше пишет униженное письмо императору. В нем он признается, что сокрыл у себя требуемые Наполеоном бумаги с единственной целью — иметь какие-то гарантии от возможных обвинений в свой адрес за деятельность на посту министра полиции. Однако, если император даст ему какую-либо охранную грамоту, он, Фуше, с готовностью вернет всю корреспонденцию{615}. Компромисс достигнут. Фуше получает просимый документ, а Наполеон — свою переписку.

Элиза Бонапарт

5 сентября 1810 г. его превосходительство Жозеф Фуше приезжает в городок Экс, депутатом от которого в Сенат он состоит вот уже девятый год. «Бледный и изнуренный… со смятенными мыслями… и бессвязной речью»{616}, он производит жалкое впечатление. В схватке с Наполеоном Фуше терпит поражение, и император, подчеркивает это, пишет Савари: «Я полагаю, что нам не следует обращать внимание на герцога Отрантского»{617}. Политическая карьера Фуше окончена, — так думает император, так думают и многие его современники, но история еще не поставила крест на герцоге Отрантском, и очень скоро он вновь появится на сцене, где будет играть одну из первых ролей.

До поры до времени герцог Отрантский, бывший министр, а теперь еще и бывший генерал-губернатор Рима, проживает в Эксе. Впрочем, даже гам забвение ему не грозит. Интерес к именитому изгнаннику столь велик, что по приезде герцога Отрантского в Экс «весь город является дабы увидеть его»{618}. У городского бомонда появляется новое развлечение — посещение обедов сенатора Фуше. От времен экской интермедии сохранилось интересное письмо Жозефа Фуше. За день до прибытия в Экс он пишет своему другу Тибодо: «По возвращении из Италии я хочу провести какое-то время в своем избирательном округе. Я желаю… жить в безвестности и спокойствии. Думаю, что город Экс, — это как раз то, что мне нужно…»{619}.

В октябре 1810 г. к Фуше приезжает его жена — «дама, наделенная здравым смыслом»{620}, по словам одного современника, а по словам другого, — особа, отличавшаяся «редкостным уродством, застенчивостью и… «сварливым характером…»{621}. С ней вместе в Эксе обосновывается все семейство опального вельможи. Снова и снова размышляя о причинах своего падения, Фуше приходит к выводу, что таких причин было несколько. Во-первых, его близость с Талейраном во время Испанской войны; во-вторых, самостоятельность, проявленная им при отражении английского десанта в 1809 г., и подозрительная дружба с опальным Бернадотом; в-третьих, «агитация» Фуше в пользу брака Наполеона с русской великой княжной; в-четвертых, враждебность «партии Жозефины» к шефу полицейского ведомства; в-пятых, наконец, «претензия (Фуше) стать тем министром, который заключит мир с Англией за спиной императора…». Уэллесли[84] (британский политический деятель), — похвалялся перед Тибодо герцог Отрантский, — не желал вести переговоры ни с кем, кроме меня…»{622}.

Жозефина, дочь Фуше

Более полугода длится в Эксе спектакль, который Фуше разыгрывает в расчете на императора. Он, Фуше, совершенно доволен переменами в своей судьбе: радости семейного очага, покой, безмятежная свобода, что может быть лучше? Герцог Отрантский столь самозабвенно исполняет свою роль, что, в конце концов, сам начинает верить в реальность розыгрыша{623}. Однако Фуше, как, впрочем, и человек, уславший его в отставку, не способен бездействовать. Ум Фуше, привыкший работать с полной отдачей, не находит себе достаточно пищи в провинциальном, погрязшем в будничной жизни Эксе. «Укоренившаяся привычка все знать преследовала меня, — вспоминал он впоследствии, — … С помощью стойких друзей и преданных эмиссаров я организовал свою тайную переписку, уточненную регулярными бюллетенями, которые, попадая в мои руки отовсюду, также могли быть уточнены; одним словом, я создал свою контрполицию в Эксе. Это развлечение, которое первоначально было еженедельным, затем стало повторяться чаше одного раза в неделю и я был осведомлен обо всех происшествиях в более пикантной форме, нежели была та, когда я находился в Париже»{624}.

Властелин не верит в то, о чем докладывают ему из Экса; Наполеон хранит молчание, и Фуше вынужден вновь обратиться к императору с просьбой позволить ему вернуться в Феррьер. Отнюдь не сразу он получает ответ за подписью Савари. Экс-министр извещается, что он волен провести осень в своем деревенском поместье»{625}. Уже из Феррьера Фуше продолжает вести свои наблюдения за всем, что происходит в Париже. 20 марта 1811 г. у Наполеона родился сын. Фуше комментирует это событие следующим образом: «младенец был провозглашен Римским Королем, как будто сын Бонапарта не мог быть… никем иным, кроме как королем!»{626}. Злословя над императорским режимом и самим властелином за плотно прикрытыми дверьми своего особняка, на виду у всех Фуше ведет себя совсем иначе. В честь крестин наследника великой империи г-н сенатор устраивает блестящее празднество с представлением спектакля о проделках короля Рене. «Фуше придал этому торжеству, — отмечает Тибодо, — величайшую пышность»{627}.

Герцог Отрантский «неистощим» в проявлении верноподданнических чувств. Тот же Тибодо сообщает, что Фуше «по зову сердца», преподносит в дар муниципалитету города Экс мраморный бюст Наполеона. На торжественное открытие памятника приглашены все городские власти. Господин сенатор Жозеф Фуше «произносит речь, дабы воздать должное славным и бессмертным деяниям августейшего основателя империи». Под занавес праздника в доме экс-министра устраивается прием, на котором исполняется кантата, сочиненная супрефектом, месье де Жуке{628}. По-видимому, «опыт» устройства республиканских празднеств эпохи Конвента с их алтарями доблести и конституционными арками немало помог Фуше в организации помпезных торжеств в честь императора французов, в год от Рождества Христова 1811-й…

Но все эти проявления «верноподданнических чувств» очень далеки от тех истинных чувств, которые испытывает его светлость, г-н Жозеф Фуше.

От зоркого и недоброжелательного взгляда герцога Отрантского не укрывается то, что авторитарная политика императора в Европе подрывает Тильзитские соглашения с Россией{629}. Внутренние трудности, которые переживает империя в 1811 г.: упадок торговли — следствие континентальной блокады, нехватка продовольствия — результат неурожайных лет и бездумного расширения экспорта сельскохозяйственной продукции также попадают в поле зрения Фуше. Даже недовольство существующими порядками, выказанное завсегдатаями парижских салонов, замечаются и фиксируются сенатором от Экса. «Дух, царивший в салонах, — вспоминал Фуше, — был не слишком благоприятен для императора; он был даже враждебен»{630}, «салоны и будуары Парижа, — продолжает он, — стали театром тайной войны между приверженцами Наполеона, с одной стороны, и Талейрана и его друзей — с другой — войны, в которой победитель Европы почти всегда бывал бит»{631}.

Наполеон I

Впрочем, сам повелитель не считает себя побежденным. Прежде чутко улавливавший «пульс нации», Наполеон все меньше и меньше обращает внимание на общественное мнение. Правы те, которые утверждают: «Всякая власть развращает, а абсолютная власть развращает — абсолютно». Несколько афоризмов императора «образца 1810-го года» довольно хорошо иллюстрируют эту мысль. «Мои итальянцы, — заявляет он, — достаточно знают меня, чтобы забыть о том, что в моем мизинце больше ума, чем во всех их головах вместе взятых». «Существует лишь один секрет управления, — уверяет Наполеон, — …быть сильным, ибо только в силе нет ошибок и заблуждений; это — голая правда». «И внутри страны и за ее пределами, — говорит он Шапталю, — я царствую лишь благодаря страху, который внушаю»{632}.

Окружающие императора лица все больше приобретают статус послушных исполнителей и челяди. Кстати, сам Наполеон свою очевидную склонность брать на службу представителей старинных, «исторических», родов объясняет именно их умением служить. «Только эти люди, — говорит он, — знают, что такое быть слугами»{633}. Правда, у медали есть и обратная сторона. Слуги не задают вопросов, не высказывают собственное мнение, да у них его просто не может быть; в наполеоновской Франции они что-то вроде «эха» в горах… Во всей огромной «великой империи» отчетливо слышен лишь один голос — голос императора французов и короля Италии, протектора Рейнской Конфедерации, гаранта швейцарской конституции, зятя императора Австрии, короче говоря, — Наполеона Бонапарта. Порой властелин, которому надоели вечно согбенные спины и рабская услужливость титулованных особ, приглашает к себе во дворец людей менее «прирученных». Герцог Отрантский, бесспорно, — один из них. Изредка он является в Тюильри. В конце 1811 года император советуется с ним относительно войны с Россией. В своих мемуарах Фуше пишет о том, что, узнав о намерении Наполеона воевать с «северным колоссом», он пришел в ужас и даже попытался отговорить императора от этого самоубийственного предприятия. По его словам, он сочинил доклад о войне с Россией в трех частях, для представления его Наполеону. В первой части сенатор от Экса рассуждал о том, что время для этой войны выбрано крайне неудачно, ибо война в Испании не только не окончена, но, напротив, разгорается с новой силой. Во второй — Фуше коснулся вопроса о трудностях предстоящей кампании, обратив внимание императора на природу России, особенности национального характера ее жителей, личные качества царя. В третьей, заключительной, части рассматривались последствия войны как в случае ее успешного окончания, так и в случае неудачи. При этом герцог Отрантский якобы даже осмеливается назвать идею «всемирной монархии» не чем иным, как «блестящей химерой»{634}.

Во время личной встречи с императором Фуше призывал его благоразумно довольствоваться достигнутым, заклинал его остановиться и ни в коем случае не вступать в войну с Россией, этой, как он выразился, «современной Скифией». Герцог Отрантский напомнил властелину участь Карла XII, похоронившего в заснеженных степях России шведскую славу. Под конец беседы «вещая Кассандра» в образе экс-министра с поистине дьявольской прозорливостью предрекла Наполеону все те беды, которые он действительно испытал несколько месяцев спустя, перейдя Неман. Слишком уж детальное и чересчур точное описание последствий похода Наполеона в Россию в мемуарах Фуше ставит под вопрос достоверность всей истории с его докладом императору и с разговором, состоявшимся в Тюильри. «Рассказ Фуше, — пишет по этому поводу А. З. Манфред, — требует критическом проверки… При всем том представляется маловероятным, чтобы этот эпизод был целиком выдуман. Он заслуживает внимания как еще одно подтверждение глубокой тревоги, которую вызывал у элиты наполеоновской Франции предполагаемый поход в Россию»{635}.

Как бы то ни было, Наполеон не внял уговорам «верного» Фуше. «Судьба моя еще не свершилась, — заявил император, — я должен закончить то, что пока всего лишь набросок… Я объединю все народы Европы в один народ, а Париж станет столицей мира…»{636}.

В январе 1812 года герцогу Отрантскому позволяют вернуться в Париж и участвовать в работе Сената. Здесь, в столице, страсть Жозефа Фуше к интригам удовлетворяется неизмеримо полнее, чем в далеком Эксе или в его загородной вилле в Феррь-ере. Доверенные и преданные лица попадают в кабинет экс-министра через маленькую дверь, ключ от которой имеет один хозяин дома. Конспирация доведена до совершенства. Агенты Фуше превращаются в невидимок, о которых не подозревают даже обитатели дома на улице дю Бак, исключая, разумеется, самого герцога Отрантского.

«Интрига была так же необходима Фуше, — говорил Наполеон, — как пища: он интриговал всегда, везде, всеми способами и со всеми»{637}.

1812 г. лично для Фуше приносит несчастье — умирает его жена, с которой безмятежно и вполне мирно он прожил долгие двадцать лет. Среди вещей покойницы Фуше натыкается на отложенные «на черный день» 300 тысяч франков золотом…

В своих мемуарах герцог Отрантский ничего не говорит о смерти этой «некрасивой и довольно скучной женщины»{638}, и его молчание красноречивее всяких слов. Один из немногих людей, с которыми он дружит, — Тибодо выражает ему свое соболезнование и получает следующий ответ: «Я очень тронут, мой друг, твоим соболезнованием и соболезнованиями мадам Тибодо. Я достоин жалости с тех пор, как меня постигло несчастье, и я потерял ту, которая провела со мной всю жизнь…»{639}.

«Пророчества» Фуше, которыми повелитель пренебрег в конце 1811 года, в 1812 году сбываются с ужасающей точностью. Бесконечные марши по бескрайним просторам России, кровавые и безрезультатные сражения, в одночасье превратившаяся в огромный костер Москва, отступление по разоренной и разграбленной Старой Смоленской дороге, скорее напоминающее бегство… Один из очевидцев драматических событий русской кампании 1812 года Арман де Коленкур в своих мемуарах приводит любопытный эпизод: «В Познани, — пишет он, — мы пересекли дорогу, по которой армия шла через Кенигсберг. В ожидании писем император по очереди перебирал всех своих министров… Потом император заговорил о герцоге Отрантском: — Этот — просто-напросто интриган. Он замечательно остроумен и легко владеет пером. Это — вор, который загребает обеими руками. У него должно быть многомиллионное состояние. Он был видным революционером, «мужем крови». Он думает, что искупит свои ошибки и заставит забыть их, если будет ухаживать за родственниками своих жертв и разыгрывать для видимости роль покровителя Сен-Жерменского предместья. Этим человеком, пожалуй, выгодно пользоваться, потому что он до сих пор еще продолжает быть живым знаменем для многих революционеров и, кроме того, обладает большими способностями, но я никогда не смогу доверять ему»{640}.

Во время войны 1812 года, осенью, в Париже предпринята попытка свергнуть императорский режим{641}. Заговорщиков возглавил генерал Мале — «смелый человек»{642} и искренний республиканец. Враги императора, почти добившись успеха, тем не менее, терпят неудачу. Анализируя ее причины, Фуше писал, что руководителей заговора погубила чрезмерная снисходительность: арестовав Савари, Гюлена (военного губернатора Парижа), заговорщикам следовало немедленно их казнить. Этого, с сожалением замечает Фуше, они как раз и не сделали{643}. Своеобразная оценка. Примечательна была и реакция императора на сообщение о событиях 22 октября 1812 г. в Париже. Жозеф Констан пишет, что когда (во время отступления из России) Наполеон узнал о заговоре Мале, он воскликнул: «Этого бы не произошло, если бы Фуше был министром полиции!»{644}. Прибыв в Париж 18 декабря 1812 г., Наполеон распорядился о проведении секретного расследования относительно возможности участия Фуше в заговоре генерала Мале, которое подтвердило, однако, непричастность его к этому заговору{645}.

Разгром наполеоновской армии в России явился страшным, сокрушительной силы ударом по «великой империи». «Бесполезные и купленные дорогой ценой победы… уничтожение прекраснейшей из армий, какой когда-либо обладала Франция, — таковы были результаты этого рокового похода в Россию», — писал секретарь императора Клод-Франсуа Меневаль{646}. «Из четырехсот тысяч солдат, перешедших Неман, — вспоминал Фуше, — едва ли тридцать тысяч переправились через реку пять месяцев спустя…»{647}.

Маршал Г. А. Блюхер

В 1813 году война бушует в центре Европы. Впервые, начиная с 1796 года, Бонапарт вынужден обороняться. «Он сражался с храбростью льва, — вспоминал Лавалетт, — но льва, вынужденного отступать»{648}. Императору, по его собственным словам, нужна новая Великая армия в 800 тысяч человек. Министры Наполеона считают, что для участия в новой военной кампании Франции необходимы дополнительные средства в размере 300 миллионов франков{649}. Таких войск и таких денег у Наполеона нет. Император безуспешно пытается вступить в сепаратные переговоры с Англией. Для этого он даже готов воспользоваться услугами «негоциатора» 1810-го года Пьера-Сезара Лябушера… Провал лондонских, как и всех прочих переговоров, закономерен. Дело в том, что Наполеон всегда умел вести переговоры будучи победителем, но тогда, в 1813 году, всем больше памятна гибель Великой армии в российских снегах, а не «солнце Аустерлица»[85]. Ореол непобедимости развеян и с императором французов говорят на непривычном для него языке. Ему смеют ставить условия! Требуют отдать то-то и то-то! В ответ на эти беспардонные домогательства он раздраженно заявляет: «Пусть они (союзники) отберут у меня то, что смогут, но я ничего им не отдам»{650}. Однако бескомпромиссный на словах, Наполеон понимает всю затруднительность своего положения. Ему нужен советчик, человек искушенный в дипломатии и привыкший находить выход из казалось бы безнадежной ситуации… Такой человек во Франции есть. Это…Талейран. Император с ним советуется. Это, конечно, не значит, что он последует данным ему советам. Тем не менее герцог Отрантский оскорблен: «Мне было больно видеть господина де Талейрана, если и не находящимся в милости, то по крайней мере призванным в совет, тогда как я, — пишет Фуше в мемуарах, — продолжал оставаться без дела и в опале…»{651}.

Тем временем, пока Фуше «ревнует» императора к Талейрану, Наполеон вновь пытается поставить на колени восставшую против «великой империи» Европу. Первоначально ему удается одержать несколько побед над армиями шестой коалиции. 2 мая он наносит поражение союзникам под Люненом, 20–21 мая — под Бауценом. В разгар своих военных успехов император внезапно вспоминает о «верном» Фуше. 10 мая 1813 г. из Дрездена Наполеон шлет Фуше письмо: «Я сообщаю вам о моем намерении, — пишет властелин, — что как только я окажусь во владениях прусского короля, я назначу вас главой правительства этой страны… Я желаю, чтобы вы приехали в Дрезден тайно и не теряя ни единой минуты… Я очень рад возможности… получить от вас новые услуги и новые доказательства вашей преданности»{652}. На следующий день он пишет письмо императрице Марии-Луизе, в котором требует, чтобы герцог Отрантский немедленно выезжал в Дрезден. Официально причина вызова Фуше в императорскую штаб-квартиру объясняется желанием Наполеона поручить ему генерал-губернаторство в Пруссии после захвата прусской территории. Но смысл этой новой милости Наполеона понятен всем, начиная от камердинера императора и кончая самим Фуше. Свидетельства Констана, Савари, Фуше, Тибодо удивительно схожи. Они буквально дословно повторяют одно и то же. Констан пишет: «Император, вызывая его (Фуше), имел действительный повод, который он, однако, скрыл под правдоподобным предлогом. Находясь под большим впечатлением от заговора Мале, его величество полагал, что будет неблагоразумно оставлять в Париже во время его отсутствия столь недовольную и влиятельную особу, как герцог Отрантский… я слышал, как он (Наполеон) много раз высказывался по этому поводу таким образом, который не оставлял места для сомнений»{653}. А вот отрывок из воспоминаний Савари: «Император… призвал герцога Отрантского (Фуше) из Парижа в Дрезден… чтобы избавить себя от докучного труда бороться с ним. так как было понятно, что он начнет интриговать в Париже…месье Фуше обладал беспокойным характером, он всегда стремился быть участником в каком-либо деле, и обычно против кого-либо…»{654}. Тибодо пишет, что не доверявший Фуше Наполеон «не желал позволить ему (Фуше) оставаться в Париже во время его отсутствия»{655}. И, наконец, сам Фуше в мемуарах пишет, что после вызова в Дрезден он сразу же заключил, что властелин опасается его присутствия в Париже{656}.

Кое-кто из современников даже воспринял «прусское наместничество» герцога Отрантского как его… «новую опалу». Г-жа Левен, к примеру, извещая Тибодо о поездке Фуше в Германию, в конце своего письма без всякой видимой связи с предыдущим писала: «Более двухсот якобинцев были изгнаны или высланы (из Парижа)»{657}. Многозначительная приписка.

Фуше отправляется в Дрезден. По пути он ненадолго останавливается в городе Майенсе, где французскими войсками командует маршал Ожеро, герцог Кастильоне. Старый кондотьер с революционным прошлым и бывший член Конвента легко находят общий язык. С видимым удовольствием его светлость герцог Отрантский выслушивает нелицеприятные речи по поводу императора, произносимые его светлостью герцогом Кастильоне. Ожеро утверждает, что французская армия слаба. По его словам, под Люценом центр армии, невзирая на присутствие самого Наполеона, подался назад, а несколько батальонов вообще разбежались в разные стороны. В битве при Вюрцене, пролив целые реки крови, французы добились лишь того, — говорит он, — что заняли неприятельскую позицию и окруженный рвами лагерь союзников. Сражение под Рейхенбахом было неудачно для Наполеона. О союзных войсках Ожеро отзывается кратко, но красноречиво: «мы научили их как нас бить». О том, чем может обернуться для Франции нынешняя кампания в Германии, старый маршал предпочитает промолчать, ограничившись эмоциональным восклицанием: «Что за война!., что это за война! Она покончит со всеми нами!»{658}.

По прибытии в саксонскую столицу, больше напоминающую военный лагерь, герцог Отрантский встречается с императором во дворце Марколини. Так как, вопреки ожиданиям, Пруссия не была разгромлена, Фуше получил новое назначение: Наполеон «доверил» ему управление Иллирийскими провинциями в качестве имперского генерал-губернатора. Назначая Фуше на должность наместника Иллирии, Наполеон, правда, меньше всего имел в виду сами иллирийские провинции. Назначение герцога Отрантского иллирийским генерал-губернатором, — справедливо писал по этому поводу Вальтер Марков, — было «скорей всего связано с намерением Наполеона после «дела Мале» отправить явно ненадежного человека (т. е. Фуше) как можно дальше от Парижа…»{659}. Однако прежде чем обосновываться в Иллирии, Фуше должен был заехать в Прагу, где в это время велись австро-французские переговоры. Упоминая в своих воспоминаниях о Пражском конгрессе 1813 года, Бурьенн пишет: «Этот конгресс был следствием сделанного Австрией Наполеону предложения, войти в посредничество между ним и императором Александром для восстановления мира в Европе…»{660}. Наделе Габсбурги вовсе не ограничивали себя ролью посредников. Австрия собиралась вступить в войну на стороне противников Франции, в связи с чем нельзя было терять ни малейшей возможности отвратить ее от этого гибельного для Наполеона шага.

В своих мемуарах, которые чем ближе к концу, тем меньше внушают доверие, Фуше пишет о том, как по поручению императора в письмах увещевал Бернадота (в ту пору наследного кронпринца шведского) выйти из антифранцузской коалиции, «раскрывая ему глаза» на то, что он превращает себя в марионетку России и Англии, которые стремятся свергнуть Наполеона и восстановить Бурбонов на французском престоле. Фуше сообщает и о том, как он «рекомендовал» самому Наполеону придерживаться более гибкой политики, чтобы успокоить Австрию и лишить ее повода присоединиться к врагам Франции. «Лучшее, что можно сделать, — уверял герцог Отрантский императора, — это заключить мир…». Он призывал Наполеона отказаться от Германии, чтобы остаться в Италии, или же пожертвовать Италией, чтобы удержаться в Германии. В конце своего разговора с ним Фуше якобы сказал о том, что полумиллионная армия союзников легко может вытеснить войска Наполеона из Германии, не дав ему даже времени для возобновления переговоров{661}. Император был по обыкновению упрям и не желал прислушиваться к советам герцога Отрантского. «Я в состоянии, — говорил он, — дать им (союзникам) еще десять сражений, а всего лишь одной битвы довольно, чтобы привести их в смятение и сокрушить… вопрос теперь не в том, чтобы уступить ту или иную провинцию; на карту поставлено наше политическое могущество, а от этого зависит само наше существование… я рассчитываю, что вы употребите все свои таланты, дабы послужить мне. Я назначаю вас генерал-губернатором Иллирии…»{662}.

Вряд ли в действительности Фуше удерживал императора от безумной затеи — сражаться со всей Европой, а если даже и удерживал, вряд ли был искренне озабочен судьбами «великой империи». Этого человека всегда интересовала судьба только одной особы — его самого. «Во всем, — писал о Фуше Бурьенн, — он видел одного себя и этому закоренелому эгоизму приносил на жертву и людей и правительства»{663}.

В Праге герцог Отрантский останавливается всего на 2 дня (19–20 июля 1813 г.); в считанные часы он убеждается в том, что на мирное разрешение спорных вопросов в австро-французских отношениях рассчитывать не приходится. «Конгресс, — вспоминал герцог Отрантский, — представлял собой не что иное, как «дипломатическую игру, которую затевают для того, чтобы оправдать применение силы»{664}. Фуше все же встречается с канцлером Меттернихом, ведет с ним переговоры, пытаясь заинтересовать австрийскую сторону проектом регентства{665}.

Меттерних

Хитроумный австрийский канцлер и эмиссар Наполеона знают друг друга не Первый год. Впервые их пути пересеклись в 1809 году. Тогда, вопреки суровому приказу Наполеона о немедленной высылке Меттерниха под конвоем жандармов из Франции, министр полиции любезно предложил послу свою собственную карету, «обходительного» капитана жандармов, позволив задержаться в Париже, чтобы без спешки подготовиться к отъезду. При прощании изящный австрийский дипломат не преминул поблагодарить хозяина отеля Жюинье за проявленную им деликатность… Теперь, четыре года спустя, речь идет, разумеется, не о благодарности за оказанную когда-то услугу. Надо любым способом положить конец войне. По мнению Фуше, этого можно достичь, лишь отделавшись от императора и заменив его диктаторский режим «монархией, ограниченной благоразумной аристократией и представительной демократией». Подобного рода симбиоз, уверяет Фуше, «может спасти Францию от двойной опасности: вторжения и расчленения»{666}.

Переговоры с австрийцами идут трудно. «Повсюду, — пишет Фуше, — я сталкивался с недоверием по отношению к Наполеону и выслушивал жалобы, более или менее обоснованные»{667}.

Заключая свой рассказ о пребывании в Праге, Жозеф уверяет (впрочем, фактов, подтверждающих эти уверения, нет), что он добился от австрийцев гарантий того, что они будут способствовать ниспровержению владычества Наполеона за пределами Франции, но «отказываются от вмешательства в наши внутренние дела»{668}. В высшей степени сомнительное признание.

21 июля 1813 г. Фуше отбывает из Праги и неделю спустя появляется в Лайбахе — столице вверенной его попечениям Иллирии. Прибытие герцога Отрантского в Иллирию вызвало там сенсацию. Все помнят, что его превосходительство г-н Жозеф Фуше был некогда могущественным министром полиции Империи. Шарль Нодье, автор знаменитого «Жана Сбогара», а в то время редактор «Иллирийского телеграфа» набросал выразительный портрет нового генерал-губернатора. Первое, что изумило Нодье во внешности правителя Иллирии, была мертвенная бледность его лица: «Оно имело холодный, но живой оттенок наподобие того, который время придает памятникам, — вспоминал Нодье, — но очень скоро сила, исходящая из его глубоко посаженных глаз, брала верх над всеми другими впечатлениями. Они были бледно-голубыми, почти бесцветными, начисто лишенными блеска, порождаемого чувством или раздумьями. В этом было что-то страшное, что до сих пор приводит меня в трепет…»{669}.

Фуше быстро входит в курс дела; он берет под контроль всю военную и гражданскую администрацию провинции. Жители Иллирии приятно удивлены поведением нового наместника. Фуше прекращает наборы конскриптов и даже игнорирует некоторые драконовские распоряжения центральной власти. Как добродетельный буржуа и примерный отец семейства, герцог Отрантский запросто прогуливается по улочкам иллирийской столицы. «В сером рединготе, круглой шляпе, грубых башмаках или сапогах, — вспоминал Нодье, — он расхаживал пешком, окруженный своими детьми… держа за руку свою хорошенькую маленькую дочь, приветствуя тех, кто его приветствует, совершенно непринужденно… без напыщенности и…лишних церемоний»{670}. Самому Фуше его генерал-губернаторство пришлось по душе. Он даже успел оценить красоты Иллирии, отметив живописность ее ландшафтов и мягкость климата{671}.

Красоты иллирийского пейзажа не могут, однако, скрыть от Фуше тот факт, что «привязанность» жителей к французскому правлению весьма слаба, а на армию принца Евгения Богарне в сопредельной Италии полагаться нечего, 50-тысячная итальянская армия Наполеона, которой командует его пасынок, состоит исключительно из конскриптов. Она скверно вооружена, еще хуже экипирована, но самое главное — абсолютно не рвется в бой отстаивать интересы императора и короля…

Иллирийская «идиллия» герцога Отрантского длится считанные недели. Гулкие фразы императора о том, что Иллирия — это «авангард, выдвинутый против Австрии», что это — «часовой у ворот Вены», призванный нагонять страх{672}, скоро теряют всякий смысл. 12 августа 1813 г. Австрия присоединяется к антинаполеоновской коалиции. В кровопролитной трехдневной «битве народов» под Лейпцигом (16–19 октября 1813 г.) французская армия терпит поражение, а еще раньше, 7 октября, англичане Веллингтона переходят Пиренеи и появляются на юге Франции. Вторжение австрийцев в иллирийские провинции 17 августа, активно поддержанное местным населением, и захват ими Кроатии ставит оккупантов-французов в безвыходное положение. Пятилетнему владычеству Наполеона в Иллирии приходит конец.

Герцог Отрантский в создавшейся ситуации делает максимум возможного, чтобы отсрочить неизбежный финал. Он встречается с принцем Евгением в Удине, чтобы выработать план совместных действий. Ему удается привести Триест и Лайбах в оборонительное состояние. В столицу Иллирии прибывает дивизия генерала Пино. Однако наличных сил и средств у французов явно не хватает. Повсюду наступают союзники, они же — лишь обороняются. В боях за Триест проходит сентябрь.

Обретя перспективу попасть в руки к англичанам или к австрийцем, Фуше пишет своему корреспонденту в Париж: «С тех пор, как я в Иллирии, я все время нахожусь на передовой. Если бы враг был решительнее, я давным-давно оказался бы в плену»{673}. Геройство. Фуше, впрочем, отнюдь не свойственно. Генерал-губернатор своевременно удаляется из Лайбаха в Венецию, а французские войска эвакуируют провинции. Фуше посылает свой отчет о случившемся императору, заявляя, что поскольку его миссия в Иллирии окончена, он просит новых повелений и будет ждать дальнейших приказаний из Парижа{674}.

Дальнейшие приказы и распоряжения не заставляют себя долго ждать. «Император поручил ему (Фуше), — пишет Савари, — проследовать в Неаполь, чтобы помочь советом королю (Иоахиму Мюрату), чье положение стало крайне затруднительным…»{675}. «Надо дать королю почувствовать, — пишет Наполеон Фуше, — как важно, чтобы он с 25000 человек вышел к По. Вы сообщите об этом также и королеве и предпримите все возможное, чтобы не допустить колебаний в политике этой страны под воздействием лживых посулов Австрии и медового языка Меттерниха»{676}. Фуше без промедления отправился в путь. По словам герцогини д’Абрантес, он ехал в Неаполь, чтобы «схватить снова нити интриг, напутанных им до отъезда в Иллирию»{677}. Фуше в высшей степени своеобразно исполняет поручение повелителя. Прибыв 30 ноября 1813 г. в Неаполь, он весь день проводит с Мюратом и Каролиной.

Каролина Бонапарт

Приватные беседы идут и в последующие дни. Французский посол при неаполитанском дворе барон Дюран не без иронии сообщает в Париж, что «столь продолжительные и частые беседы не могут не привести к важным результатам»{678}… Мемуары герцога Отрантского довольно подробно излагают детали переговоров Фуше с королем Неаполитанским. В разговорах с Мюратом, свидетельствуют мемуары, Фуше советует королю Иоахиму усилить армию, улучшить подготовку войск и любой ценой привлечь на свою сторону карбонариев[86]; он призывает Мюрата быть твердым в следовании избранным курсом{679}. Подобного рода советы Фуше дает и супруге Мюрата. «…Фуше…давал Каролине, жене Мюрата, — … пишет по этому поводу А. Ламартин, — макиавеллиевские наставления, заключить отдельный мир с европейскими державами и отложиться от потерянного могущества Наполеона»{680}. «Фуше, — снисходительно замечает в своих мемуарах Талейран, — интриговал с королевой Каролиной…»{681}. Это измена, ибо Фуше прекрасно знает о том, что Мюрат и его жена ведут тайные переговоры с англичанами и австрийцами о вступлении Неаполя в антифранцузский союз. Цена предательства — сохранение за ними неаполитанского престола…

Речь не идет о какой-либо альтернативе для короля Иоахима, как может показаться при беглом прочтении этой странички мемуаров Фуше. Речь идет о прямом подталкивании Мюрата к черте, отделяющей верность от отступничества, и рукой, подтолкнувшей Мюрата к этому роковому пределу, была рука герцога Отрантского{682}. Растерянность Мюрата — новичка в деле устройства заговоров и прямой измены своему благодетелю, вызывает у Фуше ироническую ухмылку. «Мюрат был храбрецом, — вспоминал Фуше, — но храбрецом, наделенным умом в очень малой степени; никто из знаменитостей того времени не был столь смехотворен своим пышным нарядом и безмерным хвастовством; именно его солдаты прозвали Король Франкони…»{683}. Что касается королевы Каролины — супруги Мюрата и сестры Наполеона, этой «честолюбивой и высокомерной женщины»{684}, то в ней герцог Отрантский не видит достойного противника. К тому же Каролина не менее мужа страшится потерять престол и, чтобы сохранить его, готова предать собственного брата.

Иоахим Мюрат

Себя самого Фуше, как всегда, оценивал «по высшему разряду». При дворе Мюрата, изобилующем интриганами и преисполненным театральной помпы, я чувствовал себя, — пишет Фуше… Платоном при дворе Дионисия{685}. «Моя миссия в Неаполь, — вспоминал он, — была не лишена приятности. Среди зимы я мог вдыхать южный воздух прекраснейшего уголка Европы; я был отлично принят и не обделен вниманием блистательного двора, но все мои мысли и взоры были… обращены к Франции»{686}. Миссия герцога Отрантского в Южную Италию продлилась три недели.

Покинув Неаполь, Фуше появляется в Риме, губернатором которого был назначен Наполеоном еще до своего отъезда в Неаполь. Из Рима он отправляет императору отчет о своей поездке к королю Иоахиму, сообщая о ее неудаче и подробно расписав причины, приведшие к ней{687}. По прибытии в «вечный город» Фуше узнает, что войска союзников, нарушив нейтралитет Швейцарии, вторглись во Францию. Впервые за много лет рабски-послушные французские законодатели проявляют нечто вроде строптивости. Они рекомендуют императору «принять условия Франкфуртской декларации (союзников)[87] и заключить на ее основе немедленный мир»{688}. Савари, этот, выражаясь словами Фуше, «домашний инквизитор», явившись к императору, предлагает образумить смутьянов. Для этого нужно всего лишь… арестовать Законодательный корпус в полном составе. «Государь, — говорит он Наполеону, — это будет второй том дела герцога Энгиенского». — «Вы — глупец, — слышит он в ответ. Успех первого тома отвратил нас от желания писать второй. Кроме всего прочего, тогда я заключил союз с Победой; сегодня же мы разбиты…»{689}. Катастрофа приближается. Фуше это так же очевидно в Риме, как императору — в Париже. «На всю Европу произведет глубочайшее впечатление… — пишет герцог Отрантский Наполеону, — если Ваше Величество, проявив стремление к миру, великодушно откажется от прежней политики создания всемирной монархии. До тех пор пока он не выскажется официально по этому вопросу, державы коалиции будут считать или заявлять о том, что эта политика лишь на время отложена и что вы вернетесь к ней, как только обстоятельства позволят вам сделать это»{690}.

В Риме Фуше почти не задерживается под тем предлогом, что город не может быть обороняем{691}. Как человек, ревностно исполняющий свой долг, герцог Отрантский неутомимо колесит по дорогам Италии, появляясь то во Флоренции, то в Лукке, то в Модене. И везде, где бы он ни появлялся, тихим, вкрадчивым голосом его превосходительство г-н Жозеф Фуше объясняет собеседникам, что война императором проиграна и им следует самим позаботиться о своей безопасности и благополучии. Зерна измены, разбрасываемые повсюду герцогом Отрантским, падают на благодатную почву. Сестра императора, великая герцогиня тосканская Элиза более, чем кто-либо еще, исключая разве что «определившихся» к тому времени Мюратов, склонна благосклонно выслушивать советы Фуше. По крайней мере, герцог Отрантский в своих мемуарах пишет по этому поводу следующее: «Что касается меня… я нашел ее (Элизу) внимательной… и расположенной довериться моему опыту и моим рекомендациям. С этого момента я руководил ее действиями»{692}. Впрочем, «заботясь» о титулованных «друзьях», Фуше не забывает и о собственных интересах. Во время тайного свидания с Мюратом в Модене он требует от короля возмещения понесенных им убытков в размере 170 тыс. франков, вследствие неполучения им жалования генерал-губернатора римских областей и Иллирии. Фуше откровенно пишет об этом в своих мемуарах: «Король Неаполя, захватив римские области и находившиеся там государственные доходы, стал должником по отношению ко мне… Он отдал приказ относительно этого (долга), исполнение которого было сопряжено с некоторой отсрочкой; однако, прежде чем я покинул Италию, — с удовлетворением замечает герцог Отрантский, — я мог сказать, что я не воевал за свой собственный счет»{693}. Человек, в свое время заявлявший, что честному гражданину достаточно 40 монет в год, уезжал из Италии со 170 тыс. франков в кармане. Фуше и тут удалось «сыскать в воде, взволнованной бурею… выпавшее из рук фортуны» богатство. «Он умел становиться под ветер в таких обстоятельствах, и это казалось ему правом, приобретенным успехами…»{694}.

Покидая Апеннинский полуостров, Фуше напоследок навещает вице-короля Евгения. Он не советует ему выполнять приказ императора и идти к Вогезам, так как соединиться с Наполеоном ему уже не удастся. Перейдя же Альпы, вице-король навсегда потеряет Ломбардию и другие свои владения…{695}.

Евгений Богарне

В Италии все кончено, теперь — назад, во Францию. На французской земле армии союзников теснят войска Наполеона. Вспоминая о том времени, герцогиня д’Абрантес писала: «Вся Европа пришла в движение, когда Франция переменила роль победительницы на роль жертвы»{696}. Бои идут в опасной близости от Парижа. Безошибочное чутье подсказывает Фуше, что сейчас именно там, в Париже, решаются судьбы Франции. Он хочет быть в столице, в центре событий, но явиться в Париж с пустыми руками Фуше не может. И прежде всего потому, что у него есть свои собственные планы, осуществить которые он и рассчитывает в этот драматический для отечества час. Герцог Отрантский «вернулся во Францию, — пишет Тибодо, — для того, чтобы помочь низвержению императора и в надежде играть одну из главных ролей»{697}. Приехав в Лион в начале марта 1814 г., он встречается там с сенатором графом Шапталем, исполняющим обязанности имперского комиссара. Между ними происходит разговор, переданный Шапталем в его воспоминаниях: «Я находился в Иллирии в качестве губернатора, — сказал Фуше, — когда получил письмо от императора, в котором он приказывал мне немедленно отправиться в Неаполь для того, чтобы убедить короля Мюрата не покидать его дела, не соединять свои войска с австрийскими. Я отправился… в Неаполь. Я сказал королю, что император погиб и что ему не остается другого выхода… кроме как… войти в союз с одной из четырех великих держав, и что Австрия, уже завладевшая частью Италии, представляется (удобнейшим партнером). Королева (Каролина) согласилась с моими доводами; Мюрат противился до следующего утра, но, наконец, согласился со всем и пообещал мне собрать свою армию для того, чтобы направить ее на соединение с австрийской. Я отправился в Рим, где оставался до тех пор, пока Мюрат это не исполнил. Уверенный в успехе… я выехал в Лион для того, чтобы привлечь на свою сторону армию, которой тут командует Ожеро, и повести ее против императора. Я состою в переписке с Меттернихом; он и три государя ожидают в Дижоне исхода моего предприятия. Революция будет короткой. Мы организуем регентство под председательством Марии-Луизы… Я всегда ненавидел императора. Три или четыре раза я устраивал заговоры; но все (они) не удались, так как у меня не было опоры в армии…»{698}.

Поразительное признание, по-видимому, изумляет Шапталя, но имеет лишь одно последствие: его превосходительству г-ну Жозефу Фуше «предлагают» переехать на жительство в Балансе. Ограниченным лионским служакам не дано постичь «широту замыслов» герцога Отрантского. С нерадостным чувством господин сенатор направляет свои стопы в Дофине, но мысли его по-прежнему находятся в недоступно-близком Париже.

Фуше появляется в Балансе, затем переезжает в Авиньон, где ведет антибонапартистские речи перед местными магистратами. Здесь же он узнает о капитуляции Парижа 31 марта 1814 г. и вступлении союзных войск в столицу Франции. Фуше бросается туда через Тулузу и Лимож, но поздно. В Париж он прибывает только 8 апреля, — спектакль сыгран без него. «Это был первый раз, — злорадно замечает Савари, — когда что-либо было сделано без его (Фуше) участия…»{699}. Император подписал отречение, а на прародительском престоле воцарились полузабытые всеми Бурбоны. Происшедшее в Париже «низвело меня, — писал Фуше в мемуарах, — до состояния политического ничтожества»{700}. «Я нашел Фуше, — свидетельствует Тибодо, — чрезвычайно расстроенным; он последними словами ругал Талейрана, Сенат, временное правительство и обвинял… всех в том, что они предали Францию и революцию, не получив никаких гарантий…»{701}.

Вскоре после возвращения Фуше в Париж туда прибывает брат Людовика XVIII. Светлейший постоялец обустраивается в Тюильри, а «верноподданный» Фуше шлет ему патетическое послание. Этот примечательный документ столь полно и недвусмысленно характеризует чувства, которые владеют герцогом Отрантским в те дни, что есть смысл привести его целиком: «Позвольте, Месье, воспользоваться случаем, — пишет Жозеф 23 апреля, — дабы раскрыть душу перед Вашим Королевским Высочеством. Потомки Св. Людовика и Генриха IV, Бурбоны, восходят на французский престол. Небесный свод и земная твердь оглашаются приветственными возгласами. Восторги всеобщей радости являют выражение искренних чувств всех французов, но, Монсеньор, наслаждаясь настоящим, нужно обеспечить будущее. А наше будущее должно заключаться не в нескольких днях восторгов, но в долгом и счастливом царствовании в веках. Прекрасные дни, наступившие во Франции, вскоре сменят другие, а им вослед придут дни ненастья, если нельзя будет дать ответ на малейшие, тревожащие всех вопросы. Ныне все преисполнены доверия, которое следует оказывать всем королевским словам, и эта вера не должна быть подорвана безумцами, которые говорят и пишут от имени престола. Но забвение прошлого, самого ближайшего прошлого не должно провозглашаться очень часто и очень торжественно, необходимо разработать конституцию и поставить ее во главу всех прочих законов. А кем мы станем, чем станет Франция, если будет позволено изгнать из памяти прошлое, от которого мы хотели бы навсегда избавиться; мы бы вновь погрузились во тьму, и это будет еще ужаснее. Обвинения, исходящие от престола, будут снова отосланы к престолу, к фактам, очевидность которых захватила все умы Европы. Все преувеличили, свободу и власть. Совершено много ошибок, эксцессов, даже преступлений, но были же везде и во всем высшие добродетели, которые доходили даже до преувеличений.

Монсеньор, один из законодателей древности, более других прославленный своей мудростью, Солон, после продолжительных смут, в первый же день по восстановлении порядка, пожелал, чтобы город Минервы, как храм, чей пол надо было отмыть, очистился целиком, пронес статуи богов по всем улицам и площадям; он достиг общественного успокоения при покровительстве небес: вот, Монсеньор, тот пример, которому королю следует подражать, а не примеру Карла II[88], который после того, как пообещал всеобщее забвение, не простил никого и заменил зрелищем казней радость увеселений, праздников и танцев при Дворе, чем запятнал свое царствование и уготовил династии Стюартов новое и на этот раз окончательное падение, завершившееся при его брате.

Полагаю, что мне известно настроение французского общества, Монсеньор. У меня было достаточно времени, чтобы наблюдать его в то время, когда мне было поручено его просвещать и направлять. Представляется, что при нынешних обстоятельствах вся Франция намерена сплотиться под сенью Бурбонов в том случае, если королевская и национальная конституция в равной степени будут гарантировать нерушимость всех прав и свобод.

С другой стороны, представляется не менее реальным, что народ в своей массе выказывает сожаление относительно Регентства и что в остатках наших армий предпочтение отдается Наполеону. Если бросить в эти размышления зерна разногласий, миролюбивые настроения будут скоро уничтожены, а враждебные чувства получат дальнейшее развитие. Все снова будет ввергнуто в огонь, если мудрые короли, но великодушно мудрые, не начертают вокруг трона Бурбонов и даже на своей короне, так сказать, десять принципов свободы, такой же подлинной и такой же обширной, как декалог[89] Англии. Я добавлю только одно слово, Месье. Я знаю людей, осужденных несправедливо, и которые, однако, молчат: среди этих людей есть много таких, которые не выказали бы никакого сожаления по поводу своей жизни, если бы перед тем, как они ее потеряют, им дали бы возможность излить свою душу Франции, Европе и смерти. Было бы опасно погубить такие души. Важно суметь их оценить и заставить их признать, что они чувствуют и умеют чувствовать и хранить вплоть до дней катастрофы.

Что касается меня, Монсеньор, давно уставший, чувствующий отвращение к жизни, я желаю только отдыха, и без пылкого желания видеть трон Бурбонов восстановленным на вечных основах у меня не было бы сил ни размышлять об общественном устройстве Франции, ни донести свой голос до Вашего Королевского Высочества.

Имею честь быть…»{702}.

Увы, чернила потрачены герцогом Отрантским впустую. Светлейший адресат хранит гробовое молчание, однако Фуше трудно обескуражить. Герцог Отрантский не сдает позиций без боя. Он старается вновь стать нужным, необходимым. Его мертвенно-бледное лицо мелькает в доме у Талейрана, в салоне герцога Дальберга; ему удается попасть на аудиенцию к «Агамемнону всех народов» — российскому императору Александру I. Он не скупится на советы: возвратившимся во Францию эмигрантам Фуше рекомендует умеренность, справедливость, терпимость; развенчанному императору он советует уехать в Соединенные Штаты, чтобы «начать жизнь среди народа… который будет в силах оценить (его) гений, не страшась его…»; он пишет письма графу д’Артуа. Одно из них гласит: «Почитаю своим долгом сообщить Вашему Высочеству, что спокойствие… не может быть вполне гарантировано до тех пор, пока император Наполеон находится на острове Эльба»{703}. Герцог Отрантский «не забывает» и короля Людовика XVIII, которому послания Фуше передает назначенный морским министром Малуэ. Он настойчиво внушает власть предержащим мысль о том, что не стоит менять цвет национальной кокарды и флага, возвращаясь к белому знамени Бурбонов. Король должен его понять. Сделать ему это тем проще, что в свое время у его знаменитого предка Генриха IV достало мудрости отречься от протестантизма, получив взамен корону{704}. Фуше делает все, чтобы заинтересовать новых хозяев своей особой, но повсюду натыкается на глухую стену: в нем не нуждаются. «Герцог Отрантский, — пишет А. З. Манфред, — трижды предлагал Бурбонам свои услуги, и трижды они были отвергнуты»{705}. Ничего не добившись, он едет в Феррьер, но затем вновь возвращается в Париж. Предлог для возвращения легко найден: его превосходительство господин сенатор ищет в столице учителей для своих детей. Наряду с поисками учителей Фуше проводит розыски совсем иного рода. Через русского дипломата Поццо ди Борго он сводит знакомство с королевским любимцем, графом де Блака. На неопытного Блака многоопытный экс-министр производит большое впечатление. Герцог Отрантский не прочь стать ментором фаворита. Он пишет к нему обширное послание, в котором сообщает, что возбуждение среди народа вызвано боязнью восстановления феодальных порядков в стране, что правительству следует также учесть недовольство, существующее в армии, и т. п.{706}. Зерна брошены в каменистую почву. Герцогский титул Фуше не изглаживает из памяти обитателей Тюильри его «революционного» прошлого. Король не может «победить… отвращения для того, чтобы принять на службу человека, голосовавшего за смерть его брата»{707}.

Путь к вершине закрыт, и Фуше, вновь уединившемуся в Феррьере, остается только высмеивать государственных мужей, «ничего не забывших и ничему не научившихся». «Больше года им не продержаться», — с уверенностью предрекает Жозеф. Для подобного вывода у Фуше оснований более чем достаточно. Во Франции неуклонно продолжают взиматься косвенные налоги, и это при том что правительство обещало их отменить. Вернувшиеся во Францию эмигранты ведут себя по отношению к крестьянам в своих поместьях, словно в завоеванной стране. Священнослужители с церковных кафедр предают анафеме тех, кто в годы революции приобрел земли, принадлежавшие церкви. «Псы Сен-Жерменского предместья» вымещают годами копившуюся злобу в отношении деятелей Революции и Империи. Бывший камергер короля Вестфалии Жерома Бонапарта, один из тех, кто «умеет служить», разъезжает по улицам столицы, прицепив орден Почетного легиона к хвосту своей лошади… Фуше отлично видит все эти «опрометчивые поступки или, — как он «уточняет», — …поступки, опрометчиво совершенные»{708}.

Он справедливо полагает, что напряженная социальная обстановка в стране имеет вполне конкретные причины. Во-первых, это страх восстановления феодальных прав, от чего прежде всего и больше всего пострадает многомиллионное французское крестьянство; во-вторых, и этого опять-таки более других опасаются крестьяне, — это боязнь потерять имущество, приобретенное из фонда так называемых «национальных имуществ»[90]; еще одна из причин для беспокойства — возможные преследования со стороны властей лиц, послуживших в свое время Республике и Империи; нельзя сбрасывать со счетов демократов, разочарованных Хартией 4 июня 1814 г., один из пунктов которой гласил: «Королю одному принадлежит исполнительная власть. Король есть верховный глава государства, он начальствует над сухопутными и морскими силами, объявляет войну, заключает мирные, союзные и торговые договоры, назначает на все должности государственного управления и издает регламенты и ордонансы для исполнения законов и безопасности государства»{709}. Наконец, день ото дня растет недовольство в армии, «ради экономии» сокращенной на 32 тыс. человек. Время будто возвращается на четверть века назад. Вновь на продвижение по службе, чины и звания могут рассчитывать лишь те, у кого в роду наберется несколько поколений «блистательных» предков… Подписывая Хартию, король датирует этот документ так, как если бы ни революции, ни республики, ни наполеоновской империи просто не существовало: «Дана в Париже, в год от Рождества Христова 1814, царствования же нашего в девятнадцатый»[91]…

В течение какого-то времени Фуше продолжает «докучать» христианнейшему королю своими советами. «Известно, с чего начинается реакция, — пишет он королю, — но никто не ведает, где можно ее остановить; она увлекает за собой все и прежде всего верховную власть…»{710}. «Верховная власть» в лице монарха хранит молчание. Представления высокородных «друзей» герцога Отрантского в пользу «самого способного из людей, явившихся в годы Революции», также остаются без последствий. Поццо ди Борго, внимательно подмечавший все происходившее вокруг, сообщал в Санкт-Петербург 11 июля следующее: «Экс-министр Фуше, несмотря на наружное спокойствие, весьма старается убедить короля привлечь его на свою службу»{711}. Британский дипломат Чарльз Стюарт, в свою очередь, информировал Фории Оффис о том, что, к величайшему огорчению Фуше, все его предложения, переданные королю, были отвергнуты. «Вскоре для меня стало очевидно, — писал Фуше в своих мемуарах, — что страна приближается к кризису…»{712}. Не имея возможности применить свои «таланты» в Париже, Фуше перебирается на жительство в Феррьер. Здесь, занимаясь воспитанием своих детей, господин герцог произносит многозначительную фразу: «Мы не должны пренебрегать обоазованием: мы знаем, что оно необходимо при всех правительствах, даже в тех странах, которые не управляются вовсе»{713}. Фуше, однако, совсем не собирается ограничиваться шутками и ехидными намеками. В мемуарах Савари сообщается о том, что в это время герцог Отрантский часто встречался с молодыми генералами, находившимися на службе и командовавшими войсками. Он беседовал с ними о бедственном положении страны, о том, что правительство, окруженное вчерашними эмигрантами, пренебрегает ими и что не сегодня-завтра они получат отставку{714}. Посетив как-то раз Корвизара (бывшего личного врача императора), Фуше просит лейб-медика замолвить словечко в его пользу перед Марией-Луизой. Цель этого неожиданного ходатайства — обрести место воспитателя при маленьком Римском короле. Под предлогом «торговых» дел, Фуше обменивается письмами с Евгением Богарне, получает таинственные послания от Жерома Бонапарта{715}. В ноябре и в декабре 1814 г. он дважды наезжает в столицу, чем поднимает на ноги всю парижскую полицию. Люсьен Бонапарт в своих мемуарах пишет о том, что в конце декабря 1814 г. в Париже происходило совещание генералов, вовлеченных в заговор против Бурбонов{716}. Не с этим ли совещанием был связан декабрьский приезд герцога Отрантского?

И все же Фуше невозможно ни в чем обвинить. Улик против него практически нет. Лишь однажды агентам королевской полиции удается перехватить подозрительное письмо Фуше вице-королю Евгению. Канцлер, виконт Дамбре, вызывает герцога Отрантского с целью получить у него объяснения по этому поводу, но вместо объяснений получает форменный нагоняй. Негромко, но отчетливо, взвешивая каждое слово, его светлость Жозеф Фуше перечисляет все прегрешения королевского правительства, буквально рта не дав раскрыть смущенному виконту. Закончив свою обвинительную речь, Фуше неторопливо направляется к выходу, а получивший взбучку Дамбре лично распахивает перед ним двойные двери своего кабинета. «Я не осмелился допрашивать этого человека», — честно признался Дамбре королю, докладывая о своей встрече с герцогом Отрантским{717}.

На исходе 1814 г. в Париже сложился разветвленный заговор, в котором участвовали самые разнородные элементы. Их объединяла ненависть к Бурбонам и желание низвергнуть реставрированную монархию. Что же касается планов дальнейшего устройства Франции, то по этому вопросу высказывались самые резные точки зрения: от восстановления империи во главе с Наполеоном до возведения на престол герцога Орлеанского{718}.

«Главным руководителем заговора, — по словам Анри Гуссе, — бил Фуше… этот трагический Скапен, — замечает он, — задумал свергнуть короля за то, что король медлил назначить его министром{719}. Среди заговорщиков было немало известных лиц. В их число входили Тибодо, Даву, Маре, Савари, Лавалетт, Ламарк, Друэ д’Эрлон. Фуше, развернувший бурную деятельность, сообщает, что, по предложению «военной партии» (под этим названием, видимо, подразумевался бонапартистский в своей массе офицерский корпус французской армии), он переписывался с Евгением Богарне, предлагая ему полномочия военного диктатора{720}. Кроме того, герцог Отрантский поддерживал отношения с Мюратом, который должен был принять косвенное участие в заговоре{721}, объявив себя арбитром Италии{722}. По словам одного роялистского автора, Фуше и Савари — самые состоятельные из заговорщиков — финансировали заговор{723}.

О том, что Фуше был одним из его руководителей, писал осведомленный и весьма близкий к Наполеону граф Лавалетт. По его словам: «Маршал Даву, герцоги Отрантский и Бассано[92]… стояли во главе предприятия»{724}.

План заговора, судя по всему, состоял из двух взаимосвязанных частей: во-первых, заговорщики собирались помочь Наполеону, высадившемуся на юге Франции, совершить марш на Париж через Гренобль и Лион, во-вторых, одновременно с севера на столицу должны были двинуться войска 16-го военного округа под командованием генералов Друэ д’Эрлона и Лефевра Денуата{725}. Современный американский историк Рэй Кабберли пишет сразу о двух заговорах — бонапартистском, связанном с «эльбским императором»[93] и антибурбонским, связанном с походом на Париж гарнизонов северных городов Франции. Инициатором последнего, по мнению Кабберли, был Фуше, желавший установить режим регентства при малолетнем сыне Наполеона — Наполеоне II{726}. Источники не дают достаточных оснований для подобных выводов. Одним из немногих мемуаристов, подтверждающим версию о двойном заговоре, является Савари[94]{727}. Однако его словам в данном случае вряд ли можно доверять, тем более, что Люсьен Бонапарт в своих мемуарах говорит о существовании единого заговора, подтверждение чему можно найти и в мемуарах самого Фуше.

Кстати, о настроениях Фуше в начале 1815 года сохранилось одно любопытнейшее свидетельство. В январе Фуше получил письмо от Меттерниха. В нем австрийский канцлер задавал вопрос: какая форма правления, по мнению Фуше, является наиболее приемлемой для Франции в случае падения Бурбонов: империя с Наполеоном! империя с Наполеоном II, республика или же монархия, с герцогом Орлеанским в качестве ее главы? Отвечая на этот вопрос, Фуше недвусмысленно высказался в пользу второго варианта, иными словами за регентство императрицы Марии Луизы при Римском короле. «Никогда не было случая, — писал он, — более благоприятного для установления регентства во главе с императрицей; новое правительство (Бурбоны) настолько всех разочаровало, что если бы сын императора появился в Страсбурге, сопровождаемый крестьянином верхом на ослике, первый же встретившийся ему полк, без всяких препон, доставил бы его прямиком в Париж»{728}.

Гортензия Богарне

Жизнь окажется богаче фантазий герцога Отрантского. На деле все обойдется без Римского короля с крестьянином на ослике….

1 марта 1815 года Наполеон, тайно покинувший остров Эльбу, высаживается на французском берегу в бухте Жуан. Королевское правительство Франции игнорирует «гасконаду» «беглеца с острова Эльбы». Официальное сообщение о высадке «чудовища» появляется в «Монитере» лишь неделю спустя. Для Фуше наступает время большой игры. Как всегда, он начинает действовать быстро, четко, выверяя все ходы, обдумывая все до мелочей. Шарлотта Робеспьер писала впоследствии, что «у него (у Фуше) все было рассчитано»{729}. Она неплохо знала герцога Отрантского.

В один из мартовских дней Фуше является к Гортензии Богарне, владелице соседнего с его домом особняка по улице Черутти, испрашивая у нее позволения воспользоваться в случае необходимости калиткой ее сада{730}. У Фуше есть повод опасаться за свою особу, так как вечером 5 марта он встречается с генералом Лаллеманом и призывает его уговорить Друэ д’Эрлона немедленно двинуть свои войска, расположенные на севере, на Париж{731}. Это, по словам Фуше, должно ускорить отъезд христианнейшего короля из столицы. В итоге, план Фуше с «походом» 30 тыс. солдат 16-го военного округа на Париж терпит провал. Причина та, что прибывший в это время в Лилль (где находился штаб округа) маршал Мортье отменил приказ д’Эрлона от 7 марта о движении войск к столице{732}.

Интригуя с генералами, герцог Отрантский одновременно добивается аудиенции у Людовика XVIII, но не получает ее. Вместо короля Фуше встречается с его братом, графом д’Артуа, на «ничейной» территории, в особняке графа д’Эскар. На встрече Фуше излагает условия, при которых возможно положить конец авантюре Наполеона, заключив свои рассуждения признанием того, что теперь слишком поздно спасать «дело короля». Савари, ведя речь об этих «переговорах» Фуше с графом д’Артуа, приводит деталь, правда, в высшей степени сомнительную: Фуше якобы советовал графу объявить герцога Орлеанского регентом королевства{733}. Прощаясь с генерал-лейтенантом Франции, Фуше ободряюще замечает: «Примите меры к тому, чтобы спасти короля, а я возьму на себя спасение монархии»{734}.

Марш Наполеона от Жуана к Парижу подобен шествию триумфатора. Толпы крестьян, стоящих на обочинах дорог, факелами освещают путь «великого человека». Войска, посланные против «узурпатора», переходят на его сторону, города распахивают перед ним свои ворота. Девятнадцать дней похода на Париж («полет орла») дают наполеоновской легенде больше, чем 15 лет пребывания Наполеона у власти. «Народ, — писал Шаррас, — проложил Наполеону путь в Тюильри, заодно с армией, приветствовавшей своего старого вождя»{735}. Мощная народная волна подхватывает императора, и этот безмерный, искренний, бьющий через край энтузиазм в какой-то мере заражает и его самого. «Я не желаю, подобно Людовику XVIII, — заявляет он, явившись в Лион, — дать вам конституцию, которую я мог бы… взять обратно. Я хочу дать вам нерушимую конституцию, которая была бы плодом совместной работы народа и меня самого».

«13 марта Наполеон выступает из Лиона и ночует в Маконе, 14-го он в Шалоне, 15-го в Отене, 16-го в Аваддоне, 17-го в Оксере, 19-го в Пон-сюр-Ионн. 20-го утром он прибывает в Фонтенбло»{736}. От Парижа его отделяют каких-то полсотни километров. Император острова Эльба не сегодня-завтра вновь может стать императором французов. Людовику XVIII уже не до сохранения приличий и он готов дать бывшему комиссару Конвента и «цареубийце» пост министра полиции. Когда старый король сообщает о своем решении племяннице, герцогине Ангулемской (дочери казненных Людовика XVI и Марии Антуанетты), он слышит в ответ исполненную горечи фразу: «Если это необходимо, то я забуду, что я их дочь, но не забывайте, что вы все еще государь»{737}. Потерявшие от страха голову Бурбоны трижды в эти мартовские дни предлагают Фуше сформировать правительство, соглашаясь на все его условия. Герцог Отрантский с презрением отвергает эти запоздалые авансы: «Они (Бурбоны), — пишет Фуше Дельфине де Кюстин, — понапрасну переводят время, спрашивая у меня совета и принуждая меня тратить свое…»{738}. В разговоре с Тибодо он выражается еще откровеннее: «Все они (т. е. Бурбоны), за исключением Людовика XVIII, — идиоты»{739}. Когда канцлер Дамбре, выполняя поручение короля, пытается выяснить у Фуше, кого тот может порекомендовать на должности министров, он не слышит в ответ ничего вразумительного. Герцог Отрантский не знает людей, пользующихся доверием Людовика XVIК. Раздраженный Дамбре пытается «урезонить» своего собеседника. «Сударь, — говорит он ему, — ваш король призывает вас дать ему совет в момент величайшей опасности, а вы отказываетесь его дать… Я считал вас лучшим французом». — «Я более предан королю, — отвечает Фуше, — нежели большинство тех, кого он привез с собой из изгнания… Если бы я был министром полиции, — в запальчивости говорит он, — Бонапарт никогда бы не ступил на землю Франции. Сегодня же никакая сила на свете не может помешать ему дойти до Парижа…»{740}. Впрочем, то, о чем герцог Отрантский говорит Дамбре, волнует его лишь отчасти. Человек глубокого, аналитического ума, он не только «просчитывает» неизбежность появления Наполеона в столице, но еще и прогнозирует дальнейшее развитие событий. Когда г-жа Кюстин спрашивает Фуше, оставаться ли ей в Париже или же ей лучше уехать, она слышит в ответ: «И не думайте уезжать… военный режим, который скоро у нас воцарится, долго не протянет»{741}.

Л. Н. Даву

Хозяевам Тюильри, однако, неведом этот оптимистический прогноз. Не рассчитывая более на сотрудничество с Фуше, Бурбоны решают спасать положение своими средствами. Новому префекту полиции Луи Антуану Бурьенну король поручает 16 марта арестовать 25 наиболее подозрительных деятелей. Список лиц, подлежащих аресту, написанный рукой королевского любимца графа де Блака, открывают две фамилии: Фуше и Даву{742}. Людовик XVI11 особо настаивает на аресте герцога Отрантского. «Король, — вспоминал Бурьенн свой разговор с монархом, — повторил несколько раз: «Я хочу, чтобы вы задержали Фуше». — «Государь, прошу вас обратить внимание на бесполезность…» — «Хочу непременно, чтобы вы задержали Фуше…»{743}. Бурьенн имел основания для опасений. Умевший становиться «невидимкой», когда того требовали обстоятельства, Фуше продемонстрировал свой редкий дар и на сей раз. Эта «мера (арест Фуше), — по словам Паскье, — столь же плохо задуманная, сколь и плохо исполненная»{744}, не приводит к желаемому результату. Фуше удается ускользнуть от полицейских, явившихся его арестовывать{745}. Все было исполнено «в лучших традициях французского альковного фарса…»{746}. «Герцог Отрантский под каким-то предлогом, — вспоминала королева Гортензия, — сумел оставить полицейских офицеров и, воспользовавшись лесенкой, перебрался через стену моего сада. Забыв впопыхах ключ от маленькой калитки, он сломал замок ударами камня, оставив дверцу открытой…»{747}. Сад особняка королевы Гортензии примыкал к улице Тебу. Стоило Фуше оказаться там, как он стал недосягаем для ищеек Бурьенна.

Улизнув от преследователей, герцог Отрантский исчезает в неизвестном направлении. В своих мемуарах Фуше пишет о том, что попытка его арестовать была результатом интриг Савари, Бурьенна и некоего Б. (фамилию которого он не раскрывает). Названное трио хотело, по словам Жозефа, выслужиться и получить доходы от сборов с игорных домов. Что же касается самого герцога Отрантского, то его должны были заточить в Сомюрский замок. Мало того, один из инициаторов ареста предлагал вообще избавиться от Фуше, свалив вину за его убийство на роялистов{748}. Наполеон, извещенный о том, что Фуше «ушел» буквально из-под носа полиции, одобрительно замечает: «Этот человек гораздо умнее всех остальных»{749}.

Неприличная легкость, с которой его светлость господин Жозеф Фуше среди бела дня дурачит явившихся за ним полицейских, уже при его жизни вызывала большие сомнения в серьезности намерений правительства на этот счет. Не склонный к эмоциям Тибодо прямо высказал предположение о том, что, возможно, этот «арест» был не чем иным, как «розыгрышем»{750}. Но, так или иначе, Фуше избежал то ли мнимого, то ли подлинного ареста. А через 2 дня Бурбоны сами принуждены спасаться бегством из Парижа. На следующий день, пишет Фуше, Наполеон вновь водворился в Тюильри, окруженный своими сторонниками, проявлявшими чувства самой буйной радости{751}.

Вечер 20 марта 1815 г. Перед Тюильри стоит огромная толпа. Однако среди публики, заполнившей площадь перед дворцом, нет людей, в которых Наполеон нуждается в тот момент больше всего. Куда-то исчезли старые ветераны Конвента, нет и близко многих из тех, кого он сделал герцогами, графами, маршалами Франции. «Причиной этого была, — загадочно сообщает герцогиня д’Абрантес, — тайная работа сообщества… которым руководил Фуше. Оно смущало умы в Париже»{752}. В многочисленной толпе верноподданных нет и самого герцога Отрантского. Фуше не торопится на поклон к императору. Он уверен, что о нем вспомнят, что без него Наполеону не обойтись. Фуше прав. Не успевает император обосноваться в Тюильри, как герцог Отрантский приглашается во дворец. Наполеон — сама предупредительность. «Итак, они хотели похитить вас, — говорит он Фуше, — для того, чтобы вы не смогли сослужить службу своей стране?.. время — трудное, но ваше мужество, точно так же, как и мое, способно преодолеть сложности. Примите вновь должность министра полиции»{753}. «Верный» Фуше «лезет из кожи вон», чтобы доказать свою преданность императору. «Из всех министров Наполеона, — замечает Флери де Шабулон, — герцог Отрантский был тем, кто… расточал (ему) больше, чем кто бы то ни было, уверений в преданности и верности»{754}. Герцог Отрантский поздравляет императора с благополучным прибытием в Париж. Он сообщает, что «испытывал беспокойство» при мысли о трудностях, с которыми предстояло столкнуться Наполеону в его предприятии… Поэтому он, Фуше, организовал марш войск на Париж, принудивший короля бежать из столицы. «Если бы возникли какие-либо препятствия, — «доверительно» сообщает Фуше императору, — в мои намерения входило отправиться навстречу вашему величеству»{755}. Трогательное доказательство «верности». Наполеон не верит ни единому слову Фуше. Фуше не верит ни единому слову императора, но в данный момент они не могут существовать друг без друга. Фуше не может обойтись без хозяина, Наполеон — без подданного. Император для Фуше — человек, способный дать ему власть, а «страсть к управлению», отмеченная у него Барером, — одна из самых сильных страстей герцога Отрантского. Для Наполеона Фуше — человек, наделенный бесспорными административными талантами и, кроме того, — «республиканец», вполне соответствующий новой официальной вывеске режима — вывеске либеральной империи. Император усиленно заигрывает с людьми, известными своими демократическими взглядами. «Он (Наполеон), — пишет королева Гортензия, — окружил себя почти исключительно либералами и даже пытался привлечь на свою сторону республиканцев. Эти две категории граждан были самыми многочисленными и деятельными политическими группировками… в наибольшей степени способными поддержать его тогда, когда их интересы совпадают с его собственными»{756}. Но на самом деле Наполеон столь же чужд либерализму, как Фуше — преданности республиканским идеалам. Деспотические наклонности Наполеона не покидают его и во время «Ста дней». В доверительном разговоре со своим агентом Гайяром уже на следующий день после прибытия императора (21 марта) Фуше сказал: «Наполеон, далекий от того, чтобы распрощаться со своим честолюбием… возвратился с самыми фантастическими идеями господства и расширения своей власти»{757}. Император, по словам Фуше, «вернулся большим деспотом, чем когда-либо. Он не говорит ни о чем, кроме как о мести, о военных трибуналах для наказания изменников»{758}.

Г-н герцог Отрантский вновь занимает кабинет в особняке на набережной Малаке. «Общественное мнение полностью на стороне Фуше. Патриоты… считают его защитником Революции, бонапартисты находят в нем ценного помощника, роялисты также надеются разыграть (с его помощью) неплохую партию»{759}. Став министром полиции в четвертый раз, Фуше занимается улучшением работы своего ведомства. Он привлекает к службе в министерстве полиции большинство своих прежних сотрудников, вербует новых агентов, возлагает обязанности генеральных инспекторов на двух опытных полицейских — Паскье и Фудра. Декретом от 28 марта 1815 г. территория Франции подразделяется на 7 полицейских округов. Во главе каждого округа поставлен полицейский лейтенант, прямо ответственный за положение дел в своем округе перед министром полиции{760}. Укрепление и без того мощного полицейского аппарата, ко всеобщему удивлению, не сопровождается какими-либо широкими репрессиями. В течение тех «ста дней», что Фуше в очередной раз был министром полиции Наполеона, во всей Франции было арестовано всего лишь 112 человек, причем ни один из них не был осужден на смертную казнь или казнен. Объясняя причину столь похвальной воздержанности министерства полиции, Фуше говорит Бенжамену Констану: «Суровые меры, неспособные сломить сопротивление, порождают новое сопротивление и придают ему новую силу»{761}. Министр полиции повсюду проповедует умеренность и либеральную политику. В специальном циркуляре, направленном префектам департаментов в конце марта 1815 г., Фуше советует им «не расширять надзор за пределы, требуемые общественной и личной безопасностью… Мы должны отказаться от заблуждений полиции нападения… Нам следует пребывать в рамках либеральной… полиции, той полиции наблюдения, которая… всегда покровительствует счастью людей, работе промышленности, всеобщему миру»{762}. Декларация герцога Отрантского о всеобщем мире и счастье людей поразительно напоминают язык прокламаций гражданина Жозефа Фуше — представителя народа в департаменте Ньевр. Хамелеон в очередной раз сменил окраску.

Попытки некоторых современных зарубежных историков представить либерализм Фуше как проявление его республиканизма и чуть ли не как борьбу против деспотизма Наполеона{763} не выдерживают критики. Либерализм, под знаком которого проходило все стодневное возвращение Наполеона к власти, был силен тем, что за ним стояло общественное мнение и весьма влиятельные буржуазные круги Франции. Понимая это, Фуше играл роль либерала, не будучи им ни по своим убеждениям, ни по своим наклонностям. Кстати, огромную популярность либеральных лозунгов отлично сознавал сам Наполеон, официально провозгласивший свой реставрированный режим «либеральным» и издавший 23 апреля 1815 г. так называемый «Дополнительный акт» к конституции империи. Этот документ явился своего рода компромиссом между прежним авторитарным наполеоновским режимом и режимом конституционным. По существу, это была новая конституция, установившая буржуазно-либеральную империю во Франции.

Куцая имперская конституция 1815-го года, презрительно нареченная Бенжаменкой[95], не вызвала восторгов в обществе. Как свидетельствует Флери де Шабулон: «Этот дополнительный акт совсем не отвечал всеобщим ожиданиям»{764}. Проведенный по нему плебесцит «не дал полутора миллионов «да» — менее половины того числа, которым была утверждена империя…. никто не верил в превращение Цезаря в Цинцинната»{765}. Впрочем, того, прежнего Цезаря уже нет. Крах империи в 1814 году, первое отречение, отступничество и предательство друзей и соратников, — все это не прошло для Наполеона бесследно. Что-то дрогнуло и надломилось в этом несокрушимом человеке. Меневаль, вспоминая о своем первом разговоре с императором в мае 1815 года, пишет следующее: «Он (Наполеон) сказал мне, что все… случившееся не может… его удивить и что все это было предопределено… он понял, что может рассчитывать лишь на мужество и патриотизм нации, а также на свой меч. «Что же до остального, — добавил он с грустной улыбкой: — Бог — велик и милостив». Все его слова, — продолжает Меневаль, — были отмечены какой-то спокойной грустью и самоотрешенностью, которые произвели на меня большое впечатление…»{766}.

24 марта особым декретом была отменена ненавистная всем цензура[96]. «Свобода слова (во Франции) в период Ста Дней, — замечает по этому поводу Рэй Кабберли, — была большей чем где-либо еще в Европе, за исключением одной лишь Англии»{767}. По инициативе министра полиции с 1 мая 1815 г. начинает издаваться газета «Indépendant». Она была враждебна Бурбонам, прежнему императорскому деспотизму и призывала к снисходительности по отношению к побежденным. В политической области газета ратовала за избрание новой Палаты депутатов из числа бывших членов Конвента, как своеобразной гарантии против возврата деспотизма. Издателем газеты стал Гемон — член революционного трибунала, осудившего в свое время на смертную казнь королеву Марию Антуанетту{768}.

Впрочем, либеральные жесты императора не производят желаемого впечатления на охваченную политическими страстями страну. Как и во времена Конвента, на северо-западе и юге Франции поднимается мутная волна роялистского движения, грозящая перерасти в гражданскую войну. Герцог Бурбонский и генерал д’Отишан пытаются разжечь старинную ненависть белых (роялистов) к синим (так назывались республиканские войска, усмирявшие Вандею в эпоху революции). Спешно формируются отряды шуанов{769}. Наполеон поручает министру полиции «умиротворить» Вандею. В его письме к Фуше от 15 мая 1815 г., где он приказывает ему издать прокламацию, обращенную к жителям западных департаментов и выдержанную в примирительном духе, есть такие слова: «Переговорите также с вожаками (шуанов), все они вам известны…»{770}.

Через два дня (18 мая) Наполеон требует у Фуше арестовать в Тулузе, Монпелье, Монтобане и других местах лиц, подозреваемых в стремлении восстановить Бурбонов и развязать в стране гражданскую войну{771}. Фуше удается приостановить развитие движения сторонников монархии в западных департаментах Франции. Методы, которыми было достигнуто соглашение с роялистскими «генералами», Фуше с гордостью описал в своих мемуарах: «Я легко убедил кое-каких идиотов из роялистской партии, — вспоминал Фуше, — …что эта война нескольких фанатиков — несвоевременна… что великий вопрос (государственного устройства Франции) может быть решен не внутри страны, а на ее границах. Я немедленно направил трех эмиссаров: Маларти, Флавиньи, Лаберодьера, снабженных (соответствующими) инструкциями и распоряжениями переговорить… с вожаками общественного недовольства… Вскоре все было устроено… после нескольких стычек… в решающий момент, Вандея была приведена к повиновению и успокоена»{772}.

Одним из важных внутриполитических дел весны 1815 года во Франции становятся выборы в Палату депутатов. Фуше, разумеется, не может пустить это дело «на самотек» и активно вмешивается в избирательную кампанию. Он не жалеет денег на то, чтобы в Палату попали нужные ему люди. На предвыборные траты уходят 800 тысяч франков, предоставленных Министерству полиции из секретных фондов. Результат не разочаровывает герцога Отрантского. Имперские кандидаты почти повсеместно терпят неудачу, зато в Палату попадают ряд членов прежнего состава Национального собрания (Феликс Лепелетье, Камбон, Гара, Барер и др.), известные деятели либеральной партии, вроде Лафайета, Ланжюине, Манюэля, финансисты, вроде Лаффита, и даже прямо «люди Фуше», такие как воспитатель его детей Антуан Жей и его личный секретарь Фабри. Сам герцог Отрантский также избирается членом Палаты от департамента Нижняя Луара, того самого, который направил гражданина Фуше депутатом в Национальный Конвент 23 года назад… В итоге, из 639 депутатов Палаты лишь около 80 оказались бонапартистами. Из остальных (примерно 500 депутатов) большинство составили либералы{773}.

Но все эти занятия «по долгу службы» — лишь незначительная и не самая главная часть того, что делает Фуше в эпоху «Ста дней». Самое главное для герцога Отрантского — не исчезнуть с поверхности, способствовать установлению режима, при котором он останется «на первых ролях». Как выразился Савари: «Единственной заботой Фуше было занять такое положение, которое сделало бы его необходимым правительству, пришедшему на смену императору, независимо от того, каким будет это правительство»{774}. Империя обречена, и Фуше это так же ясно весной 1815 г., как в конце 1814 г. для него была очевидна неизбежность падения Бурбонов{775}. Союзные монархи, собравшиеся в Вене, заявили о своей решимости бороться за низвержение узурпатора и объявили Наполеона «врагом рода человеческого». Еще 13 марта (!), за 7 дней до появления «корсиканца» в Париже они постановили: «Наполеон Бонапарт исключил себя из всех гражданских и общественных отношений и как враг и нарушитель мирового спокойствия осудил себя на публичное наказание». По словам Савари, которые, однако, невозможно проверить, Фуше сразу же после опубликования манифеста союзников стал горячим, хотя и закулисным, пропагандистом идеи добровольного отречения императора и передачи всей полноты власти Палате депутатов{776}.

Фуше разворачивает беспримерную по своей активности деятельность. Он тайно переписывается с австрийским канцлером князем Меттернихом{777}, с английским фельдмаршалом герцогом Веллингтоном, с обосновавшимся в Вене Талейраном и на всякий случай заверяет в «преданности» Людовика XVIII, укрывшегося в Генте. Для каждого из своих корреспондентов Фуше находит разные темы, подлежащие обсуждению. У Веллингтона он старается заручиться гарантиями, обращаясь к герцогу с просьбой обеспечить ему в случае необходимости убежище в Англии{778}, «гентское правительство» через министра иностранных дел Людовика XVIII — Жокура и своего агента Гайяра он извещает о том, как ему удается срывать выполнение замыслов узурпатора{779}, с Меттернихом он обсуждает перспективы установления регентства при Римском короле{780}.

Как всегда, Фуше не раскрывает своих карт до конца. Если в разговоре с правоверным роялистом Паскье он уверяет последнего в том, что «он не желает ничего лучшего, чем возвращение Бурбонов…»{781}, то беседуя по душам с Тибодо, он выражает совсем противоположные чувства. Когда Тибодо спрашивает друга, как он представляет себе форму политической власти во Франции после низложения Наполеона, Фуше говорит в ответ: «Точно не знаю. Все зависит от того, как пойдут дела на фронте, и от переговоров; регентство, республика, Орлеаны, но Бурбоны, — нет, никогда!»{782}.

Несмотря на строжайшую конспирацию, Наполеон один за другим узнает факты, прямо изобличающие министра полиции в тайных контактах с врагами империи. В конце апреля об одном из писем Меттерниха Фуше становится известно императору. Осведомители сообщают министру полиции о собравшейся над его головой грозе, и он является во дворец за инструкциями, как поступить с письмом австрийского канцлера; он — виноват, что совсем «запамятовал» сообщить Наполеону об этом письме во время предыдущего доклада. Ложь настолько откровенна и вызывающе-цинична, что Наполеон не выдерживает и взрывается яростной тирадой: «Вы — изменник! Мне следовало бы вас повесить!», — произносит он в гневе, а Фуше, склонившийся в придворном поклоне и лишь чуть более обычного бледный, произносит в ответ: «Я не разделяю мнения вашего величества»{783}. Гнев властелина, страшный в ту пору, когда Наполеон был всемогущ, теперь лишь подчеркивает бессилие императора. Да, этот «безумец, выпущенный на свободу», — именно так в своих мемуарах Фуше малопочтительно именует Бонапарта, — конченый человек.

Поведение Наполеона в отношении герцога Отрантского в 1815 году отмечает странная двойственность: он называет министра полиции предателем, но оставляет его в министерском кресле; он оскорбляет его, но допускает в Государственный совет; он не доверяет Фуше, но поручает ему важнейшие задания. «Истинная загадка для меня, — пишет герцогиня д’Абрантес, — каким образом Наполеон, не любивший этого человека, облекал его своею доверенностью? Правда, в нем были дарования и ум, но могли ли эти преимущества вознаградить всю силу опасности, какою он окружал Наполеона?»{784}.

Не раз в апреле и мае агенты императора буквально ловят с поличным этого бледного призрака, терпеливо и искусно предающего своего повелителя{785}. Сначала императору кажется достаточным лишь намекнуть Фуше на то, что он все отлично видит и отлично понимает. «Когда в стодневное правление, — вспоминал современник, — называли при Наполеоне министров короля в Генте, и кто-то сказал: «но я вовсе не вижу тут министра полиции!» — «Э!.. подхватил Наполеон, Фуше!»{786}.

Наполеон пытается вести контригру. Перехватив одно из писем австрийского канцлера Фуше, он посылает своего адъютанта Флери де Шабулона под видом человека герцога Отрантского на встречу с людьми Меттерниха в Базель{787}. «Я почти уверен, — говорит император, напутствуя своего агента, — что он (Фуше) интригует с Гентом и с Лондоном. Теперь я сожалею, что не избавился от него прежде, чем он… начал переговоры с Меттернихом; сейчас шанс… упущен; он поднимет крик о том, что я — мнительный тиран и что я приношу его в жертву без каких-либо на то оснований»{788}. Явившийся в Базель 29 мая де Шабулон добросовестно пытается выполнить задание императора. Вскоре выясняется, что, пожалуй, единственный дар, которым природа наградила слугу императора, это — упорство. Он находится в Базеле больше двух недель, даже тогда, когда его пребывание там теряет всякий смысл… Убогая хитрость Флери, по-видимому, от души веселит Фуше и он без труда расставляет все точки над «i»{789}. Австрийцы своевременно предупреждены, что человек, который появится в Базеле от имени Фуше, — «подсадная утка» и что входить с ним в переговоры не следует.

Император все чаще при встречах с Фуше теряет самообладание. Однажды во время заседания совета министров он кричит через стол, обращаясь к герцогу Отрантскому: «Вы предаете меня! Я знаю это! У меня есть доказательства!» Затем, схватив в руки нож, он восклицает: «Почему вы не возьмете этот нож и не вонзите его мне в грудь? Это было бы честнее того, что вы делаете. Если я расстреляю вас, всякий одобрит это как акт справедливости»{790}. В разговоре с Лавалеттом, упомянув Фуше, Наполеон заявил, что этот мерзавец поддерживает переписку с Веной{791}.

У Фуше хватает бесстыдства жаловаться на «предвзятость» суверена. «Невозможно сохранить привязанность к императору, — «с грустью» говорит он Савари, — так как он подозревает всякого в измене»{792}.

12 июня 1815 г. Наполеон отправляется в Бельгию, к армии, действующей против англичан Веллингтона и пруссаков Блюхера. Увидев мадам Бертран, император говорит ей на прощание: «Ну-с, мадам Бертран, не придется ли нам пожалеть о нашем острове Эльба!»{793}. Наступают решающие для империи дни. «Я желаю, чтобы он (Наполеон) выиграл одну или две битвы, — заявляет Фуше. — Но третью он проиграет, и тогда придет наш час…»{794}. Однако Фуше не из тех людей, которые влачатся в хвосте у событий. Когда он считает нужным, он пытается ускорить их ход или, по крайней мере, обратить их себе на пользу. Зная, что новый союзник Веллингтон ждет от него плана кампании, Фуше посылает ему этот план, но устраивает дело так, что его агент приезжает в ставку английского главнокомандующего уже… после решающего сражения{795}.

Неделю спустя в столице узнают о битве при Ватерлоо. Город охватывает волнение. «Известие о катастрофе при Ватерлоо, — пишет Паскье, — вызвало в Париже большое смятение. Я помню беспокойство, с которым, приближаясь к Дому Инвалидов, мы присматривались к тому, реет ли там еще трехцветное знамя»{796}.

Побежденный император прибывает в Париж вечером 21 июня, через два дня после сражения. Вместо Тюильри он решает остановиться в Елисейском дворце. По дороге он заглядывает к своему брату Люсьену в Пале-Рояль. Тот с трудом узнает в этом измученном, обрюзгшем человеке с потухшим взглядом императора французов. «Наполеон, — пишет он в мемуарах, — казался неспособным к энергичным действиям. Парализованный… неожиданным поражением при Ватерлоо, он полностью подчинился своей злой судьбе…»{797}. В отличие от императора Люсьен не считает дело проигранным. Он пытается убедить брата немедленно вернуться на границу и собрать там остатки своей разгромленной армии. «Вы бросили игру, не проиграв ее», — убежденно говорит он Наполеону{798}, но не слышит ответа. Пламенное красноречие Люсьена растрачено впустую. Эта неспособность действовать человека, всю жизнь олицетворявшего неукротимую энергию, воплощенное действие, производит на всех гнетущее впечатление. Гортензия Богарне, вспоминая свою первую встречу с Наполеоном после его возвращения в Париж в июне 1815 года, описала происшедшее следующим образом: «Он (Наполеон) был один в саду. Глубоко взволнованная, я приблизилась, чтобы поздороваться с ним… с удивленным видом он спросил меня: «Ну, что сказали вам люди?» — «Что вас постигло несчастье, государь», — ответила я. — Он промолчал… затем повернулся и вошел в свой кабинет…. Он выглядел опустошенным…. Усевшись за свой стол, он распечатывал письма, но не читал их…»{799}.

Когда Тибодо в присутствии Фуше упомянул об императоре, тот отмахнулся, сказал: «Он слишком упал духом… Он надеется, он отчаивается. Он желает, он не желает… У него, — добавил он с циничной усмешкой, — с головой не в порядке»{800}.

Фактически после Ватерлоо борьбу за «дело императора» ведет не сам Наполеон, а его братья. Еще 20 июня, на заседании совета министров Жозеф объявляет собравшимся о возвращении императора и требует предоставления ему диктаторских прав. Но особенную активность проявляет Люсьен. Он беспрестанно тормошит императора, впавшего в сомнамбулическое состояние, убеждает министров поддержать государя, настаивает в Палате депутатов на наделении Наполеона чрезвычайными полномочиями{801}. Принц Канино (титул, дарованный Люсьену римским папой) по мере сил пытается преуменьшить значение катастрофы в Бельгии. «Это всего лишь потеря сражения, — уверяет он, — гибель тридцати тысяч человек не может решить судьбу Франции»{802}» Все усилия Люсьена напрасны. Наполеон вместо того, чтобы действовать, в присутствии нескольких министров произносит речи, комментирует происходящее в палатах, ведет себя как сторонний, и даже не слишком заинтересованный во всем этом зритель. Лишь один-единственный раз, 21 июня, принявшись излагать министрам план новой кампании, Наполеон вновь предстает перед ними как «бог войны, бог победы». Но, порыв — прошел и когда-то властная рука бессильно падает вниз. «Это черт, но не человек, — говорил несколько часов спустя Фуше своим… друзьям-роялистам. Он меня сегодня напугал: когда я слушал его, мне казалось, что он все начнет сызнова. К счастью, сызнова не начинают!»{803}. Министры императора разобщены; из всех входящих в совет министров лип только Карно и Даву — за решительные действия: за мобилизацию Национальной гвардии, за то, чтобы дать союзникам бой под стенами Парижа, за временное прекращение заседаний палат{804}.

Зато едины враги императора. Как по мановению волшебной палочки, повсюду появляются недовольные, оппозиционеры, критики режима. Они действуют согласованно, четко, наступательно. В Палате депутатов слово берет Лафайет. По его предложению «Палата объявляет, что независимость нации находится под угрозой. Она объявляет свои заседания постоянными. Всякая попытка ее роспуска… является… государственным преступлением…»{805}. Узнав о речи Лафайета и интригах Фуше, Наполеон равнодушно пожимает плечами: «Пусть они делают то, что хотят…»{806}.

Палата противопоставляет себя императору. Закулисным режиссером этого драматического спектакля является герцог Отрантский. По словам одного из государственных министров, именно Фуше был тем человеком, который «развел Палату с императором»{807}. «Это был он, — говорил Наполеон о Фуше, — кто подтолкнул Лафайета, кто все внушал, все поддерживал… Мне следовало бы его расстрелять»{808}.

В Палате, в совете министров — повсюду Наполеон терпит поражение. 22 июня 1815 г. он второй раз, и теперь уже навсегда, отрекается от престола. «Этот монарх, — сообщает 23 июня 1815 г. графу Нессельроде барон Биньон[97], — передал двум законодательным палатам формальный акт отречения, который был принят представителями нации: повода для войны более не существует; Франция стремится восстановить отношения с зарубежными державами на тех же основаниях, на которых они зиждились до 1 марта нынешнего года…»{809}. В обращении императора к французскому народу говорилось: «Моя политическая деятельность подошла к концу…»{810}. Отныне его имя принадлежало истории.

«Это — великий человек, — говорит Фуше о Наполеоне в частном разговоре с адъютантом императора, — но он сошел с ума. Я должен был сделать то, что я делаю, и предпочесть благо Франции всем другим соображениям»{811}. Опять, уже в который раз, свое предательство Жозеф Фуше объявляет актом патриотизма и преданности Отечеству. Поистине Беранже был прав, когда назвал Фуше «великим изменником 1815 года»{812}.

Покидая Париж, поверженный властелин вспоминает о Фуше еще раз: «Я должен был его повесить. Препоручаю это Бурбонам»{813}.

Глава IV

ВО ГЛАВЕ

ВРЕМЕННОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА

С тех пор, как я увидел правительство вблизи, я смог увидеть преступление, совершаемое ежедневно.

Робеспьер

После отречения императора Палата по предложению герцога Отрантского избирает комиссию из пяти членов для переговоров с союзниками. Само собой разумеется, что одним из членов этой комиссии (фактически — Временного правительства) избран Фуше. Кроме герцога Отрантского комиссию вошли: Карно, Гренье, Коленкур и Кинет. Вслед за созданием Временного правительства встает вопрос о его президенте.

Лазар Карно, избранный 324 голосами против 293, отданных за Фуше, может рассчитывать на председательское кресло, но президентом становится Фуше. Отличный психолог, герцог Отрантский обводит вокруг пальца простодушного Карно. Когда дело доходит до голосования по вопросу о президентстве, он не моргнув глазом предлагает на этот пост Карно. Карно, в свою очередь, предлагает голосовать за кандидатуру Фуше и, поскольку он делает предложение последним, все, разумеется, поддерживают кандидатуру герцога Отрантского{814}.

На посту главы Временного правительства Фуше в полной мере проявляет присущие ему таланты ловкого и беспринципного политика. «В этом качестве, — пишет Шаррас, — Фуше принялся работать с обычным пронырством и неслыханной деятельностью»{815}. По словам Беранже, «после битвы при Ватерлоо Фуше… держал нити отдельных интриг, которым он отдался целиком в период Ста дней, когда возглавил доверенное ему Наполеоном министерство. Снова отворить Бурбонам ворота столицы, казалось, было его единственным намерением. И для его выполнения этому смелому человеку ничего не стоило вести переписку с Талейраном, Меттернихом, Веллингтоном, и даже самим Людовиком XVIII, рассылать по деревням своих эмиссаров, расточать деньги, запугивать малодушных и заключать сделки с изменниками»{816}. Фуше вступает в контакт со всеми мало-мальски влиятельными лицами: обращается к Талейрану, по-прежнему находящемуся в Вене, пишет письмо Веллингтону, пытаясь выяснить, каковы шансы на французский престол у герцога Орлеанского{817}, освобождает из Венсенского замка одного из «столпов» роялистской партии графа Эжена Франсуа Огюста Витроля. рассчитывая тем самым снискать доверие у христианнейшего короля{818}. Пригласив Витроля к себе домой, в особняк на улице Черут-ти, Фуше уверяет графа в своем искреннем намерении всеми силами содействовать восстановлению «отеческого правления» Бурбонов. «В узенькую царедворческую, легитимистскую, эмигрантскую голову Витроля»{819} все эти «откровения» герцога От-рантского укладываются наилучшим образом. А Фуше только это и было нужно. Для переговоров о мире с союзными державами Временное правительство (фактически сам Фуше) назначает комиссию из шести человек: графа де Лафоре, генерала Лафайета, генерала Себастиани, графа Понтекулана, графа д’Аржансона и Бенжамена Констана в качестве секретаря{820}. Фуше ведет двойную, тройную игру, всем обещая свое содействие и у всех этого содействия требуя. «Мое положение было таково, — вспоминал Фуше, — что я был просто обязан вести переговоры со всеми партиями и прислушиваться ко всем мнениям, либо в своих собственных интересах, либо в интересах государства»{821}. Паскье, видевший герцога Отрантского в эти июньские дни, восхищался его изумительным хладнокровием и выдержкой. Положение Фуше во время его двухнедельного президентства действительно было крайне опасно. Его переговоры с Бурбонами, переписка с Веллингтоном делали Фуше подозрительной личностью в глазах стойких республиканцев. На заседаниях Временного правительства часто разыгрывались бурные сцены, непременными участниками которых становились два старых аррасских приятеля — Карно и Фуше. Во время одного из заседаний дело дошло до того, что Карно прямо обвинил Фуше в переговорах с агентами Людовика XVIII. В ответ на выдвинутые обвинения Фуше заявил, что сделал это ради блага страны… «Но кто же дал вам это поручение? — с негодованием обрушился на него Карно. — Не думаете ли вы, что Временное правительство состоит только из вас одного? Вы так торопитесь передать Францию Бурбонам? Вы, верно, уже обещали им это?» — «А вы, — огрызается Фуше, — неужели вы полагаете, что приносите пользу стране, настаивая на бессмысленном сопротивлении? Говорю вам, вы не понимаете сути дела»{822}. Кроме словесных «баталий» с Карно, Фуше подстерегают, правда, и куда большие опасности. Так, молодые генералы во главе с генералом Дежаном задумали даже в ночь с 29 на 30 июня окружить Тюильри двумя надежными батальонами, арестовать Фуше и расстрелять его. «Фуше — предатель, — говорил Дежан. — Первое, что необходимо сделать, — это его повесить»{823}. Генеральское намерение, однако, не осуществилось из-за приближения союзнических войск к Парижу.

В своих мемуарах сам Фуше следующими словами характеризовал ситуацию, в которой действовало возглавляемое им Временное правительство: под стенами Парижа, писал он, собралось до 80 тыс. французских солдат, спасшихся от поражения и грезящих о реванше (Тибодо в своих записках свидетельствует о том, что «солдаты… требовали битвы»), к столице Франции приближались армии союзников, Наполеон внезапно предложил свои услуги Временному правительству в качестве простого генерала[98], роялисты горели желанием открыть ворота Людовику XVIII, коллеги по «комиссии пяти» не доверяли президенту Временного правительства{824}. «Мы были в отчаянной ситуации, — писал Фуше, — казна была пуста, кредит исчерпан, правительство загнано в тупик и вследствие яростных столкновений множества непримиримых мнений находилось как бы в кратере вулкана… страну ежедневно захлестывали все новые и новые волны интервентов. Если бы при этих обстоятельствах столица была захвачена силой, мы не могли бы надеяться ни на капитуляцию, ни на принятие согласованных условий, ни на какие-либо уступки»{825}.

Что и говорить, положение Фуше было не простым. Ситуация более всего осложнялась тем, что следовало безотлагательно решать вопрос о войне. Формально Временное правительство как будто собиралось возглавить борьбу по отражению вражеского нашествия. 25 июня 1815 г. специальным декретом оно объявило о том, что все его действия будут предприняты «от имени народа»{826}. Звучная терминология в духе 93-го года, надо полагать, кое-кого обманула, особенно тех, кто желал быть обманутым. Но самого Фуше заботила, разумеется, совсем не мысль об организации «всенародного отпора» вторгшемуся во Францию неприятелю. Он лихорадочно перебирал варианты: когда и кому сдаваться и на каких условиях?

Ближе всех к Парижу находился Веллингтон со своей армией. И вот эмиссары Фуше уже мчатся по дорогам Франции, направляясь в английскую главную квартиру. Герцогу Отрантскому неизвестно, кто из претендентов на вакантный престол путешествует в обозе у английского фельдмаршала. На всякий случай, он вручает своему агенту сразу два письма, аккуратно зашитые от нескромных глаз в воротник посыльного: одно — Людовику XVIII, другое — герцогу Орлеанскому. «Никаким средством не следовало… пренебрегать, — пишет Фуше, — для того, чтобы достичь тихой гавани»{827}.

Власть, как и счастье, очень часто приходят слишком поздно. Президент Временного правительства, первое лицо в государстве, Жозеф Фуше получает власть только для того, чтобы передать ее новому хозяину. «Калиф на час», он отнюдь не так могуществен и всесилен, как считают некоторые историки{828}.

Ему удается, правда, свести на нет усилия бонапартистов провозгласить императором Наполеона II — сына отрекшегося повелителя{829}, он нейтрализует армию с помощью Даву. С его подачи пользовавшийся большим авторитетом в армии Даву заявляет о том, что Париж невозможно оборонять{830}. Французские войска покидают предместья столицы и отступают за Луару. Тайком, без ведома своих коллег герцог Отрантский ведет переговоры с Бурбонами, убедившись в неизбежности их второго «пришествия». По его распоряжению запрещены какие-либо карикатуры на Бурбонов, а во главе Национальной гвардии поставлен маршал Массена, который «думал только о том, чтобы пользоваться на досуге своими повсюду награбленными несметными богатствами… Выбрав подобного главнокомандующего, — замечает Шаррас, — Фуше останавливал одну из пружин оборонительного механизма»{831}. Впрочем, разве он собирался от кого-нибудь обороняться?

Фуше продолжает переписываться с Веллингтоном. Выяснив через своих эмиссаров Гайяра и полковника де Риньи, что англичане склонны поддержать Бурбонов, Фуше в соответствующем «ключе» сочиняет письмо британскому главнокомандующему: «…Французская нация, — пишет он Веллингтону, — желает жить под властью монарха, но она также хочет, чтобы монарх царствовал, подчиняясь законам. Республика познакомила нас со всеми несчастьями, вызываемыми чрезмерной свободой, империя — с бедами, проистекающими от злоупотребления властью». Идеал политического устройства для Франции это — английская конституция. «Мы не стремимся стать более свободными, чем она (Великобритания), — пишет Фуше, — но мы никогда не согласимся на меньшее». Он сообщает Веллингтону о том, что французское правительство вырабатывает новую Хартию (конституцию). Как только она (Хартия) будет подписана монархом, призванным управлять Францией, этот монарх получит скипетр и корону из рук нации»{832}.

Герцог Веллингтон

Через своих агентов Фуше договаривается с Веллингтоном о встрече. Герцог Отрантский встречается с победителем Наполеона в Нейи 5 июля 1815 года. Беседуя с ним, Фуше хочет добиться положительного ответа на два вопроса: об амнистии всех тех, кто поддержал «узурпатора» в период «Ста дней», и о судьбе трехцветного знамени. На оба вопроса он получает отрицательный ответ. По поводу снисходительности Веллингтон заявляет следующее: «Такое случится впервые, трон низвергнут и восстановлен, король предан, преследуем и вновь водворен на престол, и все это без того, чтобы хотя бы единое наказание удовлетворило требования справедливости и устрашило тех, которые могли бы соблазниться повторить подобные преступления». Что же касается трехцветного флага, «железный герцог» и здесь не согласен с Фуше, который хочет оставить его национальным флагом. Английский фельдмаршал говорит на это герцогу Отрантскому: год назад я сам думал так же, но теперь «эта кокарда стала символом мятежа и король не может принять стяг, под которым узурпатор развязал войну с Европой»{833}. Фуше интересуется, каковы пожелания «железного герцога» в отношении Временного правительства и что фельдмаршал рекомендует ему предпринять в ближайшее время. Ответ Веллингтона по-солдатски резок и бескомпромиссен. «Лучшее, что могут сделать Временное правительство и Собрание, — надменно указывает он, — …это объявить о своем самороспуске… поставить короля в известность об этом акте… оправдаться в своем поведении и… предложить Его Величеству меры, которые могут… принести пользу стране»{834}. Возможно, простота рекомендаций «железного герцога» натолкнула Фуше на мысль о том, что туповатого солдата он без труда оставит в дураках. Отчетливо видимая перспектива возвращения Бурбонов все менее и менее устраивает герцога Отрантского. Во время переговоров в Нейи он «доверительно» сообщает герцогу Веллингтону новость — другая французская правительственная делегация, находящаяся при штабе союзных монархов. выяснила их мнение по поводу восстановления Людовика XVIII на французском престоле. Монархи-победители решительно высказались против реставрации Бурбонов, так как понимают невозможность их вторичного воцарения. Поэтому он, Фуше, за отсутствием кандидата в короли Франции, предлагает отдать трон герцогу Орлеанскому. Из этой мистификации Фуше, однако, ничего не выходит, ибо на руках у английского фельдмаршала есть бумага, с протокольной точностью передающая ответ монархов посланцам Временного правительства, и в нем ни слова… об их отказе поддержать Людовика XVIII. Да, выдержке и самообладанию Фуше, действительно, можно позавидовать, — он «удивлен» несказанно тем, что депутация, вернувшаяся в Париж, не ознакомила его со столь важным документом.

Ко времени переговоров Фуше с Веллингтоном относится и другой эпизод, о котором красочно поведал в своей автобиографии знаменитый поэт-песенник Пьер-Жан Беранже. Организуя делегации для встреч с представителями стран-победительниц, пишет Беранже, Фуше стремился не допустить к участию в них людей, известных своими республиканскими принципами, и просто порядочных людей. Когда в состав одной из таких депутаций попал Манюэль, человек, известный своим патриотизмом, Фуше «отправил вместо него, но под его именем одного из своих секретарей — Фабри…». Вскоре обман открылся. Трое разгневанных депутатов — Солиньяк, Дюрбаш и Дюпон — поспешили к герцогу Отрантскому. «Они застали его неодетым, чем еще более увеличивалось неприятное впечатление, производимое его отталкивающей внешностью. Выслушав упреки этих господ и настойчивые вопросы Дюпона, Фуше начинает свои лживые объяснения. А затем, видя, что никого не убеждает, он осмеливается напомнить о своих революционных званиях, будто бы доказывающих его ненависть к Бурбонам. Звания эти, к несчастью, снискали ему доверие со стороны многих граждан и, между прочим, Манюэля, честная душа которого не могла постигнуть того, что при политических переворотах те, которым есть что искупать, первые бывают доступны подкупу.

Утомленный, наконец, разглагольствованиями Фуше, Дюрбаш в пылу негодования встает, когда Фуше еще и еще раз повторяет:

«Разве вы забыли, кто я?» —

Дюрбаш отвечает ему:

— Нет, мы этого не забыли, и воспоминания толпой приходят ко мне. В самом деле, кто же такой этот монсеньор герцог Отрантский? Разве это не тот бывший член конгрегации Оратории и не тот председатель народных собраний, который в то время, как возгласы возмущения прерывали речь одного рабочего, требовавшего уничтожения культа высшего существа, воскликнул: «Не перебивайте этого молодого философа»? Разве это не тот Фуше, который вместе с Колло д’Эрбуа купался в крови расстрелянных картечью лионцев? Не Фуше, подавший голос за смерть Людовика Капета; не тот Фуше, речь коего дышала при этом всей силой железной логики, хотя потом он и объяснял ее внушенным ему страхом? Или это не тот Фуше, который поочередно служил и изменял жирондистам, Дантону, монтаньярам и Робеспьеру? Вы совершенно правы, господин герцог, между Фуше и Бурбонами немыслимо примирение. Изменив императору, который обогатил вас и дал вам возможность пользоваться вашим богатством, даже когда вы впали у него в немилость, вы не посмеете изменить Франции! Вы не посмеете, единомышленник попа Талейрана, сдать Париж принцам, которые никогда не перестанут видеть в вас одного из палачей их брата! Даже если бы они и забыли это на минуту, дочь Людовика XVI на коленях с плачем напомнит им об этом. И чем дороже они заплатят вам за возвращение на трон всякими милостями и высокими должностями, тем страшнее: они вскоре заставят вас искупить их собственную слабость. Берегитесь же, как бы, несмотря на вашу дружбу с Веллингтоном, не пришлось вам потом позавидовать участи Карно, над доблестями которого вы так смеялись. Пусть его изгоняют, он может быть уверен, что повсюду встретит сочувствие великодушных сердец. Но подумайте, господин герцог, когда будет изгнан Фуше, продавший императора, нацию и ее представителей, когда этот Фуше будет вне Франции, то где же он сможет показаться, не напомнив каждому того, что сам Робеспьер называл его кровавым извергом? И разве, увидев его, не вспомнят слов Наполеона: «Вот человек, который всюду запускал свои грязные лапы». Умереть в изгнании и умереть в позоре, герцог, это страшнее мучительной пытки. Предайте нас, и вы испытаете и то и другое».

Фуше, бледный от сдерживаемого гнева, хотел было скорчить презрительную мину, но мог пробормотать только несколько ничего не значащих слов, которые он закончил чем-то вроде сентенции, усвоенной впоследствии его наемными хвалителями и послужившей им для смягчения его преступлений:

— Я никогда не изменял ни своим друзьям, ни своим убеждениям.

Как будто подобный человек мог иметь каких-нибудь друзей и какие-нибудь убеждения! Увидев бесполезность предпринятого ими шага, трое депутатов вышли, охваченные негодованием»{835}.

Тогда же слишком поздно спохватившийся Карно в гневе задает Фуше вопрос: «Куда же мне теперь идти, предатель?» и слышит в ответ презрительное: «Куда тебе угодно, дурак»{836}. Виртуоз по части интриг, грязных политических плутней, надежно скрытый от любопытных взоров своей серенькой внешностью и таинственностью шпионских занятий, Фуше впервые оказался у всех на виду, возглавив Временное правительство. Впечатление было шокирующим. Даже самые злобные враги не смогли бы услужить Фуше больше, чем это сделал он сам, будучи президентом «комиссии пяти» в июне-июле 1815 года.

Фуше уверен в том, что он полностью контролирует ситуацию. Своей приятельнице Дельфине де Кюстин он пишет в эти дни: «Вам нечего бояться… Положитесь на меня — хотя мне и придется противостоять буре в одиночестве… Доверьтесь моему мужеству»{837}.

Каковы все же были реальные плоды «президентства» Жозефа Фуше?

Герцог Отрантский добился в стане союзников перемирия, а у Людовика XVIII — гарантий: отказа от репрессий и обещания реформ. На многих страницах своих мемуаров Фуше описывает свою деятельность в качестве «либерального» президента либерального Временного правительства{838}. Эти страницы заполнены мелочными и малоинтересными деталями. Фактически, что бы ни говорил Фуше, речь шла о капитуляции, и вся эта борьба за призрачные гарантии способна была лишь ненадолго отсрочить неизбежный финал.

8 июля 1815 года в Сен-Клу делегаты Временного правительства подписывают капитуляцию с Веллингтоном и маршалом Блюхером.

По настоянию Фуше «неприличное» слово капитуляция заменяют более пристойным — конвенция{839}. Один из пунктов конвенции, который, разумеется, не вносится ни в какие документы — это сохранение за Фуше поста министра полиции. Во время одной из встреч Фуше с Веллингтоном Фуше заводит речь о всеобщей амнистии. Находившийся там же Талейран говорит герцогу Отрантскому на это следующее: «Король представит вам полную и совершенную амнистию» и добавляет: «В то же время он предлагает вам министерство полиции. Вы его принимаете?» — «Да»{840}.

Как и надлежало верноподданному, герцог Отрантский отправился представиться прибывшему, наконец, в Сен-Дени королю. Эта историческая встреча могла бы кануть в Лету, по счастью, этого не произошло и история обрела еще один, поистине шекспировский сюжет.

Одновременно с Фуше и старинное аббатство, служившее усыпальницей многих поколений французских монархов, явился Шатобриан. «Вначале я вошел в церковь, — вспоминал знаменитый автор «Рене», — стена, смежная с монастырем, разрушилась; древний храм освещала одна-единственная лампада. Я вознес молитву у входа в подземелье, куда на моих глазах опустили прах Людовика XVI; сердце мое, полное тревоги за будущее, исполнилось глубокой благочестивой печалью, какой я, пожалуй, не испытывал никогда в жизни. Перед покоями короля никого не было; я сел в углу и стал ждать. Внезапно дверь отворилась, и в комнату безмолвно вошли порок об руку со злодеянием — господин де Талейран об руку с господином Фуше; адское видение медленно проплыло мимо меня и скрылось в кабинете короля. Фуше спешил поклясться своему повелителю, что будет служить ему верой и правдой; верноподданный цареубийца, преклонив колена, жал рукой, приблизившей смерть Людовика XVI, руку брата короля-мученика; клятву скреплял епископ-расстрига»{841}.

Беседуя с Людовиком XVIII, Фуше, по его словам, пытался побудить короля не распускать палаты, принять трехцветную кокарду в качестве национального символа и расформировать королевскую гвардию. «Одним словом, — пишет Фуше, — я хотел увидеть Людовика XVIII во главе… революции, и, таким образом, содействовать закреплению ее результатов»{842}. Фантастическое намерение, если оно, конечно, в самом деле существовало, остается мечтой… Все предложения Фуше, рассматривавшиеся в королевском совете, были отвергнуты, в то время как сам король заявил, что скорее вернется в Гартвелл[99], чем согласится их принять{843}.

Рассуждая о роли, сыгранной Фуше во время «Ста дней», Рэй Кабберли, специально исследовавший этот вопрос, замечает: Фуше, по всей вероятности, был архитектором реставрации, но он не был ее причиной: причина заключалась в силе обстоятельств. Все, что сделал Фуше, — это то, что он попытался найти наилучший выход из скверной ситуации{844}. Что же, в каких-то деталях Кабберли, возможно, и прав; можно спорить с ним, можно согласиться с его мнением. Но важно другое — признание того несомненного факта, что герцог Отрантский пытался определить судьбу страны, исходя из своих личных интересов. Жюль Мишле как-то сказал: «Люди жертвуют собою лишь ради того, что считают беспредельно великим. Для жертвы нужен алтарь, нужно божество…». Таким божеством для Фуше был… он сам. «Фуше во всем действовал только для себя»{845}. Себе в жертву он приносил Францию, свое Отечество, подчиняя все единственной цели — ничего не потерять лично.

Глава V

МАВР СДЕЛАЛ СВОЕ ДЕЛО…

Горек хлеб изгнания, и круты чужие лестницы.

Данте

Смерть — венец наших неудач.

Вовенарг

Вечером 8 июля 1815 года Людовик XVIII водворяется в Тюильри. Префект Шаброль, встретивший христианнейшего короля у городской заставы, произносит прочувствованную речь: «Сто дней, — говорит он, — прошло с тех пор, как ваше величество, провожаемый слезами и рыданиями народа, покинул столицу». Бурбоны во второй раз возвращаются на престол, а Фуше в пятый раз становится министром полиции. Старый «цареубийца» как к себе домой является во дворец и, кажется, не испытывает ни малейшего неудобства, очутившись в толпе шуанов, эмигрантов, ветеранов легитимизма. «Мужественная» готовность Фуше стать на сторону победителей сразу же получает самую лестную оценку. «Милостивый государь, — говорит, обращаясь к нему, брат короля, — вы видите, насколько я счастлив, насколько доволен; вступление (в Париж) было восхитительно и этим мы обязаны, по большей части, вам»{846}.

Вначале судьба как будто благоприятствует герцогу Отрантскому. Аристократы из Сен-Жерменского предместья, вроде принцессы де Водемон, отношения которой с Фуше, как уверяет мадам де Шатене, были в «высшей степени близкими»{847}, маркизы де Кюстин, графини де Нарбонн, осыпают похвалами «виновника» счастливого возвращения обожаемого монарха. Престарелый бальи де Крюссоль, больший роялист, чем сам король, в разговоре с графом Беньо заявляет: «Фуше спас всех нас после отъезда короля… и, кроме того, кто во Франции является врагом королевской фамилии? Якобинцы… а он (Фуше) держит их в своем кулаке. Теперь, когда он на стороне короля, мы можем спать спокойно…»{848}. «…Весь цвет Сен-Жерменского предместья: верующие и безбожники, герои и преступники, роялисты и революционеры, чужеземцы и французы — все без исключения тревожились об участи Фуше; все кричали в один голос: «Без Фуше король не будет знать покоя, без Фуше Франция погибнет; он уже столько сделал для спасения отечества, он один в силах довершить начатое». Из всех аристократок горячее всех отстаивала достоинства Фуше старшая герцогиня де Дюрас…Бонапарт нагнал на людей робкого десятка такого страха, что они приняли лионского убийцу за Тита[100]. Завсегдатаи салонов Сен-Жерменского предместья более трех месяцев величали меня несчастливцем, — пишет Шатобриан, — за то, что я не одобрял назначения любезных им министров. Эти несчастные раболепствовали перед выскочками; хвастаясь древностью своего рода, ненавистью к революционерам, неколебимостью своих принципов и своей нерушимой верностью, они обожали Фуше!»{849}. Но великосветские приятели и приятельницы — не единственная опора герцога Отрантского. Кроме поддержки со стороны обитателей Сен-Жерменского предместья, Фуше располагает куда более сильной поддержкой — поддержкой Веллингтона. «Фуше, — писал Бурьенн, — …был творение Веллингтона»{850}. Это мнение подтверждает, между прочим, и Паскье, который в своих воспоминаниях приводит фразу, сказанную по поводу герцога Отрантского герцогом Веллингтоном: «Это единственный человек, который может обеспечить покорность столицы, а следовательно, и всей Франции». Веллингтон лично убеждает короля «допустить его (Фуше) в совет»{851}. По его протекции Жозеф, действительно, попадает в Королевский совет. Но, помимо восторгов аристократических друзей, помимо могущественного покровительства «железного герцога», среди причин возвышения герцога Отрантского в 1815 году есть еще одна, отмеченная Бурьенном: «Фуше, — пишет он, — так благородно (!) служил в стодневное правление Бонапарте, что надо было наградить его службу»{852}.

Фуше в эпоху реставрации

По мнению Моле, секрет политической непотопляемости Фуше в первые недели Второй реставрации состоял в том, что он сумел убедить в своей незаменимости как роялистов, так и революционеров. «Роялисты, — пишет Моле, — опасались резни в случае, если он не будет присматривать за их врагами, революционеры искали его покровительства против растущей реакции…»{853}.

Раздраженные позорной эмиграцией в Гент, Бурбоны являются во Францию пылая жаждой мести. Лишь только они появляются во дворце, все гарантии, на которых настаивал Фуше, забыты. По стране прокатывается волна «белого» террора, «грозившая смести на своем пути все, что ей противостоит». Его превосходительству господину Жозефу Фуше поручают составить списки противников режима. «Мы должны довериться герцогу Отрантскому, — с язвительной усмешкой замечает Талейран, — …он не забудет ни одного из своих друзей, составляя список»{854}. 24 июля Фуше покорно составляет список, не забыв включить туда своего ближайшего помощника Реаля, с которым он был неразлучен с начала Революции{855}. Список, составленный герцогом Отрантским, устрашающе велик: в него входит от 100 до 300 фамилий{856}. Лавалетт в своих мемуарах называет даже цифру 2 тыс. человек{857}. Реакция нарастает и, как прожорливый Молох, требует все новых и новых жертв, «страсть к проскрипциям, — вспоминал Фуше, — овладела всей… роялистской партией…»{858}. Услужливость Фуше не спасает его от ненависти ультрароялистов (кстати, само слово «ультрароялисты» — изобретение герцога Отрантского{859}). Сам король с трудом переносит присутствие этого «гибельного человека»{860} в своем окружении. Вокруг Фуше постепенно обоазуется вакуум. Один из тайных королевских агентов, «присматривавших» за министром полиции, сообщал своему начальству: «Герцог (Отрантский) кажется спокойным и подчас даже веселым, но вся эта веселость — напускная, и те, которые могут наблюдать его дома, никогда не видели его столь печальным и озабоченным». Чуть ли не единственный человек, склонный высоко оценивать достоинства Жозефа Фуше — Тибодо, замечает по поводу герцога Отрантского следующее: «С простыми манерами и внушающей доверие внешностью Фуше соединял проницательность и ловкость в ведении дел; он был доступным, обязательным, добрым другом; он выказывал по отношению ко мне приязнь, которая казалась мне искренней»{861}.

Министр его величества короля не считает свое положение безнадежным. Он цепляется за власть — в последней, отчаянной попытке остаться наверху. Жозеф Фуше отлично знает, что его сила — в слабости хозяев. Поэтому он старательно пугает Бурбонов, стремясь подчеркнуть непрочность их теперешнего положения. «Фуше понял, — писал Шатобриан, — что его пребывание на посту министра несовместимо с конституционной монархией: не в силах ужиться с законным правлением, он попытался возвратить политическую жизнь в привычное для него русло. Он сеял лживые слухи, он пугал короля выдуманными опасностями, надеясь вынудить его признать две палаты, созванные Бонапартом, и принять поспешно завершенную по такому случаю декларацию прав; поговаривали даже о необходимости удалить Monsieur[101] и его сыновей: предел мечтаний заключался в том, чтобы оставить короля в полном одиночестве»{862}. Бурьенн свидетельствует о том, что в саду Тюильри агенты Фуше средь бела дня кричали: «Да здравствует император!», «чтобы, — замечает он, — произвесть тревогу под самыми глазами короля, заставить его сомневаться в показываемом к нему расположении…»{863}. Но то ли слишком жидки и фальшивы эти некогда грозные клики, то ли чересчур знакомы лица кричавших, — маневр Фуше не удается. И тогда он еще раз удивляет и своих друзей, и своих врагов.

1 августа 1815 года его светлость герцог Отрантский женится на молодой, красивой и богатой аристократке Габриэли-Эрнестине де Кастеллан-Мажестре. Невесте 26 лет, жениху — на 30 лет больше. Свадебный контракт, — невиданная честь, — подписан христианнейшим королем Людовиком XVIII. У парижских сплетников появляется благодатная тема для разговоров. Никто не может дать рационального объяснения этому поступку. Роялисты злопыхательски объясняют этот брак меркантильностью г-жи Фуше № 2, прельстившейся миллионами «чудовища». Люди, настроенные по отношению к герцогу Отрантскому менее враждебно, считают, что он взял жену в дом «для представительства», чтобы было кому устраивать званые приемы. Вероятно, этот неожиданный брак преследовал цель доказать всем врагам, настоящим и потенциальным, что положение его превосходительства Жозефа Фуше достаточно прочно, коль скоро он занялся устройством семейного очага. «Герцог проявил всю мыслимую галантность по отношению к своей новой супруге, — ехидничал шпионивший за Фуше Фудра. — Он отправился в постель вместе с ней, строго-настрого наказав, чтобы никто не беспокоил его раньше десяти часов утра»{864}.

Но ни женитьба на красавице-аристократке, ни подчеркнутое спокойствие не выручают светлейшего. Оскорблять его открыто, разумеется, никто не смеет: он слишком опасен. Информация, которой располагает господин Жозеф Фуше, разит вернее самого страшного оружия, ибо от нее нет спасения и она… правдива. Тот, кто забывает об опасном могуществе герцога Отрантского, получает скорое и нелицеприятное доказательство этого могущества. С ним не хотят знаться, ну что ж, у него есть чем образумить обидчика. Увидев однажды титулованную особу, бывшую в свое время его осведомителем, Фуше восклицает: «Ах, герцог, я вижу, что нынче я уже не отношусь к числу ваших друзей. Но теперь-то мы и живем во времена лучше прежних; теперь полиции нет нужды платить знатным господам, занятым слежкой за королем в Гартвелле»{865}.

В эпоху Второй реставрации словно повторяется давняя история времен консульства. Вновь появляется множество полицейских ведомств; кроме полиции короля, существует полиция Месье, своими полициями обзаводятся отдельные министры и придворные чины; префект полиции изящный Эли Деказ, «курирует» агентов, занятых слежкой за герцогом Отрантским. Не сразу, мучительно Фуше осознает, что его политической карьере скоро наступит конец. «Он чувствовал себя конченым человеком», — свидетельствует Бенжамен Констан. Привычный иметь дело с грозными противниками — Робеспьером, Наполеоном, Фуше теперь, «под занавес», вынужден сражаться с ничтожными шпиками и жалкими провокаторами. «Не смейтесь над глупцами, — скорбно пишет он Дельфине де Кюстин, — Они всесильны во времена кризисов»{866}.

Христианнейший король французов время от времени принимает министра полиции и выслушивает его доклады. «Старый подагрик в английских гетрах», — назвал его Гюго{867}, не разглядев за внешней ущербностью короля хитрый и изворотливый ум первого лица в государстве.

Король Людовик XVIII

Людовик XVIII не прочь проучить «цареубийцу» и «выскочку». Но, конечно же, он делает это совсем не так, как это делал Наполеон. «Однажды король, разговорившись со своим обер-шпионом… спросил его, окружал ли он его шпионами при Империи, и кто именно из его, Людовика, приближенных выполнял эту почетную функцию. Фуше долго колебался, не решаясь выдать столь важной «профессиональной» тайны и опасаясь окончательно скомпрометировать несчастного, услугами которого он… пользовался. Но король настаивал, и злополучный министр полиции, не смея противиться воле нового владыки, наконец, сказал: «Да, государь, конечно, за вами следили. И эту роль взял на себя состоявший при особе вашего величества герцог Блака». «Сколько же вы ему за это платили?» — «200 000 ливров в год, ваше величество». — «Хорошо, — сказал успокоенный Людовик XVIII, — значит, он меня не обманывал. Ведь мы делились пополам»{868}.

Перешедшая все мыслимые пределы реакция страшит Фуше. В августе 1815 года он подает королю три доклада, в которых с дерзкой откровенностью говорит об эксцессах реставрации, советует проводить либеральную политику. Фуше дерзок, как может быть дерзок плебей, облаченный в герцогскую мантию. Характеризуя ситуацию, сложившуюся в стране, он говорит Людовику о том, что «Франция находится в состоянии войны сама с собой»{869} и что необходимо положить предел этому противоестественному состоянию. «Невозможно управлять, — заявляет он, — не располагая физической и нравственной силой. Одна не может действовать без другой — а у нас нет ни той, ни другой…». «Стойкие роялисты, — уверяет Фуше, — преобладают в десяти департаментах; партии уравновешивают друг друга еще в пятнадцати департаментах; во всей же остальной Франции (то есть в 58 департаментах) найдется всего лишь горстка роялистов для того, чтобы противостоять массе населения…»{870}. Он не отказывается от старого и так часто выручавшего его прежде приема. Режим рухнет, если будет полагаться только на репрессии, упрямо внушает Фуше королю. «Вам едва ли, — подчеркивает министр в докладе монарху, — удастся найти десяток-другой французов, которые желали бы возвращения «старого порядка», и столь же маловероятно, что удастся сыскать пятерых людей, искренне преданных законной власти»{871}. Снисходя к «недомыслию» Бурбонов, Фуше поясняет, что чем больше бывших наполеоновских офицеров будет уволено из армии, тем больше их впоследствии окажется в рядах мятежников. Общий вывод из докладов Фуше королю таков: «Франция ныне не может быть управляема… иначе, как в в условиях конституционного режима».

Прав ли был Фуше в своих прогнозах? По-видимому, да. Сам глава кабинета, многоопытный, искушенный в политических интригах Талейран «…признавал, что эти доклады (доклады Фуше королю) были правильными»{872}.

В письме к Дельфине де Кюстин (в начале августа 1815 г.) министр полиции писал: «Я хочу представить картину, которая покажет властям предержащим и простым гражданам их будущее»{873}. Роль пифии герцог Отрантский исполняет, однако, совсем не бескорыстно. Доклады министра полиции, которые предназначены королю, — плод коллективного творчества самого Фуше и члена Палаты представителей Манюэля. «Манюэль, — писал по этому поводу Беранже, — помог Фуше редактировать его заметки, наделавшие тогда много шуму разоблачением того опасного пути, которому следовал двор. Этими заметками Фуше стремился предотвратить свое падение, а Манюэль — послужить Франции»{874}.

В Тюильри не склонны внимать речам «цареубийцы», и все представления герцога Отрантского остаются без последствий{875}. Тогда Фуше делает рискованный шаг — он снимает копии со своих докладов Людовику XVIII и тайно распространяет их в обществе. «Успех их был громадный, и они сделались единственной темой разговоров в Париже и в департаментах». Но Фуше «переоценил силу либерального общественного мнения, которое слишком было придавлено реакцией, чтобы оказать ему серьезную поддержку». Напротив, эти доклады повредили Фуше: они оттолкнули от него Веллингтона и иностранных дипломатов, окончательно погубив его в глазах ультрароялистов{876}. На заседании совета министров Фуше был лишен портфеля министра полиции. Когда королю сообщили об этом, он радостно воскликнул: «Слава Богу! Несчастная герцогиня (Ангулемская, дочь Людовика XVI) теперь может не опасаться увидеть эту ненавистную личность!».

Как уверяет Бурьенн, в падение «нантского Ска-пена» свою лепту внес и он лично. Как-то раз, увидевшись с Фуше (встреча была чисто деловой), Бурьенн его «разговорил», выслушав в ответ длинную тираду министра полиции. Фуше рассуждал о неспособности Бурбонов, о глупости эмигрантов и вообще об обреченности режима, лишенного какой бы то ни было поддержки. «Эти необъяснимые поступки (роялистов), — негодовал герцог Отрантский, — заставили говорить, что на трон хотели возвести контрреволюцию. И теперь еще хотят этого, но я здесь, и сколько могу, воспротивлюсь тому… сторону дворянства и духовенства нигде не поддерживают, кроме Вандеи. Едва 6-й из французов захочет прежнего правления, и ручаюсь вам, из пяти не окажется одного искренне преданного законной власти»{877}. На прямой вопрос Бурьенна: «Так, по вашему, герцог, Бурбоны не могут долго оставаться (на престоле)?» — последовал ответ, — «Я не говорю вам моего мнения«…с усмешкою, напомнившею мне, — пишет Бурьенн, — улыбку его вечером накануне 3 нивоза. — Впрочем, прибавил он, заключайте, что вам угодно из слов моих: это мне совершенно все равно…»{878}. «Фуше, — завершает Бурьенн свой рассказ, — простер до последней степени ругательство выражений, неосторожность языка и революционный цинизм. Право, мне казалось сомнительно, у королевского ли министра был я; таковое-то неуважение к королевской фамилии выказывалось в словах герцога Отрантского»{879}. Бурьенн немедленно сообщил о содержании своего «необыкновенного разговора» с Фуше Людовику XVIII. «Герцог Отрантский вскоре был лишен милости, — не без гордости сообщает Бурьенн, — и я при этом был весьма рад видеть себя исправителем зла, нанесенного Франции герцогом Веллингтоном»{880}. Редкостный образчик «прямодушия»!

Впрочем, Бурьенн, вероятно, зря приписывает заслугу «удаления» Фуше с политической сцены исключительно себе. То, что Фуше невозможно занимать сколько-нибудь ответственный пост и вообще оставаться во Франции, отлично понимает и глава министерства — Талейран. Чтобы спасти терпящий бедствие правительственный корабль, за борт необходимо выбросить лишний груз. Роль балласта в случае с «дрейфующим» к неизбежной отставке кабинетом должен исполнить, хочет он того или нет, герцог Отрантский. Талейран, правда, желает достичь этого чуть ли не с добровольного согласия самого Фуше. 14 сентября 1815 года в конце заседания кабинета, на котором присутствовал министр полиции, Талейран и Паскье вдруг ни с того ни с сего принялись рассуждать об огромном значении, какое в настоящий момент приобрела должность… посла Франции в Соединенных Штатах Америки… Фуше не пожелал понять этот более чем ясный намек…{881}

15 сентября 1815 года герцог Отрантский получил новое назначение: он — посол при Саксонском дворе. В прощальном письме Фуше к Дельфине де Кюстин есть такие строки: «Мне не удалось добиться успеха, о котором я мечтал. Я говорил на языке разума с людьми, которые желают прислушиваться только к голосу страстей»{882}. В Дрезден Фуше отправляется 27 сентября; он едет туда не спеша, заезжая «по пути» в Брюссель. К месту назначения Фуше прибывает только через месяц. Посольская служба герцога Отрантского длится недолго. Уже в начале 1816 года в «Бесподобной палате» раздаются свирепые инвективы против «цареубийц». Палата, констатируя «почти безграничное милосердие короля», требует, чтобы «вслед за милосердием начало действовать правосудие». 7 января 1816 г., по настоянию ультрароялистов, составляются списки цареубийц, подлежащих изгнанию. Бешенство ультра столь велико, требования репрессий столь кровожадны, что даже Поццо ди Борго (один из злейших врагов поверженного узурпатора и признанный лидер правой) заявляет: «Если бы этим господам предоставить полную свободу, то, в конце концов, и я сам подвергся бы чистке». Людовик XVIII лишает Фуше должности посла. Начинается изгнание.

Какие-то смутные отголоски происходящего во Франции достигают острова Св. Елены. 2 февраля 1816 года в дневнике генерала Гурго, разделившего с Наполеоном изгнание, появляется запись: «Вечером нам сказали о том, что Фуше казнен. — Я всегда предсказывал, — воскликнул император, — что он кончит жизнь на виселице!»{883}. Наполеон, как всегда, поторопился с предсказаниями. Фуше никто не повесил, но уехать из Саксонии ему все же пришлось.

В феврале 1816 года герцог Отрантский обратился к Меттерниху с просьбой позволить ему жить в Австрии. Просьба изгнанника была удовлетворена, тем более, что он упомянул о своем намерении — очень и очень многих должно было напугать это намерение — заняться мемуарами[102]. Мемуары герцога Отрантского обещали быть скандально-интересными. Кому-кому, а уж его светлости Жозефу Фуше нельзя было отказать в знании самых закулисных, самых потаенных и невероятных дел и делишек, связанных с именами сильных мира сего в по меньшей мере половине европейских стран.

О себе Жозеф Фуше напишет с полным сознанием той исключительной роли, которую сыграл в событиях своего времени, очень точно обозначив причину своего колоссального влияния: «Я должен признать, — напишет герцог Отрантский, — что никогда не существовало более могущественной полиции, нежели та, которая находилась под моим начальством…». О своих мемуарах он напишет как о произведении, призванном спасти память о нем от забвения. «Я не сойду в могилу бесследно…», — пишет Жозеф{884}. Эти воспоминания, уверяет он, конечно же, будут правдивы. «Я заклеймлю позором то, что достойно осуждения, — я с уважением отнесусь к тому, что того уважения заслуживает…», — пишет Фуше{885}. Утверждение, подобное этому последнему, вряд ли можно счесть оригинальным. У любого мемуариста можно найти не один десяток высказываний такого рода.

Нет, господин Жозеф Фуше, разумеется, не был бесстрастен в своих мемуарах. Многое из того, что он «вспомнил», крайне сомнительно. Странным образом о многом он «позабыл» вспомнить или рассказал об этом настолько вскользь и походя, что на основе этих отрывочных фраз нельзя составить себе о некоторых событиях сколько-нибудь удовлетворительное представление. Тем не менее при всех умолчаниях, искажениях, очевидной лжи, намеренных неточностях мемуары герцога Отрантского — ценнейший памятник эпохи, мимо которого не может пройти ни один серьезный исследователь проблем Великой французской революции и Наполеоновской эры.

В июле 1816 г. Жозеф Фуше появляется в Праге. Оттуда он пишет Дельфине де Кюстин: «Передайте моим друзьям в Париже, что моя любовь к отечеству не уменьшилась по той причине, что я нахожусь от него в трехстах лье»{886}. Эмигрантское житье Фуше скрашивает то обстоятельство, что в Праге он поддерживает тесные, дружеские отношения с находящимся там же Тибодо и его семейством. Однако идиллия длится недолго: стоустая молва разносит пикантную весть о том, что герцогиня Отрантская неравнодушна к сыну Тибодо — Адольфу. Скандальный слух с удовольствием подхватывают газеты. «Светлейший» поспешно покидает Прагу.

Все следующие 5 лет Фуше проводит в бесконечных разъездах. Как сухой лист, гонимый ветром, его носит по дорогам Европы. Его видят в разных городах, ему не сидится на месте. Точно злой рок преследует его, заставляя идти к какой-то недостижимо далекой цели. Он собирается было обосноваться в уютном провинциальном Линце, но состоятельные жители городка принимают «цареубийцу» в штыки, от него шарахаются, словно от зачумленного. «Что проку от такой жизни, — сетует госпожа Фуше, — если приходится жить так, как живем мы?». Не сумев осесть в Линце, Жозеф вновь отправляется в путь. Он везет жену в Карлсбад, по ее словам, «самое девственное, далекое от цивилизации и очаровательное место в мире»{887}.

Фуше меняет места пребывания, но это не единственное его развлечение: герцог Отрантский одно за другим пишет открытые письма, объяснения-апологии своих поступков, переписывается с родственниками, живущими в Нанте. Одна за другой выходят биографии «его светлости» — очень пристрастные и очень неполные. Авторство кое-каких из этих небольших брошюрок приписывают самому герцогу Отрантскому. На то есть веские основания. К примеру, в вышедшем в Лейпциге памфлете «Заметка о герцоге Отрантском», говорилось: «Во все времена Фуше не хотел ничего иного, кроме как обуздать силы анархии, чтобы спасти государство…»{888}. Так уважительно и «искренне» о герцоге Отрантском мог высказаться только… Фуше.

Фуше шлет письмо Меттерниху, в котором спрашивает австрийского канцлера, могут ли его сыновья Жозеф и Арман поступить на службу к Габсбургам. Меттерних отвечает согласием, но при условии, что сам Фуше откажется от французского гражданства. Герцог Отрантский оставляет свое намерение «поспешествовать» карьере своих детей в Германии. Он все еще надеется вернуться на родину.

В начале 1819 года Фуше высказывает желание посетить Мюнхен, чтобы увидеться там с Евгением Богарне. Но австрийское правительство запрещает ему этот вояж, так как совсем неподалеку от Мюнхена, в Аугсбурге, проживает известная нарушительница спокойствия — королева Гортензия, самая деятельная из всей бонапартистской партии личность. Герцог Отрантский намеревается совершить поездку в Брюссель — Мекку тогдашней европейской эмиграции. Но и из этого его намерения ничего не выходит. Преданный Гайяр деликатно напоминает Фуше, что в Брюсселе полным-полно эмигрантов, к высылке которых из Франции он «приложил руку» в 1815 г. Европа оказывается недостаточно велика для такого изгнанника, как герцог Отрантский…

В мае 1819 г. в Париже обсуждается вопрос об амнистии изгнанным за ее пределы преступникам. Кое-кто в Палате депутатов поддерживает предложение о даровании изгнанникам права возвратиться на родину, но предложение это не набирает нужного числа голосов. Надежды Фуше на то, что он скоро сможет вернуться во Францию, рассеиваются как дым.

В январе 1820 года по милости Меттерниха ему позволено поселиться в Триесте. Небольшой портовый городок на северо-востоке Италии, омываемый водами ласковой Адриатики, становится последним земным пристанищем герцога Отрантского. Здесь его соседями оказываются живущие, как и он, в изгнании Элиза Баччиоки и Жером Бонапарт. Они навещают друг друга и говорят о прошлом, так как будущего у них нет. В августе 1820 г. колония французских эмигрантов в Триесте уменьшается на одного человека — скоропостижно умирает принцесса Элиза.

Фуше никто не преследует. Он богат. Его дом, точнее дворец — Vico Palace на виа Кавана — один из лучших особняков в Триесте. Он, кажется, не потерял ничего, кроме… интереса к жизни. Бездействие быстрее, чем что бы то ни было, подрывает силы Фуше. Бледная тень герцога Отрантского тает на глазах. Незадолго до Рождества он простудился. Болезнь оказалась смертельной. Когда Жером Бонапарт навестил Жозефа 20 декабря, он уже не мог произнести ни слова. 26 декабря 1820 года стало последним днем в жизни этого человека. «Мнимый патриот», изгонявший якобинцев при Наполеоне и врагов легитимной монархии при Бурбонах, он умирает изгнанником. «Вечный сон» для Фуше наступает в пять часов утра, когда ночные сумерки еще плотной пеленой окутывают Триест. Из жизни герцог Отрантский уходит так же незаметно, как появился на свет Жозеф Фуше. Единственная разница — дата его смерти точно известна.

Похороны его светлости герцога Отрантского проходят здесь же, в Триесте. «Даже гроб Фуше, — писал Беранже, — был обречен изгнанию»{889}. 28 декабря 1820 года пышный катафалк с телом усопшего медленно направляется к городскому кладбищу, но невесть откуда налетевший смерч с дождем и снегом сбрасывает останки того, кто совсем недавно был одним из могущественнейших людей Франции, в придорожную грязь{890}.

«Фуше принадлежит к огромным фигурам нашей поэтической драмы, — писала герцогиня д’Абрантес. — Напрасно думают, что, очертивши карандашом, представили их верно. Сколько еще тут оттенков! Сколько разных положений, форм!.. О Фуше говорили много, и, конечно много можно сказать о нем»{891}. Лаура д'Абрантес, по-видимому, права. Однако, что бы ни говорили о Фуше современники и потомки, одно им не дано — вычеркнуть его имя из эпохи Великой французской революции. Многие деятели этого времени стали знаменем целых поколений. Их имена вызывали и вызывают до сих пор яростную полемику. Фуше не из их числа. Он не связал свою судьбу ни с одной из партий. Служа одним, обманывая других, он сделал предательство своим кредо. Власть, богатство, личное преуспеяние были для него смыслом жизни. Он достиг всего, к чему стремился. Он, герцог Отрантский, обладал огромной властью, несметным состоянием, казалось, нет предела его могуществу. И все же такой предел есть: ибо люди, подобные Фуше, предстают в глазах потомков воплощением предательства, низости, беспринципности, коварства, всех худших качеств человека и политика. И в том, что хотя и с опозданием им воздают должное, есть, вероятно, какая-то своя, высшая справедливость.

Хронология

1759, 23 мая — родился Жозеф Фуше

1715–1774 — царствование Людовика XV

1768 — Жозеф Фуше отдан для обучения в Ораторианскую школу в Нанте

1774, 10 мая — смерть Людовика XV

1774–1792 — царствование Людовика XVI

1781–1782 — Жозеф Фуше обучается в Иезуитской ораторианской семинарии в Париже

1782–1792 — Жозеф Фуше преподает математику,　 физические науки и философию в коллежах Ниора, Жюильи, Арраса и Нанта

1789, 5 мая — Созыв Генеральных Штатов во Франции

1789, 17 июня — Генеральные Штаты провозглашают себя Национальным собранием

1789, 14 июля — Штурм и взятие Бастилии. Начало Великой французской революции

1789–1799 — Великая Французская революция

1791, 7 февраля — Жозеф Фуше избран президентом Нантского общества друзей конституции

1791, сентябрь — Принятие Конституции Учредительным собранием

1791, 1 октября — Открытие Законодательного Собрания

1792, 20 апреля Жирондистское правительство объявляет Австрии войну

1792, август — Фуше удается добиться передачи Ораторианской школы в Нанте в ведение муниципалитета

1792, 10 августа — Народное восстание в Париже. Ликвидация монархии

1792, 16 сентября Фуше женится на мадемуазель Бон-Жан Куако

1792, 18 сентября Избранный членом Национального Конвента, Фуше отправляется в Париж

1792, 22 сентября — Франция провозглашена республикой

1792, октябрь — Фуше назначается членом финансового комитета и членом комитета по народному образованию

1793, январь — Фуше назначен членом морского и колониального комитета

1793, 16 января — Фуше в Конвенте голосует за казнь короля

1793, 21 января — Казнь Людовика XVI

1793, 9 марта — Фуше назначается одним из комиссаров Конвента в департамент Нижняя Луара и Майенн

1793, 31 мая–2 июня — В результате народного восстания в Париже свергнута власть Жиронды и к власти приходят якобинцы

1793, 2 июня–1794, 27 июля — Период якобинской диктатуры во Франции

1793, июнь — октябрь — Фуше в качестве комиссара Конвента инспектирует департаменты центра и запада Франции и разворачивает «дехристианизаторскую» деятельность

1793, ноябрь–1794, март — Фуше вместе с Колло д’Эрбуа осуществляют репрессии в занятом республиканскими войсками Лионе

1794, 6 июня — Фуше избран председателем Якобинского клуба

1794, июнь-июль — Фуше участвует в заговоре с целью свержения Робеспьера

1794, 27 июля — Переворот 9 термидора (27 июля) приводит к падению якобинской диктатуры

1795, апрель-май — Народные восстания в Париже, направленные против контрреволюционной политики термидорианцев

1795, 9 августа — Обсуждение в Конвенте деятельности Фуше в Лионе

1795, 9 октября — Роялистский мятеж 13 вандемьера (9 октября) в Париже

1795, 26 октября — Роспуск Конвента

1795–1799 — Режим Директории во Франции

1796, 1 января — Во Франции создано министерство полиции

1797, 27 марта — У Фуше родился сын, получивший имя Жозеф-Либерте

1797, 27 мая Руководители «Заговора равных» Бабеф и Дарте гильотинированы в г. Вандом

1798, сентябрь — Фуше назначен послом в Цизальпинскую республику

1798, 20 октября — При помощи генерала Брюна Фуше организует «чистку» цизальпинской Директории

1798, 25 октября — Фуше лишен должности посла

1799, июль — Миссия Фуше в Батавскую республику

1799, 20 июля — Фуше назначен министром полиции

1799, 3 августа — Прокламация министра полиции французским гражданам

1799, 9 октября — Прибывший из Египта генерал Бонапарт высаживается в бухте г. Фрежюс

1799, октябрь-ноябрь — Участие Фуше в заговоре с целью свержения режима Директории

1799, 9 ноября — Государственный переворот 18 брюмера (9 ноября)

1799 г. — Директория ликвидирована и установлено Консульство, во главе с первым консулом — Наполеоном Бонапартом

1800, 17 января — Согласно декрету консулов закрыт ряд газет

1800, 8 марта — Учреждена префектура полиции

1800, октябрь — Раскрыт заговор на жизнь первого консула, подготовленный Ареной и Черраки.

1800, 24 декабря — На жизнь первого консула совершено покушение. Взрыв «адской машины» на ул. Сен-Никез 3 нивоза (24 декабря) 1800 года

1801, 8 января — Арест полицией Франсуа Карбона, одного из организаторов взрыва «адской машины».

1801, 15 июля Подписание Наполеоном конкордата с Пием VII

1801, 26 октября — Учреждена должность генеральных комиссаров полиции

1802, 27 марта — Франция подписывает с Англией мирный договор в г. Амьен

1802, 8 мая — Сенат решает переизбрать первого консула на следующие десять лет

1802, 2 августа — Провозглашение Наполеона пожизненным консулом

1802, 14 октября — Отставка Фуше с должности министра полиции. Министерство полиции передается в ведение министра юстиции. Фуше назначается сенатором

1803, 25 июня — У Фуше рождается дочь, получившая имя Жозефина

1802, декабрь — 1803, февраль — Фуше участвует в работе комиссии, занятой урегулированием конституционного кризиса в Швейцарии

1803, май — Разрыв дипломатических отношений с Англией. Возобновление войны между Англией и Францией. Англия организует третью антифранцузскую коалицию европейских держав

1804, 18 мая — Установление во Франции наследственной империи во главе с императором Наполеоном I

1804, 18 июля — Восстановление самостоятельного Министерства полиции. Назначение сенатора Фуше министром полиции

1804, 2 декабря — Коронация Наполеона I

1805, февраль — Фуше награжден высшей наградой Франции — большим крестом ордена Почетного легиона

1805, 2 декабря — Победа Наполеона над русско-австрийскими войсками в битве при Аустерлице

1805, 26 декабря — Заключение Францией мирного договора с Австрией в Пресбурге

1806–1807 — Война Франции с Четвертой коалицией европейских держав

1807, 8 февраля — Сражение между русской и французской армиями при Прейсиш-Эйлау

1807, 14 июня — Битва при Фридланде. Разгром русской армии Наполеоном

1807, 7 июля — Тильзитский договор о мире и союзе между Россией и Францией

1808, 24 апреля — Фуше получает титул графа Империи

1808, весна — Начало испанской авантюры Наполеона Бонапарта

1809, апрель-июль — Война Франции с Пятой коалицией европейских держав

1809, 5–6 июля — Победа Наполеона над австрийцами в битве при Ваграме

1809, июль — Начало Вальхернской экспедиции англичан. Фуше, наряду с должностью министра полиции, исполняет обязанности министра внутренних дел

1809, 15 августа — Фуше получает титул герцога Отрантского

1809, 15 декабря — Развод Наполеона I и Жозефины

1810, 2 апреля — Свадьба Наполеона I с эрцгерцогиней австрийской Марией Луизой, дочерью императора Франца I

1810, зима-весна — Попытка Фуше, вместе с королем Голландии Людовиком Бонапартом, прозондировать в Лондоне вопрос о возможности мирных переговоров с Англией

1810, 2 июня — 3 июня — Отставка Фуше с должности министра полиции. Назначение Фуше генерал-губернатором Рима

1811, 20 марта — У Наполеона родился сын — Наполеон Франсуа Жозеф Шарль, получивший титул Римского короля

1812, январь — Фуше разрешается вернуться в Париж и участвовать в работе Сената

1812, июнь-декабрь— Поход Наполеона в Россию

1812, 22 октября — Заговор генерала Мале. Попытка свержения власти Наполеона в Париже

1812, ноябрь — Смерть жены Фуше, герцогини Отрантской

1812, 18 декабря — Наполеон распоряжается провести тайное расследование по вопросу о возможности причастности Фуше к заговору Мале

1813 — Война Франции с Шестой коалицией европейских держав

1813, 2, 20–21 мая — Победы Наполеона над войсками　 союзников под Люценом и Бауденом

1813, июль — Наполеон назначает Фуше генерал- губернатором Иллирии

1813, 19–20 июля — По пути в Иллирию Фуше останавливается в Праге и ведет переговоры с австрийским канцлером Меттернихом

1813, июль-октябрь — Иллирийское генерал-губернаторство Фуше

1813, 16–19 октября — «Битва народов» под Лейпцигом. Разгром армии Наполеона

1813, ноябрь-декабрь — Миссия Фуше в Неаполь

1813, 1 декабря — Во Франкфурте опубликован манифест союзников к французскому народу

1814, 1 января — Вторжение союзных войск во Францию

1814, январь-март — Французская кампания Наполеона

1814, 31 марта — Капитуляция Парижа. Вступление союзных войск в столицу Франции

1814, 6 апреля — Первое отречение Наполеона

1814, 8 апреля — Фуше возвращается в Париж

1814, 3 мая — Торжественный въезд в Париж короля Людовика XVIII

1814, 4 июня — Во Франции обнародована Хартия (конституция), согласно которой в стране учреждалась конституционная монархия

1814, осень–1815, зима — Участие Фуше в подготовке заговора с цепью свержения Бурбонов

1815, 1 марта — Бежавший с о. Эльба Наполеон высаживается на юге Франции, в бухте Жуан

1815, 1-20 марта — «Полет Орла» — поход Наполеона на Париж

1815, 16 марта — Неудачная попытка ареста Фуше по приказу Людовика XVIII

1815, 20 марта — Вступление Наполеона в Париж; назначение Фуше министром полиции

1815, 23 апреля — Опубликован «Дополнительный акт к конституции Империи»

1815, 25 мая — Оглашен результат плебисцита по «Дополнительному акту»

1815, май — Выборы в Палату депутатов

1815, 1 июня — Открытие заседаний Палаты депутатов

1815, 18 июня — Разгром армии Наполеона англопрусскими войсками Веллингтона и Блюхера в битве при Ватерлоо

1815, 22 июня — Второе отречение Наполеона

1815, 22 июня — 8 июля — Фуше возглавляет, в качестве президента, Временное правительство

1815, 3 июля — Встреча Фуше с Веллингтоном в Нейи

1815, 8 июля — Возвращение Людовика XVIII в Париж; Фуше вновь назначен министром полиции

1815, 1 августа — Фуше женится на Габриэли-Эрнестине де Кастеллан-Мажестре

1815, август — Фуше представляет королю доклады о ситуации в стране, советуя проводить либеральную политику

1815, 15 сентября — Назначение Фуше послом Франции при Саксонском дворе

1816, январь — Людовик XVIII лишает Фуше должности посла

1816, январь–1820 декабрь — Фуше живет в изгнании во владениях Австрии

1820, 26 декабря — Смерть Жозефа Фуше в Триесте

1820, 28 декабря — Похороны Фуше

1875 — Внук Фуше перевозит прах герцога Отрантского из Триеста во Францию

Библиография

Абрантес Л. д’. Записки герцогини Абрантес или исторические воспоминания о Наполеоне, революции, директории, консульстве, империи и восстановлении Бурбонов. М., 1834–1839. Т. 1 — 16.

Буриенн Л. А. Записки Г. Буриенна, государственного министра, о Наполеоне, директории, консульстве империи и восстановлении Бурбонов. СПб 1834–1835. Т. 1–5.

Вандаль А. Возвышение Бонапарта. Происхождение брюмерианского консульства. Конституция 111 го года. СПб., 1905. T. I.

Захер Я. М. Дехристианизаторская деятельность Жозефа Фуше. Очерк из истории борьбы с религией в эпоху Великой французской буржуазной революции // Ежегодник Музея истории религии и атеизма. М. Л., 1959.

Ремюза К. Мемуары г-жи де Ремюза (1802–1808). М»1912. Т. 1–3.

Робеспьер Ш. Воспоминания. Л., 1925.

Талейран. Мемуары. Старый режим. Великая революция. Империя. Реставрация. М., 1959.

Цвейг С. Жозеф Фуше. Портрет политического деятеля // Цвейг С. Избранные произведения в двух томах. М., 1956. Т. 2.

Шатобриан Ф. Р. де. Замогильные записки. М., 1995.

Buisson H. Qui était Fouché, duc d’Otrante? Paris, 1968.

Cote H. Fouché. The Unprincipled Patriot. N. Y., 1971.

Cubberly R. E. The Role of Fouché during the Hundered Days. Madison, 1969.

Desmarest P.-M. Témoignages historiques, ou quinze ans de haute police sous Napoléon. Paris, 1833.

Fouché J. Mémoires de Joseph Fouche, duc d’Otrante, ministre de la police generale. Paris, 1824. T. 1–2.

Frenilly A.-F.-F. de. Mémoire historique sur Fouché de Nantes, maintenant duc d’Otrante par un Anglais. Paris, 1815.

Hauterieve E. d’. Napoléon et sa police. Paris, 1944.

Kammacher L. Joseph Fouche. Du révolutionnaire au ministre de la police. Paris, 1962.

Madelin L. Fouché. Paris, 1955.

Polnay P. de. Napoleon’s Police. Lnd., 1970.

Real P.-F. Indiscretions 1798–1830. Paris, 1835.

Savant J. Les ministres de Napoléon. Paris, 1959.

Serieys A. Fouche (de Nantes). Sa vie privée, politiques et morale. Paris, 1816.

INFO

Егоров А. А.

Е 27 Фуше. Ростов-на-Дону: Изд-во «Феникс», 1998. — 416 с.

ББК 84.7

ISBN 5-222-00248-9

Александр Александрович Егоров

ФУШЕ

Художник С. Царёв

Художественное оформление Г. Нечитайло

Корректоры: О. Милованова, Н. Передистый

Лицензия ЛР № 065194 от 2 июня 1997 г.

Сдано в набор 15.02 98 Подписано в печать 20.03.98.

Формат 84x108/32. Бум. офсетная.

Гарнитура CG Times. Печать офсетная.

Усл. п. л. 20,16. Тираж 10000 экз. Зак. № 156.

Издательство «Феникс»

344007, г. Ростов-на-Дону, пер Соборный, 17

Отпечатано с готовых диапозитивов

на полиграфическом предприятии «Офсет»

400001. г. Волгоград, ул. КИМ, 6

…………………..

FB2 — mefysto, 2022

Текст на задней обложке

«Лишенный политических принципов… страстей… политической чистоплотности, возможно, не обладавший какой либо определенной целью, этот удивительный человек, казалось, интриговал лишь ради собственного удовольствия…»

Тристан де Монтоло

«Трудно говорить о высоких нравственных достоинства Фуше. Однако очевидно одно: он был умен и талантлив, и в многих случаях его здравый смысл подсказывал ему разумные и умеренные идеи, если не из нравственных побуждений то из соображений политической выгоды».

Вальтер Скотт.

«Жозеф Фуше был, если можно так выразиться, при рожденным шпионом. В Древнем Риме была поговорка: «Ора торами делаются, а поэтами рождаются». Фуше был «творцом» провокаторской и сыщицкой системы, которой впоследствии тщетно пытались следовать ученики и подражатели, неаполитанские Делькаретто, русские Бенкендорфы и Дубельты, австрийские Седльницкие».

Евгений Тарле

«Герцог Отрантский, единственный из министров Наполеона, обладавший действительно выдающимся умом, само вольно освободил себя от той огромной канцелярской работы, посредством которой остальные министры старались снискать благоволение монарха… Герцог Отрантский сумел спасти правительство, окруженное врагами, а установленный им неусыпный надзор уживался с некоторой видимостью свободы и нимало не стеснял огромное большинство французское народа».

Стендаль

Комментарии

1

Личные мемуары госпожи Ролан, СПб., 1893. С. 149.

2

Letters from Paris, during the summer of 1791. Lnd., 1792. P. 311.

3

Поэзия английского романтизма. M.. 1975. С. 178.

4

Гюго В. Собр. соч.: В 15-ти томах. М., 1956. Т. 15. С. 143.

5

Робеспьер Ш. Воспоминания. Л., 1925. С. 53.

6

Buisson H. Qui était Fouché duc d’Otrante. Paris, 1968. P. 38.

7

Polnay P. de. Napoleon’s Police. Lnd., 1970. P. 40.

8

Kammacher L. Joseph Fouché. Du révolutionnaire au ministre de la police. Paris, 1962. P. 26.

9

Gohier L.-J. Mémoires du Louis-Jérome Gohier, président du Directoire au 18 Brumaire. Paris, 1824. T. 2. P. 19.

10

Манфред A. З. Наполеон Бонапарт. M., 1973. C. 400.

11

Буриенн Л. A. Записки г. Буриенна, государственного министра, о Наполеоне, директории, консульстве, империи и восстановлении Бурбонов. СПб., 1836. Т. 5. Ч. 10. С. 355.

12

Buisson Н. Op. cit. Р. 37.

13

Цвейг С. Жозеф Фуше: Портрет политического деятеля // Цвейг С. Избр. произведения: В 2-х томах. М., 1956. Т. 2. С. 154.

14

Whitham J. W. French Revolution: Historical and Biographical Studies of Fouquicr-Tinville, Madame Roland, Babeuf, Fouche and others. Lnd., 1933. P. 354.

15

Grande Dictionnaire Universel du XIX siècle / Par Pierre Larousse. Paris, s. a. T. 11. P. 790.

16

Fouché J. Mémoires de Joseph Fouche, duc d’Otrantc ministre de la police generale. Paris, 1824. T. 1. P. 12.

17

Cole H. Fouché The Unprincipled patriot. N. Y., 1971. P. 14.

18

Madelin L. Fouché Paris, 1955. P. 2.

19

Мерсье Л.-C. Картины Парижа. М.-Л., 1935. T. 1. С. 350.

20

Монтескье Ш. Л. Персидские письма. М., 1956. С. 247.

21

Вольтер. Избранные произведения. М., 1947. С. 494.

22

Гюго В. Отверженные // Гюго В. Собр. соч.: В 15-ти томах. М., 1954. Т. 7. С. 281.

23

Шамфор С.-Р.-Н. Максимы и мысли. Характеры и анекдоты. М.-Л., 1966. С. 156.

24

Цит. по: Тэн И. Происхождение современной Франции. СПб., 1907. Т. 1. С. 93.

25

Тэн И. Указ. соч. С. 94.

26

Там же. С. 97.

27

Монтескье Ш. Л. Указ. соч. С. 232.

28

Шамфор С.-Р.-Н. Указ. соч. С. 207.

29

Там же. С. 210.

30

Whitham J. W. Op. cit. P. 354–355.

31

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 12.

32

Sèrieys A. Fouché (de Nantes). Sa vie privée, politiques et morale. Paris, 1816. P. 4.

33

Руссо Ж.-Ж. Избранные сочинения: В 3-х томах. М., 1961. T. 1. С. 558.

34

Фор Э. Опала Тюрго. 12 мая 1776 г. М., 1979. С. 26.

35

Французская классическая эпиграмма. М., 1979. С 235.

36

Савин А., Бурнан Ф. Дни Трианона. По архивным документам и мемуарам. М., 1912. С. 20.

37

Memoirs of Marie Antoinette Queen of France and Wife of Louis XVI. By Madame Campan Hcr Lady-in-Waiting. N. Y., 1910. P. 64.

38

Cole II. Op. cit. P. 13.

39

Madelin L. Op. cit. P. 3.

40

Cole //. Op. cit. P. 16.

41

Barras P. Mémoires de Barras, membre du Directoire. Paris, 1895. T I P. 1847

42

Sèrieys A. Op. cit. P. 4.

43

АбрантесЛ. д’. Записки герцогини Абрантсс, или исторические воспоминания о Наполеоне, директории, консульстве, империи и восстановлении Бурбонов. М., 1835. Т. 3. С. 158–163.

44

Thompson J. М. Robespierre. N. Y. 1936. V. I. P. 1–2.

45

Араго. Карно (биография, читанная Араго, в публичном заседании Парижской Академии Наук 1837) //ЖМПН, 1858, № 3. С. 10.

46

Робеспьер III. Указ. соч. С. 28.

47

Kammacher L. Op. cit. P. 19.

48

Робеспьер Ш. Указ. соч. С. 52–53.

49

Цит. по: Алсксандренко В. Н. Русские дипломатические агенты в Лондоне в XVIII в. Варшава, 1897. Т. 1. С. 68.

50

Флейшман Г., Альмерас А. Королева Мария Антуанетта. М., 1911. С. 149.

51

Там же. С. 196.

52

Barére В. Memoirs of Bertrand Barérc chairman at the Committee of Public Safety during the revolution. Lnd., 1896. V. 1. P. 374.

53

Манфред A. З. Великая французская буржуазная революция XVIII в. М., 1956. С. 62–67; Ревуненков В. Г. Очерки по истории Великой французской революции 1789–1799. Л., 1989. С. 62–73.

54

Cole Н. Op. cit. Р. 18–19.

55

Fouché J. Op. cit. T. I. P. 13.

56

См.: Левандовский A. П. Робеспьер. М., 1965.

57

См.: Черкасов П. П. Лафайет. Политическая биография. М., 1991; Манфред А. З. Три портрета эпохи Великой французской революции. М., 1978.

58

Cole Н. Op. cit. Р. 18.

59

Захер Я. М. Дехристианизаторская деятельность Жозефа Фуше. Очерк из истории борьбы с религией в эпоху Великой французской буржуазной революции // Ежегодник Музея истории религии и атеизма. М.-Л., 1959.

60

Cole Н. Op. cit. Р. 18.

61

Ibid. Р. 22.

62

Ibid. Р. 21.

63

Ibid. Р. 22.

64

Захер Я. М. Указ. соч. С. 97.

65

Madelin L. Op. cit. P. 9.

66

Whitham J. W. Op. cit. P. 359–360.

67

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 12.

68

Archives parlamentaires de 1787 à 1860. Recueil compite des débats législatifs et politiques des chambres françaises. Paris, 1896–1901. T. 49. P. 608.

69

Kammacher L. Op. cit. P. 29.

70

Шатобриан Ф. P. де. Замогильные записки. M., 1995. С. 126.

71

Archives parlamentaires… T. 52. P. 438, 480.

72

Ibid. T. 53. P. 207–208; 471–472; T. 58. P. 395–397; T. 59. P. 709–711; T. 60. P. 1 H.

73

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 12–13.

74

Madelin L. Op. cit. P. 13.

75

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 13–15.

76

Ibid. P. 13.

77

Cole Н. Op. cit. P. 29.

78

Whitham J. W. Op. cit. P. 362.

79

Цит. no: Cole H. Op. cit. P. 29

80

Madelin L. Op. cit. P. 16.

81

Archives parlamentaircs… T. 56. P. 406.

82

Монархи Европы. Судьбы династий. М., 1996. С. 505

83

Cole Н. Op. cit. Р. 30.

84

Archives parlamentaircs… T. 60. P. 25.

85

Madelin L. Op. cit. P. 20.

86

Cole H. Op. cit. P. 32.

87

Ibidem.

88

Madelin L. Op. cit. P. 19.

89

Cole H. Op. cit. P. 32.

90

Ibidem.

91

Кутон Ж. Избранные произведения. 1793–1794. M., 1994. С. 198.

92

Олар А. Политическая история французской революции. Происхождение и развитие демократии и республики. 1789–1804. М., 1938. С. 100–102.

93

Memoirs of the history of France during the reign of Napoleon. Lnd., 1823. V, 1. P. 12–15.

94

См. Гордон А. В. Падение жирондистов. Народное восстание в Париже 31 мая — 2 июня 1793 года. М., 1988.

95

Madelin L. Op. cit. P. 21–22.

96

Fouché J. Op. cit. T. I. P. 12.

97

Archives parlamentaircs… T. 67. P. 120.

98

Frénilly A.-F.-F. de. Mémoire historique sur Fouché de Nantes, maintenant duc d’Otrante par un Anglais. Paris, 1815. P. 8.

99

Cole H. Op. cit. P. 34–35.

100

Madelin L. Op. cit. P. 31.

101

Cole H. Op. cil. P. 38.

102

Sèrieys A. Op. cil. P. 22.

103

Cole H. Op. cit. P. 40

104

Madelin L Op. cit P. 25.

105

Cole H. Op. cit. P. 38.

106

Madelin L. Op. cit. P. 36; Cole H. Op. cit. P. 42–43

107

См.: Домнич M. Я. Великая французская революция и католическая церковь. М., I960. С. 122–126; Собуль А. Первая республика 1792–1804. М. 1974. С. 93–98; Захер Я. М. Указ, соч. С 105–110.

108

Олар А Указ. соч. С. 569.

109

Frenilly A.-F.-F. de. Op. cit. P. 11–12.

110

Madelin L. Op. cit. P. 34.

111

Захер Я. M. Указ. соч. С. 106.

112

Whitham J. W. Op. cit. P. 367.

113

Madelin L. Op. cit. P. 31.

114

Ibid. P. 35.

115

Whitham J. W. Op. cit. P. 367–368.

116

Михайлов (Захер) Я. M. Анаксагор Шометг. Антирелигиозник XVIII в. М., 1930. С. 46.

117

Rovigo. Memoirs of the Duke of Rovigo (M. Savary) written by himself. Lnd., 1828. V. 2. Part. 2. P. 246.

118

Собуль А. Указ. соч. С. 91.

119

Французская революция в показаниях современников и мемуаров / Под ред. виконта Де Брока. СПб., 1892. С. 17–18.

120

Raverat. Lyon sous la Révolution. Par de Baron Raverat. Lyon, 1883. P. 263.

121

Cole H. Op. cit. P. 44.

122

Polnay P. de. Op. cit. P. 42.

123

Fouché J. Op. cit. T. L P. 17, 18.

124

Cole H. Op. cil. P. 47.

125

Ibid. P. 48.

126

Карлейль Т. Французская революция. История. М., 1991. С. 488–489.

127

Raverat. Op. cit. P. 161.

128

Madelin L. Op. cit. P. 48.

129

Карлейль T. Указ. соч. С. 489.

130

Polnay P. de. Op. cit. P. 43.

131

Memoirs of the history of France… V. 1. P. 330–331.

132

Cole H. Op. cit. P. 56.

133

Французская революция в показаниях современников… С 18.

134

Видок Э.-Ф. Записки Видока, начальника Парижской тайной полиции. Киев, 1991. Т. 1. С. 31–32.

135

Купюн Ж. Указ. соч. С. 290.

136

Madelin L. Op. cit. P. 45.

137

Молчанов H. H. Монтаньяры. M., 1989. С. 427.

138

Ревуненков В. Г. Указ. соч. С. 364.

139

Молчанов H. Н. Указ. соч. С. 480.

140

Купюн Ж. Указ. соч. С. 212.

141

Робеспьер М. Избранные произведения: В 3-х томах. М»1965. Т. 3. С. 91

142

Cole H. Op. cit. Р. 58.

143

Hilt D. Ten against Napoleon. Chicago, 1975. P. 73.

144

Polnay P. de. Op. cit. P. 42.

145

La société des Jacobins. Recueil de documents pour l’histoire du club des jacobins de Paris. Paris, 1897. T. 6. P. 57–58.

146

Робеспьер Ш. Указ. соч. С. 53.

147

Fouché J. Op. cit. T. I. P. 19.

148

La société des Jacobins… T. 6. P. 171–172.

149

Ibid. P. 172; Madelin L Op. cit. P. 60.

150

Madelin L. Op. cit. P. 61.; Barras P. Op. cit. T. I. P. 179.

151

Сорель А. Европа и французская революция. Т. 4. Естественные границы 1794–1795. СПб., 1892. С. 81.

152

Fouché J. Op. cit. T. I. P. 21.

153

Ламартин A. История жирондистов. СПб., 1906. Т. 4. С. 50.

154

Fouché J. Op. cit. T. I. P. 22.

155

Молчанов H. H. Указ. соч. С. 509.

156

Barras Р. Op. cit. T. 1. P. 180.

157

La société des Jacobins… T. 6. P. 218.

158

Madelin I. Op. cit. P. 63.

159

La société des Jacobins.. T 6. P 221.

160

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 21.

161

Ibidem.

162

Ibid. P. 25.

163

Кутон Ж. Указ. соч. С. 297.

164

Fouché J. Op cit. T. I. P. 25.

165

Whitham J. W. Op. cit. P. 380.

166

Ламартин А. Указ. соч. T. 4. С. 50.

167

Собуль А. Парижские санкюлоты во время якобинской диктатуры. М., I960. С. 500.

168

Fouché J. Op. cit. T I. P. 25.

169

Ibid. P. 26

170

Frénilly A.-F.-F. de. Op. cit. P. 27, 39.

171

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 26.

172

Бабеф Г. Сочинения: в 4-х томах. М 1982. Т. 3. С. 395–396.

173

Черткова Г. С. Гракх Бабеф во время термидорианской реакции. М., 1980. С. 124.

174

Madelin L. Op. cit. P. 69.

175

Бабеф Г. Указ. соч. Т. 3. С. 21.

176

Madelin L. Op. cit. P. 69.

177

Бабеф Г. Указ. соч. Т. 3. С. 481.

178

Добролюбский К. П. Термидор. Очерки по истории классовой борьбы во Франции в 1794–1795 гг. Одесса, 1949. С. 40.

179

Neuville H. de. Mémoires et souvenirs. Paris, 1888. P. 126–127.

180

Sèrieys A. Op. cit. P. 43.

181

Собуль A. Первая республика… С. 207.

182

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 26

183

Hilt D. Op. cit. P. 74.

184

Madelin L. Op cit. P. 76.

185

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 27.

186

Левин И. Эмиграция французской революции. Берлин, 1923. Ч. 1. С. 239.

187

Kammacher L. Op. cit. P. 211.

188

Сорель A. Европа и французская революция. Т. 4. С. 90; Т. 5. Бонапарт и Директория. 1795–1799. СПб., 1906. С. 7.

189

Lavalette А.-М. de. Mémoires et souvenirs du Comte Lavalette. Paris, 1831. T. 1. P. 165.

190

Тарле E. В. Жерминаль и прериаль //Тарле Е. В. Сочинения: В 12-ти томах. М., 1959. Т. 6. С. 369.

191

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 30.

192

Ibidem.

193

Ibid. P. 39.

194

Polnay P. de Op. cit. P. 44.

195

Cole H. Op. cit. P. 90.

196

Абраншес Л. д’. Указ. соч. T. 5. С. 16.

197

Madelin L. Op. cit. P. 79.

198

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 31.

199

Whitham J. W. Op. cit. P. 291.

200

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 37.

201

Metternich C. Mémoires, documents et écrits divers. Paris, 1880. T. 1. P. 71.

202

Захер Я. М. Дехристианизаторская деятельность Жозефа Фуше… С. 95.

203

Frénilly A.-F.-F. de. Op. cit. P. 44–45.

204

Fouché J. Op. cit. T. I. P. 45.

205

Ibidem.

206

Ibid. P. 47–48.

207

Ibid. P. 48.

208

Ibid. P. 58.

209

Ibidem.

210

Madelin L. Op. cit. P. 87.

211

Fouché J. Op. cit. T. I. P. 70–71.

212

Cole Н. Op. cit. P. 94–95.

213

Madelin L. Op. cit. P. 83.

214

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 72–73.

215

Ibid. P. 77.

216

Cole H. Op. cit. P. 95.

217

Hauterieve Ed’ Napoléon et sa police. Paris, 1944. P. 11.

218

Cole Н. Op. cit. P. 95.

219

Hauterieve Е. d' Op. cit. P. 11.

220

Serieys A. Op. cit. P. 87.

221

Fouché J. Op. cit. T. 1, P- 77.

222

Ibid. P. 78.

223

Madelin L. Op. cit. P. 90.

224

Hauterieve Е. d' Op. cit. P. 12.

225

Fouché J. Op. cit. T. 1, P. 77.

226

Cole H. Op. cit. P. 102.

227

Serieys A. Op. cit. P. 93.

228

Madelin L. Op. cit. P. 93.

229

Serieys A. Op. cit. P. 88–89.

230

Cole H. Op. cit. P. 104.

231

Fouché J. Op. cit. T. 1, P. 90–91.

232

Madelin L. Op. cit. P. 106.

233

Fouché J. Op. cit. T. 1, P. 78–79.

234

Cole H. Op. cit. P. 105.

235

Fouché J. Op. cit. T. 1, P. 79–80.

236

Cole H. Op. cit. P. 105.

237

Forster C. S. Napoleon and his Court. Lnd., 1924. P. 62.

238

Буриенн Л. A. Указ. соч. T. 3. 4. 5. C. 30.

239

Van Densen G. G. Sieyes: his life and his nationalism. N. Y., Columbia Univ. Press, 1932. P. 70.

240

Талейран. Мемуары. Старый режим. Великая революция. Империя. Реставрация. М., 1959. С. 156.

241

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 65.

242

Ibid. P. 82.

243

Пеэр. История Наполеона I. СПб., 1893. С. 227.

244

Fouché J. Op cit. T. 1. P. 103.

245

Ibid. P. 105.

246

Ibidem.

247

Ibid. P. 104.

248

Сорель А. Указ. соч. T. 5. С. 374.

249

Memoirs of the history of France… V. 1. P. 66, 116–118.

250

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 113.

251

Lavalette A.-M. de. Op. cit. T. 1. P. 355.

252

Буриенн Л. А. Указ. соч. T. 3. Ч. 6. С. 276–277.

253

Там же. Т. 2. Ч. 3. С. 62.: см. также: Вернет Г. История Наполеона. М., 1997 С. 154.

254

Rovigo. Op. cit. V. 1. Part. 1. P. 156.

255

Абрантес Л. д'. Указ. соч. Т. 2. С. 362.

256

Олар А. Указ. соч. С. 842.

257

Sèrieys A. Op. cit. Р. 93.

258

Madelin L. Op. cit. P. 99.

259

Memoirs of the history of France… V. 1. P. 66.

260

Madelin L. Op. cit. P. 98.

261

Cole H. Op. cit. P. 91–92.

262

Gohier L.-J. Op. cit. T. 1. P. 236–237.

263

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 129.

264

Ibid. P. 132.

265

Вандаль А. Возвышение Бонапарта. Происхождение брюмерианского консульства. Конституция III-го года. СПб., 1905. Т. 1. С. 360.

266

Буриенн Л. А. Указ. соч. Т. 2. Ч. 4. С. 145.

267

Godechot J. Les institutions de la France sous la Révolution et L’Empire. Paris, 1985. P. 559, 585.

268

Тьер A. История консульства и империи во Франции. СПб., 1846. T. 1. Ч. 1. С. 20.

269

Собуль А. Первая республика… С. 321.

270

Mémoires et Correspondance politique et militaire du Roi Joseph. Paris, 1855. T. 1. P. 81.

271

Madelin L. Op. cit. P. 102.

272

Memoirs of the history of France… V. 1. P. 337–338.

273

Буриенн Л. А. Указ. соч. T. 2. Ч. 3. С. 295–296.

274

Frénilly A.-F.-F. de. Op. cit. P. 49–50.

275

Абрантес Л. d’. Указ. соч. T. 4. С. 48.

276

Fouché J. Op. cit. T I P. 149–150.

277

Ibid. P. 151.

278

Ibid. P. 153.

279

Cole H. Op. cit. P. 119.

280

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 156.

281

Абрантес Л. д’. Указ. соч. T. 4. С. 135.

282

Шедивы Я. Меттерних против Наполеона. М., 1991. С. 37.

283

Cobb R. С. The police and the people. French popular protest. 1789–1820. Oxford, 1970. P. 5–17.

284

Стеклов Ю. M. Политическая полиция и провокация во Франции. Пг., 1917. С. 139.

285

Gohier L.-J. Op. cit. T. 2. P. 19.

286

Цит. по: Брюа Ж. История рабочего движения во Франции. От возникновения рабочего движения до восстания лионских ткачей. М., 1953. Т. 1. С. 175; см. также: Туган-Барановский Д. М. У истоков бонапартизма. Саратов, 1986. С. 109.

287

Сьюард Д. Наполеон и Гитлер. Смоленск, 1995. С. 293.

288

Скотт В. Жизнь Наполеона Бонапарта, императора французов. М., 1995, T. 1. Кн. 1–2. С. 304.

289

См. Mitchell Н. The Underground War Against Revolutionary France. The missions of William Wickham. 1794–1800. Oxford, 1965.

290

Gohier L.-J. Op. cit. T. 2. P. 19.

291

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 158–159.

292

Ibid. P. 176.

293

Driault É. The true visage of Napoleon. Paris, s. a. P. 86.

294

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 177–179.

295

Ibid. P. 153.

296

Gisquet M. Mémoires de M. Gisquet ancient préfet de police. Paris, 1840. T. 1. P. 40–42.

297

Сироткин В. Г. Изгнание и смерть Наполеона // Новая и новейшая история, 1974, № 5. С. 155.

298

Сорель А. Указ. соч. Т. 6. Перемирие. Люневильский и Амьенский договоры. 1800–1805. СПб., 1906. С. 6.

299

Madelin L. Op. cit. P. 107.

300

Ibid. P. 108.

301

Madelin L. The Consulate and the Empire. 1789–1809. Lnd., 1934. P. 58.

302

Брюа Ж. Указ. соч. С. 175.

303

Буриенн Л. А. Указ. соч. Т. 3. Ч. 5. С. 127.

304

Fouché J. Op. cit. Т. 1. P. 194.

305

Цит. по: Троицкий И. М. III-е отделение при Николае I, Л., 1990. С. 142–143.

306

Cole H. Op. cit. Р. 116.

307

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 180–182.

308

Villefose L. de, Bouissonouse J. The Scourge of the Eagle N. Y., 1972. P. III.

309

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 184.

310

Ibid. P. 183–184.

311

Hauterieve E. d’. Op. cit. P. 24.

312

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 190–191.

313

Ibid. P. 191.

314

Ibidem.

315

Cole H. Op. cit. P. 120–121.

316

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 187–188.

317

Ibid. P. 188.

318

Ibid. P. 188–189.

319

Ibidem.

320

Тарле E. В. Наполеон. M., 1992. C. 130.

321

Буриенн Л. A. Указ. соч. T. 2. 4. 3. C. 270–271.

322

Абрантес Л. д’. Указ. соч. T. 4. С. 299.

323

Fouché J. Op. cit. T 1 P. 189–190.

324

Абрантес Л. д ' Указ. соч. T. 5. С. 95.

325

Буриенн Л. А. Указ. соч. Т. 2. Ч. 3. С. 273.

326

Абрантес Л. д’. Указ. соч. Т. 5. С. 241–242.

327

Cole H. Op. cit. Р 138.

328

Desmarest Р.-М Témoignages historiques ou quinze ans de haute police sous Napoléon. Paris, 1833. P. 2–3.

329

Слоон В. Новое жизнеописание Наполеона I. M., 1997. T. 1. С. 521.

330

Абрантес Л. д’. Указ. соч. Т. 3. С. 107.

331

Буриенн Л. А. Указ, соч Т 2. Ч. 4. С. 188.

332

Polnay P. de. Op. cit. P. 70.

333

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 198–199.

334

Буриенн Л. A. Указ. соч. T. 2. 4. 4. C. 183.

335

Абрантес Л. д’. Указ. соч. T. 2. С. 273.

336

Там же. С. 205.

337

Буриенн Л. А. Указ. соч. Т. 2. Ч. 4. С. 189.

338

Абрантес Л. д’. Указ. соч. Т. 4. С. 111.

339

Castelanié F. Les indiscrétions d’un préfet de police Paris, 1911. P. 28.

340

Сент-Илер Э. M. де. Воспоминания о Наполеоне. Собранные и приведенные в порядок Эмилем Марко де Сент-Илером. М., 1844. С. 92.

341

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 219.

342

Ibidem.

343

Hortense Queen. The memoirs of queen Hortense Lnd, 1928. V. 1. P. 63.

344

Constant J. Recollections of the private life of Napoleon. N. Y., 1911. V. 1.; Hortense queen. Op. cit. V. 1. P. 63; Rovigo. Op. cit. V. 1. Part. 1. P. 228.

345

Буриенн Л. А. Указ. соч. T. 2. Ч. 4. С. 190.

346

Абрантес Л. д’. Указ. соч. Т. 4. С. 142.

347

Castelanie F. Op. cit. P. 26–27.

348

Манфред А. З. Наполеон Бонапарт… С. 383.

349

Буриенн Л. А. Указ. соч. Т. 2. 4.4. С. 193–194.

350

Собуль А. Первая республика… С. 331.

351

Там же. С. 331.

352

Desmarest Р.-М. Op. cit. Р. 3.

353

Сент-Илер Э. М. де. Указ. соч. С. 93.

354

Rovigo. Op. cit. V. 1. Part. 1. P. 228–229.

355

Whitham J. W. Op. cit. P 392.

356

Троицкий H. А. Александр I и Наполеон. M., 1994. С. 159.

357

Шапюбриан Ф. Р. де Указ. соч. С. 310.

358

Ремюза К. Мемуары г-жи де Ремюза (1802–1808). М., 1912. Т. 1. С. 123.

359

Pasquier E.-D. Histoire de mon temps. Mémoires du chancelor Pasquier. Paris, 1893. T. 1. P. 154–155.

360

Ремюза К. Указ. соч. T. 2. C. 132.

361

Metternich C. Op. cit. T. 1. P. 71.

362

Fouché J. Op. cit. P. 282.

363

Rovigo. Op. cit. V. 1. Part. 1. P. 229.

364

Cole H. Op. cit. P. 131.

365

Буриенн Л. A. Указ. соч. T. 2. 4. 4. C. 200.

366

Cole H. Op. cit. P. 131.

367

Дипломатические сношения России c Францией в эпоху Наполеона I / Под ред. профессора А. Трачевского. СПб., 1890. T. 1. 1800–1802 гг. С. 154. Сборник РИО. Т. 70.

368

Meneval С.-F. de. Memoirs illustrating the History of Napoleon I. From 1802 to 1815. N. Y., 1894. V. 2. P. 340.

369

Буриенн Л. А. Указ. соч. T. 3. Ч. 5. С. 127.

370

Ремюза К. Указ. соч. Т. 3. С. 221.

371

Cole Н. Op. cit. Р. 131.

372

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 199.

373

A Selection from the letters and despatches of the first Napoleon. Lnd., 1884. V. 1. P. 386.

374

Манфред А. З. Наполеон Бонапарт… С. 312–313; Villefosse L. de, Bouissonouse J. Op. cit. P. 98.

375

The Corsican. A Diary of Napoleon’s life in his own words. Boston, N. Y., 1921. P. 126.

376

Пекарский П. Журналистика во Франции во времена консульства и империи // Современник, 1862. T. XCII. Отд. 1. С. 198.

377

Villefosse L. de, Bouissonouse J. Op. cit. P. 202.

378

Коцебу А. Воспоминания, оставшиеся о Париже в 1804 году. СПб., 1805. Ч. 1. С. 185–186.

379

Вандаль А. Указ. соч. С. 473–474.

380

Пекарский П. Указ. соч. С. 201.

381

A selection from the letters and despatches… V. 1. P. 356.

382

Ibid. P. 374.

383

Metternich C. Op. cit. T. 1. P. 71.

384

Дюкре Ж. Записки об императрице Жозефине. СПб., 1834. Ч. 1. С. 36–38.

385

Cole H. Op. cit. Р. 135.

386

Ibid. Р. 127–128.

387

Ibid. Р. 135.

388

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 260.

389

Cole H. Op. cit. P. 136–138.

390

The Corsican… P. 142.

391

Méneval C.-F. de. Op. cit. V. 1. P. 186.

392

Олар A. Указ. соч. C. 925.

393

Там же. C. 895–896.

394

The Corsican… P. 153

395

Дипломатические сношения России с Францией… С. 77.

396

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 263–264.

397

Шатобриан Ф. P. де. Указ. соч. С. 210.

398

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 276.

399

Madelin L. Fouché… P. 124–125.

400

Ремюза К. Указ. соч. T. 1. C. 79.

401

Людвиг Э. Наполеон. М., 1998. С. 133.

402

Ремюза К. Указ. соч. Т. 1. С. 80; см. также: Сьюард Д. Семья Наполеона. Смоленск, 1995. С. 100.

403

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 280.

404

Туган-Барановский Д. М. Наполеон как журналист // Вопросы истории, 1995, № 7. С. 151.

405

Сорель А. Указ. соч. Т. 5. Бонапарт и Директория. 1795–1799. СПб., 1906. С. 370.

406

Cole H. Op. cit. Р. 126.

407

Талейран. Указ. соч. С. 221.

408

Cole H. Op. cit. Р. 123.

409

Savant J. Les ministres de Napoleon. Paris, 1959. P. 210.

410

Ремюза К. Указ. соч. Т. 1. С. 192–193.

411

Видок Э.-Ф. Указ. соч. Т. 1. С. 267.

412

Буриенн Л. А. Указ. соч. Т. 3. Ч. 6. С. 276.

413

Сорель А. Указ. соч. Т. 5. С. 296.

414

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 258.

415

Ibid. P. 253–254.

416

Ibid. P. 282; Cole H. Op. cit. P. 142–143.

417

Cole H. Op. cit. P. 142.

418

Буриенн Л. A. Указ. соч. T. 3. 4.5. C. 31.

419

Ремюза К. Указ. соч. T. 1. С. 123.

420

Людвиг Э. Указ. соч. С. 171.

421

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 283–284.

422

Madelin L. The Consulate… P. 166

423

Lavalette A.-M. de. Op. cit. T. 2. P. 14–15.

424

Буриенн Л. A. Указ. соч. T. 3. 4. 5. C. 307.

425

Там же. C. 258.

426

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 288.

427

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 289.

428

Буриенн Л. А. Указ. соч. T. 3. Ч. 5. С. 257–258.

429

Chasteney Madame de. Mémoires de Madame de Chasteney. La Révolution et l’Empire. Paris, 1987. P. 320.

430

Цит. по: Гюго В. Собр. соч.: В 15-ти томах. М., 1954. Т. 5. С. 38.

431

Ремюза К. Указ. соч. Т. 3. С. 243.

432

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 290–296.

433

Cole H. Op. cit. P. 145, 146.

434

Ibid. P. 147.

435

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 308.

436

Ibid. P. 310.

437

Chasteney Madame de. Op. cit. P. 339.

438

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 310–312.

439

Ремюза К. Указ. соч. T. 1. C. 123.

440

Madelin L. Fouché… P. 138.

441

Cole H. Op. cit. P. 150.

442

Ibid. P. 157.

443

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 319.

444

Ibidem.

445

Ibid. P. 190.

446

Cole H. Op. cit. P. 157.

447

Сьюард Д. Наполеон и Гитлер… С. 133.

448

Polnay P. de. Op. cit. P. 50.

449

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 320.

450

Абрантес Л. д’. Указ. соч. T. 3. С. 160.

451

Cole H. Op. cit. P. 157.

452

Цит. по: Брюа Ж. Указ. соч. С. 173.

453

Cole H. Op. cit. P. 158.

454

Буриенн Л. А. Указ. соч. T. 3. Ч. 5. С. 134.

455

Cole H. Op. cit. P. 160–161.

456

Bear J. Caroline Murat. A biography. Lnd., 1972. P. 83.

457

Брюа Ж. Указ. соч. С. 173.

458

Pasquier E.-D. Op. cit. T. 1. P. 242.

459

Kieswetter J. K. Etienne-Denis Pasquier. The last chancellor of France. Philadelphia, 1977. P. 3.

460

Madelin L. Fouché… P. 149.

461

Комаровский E. Ф. Записки графа E. Ф. Комаровского. M., 1990. C. 101.

462

Jackson G. The Diaries and letters of George Jackson K. C. H. From the peace of Amiens to the battle of Talavera. Lnd., 1872. V. 1. P. 27, 39.

463

England and Napoleon in 1803. Being the despatches of Lord Whitworth and others. Lnd., 1887. P. 46–47.

464

Шедивы Я. Указ. соч. С. 92.

465

Napoleon I. The Confidential Correspondance of Napoleon Bonaparte with his brother Joseph, sometime king of Spain Lnd 1855. V. 1. P. 389–390.

466

Ремюза К. Указ. соч. T. 2. С. 94.

467

Williams H. M. Madame Récamier and her friends Lnd N Y., 1901. P. 66–72.

468

Ремюза К. Указ. соч. T. 2. C. 115.

469

Сент-Илер Э. M. де. Указ. соч. C. 165.

470

A Selection from letters and despatches… V. 2. P. 340.

471

Тарле E. В. Печать во Франции при Наполеоне I // Тарле Е. В. Сочинения: В 12-ти томах. М., 1958. Т. 4. С. 507.

472

Ремюза К. Указ. соч. Т. 3. С. 112.

473

Rovigo. Op. cit. V. 1. Part. 1. P. 148.

474

Тарле Е. В. Наполеон… С. 110–111.

475

Cole Н. Op. cit. Р. 159, 160.

476

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 331–332.

477

Cole H. Op. cit. P. 171.

478

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 346.

479

Cole H. Op. cit. P. 171.

480

Манфред A. З. Наполеон Бонапарт… C. 516.

481

Constant J. Op. cit. V. 2. P. 36.

482

A Selection from letters and despatches… V. 2. P. 296.

483

Ремюза К. Указ. соч. T. 3. С. 81.

484

Rovigo. Op. cit. V. 2. Part. 1. P. 42–43.

485

Ibidem.

486

Ibid. P. 59.

487

Абрантес Л. д’. Указ. соч. T. 10. С. 128.

488

Meneval С.-F. de. Op. cit. V. 2. P. 97.

489

Marmont. Mémoires de Duc de Raguse de 1792 a 1832. Paris, 1857. T. 6. P. 276.

490

A Selection from letters and despatches… V. 1. P. 320–321.

491

Tulard J. Napoléon ou le mythe du sauveur. Paris, 1977. P. 292.

492

Barrés J.-B. Memoirs of a napoleonic officer Jean-Baptiste Barrés. N. Y., 1925. P. 121.

493

Rovigo. Op. cit. V. 2. Part. 1. P. 95.

494

Hauterieve E. d’. La Police Secréte du Premier Empire. Bulletins quotidiens adressés par Fouché a l’empereur Nouvelle série. 1808–1809. Paris, 1963. P. 100.

495

Сент-Илер Э. M. де. Указ. соч. C. 134.

496

Blaze E. Recollections of an officer of Napoleon’s army. By captain Elzéar Blaze. N. Y., 1911. P. 39.

497

Ремюза К. Указ. соч. T. 1. С. 124.

498

Мадлен Л. Французская революция. Берлин, 1922. Т. 2. С. 29.

499

Hauterieve E. d’. La Police Secréte… P. 114.

500

Ibid. P. 159.

501

Tulard J. Napoléon et la noblesse d’Empire. Paris, 1979. P. 176.

502

Ремюза К. Указ. соч. T. 2. C. 133.

503

Буриенн Л. A. Указ. соч. T. 3. 4. 5. C. 258–259.

504

Savant J. Op. cit. P. 214.

505

Rovigo. Op. cit. V. 2. Part. 1. P. 220.

506

Буриенн Л. A. Указ. соч. T. 5. 4. 10. C. 374; T. 3. 4. 5. C. 31–32.

507

Ремюза К. Указ. соч. T. 2. C. 252.

508

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 361–362.

509

Манфред A. З. Наполеон Бонапарт… C. 586.

510

A Selection from letters and despatches… V. 1. P. 386.

511

Цит. no: Cole H. Op. cit. P. 182.

512

Tulard J. Napoléon ou le mythe… P. 304.

513

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 365–368.

514

Борисов Ю. В. Шарль Морис Талейран. M., 1989. C. 243.

515

Цит. по: Шедивы Я. Указ. соч. С. 97.

516

Cole H. Op. cit. Р. 183.

517

Hauterieve E. d’. La Police Secréte… P. 521.

518

Ibid. P. 535.

519

Real P.-F. Indiscrétions. 1798–1830. Paris, 1835. T. I. P. 234.

520

Constant J. Op. cit. V. 2. P. 194.

521

Абрантес Л. д’. Указ. соч. Т. 12. С. 226.

522

Fouché J. Op. cit. T. I. P. 387.

523

Ремюза К. Указ. соч. Т 3. С. 129

524

Стендаль. Жизнь Наполеона // Стендаль. Собр. сочинений: В 15-ти томах. М., 1959. T. 11. С. 105.

525

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 391, 341.

526

Cole H. Op. cit. P. 165.

527

Savant J. Op. cit. P. 212.

528

Rovigo. Op. cit. V. 2. Part. 2. P. 139–140.

529

Cole H. Op. cit. P. 187.

530

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 395.

531

Ibidem.

532

Barton Sir D. P. Bernadotte and Napoleon. 1763–1810. Lnd., 1921. P. 233.

533

Desmarest P.-M. Op. cit. P. 256–257.

534

Бальзак О. Темное дело // Бальзак О. Собр. сочинений: В 24-ти томах. М., 1960. Т. 15. С. 416.

535

Desmarest P.-M. Op. cit. Р. 266–267.

536

Cole H. Op. cit. Р. 188.

537

Ibidem.

538

Буриенн Л. А. Указ. соч. Т. 5. Ч. 9. С. 26.

539

Cole H. Op. cit. Р. 189.

540

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 396; Sèrieys A. Op. cit. P. 107.

541

Lavalette A.-M. de. Op. cit. T. 2. P. 107.

542

Ремюза К. Указ. соч. T. 2. C. 133.

543

Буриенн Л. A. Указ. соч. T. 3. Ч. 6. C. 274.

544

Rovigo. Op. cit. V. 2. Part. 1. P. 150–151.

545

Hauterieve E. d’. La Police Secrete… P. 64.

546

Дюкре Ж. Указ. соч. Ч. 4. С. 199.

547

Rovigo. Op. cit. V. 2. Part. 1. P. 151, 216–217.

548

Hortense Queen. Op. cit. V. 2. P. 30.

549

Буриенн Л. А. Указ. соч. T. 3. Ч. 5. С. 30.

550

Абрантес Л. д'. Указ. соч. Т. 5. С. 96–97.

551

Кастело А. Жозефина. СПб., 1994. Книга первая. С. 357.

552

Rovigo. Op. cit. V. 2. Part. 1. P. 148–149.

553

Ibid. P. 149.

554

Gourgaud G. The St. Helena Journal of General Baron Gourgand. 1815–1818. Lnd., 1932. P. 136–137.

555

Hortense Queen. Op. cit. V. 1. P. 182, 195.

556

Ремюза К. Указ. соч. T. 3. С. 209–210.

557

Там же. С. 209.

558

Lavalette A.-M. de. Op. cit. T. 2. P. 41.

559

Thibaudeau A.-C. Mémoires, Paris, 1913. P. 284.

560

Французская эмиграция, вопрос об интервенции, империя, июльская революция в свидетельствах русского вельможи / Из неизданных бумаг графа Виктора Кочубея // Анналы. Журнал всеобщей истории, издаваемый Российской Академией Наук. Л.-М., 1924. № IV. С. 125.

561

Polnay P. de. Op. cit. P. 207.

562

Мадлен Л. Французская революция… Т. 2. С. 284.

563

Буриенн Л. А. Указ. соч. Т. 4. Ч. 7. С. 85.

564

Pasquier E.-D. Op. cit. T. 1. P. 391.

565

Буриенн Л. A. Указ. соч. T. 4. Ч. 7. С. 88–89.

566

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 172–173.

567

Gronow R. H. Celebrities of London and Paris. Being a third series of reminiscences and anecdots of the camp, the court and the clubs: containig a correct account of the coup d’etat. Lnd., 1865. P. 56–61.

568

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 413.

569

Ibid. P. 413–414.

570

Абрантес Л. д'. Указ. соч. T. 13. С. 115.

571

Cole H. Op. cil. P. 192–194.

572

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 417; Rovigo. Op. cit. V. 2. Part. 2. P. 233–234.

573

Абрантес Л. д’. Указ. соч. T. 13. С. 118–119.

574

Там же. Т. 14. С. 151.

575

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 418.

576

Desmarest P.-M. Op. cit. P. 271.

577

Rovigo. Op. cit. V. 2. Part. 2. P. 208.

578

Ibid. P. 213.

579

Ремюза К. Указ. соч. T. 2. С. 171.

580

Там же. С. 171.

581

A Selection from letters and despatches… V. 3. P. 42.

582

Savant J. Op. cit. P. 217.

583

Frénilly A.-F.-F. de. Op. cit. P. 53.

584

Fouché J. Op. cit. T. 1. P. 418.

585

Rovigo. Op. cit. V. 2. Part. 2. P. 214.

586

Polnay P. de. Op. cit. P. 50.

587

Cole H. Op. cit. P. 209.

588

Ibid. P. 207.

589

Nesselrode K. W. Lettres et papiers du chancellier Comte de Nesselrode. 1760–1850. Paris, s. a. T. 3. P. 269.

590

Ibid. P. 266.

591

Ibid. P. 275.

592

Chasteney Madame de. Op. cit. P. 422.

593

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 19.

594

Rovigo. Op. cit. V. 2. Part. 2. P. 215.

595

Ibidem.

596

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 16.

597

Ibid. P. 17.

598

Ibidem.

599

Rovigo. Op. cit. V. 2. Part. 2. P. 250.

600

Цит. no: Cole H. Op. cit. P. 214.

601

Ibidem.

602

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 26.

603

Абрантес Л. д’. Указ. соч. T. 14. С. 154–155.

604

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 21

605

Сорель A. Указ. соч. T. 4. C. 220.

606

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 26–27.

607

Ibid. P. 29.

608

Ibid. P. 28–29.

609

Цвейг C. Указ. соч. C. 273.

610

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 29.

611

Абрантес Л. д’. Указ. соч. T. 14. C. 157–159.

612

Буриенн Л. A. Указ. соч. T. 2. Ч. 4. С. 209.

613

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 33.

614

Ibid. P. 34.

615

Ibid. P. 35–36.

616

Thibaudeau A.-C. Op. cit. P. 282.

617

Cole H. Op. cit. P. 215.

618

Thibaudeau A.-C. Op. cit. P. 283.

619

Ibid. P. 282.

620

Rovigo. Op. cit. V. 3. Part. 1. P. 87.

621

Cole H. Op. cit. P. 217.

622

Thibaudeau A.-C. Op. cit. P. 284.

623

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 37–38.

624

Ibid. P. 39–40.

625

Cole H. Op. cit. P. 216.

626

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 66.

627

Thibaudeau A.-C. Op. cit. P. 295.

628

Ibidem.

629

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 61–64.

630

Ibid. P. 71.

631

Ibid. P. 76.

632

Lefebvre G. Napoleon. From Tilzit to Waterloo. 1807–1815. Columbia Univ. N. Y., 1969. P. 160–161.

633

Ibid. P. 162.

634

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 106–108.

635

Манфред A. З. Наполеон Бонапарт… С. 659.

636

Скотт В. Указ. соч. Т. 2. Кн. III–IV. С. 78–80; Сьюард. Наполеон и Гитлер… С. 243.

637

Борисов Ю. Д. Указ. соч. С. 244.

638

Ремюза К. Указ. соч. Т. 2. С. 134.

639

Thibaudeau А.-С. Op. cit. Р. 316.

640

Коленкур А. де. Мемуары. Поход Наполеона в Россию. М., 1943. С. 328–329.

641

См.: История Франции / Под ред. А. З. Манфреда и др. М., 1973. Т. 2. С. 156–158; Туган-Барановский Д. Л/.Наполеон и республиканцы. Саратов, 1980.

642

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 136.

643

Ibid. P. 143.

644

Constant J. Op. cit. V. 3. P. 188.

645

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 151.

646

Meneval C.-F. de. Op. cit. V. 3. P. 91.

647

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 147.

648

Levalette A.-M. de. Op. cit. T. 2. P. 72.

649

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 158.

650

Ibid. P. 159.

651

Ibid. P. 160.

652

A Selection from the letters and despatches… V. 3. P. 243.

653

Constant J. Op. cit. V. 3. P. 188.

654

Rovigo. Op. cit. V. 3. Part. 2. P. 85.

655

Thibaudeau A.-C. Op. cit. P. 367.

656

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 170.

657

Thibaudeau A.-C. Op. cit. P. 367.

658

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 170–172.

659

Марков В. Иллирийские провинции Наполеона // Французский Ежегодник. М., 1975. С. 167.

660

Буриенн Л. А. Указ. соч. Т. 5. Ч. 9. С. 174.

661

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 197–198.

662

Ibid. P. 198–199.

663

Буриенн Л. A. Указ. соч. T. 5. 4. 10. C. 355.

664

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 206.

665

Cole H. Op. cit. P. 221.

666

Ibidem.

667

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 207.

668

Ibid. P. 209–210.

669

Nodier Ch. Souvenirs de la Révolution et de l’Empire. Paris, 1857. T. 2. P. 307–308.

670

Ibid. P. 308.

671

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 215.

672

Ibidem.

673

Cole H. Op. cit. P. 223.

674

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 225–226.

675

Rovigo. Op. cit. V. 3. Part. 2. P. 150.

676

Тюлар Ж. Мюрат или пробуждение нации. М., 1993. С. 307.

677

Абрантес Л. д’. Указ. соч. Т. 16. С. 14–15.

678

Bear J. Op. cit. P. 228.

679

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 236–240.

680

Мюрат (Статья Ламартина) (Из Revue de Paris). C. 11.

681

Талейран. Указ. соч. C. 288.

682

Cole H. The Betrayers Joachim and Carolina Murat N. Y., 1972. P. 199.

683

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 236–237.

684

Ibid. P. 237.

685

Ibidem.

686

Ibid. P. 240.

687

Ibid. P. 241.

688

Сироткин В. Г. Указ. соч. С. 180.

689

Polnay P. de. Op. cit. P. 234.

690

Cole H. Fouché… P. 225.

691

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 251–252.

692

Ibid. P. 255.

693

Ibid. P. 265.

694

Абрантес Л. д’. Указ. соч. T. 16. С. 67.

695

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 269–270.

696

Абрантес Л. д’. Указ. соч. T. 16. С. 6.

697

Thibaudeau A.-C. Op. cit. P. 398.

698

Chaptal J. Mes Souvenirs sur Napoléon. Par Comte Chaptal. Paris, 1893. P. 313–315.

699

Rovigo. Op. cit. V. 4. Past 1. P. 189.

700

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 277.

701

Thibaudeau A.-C. Op. cit. P. 398–399.

702

Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ). ф. 133. Канцелярия, оп. 468. Д. 1639. Л. 2.

703

Cole H. Op. cit. Р. 229.

704

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 291.

705

Манфред A. З. Наполеон Бонапарт… C. 732.

706

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 292–293.

707

Rovigo. Op. cit. V. 4. Part. 1. P. 218.

708

Cole H. Op. cit. P. 230.

709

Ibid. P. 231.

710

Цит. по: Рогинская A. E. Очерки по истории Франции (XVII–XIX вв.).

711

Cole H. Op. cit. P. 231.

712

Ibidem.

713

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 300.

714

Cole H. Op. cit. P. 235.

715

Rovigo. Op. cit. V. 4. Part 1. P. 233.

716

Cole H. Op. cit. P. 232.

717

Bonaparte L. Memoirs. Lnd., 1818. V. 2. P. 88–89.

718

Cole H. Op. cit. P. 234.

719

Cubberly R. E. The Role of Fouché during the Hundered Days. Madison, 1969. P. 1–2.

720

История XIX века / Под ред. профессоров Лависса и Рамбо. М., 1938. Т. 2. С. 359.

721

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 301.

722

Bonaparte L. Op. cit. V. 2. P. 82–83; Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 304.

723

Serieys A. Op. cit. P. 116–117.

724

Lavalette A.-M. de. Op. cit. T. 2 P. 138.

725

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 303–304.

726

Cubberly R. E. Op. cit. P. 9.

727

Rovigo. Op. cit. V. 4. P.239, 254–256.

728

Cole H. Op. cit. P. 236.

729

Робеспьер Ш. Указ. соч. С. 54.

730

Hortense Queen. Op. cit. V. 2 P. 135.

731

Rovigo. Op. cit. V. 4. Part 1. P. 254–256.

732

Cubberly R. E. Op. cit. P. 10–11.

733

Rovigo. Op. cit. V. 2. Part 1. P. 257.

734

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 309–310.

735

Шаррас Ж.-Ф.-А. История кампании 1815 года. Ватерлоо. СПб., 1868. С. 19.

736

История XIX века… Т. 2. С. 371.

737

Cole H. Op. cit. Р. 238.

738

Ibid. Р. 239.

739

Thibaudean A.-C. Op. cit. Р. 457.

740

Cole H. Op. cit. Р. 239.

741

Cubberly R. E. Op. cit. P. 11.

742

Буриенн Л. А. Указ. соч. Т. 5. Ч. 10. С. 246–247.

743

Там же. С. 244–245.

744

Pasquier E.-D. Op. cit. T. 2. P. 147.

745

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 310–312.

746

Hilt D. Op. cit. P. 84.

747

Hortense Queen. Op. cit. V. 2. P. 312–313.

748

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 312–313.

749

Cubberly R. E. Op. cit. P. 15.

750

Thibaudeau A.-C. Op. cit. P. 449, 457.

751

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 313–314.

752

Абрантес Л. д’. Указ. соч. T. 16. С. 325–326.

753

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 314.

754

Fleaury de Chaboulon. Mémoires pour servir a l’histoire de la vie privée, du retour et du régné l’empereur Napoleon. 1815. Paris, 1822. T. 2. P. 9.

755

Cubberly R. E. Op. cit. P. 17; Rovigo. Op. cit. V. 4. Part 1. P. 265.

756

Hortense Queen. Op. cit. V. 2. P. 158.

757

Cubberly R. E. Op. cit. P. 17.

758

Cole H. Op. cit. P. 251.

759

Thibaudeau A.-C. Op. cit. P. 453.

760

Cubberly R. E. Op. cit. P. 20.

761

Ibid P. 21.

762

Cole H. Op. cit. P. 252.; Cubberly R. E. Op. cit. P. 24.

763

Cubberly R. E. Op. cit. P. 44; Savant J. Op. cit. P. 212.

764

Fleury de Chaboulon. Op. cit. T. 2 P. 62.

765

Трачевский A. C. Наполеон I. Его жизнь и государственная деятельность // Ришелье. Оливер Кромвель. Наполеон I. Князь Бисмарк. М., 1994. С. 230–231.

766

Méneval С.-F. de. Op. cit. V. 3. P. 445–446.

767

Cubberly R. E. Op. cit. P. 43–44.

768

Ibid. P. 42–43.

769

История XIX века… T. 2. C. 375.

770

Napoleon I. Correspondance de Napoleon I. Paris, 1869. T. 28. P. 193.

771

Ibid. P. 201.

772

Fouché J. Op. cit. P. 50–52.

773

Cubberly R. E. Op. cit. P. 50–52.

774

Rovigo. Op. cit. V. 4. Part 2. P. 28.

775

Metternich C. Op. cit. T. 1. P. 208.

776

Rovigo. Op. cit. V. 4. Part 2. P. 41–43.

777

Metternich C. Op. cit. T. 1. P. 208.

778

Cubberly R. E. Op. cit. P. 62.

779

Ibid. P. 67

780

Metternich C. Op. cit. T. 1. P. 207–208.

781

Cubberly R. E. Op. cit. P. 66.

782

Ibidem.

783

Lavalette A.-M. de. Op. cit. T. 2 P. 181.

784

Абрантес Л. д'. Указ. соч. T. 3. C. 14.

785

Fleury de Chaboulon. Op. cit. T. 2. P. 10–11.

786

Буриенн Л. A. Указ. соч. T. 5. 4. 10. C. 375.

787

Fleury de Chaboulon. Op. cit. T. 2 P. 11–25; 32–42; 47–48; Rovigo. Op. cit. V. 4. Part 2. P. 24.

788

Cubberly R. E. Op. cit. P. 61.

789

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 328–333.

790

Carnot H. Mémoire sur Lazare Carnot par son fils. Paris, 1907. T. 2. P. 461

791

Lavalette A.-M. de. Op. cit. T. 2. P. 182.

792

Rovigo. Op. cit. V. 4. Part 2. P. 44.

793

Hortense Queen. Op. cit. V. 2. P. 179.

794

Rosebery A.-P. Lord. Napoleon. The last phase. Lud., 1900. P. 215.

795

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 342–343.

796

Pasquier E.-D. Op. cit. T. 3. P. 235.

797

Bonaparte L. Op. cit. V. 2. P. 104.

798

Ibidem.

799

Hortense Queen. Op. cit. V. 2. P. 182.

800

Thibaudeau A.-C. Op. cit. P. 507.

801

Bonaparte L. Op. cit. V. 2. P. 103–104, 105–106,107, 109–111.

802

Ibid. P. 104.

803

Мережковский Д. C. Наполеон. M., 1993. C. 256.

804

Cubberly R. E. Op. cit. P. 78–79.

805

Pasquier E.-D. Op. cit. T. 3. P. 273.

806

Napoleon Speaks. By Albert Carr. N. Y., 1941. P. 347.

807

Cole H. Op. cit. P. 263.

808

Rovigo. Op. cit. V. 4. Part 2. P. 98; Cole H. Op. cit. P. 265

809

АВПРИ, ф. 133. Канцелярия, on. 468. Д. 1749. Л. 5

810

Napoléon I. Correspondance… T. 28. P. 300.

811

Fleury de Chaboulon. Op. cit. T. 2. P. 44.

812

Беранже П.-Ж. Моя биография // Беранже П.-Ж. Избранное. М., 1979. С. 494.

813

Méneval С.-F. de. Op. cit. V. 3. P. 474.

814

Cubberly R. E. Op. cit. P. 92 93.

815

Шаррас Ж.-Ф. -А. Указ. соч. C. 394.

816

Беранже П.-Ж. Указ. соч. С. 494–495.

817

Cole H. Op. cit. Р. 267–270.

818

Hortense Queen. Op. cit. V. 2. P. 203.

819

Тарле Е. В. Наполеон… С. 429.

820

АВПРИ. ф. 133. Канцелярия, оп. 468. Д. 1749. Л. 5.

821

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 361.

822

Cole H. Op. cit. P. 268–269.

823

Cubberly R. E. Op. cit. P. 107.

824

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 353–354.

825

Ibid. P. 364.

826

Cubberly R. E. Op. cit. P. 94–95.

827

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 355.

828

Cubberly R. E. Op. cit. P. 93.

829

Bonaparte I. Op. cit. V. 2. P. 116–117; Cubberly R. E. Op. cit. P. 94–96.

830

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 365.

831

Шаррас Ж.-Ф.-А. Указ. соч. C. 394–395.

832

Cole H. Op. cit. P. 270.

833

Ibid. P. 280–281.

834

Wellington A. W. The Dispatches of Field marshal the Duke of Wellington. Lnd., 1847. V. 8. P. 201.

835

Беранже П.-Ж. Указ. соч. С. 496–497.

836

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 366.; Thiébault. Mémoires du général Thiébault. Paris, 1895. T. 5. P. 377.

837

Cole H. Op. cit. P. 275.

838

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 350–379.

839

Ibid. P. 366.

840

Cole H. Op. cit. P. 282.

841

Шатобриан Ф. P. де. Указ. соч. C. 312.

842

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 377.

843

Ibidem.

844

Cubberly R. E. Op. cit. P. 124.

845

Буриенн Л. A. Указ. соч. T. 3. Ч. 6. C. 279.

846

Cole H. Op. cit. P. 293.

847

Chasteney Madame de. Op. cit. P. 363.

848

Cubberly R. E. Op. cit. P. 117–118.

849

Шатобриан Ф. P. де. Указ. соч. C. 312.

850

Буриенн Л. A. Указ. соч. T. 5. Ч. 10. С. 351.

851

Cole H. Op. cit. P. 289.

852

Буриенн Л. А. Указ. соч. T. 5. Ч. 10. С. 352.

853

Cole H. Op. cit. P. 293.

854

Gallacher J. G. The Iron Marshal. A Biography of Louis N. Davoust. Lnd., 1976. P. 333.

855

Castelanié F. Op. cit. P. 254.

856

Бутенко В. А. Либеральная партия во Франции в эпоху реставрации. 1814–1820. СПб., 1913. Т. 1. С. 271.

857

Lavalette А.-М. de. Op. cit. T. 2. P. 201.

858

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 381.

859

Ibid. P. 383

860

Буриенн Л. A. Указ. соч. T. 5. 4. 10. C. 360.

861

Thibaudeau A.-C. Op. cit. P. 107.

862

Шатобриан Ф. P. де. Указ. соч. C. 313.

863

Буриенн Л. A. Указ. соч. T. 5. Ч. 10. С. 360.

864

Cole H. Op. cit. P. 300.

865

Ibid. P. 294–295.

866

Ibid. P. 297.

867

Гюго В. Собр. соч.: В 15-ти томах. Т. 6. С. 64.

868

Стеклов Ю. М. Указ. соч. С. 3.

869

Cole H. Op. cit. Р. 301.

870

Ibidem.

871

Ibidem.

872

Kieswetter J. K. Op. cit. P. 65.

873

Cole H. Op. cit. P. 302.

874

Беранже П.-Ж. Указ. соч. С. 495.

875

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 380–381.

876

Бутенко В. А. Указ. соч. С. 273–274.

877

Буриенн Л. А. Указ. соч. Т. 5. Ч. 10. С. 370–371

878

Там же. С. 373.

879

Там же. С. 368–373, 374.

880

Там же. С. 375.

881

Kieswetter J. К. Op. cit. Р. 65.

882

Cole H. Op. cit. Р. 306.

883

Gourgaud G. Op. cit. P. 36.

884

Fouché J. Op. cit. T. 2. P. 8, 11.

885

Ibid. P. 12.

886

Cole H. Op. cit. P. 308.

887

Ibid. P. 310.

888

Notice sur le Duc d’Otrante. Leipzig, 1816. P. VII.

889

Беранже П.-Ж. Указ. соч. С. 497.

890

Манфред А. З. Наполеон Бонапарт… С. 759.

891

Абрантес Л. д’. Указ. соч. Т. 3. С. 163–164.

Примечания

1

Лютеция — главный город галльского племени паризиев, находившийся на месте современного Парижа; впервые о нем упоминает в своих «Записках о галльской войне» Юлий Цезарь; с III века город стал носить имя «Паризия». В стихотворении Кольриджа Лютеция — синоним Парижа.

2

Кайенна — город во Французской Гвиане (Южная Америка), место политических ссылок.

3

Это, между прочим, впоследствии помешало Фуше уехать в Соединенные Штаты, что могло привести его политическую карьеру к финишу на шесть лет раньше, чем это произошло в действительности.

4

Бурбоны (Bourbons) — королевская династия, царствовавшая во Франции с 1594 по 1792 годы (формально с 1589 г., когда после смерти последнего короля из династии Валуа — Генриха III, на престол вступил король Генрих Наваррский, под именем Генриха IV).

5

Сюлли (1556–1641) — первый министр Генриха IV; Ришелье (1585–1642) — первый министр Людовика XIII; Кольбер (1619–1683) — генеральный контролер финансов при Людовике XIV; Людовик XIV, прозванный «Король-солнце» (1638–1715) — третий король из династии Бурбонов; все перечисленные государственные деятели сыграли выдающуюся роль в укреплении абсолютной монархии во Франции.

6

Каюзак Луи де (1700–1759) — третьестепенный французский драматург.

7

Литература XVII–XVIII вв., выражавшая настроения европейской буржуазии в период подготовки и проведения буржуазных революций XVII–XVIII вв. Идеологи буржуазии, выступая против феодализма и католической церкви, ратовали за торжество разума, просвещения, науки и требовали установления нового общественного строя — «царства разума».

8

Имеется в виду один из выдающихся деятелей эпохи Просвещения Жан-Жак Руссо (1712–1778) — просветитель, философ, педагог, писатель и композитор.

9

Прозвище, которое современники дали великому французскому писателю, крупнейшему деятелю французского Просвещения XVIII в. — Вольтеру (1694–1778).

10

Сорбонна — старейшее учебное заведение в Париже, часть Парижского университета. Основана в 1253 г. по почину Р. Сорбона, духовника короля Людовика IX Святого. Сначала Сорбонна была общежитием для преподавателей и неимущих студентов, изучавших богословие, с конца XIII в. — школа для подготовки высшего духовенства; в XIV в. — крупный богословский центр. Как богословская школа Сорбонна была ликвидирована в 1792 г. В 1808 г. Наполеон передал здание Сорбонны Парижскому университету.

11

Вобан, Себастьен ле Претр (1633–1707) — французский маршал, военный инженер и экономист. Он участвовал в осаде 53 крепостей, построил 33 и переделал около 300 крепостей.

12

Секуляризация (франц, sécularisation, от лат. saecularis здесь — «мирской», светский) — обращение церковной собственности (преимущественно земли) в собственность светскую.

13

Конвент — представительное собрание во Франции, высшее законодательное учреждение, созданное в период Великой французской революции конца XVIII в. Существовал с 20 сентября 1792 по 26 октября 1795 г. Был избран после низложения короля Людовика XVI (10 августа 1792 г.) на основе всеобщего избирательного права (для мужчин).

14

Жиронда — департамент на западе Франции, расположенный в устье р. Гаронны и Дордони. Отсюда в Конвент попал ряд деятелей (Верньо, Гюаде, Кондорсе и др.) составивших впоследствии партию жирондистов, или бриссотинцев (по имени их лидера Жана Пьера Бриссо). Депутаты-жирондисты представляли интересы торгово-промышленной и отчасти земледельческой буржуазии юга и юго-запада Франции.

15

Якобинцы — якобинцами (или монтаньярами) историки Революции обычно называют представителей блока революционной, в том числе мелкой, буржуазии и плебейских масс Франции, поддержанных крестьянством.

16

Тиберий Клавдий Нерон (42 г. до н. э. — 37 г. н. э.) — римский император (14–37 гг.), прославившийся своей жестокостью. Именно в этом смысле Шатобриан использует сравнение кровожадного римского деспота с тиранией улицы, воцарившейся во Франции после падения монархии.

17

Санкюлоты — распространенное название революционных народных масс во время французской буржуазной революции конца XVIII в. Выражение «санкюлот» (франц, sansculotte) происходит от sans — без и culotte — короткие бархатные штаны, которые носили дворяне и богатые буржуа. Аристократы в насмешку называли санкюлотами городскую бедноту, носившую длинные панталоны из грубой ткани. Понятие «санкюлот» вскоре стало синонимом патриота и революционера.

18

Ça ira — куплеты этой песни были сочинены утром 14 июля 1790 года на Марсовом поле, по случаю Праздника федерации и приурочены к первой годовщине взятия Бастилии восставшими парижанами. У песни «Ça ira» было бесчисленное множество вариантов. Три из них приводятся в сборнике «Свобода. Равенство. Братство. Песни и гимны Французской революции». М., 1989. С. 48–52

19

По поводу якобинского террора в отечественной историографии в разное время высказывались разные точки зрения. От безусловного оправдания террора (см. например: Гладилин А. Т. Евангелие от Робеспьера. М., 1970. С. 246, 295) до безусловного его осуждения (см.: Молчанов H. Н. Монтаньяры. М., 1989. С. 427, 470 и др.). Очевидно, что та и другая точки зрения далеки от истины. Истина, как это часто бывает, по-видимому, находится где-то посередине этих двух крайних позиций. В 1793 г., особенно летом и осенью, террор, бесспорно, сыграл свою роль в обретении победы над внешним врагом и в подавлении вандейского восстания. Но террор весны — лета 1794 г. — это уже в какой-то степени неподвластный его «изобретателям» процесс. Террор «образца» 94-го года превратился во все-разрушающую стихию, поглотившую, в конце концов, Робеспьера и его сторонников. Кстати, террор возник отнюдь не сам по себе. Это была продуманная, четко спланированная и последовательно проводимая якобинцами политика. Так, выступая с докладом о принципах революционного правительства 5 нивоза II года (23 декабря 1793 г.), Робеспьер сказал: «Революционное правительство обязано оказывать честным гражданам покровительство — нации, а врагам народа должно нести только смерть» (Робеспьер М. Избранные произведения: В трех томах. М., 1965. Т. 3. С. 91).

20

Дантонисты — политическая группировка в Конвенте, возглавлявшаяся Жоржем Жаком Дантоном, требовавшая отказа от политики террора, максимума (принудительной таксации цен), введения свободы печати и создания «комитета милосердия». Выступила с резкой критикой робеспьеровского Комитета общественного спасения. 30 марта 1794 г. ее руководители были арестованы, а 5 апреля казнены.

21

Эбертисты — группировка левых якобинцев, выражавшая интересы городской бедноты, лидером которой был Жак Эбер, издатель популярной газеты «Отец Дюшен». Эбер и его ближайшие сторонники были казнены 24 марта 1794 г. после неудачной попытки поднять восстание с целью чистки Конвента от «умеренных».

22

Жан Жорес прямо на это указывал: «Со свойственной ему (Фуше) беспредельной тактической гибкостью… он хотел угодить Парижской коммуне, которая издали казалась более сильной, чем была в действительности… он хотел приобрести полезное для него расположение Шометта» (Жорес Ж. Социалистическая история французской революции. М., 1983. Т. 6. С. 294).

23

Слияние одного линейного и двух волонтерских батальонов в полубригаду (полк). Эта мера была декретирована Конвентом 24 февраля 1793 г. (Дживелегов А. К. Армия Великой французской революции и ее вожди. Исторический очерк. М.-П., 1923. С. 78–79).

24

Культ Верховного Существа Робеспьер пытался ввести в стране в начале июня 1794 года, как своеобразную альтернативу христианской религии и атеизму одновременно.

25

Жерминальское народное восстание — первое после переворота 9 термидора народное восстание в Париже, вспыхнувшее 12 жерминаля III года республики (1 апреля 1795 г.). Восставшие (городская беднота, ремесленники и рабочие парижских предместий) двинулись к Конвенту с требованием введения якобинской конституции 1793 г., освобождения арестованных демократов и борьбы с продовольственной спекуляцией. 13 жерминаля восстание было подавлено.

26

Т. е. в конце мая — начале июня, после разгрома народного восстания 1–4 прериаля III года Республики (20–23 мая 1795 г.), подавленного термидорианским Конвентом. Во время этого восстания народ требовал хлеба и восстановления демократической якобинской конституции 1793 года.

27

Правительство Французской республики, созданное на основе Конституции III года (4 ноября 1795 г.). Директория состояла из пяти членов (директоров), избиравшихся Советом пятисот и Советом старейшин; каждый год один из членов Директории выбывал по жребию и подлежал замене путем выборов. Как и правительство термидорианского Конвента, Директория выражала интересы крупной буржуазии, преимущественно «новых богачей», нажившихся на продовольственных и земельных спекуляциях, а также на поставках для армии.

28

Баррас — по словам Ф. Кирхейзена, Баррас «разыгрывал из себя властелина, чуть ли не короля Директории». «Он был высокого роста, сильный, крупный, прекрасно сложен, — читаем мы в мемуарах Ла Ревелье-ра-Лепо, — с благородными чертами лица, но на последних лежал всегда отпечаток жестокости и гордости. Он был мрачен и редко улыбался… У него были дурные привычки и ему недоставало изящества. Несмотря на его красивую внешность и мужественное лицо, ему недоставало достоинства и всегда в своем поведении он обнаруживал самую ординарную вульгарность, встречающуюся — лишь в дурном обществе». (Кирхейзен Ф. Наполеон Первый. Его жизнь и его время. М., 1997. С. 210).

29

Имеется в виду период французской истории с 1715 по 1723 г., когда после смерти Людовика XIV, в годы малолетства Людовика XV, правительство возглавлял регент герцог Филипп Орлеанский. Это время отличалось крайней развращенностью, которая резко контрастировала с пуританскими нравами конца царствования «Короля-солнца».

30

Coup d’état — государственный переворот, (франц.).

31

«Заговор равных» — утопически-коммунистическое движение во Франции в 1795–1797 гг. Находилось под руководством тайного общества «равных», основанного в марте 1796 г. Гракхом Бабёфом. Цель общества состояла в подготовке и осуществлении революции с целью достижения подлинного равенства между людьми посредством коммунистического переустройства общества. Практически эта революция мыслилась как восстание бедноты, свержение Директории и учреждение революционной диктатуры трудящихся, которая осуществит ряд мероприятий, ведущих к коммунизму.

32

Фрюктидор — 12-й месяц республиканского календаря, соответствовавший времени с 18–19 августа по 16–17 сентября и действовавший во Франции с 1793 по 1805 г.

Оформившийся в 1795 г. режим Директории отличался внутренней нестабильностью. Постоянно склоняясь то вправо (на сторону монархистов), то влево (на сторону экс-революционеров), Директория была вынуждена проводить «политику качелей». Такое положение дел усугублялось несовершенством Конституции III года. Зыбкое равновесие исполнительной и законодательной властей, составлявшее сущность этой конституции, Директория пыталась «корректировать» посредством целого ряда внутренних переворотов, «революций», по терминологии XVIII в. Одним из таких переворотов был переворот 18 фрюктидора 1797 г., в результате которого из законодательных советов были изгнаны промонархически настроенные депутаты и обновлен состав самой Директории.

33

Оранская партия — т. е. сторонники Оранс-ко-Нассауской династии, представители которой начиная с XVI века возглавляли Республику Соединенных провинций (Нидерланды), с 1748 г. — в качестве наследственных статхаудеров.

34

У Камю на то были свои причины. Дело в том, что уже на второй день по принятии портфеля министра полиции Камю узнал о невозможности совмещать функции министра с исполнением обязанностей народного представителя. Предпочтя депутатство министерской должности, Камю подал в отставку.

35

Марвиль Клод-Анри Федо (1705–1787) — один из начальников полиции при Людовике XVI.

36

Сен-Жерменское предместье — аристократическое предместье Парижа.

37

Реаль, Пьер-Франсуа (1757–1834) — адвокат, заместитель Шометта в 1793 году; позднее сторонник Директории, составитель ряда ее документов и редактор «Газеты патриотов 1789 г»; деятель министерства полиции.

38

Т. е. борьба между Директорией (ее официальной резиденцией был Люксембургский дворец) и Бонапартом, чей дом находился на улице Шантерен.

39

Правильнее Дюко, Пьер Роже (1754–1816) — участник французской революции, член Конвента. В 1797 г. был председателем Совета старейшин. В ходе переворота 18 брюмера перешел на сторону Наполеона, став одним из трех консулов. Во время Империи был вице-президентом Сената.

40

Хотя переворот, покончивший с Директорией, носит название переворота 18 брюмера, на самом деле решающие события переворота — роспуск Совета пятисот и Совета старейшин имели место 19 брюмера в Сен-Клу. Самое детальное описание подготовки и хода переворота дал А. Вандаль в своем классическом труде «Возвышение Бонапарта» (Вандаль А. Возвышение Бонапарта. Происхождение брюмерианского консульства. Конституция III-го года. СПб., 1905. T. 1).

41

До Революции Талейран, став в 1780 г. священником, постепенно «дослужился» к концу 1788 г. до сана епископа г. Отен.

42

Сийес, Бонапарт, Роже Дюко — первый состав Консульства; вскоре состав правительства существенно изменился и консулами, кроме сохранившего свой пост первого консула Бонапарта, стали Камбасерес и Лебрен.

43

Так называли разбойников, которые пытали свои жертвы при помощи огня, вымогая у них деньги. Иногда их называли «поджаривателями».

44

«Претендент» (Людовик XVIII) — Граф Прованский (Станислав Ксавье) (1755–1824), брат казненного в 1793 г. Людовика XVI; Людовиком XVII монархисты называли никогда не царствовавшего сына Людовика XVI Луи Шарля, умершего в 1795 г.

45

Монк Джордж (1608–1669) — английский генерал; был одним из главных деятелей реставрации Стюартов в 1660 году.

46

Битва при Вальми — победа революционных французских войск над прусской армией под командованием герцога Брауншвейгского 20 сентября 1792 г.

47

Грассини — итальянская певица. О ее отношениях с Наполеоном см.: Массон Ф. Наполеон и женщины. М., 1912. С. 88–100.

48

«Гораций» — пьеса Пьера Корнеля (1640 г.).

49

Так в годы Революции называли Оперу.

50

«Сентябрщики» — т. е. участники кровавой расправы, учиненной в начале сентября 1792 г. в парижских тюрьмах.

51

Т. е. время, когда у власти во Франции находились якобинцы, широко применявшие террор как средство борьбы со своими политическими противниками (июнь 1793 — июль 1794 г.)

52

Пейн, Томас (1737–1809) — выдающийся публицист и деятель американской и французской буржуазных революций.

53

Карманьола — популярная в годы Революции песня, сложенная, очевидно, в период между 13 августа и началом сентября 1792 г. Карманьолами на юге Франции называли крестьян-пьемонтцев, которые приходили из окрестностей небольшого городка Карманьолы и из других мест по ту сторону Альп помогать французским земледельцам на полевых работах и при сборе винограда. Карманьолой прозвали также плясовой хоровод этих крестьян.

54

Конкордат — Договор между Наполеоном и римским папой, заключенный в 1801 г. По этому договору католической церкви во Франции были предоставлены большие права.

55

Сенат, Трибунат, Законодательный корпус — согласно так называемой «Конституции VIII года республики» Сенат из 80 членов назначался первым консулом, а законодательная власть была представлена Трибунатом и Законодательным корпусом, причем члены и того и другого учреждения назначались Сенатом. Трибунат имел право лишь обсуждать законопроекты, предлагаемые правительством, а Законодательный корпус имел право лишь постановлять решения. После утверждения первым консулом эти решения становились законами.

56

Символ веры (франц.).

57

Тампль — замок и церковь, принадлежавшие ордену тамплиеров. В период Революции башня замка была превращена в тюрьму.

58

Луциан — т. е. Люсьен Бонапарт.

59

Карломан — т. е. Карл Великий (742–814) — знаменитый франкский король, с 768 г. — император, крупнейший представитель династии Каролингов.

60

Энгиенский Луи Антуан Бурбон (1772–1804) — французский принц, последний представитель дома Конде. В 1804 г. при деятельном участии Талейрана был похищен французскими драгунами и по приказу Наполеона судим и расстрелян.

61

Соединенное Королевство (The United Kingdom) — официальное название Великобритании.

62

Гогенлинден — победа, одержанная французской республиканской армией под командованием генерала Ж.-В. Моро 2–3 декабря 1800 г. над австрийскими войсками эрцгерцога Иоанна.

63

Единственное исключение, в этом смысле, представляют «Записки» Бурьенна. В них он дважды высказал весьма, впрочем, неправдоподобное предположение о том, что заговор Моро, Пишегрю и Жоржа Кадудаля был нарочно «подстроен» Фуше, чтобы Наполеон, почувствовав в нем нужду, вернул управление полицией в его руки (Бурьенн Л. А. Указ. соч. Т. 3. Ч. 5. С. 256, 259–260; Т. 3. Ч. 6. С. 279–280.

64

Орден Почетного легиона — высшая награда в наполеоновской Франции, был учрежден в 1802 г.

65

Орден Почетного легиона крепился на красную ленту, отсюда — тот обман зрения, о котором пишет Бурьенн.

66

Мюрат Иоахим (1767–1815) — маршал Франции, герцог Клеве и Берга, король Неаполитанский, зять Наполеона. Участник почти всех наполеоновских войн, выдающийся кавалерийский военачальник.

67

Толстой, Петр Александрович (1761–1844) — граф, посол в Париже в 1807–1808 гг., сенатор, деятель 1812 г.; член Государственного Совета и комитета министров.

68

Уитворт Чарльз (1752–1825), дипломат, английский посол в России, сыгравший значительную роль в организации убийства императора Павла! (11 марта 1801 г.); после заключения Амьенского мира между Англией и Францией (1802 г.), посол Великобритании во Франции в 1802–1803 гг.

69

Конскрипция — призыв на воинскую службу во Франции.

70

Герцогиня д’Абрантес в своих «Записках» уверяет, что в отношении г-жи Рекамье Фуше действовал по собственной инициативе и без ведома императора (Абрантес Л. д’. Указ. соч. Т. 12. С. 167–173).

71

Имеется в виду Талейран.

72

«Полиевкт» — трагедия Пьера Корнеля (1643 г.).

73

По собственной инициативе (лат.).

74

Все прегрешения Дефранса состояли в том, что, описав ход битвы при Эйлау, он заметил, что бригада карабинеров, по окончании сражения, возвратилась на ту же позицию за Вислой, которую занимала перед боем.

75

В годы Первой империи во Франции титулы принцев были пожалованы 9 человекам, герцогов — 32, графов — 388, баронов — 1090, рыцарей — 48. В результате этого появилась «целая феодальная армия в полном составе, созданная Наполеоном» (Ривальер Г. де. Очерки современного французского общества. Одесса, 1897. С. 4).

76

Намек на участие А. де Коленкура, герцога Виченцкого в деле герцога Энгиенского, расстрелянного в Венсенском замке в 1804 г.

77

Князь Мира — т. е. Годой Мануэль (1767–1851) — королевский фаворит и фактический правитель Испании в 1792–1798 и 1801–1808 гг. После подписания Базельского мира с Французской республикой (1795 г.) получил титул князя Мира. В 1807 г. заключил с Наполеоном тайный договор о разделе Португалии. В 1808 г. по приказу Наполеона Годой был выслан во Францию.

78

Герилья — партизанская война против оккупантов-французов в 1808–1813 гг. в Испании.

79

2 августа 1809 г. Фуше от имени императора разослал префектам северных департаментов приказ о мобилизации Национальной гвардии. Савари, однако, говоря об этой акции министра полиции, замечает, что инициатива ее проведения исходила не от Фуше, а от императора (Rovigo. Op. cit. V. 2. Part. 1. P. 140).

80

Здесь надо оговориться. Согласно сведениям, приводимым биографом Бернадота Д. П. Бартоном, предложение мобилизовать резервы и назначить главнокомандующим войсками маршала Бернадота исходило не от Фуше, а от морского министра Декре (Burton D. Р. Bernadotte and Napoleon. 1763–1810. Lnd., 1921. P. 232).

81

Колло — французский банкир.

82

Блокада Англии, объявленная в интересах французской буржуазии Наполеоном I в 1806 г. Декрет о Континентальной блокаде (21 ноября 1806 г.) запрещал вести торговые, почтовые и др. отношения с Британскими островами. Действие Континентальной блокады распространялось на все подвластные Франции, зависимые от нее или союзные ей страны.

83

Томас Уэнтворт, граф Страффорд, — фаворит английского короля Карла I. Казнен во время Английской буржуазной революции 12 мая 1641 г.

84

Уэллесли Ричард (1760–1842) — лорд, старший брат герцога Веллингтона, английский государственный деятель, занимавший ряд ответственных постов.

85

Аустерлиц — одна из самых знаменитых побед Наполеона, одержанная им над русско-австрийскими войсками 2 декабря 1805 года.

86

Карбонарии (от итал. capbonaro, буквально — угольщик) — члены тайных буржуазных революционных организаций в Италии в 1-й трети XIX века. Основными целями карбонариев в Италии были освобождение страны от чужеземного владычества и уничтожение феодально-абсолютистских режимов на Апеннинском полуострове.

87

Франкфуртская декларация союзников — 9 ноября 1813 г. страны-участницы Шестой антифранцузской коалиции обратились к Наполеону с мирными предложениями. Вкратце, суть франкфуртских предложений союзников сводилась к тому, чтобы Франция отказалась «от всяких притязаний на Испанию и Голландию» и довольствовалась «естественными» своими границами, т. е. Альпами, Пиренеями, океаном и Рейном» (Слоон В. Новое жизнеописание Наполеона!. М., 1997. Т. 2. С. 490).

88

Карл II (1660–1685) — английский король из династии Стюартов, сын короля Карла I, казненного во время английской буржуазной революции (30 января 1649 г.).

89

Декалог — сокращенное название десяти библейских заповедей.

90

«Национальные имущества» (Biens nationaux) — термин, закрепившийся в исторической литературе за движимой и недвижимой собственностью, конфискованной государством во время Великой французской революции у духовенства, эмигрантов, ссыльных, казненных и лиц других категорий. Эти земли, согласно декретам Законодательного собрания и Конвента 1792–1794 гг. были пущены в распродажу. Национальные имущества большей частью перешли в руки буржуазии и зажиточной части крестьянства.

91

Людовик XVIII считал началом своего царствования 1795 г., когда умер сын и наследник Людовика XVI Луи Шарль (Людовик XVII).

92

Маре, Гюг Бернар (1763–1839) — герцог Бассано, французский государственный деятель, верный исполнитель приказов Наполеона, министр иностранных дел в 1811 году.

93

После первого отречения Наполеона (6 апреля 1814 г.), ему был предоставлен во владение о. Эльба. При этом за ним сохранялся титул императора.

94

Примерно так же, как и Савари, правда, довольно неопределенно, по этому поводу высказалась г-жа де Ремюза: «Император возвратился, — писала она, — и его внезапное возвращение помешало революции, которую подготовляли Фуше и Карно… Эти революционеры держали в эту эпоху связанным льва, принужденного молчать» (Ремюза К. Указ. соч. Т. 2. С. 261).

95

Бенжаменка — по имени французского политического деятеля, писателя, публициста, умеренного буржуазного либерала Бенжамена Констана (1767–1830), принимавшего активное участие в разработке «Дополнительного акта».

96

Выпущенный из бутылки «джинн» свободной прессы очень скоро дал о себе знать. Ряд газет, особенно «Censeur», выступили с резкой критикой правительства. Фуше попытался подкупить Лекомпа и Денуайе — издателей «Censeur», предложив им издавать официозный «Moniteur». Вместо ожидаемого согласия, он получил пощечину. «Министр полиции, — заявили газетчики, — конечно, друг свободы, но свободы на манер г-на Фуше». Раздосадованный строптивостью издателей, Фуше приказал арестовать весь тираж «Censeur», попутно спровадив за решетку Лекомпа и Денуайе. Оправдывая свой далеко не либеральный поступок, Фуше заявил, что в случае с «Censeur», анархия, а именно в пропаганде анархических взглядов повинна газета, еще более опасна, чем деспотизм (Cubberly R. E. Op. cit. Р. 41).

97

Французский дипломат, барон Луи-Пьер Биньон (1771–1841) в это время исполнял обязанности министра иностранных дел Франции.

98

Через генерала Бекэра Наполеон обратился к Временному правительству с просьбой доверить ему командование армией, пообещав уехать в Америку, как только отразит неприятеля. «Да что он, смеется над нами, что ли? — закричал Фуше в бешенстве, когда Бекэр сообщил ему о просьбе Наполеона. — Будто мы не знаем, как он исполнил бы свое обещание, если бы мы могли его принять. Вон, вон его из Франции!» (Мережковский Д. С. Указ. соч. С. 261).

99

Гартвелл (или Хартвелл) — резиденция Людовика XVIII во время его эмиграции в Англии.

100

Тит Флавий (41–81) — римский император (79–81). Предание изображает его «утехой рода человеческого».

101

Месье — титул брата короля.

102

Вопрос о подлинности или же, напротив, апокрифичности мемуаров Фуше в свое время вызвал оживленную дискуссию. В настоящее время безусловным можно считать тот факт, что Альфонсу де Бошампу, которому приписывалось авторство «Мемуаров» Фуше, впервые опубликованных в 1824 г., принадлежала лишь роль их литературного редактора. Подлинность мемуаров Фуше признавали такие авторитетные французские историки, как А. Вандаль, А. Уссе и Л. Мадлен (см.: Mémoires sur Fouché. Ministre de la Police de Napoléon I-er. Introduction et Notes de M. M. Maurice Vitrac et Arnould Galopin. Paris, s. a. P. 8–9).

Content

Александр ЕГОРОВ
ФУШЕ

Вместо предисловия

Глава I «ХЛЕБ РАВЕНСТВА»

Глава II ОСОБНЯК НА НАБЕРЕЖНОЙ МАЛАКЕ

Глава III ЕГО СВЕТЛОСТЬ ГЕРЦОГ ОТРАНТСКИЙ

Глава IV ВО ГЛАВЕ ВРЕМЕННОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА

Глава V МАВР СДЕЛАЛ СВОЕ ДЕЛО…

Хронология

Библиография

INFO

Комментарии

Примечания