Надежда Волгина

ЕСЛИ Б НЕ БЫЛО ТЕБЯ…

Пролог

— «Унылая пора, очей очарование…» Классики — они такие романтики! Вот и Пушкин был таким же… Не вижу очарования в этом проливном дожде. На меня он навевает тоску и скуку!

Влад отвернулся от окна, но сначала опустил жалюзи. Андрей даже позы не сменил — как сидел в кресле нога на ногу, почитывая газету, так и продолжал сидеть. Разве что, потянулся к чашке и отхлебнул остывшего чая.

— Да-да, я знаю, что ты любишь осень, — усмехнулся Влад. — А вот я ее терпеть не могу. По мне, так уж лучше зима с трескучими морозами — она ведет себя честнее. И что ты там такого интересного вычитал, что даже с другом поговорить не хочешь?

Влад приблизился к приятелю и опустился в соседнее кресло.

— Статистикой интересуюсь, дружище, — выглянул Андрей из-за газеты.

— Статистикой чего?

На второй вопрос друг и по совместительству сослуживец отвечать не торопился. Он аккуратно свернул газету и положил ту на журнальный столик, а потом без тени улыбки посмотрел на Влада.

— Нашей статистикой — института брака. И знаешь, что? Она ужасна, дружище.

— Прямо ужасна? — усмехнулся Влад.

— Прямо ужасна. Больше половины браков заканчиваются разводами, — кивнул Андрей.

— Ну наешь… я тут точно не причем, — развел руками Влад.

— А кто причем? Это же твоя прямая работа. Именно твое отделение сочетает пары браком.

— Это просто работа, друг…

— Да понятно, что работа. И я тебя сейчас не осуждаю. Все мы стремимся повысить свои показатели, увеличить число брачующихся…

— Получить премию, — встрял в монолог друга Влад и для пущей важности выставил указательный палец.

— …Но, как же любовь? — пропустил Андрей его фразу мимо ушей. — В браке она обязательна!

— Я тебя умоляю! — возмутился Влад. — Откуда возьмется любовь, если куча народу женятся или по залету, или по расчету, или по еще какой-то другой необходимости? Какая там может быть любовь?

— Но так нельзя. Институт брака в один день может просто рухнуть. С людьми нужно проводить воспитательные работы.

— Издеваешься? — рассмеялся Влад. — Где я тебе возьму столько сотрудников? Мое отделение и так едва справляется с нагрузкой. Да и бывает, что двое любят друг друга, а через годы наступает осознание. И они понимают, что заблуждались или охладели… Или наоборот, если мы будем вмешиваться в отношения каждой пары, то мое отделение рискует остаться без работы.

— А то, что люди несчастны, тебе, значит, не волнует? — усмехнулся Андрей.

— Ну а почему это должно меня волновать? Как там говорится — стерпится слюбится? Ну вот… многие ведь притираются друг к другу. И вообще, я ухожу в отпуск! — счастливо потянулся Влад. — Кого-то назначат моим заместителем. Вот к нему и приставай.

— Значит, придется пристать к самому себе, — рассмеялся Андрей.

— Ты это о чем?

— На время отпуска Михаил назначил меня на твое место.

— Подожди-ка, — нахмурился Влад. — Он что, считает, что я плохо работаю?

— Нет. Он считает, что отдых пойдет тебе на пользу.

— Ну все, — совсем приуныл Влад. — Прощай моя премия. Ты же испортишь мне всю статистику!

— Зато я хоть кого-то сделаю счастливым.

Глава 1

Диана.

— Етишкин корень! Ольховская! Ну что вы творите?! — подтянутый пожилой мужчина снял очки, достал из нагрудного кармана щегольского бежевого пиджака платок и методично принялся протирать стекла, периодически увлажняя их собственным дыханием.

В просторном классе повисла тишина. Лишь легкое поскрипывание от трения платка о стекла нарушало ее. И из тщедушной груди мужчины изредка вырывались горестные вздохи. Настолько горестные, словно он понес тяжелую утрату. И на собеседницу он бросал жалостливо-укоризненные взгляды.

— Что вы исполняете, Ольховская? — уже заметно спокойнее, но не менее грустно поинтересовался он.

— Дон Жуан.

Невысокая девушка вытянулась перед ним по струнке, опустив и скрестив перед собой скрипку и смычок. Непослушные рыжие кудри нахально лезли в ее веснушчатое лицо, щекоча то. От этого курносый нос девушки слегка морщился. Она тайком сдувала пряди, невольно откидывая голову назад. На пожилого же профессора виновато смотрела серо-синими с зелеными прожилками глазами. Ей было очень стыдно! Просто ужасно! Но и ничего сказать или сделать в собственное оправдание она не могла.

— Вы играете пиццикато! — профессор поднял указательный палец.

К этому моменту очки уже вернулись на переносицу, а мужчина перестал близоруко щуриться.

— Пиццикато! — потряс он пальцем в воздухе, и получилось это у него довольно грозно. — А что такое пиццикато? Ответьте, Ольховская!

— Это такой прием игры на смычковых струнных инструментах, — заученно ответила девушка, виновато отводя взгляд от пылающего осуждением лица профессора.

— Это волшебство, Ольховская! — громыхнул, став неожиданно сильным, голос профессора. — Понимаете? Волшебство! Это то, что придает музыке таинственный прозрачный колорит. Это же музыка, Ольховская! Музыка, что создана ласкать и ублажать слух, а не травмировать его дилетантством. Что вы рвете эти несчастные струны, право-слово.

Профессор замолчал, явно ожидая ответа от провинившейся ученицы. Но девушка молчала. Да и что она могла сказать в собственное оправдание, когда была согласна с каждым словом обвинителя? Пиццикато всегда было ее самым слабым местом. На нем она спотыкалась чаще, чем на чем-то другом. Сейчас ей было ужасно стыдно, но и обидно одновременно. Стыдилась она недостатка таланта, несмотря на многодневные и утомительные тренировки. Сколько времени было потрачено на отработку техники игры, и все впустую. Она в очередной раз не оправдала ожидания профессора Измайлова — авторитетнейшего человека в их консерватории, настоящего скрипача-виртуоза и одного из самых любимых ее преподавателей.

Обижалась же она сейчас на судьбу, что не видит ее стараний и не желает наградить хоть малыми успехами.

— Знаете, на что похожа ваша игра? — вновь загремел голос профессора. — Даже басгитара не простила бы вам подобного обращения с собой. Вы же отрываете струны этой несчастной скрипки. А должны быть щипки. Понимаете? Легкие изящные щипки для извлечения отрывистого и более тихого звука…

Он энергично приблизился к девушке семенящими шажками. Спина его при этом казалась очень прямой, даже слишком. Инструмент жалобно трынькнул, когда перешел из женских рук в мужские. Профессор положил скрипку на левое плечо и указательным пальцем правой руки слегка поддел струну. В который раз Диана подивилась и восхитилась, как этот человек может извлечь из простой скрипки один единственный звук, который наполнит волшебством все пространство музыкального класса.

Далее все пальцы профессора пробежались по струнам, легко защипывая те, исполняя достаточно сложную ритмическую формулу. И волшебство приобрело особую окраску — зазвучала легко и непринужденно.

— Вот так, Ольховская, — убрал профессор скрипку от плеча и протянул Диане. — Я не утверждаю, что вы бездарь. Что-то получается у вас достаточно хорошо. Но пиццикато!.. Пиццикато идет вразрез с вашими способностями, уж извините. А без пиццикато, как вы понимаете, не может быть качественного исполнения.

Оставшись в классе одна, когда за профессором закрылась дверь, Диана тихо вздохнула и принялась бережно укладывать инструмент в футляр. Мысль, что она в очередной раз разочаровала своего кумира, отравляла настроение. Оно и так у нее было не самое радужное из-за дождливой и хмурой погоды, а сейчас испортилось окончательно. Да и самокритика подливала масла в огонь. Мысли о собственной бездарности откормленными жирными червями вползали в мозг, поглощая тот изнутри. В душе рождалась знакомая слабость, как следствие беспомощности что-то изменить. Как с этим бороться, Диана понятия не имела. В такие моменты она испытывала физическое недомогание — руки дрожали, когда закрывала футляр.

Дверь с шумом распахнулась, и в класс вбежала изящная брюнетка. Она захлопнула дверь, прижалась к ней точеной фигуркой и звонко рассмеялась.

— Знала, что ты еще тут. Генка Галкин опять прилип — давай встречаться… Я уже не знаю, как отмазаться от него. Еще и шуток не понимает. А мне смешно, когда он обижается. Надувается как сыч. Уржаться с него! Ой! А ты чего такая хмурая? Опять наш Паганини доставал? — вмиг посерьезнела подруга Дианы.

— Да нет… Все правильно он говорит, — вздохнула уже в который раз за сегодняшний день Диана. Жалко себя становилось до слез.

Все, что произошло на сегодняшнем занятии, Лиле рассказала вкратце, общими фразами. Да и как можно объяснить одаренному человеку, что не все такие?

Лиля была лучшей подругой Дианы. Они сдружились еще на абитуре. И подруга была именно такой — суперталантливой музыкантшей, подающей большие надежды. Если верить матери Лили, то музыкальные способности у дочери проявились чуть ли не с пеленок. Еще сидя в коляске, она бурно реагировала на музыку — капризничала, если слышала плохую, и притихала, когда рядом звучала хорошая музыка.

В консерватории Лиля была известной личностью, все преподаватели ей пророчили великое будущее. Только, вот беда — сама Лиля ни к какой славе не стремилась, Диана это знала точно. Удивительная девушка! Классическую музыку, так обожаемую Дианой, подруга не переваривала. Она бредила джазом, обожала исполнять его и петь. Лиля даже освоила саксофон и играла на нем чаще, чем на родной скрипке, игре на которой обучалась с пяти лет. В консерваторию подруга поступила только в угоду матери, чтобы не огорчать ту. И понять всего этого Диана не могла, как ни старалась.

Лиля и ее друзья — такие же почитатели джаза, организовали группу и даже ездили на гастроли с концертами. В родном городе так и вовсе были довольно популярны. И популярность не мешала им играть в подземных переходах. Как объясняла Диане Лиля, так они репетировали дополнительно, чтобы не терять сноровки. Ну и это позволяло им подзаработать.

Диана восхищалась той энергией, какую Лиля буквально источала. С какой легкостью та знакомилась с людьми, заводила новых друзей. Сама Диана так не умела, о чем оставалось только сожалеть.

— Слушай, — без предисловия перешла Лиля в наступление, как поняла по ее виду Диана, — к нам приехала группа… — далее последовало название группы, которое Диана ни о чем не сказало, поименное перечисление состава с краткой характеристикой каждого и буря эмоций, вылившаяся в безостановочный поток речи.

Все это Диана внимательно выслушала, хоть и едва уже сдерживала улыбку. Узнала для себя много нового, конечно же. И только потом задала главный вопрос:

— Тебе что-то нужно от меня? Я правильно поняла?

Лиля кивнула и умоляюще посмотрела на Диану ярко подведенными и практически черными глазами, блестевшими как смола на солнце.

— Вовка достал билеты на концерт, и мне придется пропустить репетицию. А мальчики без меня играть не могут. Весь репертуар завязан на скрипке. Вот я и подумала, что ты могла бы меня подменить.

Диана не раз ходила на концерты с участием группы Лили. И на репетициях бывала, когда позволяло время. Но еще ни разу она не подменяла подругу и не планировала этого делать. А потому сейчас невольно растерялась и даже испугалась.

— Я не могу… Ты что?! Я же в джазе полный профан. Как я буду играть?

Да и сама мысль об игре в подземном переходе несколько шокировала. Она так точно не сможет! Это же нужен артистический талант, которого у нее и в помине не было, чтобы играть на потеху случайной публике.

— Да брось ты! — легкомысленно отмахнулась подруга и рассмеялась.

Только сейчас Диана обратила внимание, что она уже готова идти на концерт. Видно, Лиля успела уже сбегать домой и принарядиться. Правда, это она заметила. Кто-то другой вряд ли разглядел в короткой кожаной юбке, длинных черных сапогах и верхе, обтянутом черным латексом с оторочкой из искусственного меха, концертный наряд. Лиля была готичкой и любила украшать себя всякими там пряжками, цепочками и кольцами. И то, что сегодня решила обойтись без излишеств, говорило Диане о многом.

— Чего там уметь… — продолжала рассуждать Лиля, не замечая испуга в глазах Дианы. — Подыграешь им и все. Ноты же ты знаешь, — снова рассмеялась.

Мыслями она уже была далеко отсюда.

— А когда концерт?

— Да собственно, я уже убегаю, — виновато посмотрела на нее подруга. — Вовка ждет во дворе…

— А репетиция когда? — нахмурилась Диана.

— Через полчаса.

— С ума сошла?! — разозлилась окончательно Диана. — Как я туда пойду в таком виде?! — оглядела она свой наряд из строгой зауженной юбки и белоснежной блузки. На вешалке еще дожидалось пальто нежно-бежевого оттенка. — Я же не успею даже переодеться.

— И не надо, — уверенно отозвалась подруга. — Выглядишь ты замечательно! Мальчишки просто сойдут с ума от тебя. Да и остальные тоже. Глядишь, подзаработаешь сегодня.

Артур.

Море штормило не по-детски. Давно оно так не бушевало. Спасательная служба даже оцепила береговую линию и вывесила предупреждение об опасности, хоть и пляжный сезон уже закончился. Но кто знает, может кому-нибудь особенно отчаянному взбредет в голову искупаться в шторм и в ледяном море.

Ночью, видно, волны были еще больше, раз всю набережную закидало камнями. Жалко… Испортили такую красоту — мраморную береговую линию. Сейчас, с выбоинами повсюду, она смотрелась жалкой, а не богатой, как еще недавно. И когда теперь все это залатают.

Артур не боялся моря — ни штормящего, никакого. Как и любоваться им издалека не привык. Он любил море. А в шторме видел особую прелесть и откровенность — словно море выплескивало на берег свое недовольство и делало это очень эмоционально, до агрессии.

Ветер дул резкими порывами, под которыми было тяжело устоять. Снопы брызг попадали в лицо, обдавали шею, грудь, но Артур этого не замечал, как и того, что одежда его уже намокла.

Он был так увлечен созерцанием стихии, что не сразу расслышал звонок мобильного. А когда полез за телефоном в карман, понял, что изрядно промок. Опять он подошел слишком близко, нарушил невидимую границу безопасности, забыл об осторожности.

— Дай-ка угадаю… Торчишь на берегу? Угадал?

— Ты только для этого звонишь? — усмехнулся Артур и попятился подальше от бушующего моря.

Серега хоть и позвонил некстати, но очень даже вовремя. Иначе, не известно, сколько бы он еще вот так вот стоял. Море — его пропасть, от края которой он сейчас удалялся. Да и пора было возвращаться.

— Вообще-то, я к тебе с просьбой, — отозвался Сергей. — Подруга жены хочет, чтобы ты написал портрет ее драгоценного супруга. Хочет преподнести ему тот на день рождения.

— И ее устроит рисунок в карандаше?

Артур запахнул куртку как следует в попытке согреться. Ледяные порывы ветра проникали под мокрую водолазку, морозя кожу, а вместе с ней и душу.

— Ну… — замялся Сергей на том проводе. — Она, конечно, хотела акварельный. Но я объяснил ей, что акварелью никто не напишет так хорошо, как ты можешь сделать это в карандаше. Кстати, дамочка очень даже платежеспособная. Знаю твою щепетильность в этих вопросах, знаю, — поспешил добавить Сергей. — А потому я сам назначил цену, — и назвал сумму, вдвое превышающую стандартную плату за портрет.

— Нехило… — Артур миновал набережную и свернул в узкий переулок. — И когда она придет? Ты же и о времени договорился, как понимаю, — усмехнулся.

— А то! — самодовольно отозвался друг. — Я, знаешь ли, привык доводить дела до конца. Завтра в десять она придет, с фоткой мужа. Покажешь ей пару-тройку своих работ, и… дело в шляпе, а ты при бабках.

Писать с фотографии — это как есть что-то вкусное, но слегка пригоревшее. Артуру это не нравилось. С карточки на него смотрело застывшее изображение, восковой слепок. В нем он не видел жизни. Не наблюдал мимику, как отражение эмоций и мыслей человека. А за лицами он любил наблюдать разве что чуть меньше, чем за морем. Даже когда ему позировали, стараясь стоять неподвижно, лицо жило собственной жизнью. Оно постоянно менялось — на нем читались мысли, мелькающие в голове. И особенно непостоянно выражение глаз — зеркала души. За глазами Артуру особенно нравилось наблюдать и ловить тот особенный момент, когда наступала гармония с внутренним «я». Именно такие моменты он и торопился записать, увековечить. А с фотографией приходилось импровизировать, включать собственную фантазию.

Отголоски шторма затихали по мере удаления от моря. Но им пропахла мокрая одежда, и временами по телу пробегала противная дрожь. Не хватало еще простыть!

Еще и накрапывало. Шторм почти всегда приносит дождь. Иногда случается наоборот — сначала льет дождь, а потом рождается шторм. Но итог всегда одинаков — стихия на суше и на море.

Темно было как вечером, а всему виной небо, или свинцовые тучи, что заволокли его все. Редкие прохожие спешили в укрытие, чтобы не попасть под дождь, что уже начинал свой танец одинокими крупными каплями. Пока еще они изредка падали на землю, но ритм все ускорялся. Еще чуть-чуть, и небо разверзнется над головой, насылая на людей новую стихию.

Артур едва успел ступить за свежевыкрашенную калитку, как полило словно из ведра. Пока бежал через небольшой сад, умудрился все-таки промокнуть. С одной стороны, в этом был даже плюс — Люда не догадается, что ходил он к морю. С другой — как ни крути, нагоняя ему не избежать.

— Артур, ты? — донеслось из кухни, когда он в тесном коридоре развешивал куртку на плечики и переобувался в тапочки.

— Я, — ответил, но скрыться в своей комнате не успел.

— Я так и знала! — всплеснула руками женщина лет шестидесяти, что аккурат вышла из кухни.

Она тут же вытерла руки о фартук, что подпоясывал ее полноватую фигуру.

— Опять ты весь мокрый! Ну куда это дело годится!.. — принялась причитать она, с укоризной глядя на Артура. — Где ты шляешься?! — сдвинула она брови и уперла руки в бока. — Опять потащился на море? Вот только кашель прошел… Неделю валялся с температурой. И снова весь мокрый. Живо переодевайся, если не хочешь схлопотать воспаление легких! — прикрикнула на Артура, как на непослушного ребенка и скрылась в кухне.

«Не прокатило», — с иронией подумал Артур, стягивая мокрую одежду и переодеваясь во все сухое.

От природы ему достались высокий рост и худощавое телосложение. Но всего этого Артур немного стеснялся и сутулил плечи, словно хотел казаться ниже. А может, сутулился он, потому что любил держать руки в карманах. Вредная привычка, как ни крути, но от нее избавиться не получалось, как ни старался. Даже джинсы вот себе выбирал «хулиганки» — с карманами наискосок, специально для любителей прятать там руки.

Широкие плечи выдавали в Артуре искусного пловца, а загар не сходил круглый год, чему способствовал теплый морской климат. Да и сам по себе он был смуглый от природы.

В этом небольшом приморском городке Артур прожил тридцать лет — всю свою жизнь. Мать умерла при родах, и бремя воспитания племянника легло на плечи тети Люды — родной сестры матери Артура. Других родственников у него не было. Отца своего и вовсе не знал. Смутно помнил деда — сурового и усатого старика. Но тот умер, когда Артуру едва исполнилось восемь.

Люда, как Артур называл тетю, так и не вышла замуж. Всю себя отдала племяннику. Артур даже не помнил, чтобы она встречалась когда-нибудь с мужчинами. Кажется, нет, иначе хоть что-то, да отложилось бы в памяти. Она заменила ему мать, и он любил ее, как и не знал другой матери.

Артур вытер волосы полотенцем и хоть как-то попытался их пригладить. Попытки оказались тщетными — сильно отросшая челка лезла в глаза. Уже давно пора было постричься, вот и Люда не уставала об этом твердить в своей ворчливо-добродушной манере. Но кажется, со стилем легкой лохматости и обросшести Артур уже сроднился. Как бы там ни было, в парикмахерскую себя загонял не чаще раза в полгода.

Да черт с ней — с противной челкой! В который раз пообещал себе, что вот сегодня уж точно отправится к цирюльнику, и в сотый раз сразу же забыл о собственном обещании.

Артура можно было бы назвать красавчиком, если бы не плотно сжатые губы с залегающими по бокам глубокими складками. Глядя на них, казалось, что этот мужчина относится к жизни слишком скептически, даже пренебрежительно. Что не соответствовало действительности. И серо-синие глаза на загорелом лице смотрелись очень выразительно, если бы не слишком пронзительный взгляд, словно во всем в первую очередь их хозяин стремится узреть недостатки. Некоторые особенно трепетные дамы даже побаивались его такого взгляда. Но Артура это скорее забавляло.

— М-м-м… вкусно пахнет! — вошел он в кухню во всем сухом и чистом, на радость тете.

А он, оказывается, сильно проголодался. Да и пахло на самом деле умопомрачительно. Тут и у сытого появится аппетит.

— Неужели? — усмехнулась Люда. — С чего бы это? Подумаешь, с утра ничего не ел, а время всего-то к четырем приближается…

— Ладно тебе, не ворчи, — Артур уселся за стол, вооружившись вилкой и ложкой. — Я и правда жутко голодный.

— И сдалось тебе это море… — продолжала ворчать Люда, наливая ему щи в глубокую глиняную миску. — Ну что в нем такого особенного? Скажи, пожалуйста! Что такое там появилось новое со вчерашнего дня? Или с прошлого месяца? Или с прошлого года?.. — она поставила тарелку перед Артуром и опустилась на соседний стул. Подперла голову рукой и принялась буравить племянника внимательным взглядом. — Зачем ты ходишь туда каждый день? Каждый божий день! И ладно бы еще писал там… А уж в шторм там и вовсе нечего делать, разве что бестолково мокнуть и простужаться.

Артур не успел зачерпнуть щей, как вынужден был опустить ложку. Не ответить тете посчитал невежливым.

— Люд, я же уже объяснял тебе, что море — то единственное, что я точно знаю, как выглядит. А, ну еще вот Барсик, — с улыбкой потрепал он за ухом черно-белого кота, появившегося на кухне неизвестно откуда и сразу же начавшего тереться об ноги, требуя своей порции еды.

— Вот именно! — согласилась тетя. — Именно, что знаешь. Так что же нового ты хочешь разглядеть в нем?

— Ничего, — задумчиво отозвался Артур. — Просто мне нравится смотреть на него. И ты не права — море все время разное.

— Зато ты всегда одинаков, — вздохнула Люда.

А потом нахмурилась. Сколько Артур себя помнил — хмурилась тетя, когда была чем-то недовольна или если чего-то не понимала. Сейчас же, по-видимому, эти две вещи соединились в одну, и эффект от ее нахмуренных бровей удвоился.

— Тебе уже тридцать, а ты все еще один как бобыль. И из моря твоего любимого плохая невеста, согласись.

— У меня есть ты и мои картины, — сделал Артур попытку перевести все в шутку.

— Не прикидывайся дурачком! Прекрасно понимаешь, о чем я…

И это не прокатило. Артур вздохнул и обреченно посмотрел на тетю. Видно, она решила не уступать ни в какую. Погода, что ли, на нее так действует? В сотый раз завела бесполезный разговор, от которого Артура неизменно коробило. Не было у него ответов на ее бесконечные вопросы. Ну таких, чтобы удовлетворили ее, точно. А она явно ждала ответов, внимательно глядя на племянника. А еще и щи остывали, которыми жуть как хотелось насладиться в тишине и покое. Как жаль, что его желания сейчас шли в разрез с тетиными. Так и пришлось отложить ложку и ответить Люде не менее внимательным взглядом.

— И это мы уже обсуждали, — постарался как можно спокойнее произнести Артур.

— И что? Обсудим еще раз, не беда, — тут же отозвалась тетя. — Если бы в твоей жизни хоть что-то менялось к лучшему, стала бы я к тебе приставать. А то ж болото какое-то вокруг тебя. Вон у Сережи уже двое детишек, а у тебя нет даже девушки. Ты можешь мне толком объяснить, почему не встречаешься с девушками? — пытливо поинтересовалась она.

— Для меня они все одинаковы, — отозвался Артур. — Я пытаюсь рассмотреть в них что-то и… не вижу. Это как иллюстрации в книге — бездушные картинки, — печально посмотрел он на тетю.

— Так и бездушные? — от расстройства у Люды выступили слезы на глазах. — А если попробовать сблизиться с кем-нибудь? Потом же может понравиться. И кто знает, вдруг она окажется той самой, единственной и на всю жизнь?

Тетя смотрела на него с надеждой. В глазах ее так и светилась мысль, что вот сейчас он согласится, пересилит себя, пойдет на уступки. А он не мог ей объяснить всего, потому что не находил для этого подходящих слов. Удивлялся, что сама она не понимает. И осознавал, что понять этого невозможно.

Его отношение к девушкам не было вызвано особенностями характера или чистым нежеланием с кем-то сближаться. И в физиологическом плане девушки его волновали и интересовали. Потребности свои он удовлетворял так часто, как того требовал организм. Но не более — душа его оставалась наглухо закрытой, а сердце продолжало биться ровно.

Артур страдал цветослепотой. Это еще называлось абсолютным дальтонизмом — у врачей, когда весь мир вокруг человека окрашен в черно-серо-белую гамму, без единого вкрапления какого-нибудь другого цвета.

В случае Артура недуг не являлся наследственным или врожденной патологией. Все обстояло гораздо проще, хоть и намного трагичнее. При рождении он получил родовую травму и перенес курс лекарственной терапии еще в роддоме. Никто не мог предположить о побочном эффекте от лекарств, вследствие чего и развился дальтонизм. Да еще и редкая его форма. Таких дальтоников, каким был Артур, в мире насчитывалось не больше процента.

Сам Артур считал себя совершенно здоровым. И недуг свой не считал таковым, скорее отклонением от нормы. Ведь тот никак не влиял на его общее состояние, да и мир вокруг себя он никогда не видел другим. Он и понимать-то, что не такой как все вокруг, стал довольно поздно. А когда осознал сей факт, то приучил себя относиться к этому с юмором. Например, он сравнивал себя с жителями тихоокеанского острова Пингелапе. Вот кому точно не повезло, так не повезло. На этом острове каждый двадцатый житель абсолютный дальтоник. И причина уходила корнями в прошлое. Когда-то давным-давно на острове случился сильнейший ураган. Почти все жители тогда погибли, в живых осталось не больше двух десятков человек. И один из них был носителем гена дальтонизма. Именно он и наградил им потомков — все они ведь в той или иной степени были родственниками, как и сейчас ими являются. Так же, как Артур, пинегальцы не различают цвета. Только их глаза еще и не способны к «острому» зрению. Они не могут читать или заниматься какой-либо кропотливой работой. Яркий свет губителен для их глаз и причиняет нестерпимую боль. Днем эти бедняги прячутся в полумраке домов. А ночью все выходят на рыбную ловлю, чтобы прокормиться. Несчастные люди. Но даже они, скорее всего, таковыми себя не считают, потому что, как известно, человек привыкает ко всему!

Не так давно Артуру исполнилось тридцать. И не без оснований он мог считать, что достиг в жизни многого. И почти за все он должен был благодарить тетю Люду. Если бы ни ее понимание и настойчивость во многих вопросах, еще не известно, каким бы он вырос, и что бы из него вышло.

По странному совпадению наш мир делится на черное и белое — нельзя и можно. Полумерам остается мало места, а то и вовсе не остается. Если, к примеру, у кого-то нет музыкального слуха, то единственное, чем он не может заниматься в жизни — это музыка. То есть, такому человеку даже мечтать не стоит о поступлении в консерваторию и карьере музыканта. Такой в принципе не должен обожать музыку.

Но в категории «нельзя» тоже встречаются исключения. Что делать таким — которые больше всего любят то, что им категорически противопоказано?

С раннего детства Артур понял, что больше всего любит рисовать. Как только научился держать в руке карандаш, так сразу же принялся зарисовывать все, что видел.

Целыми днями мальчик просиживал с альбомом. Как маленький старичок, горбился, рассматривая паучка, плетущего идеально правильные сети, чтобы потом повторить его на бумаге; муху, намывающую хоботок, или цветы в вазе… Его мало интересовали игрушки. А вот без карандаша и своих альбомов он не мог жить.

Люда первая разглядела талант в детских рисунках племянника. Но когда повела его в художественную школу, там отказались принимать ребенка, страдающего тяжелой формой дальтонизма. Тогда Люда задействовала все свои связи, и Артура приняли-таки в художественную школу. Дальше уже его талант сам пробивал себе дорогу — в училище Артур уже поступил без труда. И сейчас добился того, о чем мечтал — живопись, а точнее, рисунок в простом карандаше, стала его профессией. И это дело он по-прежнему считал самым любимым.

Его рисунки нравились людям и хорошо продавались. А со временем только все лучше. Они приносили доход, на который Артур с тетей вели безбедную жизнь. Конечно, находились и такие, что считали его мрачным живописцем, пессимистом. Но Артур на таких не обижался — ведь шло это скорее от незнания, нежели от злобы. О его цветослепоте вообще мало кто знал, разве что, самые близкие им с Людой люди. Для всех остальных Артур был обычным человеком, таким же как все.

Но с людьми Артур сближался с опаской и даже с некоторой неохотой. Друзьями мог назвать разве что Сергея, с которым сдружился еще в детстве, в художественной школе, и Семена Исааковича — хозяина художественного магазина, где выставлял свои картины. Еще ему была близка семья Сергея — его жена и мальчишки-погодки. К ним он относился как к родным. Ко всем остальным — ровно и вежливо.

Так же он относился и к девушкам — ровно. Но стоило Люде завести разговор о них, как в душе Артура зарождались грусть и безысходность. И как с этим бороться, он понятия не имел. Как и не мог ничего исправить.

— Ладно, ешь уже… — вздохнула Люда. Почти всегда именно так заканчивались подобные разговоры. — Щи, поди, совсем остыли.

Она встала из-за стола и принялась сметать несуществующие крошки с кухонных поверхностей. Так она отвлекалась от грустных мыслей, и Артур это понимал.

— Наверное, дождь зарядил надолго, — решил он сменить тему. — Не получится сходить к Семену Исааковичу.

— Завтра сходишь, не беда, — равнодушно отозвалась тетя.

— Кстати, завтра у меня клиент на дому, — ввернул Артур, стараясь, чтобы прозвучало это бодро и весело. — Серега подогнал заказ.

— Так иди и приберись в мастерской. Стыдно принимать клиента в таком бардаке, — раздраженно буркнула Люда, не глядя на него.

Вот тогда Артур понял, что развеселить ее не получится. Не сейчас. Зато это позволило ему насладиться щами в молчании и покинуть кухню, оставив тетю сетовать на судьбу в одиночестве. Ну не может он ей составить в этом компанию! Не может и не хочет!

Мастерская Артура занимала всю мансардную часть дома. Он по праву мог гордиться ею, потому что создавая ее, старался продумать все до мелочей. И сейчас мастерская для него была тем местом, где он проводил большую часть времени.

Раньше эта часть дома служила чердаком. Туда сносили все ненужное, и что жалко выкинуть. Артур же обитал в своей отдельной комнате, на первом этаже.

Когда ему исполнилось шестнадцать, и Люда поняла, что живопись — смысл жизни племянника, она и предложила обустроить для творчества отдельную мастерскую. А многолетний хлам благополучно перекочевал на свалку.

С тех пор комната Артуру служила исключительно для сна. В нее он приходил вечером и покидал каждое утро, чтобы снова вернуться вечером. Он не замечал, как на мебели скапливается слой пыли. Раз в неделю туда наведывалась тетя с тазиком и тряпкой. Она всегда ворчала, что такого грязнулю еще нужно поискать, что нельзя жить в бардаке и не замечать его, что так можно зарасти грязью с головой… Но неизменно после ее визита спальня Артура начинала сверкать чистотой и благоухать свежестью. Но и этого племянник частенько не замечал, потому как время для уборки Люда выбирала, когда его не было дома.

Мастерская же отличалась от спальни, как Африка от Сибири. Здесь все было создано для удобства и плодотворной работы. Идеально-ровные белые стены без единого вкрапления, за что мог бы зацепиться взгляд. В мансарде имелось всего одно окно, которого было недостаточно для такой огромной площади. Но Артур и этот вопрос решил, оборудовав помещение множеством точечных светильников. Обычные лампы накаливания он комбинировал с энергосберегающими, чтобы добиться нужного, приближенного к естественным, оттенка света. Ни в коем случае свет не должен быть слишком ярким, иначе картины будут выглядеть излишне темными. Но и не тусклым — иначе он рискует слишком высветлить полотна.

Свет в жизни Артура играл особую роль. Он частично компенсировал невозможность различать цвета. Артур безошибочно улавливал концентрацию света во всем, что его окружало. Это позволяло ему создавать собственные оттенки серого — множество таких оттенков. Именно этим его рисунки в карандаше и отличались от других — разнообразием серого, от едва уловимого, до насыщенного, практически черного, но все же не абсолютно черного.

Многие, увидев в мастерской Артура большое овальное зеркало на массивной деревянной станине, решили бы, что тут обитает нарцисс, который любит любоваться собой любимым. И они ошиблись бы. Зеркало Артур считал самым главным предметом, но почти не смотрелся в него, как и в любое другое. Он поместил его прямо за рабочим местом, за своей спиной, чтобы видеть в отражении картины. Все неточности и недостатки сразу бросались в глаза. Картины в отражении Артур зримо воспринимал, как совершенно другие, не его.

Надо ли говорить, что мастерскую Артур особенно любил захламлять? Вернее, он даже не замечал, как день изо дня растет гора неудачных попыток создать что-то новое. Листы летели на пол, усеивая собой все пространство. Артур топтался по ним и в упор не видел. Пока в мастерской не появлялась Люда. Вот тогда она спускала на него собак и заставляла наводить там порядок. И тогда же он сам замечал, в каком бардаке творит.

Жизнь Артура состояла из работы, которую он любил больше всего. Днями напролет он творил, не думая больше ни о чем. Даже отдаленно не мог догадываться, какие перемены его поджидают. Да что там, поджидают! Стремительно наступают, рискуя смести на своем пути все, что он строил годами.

Глава 2

Артур.

Девять утра для Артура было несусветной ранью. В это время он не вставал практически никогда. Как и в десять, как и в одиннадцать… Разве что, когда раннего подъема требовало срочное дело, как вот сегодня. Сегодня он ждал клиента, вернее, клиентку. Судя по уверениям Сереги, важную. А потому он должен быть во всеоружии, хоть в глубине души считал, что день не задался с самого утра.

Позавтракал Артур наспех и отправился в мастерскую — проверить лишний раз, все ли готово к приему заказчика. В мастерской царил идеальный порядок. Портреты, которыми он планировал проиллюстрировать свое мастерство, были расставлены на специальной подставке, в выгодном ракурсе света относительно окна. Никаких бликов или затемнений Артур не заметил. Все выглядело идеально даже на его слишком придирчивый взгляд.

Клиентка должна прийти в десять. Артур очень надеялся не больше чем за полчаса обговорить все условия заказа и отправиться в магазин Семена Исааковича. Раз уж он сегодня так рано встал, то нужно успеть сделать многое. Как и посетить аллею художников, где раньше проводил почти все свое время. Там он работал, пока не перебрался домой. Сейчас он на аллее творил в свое удовольствие — рисовал портреты детишек или таких же творцов, занятых работой. Артуру нравилась царящая на аллее художников атмосфера, пропитанная особым духом вдохновения.

Раньше у Артура на аллее было свое место. И за портреты он брал деньги, тем самым и зарабатывая на жизнь. Особенно неплохо получалось заработать в курортный сезон, когда город наполняли туристы. В осенне-зимний период работы было, конечно же, намного меньше. Тогда им с Людой приходилось жить в режиме строгой экономии.

Все изменилось в их с тетей жизни, когда Артур познакомился с Семеном Исааковичем — хозяином художественного магазина. Увидев работы Артура, владелец магазина предложил ему выставлять их у себя. Так у Артура появилась возможность работать дома. Но любовь к богемному месту, как про себя называл аллею художников, никуда не делась, и примерно раз в неделю он приходил туда, чтобы насладиться творчеством в чистом виде — для души.

Клиентка опоздала к неудовольствию Артура. Явилась ближе к одиннадцати и с таким видом, что именно она делает художнику великое одолжение, заказывая портрет мужа. Переубеждать ее Артур, конечно же, не стал, а про себя предпочел называть «мадам», как символ чего-то надменного и высокомерного. С такими женщинами ему не раз приходилось встречаться. Частенько такие потом начинали оказывать ему знаки внимания, словно со временем разглядывали в нем что-то такое, что с первого взгляда не замечали. Но и именно от таких Артур предпочитал держаться как можно дальше.

— Конечно, я рассчитывала на акварель… — капризно проговорила мадам, стягивая перчатки и разглядывая выставленные Артуром образцы работ. — Карандаш — это довольно скучно, серо…

В первый момент Артур едва справился с раздражением, когда подметил на лице клиентки недовольство, граничащее с брезгливостью. Вот уж чего точно не собирался делать, так это что-то кому-то доказывать, как и уговаривать! Да и если уж на то пошло, то в заказах такого плана он уже давно не нуждался. Так что, мадам эта может катиться восвояси тем же путем, каким добралась сюда. И пока Артур подбирал слова, чтобы все же выпроводить капризулю как можно вежливее, она продолжала разглагольствовать:

— Серж вас так рекомендовал, так расхваливал…

Серж? Она это серьезно? Откуда у Сереги только такие знакомые берутся?

— …Мне стало любопытно, что же вы из себя представляете, — повернулась к нему мадам лицом.

Артур невольно подметил, что лицо у нее хорошенькое. А вздернутый носик и пух светлых волос делали его почти трогательным. А когда она улыбнулась, на щеках проступили поистине очаровательные ямочки. Все это Артур зафиксировал мозгом художника, но к прелестям мадам остался абсолютно равнодушен, как мужчина.

— Знаете, ваши портреты и правда очень хороши, — удивила она Артура следующей фразой. — Есть в них что-то… особенное, что ли. Только вот что? Никак не пойму, — посмотрела на него так, будто он прямо сейчас посвятит ее в большую тайну особенности своих работ.

Артур промолчал, пытаясь справиться с удивлением. Он привык относиться к таким клиенткам с долей пренебрежения. Считал их избалованными роскошью глупышками, имеющими обо всем поверхностное суждение, но считающими своим долгом делиться им со всеми. Мадам же стремительно рушила стереотипы, и следующая ее фраза только усиливала диссонанс.

— Они мне напоминают картины Врубеля с его серо-жемчужной гаммой… А почему вы не пишете акварелью? С вашим чувством малейших оттенков цвета могли бы создавать шедевры.

С трудом удалось сдержать усмешку, когда услышал «малейших оттенков цвета». И сразу же всплыли воспоминания — однажды он уже пытался написать картину акварелью. Это случилось давно, когда он только познакомился с Семеном Исааковичем. Собственно, тот и настоял на картине в цвете. Рассуждал тогда владелец магазина примерно так же, как вот и эта мадам сейчас. Только ему, в отличие от нее, было известно о цветослепоте Артура.

— Ты обязательно должен попробовать сделать это! А я тебе помогу с выбором цвета. С твоим интуитивным распознаванием малейших оттенков, ты можешь сотворить шедевр, мальчик мой.

И Артур сотворил его — шедевр. Только вот, чего это ему стоило! Сколько времени и сил они с Семеном Исааковичем потратили на его создание! Днями напролет Артур работал под руководством старшего наставника, который объяснял ему, что и какого цвета должно быть. Ему оставались полутона… Именно они заменяли ему цветовое решение и позволяли видеть весь расклад целиком.

Картина была создана, а Артур измучен в конец.

— Да… Никогда не думал, что скажу это когда-нибудь. Мальчик мой, ты сотворил чудо! — Семен Исаакович рассматривал полотно с изображенной на нем березовой аллеей осенью, и в глазах его стояли слезы. — Твоя осень получилась лучше настоящей! Именно твое незамутненное сознание и свое, особенное видение мира сделали ее такой. Эту картину должны увидеть все! Ты — гений, понимаешь ты это?! Настоящий гений! Но, мальчик мой, что с твоим лицом?

Что было с его лицом тогда? Да ничего особенного. Тогда он стоял рядом со старшим наставником и тоже разглядывал собственную картину. Только вот беда — в отличие от друга не видел в ней ничего особенного. Ничто ровным счетом не отличало ее от всех остальных его картин, выполненных в карандаше.

Артур видел перед собой все ту же осень, какой привык видеть всегда — красивой и неповторимой. Она ничем не отличалась от той осени, что не так давно продал Семен Исаакович. Ту картину Артур писал с натуры и вложил в нее всю любовь к этому загадочному времени года. Ведь больше всего он любил осень и море. За что, и сам не мог объяснить. Любил их даже не глазами, а скорее внутренним «я», душой. Любовь и отражал на полотнах, используя простой карандаш.

— Нет, Семен Исаакович. Ее не увидит никто! Я оставлю ее, лишь как напоминание о впустую потраченном времени. В ней нет ничего особенного.

— Но почему, мальчик мой?! Это кощунство — скрывать от людей свой талант!..

Тогда они сильно поссорились. Артур так и не смог объяснить наставнику, что чувствовал. Да и сам тогда он еще всего не понимал, осознание наступило позже. Тогда он просто не видел всего того, чем восхищался друг, и не хотел никому показывать то, что сам считал мазней по подсказкам.

Больше на эту тему они с Семеном Исааковичем не разговаривали. Картина пылилась за шкафом, а воспоминания ее канули в Лету. Но вот сейчас всплыли. Только Артур еще тогда дал себе слово ни с кем не обсуждать больше эту тему. Наверное, потому ответ клиентке и прозвучал несколько грубо:

— Я рисую карандашом. И… давайте уже перейдем к делу. У меня не так много времени…

— Да, конечно, — пожала она плечами, доставая из лакированной сумочки фото в рамке. — Вот, собственно, тот, кого вы должны изобразить, — протянула она фото Артуру.

С карточки на него смотрел усатый мужчина с пышной шевелюрой. Артуру понравилось его улыбающееся лицо. Было в нем что-то доброе и бесхитростное.

— Заказ будет готов через две недели, — повернулся он к мадам. — Сроки устраивают?

— Вполне, — кивнула она. — Вы работаете с предоплатой?

— Нет, расчет по завершении работы…

Диана.

Через полчаса Диана уже была на месте. Она жутко волновалась, доставая скрипку из футляра. Два гитариста, саксофонист и виолончелист, друзья Лили и знакомые Дианы, тоже уже были там и настраивали инструменты.

Очень скоро она поняла, что зря так волновалась. На деле все выглядело несколько иначе и совсем не сложно. Диана действительно быстро ухватила основную нить и начала подыгрывать музыкантам на скрипке. Она даже рискнула немного поимпровизировать, что тоже получилось неплохо.

Когда мальчишки, как их называла Лиля, решили сделать перерыв и сбегать за чем-нибудь съестным, Диана захотела сыграть что-то для души. Ее выбор пал на «Шербурские зонтики». Очень ей нравилась эта мелодия. Она любила смотреть старый фильм, с Катрин Денев в главной роли, про любовь автомеханика и юной продавщицы зонтиков в маленьком городе Шербур.

Приятно играть просто так, не задумываясь о том, как ты это делаешь. Касаешься струн смычком и не прислушиваешься к каждому звуку — правильной ли чистоты и длинны он выходит, в нужном ли месте ты делаешь паузу, не получилась ли она затянутой или, наоборот, слишком короткой. В такие моменты музыка становится отражением твоего настроения. Если тебе грустно, то и она звучит приглушенно, неторопливо. Если ты счастлив, то и звуки превращаются в мажорные, словно пропитываются исходящей от тебя радостью.

Диана забыла обо всем — о недовольстве профессора, о собственных переживаниях. Ее затопила романтика с примесью приятной грусти. Она думала о Женевьеве и Гийоме, о продавщице зонтиков и автомеханике. Сколько препятствий устраивала жизнь, через сколько испытаний им пришлось пройти. Разлука, обман, отчаяние, попытка стать счастливыми с другими. Выдержала ли их любовь такое? Способен ли вообще человек сохранить любовь, пройдя через так многое? Смогла бы она, Диана, быть счастливой, люби она кого-то так, как Женевьева своего Гийома, даже тогда, когда судьба разлучила их навсегда?

Переход пустовал, когда Диана начала играть. Редкие пешеходы проходили мимо, не останавливаясь. Еще реже кто-то притормаживал послушать ее исполнение. Постепенно из таких набралась небольшая группа. Диану не смущало, что именно к ней приковано внимание, что несколько пар глаз смотрят на нее и внимают ее игре. Напротив, ей это было приятно, хотелось исполнять еще лучше. Взгляд скользил по лицам, не останавливаясь ни на одном. Она замечала растроганность, теплоту, задумчивость… и считала, что лучшей признательности быть не может.

В какой-то момент что-то неуловимо изменилось. Диана не сразу сообразила, что же такое произошло. Мимолетно ее взгляд выхватил из толпы несоответствие. Глаза мужчины! Они горели, жадно впивались в нее взглядом. Он так смотрел, словно внезапно прозрел. Музыка в тот момент заполнила собой все вокруг, зажила собственной жизнью. Диане казалось, что играет не она. Безупречные звуки доносились будто издалека, она же видела только эти глаза, прожигающие насквозь и дикие до дрожи в теле. Она не чувствовала рук, как удерживает скрипку, словно душа внезапно покинула тело, но находится где-то рядом. И вот она не может ни улететь, ни вернуться в тело, удерживаемая взглядом незнакомца. И самое странное — что мысли при всем при этом текли спокойно, в голове царила предельная ясность. И это не вязалось с ощущением нереальности. Она слышала любимую мелодию, в идеальном исполнении, словно впервые в жизни. И смотрела в эти удивительные глаза, не в силах оторваться.

Его взгляд уже не просто горел, а полыхал. В какой-то момент Диане стало нестерпимо больно, и она прикрыла глаза, чтобы унять жжение. Когда вновь посмотрела в ту сторону, незнакомец исчез. Звуки скрипки стихли, толпа начала редеть. Диана не слышала слов благодарности, что доносились со всех сторон. Она искала глазами того, кто сотворил с ней что-то волшебное, и не находила. Он испарился.

Еще один человек внимательно прислушивался к игре Дианы и не сводил с нее удивленного и немного растерянного взгляда. Это был профессор Измайлов. Диана была поглощена музыкой и незнакомцем, поэтому профессора не заметила. Дослушав мелодию до конца, он так и не показался. Под громкие аплодисменты толпы незаметно покинул подземный переход.

Артур.

Проводив клиентку, Артур принялся спешно собираться в магазин Семена Исааковича. Он с сожалением отметил тот факт, что на аллею художников сегодня уже не успеет. Время перевалило за двенадцать, а к двум часам аллея пустела, все расходились по домам — таково было негласное правило.

Улица встретила мелким дождем и промозглой сыростью. Что намокнут рисунки, Артур не опасался. На этот случай у него имелась специальная непромокаемая сумка-переноска, куда он и сложил работы, которые собирался предложить Семену Исааковичу.

До художественного магазина было рукой подать. Путь Артура пролегал через любимый парк, где в погожие осенние деньки уютно шуршала опавшая листва под ногами, кожу ласкали солнечные лучи, пробивающиеся сквозь кроны деревьев, и радовало глаз многообразие оттенков осени, разбитых на подоттенки и подподоттенки — от прозрачного белого до непроницаемого черного.

Всю жизнь Артур провел в родном приморском городе. Всего раз он уезжал из него в Самару, тогда еще Куйбышев, к дальнему родственнику. Тогда ему было лет семь. Вопрос о каком-то там наследстве срочно потребовал присутствия тети Люды. Она взяла с собой Артура. В конце сентября в родном городе еще по-летнему было жарко. В средней же полосе уже хозяйничала осень. Из той поездки Артур почти ничего не запомнил. Мелькание новых лиц и череда непонятных, сменяющих друг друга событий, не отпечатались в памяти. Запомнился только поход в лес за грибами. Как его учили аккуратно срезать ножичком гриб, чтобы оставить в земле корень. И запах… На всю жизнь в памяти остался запах леса — смесь прелой листвы и грибов. Именно так пахла его собственная осень, хоть леса поблизости не было и в помине, а, уж тем более, грибов. Запах всплывал из потаенных уголков памяти, как неотъемлемая часть осени.

Но сегодня был не такой день, не из любимых Артуром. Моросящий дождь не рождал приятных воспоминаний. Хотелось поплотнее закутаться в куртку, чтобы не дать настырной сырости проникнуть под нее. Мешал встречный ветер — из-за него дождь неприятно сыпал в лицо. Одним словом, Артур был рад добраться, наконец, до магазина Семена Исааковича и оказаться в уютном тепле, пропитанном духом искусства.

Магазин в точности повторял характер хозяина. Как в жизни Семен Исаакович мгновенно загорался интересными идеями, чтобы через какое-то время остыть и переключиться на что-то другое, так и в магазине царил характерный хаос. Небольшой по площади торговый зал был плотно увешан и заставлен картинами разнообразного размера и содержания. Они никак не были систематизированы. Для Артура всегда оставалось загадкой, как другу удается ориентироваться среди всех этих полотен. Нужна поистине феноменальная память и фанатичная любовь к живописи, чтобы в таком многообразии картин быстро отыскать нужную.

Сам Семен Исаакович не считал подобную обстановку магазина лишенной системы. На этот счет у него было своеобразное мнение, что покупателю легче выбрать понравившееся полотно, поочередно рассматривая картины разных авторов, на непохожие темы и выполненные в различных манерах. Гораздо хуже, считал он, когда сначала идут картины одного автора, потом второго и так далее… И вот ты бродишь среди них, определяешься, в каком жанре хотелось бы приобрести картину. От этого, по мнению Семена Исааковича, можно свихнуться и перехотеть что-либо вообще покупать. А при отсутствии разграничений, покупатель способен увидеть понравившуюся картину и сразу захотеть ее купить. Артур, который любил порядок во всем, подобные рассуждения друга считал абсурдными, но никогда не спорил, уважая его индивидуальность.

Колокольчик дважды призывно звякнул, когда он открывал и притворял за собой дверь. Тут же послышались шаркающие шаги, и через секунду Артур услышал:

— Артурчик, мальчик мой, как хорошо, что ты пришел. Избавил старика от необходимости мокнуть под дождем…

Как тот безошибочно определил, что пришел именно Артур, для последнего оставалось загадкой. За рядами картин, выставленных на специальных подставках, прилавок, за которым любил восседать, почитывая какую-нибудь книгу, Семен Исаакович, совершенно не проглядывался. По всей видимости, был тут какой-то секрет, о котором хитрый еврей предпочитал помалкивать. Да Артур никогда и не интересовался этим.

— Я сегодня как раз собирался к тебе наведаться. Где же ты пропадал так долго, мальчик мой?

Внешне Семен Исаакович выглядел, как типичный представитель своей национальности. Невысокий, сухонький и сутуловатый, обладатель совершенно седой кудрявой шевелюры. Глаза, слегка навыкате, близоруко щурились (очками он пользовался только в случае крайней необходимости, когда не мог без них обойтись). Солидный нос тоже не оставлял сомнений в национальной принадлежности хозяина и являлся предметом особой его гордости. Семен Исаакович утверждал, что именно нос позволяет ему улавливать настоящие таланты в живописи и получать удовольствие от хорошего вина. Как были связаны между собой эти две вещи, и каким образом художника можно «унюхать», Артур не знал и подразумевал, что никогда не узнает. Но старика любил и уважал, как надежного друга и профессионала.

— Целую неделю провалялся с простудой. Люда только вчера разрешила выйти из дома, — ответил Артур, пожимая маленькую жилистую руку с крючковатыми неспокойными пальцами.

— Ох, Людочка, дай бог ей здоровья… Хорошо за тобой смотрит. Пойдем, мальчик мой, пойдем в кабинет, — он запер дверь и повернул табличку с надписью «закрыто-открыто» стороной «закрыто» к улице. — В такую погоду вряд ли кто заглянет, а нам нужно побалакать о деле…

Кабинетом Семен Исаакович называл маленькую каморку без окон, где кроме стола, стула и сейфа больше ничего не было, да и места свободного оставалось не так уж и много. Он усадил Артура на единственный стул, а сам открыл сейф и какое-то время там копошился.

— Перво-наперво отдам тебе причитающиеся денежки, а потом посмотрим, что ты мне принес, — голос звучал приглушенно, Семен Исаакович умудрился забраться в сейф с головой. Как только что-то видел там в темноте? Но вынырнул из сейфа довольный с внушительной пачкой денег в руке. — Вот, мальчик мой, твой гонорар. Тут за три картины. Как видишь, ты пользуешься успехом.

Артур поспешно убрал деньги в карман куртки. Он всегда немного стеснялся, когда Семен Исаакович расплачивался с ним за проданные картины, как будто это могло помешать их дружбе.

— Можешь не пересчитывать, — поздновато спохватился Семен Исаакович. — Я их уже дня три как отложил и пересчитал.

Артур и не собирался этого делать. О кристальной честности пожилого еврея было известно половине города. Его щепетильность иногда доходила до абсурда — он мог заявиться к покупателю, которому неправильно сдал сдачу, домой, чтобы отдать недостающие копейки.

— Ну, мальчик мой, показывай… Показывай, что принес, — Семен Исаакович нетерпеливо потирал руки, жадно глядя на сумку Артура.

Для магазина Артур отобрал самые удачные, на его взгляд, рисунки из последних. Два были выполнены карандашом, а один он решил написать углем. Он редко обращался к этому своеобразному инструменту. Причем, уголь предпочитал не покупать, а изготавливать сам. Для этого он строгал березовые палочки толщиной чуть меньше простого карандаша, укладывал их вертикально в консервную банку, засыпал банку песком, плотно закрывал крышкой и замазывал глиной. Перед тем, как отправлять банку в огонь, Артур проделывал в крышке небольшое отверстие, чтобы через него выходил газ от тлеющих палочек. Ему нравился сам процесс приготовления угля. Он любил смотреть на пламя, вырывающееся из маленького отверстия. Нравилась его насыщенность. Он не знал, что пламя от того выглядит необычным, что на самом деле синего цвета. Он видел лишь, что оно не похоже на пламя простого огня. Когда огонек над отверстием гас, Артур доставал банку из огня — это служило сигналом, что уголь готов.

Углем он изобразил море с клубящимися над ним грозовыми тучами. Море еще только начинало волноваться, а может, наоборот успокаивалось после шторма… Артур до конца не определился с темой. В самый последний момент он решил написать на море одинокую лодку, без весел и людей, как символ заброшенности и тоски.

— Решил поработать с углем? — Семен Исаакович внимательно рассматривал лист полуватмана, лежащий перед ним на столе. — Хорошо получилось! Мрачность что надо!

Артуру стало смешно, так по-праздничному торжественно прозвучала реплика о мрачности.

— Как будем выставлять? По стекло или ты фиксировал? — Семен Исаакович аккуратно коснулся пальцем поверхности рисунка. — Ага! Вижу, фиксировал. Чем?

— Как обычно — молоком с водой…

Работа с углем имеет свои недостатки. Выполненные им рисунки нужно фиксировать, чтобы уголь не осыпался. Как вариант, можно хранить под стеклом. Артур обычно фиксировал свои рисунки. Для этого он использовал раствор снятого молока с примесью воды. Он сбрызгивал раствором рисунок в два три приема небольшими дозами, после чего больше мог за него не опасаться.

— Замечательно! Талантливо, мальчик мой… Что там у тебя еще? — Семен Исаакович отодвинул рисунок в сторону, освобождая место для дальнейшей демонстрации.

Артур достал два карандашных рисунка и положил их перед ожидающим другом.

— Где ты выискал такую замечательную натуру? — Семен Исаакович рассматривал пейзаж с развалинами старого замка в самом центре, заросшими гутой растительностью. — Великолепная заброшенность! Как у тебя получается настолько точно передать настроение? Будто счастье покинуло это место давным-давно… Осталось только эхо в пустых уцелевших комнатах, как отголоски былой жизни.

Артур подивился, насколько точно друг передал настроение картины. Именно эти чувства он и пытался вложить в нее. За основу взял вид из окна мансарды. Только замок был чистым вымыслом, а природа копировала настоящие заросли — беспорядочные и дикие.

— Замок мой. А все остальное с натуры.

— Необычный замок… — Семен Исаакович почесал кудрявый затылок, взлахмачивая и без того не знающие стрижки, сильно отросшие волосы. — На своем веку я повидал великое множество замков, и разрушенных, и уцелевших. Но твой… Он какой-то сказочный. Думаю, не ошибусь, предположив, что такого замка не существует, — это было скорее утверждение, чем вопрос. Стареющий знаток живописи просто рассуждал, ни к кому при этом не обращаясь.

Даже другу, который знал про него почти все, Артур не мог признаться, что образ замка родился еще в детстве, когда он читал «Сказку о мертвой царевне». И пусть у Пушкина был грот, а в нем гроб, Артур представлял себе именно такой замок — полуразрушенный и заброшенный. А в нем хрустальный гроб с покоящейся в нем девушкой невиданной красоты. Причем образ девушки смутно вырисовывался в его голове. Он просто знал, что она красивая и не похожа на всех остальных. А вот замок он «видел» в мельчайших деталях, со всеми трещинками на каменных стенах, местами заросших мхом, с тенетами паутин в пустынных залах, почему-то с винтовыми лестницами с продавленными каменными ступенями и с гуляющим по всему замку сквозняком.

Первый раз он рискнул изобразить замок на бумаге, лишь внешнюю его сущность. До этого образ хранился глубоко внутри сознания Артура. Вслед за внешней картинкой, родилась идея написать ту самую комнату со спящей красавицей. Загвоздка состояла именно в девушке — Артур ума не прилагал, какой должна быть спящая красавица, и его развитое воображение молчало, не давало ни малейшей подсказки.

Задумавшись, Артур не заметил, что пожилой друг какое-то время внимательно смотрит на него, словно ожидая ответа на вопрос, который он прослушал.

— Что с тобой, мальчик мой? В последнее время ты какой-то не такой… Сам на себя не похож.

— Я просто… Сам не знаю. Просто чувствую, что чего-то не хватает. Только вот чего?

— Жениться тебе нужно, — Семен Исаакович хитро прищурил глаза. — Ну, или влюбиться.

— Влюбиться, куда не шло, — усмехнулся Артур. — А насчет жениться… Это вы явно преувеличили.

— Что, рассуждаю по старинке? — ответная усмешка друга была немного грустноватой. — Так ведь и тебе уже не двадцать лет.

— Не будем об этом, Семен Исаакович. Мне и с Людой хватает разговоров… — Артур собрал рисунки со стола, передавая их другу. — Видно, не родилась еще та, что способна покорить мое придирчивое сердце, — попытался пошутить он.

— Ну-ну, — только и сказал Семен Исаакович, осуждающе покачав головой. — Дело, конечно, хозяйское. А время, как говорится, в руках не удержишь.

Дождь из моросящего перерос в несильный затяжной ливень. Спешить Артуру было некуда, и он решил провести это время в художественном магазине, разглядывая полотна знакомых и новых для него художников, попивая крепкий кофе из маленькой чашечки, в приготовлении которого Семен Исаакович был настоящим мастером, и разговаривая с другом обо всем сразу и ни о чем одновременно. Табличка на двери все это время была повернута надписью «закрыто» к омываемой дождем улице и редким прохожим, прячущимися под зонтами.

Дождь перестал, но унылая сырость никуда не делась. Наступил вечер. Мрачные тучи, как черная армада в ожидании чьего-то приказа, низко нависли над городом, делая людей маленькими и беззащитными. До самого заката они держали в плену солнце, не оставляя ему ни малейшего шанса раскрасить серость.

Артур распрощался, наконец, с хозяином магазина и отправился домой. Вечером он предпочитал пользоваться подземным переходом, чтобы перейти оживленную для небольшого приморского городка улицу. Это было своеобразным пунктиком: днем Артур пользовался светофором для слепых, хотя подземный переход был гораздо ближе. Ему приходилось делать приличный крюк, направляясь к светофору, по пути от дома до художественного магазина или аллеи художников. Но спускаться под землю, лишать себя дневного света, дышать спертым воздухом и окунаться в каменную прохладу Артур категорически отказывался.

Звуки одинокой скрипки он услышал еще на улице. Играли «Шербурские зонтики». Артур не считал себя знатоком музыки, но некоторые мелодии рождали в душе приятный трепет, лирическое настроение. Именно к таким относилась музыка Мишеля Леграна.

Играли хорошо, с чувством. Возможно, исполнитель не был очень искусным скрипачом, но Артуру нравилась его манера. Он замедлил шаг, спускаясь в подземный переход. Хотелось растянуть удовольствие, насладиться музыкой подольше. Сами собой в голове зазвучали строки из песни, так часто напеваемой Людой:

Целой жизни мало, чтобы ждать тебя,

Моя жизнь пропала, если нет тебя.

Ты в краю далеком не забудь меня,

Где бы ни был ты, я тебя жду…

В этом переходе постоянно обитали музыканты. Но чаще они исполняли что-нибудь современное и не очень музыкальное с точки зрения Артура. Редко когда звучала одинокая скрипка. Обычно ей подыгрывали на флейте или гитаре. Реже «пел» саксофон, изображая джаз, который Артур совершенно не понимал, и из-за этого не любил. Впрочем, он допускал, что большинству людей нравится именно такая музыка — осовремененная. Поэтому еще так сильно удивился, услышав скрипку.

Оставалось всего несколько шагов до поворота, которые Артур преодолел не спеша. И тут произошло невероятное. Он совершенно не понял, что это. Взгляд уперся во что-то сверхъестественное. Его ослепило на мгновение, как дальний свет фар приближающегося на огромной скорости автомобиля. В голове все перевернулось и стало пульсировать, отдаваясь болью в каждой точке. Боль была нестерпимая, словно мозг свело судорогой. Реальность исчезла, а вместе с ней люди, звуки, запахи… Остался только слепящий свет, странное ощущение непонятной легкости и полное отсутствие страха.

Артур резко остановился, закрыл глаза и попытался унять бушующий в голове огонь. Полегчало, но совсем чуть-чуть. Отголоски увиденного рождали воспоминания, а вместе с ними боль.

А музыка зазвучала еще неистовей, достигнув кульминационного момента. Она буквально пропитывала Артура, насильно открывая глаза и заставляя смотреть на ту, что явилась взору в непостижимом образе. Он не мог отвести от нее взгляда, не обращая внимания на боль в голове, глазах и шум в ушах. Кто это? Или правильнее спросить, что это? Что же он такое увидел, что перевернуло всю его жизнь? Как женщина может быть такой? Кто сможет объяснить ему? И как он сможет спросить о том, чему нет определения? Все эти вопросы навалились разом. Артур испуганно вздрогнул и отвел глаза от загадочного явления.

«Бежать! Нужно бежать отсюда. Иначе, я сойду с ума!»

Глава 3

Диана.

Диана любила приходить к бабушке. В родительском доме было всегда шумно. Две младшие сестры, погодки шестнадцати и семнадцати лет, редко находились в согласии друг с другом. Чаще ссорились из-за всякой ерунды, долго выясняя отношения. Родители обычно не вмешивались, занимаясь каждый своим делом. А Диана, даже когда пыталась примирить сестер, успеха добивалась редко.

У Моны же все было по-другому. Она жила в небольшом собственном доме на береговой линии. Перед домом раскинулся сад, где они с Дианой любили беседовать теплыми летними вечерами. А осенью и зимой они сидели перед камином и разговаривали, разговаривали… попивая чай с пирожными.

По пути Диана зашла в кондитерский магазин и купила любимые бабушкины пирожные — корзиночки.

Никак не шел из головы образ незнакомого парня, пожиравшего ее взглядом в подземном переходе. Еще волновал вопрос, почему именно тогда, когда он смотрел на нее, она исполняла по-новому, лучше. Ну не могли же ее музыкальные способности резко возрасти? Она не верила в чудеса, но иначе, как чудом, назвать случившееся не могла. Было что-то в нем необычное, в этом парне. Диана не могла определить, понравился ли он ей. Она даже толком не запомнила, как он выглядел. Зато глаза его до сих пор видела отчетливо, словно он все еще смотрел не нее.

— Мона-а-а-а, — позвала Диана, отперев дверь бабушкиного дома своим ключом, — я у тебя в гостях.

Ответом ей была тишина и потрескивание дров в камине.

— Мона, ты где? — Диана уже догадалась, где та прячется.

Словно в подтверждение догадки, откуда-то снизу послышался приглушенный голос:

— Дианочка, это ты? Я мигом… Осталось совсем чуть-чуть.

Бабуля занята творчеством, — догадалась Диана. Так она называла хобби пожилой женщины фотографировать «моменты жизни», как та сама выражалась. Для этого она приобрела дорогой фотоаппарат, откладывая на него деньги с пенсии несколько месяцев. Теперь она с ним практически не расставалась, всюду беря с собой. Особенно она нравилась Диане летом — в кроссовках, бриджах, широкой футболке, с фотоаппаратом на шее. Натуральная туристка из какой-нибудь английской провинции, приехавшая отдохнуть и получить небольшую порцию адреналина в российский курортный городок.

Диана подошла к небольшой дверце, ведущей в подвал. По удобной деревянной лестнице она спустилась в просторное и очень светлое помещение. Оно только называлось подвалом, являясь таковым по архитектурной задумке. На самом деле, убранству и освещению этой комнаты позавидовал бы любой кабинет. Единственным его недостатком были низкие потолки, с чем бабушка Дианы тоже справилась без труда, сделав их полностью зеркальными.

На крутящемся кресле возле массивного стола времен ее молодости расположилась ухоженная пожилая женщина. Домашний брючный костюм отлично сидел на ее подтянутой фигуре. Видно было, что женщина следит за собой. Об этом говорила и стильная стрижка на светлых волосах. Перед ней стоял компьютер, на котором она увлеченно что-то делала, водя мышкой по коврику.

— А, Дианочка, заходи, милая, — не поворачивая головы в сторону внучки, сказала женщина. — Осталось обработать две фотографии, и я буду целиком в твоем распоряжении.

— Не торопись, Мона. Я тут рядышком посижу, подожду…

Диана устроилась в уютном кресле с деревянными подлокотниками. Включила торшер с вышедшем из моды тканевым абажуром. Выбрала газету из стопки на журнальном столике с изогнутыми ножками. Но почитать не получилось — женщина выключила компьютер и повернулась в кресле в ее сторону.

— Привет, милая! Я закончила, и теперь мы можем идти ужинать. Ты ведь, наверное, ужасно голодная?

Глядя на женщину, становилось понятно, почему внучка называет ее Моной, если от рождения той дано было имя Марина, а по отчеству она звалась Витальевной. Моной ее называли все друзья и близкие люди. Еще в юности ей дали такое прозвище из-за мимики. Даже сейчас на постаревшем лице мягким пятном выделялся рот. Казалось, он улыбается всегда. И выглядело это загадочно, как на давинчиевой картине, изображающей Мону Лизу с ее улыбкой, которую никто из художников так и не смог воспроизвести.

Конечно, улыбалась Мона не всегда, и если кто-то присматривался к ней повнимательнее, то замечал это. И, тем не менее, загадочная улыбка то появлялась, то исчезала. Так и получилось, что бойкая девчушка, а потом и общительная женщина, всю жизнь проработавшая маляром на стройке, получила второе имя Мона за свою удивительную внешность. Несмотря на то, что в молодости у Моны отбоя от парней не было, выбрала она простого рыбака, которого и любила всю жизнь, похоронив пять лет назад.

Диана устроилась с ногами в удобном большом кресле и закуталась в теплый плед, как всегда любила делать у бабушки дома. Она смотрела на весело пляшущие языки пламени и слушала, как бабушка лущит семечки, расположившись по соседству. Рядом на столике дымились две большие чашки с чаем и вкусно пахли пирожные, выложенные в плетеную корзинку.

Такие моменты Диана любила больше всего. Она чувствовала, как отдыхает именно ее душа, не тело. Хотя тело тоже наслаждалось комфортом. Но душа в такие моменты будто укладывалась в удобную колыбель и дремала вдали от всего суетного.

— Как дела в консерватории? — нарушила идиллию Мона.

— Как обычно, — угрюмо ответила Диана, вспомнив инцидент с пиццикато.

— Не все гладко, да? — проницательно подметила бабушка. — Вижу, что-то тебя огорчает.

Именно Мона настояла когда-то давным-давно, чтобы Диану отдали учиться игре на скрипке в музыкальную школу. Она разглядела в маленькой девочке искры таланта, которые не видели окружающие, в том числе и родители Дианы. До сих пор Мона верила в талант Дианы, несмотря на то что преподаватели консерватории особо не были ею довольны. Диана не делала из этого тайну, все честно рассказывала бабушке. Вот и сейчас она подробно поведала про беседу с профессором Измайловым и про его недовольство. На что Мона спокойно ответила:

— Москва не сразу строилась… Все у тебя получится. Я уверена! Думаю, профессор твой со мной солидарен, только разве он может признаться в этом тебе?

— Мона, ты неподражаема! — засмеялась Диана. — Только ты и считаешь меня сверхспособной.

— Милая, я знаю, что говорю, — Мона перестала грызть семечки и серьезно посмотрела на внучку. — Возможно, ты не гениальна. Гении — это особая категория, о чьей исключительности становится известно в момент рождения. Но я абсолютно уверена в твоем таланте. Просто, он нуждается в раскрытии. Талант, как правило, прячется где-то глубоко-глубоко. Вот тут и выходят на сцену учителя. Именно они должны помочь таланту выбраться из потаенных глубин. Далее, они должны научить тебя шлифовать его, доводя до совершенства.

Диана заслушалась, будто речь шла не о ней конкретно, а о чем-то отстраненном и захватывающем. Умела бабушка говорить так, что слушатель становился губкой, впитывающей информацию с жадностью новорожденного. Откуда только в ней столько мудрости? Наверное, этой мудрости учат книги, которые бабушка все время читает. А иначе, как объяснить ее грамотную речь, наполненную глубоким смыслом? В такие моменты Диана гордилась своей бабушкой и мечтала стать такой же — живущей в гармонии с самой собой. Только пока в ее жизни больше наблюдалась дисгармония.

— А знаешь, Мона, сегодня со мной произошел странный случай… — и Диана рассказала о необычном слушателе в подземном переходе.

— Правда, странно… — задумалась бабушка. — Ты говоришь, он выглядел слегка ненормальным?

— Более чем. Он выглядел безумным. Правда, мне показался довольно симпатичным, — почему-то признаваться Моне, что незнакомец показался ей симпатичным, Диане было немного стыдно. Она сама не понимала своего настроения.

— И в этот момент ты поняла, что играешь хорошо? — допытывалась бабушка. Во взгляде пожилой женщины появилась хитринка, которая, не известно почему, раздражала Диану.

— Ну, да… Мне так показалось. Я, как будто со стороны слушала музыку, которую сама же и исполняла. Странное ощущение.

— Кажется, я знаю, как это называется, — улыбнулась Мона.

— И как же? — немного агрессивнее, чем хотела, спросила Диана.

Она совершенно растерялась, не понимая, что происходит. Почему-то удобное до этого кресло теперь казалось ей жестким. Она сердито заелозила, усаживаясь в нем удобнее и поправляя начавший резко сползать плед. Отхлебнула из кружки и тут же поморщилась, почувствовав, как чай обжег язык. Даже любимые корзиночки показались ей жестковатыми и приторно-сладкими.

— Ну вот… Теперь я почти уверена, — бабушка улыбалась во всю ширь.

— Мона, прекрати! — воскликнула Диана, сердито уставившись на нее. — Чего говоришь загадками? Знаю, знаю… — передразнила она. — Скажи уже, раз знаешь.

— А ты сама не догадываешься? — не обращая внимания на агрессию внучки, спросила бабушка.

— Ну, Мона! — Диана умоляюще смотрела на нее. — Прекрати говорить намеками. Я, правда, не знаю, что со мной. Только никак не могу выкинуть этого сумасшедшего из головы.

— Ты влюбилась, милая! — это прозвучало, как приговор.

Диана остолбенела. Что за глупости говорит бабушка?! Как можно влюбиться с одного единственного взгляда? Да, еще в кого? В ненормального какого-то. Она в который раз представила себе образ парня из пешеходного перехода. Его глаза… Он так странно смотрел на нее, как будто увидел что-то совершенно невероятное. Причем, это невероятное было на ней. Знать бы еще, в каком месте? Диана усмехнулась, совершенно забыв, что рядом сидит бабушка и с улыбкой разглядывает ее лицо. А у него красивые глаза. Странно еще и то, что она хорошо запомнила это, хоть практически не смотрела на него. Она не могла смотреть, пугал его взгляд. А эти волосы, постоянно падающие на лицо… Диана вспомнила его жест, как он машинально убирал челку с лица. Пальцы такие длинные, красивые, даже трепетные. Но ведь он ненормальный! Нормальный не станет так пялиться на незнакомую девушку.

Неожиданно Диана поймала себя на мысли, смутившей ее сильнее всего остального. Она снова хочет его увидеть. Не просто увидеть, а познакомиться с ним поближе. Узнать, наконец, что такого он подметил, почему так странно смотрел.

В следующий момент она подумала, что, наверное, сама не совсем здорова, раз мечтает о новой встрече. Благо, это вряд ли возможно. Как найти человека, которого ты видела однажды мельком, хоть и в небольшом, но все-таки городе? Это Диана посчитала хорошим признаком, который послужит предостережением от необдуманных поступков. Не хватало ей еще наставлять на путь истинный всяких безумцев.

Наваждение. Артур.

Вот уже полчаса Артур стоял перед любимым прилавком в магазине со смешным названием «Пикасята». Три года он закупался здесь. Когда-то именно название привлекло его. Считалось, что направленность магазина детская. Все, что нужно юному художнику, можно было найти в этой небольшой и уютной комнатке, тесно заставленной прилавками. Первым Артуру понравилось название магазина, а потом он оценил и его начинку. Его тут тепло принимали, как постоянного покупателя.

Вот и сейчас молоденькая продавщица не мешала Артуру делать выбор, даже несмотря на то что в этот раз его поведение казалось ей немного странным. Странным оно казалось и Артуру. Он стоял перед прилавком с цветными карандашами и восковыми мелками, тогда как раньше к нему даже не подходил, прямиком направляясь к простым карандашам. Он смотрел на разнокалиберные коробочки и не знал, на какой из них остановить свой выбор. Он даже не понимал, для чего именно ему нужны цветные мелки. Но его сжигало желание купить их во что бы то ни стало.

— Будьте добры… — позвал Артур продавщицу. — Мне нужна пастель, но я не знаю, какую лучше выбрать. Не порекомендуете?..

— Конечно! — улыбнулась симпатичная девушка. — Я бы посоветовала восковую пастель. Ее считают самой лучшей. В основу замеса этих мелков входит воск высшего качества и стойкие пигменты. Они хороши для растушевки, это придает эффект мягких переходов и нежность цвету, — тараторила девушка, доставая мелки, упаковывая их в пакет и пробивая сумму на кассовом аппарате. Если она и удивилась выбору Артура, то не подавала виду. — Это мягкая пастель. Она не будет так часто ломаться, как твердая. В ней больше связующего вещества… Штрихи получаются широкие и насыщенные, — поймав на себе заинтересованный взгляд Артура, девушка немного смутилась. — Я сама пишу картины. Не такие талантливые, как ваши, но… Я часто пользуюсь именно пастелью. Поэтому и знаю про нее все.

— Приятно иметь дело с профессионалом.

От комплимента Артура продавщица еще сильнее раскраснелась и поспешно воскликнула:

— Вам нужна еще специальная бумага для пастели!

— И правда, — теперь уже Артур смутился. Он совершенно упустил из виду эту важную деталь. — Об этом я как-то не подумал.

— Лучше всего подойдет цветная бумага с фактурной поверхностью для удержания пигмента, — улыбнулась девушка.

— А чем плоха белая? — слишком поспешно спросил Артур. В его намерения не входила покупка цветной бумаги. Точнее даже, она ему была совершенно ни к чему.

— Ну, вы же понимаете, что все зависит от задачи рисунка, — продолжала объяснять девушка, не обращая внимания, что настроение Артура резко изменилось. — Тон бумаги можно подобрать индивидуально, чтобы создать наибольшую насыщенность главных цветов. Я, например…

— Нет, — резко перебил ее Артур. Девушка испуганно дернулась и уставилась на него широко раскрытыми глазами. — Нет, — более мягко повторил Артур, ругая себя за несдержанность. — Пожалуй, я обойдусь белой бумагой, тем более что с темой я еще не определился.

— Хорошо, — кивнула девушка, к которой быстро вернулся непринужденный вид. Она решила, что ей показалось, будто покупатель чем-то рассержен. — У нас есть наждачная бумага, пастельная доска и бархатная бумага. Какую предпочитаете?

— А вы что обычно выбираете? — спросил Артур, стараясь выглядеть естественным. Не мог же он признаться, что никогда не имел дело ни с пастелью, ни с бумагой для пастели.

— Когда как… У наждачной бумаги преимущество, что она продается в листах большого формата. Зато, при работе с бархатной бумагой можно использовать минимальное количество фиксажа…

— Давайте наждачную, — Артур совершенно не понимал, зачем ему нужна бумага большого формата. Он просто знал это.

— Можно дать вам еще один совет? — окликнула продавщица, когда он готов был покинуть магазин. — Для фиксации лучше всего подходит обычный лак для волос. Достаточно пары легких распылений.

* * *

— Арто, иди ужинать, — крикнула Люда из кухни, услышав, как хлопнула входная дверь.

— Я потом, — прокричал в ответ Артур, поспешно разуваясь и снимая верхнюю одежду.

— Почему? — выглянула из кухни Люда. — Ты пропадал весь день. Время уже восемь доходит, а ты отказываешься ужинать. Не заболел? — она подошла к Артуру и потрогала его лоб. — Вроде, температуры нет.

— Просто я не успел проголодаться, хочу немного поработать, — на самом деле у него аж руки чесались, так сильно он хотел приняться за дело. — Я потом… Мне нужно работать, — это Артур сказал уже по пути в мастерскую, взбираясь по лестнице.

— Да, что с тобой? — Люда удивленно смотрела вслед удаляющемуся племяннику. Первый раз она видела его в таком состоянии. — Какая муха тебя укусила?

Все ее вопросы остались без ответа. Артур их просто не слышал. Он вбежал в мастерскую, достал лист бумаги и тут же начал крепить его к мольберту. Распаковав мелки, он положил их на рабочий стол. Осталось настроить свет, и можно приниматься за дело.

Какая сила двигала им в этот момент, Артур не мог определить. Не глядя он доставал мелки из коробки и рисовал. Уверенные широкие мазки ложились на лист именно так, как и должны ложиться. Руки действовали сами, не сомневаясь, не вздрагивая. Они точно знали, где нужно придать яркости, а где растушевать, делая едва заметным. Лист постепенно наполнялся содержанием.

Артур перестал щуриться, вглядываясь в рисунок. Поначалу было тяжело видеть все это буйство. Он просто перекладывал картинку из головы на лист бумаги. Казалось жизненно важным сделать это быстро и качественно. Она получалась, как живая, именно такая, какой он увидел ее в первый момент. Только сейчас он мог смотреть на нее без боли в глазах и голове. Он впитывал ее образ по мере проявления его на листе.

Артур знал, что маленькие пятнышки на лице называются веснушками, но только сейчас видел их по-настоящему. Он никогда не замечал их на других женских лицах, но это лицо не было чужим. Это было его лицо. Все на лице принадлежало ему — глаза, такие, какими он их видел, нос, волосы… Как ему нравилось рисовать ее волосы! Каждый локон, каждая отдельная прядь заново рождались под его рукой, из его мазков.

Вот и все. Образ завершен. Осталось оформить фон. Вот именно, фон! Все то, что он рисовал раньше или видел вокруг, было фоном. А центром всего была она. О чем бы или о ком он сейчас ни думал, что бы ни вспоминал или представлял, везде была она, словно до этого он и не жил вовсе. И если первой мыслью Артура, там в переходе, была бежать, то теперь он уверен, что нужно искать. Искать ту, что перевернула его жизнь, показала себя.

— О боже! — услышал Артур и резко обернулся.

Люда стояла совершенно белая, прижимая дрожащую руку ко рту. Глаза ее, наполненные слезами, не отрываясь, смотрели на рисунок, который только что закончил Артур.

— Люда! — Артур подбежал к тете, опасаясь сердечного приступа. Он взял ее под локоть и подвел к стулу, на который и усадил. — Может, таблетку какую принести?

Она только помотала головой, не переставая разглядывать полотно.

— Это… это… Как ты смог? — наконец спросила Люда.

— Сам не знаю, — честно ответил Артур.

— Кто эта девушка? — слезы заструились по щекам пожилой женщины.

— Не знаю.

— Но, ты же видел ее?

— Да. Сегодня. В пешеходном переходе.

— Ты видел ее такой? — Люда перевела потрясенный взгляд на Артура.

— Именно! И я не знаю, что это?

— Это то, чего ты не можешь видеть. Никогда не мог…

— Я и сейчас не могу. Все такое же, как раньше, кроме нее.

Люда опять перевела взгляд на картину, в центре которой стояла девушка, играющая на скрипке, яркая, словно живая. Яркая была только она, все остальное оставалось обычным бело-серо-черным. Люда даже зажмурилась, в какой-то момент ей показалось, что девушка сейчас шагнет с полотна и окажется в этой комнате.

— Господи! Как же такое возможно? Что ты чувствуешь? — вновь повернулась она к племяннику.

— Случилось что-то важное, очень важное для меня, — задумчиво произнес Артур. — Правда, я еще не понял, что это. Но я точно знаю, что без нее не смогу жить дальше. Теперь она мне нужна, как воздух. Я закрываю глаза и вижу ее. Я слышу, как она играет. И это теперь вся моя жизнь, — он устало потер глаза и опустился на стул рядом с Людой.

— А она?.. Она тебя видела? — Люда сжала руку Артура, в безотчетном желании поддержать.

— Кажется… Хотя, не знаю. Может, и не видела.

— Но кто она и откуда?

— Не знаю, но обязательно узнаю. Иначе, я не смогу жить, — Артур невесело усмехнулся. — Может, я влюбился? Ты ведь этого хотела?

— Я? Я хотела простого, человеческого. Но, это… Как же ты найдешь ее?

— Обязательно найду! — улыбнулся Артур. — Я приведу ее сюда и познакомлю с тобой.

— Бедный мой, — Люда обняла племянника и прижала его голову к себе. — Сколько еще сюрпризов приготовила тебе жизнь? — а про себя подумала: «Хоть бы он нашел ее, и она ответила бы ему взаимностью».

* * *

Андрей тоже рассматривал девушку на полотне, прислушиваясь краем уха к разговору художника и его тети. А ведь и правда, как живая. У парня не просто талант, а истинный дар показывать вещи такими, какие они в жизни, со всеми красками, присущими этой самой жизни. Жизни, которую люди так мало ценят, и которая слишком щедра к ним.

Нет, не слишком! — отвлекся Андрей от полотна и раздраженно тряхнул головой. В нем снова просыпается скептик, который только мешает делать людям добро. Он любит людей, просто порой не понимает их.

Сегодня на его глазах произошло чудо, к которому он не имел никакого отношения. Андрей просто помог встретиться этим двоим, свел их «в нужное время и в нужном месте», как любят выражаться в народе. А дальше все произошло само, и даже он, повидавший так много за свое вечное существование, был несказанно удивлен. Удивлен настолько, что решил и дальше незаметно наблюдать за судьбой этого парня и рыженькой скрипачки.

Им точно предстоит непростой путь, который они проделают сами. Он лишь иногда будет подглядывать за ними в сторонке, не нарушая норм этики. При виде их двоих сегодня в Андрее проснулось что-то новое, очень близкое к романтике. И еще эта романтика была подпитана чем-то, напоминающим сентиментальность. Как бы там ни было, но дальнейшую судьбу этих двоих он теперь воспринимал «близко к сердцу», как принято говорить среди людей.

Как живая! — снова кинул Андрей взгляд на полотно. И такая яркая… Присутствует ли тут божественное вмешательство? Вряд ли, иначе он бы уже узнал об этом. Как же тогда назвать то, чему он стал свидетелем? В будущем он надеялся найти ответ на этот вопрос.

Слезы женщины, в чьей груди билось материнское сердце, не будучи таковым по сути, — сколько вас еще предстоит пролить ей из сострадания к тому, кого любит больше жизни? Но они принесут свой результат!

Мужская страсть, которая пробудилась только что и ошеломила настолько, что перевернула в душе все привычные представления о жизни, — как справиться с этим ураганом и не разрушить себя изнутри? Это будет сделать очень сложно!

Иди и ищи свою единственную! — пристально посмотрел Андрей на художника. Но его внушение было излишним — он и так знал, что парень будет искать девушку.

И пусть у них все получится! Его же ждут другие дела, которых он запланировал даже слишком много на время отпуска Влада.

* * *

На следующий день в то же самое время Артур стоял в подземном переходе. Однако там его ждало разочарование — никаких музыкантов не было. Повсюду царила унылая серость и тишина, нарушаемая шаркающими шагами редких прохожих.

Он закрыл глаза, и воспоминания ожили. Зазвучала музыка, образ девушки встал перед мысленным взором. Прохожие оглядывались на странного парня, стоящего посреди тускло освещенного тоннеля с закрытыми глазами. На его губах угадывалась легкая улыбка. Он слегка раскачивался, в такт одному ему слышимой мелодии. Но очарование рассеялось, как только он открыл глаза.

Артур пришел туда и на следующий день, и еще через день… Но ничего не происходило. Музыкантов по-прежнему не было, а переход казался ему с каждым днем все более унылым.

Так прошла неделя. Артуру начало казаться, что никакой девушки и не было, что она ему привиделась. В душе росла тоска, наполняя собой всего его. Дома он постоянно пытался рисовать ее, но ничего не получалось, кроме мазни. Он до боли хотел сделать это снова, но понимал, что не сможет, пока не увидит.

Люда переживала, видя страдания племянника. Она тайком плакала, стараясь, чтобы он не замечал. Зря старалась, несчастная, он бы не заметил, даже если бы она перед ним рыдала в голос. Он вообще перестал замечать что-либо, все глубже погружаясь в свой собственный иллюзорный мир.

В один из таких вечеров, когда Артур, как обычно в последнее время, заперся у себя в мастерской, отказавшись от ужина, Люда не выдержала и позвонила Сергею. Она попросила его приехать и поговорить с племянником, жалуясь и страдая, что ее он не слушает.

Сергей не заставил себя долго ждать, примчавшись уже через пятнадцать минут.

— Что случилось? — с порога спросил он встревоженную женщину. — Почему я не в курсах? Правда мы не виделись с ним недели две…

— Ты иди к нему, — Люда махнула рукой в сторону лестницы. — Думаю, он сам тебе все расскажет.

Не мешкая, Сергей взбежал по лестнице.

— Открывай, друг! — нарочито весело прокричал он. — Я пришел тебя спасать.

Люда поспешно скрылась в кухне, опасаясь гнева племянника, хотя подобное он не практиковал. Она не могла припомнить, чтобы он когда-нибудь на нее кричал или сердился. Даже на этой неделе он больше отмалчивался и скрывался, чем злился или раздражался на что-либо.

Долго стучать Сергею не пришлось, Артур почти сразу же впустил его в мастерскую.

— Блин, ну ты даешь! — Сергей и сам не знал, что его больше шокировало — жуткий беспорядок, царящий в мастерской, или внешний вид друга. — Ты что, перестал мыться, бриться и есть одновременно? — спросил он, глядя на взлохмаченного мужчину с темными кругами под глазами и многодневной щетиной на лице.

— Что, дерьмово выгляжу? — усмехнулся Артур.

— Это еще мягко сказано, — Сергей окинул взглядом всю фигуру Артура, стараясь сакцентировать на этом его внимание. — И в мастерской у тебя, мягко говоря, бардак. Хотя, тут больше подойдет слово «помойка».

Весь пол был усеян обрывками начатых работ. На рабочем столе Артура вперемежку с карандашами, мелками и прочими инструментами стояли грязные бокалы, тарелки с нетронутой едой. Сергей заглянул в один из бокалов и поморщился.

— Кофе глушишь литрами? — спросил он, ставя бокал обратно на стол.

— Могу и тебя угостить, — угрюмо ответил Артур, отворачиваясь от Сергея и глядя на мольберт, где на большом листе наблюдалась цветная мазня.

— Спасибо, по вечерам не увлекаюсь и тебе не советую. Хотя, от коньячка бы не отказался.

— Чего нет, того нет.

К спиртному у Артура было особое отношение — он его совершенно не переносил. Даже самые слабые напитки вызывали тошноту и рвоту. Поэтому он их не употреблял даже по праздникам. Собственно, он не чувствовал в них потребности и не понимал людей, кто расслаблялся подобным образом. А вот кофе любил сверх всякой меры. Он мог пить его по десять чашек в день, чем постоянно вызывал недовольство Люды. Она считала кофе в таком количестве вредным для сердца, на что Артур шутливо отвечал, что, зато, ему не грозит склероз, так как учеными доказано полезное действие кофеина на человеческий мозг.

— Ну, нет, так нет, — с легкостью согласился Сергей. Он придвинул стул к столу, расчистил на нем небольшой участок, облокотился на него и приготовился слушать. — Рассказывай, что довело тебя до такого?..

Первой реакцией Артура была послать друга куда подальше, запретив тому когда-либо еще вмешиваться в его жизнь. Но, поразмыслив несколько секунд, он решил, что это будет выглядеть слишком грубо, во-первых, и абсолютно бессмысленно, во-вторых. А что если Сергей и вправду сможет оказаться полезным? Артур чувствовал, что загнал себя в тупик, из которого ему трудно будет выбраться самостоятельно.

Артур покопался в груде бумаг и достал тот самый рисунок, который безуспешно пытался повторить в течение недели. Он развернул его перед Сергеем и какое-то время равнодушно наблюдал выражение крайнего изумления на лице друга.

— Ее мне нужно найти, — через несколько секунд произнес Артур.

— Хорошо, — серьезно кивнул Сергей, хотя больше всего ему сейчас хотелось потрясти головой на манер собаки, чтобы стряхнуть наваждение, во власти которого он оказался, рассматривая рисунок Артура. — А кто она?

— Если бы я знал, кто она, я бы знал, где ее искать.

— А, ну да, — тупо моргнул Сергей и, не удержавшись, тряхнул-таки головой. — Поставим вопрос по-другому: где ты ее видел? — в голосе друга появилась хорошо свойственная ему деловитость.

В двух словах, не описывая всю степень своего потрясения, Артур поведал другу о встрече с незнакомкой в пешеходном переходе.

— Скрипачка, значит? — подытожил Сергей. — И что?.. Как ты ее разыскивал?

— Ходил туда всю неделю, но, безрезультатно.

— И все? — Сергей смотрел на Артура, как на душевнобольного, каким, собственно, тот и считал себя в последнее время. — Твоей фантазии больше ни на что не хватило? Не пробовал мыслить логически?

— Например? — без тени иронии спросил Артур.

— Ну, например, концерты. Она может или сама выступать, или посещать концерты, проходящие в нашем городе. Ну-ка, покажи мне ее еще, — Сергей попросил это скорее для того, чтобы полюбоваться на шедевр друга, чем рассмотреть ту, что была изображена на нем. Ее он и так хорошо запомнил.

Артур вновь развернул полотно. Действовал он, как робот, как морально истощенный человек, машинально.

— Она совсем еще девчонка, — рассуждал Сергей. — Вряд ли играет в каком-нибудь оркестре… Хотя, чем пес не шутит. А играет-то она хорошо?

— Волшебно, — в голове Артура зазвучали волнующие звуки скрипки.

— Настоящий талант, значит? — призадумался Сергей. — Так, решено! — резюмировал он через несколько секунд. — С завтрашнего дня начнем посещать все концерты инструментальной музыки, проходящие в нашем городе.

И началось «хождение по мукам» для Артура.

Утром следующего дня Сергей бесцеремонно ворвался в его комнату с кипой газет в руках.

— Подъем! Так всю жизнь проспишь. Пора действовать! — с порога заявил он.

— А макулатура зачем? — Артур сел в кровати, сонно тараща глаза.

— Как зачем? А как мы узнаем, где и какие концерты идут? Мы же решили вчера, что именно там нужно искать таинственную незнакомку.

На самом деле ничего таинственного в образе девушки, чей портрет вчера увидел, Сергей не заметил. Напротив, ее внешность показалась ему достаточно заурядной. Другое дело, как был изображен образ. Еще никогда ему не доводилось видеть настолько реалистичной картинки, чтобы с портрета на него смотрел живой человек. Вчера, в по вечернему таинственной мастерской, Сергею на мгновение показалось, что девушка сейчас оживет и заговорит, начнет двигаться и сойдет с полотна. А краски… Как естественно были подобраны оттенки, как натурально они смотрелись. Он даже не пытался осознать тот факт, что картина написана стопроцентным дальтоником, отнеся его к области фантастики. Не иначе, сработало колдовство, какие-то высшие силы вмешались и водили рукой Артура. Этот факт подтверждался еще и тем, что кругом были разбросаны неудачные попытки повторить шедевр.

— Итак, что мы имеем? — Сергей уселся прямо на кровать Артура и с деловым видом развернул первую газету. Полистав ее, нашел нужную рубрику под названием «Культурные новости». — Да-а-а… Негусто. Сразу видно, что сезон гастролей закончился. Всего одно объявление. Концерт симфонической музыки. Симфонический оркестр Пермского театра оперы и балета. В концертном зале филармонии, — зачитал он.

— Когда? — без особого энтузиазма поинтересовался Артур.

— Сегодня, завтра и послезавтра в 19.00, — ответил Сергей и тут же на эмоциональном подъеме добавил: — С другой стороны, так даже лучше. Не нужно целыми днями просиживать в душных залах, засыпая под заунывные звуки.

В отличие от Артура, Сергей не переносил классическую музыку, считая ее нудной и лишенной привлекательности. Он предпочитал современную, ту, что все время крутят по радио. Даже любил выплясывать под ритмичную мелодию, особенно, когда выпивал.

Интуиция подсказывала Артуру, что посещение концертов не даст результатов. Но попробовать стоило, хоть и грозило дополнительными огорчениями. Он был благодарен Сергею за его желание помочь и разделить с ним тяготы поисков. В данный период ему была просто необходима энергия друга, его жизнерадостность и оптимизм.

— Как думаешь, стоит покупать билеты заранее? — спросил Сергей и тут же сам себе ответил: — Не думаю… Вряд ли там аншлаг. Давай так — встречаемся возле филармонии в половине седьмого. И… приведи себя в порядок, — придирчиво осмотрел он Артура. — Помойся, побрейся, оденься поприличнее. А то выглядишь, как бомж с необитаемого острова. Что если она увидит тебя в таком виде?

Говорить совершенно не хотелось, поэтому Артур ограничился кивком. Получив в награду сердитый взгляд, равнодушно проследил, как за другом закрывается дверь.

Почему ему так плохо? Отчего такое чувство, что внутри растет ком, и ему уже тесно в груди, он распирает ее во все стороны, стремясь вырваться наружу? Но какая-то сила удерживает его, заставляя находиться внутри и давить, мешая дышать, доставляя почти физическую боль.

Что произошло, когда Артур увидел девушку? Он попал в зависимость от нее? Одно он осознавал ясно — только тогда почувствует облегчение, когда снова увидит ее, когда опять сможет написать ее портрет. Несмотря на то, что он помнил ее образ до мельчайших подробностей, он не мог его запечатлеть не бумаге. Но самое странное заключалось в том, что он даже не пытался нарисовать ее простым карандашом, как делал обычно. Такая мысль не посещала его, словно изначально была абсурдной.

Нужно держать себя в руках и как-то отвлечься. Тем более что горит заказ. Неделя прошла, и времени осталось не так уж и много. Артур не любил подводить людей. Кроме того, это был верный способ скоротать день до наступления вечера, когда можно будет приступить к поискам девушки.

Когда, умывшись и побрившись, Артур зашел на кухню, Люда едва не прослезилась от радости, при виде живого блеска в глазах племянника. Всю неделю она была близка к состоянию паники, наблюдая, как муки непонятно чего съедают дорогого ей человека.

— Сейчас нажарю тебе блинчиков, — засуетилась она в поисках подходящей посудины.

— Не надо, Люд, — улыбнулся Артур. — Попью кофе с бутербродом. А потом пойду поработаю. Нужно приниматься за заказ. Время поджимает.

Произнося короткую речь, Артур старательно прятал глаза. Ему было стыдно перед этой женщиной, что заставил ее волноваться. Стыд усугубляла мысль, что он видел ее переживания и ничего не делал, чтобы хоть как-то успокоить бедняжку. В то время как она мучилась, он мазохистски наслаждался своими страданиями. Эгоизм в высшей степени проявления, за который он себя ненавидел.

— Ну, давай хоть греночек быстренько пожарю, пока ты будешь кофе наколачивать, — и не принимая возражений, Люда поставила сковородку на огонь и проворно начала разбивать яйца в тарелку. Артур не успел еще налить кофе, как тарелка с румяными гренками появились на столе, распространяя аппетитный запах по кухне.

Впервые за неделю, Артур почувствовал голод. Он накинулся на гренки, запивая их обжигающе горячим кофе. Люда, казалось, боялась даже дышать, пока тарелка с гренками не опустела. Только потом она позволила себе, опять же украдкой, вдохнуть полной грудью.

За работой день пролетел быстро. Артур даже не заметил, как наметился вечер, и дневной свет начал тускнеть, все хуже и хуже освещая мансарду. Очнулся он, когда почти перестал видеть карандаш в руке, переносящий линии с фотографии на лист бумаги, после предварительной обработки в собственной голове.

Набросок был полностью готов. Осталось нарастить детали, и портрет будет закончен. Четырех дней, что оставались до визита заказчицы, вполне достаточно, учитывая, что это не единственный заказ, находящийся в работе.

Удовлетворенный собой, Артур отложил карандаши и решил-таки поужинать перед ответственным мероприятием. Люда ушла к соседке, прокричав об этом Артуру полчаса назад. Значит, можно не опасаться бросаемых украдкой обеспокоенных взглядов, в надежде, что он их не замечает.

В половине седьмого в наглаженных со стрелками брюках, лакированных туфлях с удлиненными носками и кожаной куртке Артур прохаживался возле входа в филармонию. Со стороны могло показаться, что ожидает он девушку. От волнения он нервно вышагивал из стороны в сторону. Сам не зная почему, не мог просто стоять, наслаждаясь теплым осенним вечером.

— Молодой человек, давайте познакомимся, — услышал Артур тоненький противненький голос у себя за спиной и резко обернулся. Наградой ему был смех Сергея, посчитавшим шутку удавшейся. — Клюнул? Значит, не совсем потерян для общества.

— А ты все шутишь? — угрюмо поинтересовался Артур.

— Не всем же быть такими надутыми, — полусерьезно полушутя ответил Сергей. — Ты хоть смотришь на девушек, что заходят внутрь?

Артур растерялся. А ведь и правда, на девушек он внимания не обращал, погруженный в собственные мысли. Сколько их успело просочиться мимо, он и понятия не имел.

— Понятно… План находится под угрозой срыва из-за мечтательности наблюдателя, — в этот момент мимо них как раз проходила группа девушек, щебечущих между собой. Сергей впился пристальным взглядом в веселившуюся небольшую толпу. Но, через несколько минут разочарованно отвернулся, не заметив ни одной рыжей и кучерявой шевелюры. — Облом, — резюмировал он.

— Ты знаешь, у меня такое чувство, что все зря… — заговорил Артур.

— Да?! Может, у тебя есть другие предложения? — подбоченился Сергей. — Ты знаешь другой способ, кроме торчания в переходе, как найти твою красавицу? Молчишь? То-то же… Значит, действуем по плану. Как говорится, лучше синица в руках, чем… забыл, что там дальше.

Концерт был скучный. Даже Артур, любивший классическую музыку, к концу концерта начал тяготиться плохим исполнением и наличием посторонних звуков в зале. Кто сидел откровенно зевал, кто просто спал… Некоторые даже тихонько похрапывали во сне. Были и такие, что громко переговаривались, за что на них шикали с соседних рядов больше из приличия, чем из желания послушать музыку.

Все девушки, сидящие в зале, были изучены Артуром и Сергеем в бинокли, приобретенные на входе. Ни одна из них даже приблизительно не походила на таинственную незнакомку.

— Все это зря, — подытожил Артур, на пути к дому, который они с Сергеем решили проделать пешком. — Вряд ли она ходит на такие концерты.

— Ага, — устало зевнул Сергей, — я тоже больше такого не вынесу. Это же тоска жуткая!

Артур промолчал, захваченный собственными мыслями. В данный момент он думал, что будет с ним, если он больше никогда не увидит ее? Сможет ли он тогда жить как раньше? Или его жизнь начнет скатываться в неминуемую пропасть? Если днем в нем зародилась надежда на встречу, то после концерта надежда испарилась, уступив место хорошо знакомой тоске. Комок опять начал давить изнутри, мешая дышать, думать, жить…

— Слушай! Совсем забыл сказать, — воскликнул Сергей. — Я тут проходил мимо нашей консерватории и видел ихнюю афишу. Завтра они, ученички-музыкантики, дают там какой-то концерт, на который приглашают всех желающих. Чем пес не шутит? Может сходить? Как считаешь?

— Что? — очнулся от забытья Артур, поняв, что Сергей его о чем-то спрашивает.

— Ох, блин… Как же тяжко с вами, с гениями, — Сергей в раздражении махнул рукой и продолжил дальнейший путь в молчании.

Глава 4

Томление. Диана.

Диана лежала на диване в своей комнате, разглядывая потолок. Она лежала уже так около часа. Вернувшись из консерватории и отказавшись от ужина, который как раз планировался в семейном кругу, и на кухне уже вовсю велись приготовления, она заперлась в комнате и, не раздеваясь, легла на диван.

В квартире, где она жила с родителями и двумя младшими сестрами, редко бывало тихо. Только летом, когда семья отправлялась в выходные на дачу, а Диана по каким-либо причинам не могла с ними ехать или специально придумывала отговорки. Тогда она оставалась дома одна и наслаждалась тишиной. Но дачный сезон уже закончился, и рассчитывать на то, чтобы спокойно подумать, не приходилось.

Диана не могла понять, что происходит с ней в последнее время. Чувствовала себя разбитой и опустошенной. Временами на нее накатывала непонятная тревога. Она чего-то мучительно ожидала. Беспокойство и крайняя взвинченность напрягали до ужаса.

Сейчас, лежа на кровати в состоянии прострации, Диана вспоминала сегодняшнее индивидуальное занятие с профессором Измайловым, и это окончательно портило ее и без того не радужное настроение.

Маэстро, как обычно, опоздав ровно на пять минут, пружинящей походкой, которой позавидовал бы любой молодой мужчина, подтянутый и прямой, вошел в класс, где его ожидала Диана.

— Ну-с, Ольховская! Вижу, вы уже готовы, — сказал он, широко улыбаясь и потирая маленькие ладони. — Над чем сегодня будем работать?

Пока Диана справлялась с удивлением, созерцая лучащееся счастьем лицо профессора и придумывая, что можно ему ответить, он вновь заговорил:

— Думаю, отрабатывать пиццикато вы не хотите? Ведь так? — он лукаво взирал на растерявшуюся Диану. В какой-то момент ей даже показалось, что он слегка подмигнул ей. Но эту мысль она сразу же отбросила, посчитав сверхабсурдной. — Может, вы мне просто поиграете что-нибудь на ваше усмотрение?

Тут Диана совершенно растерялась. Чтобы профессор предлагал помузицировать на свободную тему! Это нонсенс. Обычно у него уже был заготовлен ряд упражнений, которые он и заставлял отрабатывать на уроке, непрестанно критикуя и ругая Диану в сурово-мягкой манере.

— А давайте-ка Чайковского! — воскликнул маэстро, зашагав по классу, эмоционально размахивая руками. — Это так романтично! Что может быть выразительнее и драматичнее музыки этого великого человека! Его комбинации так структурированы и чувственны! Они затрагивают глубокие процессы духовной жизни — сомнение, отчаяние, порыв к идеалу…

Диана опешила. Что стало с их вечно недовольным и ворчливым гением? Откуда столько воодушевления? Еще немного, и он заговорит стихами.

— Может «Ромео и Джульетту», увертюру-фантазию? — продолжал тем временем профессор, не замечая изумления ученицы. — Или может Щелкунчик? Вальс снежных хлопьев или вальс цветов?..

На пюпитре, как по волшебству, появились ноты. Диана неуверенно приложила скрипку к плечу и коснулась ее смычком. Комнату наполнила музыка. Выбор пал на Вальс цветов. Диана любила, как невероятная мягкость сочетается с торжественностью в одновременно простой и волнующей до глубины души мелодии.

Только когда закончила играть, Диана рискнула взглянуть на профессора. Во время исполнения намеренно этого не делала, боясь наткнуться на осуждение. Тем сильнее была поражена, встретившись с немного растерянным взглядом, в глубине которого затаилось удивленное недоверие. Маэстро молчал, разглядывая Диану, в безвольно опущенных руках которой находились угрюмо-молчаливая скрипка и смычок, как не очень полезный, но необходимый атрибут. Диана совершенно не понимала, что же происходит. Она не знала, куда ей смотреть. Время от времени взгляд все-таки падал на учителя, продолжавшего хранить молчание.

— И это все? — наконец прозвучал вопрос, которого обреченно ожидала Диана. — Это все, на что вы способны?! — профессор усилил интонацию.

— Простите?..

Почему-то от его вопроса Диане стало мучительно стыдно, как будто она совершила что-то недостойное. Что еще ожидал услышать этот пожилой человек? Она и раньше особо не блистала, хоть и часами оттачивала технику игры. Да и он до этого не задавал таких вопросов. Ругать ругал, но не спрашивал почему, не ставил ее в тупик непониманием. Напротив, ей всегда казалось, учитель понимает, что именно отсутствие таланта делает ее игру посредственной.

— Лукавите, Ольховская, — профессор погрозил ей пальцем. Диана и не заметила, когда он опять разулыбался, приняв игривый вид. — Меня не проведешь. Я точно знаю, что вы можете играть лучше. Да, что там лучше! Вы можете играть превосходно!..

В этот момент Диана начала сомневаться в его нормальности. Либо он ее с кем-то путает, либо просто сошел с ума. Утверждать, что она может играть превосходно, это больше, чем она могла уразуметь.

— Я всегда так играю. Вы же сами все время твердите, что талантливым нужно родиться… — начала было Диана.

— Ну да, ну да… А вы у нас, значит, самая обыкновенная? Эдакий середнячок, да?

Не обращая внимания на озадаченное выражение лица Дианы, профессор стал прохаживаться по классу, о чем-то размышляя. Через несколько минут он опять заговорил. То, что он сказал, добило Диану окончательно:

— В пятницу состоится концерт с участием наших студентов. Я хочу, чтобы вы тоже играли на нем. Исполните там что-нибудь из любимого вами. И… это не обсуждается. Надеюсь, вам удастся покорить публику своим неповторимым исполнением.

Как ей следовало реагировать на поведение учителя, Диана не знала. Лежа в своей комнате, она поняла, что от воспоминаний об индивидуальных занятиях, настроение из плохого превратилось в отвратительное, окончательно выбив ее из нормальной жизненной колеи.

Диана перевернулась на живот, обхватила руками подушку и уткнулась в нее лицом, борясь со слезами. Они тоже стали ее постоянными спутниками в последние дни. Плакать она принималась по поводу и без, обзывая себя истеричкой.

Как назло, Лиля уехала с группой на очередные гастроли. Почему именно сейчас, когда Диане так нужен совет подруги? Она бы точно сказала что-нибудь дельное. Конечно, сначала высмеяла бы все, что испытывает Диана, а потом обязательно придумала бы, как вытянуть подругу из тоски и уныния. Но ее не будет две недели. Первый раз она уехала так надолго, и, как назло, когда в ней так нуждались.

А еще этот концерт! Как она может принимать участие в концерте, на который отбирают самых лучших? И что она будет исполнять? «Что-нибудь из любимого вами», — вспомнила она слова профессора и глухо застонала в подушку. Разве проблема в том, чтобы определиться, что является любимым? Да у нее куча вещей, которые она любит и слушает постоянно. Проблема в том, чтобы определиться, что из этого она сможет исполнить достойно.

Диана резко соскочила с дивана, подбежала к письменному столу и вытащила из ящика объемную кипу нот. Вернувшись к дивану и забравшись на него с ногами, она стала перебирать ноты, в поисках подходящего. Почти все листки отлетали в одну сторону, усеивая диван. В другую Диана откладывала нужные. И так, пока перед ней ничего не осталось.

— Так… Что мы имеем? — пробормотала Диана, положив перед собой ту стопку, что сильно проигрывала в объеме.

«Брамс… Вариации на тему Генделя… А что? Строго и классически. Тьфу ты! О чем я только думаю? Это же квинтет. А ты собралась играть его соло…» Диана в раздражении отбросила партитуру, хоть это и была одна из любимых ею вещей. Ей нравилась музыка Брамса — спокойная, лирическая, колоритная.

За Брамсом полетела в сторону поэма для скрипки с оркестром Ми-бемоль-мажор Шоссона. Эта поэма очень популярна и входит в репертуар виднейших скрипачей мира. Именно этот факт и послужил причиной того, что и эта партитура плавно приземлилась на кучу отброшенных ранее нот, а себя Диана обозвала ненормальной выскочкой за то что посмела, пусть и мысленно, поставить себя в один ряд с великими.

Диана взяла следующие ноты, и из ее груди вырвался тяжелый вздох. Это было трио на молдавские темы Фишмана. Диана очень его любила. Но нужно сопровождение на фортепьяно и виолончель. Это трио Диана часто исполняла вместе с Олегом-фортепьянистом, как она его называла, и Милой-виолончелисткой. А на концерте, увы, ей предстояло играть соло.

Собственно говоря, трио было последним из отобранного. Больше нот не осталось. От вновь нахлынувшей паники у Дианы даже вспотели ладони. Она вдруг ощутила острую необходимость в совете. А кто, кроме Моны, мог его дать? Решение отправиться к бабушке пришло незамедлительно.

Диана выбежала из комнаты, обула туфли, схватила пальто с вешалки, крикнула в направлении кухни «я к Моне» и, не дожидаясь ответа, выскочила за дверь.

Мона трудилась в саду, а точнее, сгребала в кучу опавшую листву, проворно работая граблями, когда ворвалась запыхавшаяся от быстрого бега Диана.

— За тобой что, гонятся? — засмеялась Мона, глядя на взлохмаченную рыжую шевелюру и раскрасневшееся лицо внучки.

— Если бы…

— Даже так? — Мона прислонила грабли к абрикосовому дереву и внимательно, без улыбки, посмотрела на внучку. — Выкладывай, что стряслось.

Диана рассказала бабушке о насыщенном событиями дне, о своих переживаниях, о странном поведении профессора Измайлова…

— И я совершенно не знаю, что исполнять на этом концерте, — подытожила она. — Что только взбрело в его голову, зачем записал меня в участники?

— А не делаешь ли ты из мухи слона, милая? — строго спросила Мона.

— Ничего себе муха! — возмутилась Диана. — Как ты не понимаешь, что это серьезная проблема! Я перелопатила все свои ноты и так ничего и не выбрала. А концерт в эту пятницу!

— А зачем ты так заморачиваешься? — Мона сняла рабочие перчатки и засунула их в карман стеганного пальто, которое всегда надевала для работ в саду, когда было прохладно. Сегодня был именно такой день. Небо хмурилось, ветер гнал угрюмые тучи, в воздухе пахло дождем. — Исполни что-нибудь простое, что тебе самой нравится больше всего.

— Например? Я уже измучилась думать, что бы такое сыграть.

— Например, баркаролу. На мой взгляд, это замечательная вещица, и исполняешь ее ты блестяще.

Диана совершенно забыла о песне венецианских гондольеров, пришедшей из эпохи романтизма. Она любила эту мелодию и часто играла ее. Стиль баркаролы присутствовал в творчестве многих любимых Дианой композиторов: Шопена, Мендельсона, Чайковского, Рахманинова… Она любила песни Шуберта в форме баркаролы, оперы Оффенбаха, Россини, Вебера, Римского-Корсакова…

— На чем же мне остановиться? — Диана не заметила, как высказала вслух окончание своих мыслей.

— Не мудрствуй лукаво, милая, — Мона достала из кармана спички и подожгла кучу сухой листвы. — Присаживайся, — пригласила она Диану, похлопав рукой по скамейке рядом с собой. — Почему бы тебе не исполнить Чайковского?

— Из цикла «Времена года»? — задумалась Диана, кутаясь в пальто.

— Именно! Его баркарола такая лирическая, с оттенком меланхолии или мечтательности, — Мона подковырнула палкой листья, которые отказывались разгораться, только сильно дымились. — М-да… Не получится у нас погреться у костерка. Видно, слишком сырые, не будут гореть. Я вообще считаю, что Чайковский тебе особенно удается.

— Да, ничего мне не удается! — Диана в раздражении махнула рукой. — Вот и профессор так считает и всегда говорит об этом. А сегодня… Что с ним случилось? Он не то, что ругать не стал, а как будто не поверил, что я играла, как всегда. Решил, что я намеренно сыграла хуже. Эх, мне бы таланта, да побольше…

— Диана! — нахмурилась Мона, и в голосе ее появилась сталь. — Сколько раз тебе говорить, что таким образом ты сама себя программируешь на неудачи? Нельзя так говорить! Вселенная, ведь, она материальна. Она впитывает информацию, идущую из наших слов, а потом отражает ее на нас же. Называя себя неудачницей, ты направляешь во вселенную заранее запрограммированную на неудачу информацию о себе. Чему же ты удивляешься, когда у тебя ничего не получается? Я ведь рассказывала тебе о мантрах?

— Не помню, — упрямилась Диана.

Конечно, бабушка рассказывала ей о мантрах — своеобразных жизненных установках, которые нужно составлять для себя и все время повторять, настраивая таким образом общение со вселенной на положительной волне. Только, Диана этого не делала. То ли не верила во все это, то ли просто ленилась заниматься аутотренингом, только про мантры она даже не вспоминала.

— И непременно нужно говорить в настоящем времени, так как вселенная не воспринимает будущего… — продолжала Мона нравоучения, как мысленно называла ее монологи Диана. — Ты должна говорить «у меня все получается, я успешная, талантливая…» и так далее. Поняла? Не «получится», а «уже получается», не «я стану успешной», а «я уже успешная»… Почему, по-твоему, я так хорошо себя чувствую? — Мона, не убирая учительскую суровость с лица и не разглаживая двойную складку меж сдвинутых бровей, посмотрела на внучку. — Потому что я все время говорю об этом вселенной, и она делает так, как мне нужно. Короче, ты поняла меня. И… ты обманываешь, когда говоришь, что не помнишь, говорила ли я тебе об этом, — улыбнулась Мона, убрав, наконец, с лица ненавистную Диане складку. — Я уже много раз говорила тебе об этом, признайся честно.

— Говорила, говорила, — рассмеялась Диана и крепко обняла бабушку. — Прости, что заставила тебя рассказывать еще раз. Не знаю, что на меня нашло. Наверное, вредная я просто.

— Хочешь, я приду на концерт, послушать тебя? — спросила Мона, когда они с Дианой заходили в дом. На улице постепенно темнело, накрапывал дождь. — Или концерт закрытый?

— Да, нет… Не закрытый. Обычный концерт. Даже билеты будут продавать, — ответила Диана. — Только… наверное, я скорее не хочу, чем хочу, чтобы ты приходила. Не обижайся, но мне будет легче, если никого из родных не будет в зале.

* * *

Концертный зал консерватории постепенно заполнялся любителями классической музыки. Афиша на входе в здание крупными буквами гласила, что концерт под названием «Музыкальный коктейль» начнется ровно в семь.

Концерт носил благотворительный характер. Все собранные средства пойдут на помощь детям-сиротам. Несмотря на сравнительную дешевизну билетов, сбор, судя по полному залу, планировался неплохим. «Музыкальный коктейль» был первым из серии осенних концертов под общим названием «Студенческая филармония».

Диана, подглядывающая через щель в занавеси за рассаживающейся в зале публикой, надеялась, что после ее посредственного исполнения, больше никому в голову не взбредет шальная мысль об ее участии в последующих концертах.

Как она завидовала сейчас каждой женщине, входящей в зал! Все они такие нарядные и довольные, ласково улыбаются своим мужчинам, идущим рядом. Они пришли насладиться музыкой, в то время как она с ума сходит от волнения, от мучительных и болезненных сомнений в своих способностях. Она чувствовала, как дрожат ноги в коленках, стоит ей только представить, что выходит на сцену и начинает играть во власти тысячи пар глаз, смотрящих на нее.

Диана выступала пятой. В программе под этим номером так и было написано: Ольховская Диана, П. И. Чайковский, «Времена года», баркарола. Она представляла, как выходит на сцену, прижимает скрипку к плечу… Взмах смычком, звучит музыка и… хлоп — она бухается в обморок. Вот будет потеха! И вечный позор на ее голову. А бедный профессор Измайлов больше никогда даже не посмотрит в ее сторону, не говоря уже об индивидуальных занятиях или предложении принять участие в каком-нибудь другом концерте.

— Диана! — Голос учителя вывел ее из состояния панической задумчивости. — Настраиваетесь на гениальную игру?

Она резко обернулась и уперлась взглядом в искрящиеся довольством и гордостью глаза маэстро.

— Честно… я близка к панике.

— Еще чего! — улыбка даже не подумала покинуть лицо профессора. — Вы и к панике? Гениальные скрипачи не паникуют.

Смысл последней фразы Диана вообще не поняла. Почувствовала только, как от его слов паника достигла критической отметки. Щеки запылали, в ушах запульсировала кровь, а внезапно вспотевшие руки мелко задрожали.

— С нетерпением жду вашего выступления, — как ни в чем не бывало, не замечая состояния Дианы, проговорил учитель. — Мое место в первом ряду, рядом с министром культуры и главой нашей администрации. Что вы исполняете? — он уткнулся в программку. — Баркаролу? Великолепно! Что может быть лучше Чайковского? — один в один повторил он слова Моны. — Особенно, если исполнитель настолько талантлив!

«Мне конец!» — Диана смотрела в спину профессора, насвистывающего легкомысленную мелодию, и раздумывала, не сбежать ли ей с концерта. Бросить все и бежать домой. Нет, лучше к бабушке. Хотя, Мона может выгнать ее, узнав о позорной капитуляции, вызванной трусостью.

Артур.

— Без десяти семь жду тебя возле консерватории, — прокричал голос Сергея в трубке. Как понял Артур, друг пытался перекричать уличный шум. В итоге Артуру пришлось отодвинуть трубку от уха, чтобы не оглохнуть.

— Какой еще консерватории?

— Так и знал, что ты меня не слушал, — вновь прошумела трубка. — Сегодня в консерватории благотворительный студенческий концерт. Я купил билеты… Или ты уже передумал искать свою незнакомку? — Артуру показалось, что в голосе друга прозвучала плохо скрытая надежда.

— Нет, не передумал, — ответ прозвучал жестче, чем он планировал.

— Чудненько! Тогда, не опаздывай. Концерт в семь.

Накануне Артур едва не довел себя до нервного срыва, в очередной раз пытаясь изобразить девушку. Он раз десять звал в мастерскую Люду, отрывая от дел, чем совершенно ее измотал. Он ничего не видел! Ровным счетом, ничего! Вновь и вновь хватался за мелки, размашисто, торопливо наносил штрихи на бумагу в надежде, что вот-вот появится образ, который он мгновенно узнает, прочувствует. Но образ не появлялся. Лицо, постоянно стоящее у него перед глазами, намертво запечатленное в памяти, не хотело ложиться на бумагу. Он даже пытался рисовать с закрытыми глазами, по памяти, наощупь…

— Да, перестань ты уже! — не выдержала Люда, в очередной раз взобравшись в мансарду на зов племянника. — Хватит изводить себя! Нарисуй ты ее уже в карандаше.

— Что?! В карандаше?! Ты понимаешь, что говоришь?! — грудь Артура вздымалась. Он в ужасе, как религиозный фанат перед толпой еретиков, смотрел на тетю. — Я не могу рисовать ее карандашом! Это будет не она. Это будет одна из тех… — он запнулся. Моментально взгляд потух, и голова упала на грудь. — Это будет очередная серость, как все то, что окружает меня, — Артур махнул рукой и отвернулся. Слезы бессилия душили, и он не хотел, чтобы Люда становилась свидетелем его слабости.

Слезы пролились, как только тетя вышла за порог мастерской. Артур плакал, как ребенок, горько и безутешно. Плакал в голос, уткнувшись в подушку в попытке приглушить рыдания. Стыдился этого и одновременно ничего не мог поделать, пока не выплакался. А потом еще долго всхлипывал, чем еще больше напоминал ребенка.

Облегчение пришло только на побережье, куда Артур убежал из внезапно ставшей ненавистной мастерской. Море успокоилось после многодневного шторма. Близилась ночь, на улицу опустились сумерки. В темноте Артур почти не видел воды, различая лишь редкие блики на практически ровной поверхности. Луна пряталась за тучами, изредка выглядывая и выхватывая небольшой кусочек моря.

Артуру и этого было достаточно. Закрыв глаза, глубоко вдыхая, он вслушивался в редкие всплески, отчетливо представляя море, залитое солнечным светом. Почему именно солнечным, он не смог бы объяснить. Потому что любил он его скорее ненастное, чем безоблачное. Возможно, именно сейчас, когда жизни его грозила катастрофа, когда душа разрушалась мучительными переживаниями, он бы хотел увидеть море залитым солнцем, как одно из самых прекрасных явлений на земле.

Он продрог. Грудь болела то ли от переживаний, то ли от усиленного дыхания. В горле першило от переизбытка йодом пропитанной влаги. Сколько прошло времени, Артур не мог сказать. По тому, как редко до него доносился шум с проезжей части, можно было предположить, что наступила ночь, и автобусы уже отдыхают в автопарках.

Люда не спала и выбежала в коридор, когда Артур открывал ключом дверь. Покрасневшие глаза на измученном лице тети выдали следы недавних слез. Артуру стало мучительно стыдно.

— Прости, что задержался, — буркнул он куда-то себе под ноги, стесняясь смотреть тете в глаза. — Я был на море…

— Есть хочешь? — спросила Люда. Артур подивился интонации счастья в ее голосе. Он кинул на нее быстрый взгляд и только потом все понял. От осознания ему стало еще хуже. Она радовалась, что он жив здоров, что вернулся домой, что с ним ничего страшного не случилось, вопреки тревожным мыслям, что она успела передумать во время бесконечных часов ожидания. Она моментально простила ему все. А он ругал себя за эгоизм и черствость, что совершенно не думал о чувствах любящего его человека.

— Хочу, — ответил он.

Больше всего Артуру хотелось отправиться спать, но он точно знал, что Люда будет счастлива накрыть на стол и покормить его, усевшись напротив, подперев подбородок рукой и глядя, как он с аппетитом уплетает ее стряпню.

* * *

Ему снилась незнакомка. Все тот же переход, заполненный жадными слушателями. Толпа сдавливала Артура со всех сторон, мешая дышать. Он не мог пошевелиться, лишь смотрел на пьедестал, возвышающийся в центре, на котором стояла она. Смычок в ее руке уверенно скользил по струнам, но Артур не слышал ни звука, как ни пытался. На ее губах играла легкая улыбка, и глаза закрыты в музыкальном экстазе. Толпа гудела, и ему хотелось крикнуть, чтобы все смолкли. Но он не мог произнести ни слова. А потом она начала растворяться в воздухе. Ее образ становился все более прозрачным, пока не исчез совсем. Вот тогда Артур закричал и проснулся.

В этот момент, когда сидя в постели, он пытался унять бешенное сердцебиение и волнение, ему и позвонил Сергей по поводу концерта в консерватории. А проспал он половину дня — стрелки часов приближались к двум, хоть и казалось, что только уснул.

Ужасно захотелось выпить кофе, и Артур поспешил на кухню. В коридоре притормозил, услышав приглушенные голоса, доносившиеся из-за плотно закрытой кухонной двери:

— Он должен сам тебе показать, — произнес голос тети.

— Не могу дождаться, — ответил ей голос Семена Исааковича.

— Сема, я боюсь… Боюсь, что он сойдет с ума. Видел бы ты его вчера. Совершенно дикий и страшный.

Догадаться, о ком шла речь, было не сложно. Артур посчитал неприличным и дальше стоять под дверью и подслушивать разговор двух пожилых людей.

Вопреки ожиданиям увидеть встревоженные лица, представшая картина выглядела почти идеальной. Семен Исаакович прихлебывал из огромной чашки, которая незаметно стала его за долгие годы дружбы и частые визиты в этот дом. Перед ним стоял небольшой тазик с румяными пирожками, один из которых он с наслаждением надкусывал. Люда сидела рядом и помешивала ложечкой содержимое небольшой чашки.

— Доброе утро всем, вернее день… — смутился Артур.

— Артурчик, мальчик мой, наконец-то ты проснулся! — засветился Семен Исаакович.

— Наколотить тебе кофе? — почти одновременно с пожилым евреем воскликнула Люда, намереваясь встать из-за стола.

— Я сам-сам… — поспешно проговорил Артур, останавливая тетю жестом.

Ровно через десять минут, которых хватило чтобы съесть пирожок и сделать несколько глотков кофе, в течение которых Семен Исаакович нетерпеливо елозил по табурету, Артур взбирался по лестнице в мансарду, в буквальном смысле подталкиваемый в спину пожилым другом.

— От нетерпения со мной сейчас случится сердечный приступ, — Семен Исаакович держался за сердце, надрывно дыша, в то время как глаза его с любопытством зыркали по сторонам, задерживаясь взглядом на каждом из разбросанных по полу листе. — Покажи же мне ее скорее, Артурчик!

Портрет незнакомки стоял за письменным шкафом лицом к стене. Артур это точно знал, но почему-то тянул время, делая вид, что не может его найти. Зачем это делал, он и сам не сказал бы. Он считал это настолько личным, почти интимным, что предпочитал скрывать от всех. Если бы Люда тогда не зашла в мастерскую и не увидела портрет, вряд ли Артур показал бы ей его когда-нибудь. И теперь он злился на тетю, что, благодаря ей, о портрете узнает уже второй человек в лице Семена Исааковича.

— Не поискать ли нам вместе? — воскликнул еврей, подбежав к Артуру и начав перебирать дрожащими пальцами полотна, составленные возле стены.

Тянуть и дальше с ложными поисками Артур больше не мог. Ему стало стыдно перед другом — не виноват же тот, что является ярым фанатом живописи, что Люда поведала ему тайну и разожгла любопытство, что у Артура в последние дни в душе царит полный хаос…

— Нашел, — он подошел к шкафу, достал портрет и, не глядя, протянул его другу, а сам уткнулся в окно мансарды в попытке разглядеть что-то новое в привычном уныло-осеннем пейзаже.

Прошло около пяти минут, в течение которых Артур размышлял о незнакомой девушке, представляя ее образ. Он думал, какой она может быть? Что такого особенного отличает ее от всех остальных девушек? Почему именно ее он видит такой? Он совершенно забыл о присутствии Семена Исааковича в мастерской. Вспомнив, удивился тишине, царящей за спиной. Обернулся и обнаружил, что кроме него в мастерской никого нет. Первой пришла мысль, что он поднялся сюда один, а Семен Исаакович продолжает распивать чай с Людой. Но тут он заметил, что портрета нет на месте. Значит, все-таки он пришел не один. Тогда, куда делся Семен Исаакович и портрет?

Для верности Артур обошел всю мастерскую, даже заглянул под стол, но ничего и никого не обнаружил.

Когда спустился с мансарды, Артур обошел первый этаж дома. Никого не найдя, вышел в сад, где нос к носу столкнулся с Людой, мирно красящей забор яркой голубой краской.

— А где Семен Исаакович? — поинтересовался он.

— Семен? — удивилась Люда. — Так ушел он, уж, полчаса как…

— Как ушел?! — Артур опешил. «Какие полчаса? Неужели прошло столько времени?» — А… у него ничего не было с собой?

— В каком смысле? — Люда перестала красить и обернулась к племяннику. — Было, конечно. Он забрал картину, которую ты разрешил ему выставить в магазине. Правда, я не видела какую.

— Я… — Артур хотел было сказать, что ничего не разрешал, что плут воспользовался моментом и просто выкрал его картину, что он не ожидал такого коварства с его стороны… Но, промолчал.

«Возможно, так лучше. Лучше мне совсем не видеть ее, забыть, выбросить из памяти. Со временем образ выветрится полностью, и я стану самим собой, таким, как раньше». В возможность встречи с ней Артур не верил. За неделю переживаний образ девушки превратился в мифический идол. На концерт в консерватории он тоже не возлагал надежд, но и расстраивать Сергея не хотел. Решил пойти, раз уж билеты куплены.

Как такое возможно? Диана.

Как в тумане перед глазами Дианы чередой сменялись картинки. Вот на сцену вышел президент и организатор цикла концертов — художественный руководитель и главный дирижер Академического симфонического оркестра филармонии, народный артист России, профессор Александр Сергеевич Соловьев. Он произнес приветственную речь и рассказал о цели мероприятий гостям в зале. Он что-то говорил о вкладе в обеспечение духовного развития жителей города, но Диана не запомнила, что точно. Затем он поблагодарил администрацию города за помощь в организации концерта. В завершении отметил, что у консерватории достаточно опыта и богатый репертуар, чтобы вызвать интерес к классической музыке не только у представителей интеллигенции, но и молодежи. Высказал надежду на дальнейшую информационную поддержку и любовь слушателей, чтобы подобные концерты стали визитной карточкой города. Под шквал аплодисментов покинул сцену.

К тому времени Диане стало совсем плохо. Прослушав приветственную речь, проникнувшись глобальностью мероприятия, она до такой степени испугалась собственной ничтожности, что все мысли вытеснила единственная — о срочном бегстве, пока еще не покрыла свою голову вечным позором.

Какая-то девушка со второго курса исполняла «Скифскую сюиту» Прокофьева. Исполняла виртуозно и талантливо, как зафиксировал затуманенный страхом мозг Дианы.

После девушки Федор Проскурин, хороший знакомый и однокурсник Дианы, исполнил резкое и конфликтное произведение композитора-академиста Джона Кейджа. Диана улыбнулась, вспомнив, как Федор горячо спорил, что нет ничего лучше авангардного течения, когда классическая музыка прошлого «вступает в напряженный диалог», как он выражался, с современными тенденциями.

Объявили Диану. Теперь самое главное не упасть! Нужно хоть выйти достойно. На негнущихся ногах, вцепившись в скрипку так, что того гляди лопнет корпус, Диана вышла на сцену.

Сцена в консерватории по размерам далека была от сцены в театре оперы и балета, и освещалась не так ярко. Но Диане и тех нескольких софитов, направленных, казалось, прямо на нее, было достаточно, чтобы в первый момент почувствовать себя ослепшей. Она зажмурилась под смутно улавливаемые аплодисменты, машинально приложила к плечу скрипку, взмахнула смычком и приготовилась играть. Все ушло на второй план, осталось только желание сыграть как можно лучше, как велит ей сердце, как чувствует она музыку.

Аплодисменты смолкли, и зал наполнила музыка…

Можете закрыть глаза и представить себя в Венеции? В городе, построенном на многочисленных островах, где почти совсем нет улиц, вместо них протекают каналы. Прямо в каналы отворяются двери домов, а к ступеням привязаны длинные черные гондолы. Вы в лодке, бесшумно скользящей по бесконечной водной ленте, и гондольер негромко напевает плавную, тягучую песню. Аккомпанементом служит мерное покачивание в ритме музыки — словно от набегающих одна за другой волн…

Диана играла, закрыв глаза, и музыка ее рождала ощущение покачивания на волнах. Зал замер, вслушиваясь в мягкое, колеблющееся движение мелодии, с монотонной ритмической окраской, похожее на удары весел о воду.

Девушка слегка раскачивалась в такт музыке, забыв обо всем на свете, охваченная волшебством звука.

Последний аккорд, и смычок отрывается от струн, чтобы резко опуститься вниз, почти упасть с внезапно ослабшей рукой. Скрипка, напротив, крепко и бережно удерживаемая сильной уверенной рукой, тоже опускается и занимает привычное место возле ног скрипачки. Диана открывает глаза и встречается взглядом с сине-серыми глазами, которые горят неестественно ярко, воспаленным, болезненным светом. Она не может отвести взгляда, до конца не поняв, кому же, такому знакомому и опасному, принадлежат эти глаза.

После нескольких секунд затишья, зал взорвался аплодисментами. Аплодировали стоя, долго… Женщины, что послабее, прижимали платочки к глазам, утирая сентиментальные слезы, вызванные волнующей музыкой. Те, что покрепче, кусали губы, борясь с непрошенными слезами. Море реакций в наполненном слушателями зале, где не было никого, кто остался бы равнодушным к исполненной Дианой баркароле.

Как покидала сцену, Диана не запомнила. Очнулась она уже за кулисами, когда профессор Измайлов в каком-то религиозном экстазе тряс ее руку.

— Я знал, знал, что вы можете… — вновь и вновь повторял он. — Вы видели их лица? Они же плакали! Вам удалось разбудить их дремавшие души! Я знал, что не ошибаюсь в вас, что истинный талант невозможно долго прятать…

Диана совершенно растерялась. Она не понимала, что происходит. Вроде, это она только что исполняла баркаролу. С другой стороны, ей казалось, что смычок на какое-то время зажил собственной жизнью, водя ее рукой, а не она им. Она сама так же, как слушатели в зале, отдалась во власть музыки, словно слыша ее в чужом, талантливом исполнении.

Кто-то еще подходил и поздравлял ее с успехом. Она не запомнила, кто это был. Возможно, потому что желающих поздравить было много, лица мелькали перед Дианой, как разноцветные стеклышки в калейдоскопе. Она улыбалась всем, пожимала руки. Некоторые даже обнимали ее и целовали. А в голове гудело так, что хотелось скорее вырваться из этого праздничного удушья, вдохнуть вечерней прохлады и подумать… Необходимо было осмыслить, что же с ней только что произошло?

Я нашел тебя! Артур.

«Что я тут делаю?» — Артур все время мысленно задавал себе этот вопрос, машинально глядя на сцену, где какой-то пианист виртуозно исполнял незнакомое ему произведение. Он не понимал, зачем пришел сюда. Вернее, он осознавал, что пришел сюда искать свою незнакомку, но не верил, что найдет ее. Вероятность того, что найдет, казалось ему настолько ничтожной, что рождала болезненное отчаяние. Это, как использовать последний шанс в попытке сделать что-то, совершенно не рассчитывая на удачу.

В груди так сильно щемило, что казалось еще чуть-чуть, и он не выдержит этой боли, сорвется. Чем это грозит ему лично и окружающим, он не мог даже предположить.

— Вот, смотри… — Сергей сунул под нос Артуру программку, — следующим номером какая-то Диана Ольховская. Скрипачка, между прочим. Может она, а?

— Не знаю… — а про себя подумал: «Не верю».

— Как люди только переносят музыку в таком количестве? — продолжал бурчать Сергей. Он считал себя почти что героем, который идет на такие жертвы ради друга.

— Они любят музыку, — угрюмым шепотом ответил Артур.

— Что-то тебя она не особенно радует. Ты ж у нас тоже любитель классики.

— Значит, не такой уж и любитель, — Артур опустил голову, не в силах больше смотреть на сцену. Ему хотелось встать и уйти. Если бы не Сергей, которого не хотел обижать, он бы так и сделал.

— Блин, ты совсем скис… Видел бы ты себя со стороны, — грозно прошептал Сергей, для убедительности ткнув Артура локтем в бок. — Плюнь ты и разотри! Ну, не найдешь и что? Других полно! Вон их сколько бродит вокруг. Только и мечтают, когда ты обратишь на них внимание…

Голос Сергея прорывался сквозь мысли Артура, нарушая их плавно-угрюмое течение. Почему-то родилось сравнение с мухой, которая назойливо лезет в лицо, как от нее не отмахивайся. Но не мог же он отмахнуться от лучшего друга. Да, и некрасиво это, все-таки тот столько сделал для него, за что Артур был благодарен.

Он перестал слушать музыку, погрузившись в собственные мысли. Ругал себя за слабость и бесхарактерность, что позволил себе попасть под власть неизвестно чего. Он не заметил, как смолкла музыка, и замолчал Сергей. Он перестал замечать все вокруг, забыв, где находится.

— Арто, свершилось! — горячо зашептал на ухо Сергей, тряся Артура за рукав куртки. — Это она! Слышишь, болван? Это она!

Она! Смысл настиг Артура мгновенно. Задрожав всем телом, он посмотрел на сцену, на которую в этот момент выходила хрупкая девушка в узенькой черной юбке, воздушно-белой блузке и туфлях на высокой шпильке. Она шла прямо, торжественно, как-то по-военному и, в то же время, очень женственно чеканя шаг. Глаза ее были широко распахнуты, но сразу становилось понятно, что никого и ничего она не видит, сосредоточившись на том, что ей предстояло сделать. Девушка повернулась лицом к публике, взгляд устремила в одну точку — куда-то поверх голов зрителей самого последнего ряда. Приложила скрипку к плечу, взмахнула смычком, закрыла глаза и начала играть…

Взрыв! Сознание взорвалось мгновенно. В этот раз не было больно. Неожиданно, но не больно. Голова была ясная, как никогда. Зрение обострилось до предела, впитывая каждую черточку, каждый штришок этого лица и фигуры.

Сергей что-то говорил рядом, но Артур не слышал. Он старался впитать в себя как можно больше. Он чувствовал, как энергия наполняет его, как ком в груди тает, освобождая дыхание, как вдохновение заполняет волной. Он отдаленно слышал музыку, понимал только, что звучит что-то красивое, волнующее. Он смотрел на девушку и мысленно молил ее взглянуть на него, открыть глаза. Он ревновал ее к музыке, во власти которой она сейчас находилась.

И вот последний звук смолк. Как в замедленном кино, Артур наблюдал движение длинных ресниц, венчающих полупрозрачные с тонкими прожилками, не тронутые тенями, веки. Он даже не осознавал, что с десятого ряда невозможно видеть так хорошо, так отчетливо. Он просто видел и не задумывался почему.

Успокаивающееся волнение сменяет удивление, на место которому быстро приходит испуг и невозможность сделать что-либо. Артур понимал, что пугает девушку своим видом и фанатичностью. Понимал, что она бы с радостью не смотрела на него, но какая-то сила, под властью которой находился он сам, не дает ей отвести глаз. Все длилось не более нескольких секунд, на которые жизнь вокруг них замерла, стерев окружающих. Прервал контакт шквал аплодисментов. Скрипачка вздрогнула и отвела взгляд от Артура. Она улыбнулась сначала неуверенно, а потом по-детски радостно и растерянно. Внезапно Артур почувствовал себя обделенным, обиженным.

Девушка скрылась за кулисами, унося с собой волшебство, но оставляя послевкусие, которого, как догадывался Артур, надолго не хватит. Пройдет немного времени, и ему опять необходимо будет увидеть ее. Но сейчас он чувствовал себя если не счастливым, то вполне довольным.

— Будем дальше тут сидеть или подождем ее на улице? — услышал он голос Сергея, в котором угадывалась плохо замаскированная надежда.

— Я, пожалуй, домой…

— Совсем сдурел, да?! — Сергей от возмущения вытаращил глаза. — Зря мы, что ли, все это проделали?

— Мне нужно домой, побыть одному… — Артур встал и начал пробираться между рядами, двигаясь к выходу.

— Ну, ты вообще… У тебя с головой все в порядке? Да, стой ты! — Сергей обогнал Артура и преградил ему путь, когда тот уже начал спуск со второго этажа, где находился концертный зал. — Куда идешь?

— Серег, не обижайся, но мне нужно домой, — Артур поморщился, как от зубной боли. Ну, как он мог объяснить другу, что не хочет, чтобы тот был рядом, когда он встретит девушку и заговорит с ней? Как сказать ему это так, чтобы не обидеть? Артур еще и сам не знал, что скажет, как подойдет к ней. Сергей, со своей неуемной энергией будет только мешать. Он может что-нибудь ляпнуть, что отпугнет ее. Артур хотел сейчас пойти домой, побыть одному, попробовать еще раз написать ее портрет. Тем более что теперь он точно знал, где ее можно найти. Ради такого дела он готов до утра простоять возле входа в консерваторию, поджидая ее. Да что там, готов не один день караулить ее. — Не могу я сегодня, понимаешь? — не придумав ничего лучше, сказал Артур.

— Да, ну тебя — придурка, — Сергей махнул рукой и продолжил спускаться по лестнице. — Твой диагноз — неизлечим.

Артур перевел дух — по голосу понял, что Сергей на него не сердится, что многолетняя дружба приучила его к подобным причудам.

Глава 5

Первое свидание. Диана.

Весь вечер Диану терзала головная боль. Несколько болеутоляющих таблеток выпила с небольшими промежутками во времени. Ничего не помогало. Она не могла ни читать, ни смотреть телевизор… Даже просто лежать было трудно.

Столько мыслей теснилось в голове, что Диана удивлялась, как это она до сих пор не лопнула от такого напора. Она думала о сегодняшнем успехе, который совершенно не осознавала. Понимала, что все произошло именно с ней. Это она виртуозно исполняла номер, ей аплодировали стоя. Профессор Измайлов восторженно тряс ей руку и что-то говорил, говорил… А она как будто видела все это со стороны. Астральная заморочка, — такое определение пришло в голову Дианы, чем больше она думала о концерте.

Еще этот странный парень. Он-то откуда там взялся? Диана никак не могла описать собственные ощущения. Когда она смотрела в его глаза, не понимала далеко или близко они находятся. До мельчайших подробностей могла восстановить в памяти их цвет. Огромный черный зрачок, окруженный светло-серой радужной оболочкой с синими вкраплениями. Взгляд, из-под власти которого она не могла выбраться.

Уже второй раз она встречает его, и снова встреча выбивает ее из привычной колеи. Сидя в постели, борясь с сильнейшей головной болью, безуспешно пытаясь заснуть, Диана не понимала, чего ей больше хочется — плакать или смеяться. Она пыталась осознать, что испытывает в данный момент. И пришла к неутешительному выводу — смесь чувств такова, что специалист по психиатрии может запросто ставить диагноз крайнего психического расстройства или шизофрении в начальной стадии.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула симпатичная женщина лет сорока пяти.

— У тебя все в порядке? — женщина выглядела озабоченной и взволнованной. — Ты уже два часа сидишь в своей комнате, не показывая носа. Ужинать отказалась. Мы с папой волнуемся.

— Мама! — от громкого вскрика Дианы, женщина вздрогнула. — Ты зачем постриглась?!

— Как зачем? — женщина невольно прикоснулась к волосам, таким же кудрявым, как у Дианы, только коротко стриженным и выкрашенным в черный цвет. — Мне так гораздо удобнее, не нужно долго укладывать…

— Я же просила тебя не стричь! — перебила ее Диана. — Зачем раньше времени превращать себя в старуху?!

Мама Дианы вот уже месяц как собиралась к парикмахеру. Диана уговаривала ее не делать этого. Предлагала отрастить волосы, считая, что так та будет выглядеть моложе. Думала, что сумела убедить. А на самом деле, как оказалось, та только делала вид, когда соглашалась с дочерью, а как появилось свободное время, помчалась в парикмахерскую.

— Так. Я, пожалуй, пойду… — женщина нахмурилась, пытаясь справиться с обидой. — Вижу, ты совсем не в духе.

Ну вот! Теперь к непонятному состоянию Дианы прибавились еще и угрызения совести, что набросилась на мать. Далась ей эта стрижка! В конце концов, личное дело каждого, какую прическу носить, стричься коротко или нет. Диане хотелось выбежать за матерью и попросить прощения, обнять ее и поцеловать, но внутреннее упрямство не позволило и этого сделать.

Вечер был испорчен окончательно. Свернувшись калачиком и укрывшись с ухом одеялом, Диана предприняла очередную попытку уснуть, не рассчитывая на успех. Успех рассудил по-своему — уснула Диана почти мгновенно. Правда сон ее был беспокойным. Она ворочалась и просыпалась всю ночь, из-за чего успела «посмотреть» огромное количество сумбурных снов, из которых ничего не запомнила.

* * *

Проснулась Диана рано, в дурном расположении, но без головной боли. Учитывая, что настроение у нее держалось примерно одинаково плохим вот уже неделю, она успела привыкнуть. Отсутствию головной боли тихо порадовалась, боясь сглазить.

Диана, как правило, заранее планировала выходные. Обычно ее планы были так или иначе связаны с Лилей — почти все субботы и воскресенья они проводили вместе. Но подруга все еще была на гастролях, и у Дианы образовалась куча свободного времени, которое хотелось потратить с пользой. Конечно, можно остаться дома и помочь маме по хозяйству, тем более что младшие сестры по субботам учились, а потом гуляли или ссорились. Помощи от них никакой.

Представив себя с пылесосом в руках или загружающей белье в стиральную машину, Диана испытала приступ настоящей дурноты. На такой подвиг она сегодня явно не способна, да простит ей это мама. Из дома нужно уходить, осталось решить куда. К Моне идти не хотелось, она точно будет расспрашивать про концерт. Диана пока еще не готова делиться подробностями. К прогулке не располагала погода — дождь лихо барабанил по водостоку. Зато можно посвятить день занятиям, отработать ненавистное пиццикато. Осталось решить, где этим заняться.

Стоило Диане заиграть на скрипке дома, как сестры начинали вопить еще сильнее. Складывалось впечатление, что делали они это специально, хотя она и так старалась в квартире заниматься как можно реже, когда оставалась одна. Благо, руководство консерватории заботилось о своих студентах, разрешая репетировать и по выходным в своих стенах. Для этого отводилось несколько классов, которые всегда оставались открытыми. Само здание закрывалось сторожем в десять часов вечера, так распорядился ректор.

Решено было отправиться в привычный класс, чтобы как следует порепетировать перед следующей неделей. Единственным препятствием являлся дождь, который Диана терпеть не могла. По непонятной причине в такую погоду она чувствовала моральное опустошение. Особенно находясь вне дома. На нее накатывала безотчетная тоска, становилось неуютно и хотелось плакать. Она часто думала, отчего так происходит? Решила, что корни уходят в детство. Видно, в ее детстве было что-то нехорошее, связанное с дождем, что оставило след в памяти. Мама не могла ничего припомнить, как Диана ее ни пытала. Трезво поразмыслив, что ее и без того отвратительное настроение вряд ли что-то испортит сильнее, Диана решила не обращать на дождь внимания, вооружилась большим зонтом-тростью и отправилась в консерваторию.

Когда вся мокрая, со скрипкой в футляре в большой сумке, она забежала в здание консерватории, сторож посмотрел на нее, как на сумасшедшую.

— Не сидится вам дома в такую погоду, — он разве что не покрутил пальцем у виска. Хотя, и по лицу все было понятно, что он думает о Диане.

— Не сидится, — Диана раскрыла зонтик и поставила его сушиться возле окна в холле. — Какой кабинет свободный?

— А какой угодно, — хохотнул седоусый дядька. — Кроме вас, желающих больше нет.

Все правильно, кто в такую погоду, в выходной, придет сюда. Она прислушалась к тишине, неестественной для подобного заведения, где все время слышишь звуки, не совпадающие ни по вибрации, ни по колебаниям, создающие диссонанс, такой раздражающий музыкальное чувство и, в то же время, родной в своей неудовлетворительности.

Диана поднялась на второй этаж и открыла дверь в первый попавшийся кабинет. Небольшой класс встретил тишиной, полумраком и осенней затхлостью. Подняв жалюзи и распахнув единственное окно, Диана впустила в комнату свет, шум дождя и запах влажной свежести. Странно, как на нее подействовала совокупность ощущений. Нервозность и суетность испарились, уступая место спокойствию и вдумчивости.

Облюбовав преподавательский стол, Диана раскрыла футляр и бережно достала инструмент. Несмотря на уверенность движений, действовала она словно на автомате. Нужно настроить скрипку. Диана обладала абсолютным слухом, что позволяло ей ясно слышать, как звучит нота «Ля», от которой настраивались все остальные струны. Она посмеивалась над собой, говоря, что хоть с этим у нее все в порядке, если бы ей еще и помощь камертона требовалась, то плакала ее мечта о большой сцене.

Отрегулировав натяжение струн, щипая их по очереди, Диана достала из футляра металлическую коробочку, откуда вынула прозрачный, похожий на янтарь, камушек канифоли. Взяв смычок, она несколько раз провела им по конскому волосу, по его внешней стороне, которая соприкасается со струнами. Пыль от канифоли, осевшую на корпус скрипки, Диана просто сдула, как делала это всегда.

Если бы кто-то наблюдал сейчас за ней со стороны, подумал бы, что она готовится к ответственному концерту, так серьезно и торжественно Диана выглядела. Ее внешний вид не вязался с будничностью обстановки. Еще сильнее наблюдатель удивился бы внутреннему настрою Дианы в момент подготовки скрипки к игре — мыслями она унеслась далеко от предстоящего занятия. Думала она о странном парне, которого встречала дважды. Она пыталась определить, какие чувства он вызывает у нее. То, что сильные, она не сомневалась, но положительные они или отрицательные, или и то и другое, определить не могла. Ей нравилась его внешность — это плюс, но пугала дикость, граничащая с невменяемостью, — это минус. Парень явно заинтересовался ею, Диана в этом не сомневалась. Иначе, как еще можно объяснить его вид? Ей льстило внимание, но и пугало одновременно. Бесило то, как часто она думает о нем с момента первой встречи. Она совершенно этого не хотела, но мысли сами возвращались к нему, воскрешая в памяти мельчайшие подробности его внешности и поведения. И больше всего ее злило желание увидеть его снова.

Диана разложила ноты на пюпитре. Для тренировки она выбрала отрывок из Пятой симфонии Бетховена, где пиццикато придает драматизм всему произведению. Эта симфония перекликалась с настроением Дианы. Там люди боролись с лишениями и невзгодами во имя радости и счастья, а тут Диана — с самой собой.

Музыка должна доставлять наслаждение, как исполнителю, так и слушателю, — считала Диана. Исполнитель получает удовлетворение от плодов упорных тренировок, приложенных усилий, длительного обучения. Все это выливается в искусную мелодию, направленную на ублажение слушателя и ценителя музыки. Исполнитель трудится, радуясь успехам, а слушатель отдыхает от труда, наслаждаясь музыкой. Искусство базируется на изнурительном труде.

Диана была настоящим тружеником, отводя тренировкам почти все свободное время. Она стремилась к совершенству, не надеясь даже на сотую часть того, на что претендовала. Оттачивая мастерство, мысленно сравнивала себя со школьницей-отличницей, идущей на золотую медаль благодаря постоянным зубрежкам и повторениям, в то время как рядом с ней находятся одаренные люди, которым учение дается с легкостью без всяких усилий с их стороны. Если она и завидовала талантливым студентам, то совсем чуть-чуть, не зацикливаясь, понимая, что это закладывается на генном уровне, и дано не многим. Больше Диану огорчало, что сколько бы времени она ни проводила в занятиях, до их уровня никогда не дотянет. Максимум, на что она надеялась, — место в хорошем оркестре, под руководством талантливого дирижера, где сможет работать в слаженной команде.

Диана любила свою скрипку и даже разговаривала с ней в минуты особой сентиментальности, когда никто не мог слышать. Она ухаживала за ней, балуя дорогим футляром, качественной канифолью, импортными и дорогими средствами для протирки. Но она понимала, что оживить то, что по сути является куском дерева, невозможно, что ее друг всегда будет Буратино. Понимала до недавнего времени… пока скрипка не начала оживать от прикосновения смычка к струнам.

В третий раз скрипка зазвучала самостоятельно. В третий раз из скрипача-труженика Диана превратилась в отдыхающего слушателя, наслаждающегося музыкой, им же воспроизводимой. Это было настолько непостижимо, необъяснимо логически, что выбивало Диану из равновесия, вновь наталкивая на мысль, что с ней не все в порядке. Осознавать, что играет она, было лестно, а искать объяснения — страшно.

Артур.

Вернувшись с концерта, Артур для приличия покрутился перед Людой в гостиной, где она отдыхала перед телевизором за просмотром одного из любимых сериалов. Всем своим видом он пытался показать тете, что все в порядке, чувствует он себя хорошо, что она может не волноваться. Артур понимал, что за последнюю неделю истрепал тете нервы своим поведением. Из гостиной он направился в свою комнату, хотя больше всего ему хотелось закрыться в мастерской и не выходить оттуда, пока не запечатлеет события вечера на холсте.

Несмотря на острое желание, больше похожее на исступление, Артур заставил себя не выходить из комнаты в течение всего вечера. Он побороздил просторы Интернета, чего не делал уже сравнительно давно, пообщался с единомышленниками на сайте «Мир живописи», где зарегистрировался несколько лет назад. Около полуночи отправился в постель.

Дело в том, что Артур хотел запечатлеть увиденное с фотографической точностью, с помощью игры света и тени создать неповторимую световоздушную атмосферу.

По манере письма и выбранному направлению Артур относил себя к портретистам — самой распространенной группе в художественной среде. В душе, в мечтах, он стремился к импрессионизму — узкому направлению реализма, с его «брызгами» цвета, способными отразить эмоциональное настроение. И неважно пейзажное ли искусство, различные абстракции или жанровые картины… Его желание творить в цвете было подобно мечте о свободе получившего пожизненное заключение.

О стремительном вихре цветовых решений Артур знал только из книг. Он страдал от невозможности даже представить, как это выглядит в действительности. В его голове сложилась расплывчатая модель импрессионизма, как чего-то прекрасного и недосягаемого, настоящего искусства безупречного вкуса. Глядя на картины Моне, Ренуара… Артур видел лишь промежуточные оттенки серого, контраст светлого и темного, четкую передачу формы. Он не мог различать локальный цвет и цвет, приобретаемый под воздействием освещения, подрагивающие переливающиеся мазки, как различали другие приверженцы импрессионизма. Разглядывая известные полотна, Артур не улавливал посыла, заключенного в плоском куске холста.

Увидев девушку впервые, Артур не понял, что произошло. Позже, у себя в мастерской, когда на холсте постепенно проступал образ, до него начало доходить, что это оно — то самое, о чем он так много знал в теории, но даже не мечтал познать в жизни. Впервые он понял, что значит выразительность цветовой гаммы мазка, эмоциональная окрашенность цвета, передающая его собственные чувства.

Он хотел наносить на холст несмешанные краски, просто выдавливая их из тюбика. Не стараться растушевать мазки, нанося их чистыми и небольшими. Хотел «ловить» черты незнакомки быстрыми «пятнами» цвета и испытывать счастье от разглядывания полотна, словно покрытого заплатами. Он мечтал вновь ощутить пережитое, как если бы холст был его чувством или идеей в краске. Он испытывал мучительную потребность, чтобы настроение стремительно улучшалось, по мере приближения картины к завершению, достигнув почти эйфоричности с последним мазком кисти.

По пути с концерта, Артур лихорадочно размышлял. С одной стороны, ему хотелось немедленно приступить к работе. Он намеренно замедлял шаг, чувствуя, что готов перейти на бег. С другой стороны, росло желание чего-то особенного, никак не формирующееся в определенную мысль. Он хотел естественности, более правдивого отражения натуры. Ему нужен свет и воздух. Наконец-то мысль оформилась — он хотел попробовать работать на пленэре, в естественных условиях. Артур чувствовал, что на открытом воздухе сможет еще лучше передать богатство изменений цвета, сделать образ незнакомки еще более реальным.

Именно поэтому он не пошел в мастерскую вечером. Вместо этого решил выспаться как следует и утром, когда взойдет солнце, отправиться работать к морю.

* * *

Утро принесло разочарование. Вместо солнца Артур увидел грозовые тучи, затянувшие небо. Во власти идеи пленэра, он был уверен, что день выдастся солнечный, и он сможет часа четыре поработать на воздухе.

В подтверждение разочарования за окном громыхнуло, и полил дождь. Артур зарылся лицом в подушку, чтобы хоть на какое-то время не видеть осенней хмурости.

Через несколько минут, поразмыслив, Артур понял, что ведет себя, как капризный ребенок, поддаваясь переменчивому настроению. Люда права — он стал слишком раздражительным и неуравновешенным. Нужно учиться сдерживать себя, не поддаваться эмоциям.

Артур встал и отправился в ванную. На этот раз он с усердием занялся внешним видом. Тщательно выбрился и попытался расческой пригладить челку, все время падающую на глаза. Решил, что нужно обязательно сходить в парикмахерскую, постричь, наконец, сильно отросшие волосы. И сделать он это должен, не откладывая на потом, невзирая на ливень.

— Какие планы на сегодня? — поинтересовалась Люда, сидя рядом с племянником и наблюдая, как тот ест бутерброд, запивая горячим кофе.

Сегодня он порадовал ее, когда вошел в кухню умытый, аккуратно одетый и причесанный. Особенно обнадеживал взгляд, из которого исчезла болезненная неуверенность и мрачная растерянность.

— Собираюсь наведаться в парикмахерскую.

— Вот и умничка! — улыбнулась Люда. — Давно пора. Вон какие патлы отрастил. — Она не рискнула потрепать его по волосам, боясь нарушить хоть видимость, но все-таки прически. — Чем займешься потом?

— Потом?.. Потом, наверное, пойду в консерваторию.

— Куда? — удивилась Люда. — В консерваторию? Зачем, интересно?

Скрывать события вчерашнего дня от тети Артур не собирался. Более того, ему ужасно хотелось ей все рассказать. Что он и сделал, не утаив даже о своем бегстве, не дожидаясь окончания концерта.

Как ни странно, Люда не стала распекать его, что не поговорил с девушкой. Артур подумал, что тетя гораздо лучше знает и понимает его, чем казалось раньше.

— Волнуешься, наверное? — задала она неожиданный вопрос.

Нет, он не волновался. Скорее, был немного напуган предстоящей встречей.

— Ой! — всплеснула руками Люда. — Сегодня же суббота! Никто же не учится!

Артур задумался. Все верно, суббота, и консерватория, скорее всего, закрыта. Тогда, откуда у него уверенность, что она будет там?

— Еще и дождь, как из ведра. Куда ты собрался? — Сочувствие во взгляде тети немного позабавило Артура.

— Возьму зонт. Накрайняк, прогуляюсь… зайду в лавку к Семену Исааковичу…

— Все у тебя ни слава богу, — запричитала Люда. — Когда хорошая погода — сидишь у себя на чердаке, а в дождь тебя куда-то тянет. Остался бы дома, поработал.

— Люд, не нуди. Не раскисну я и не заболею, — ответил Артур, предвидя следующую тетину реплику.

Через час Артур уже стоял под козырьком главного входа в консерваторию. Ноги сами привели его сюда, а совесть услужливо молчала, не напоминая о запланированном походе в парикмахерскую. Из единственного открытого окна доносилась одинокая мелодия. Артур не сомневался, что исполняет ее именно она. Он узнал манеру. Осталось дождаться конца репетиции, и он ее встретит.

Вот тут Артур запаниковал. А что, если она не захочет даже разговаривать с ним? Вдруг она просто молча уйдет или испугается? Что ему делать тогда? До этого он никогда вот так не знакомился с девушками. Обычно такое случалось в компании, когда у него и у нее были общие знакомые.

Волнение Артура достигло пика, когда стихли звуки скрипки. Сейчас она выйдет. Наверное… Он стиснул руки в кулаки и чуть не взвыл от боли, когда почувствовал, как ногти впиваются в ладони.

Дождь лил стеной. До Артура долетали капли, задуваемые ветром или отскакивающие от асфальта. Козырек был маленьким, закрывая лишь часть крылечка. Хотя Артур стоял вплотную к двери, под ногами постепенно образовывалась лужа.

Дверь скрипнула, и показался наконечник зонта, который в следующее мгновение раскрылся с приглушенным щелчком.

Артур замер, боясь пошевелиться. Словно в замедленном кадре наблюдал, как ноги, обутые в черные лакированные туфли с засохшими капельками грязи, ступили на крыльцо. Эти же туфли моментально намокли, от чего капли грязи стали практически незаметными, и попятились обратно к двери.

Артур скользнул взглядом по стройным икрам, светлому плащу, стянутому в талии поясом, и наткнулся на уже знакомый зонт. Пришла уверенность, что сейчас его ноги, которые успели промокнуть за час ожидания, рассматривают точно так же, как недавно он рассматривал ее.

Зонт дрогнул, и край его пополз вверх, открывая взору сначала волосы, подбородок, нос и глаза, с удивлением и испугом уставившиеся на Артура.

Понимая, что нельзя молчать, Артур выпалил:

— Привет.

— Привет.

Он так и знал, что голос у нее может быть только таким — довольно низкий с легкой хрипотцой. Впрочем, хрипотцу можно было списать на волнение, что не меняло смысла. Это был ее голос.

— Артур, — он протянул руку, не осознавая, правильно ли поступает.

Девушка замялась на секунду, а потом повесила сумку на плечо и тоже протянула руку.

— Диана, — ответила она, чувствуя, как его теплые пальцы касаются ее прохладной ладони, обхватывают и крепко пожимают.

Странное чувство испытал Артур, пока удерживал руку Дианы. Это было не ново. Ему казалось, что он проделывал это тысячу раз, так уютно ее небольшая ладонь улеглась в его. Он бы ни за что не выпустил, если бы она не потянула свою руку назад.

— Ну, я пошла? — она будто спрашивала разрешения.

— Давай подождем, пока дождь немного не утихнет, — не разрешил ей Артур.

Диана закрыла зонтик и повесила его на руку. Поправив большую сумку на плече, с приютившимся в ней футляром со скрипкой, взглянула на Артура.

— Я тебе уже видела… два раза, — тихо произнесла.

— И я тебя, — Артур улыбнулся, пытаясь разрядить атмосферу, которая становилась все более натянутой.

Нужно было говорить что-то, а хотелось просто смотреть. Она была так близко, что Артур улавливал тонкий аромат духов, отдаленно напоминающий запах пионов — почти незаметный и совершенный. От сырости локоны ее волос скрутились в толстые спирали на плечах и малюсенькие спиральки в обрамлении лба. Лицо Дианы слегка раскраснелось, а во взгляде угадывался вопрос, ответить на который Артур был не в состоянии. Он понимал — она хочет и боится спросить, что он здесь делает. Не может же он честно ответить, что видеть ее с некоторых пор стало жизненно необходимо для него.

Следовало срочно отвлечь ее, и Артур сказал первое, что пришло в голову:

— Ты так здорово играешь. Заслушаться можно.

Диана покраснела еще сильнее и ответила, что сама удивляется.

— А еще ты очень красивая, — сказал Артур и испугался, что ляпнул что-то не то.

Она поспешно отвернулась, поправляя сумку на плече и зонтик на руке.

— Дождь уже не такой сильный, — Диана посмотрела на лужи. — Мне пора идти.

— Ты на остановку?

— Да.

— Я провожу?

— Как хочешь, — пожала Диана плечами, раскрыла зонт и первая принялась спускаться с крыльца.

Артур выскочил за ней, совершенно забыв, что у него тоже есть зонтик, который следует раскрыть. Пока он соображал, что к чему, успел изрядно намокнуть.

Ему так хотелось идти рядом, но мешал ее зонт, периодически попадая спицей в лицо, когда он пытался приблизиться. Свой зонт он поднял неестественно высоко, но даже так не видел ее лица.

— Ну, пока, — сказала Диана, выглядывая из-под зонта, когда они подошли к остановке.

— Может, встретимся завтра? — спросил Артур, оглядываясь, не идет ли автобус.

Автобуса видно не было, значит, в запасе есть еще немного времени. Нужно во что бы то ни стало уговорить ее встретиться.

— Даже не знаю… А если снова будет дождь?

— Не страшно. Найдем, где спрятаться, — Артур так сильно волновался, что она сейчас откажет, что у него закружилась голова и в глазах слегка потемнело.

— А где? — вместо отказа спросила Диана.

— На алее художников, — считая это место наиболее романтичным для свиданий, Артур ничего лучше придумать не смог. — Знаешь где?

— Возле центрального парка? — кивнула Диана.

— Давай встретимся около театральной колонны в пять…

Вот и нежеланный автобус подъехал так не вовремя, с грохотом распахивая двери и обдав Диану с Артуром едким газом из выхлопной трубы.

— Тогда, до завтра.

Диана закрыла зонтик и поспешно поднялась по ступенькам в автобус. Тот только этого и ждал — захлопнул за ней двери и начал тяжело выруливать с остановки.

Артур видел, как Диана опустилась на сидение возле окна. Он все ждал, что она обернется и посмотрит на него, но этого не случилось.

Автобус уже давно скрылся из вида, а Артур все одиноко стоял под зонтом на остановке, глядя в ту сторону, куда уехала его Диана.

Глава 6

Второе свидание. Артур.

Артура разбудил звонок Сергея. Режущая слух телефонная трель как-то внезапно ворвалась в сознание, и он не сразу сообразил, где находится.

— М-м-м, — промычал в трубку.

— Дрыхнешь?

— Угу.

— Прости, дружище, не подумал, что жизнь богемы резко отличается от нашей, — хохотнул Сергей.

Артур посмотрел на часы. Восемь утра. Не так уж и рано.

— Слушай, я звоню, чтобы напомнить о юбилее моей благоверной, — пробасил в трубку Сергей.

— Что?

В этот момент Артур был занят выяснением погоды. Он раздвигал плотные портьеры, закрывающие широкое окно и преграждающие доступ дневному свету, чтобы выяснить, что там на улице, и получится ли у него поработать на пленэре.

— Забыл? Я так и думал, — без тени обиды в голосе проговорил Сергей. — А я говорил тебе, так что теперь не отвертишься. Обещал, значит должен прийти.

— Блин! Плохо быть бестолковым, — Артур лихорадочно размышлял, что бы такое придумать, как отвертеться от приглашения друга на День рождения супруги.

Из-за насыщенных событиями последних дней он совершенно забыл, что неделю назад Сергей официально пригласил его на торжественный ужин в честь тридцатилетнего юбилея любимой жены.

— Слушай… — начал было Артур.

— Ага, сейчас, все брошу. Никаких отговорок, понял! Остановить тебя может только атомная война. Все остальное — ерунда. Кроме того, если ты не придешь, Оксана обидится на тебя на всю оставшуюся жизнь!

— Серег, понимаешь… — с одной стороны Артуру до ужаса не хотелось рассказывать Сергею про Диану. С другой стороны, он понимал, что сказать правду — единственная возможность более-менее достойно выкрутиться из щекотливой ситуации. — У меня совершенно вылетело из головы. Я, правда, не могу прийти.

— Интересно, почему?

— У меня свидание.

— И что? Приходите вместе.

— Серег, это она!

— И что?

По голосу Артур понял, что друг догадался, о ком речь. Впрочем, никакой реакции, типа восторженных восклицаний, не последовало. И это понятно. Для Сергея Диана была самой обычной девушкой. Ничего волшебного он в ней не видел. Даже больше — Артур догадывался, что свою супругу друг считает куда как более симпатичной. Как говорится, на вкус и цвет… Для него же Диана затмевала всех остальных женщин. Рядом с ней он их просто не замечал.

— Приходите вместе. Познакомишь ее с Оксаной. Короче, ждем вас в семь. Не придешь, перестану с тобой общаться. Все! Я помчался на рынок. У Ксюхи планы-ураганы, хочет приготовить что-то грандиозное. А я страдай — скупай пол рынка.

Все время, пока длился разговор, Артур стоял у окна и любовался блестящим осенним солнцем. Когда друг повесил трубку, зародилась мысль, что солнце радует его не так как обычно, гораздо меньше. А вернее, сейчас оно не радовало совсем. А растущее внутри беспокойство нарушало внутреннюю гармонию. Чувство дискомфорта раздражало, лишая остатка хорошего настроения. И что это означало, Артур не понимал.

* * *

— Так это же замечательно! Лучшая возможность поближе познакомиться — оказаться в веселой компании. Чего ты так разволновался? — увещевала Артура Люда, когда он честно рассказал ей о грозящей катастрофе. — Как ее зовут, говоришь? Диана? Так вот, ты когда встретишься со своей Дианой, сразу же честно расскажи о дне рождения Оксаны. Посмотришь на ее реакцию. Если она нормальная девушка, то ничего особенного, кроме стеснения, не проявит.

— А если она не захочет пойти? — Артур волновался все сильнее.

— Тогда пойдешь один, а с ней договоришься о другом свидании.

Артур не понимал, отчего тетя так раздражена. То, что она сердится, он догадался по характерной манере постоянно вытирать руки о фартук. Она всегда так делала, когда была чем-то недовольна. Вот только причин он не видел.

— У тебя все в порядке? — рискнул уточнить Артур.

— Да. Почему ты спрашиваешь? — слишком быстро отреагировала тетя, резко обернувшись в его сторону. Она явно силилась придать лицу нормальное выражение, но брови упрямо хмурились, не желая ее слушаться.

— Просто мне показалось, что ты злишься.

— Тебе показалось, — буркнула Люда и повернулась обратно к плите. — Лук подгорел.

В кухне пахло жареным луком, который Люда как раз выкладывала из сковородки в кастрюлю, громко стуча ложкой. Запаха гари не было. Историю о сгоревшем луке она явно придумала только что.

Решив не ломать голову по поводу плохого настроения тети, Артур поспешил доесть завтрак. После этого, собрав все необходимое для работы, он отправился на морской берег, чтобы впервые попробовать писать на пленэре.

Краски Артур приобрел заранее специально для реализации своей задумки. А задумка была — попробовать писать маслом, чего он не делал никогда в жизни. Естественно, он освоил теорию письма масляными красками еще в училище, да и позднее прочитал много литературы на эту тему. Но, никогда не пробовал осуществить то, что считал несбыточным и прятал глубоко внутри себя, где хранил самые буйные фантазии. Никогда до последнего времени…

Вооружившись книжным пособием, Артур проделал трудоемкую подготовительную работу, где покупка необходимой краски и набора кистей была самым легким этапом. Сложнее было выбрать холст. Справедливо отнеся себя к новичкам, Артур остановился на льняном холсте с нитями средней толщины, как рекомендовали профессионалы начинающим. Далее следовало позаботиться о подрамнике и натянуть на него холст так, чтобы тот приятно пружинил под кистью, позволяя наносить выразительные мазки, писать энергично. Артур намеренно отказался от покупки готового холста, натянутого на подрамник. Он хотел создать все своими руками, прочувствовать каждый момент. Несмотря на затраченное время и силы, результат его удовлетворил. Подрамник он выбрал качественный, холст на нем не деформировался, а это значит, что можно не опасаться — краска со временем потрескается.

Третьим этапом в подготовительных работах стала проклейка холста, которая закрыла все поры, чтобы предохранить его от вредного воздействия масла, и чтобы слои грунта и краски не проникали на изнаночную сторону. Для этого Артур воспользовался жидким столярным клеем.

Хорошо просушенный холст он отшлифовал куском пемзы, после чего прогрунтовал белым. Готовый холст Артур закрепил на деревянном переносном мольберте, который приобрел уже давно, со времен ежедневной работы на аллее художников.

Море встретило штилем и криком чаек. Было достаточно тепло, и Артур поспешил освободиться от куртки, бросив ту прямо на камни рядом с мольбертом.

В качестве фона Артур выбрал выступ скалы, уходящий основанием в море. Это место любят мальчишки. Отсюда они ныряют в море. В детстве Артур тоже любил понырять с этой скалы. Да и сейчас он нет-нет да позволял себе такое, когда хотел получить небольшую порцию адреналина, хотя с возрастом и стал намного сдержаннее, утратив детскую бесшабашность. Сколько ссор было с Людой из-за этого, сколько наказаний за непослушание… Но и сейчас Артур не видел ничего опасного в подобных прыжках. Дно у подножья было чистое, без валунов, и отлично изученное.

Скальный выступ хорошо освещался солнцем, которое успело подняться достаточно высоко. До зенита еще далеко, и светило оно Артуру в спину, приятно прогревая, не припекая. Выбранное место выглядело идеальным для предстоящей работы.

В голове Артура этюд носил совершенно законченный характер. Он представлял его во всех подробностях. Ни разу еще с того момента как познакомился с Дианой, как увидел ее впервые, он не пытался изобразить того, чего не видел собственными глазами. Все время до этого он писал существовавшую ранее картинку, выхваченную из реальности в определенный, самый колоритный, момент. Сейчас ему предстояло выхватить образ Дианы из дождливой пасмурности в солнечную ясность, представить ее в лучах солнца и пропитать ими ее на холсте.

Артур закрыл глаза, пытаясь слиться с окружающей природой, приглашая ее стать полноправным соавтором, помогающим глубже постигнуть ее и выразить понимание на холсте. Он сконцентрировался на эмоциях, воскрешая их в памяти. Представил себе Диану, свою Диану, придавая ее образу интимность и лиричность, окутывая ее силой своего чувства и восприятия.

Сейчас очень важно было передать именно свои впечатления, выразив их в форме и цвете. В какой-то момент Артуру даже показалось, что она находится рядом. Легкий ветерок донес неповторимый запах пионов, который стал ее собственным запахом. Видение заставило Артура вздрогнуть, открыть глаза и оглянуться. В который раз он поразился прочной связи между ним и этой девушкой, позволяющей практически оживлять ее воображаемую.

Боясь растерять детали драгоценного образа, Артур быстро выполнил подмалевок быстросохнущими красками, не заботясь о колорите. Главное «поставить» рисунок, смоделировать форму и детали композиции, не вдаваясь в подробности. В этом вся сущность Алла примы — живописи в один прием — без предварительных прописок. Нельзя выполнять какой-то отдельный кусок, оставляя кругом приблизительно намеченные оттенки. Следовало писать сразу по всему холсту, раскладывать мазки, соотнося по цвету, словно собираешь цветные камешки мозаики. Артур старался проработать сразу все части изображения, не задумываясь, почему выбирает тот или иной цвет краски. Он полностью отдался интуиции, которая позволяла ему соединить магию цвета в образе Дианы и привычную бесцветную красоту хорошо знакомого и любимого моря.

Все тени легли на свои места. Чистый сияющий свет и световоздушная среда нашли отражение в прозрачных тонах этюда.

Выполнив подмалевок, Артур растянулся на теплых камнях, положив куртку под голову. Остался заключительный этап, не считая покрытия лаком полностью высохшей картины, — вторая заключительная прописка для придания картине надлежащего, более глубокого тона.

За все время работы над этюдом Артур ни разу не посмотрел на часы. Лишь когда закончил работу он с ужасом подумал, что не знает, сколько времени провел у моря. Следовало торопиться, стрелки часов показывали без пяти минут четыре. В пять он встречается с Дианой, если она, конечно, придет, не испугается. О том, что он будет делать и испытывать, если она не придет, Артур предпочел не думать.

* * *

Меньше чем за час, Артур успел сделать все. Уступая настойчивости тети, он плотно пообедал. Под ее же давлением сменил привычные джинсы на черные наглаженные брюки и светло-бежевую толстовку. Надевать белую рубашку, как настаивала Люда, категорически отказался.

— Ты еще пиджак предложи! — возмутился Артур. — Это же не свадьба, а свидание. К чему такая торжественность?

— Нет, лучше быть охламоном! — сердито ответила Люда, не поворачиваясь от шкафа, где перебирала одежду племянника, доставая подходящую. — Что подумает твоя Диана?

И опять Артуру показалось, что имя девушки Люда произнесла с легкой ехидцей. И опять он не стал на этом зацикливаться, решив оставить на потом выяснение причин тетиного неприятия или еще чего-то, что ее раздражало.

— Вот! Надень это, — на кровать полетела толстовка, которую недавно тетя выбрала для него в магазине, решив, что бежевый цвет оттеняет его загар. — Все же лучше, чем та хламида, что ты приготовил.

Хламидой Люда обозвала просторный свитер, в котором Артур чувствовал себя комфортно. Он, правда, был уже не новый, но и на хламиду никак не тянул. Хотя, толстовка, как был вынужден признать Артур, действительно подходила гораздо больше для предстоящего свидания.

— Конечно прическа — просто ужас! — резюмировала Люда, рассматривая племянника несколько долгих секунд. — Просто пугало какое-то!

— Постригусь, сказал, — Артур машинально пригладил непослушные волосы, лезшие в лицо.

— Ну, да. Ну, да. Когда рак на горе свистнет! Силой тебя, что ли, затащить в парикмахерскую? Вот посмотрит на тебя твоя Диана и решит, что с таким пугалом стыдно где-нибудь появляться.

— Ты думаешь?

В этот момент лицо у Артура приобрело такое напуганное выражение, что тете стало его жалко. Уже более мягко, но не менее ворчливо, она добавила:

— Шучу, конечно. Где она еще найдет такого красавчика?

— Скажешь тоже, — улыбнулся Артур, стараясь не подать вида, как успокоили его слова тети. — Ладно, я побежал. Буду поздно. Еще этот день рождения…

* * *

Дианой Артур залюбовался издалека, как только заметил. Он уже привык к ее «яркости», как называл про себя, ему это уже не доставляло неудобства и боли. Ощущения сменились на более мягкие и приятные. Артур чувствовал, как «ласкает взгляд» буйство красок. Он купался в нем, с каждым разом окунаясь все глубже и глубже. Кроме нее он не мог больше смотреть ни на кого и ни на что. Если он не смотрел на Диану, когда она была рядом, то не смотрел никуда, разглядывая землю под ногами. Правда, случалось это редко — заставить себя оторвать взгляд от нее он физически не мог.

— Привет, — Диана раскраснелась, то ли от того, что запыхалась от быстрой ходьбы (она немного опаздывала), то ли от смущения, вызванного горящим взглядом Артура.

Для свидания она выбрала те же цвета, что и Артур. На ней были черные брюки-дудочки и бежевый свитер, на фоне которого рыжие волосы смотрелись особенно ярко.

— Куда пойдем? — Диана неуверенно оглянулась на быстро пустеющую аллею. Последние художники уже собирались и расходились по домам. Время творчества на сегодня для них закончилось.

— Тут такое дело… — Артур замялся. Он до ужаса боялся ей сказать про день рождения Оксаны. Опасался, что она тут же развернется и уйдет. — Не могла бы ты?.. Не могла бы ты сходить со мной кое-куда?

— Куда? — Диана не понимала, почему он такой нервный и взволнованный? Отчего все время потирает подбородок, не сводя с нее воспаленного взгляда. Она, напротив, старалась не смотреть на него. Ей становилось страшно, когда они встречались глазами. Его взгляд все время опалял, заставляя нервничать.

— У моего друга… вернее у его жены сегодня день рождения, — выпалил Артур, а Диана слегка отодвинулась от него, когда он подошел слишком близко. Артур этого не заметил. Для него было важнее как можно быстрее высказать ей все. — Я совершенно забыл, что они приглашали меня. Мы с ним с детства друзья. Понимаешь? А сегодня утром он позвонил и напомнил… Я сказал, что не могу пойти, но он обидится или вернее, обидится Оксана. Это его жена… В общем, не могла бы ты пойти туда со мной?

Диана смотрела на Артура и терялась в догадках, что же с ним происходит? Из его сумбурной речи, она поняла только, что он чего-то сильно боится. Ничего особенного в том, что он приглашает ее на день рождения жены друга, она не видела. Ей и раньше приходилось бывать в незнакомых компаниях. Поначалу дискомфортно, а потом привыкаешь. Легкий характер позволял быстро сходиться с посторонними людьми. Ну, даже если она откажется пойти с ним, что в этом особенного? Встретятся в другой раз. Чем вызвано такое волнение?

А еще она невольно залюбовалась Артуром, попадая под таинственное очарование, сродни колдовству. Лицо Артура притягивало взгляд, и невозможно было оторваться от его разглядывания. Диане оно казалось почти красивым. Пугали только глаза. И даже не сами они, а то, как этот мужчина смотрел на нее. Нормальные люди так не смотрят, считала она. И спросить его ни о чем Диана не могла. Боялась показаться грубой. Странное пугающее состояние, когда не можешь не смотреть, а когда смотришь, вынуждена отводить взгляд.

— А когда ты там должен быть? Во сколько? — сбивчиво поинтересовалась она, в который раз отводя взгляд в сторону.

— В семь. Значит, ты не пойдешь?

Диана снова посмотрела на Артура. Показалось ей, или его лицо как-то сразу осунулось и посерело?

— Я спрашиваю, потому что нужно успеть купить подарок, — улыбнулась она.

Преображение не заставило себя ждать — широкая улыбка озарила лицо Артура. Даже из глаз, казалось, исчез лихорадочный блеск. Сейчас он казался почти нормальным.

— О подарке я совершенно забыл! — спохватился Артур, не переставая выглядеть до крайности счастливым. — Что же ей подарить?

— А что ей нравится?

— Даже не знаю…

— Ну, чем она увлекается?

Диана смотрела на Артура и невольно улыбалась так же, как и он. Удивительное преображение заразило и ее тоже — сразу на душе стало очень тепло и радостно.

— Она? — Артур задумался, чем же увлекается жена Сергея? Она работает бухгалтером в какой-то фирме. В свободное время занимается детьми. Несмотря на то что знал ее много лет, Артур не представлял, чем она может увлекаться. — Она любит читать! — выпалил он, вспомнив, что чаще всего застает ее в кресле с книгой на коленях. В часы досуга, естественно.

— Что именно, ты, конечно, не знаешь, — засмеялась Диана, от чего на щеках ее образовались ямочки, о наличии которых Артур даже не подозревал. — Ладно. Тогда, пошли в книжный магазин, если не хотим опоздать на торжество.

Диана направилась к светофору, чтобы перейти на другую сторону. Она знала небольшой книжный магазин, что находился в двух кварталах от них. Несколько раз она там покупала учебные пособия.

— Постой! — Артур схватил ее за руку, но тут же выпустил, испугавшись своего порыва. — Давай прогуляемся немного, — он указал в сторону, противоположную от магазина. — Времени еще достаточно. Успеем.

— Ну, ладно, — пожала плечами Диана, не понимая причину подобной внезапности, и почему опять его лицо стало таким испуганным. — Пойдем, погуляем…

Они молча шли вдоль дороги на некотором расстоянии друг от друга. Артур испытывал мучительную потребность заговорить и не представлял, о чем. Он не знал, что ей будет интересно, боялся показаться скучным. Диана же размышляла о том, почему ей так тяжело с ним общаться, почему постоянно возникает мысль, что она может обидеть его.

— Давай тут перейдем дорогу, — Артур остановился возле светофора для слепых.

Когда светофор замигал, а поток машин остановился, Диана собралась было переходить дорогу, но была остановлена Артуром:

— Постой! — он схватил ее за запястье и не выпустил, как в прошлый раз.

К вечеру немного похолодало, хоть день и выдался теплым и солнечным. Диана почувствовала, как ее согревает горячая ладонь Артура, как уютно руке в том месте, где кожи касаются его пальцы. Он немного ослабил хватку, отчего прикосновение стало интимным и ласкательным. А потом и вовсе опустился вниз и переплел свои пальцы с ее. Диане было так приятно чувствовать его ладонь, что она даже не подумала отобрать свою.

— Вот теперь пойдем, — сказал Артур, когда раздался пикающий сигнал, сопровождающий зеленый свет.

Если Диана и удивилась странности переходить дорогу по спецсигналу, то не придала этому значения. Она могла думать только об этих пальцах, переплетенных с ее и о том, что еще никогда до этого ей не было так хорошо.

Артур и не собирался выпускать руку Дианы. Это был тот кусочек ее, который он по праву считал завоеванным. Ему так нравилось касаться ее кожи, слегка прохладной на ощупь, ощущать ее мягкость и податливость, согревать своим теплом, словно щедро делясь им с девушкой. Он хотел касаться ее всегда и понимал, что совсем скоро снова будет тосковать и мечтать, воскрешая воспоминания.

В книжном магазине они рука об руку ходили вдоль полок, пока не выбрали подарочное собрание сочинений английского писателя Арчибальда Кронина. Придумала Диана — сама любила творчество этого писателя. Она здраво рассудила, что читающему человеку не может не понравиться то, как он пишет. Ну и она свято верила, что лучше всего дарить то, что нравится самому.

* * *

— Эврика! — завопил Сергей, открыв дверь и увидев на пороге Артура с огромным букетом роз рядом с Дианой. — Ксюха, свершилось! Наш Арто пришел с девушкой.

Диана смущенно улыбалась, пока Сергей тряс руку Артура, пытающегося испепелить того взглядом.

Из кухни вышла полноватая молодая женщина в маленьком черном платье с повязанным поверх фартуком. Короткая стрижка на светло-русых волосах удивительно шла к ее симпатичному лицу и огромным голубым глазам. Диане вдруг подумалось, что Ксюши могут быть только такими. Женщина ей сразу понравилась.

Артур вручил подарок Оксане, тепло расцеловал ее, а потом представил паре Диану. Мальчишкам, двум белобрысым погодкам шести и пяти лет, что с шумом выскочили в коридор из комнаты, был вручен небольшой пакет со сладостями, которые Диана с Артуром специально купили по дороге.

— Проходите, рассаживайтесь, — пригласил гостей Сергей. — Ксюха сейчас принесет главное блюдо и можно будет начать торжественно напиваться.

— Я тебе напьюсь! — донеслось из кухни.

— Да ладно, шучу, — улыбнулся Сергей, подталкивая Артура с Дианой к двери в зал. — С тобой напьешься, как же, — уже тише добавил он, не переставая улыбаться.

Гости были в сборе. Кроме Артура с Дианой, были приглашены почти все родственники Сергея и Оксаны, жившие с ними в одном городе, и две подруги Оксаны, которые пришли с мужьями. Всего в небольшой комнате, откуда вынесли все лишнее, набралось человек тридцать. Разместились за сборным из всех имеющихся в доме длинным столом. Компании детей, не сильно уступающим по численности взрослым, накрыли стол в детской. У них сегодня был свой праздник, отголоски которого активно доносились до взрослых.

Артура с Дианой усадили с торца стола рядом друг с другом. Именинница с мужем разместились на противоположном конце, достаточно далеко от вновь прибывших. Этому Артур был даже рад, опасаясь, что друг может сболтнуть лишнее при Диане.

— Ты не пьешь? — удивилась Диана, заметив, как Артур наполняет бокал соком.

— У меня с этим делом несовместимость. Не любит оно меня, — ответил Артур, не вдаваясь в подробности.

— А я люблю выпить немного шампанского, — Диана пригубила бокал, наполненный искрящейся жидкостью. — Совсем немного, — уточнила она, в очередной раз смутившись взгляда, устремленного на нее.

От шампанского Диана немного раскраснелась. Артур, как загипнотизированный, смотрел на нее, не в силах отвести взгляда. За столом произносились тосты, которые он не слышал. Диана сразу влилась в компанию — веселилась вместе со всеми. А Артур видел только ее, первый раз так близко. Он даже мог разглядеть едва различимый глазу пушок на ее щеке. Он чувствовал тепло, исходящее от девушки, ее неповторимый запах. Ему так хотелось прижаться губами к этой щеке, что находилась так близко от его лица. И с каждой минутой бороться с желанием прикоснуться к ней становилось все труднее.

— Пошли покурим, друг, — услышал Артур рядом с собой голос Сергея.

Артур не курил, но иногда за компанию любил немного подымить. Сергей на этот случай всегда держал дома сигариллы, утверждая, что от них меньше вреда, чем от обычных сигарет.

— Не боишься прожечь дырку? — спросил Сергей, когда они устроились возле открытого окна на кухне и с удовольствием сделали по первой затяжке.

— Не понял, — Артур посмотрел на свою сигарету, потом на пол, не упал ли куда пепел.

— Чего ты пялишься на нее, как святоша на икону? Видел бы себя со стороны.

— Да, ну тебя, — отмахнулся Артур. — Я не пялюсь.

— Ты хоть иногда смотри по сторонам, если не хочешь, чтобы она сбежала — Сергей стряхнул пепел в окно.

— Не могу не смотреть. Она как магнит для меня.

— Прекращай это дело, иначе спугнешь птичку. Слушай… Ты рассказал ей? — сменил тему Сергей.

— О чем?

— Ну, о том, что ты не совсем такой, как все.

— Нет.

— Почему? Боишься отпугнуть?

— Сам не знаю. Просто не хочу пока. Рано. Нужно узнать друг друга получше.

На самом деле Артур лукавил. Он боялся рассказать Диане правду о себе. Боялся выглядеть ущербным в ее глазах. И потом — а как он объяснит то, что может видеть ее? Он и сам-то не понимал этого, а уж облечь в слова — и подавно.

— Я сегодня написал этюд. Алла-прима, — внезапно признался Артур.

— Да ладно?! Чем?

— Маслом.

— Где? — Сергей затушил сигарету и смотрел с неподдельным интересом на друга.

— Ходил к скале. Помнишь, той, что мы ныряли в детстве?

— Лысому пню? — они так назвали скалу, потому что на расстоянии она была похожа на огромный пень, росший прямо из воды. — И как получилось?

— По-моему получилось. Сам посмотришь…

Вернувшись в комнату, Артур не нашел Диану за столом. Свет приглушили, играла музыка, и Диана с кем-то танцевала на маленьком свободном пятачке комнаты.

Это была не ревность, а озарение, что танцевать сейчас с Дианой должен он, что его руки должны обнимать ее за талию и прижимать к себе. Ну и тратить время Артур не стал — подошел к танцующим и очень вежливо спросил у мужчины, который оказался старшим братом Оксаны:

— Можно вас разбить?

Когда руки Артура прикоснулись к девичьей талии, Диана невольно задрожала. А когда он притянул ее ближе, задохнулась еще сильнее, сама не понимая от чего. Она любила танцевать. Особенно любила медленные танцы, когда можно отдаться во власть лирической мелодии, плавно двигаясь под нее с умелым партнером. С Артуром все было по-другому. Диана чувствовала его, а не музыку. Она ощущала его каждой клеточкой. Внезапно ей захотелось прижаться к нему как можно теснее, чтобы лучше ощутить его мускулистое тело. Вместо этого, испугавшись собственного порыва, она попыталась немного отодвинуться. Только, сделать ей этого не позволили — Артур прижал ее к себе так, что она почувствовала его горячее дыхание на своих волосах.

В какой-то момент Диана ощутила, как Артур целует ее в макушку. Он сделал это быстро и легко, едва коснулся губами волос. Но, она уловила это. Подняв лицо, наткнулась на горящий взгляд.

— Почему ты так смотришь все время? — спросила она очень тихо.

За громкой музыкой голоса почти не было слышно. Но Артур услышал или догадался, о чем она спрашивает.

— Как так? — в свою очередь уточнил он, приблизив свои губы к ее уху, отчего она опять задрожала.

— Как будто хочешь съесть меня, — попыталась пошутить Диана, но получилось у нее это слегка нервозно. Ее бросало то в жар, то в холод. Кожу, в тех местах, где находились его руки, жгло даже через свитер.

— Не бойся, не съем, — губы Артура касались ее уха, лаская его, обдавая волной горячего дыхания. Он не пытался больше поцеловать ее, но и отпускать не собирался, еще теснее прижав к себе.

Диана только тогда смогла немного прийти в себя, когда музыка смолкла, и все начали рассаживаться за столом, чтобы в очередной раз поднять бокалы за именинницу.

* * *

— Мне понравился Сергей и его жена, и дети, — поделилась Диана с Артуром, когда они остановились возле калитки во двор Моны. — Они все такие веселые.

Она решила переночевать у бабушки. От нее ближе добираться до консерватории.

— Ты тоже им понравилась, — Артур вспомнил, как Сергей с женой тепло с ними прощались и приглашали Диану непременно приходить к ним еще.

Одной рукой Диана держалась за ручку калитки, а другая была у Артура. Он завладел ею сразу, как только они вышли из подъезда дома Сергея, и не отпускал всю дорогу, легонько поигрывая пальцами, перебирая их своими, изучая каждый в отдельности.

Артур потянул Диану за руку, и она была вынуждена выпустить ручку калитки и приблизиться к нему. Подняв лицо, она ждала, когда он ее поцелует. Она хотела этого с того самого момента, как прервался их танец. Артур наклонился и какое-то время рассматривал ее глаза.

— Какие они у тебя красивые в свете фонаря, — прошептал он ей прямо в губы.

От усталости и выпитого шампанского у Дианы слегка кружилась голова. Она пошатнулась, и Артур еще крепче прижал ее к себе.

— Говорят, они цвета моря, — прошептала Диана. — А волосы мои сравнивают с пожухлой осенней листвой, — она захихикала.

От неожиданности Артур выпустил ее. Получилось это так резко, что она чуть не упала, не поддержи он ее в последний момент.

— Что случилось? — удивилась девушка, когда он снова прижал ее к себе. — Почему ты так дернулся?

— Случайно, извини, — произнес Артур, глядя на нее так, словно увидел впервые. — Замерзла? — спросил он, почувствовав, как она дрожит. — Беги. Завтра я буду ждать тебя возле консерватории, после занятий.

Артур быстро поцеловал Диану в щеку и выпустил из объятий. Слегка разочарованная, сама не понимая отчего, Диана открыла калитку, зашла во двор и побрела к дому бабушки, не оглядываясь.

Глава 7

Хитрость старого еврея. Артур.

Артур задумчиво рассматривал этюд, который только что закончил покрывать лаком и поставил возле открытого окна, чтобы тот просох на едва проникающем в мансарду ветерке. Он не просто рассматривал, а внимательно вглядывался в изображение. Вблизи и на расстоянии… При этом, на лице его удивление сменялось растерянностью, а в голове не укладывалось то, что пытался осознать. Произошло то, что перевернуло устоявшиеся представления о вещах, которые Артур всю жизнь считал очевидными.

Резко тряхнув головой, он подбежал к двери, распахнул ее и что есть силы крикнул:

— Люд!.. Люда-а-а-а…

— Батюшки родимые, — послышалось из глубины первого этажа. — Что еще стряслось?

Артур запоздало сообразил, что так орут только потерпевшие крушение, что он, наверное, напугал бедную женщину до обморока.

— Что случилось? — лицо Люды выглядело встревоженным и бледным. По крайней мере, так казалось Артуру с высоты лестничного пролета.

— Ничего особенного, успокойся, — он даже попытался улыбнуться, хоть сейчас ему и было не до улыбок. — Мне просто нужно спросить у тебя кое-что.

— Ну. Спрашивай, — женщина принялась обмахиваться кухонным полотенцем, пытаясь остудить жар, в который ее бросило после испуга.

— Не могла бы ты подняться…

— Господи! Ты меня сведешь с ума когда-нибудь, — Люда неловко стала взбираться по узенькой лестнице. — В моем возрасте карабкаться на такую высь противопоказано, — ворчала она. — Да, и некогда мне…

Артур посторонился, пропуская тетю, и зачем-то очень плотно и старательно прикрыл за ней дверь.

— Так о чем ты хотел спросить? — Люда озиралась по сторонам, не видя ничего примечательного или нового в забардаченной мастерской племянника.

— Посмотри, пожалуйста, сюда, — он подвел ее к этюду. — Внимательно посмотри.

Женщина вгляделась в полотно, стараясь как можно лучше скрывать собственное волнение. Она еще не привыкла, что Артур может писать так. В какой-то момент Люде показалось, что девушка, изображенная на картине, сейчас оживет и сойдет с полотна. Ей почудилось, что солнце не замерло на изображении, и его лучи скользят по женской фигуре. Сейчас она поднимет руку и откинет непослушную кудрявую прядь, слегка колышущуюся на ветру и падающую на лицо.

— Что ты хочешь, чтобы я сказала? — голос прозвучал хрипло из-за внезапно появившегося комка в горле. Люда не смотрела на племянника, борясь с непрошенными слезами.

— Посмотри на ее глаза и скажи, какие они?

— Глаза, как глаза. Ничего особенного.

— На что они похожи? — не унимался Артур.

— На глаза они похожи, — Люда уже справилась с волнением и отвечала довольно ворчливо. — На что могут быть похожи глаза?

— Да, что с тобой?! — не выдержал Артур.

— А с тобой что?! — Люда повернулась к нему лицом и приняла свою любимую воинственную позу, уперев руки в боки. — Ты зовешь меня сюда и задаешь совершенно глупые вопросы!

— Ты на самом деле не понимаешь или прикидываешься? — Артур разглядывал хмурое лицо тети и в который раз не понимал причины подобной враждебности. — Она тебе не нравится. Не пойму только почему… — Артур перевел взгляд с тети на полотно, любовно скользя им по силуэту Дианы.

— Достаточно того, что она нравится тебе, — не смягчая тона, ответила Люда.

— Она мне не просто нравится. Я люблю ее, понимаешь? — Артур взял тетю за плечи и заглянул в глаза. — Я не могу без нее жить. Люд, она хорошая. Очень хорошая. И она не виновата, что вызывает во мне такие чувства. Она боится меня, я вижу это. Временами она такая… такая отстраненная что ли, что я боюсь потерять ее, — он взволнованно зашагал по комнате. — Я чувствую, что если она уйдет, то уйдет и моя жизнь. Понимаешь?

— Именно! Она превратила тебя в невменяемого, в одержимого.

— Иногда я чувствую себя абсолютно счастливым, — не обращая внимания на слова тети, продолжал Артур. — А иногда… иногда я испытываю такой страх! Но, не она тому виной, а что-то другое. Только я не знаю что? Это что-то внешнее. Оно перевернуло всю мою жизнь.

Артур надеялся, что сумел растолковать тете то, в чем и сам не очень разбирался. Он видел, что выражение ее лица чуточку смягчилось, самую малость. Решив, что на первых порах и этого достаточно, он вновь приблизился к ней и повернул ее лицом к этюду.

— А теперь ответь мне, правда ли, что цвет ее глаз похож на море?

— Ну, есть что-то… — нехотя ответила Люда. — Они похожи на море после шторма, такие же мутновато-зеленовато-голубые.

— Как же так? — Артур выглядел потрясенным. — Значит оно такое? Как же мне теперь воспринимать его? Я не могу представить его таким.

— А зачем тебе что-то представлять? Воспринимай его, как раньше. Ты же любишь море не за цвет. Если бы ты мог различать цвета, то понял бы, что все в жизни мы сравниваем с чем-то. Успокойся, ее глаза — не море, они просто немного похожи на него цветом.

Диана.

Диана не училась на композиторском факультете и не собиралась создавать наследие эпохи, рождая новую музыку, но уроки по теории композиции очень любила посещать. Композиторство она считала основой основ, тем, с чего началась история музыки. Ее мнение отличалось от мнения многих, кто считал этот предмет второстепенным. Она считала, что сам термин «теория композиции» объединяет в себе весь комплекс музыкально-теоретических дисциплин, и это полезно знать не только композиторам, но и теоретикам и исполнителям.

Сегодняшнее занятие ей казалось наиболее интересным, тема была об особенности преподавания в дореволюционные годы.

Сухонькая женщина с высокой прической, опершись на кафедру, для чего ей пришлось задрать локоть выше плеча, вещала зычным голосом:

— Специальные предметы распределялись по годам следующим образом: первый курс посвящался изучению гармонии, второй — строгому контрапункту по методу Фукса и простым формам. Третий курс посвящался усовершенствованию полифонической техники…

Диане вспомнилась вчерашняя вечеринка, как они танцевали с Артуром. Воспоминания всплыли с того момента, как он отбил ее у какого-то родственника Сергея. Как уверенно он выглядел, предъявляя права собственности на нее. И Диана была не против. Это как само собой разумеющееся — танцевать она может только с ним.

Внезапная мысль пришла в голову, что в руках Артура она чувствовала себя в безопасности. Случись землетрясение или извержение вулкана, ей не было бы страшно. Диана вдруг осознала, что рядом с Артуром не боится ничего. Разве что он сам немного пугал. Она вспомнила, как он внезапно отстранился, когда проводил ее до дома бабушки, как они слишком поспешно простились, и нахмурилась. Потом на смену пришло воспоминание о мимолетном поцелуе в макушку, и внутри Дианы заструилось тепло, разливаясь по всему телу.

— Ольховская! Что смешного в реформе композиторского образования? Чему вы улыбаетесь?

Диана не сразу поняла, что обращаются к ней. Сообразив, что сидит с глупой улыбкой на губах, уставившись в окно, она сильно покраснела и лихорадочно начала придумывать, что можно ответить Марте Сергеевне — преподавательнице теории композиции.

— Я не требую от вас дословного конспектирования, — продолжала меж тем суровая не по комплекции женщина, обращаясь уже ко всем, забыв про Диану. — Но основное вы должны усвоить. Стыдно путать традиции преподавания Римского-Корсакова и практикующийся до его реформы отказ от свободного сочинения на младших курсах, как тормоз для развития творческой индивидуальности…

До конца урока Диана гнала от себя мысли об Артуре, которые упорно лезли в голову. Она дослушала тему и даже умудрилась получить удовольствие, какое всегда получала от уроков по теории композиции.

Уроки хорового дирижирования и по теории музыки пролетели быстро. На них Диана расслабилась и думала о хорошем. Она сама не заметила, как встречи с Артуром перешли в раздел хорошего из всего того, что происходило в ее жизни. Предстоящее свидание тоже настраивало на романтический лад. Диана уже начала строить планы, чем они с Артуром займутся, куда пойдут, о чем будут разговаривать. Правда, перед этим ей предстояло пройти через индивидуальное занятие с профессором Измайловым. С некоторых пор она не знала, чего можно ожидать от этого эксцентричного и талантливого человека. Последний раз Диана встречалась с ним на концерте, где выступила блестяще, как считала без ложной скромности. Правда, внезапное проявление «настоящего таланта», как выразился профессор, оставалось для Дианы загадкой. Получается, все эти годы талант сидел где-то глубоко внутри, упорно не желая выходить на поверхность? Что это, как не издевательство? Или это такое своеобразное испытание ее нервов и выдержки, доведение репетиций до исступления?

Ясности во множестве вопросов, связанных с последними событиями, не прибавлялось. Более того, Диана подозревала, что вопросы так и останутся без ответов. А еще появился страх. Именно сейчас, когда она направлялась к классной комнате, где планировалось индивидуальное занятие, ей стало страшно. Диана испугалась, что у нее не получится так хорошо, как ожидает от нее профессор Измайлов, что она в очередной раз разочарует его. Еще она подумала, что страх неудачи теперь будет преследовать ее всегда, перерастая в комплекс неуверенности, если только она не раскроет природы своего внезапно проснувшегося таланта.

* * *

— У меня для вас потрясающая новость, Диана!

Такими словами ее встретил профессор, который, как оказалось, пришел раньше нее.

Диана даже не поняла, что ее сразило сильнее — крайняя эмоциональность обычно сдержанного учителя или то, что впервые в жизни он назвал ее по имени.

— Диана, вам сказочно повезло! — профессор наконец-то выпустил ее из объятий и разрешил пройти вглубь классной комнаты. Сам он засеменил по небольшому свободному пятачку, как привык делать в минуты волнения. — Вы поедете на концерт самого Спивакова, на открытый фестиваль Моцарта!

От неожиданности Диана чуть не выронила драгоценную скрипку. Чего-чего, а такого она не ожидала. Ошарашено уставившись на профессора, она лихорадочно вспоминала, что делать с футляром со скрипкой, что продолжала удерживать в руках.

— Вы понимаете меня? Руководство консерватории выбило три пригласительных билета на его концерт, а ваш покорный слуга урвал один билет для вас, как самой талантливой нашей ученицы. Вы едете в Москву!

На втором курсе удостоиться чести стать избранной, да еще получить в подарок пригласительный билет на концерт самого Спивакова и его оркестра «Виртуозы Москвы» было нонсенсом. Только самые талантливые, находящиеся на последней ступени обучения, готовые к выходу в музыкальный свет для самостоятельного творчества, ученики удостаивались подобной чести. Да и таких насчитывалось не больше десятка за двадцатилетнюю историю консерватории.

Шок перерастал в панику. Диана никак не могла сообразить, что можно ответить профессору в этой ситуации. Кроме того, она чувствовала всю ее нелепость, как будто обманывала человека, которого считала кумиром и авторитетом. Вернее, не она его обманывала, а он сам обманывался в ней. И обстоятельства складывались так, что она никак не могла вывести саму себя на чистую воду. Ведь никакая она не суперталантливая, что несколько раз блестящего исполнения — это недоразумение, которое может больше никогда не повториться.

Она смотрела на профессора, любовно разглядывающего ее, и подбирала нужные слова, борясь с отвращением к самой себе, что стала невольной лгуньей.

Профессор, тем временем, рассудил ее молчание по-своему:

— Вы не волнуйтесь, Диана. С вами поедут Максим Горохов и Ирина Стародубцева. Они хорошо знают Москву, не дадут вам заблудиться. Кроме того, на вокзале вас встретят и разместят в гостинице. После концерта запланирована праздничная вечеринка, на которой будет присутствовать сам Владимир Теодорович. Кто знает, может, у вас получится с ним пообщаться и блеснуть своим умением.

Горохов и Стародубцева! Пятикурсники, очень одаренные! Ходят слухи, что у Горохова уже подписан контракт на два года с Лондонской филармонией, куда он отправится сразу же после окончания учебы. А Стародубцева — одаренная пианистка, уже разъезжает по всей стране с концертами. Где они и где Диана?

Тут до Дианы дошел смысл последней фразы. Блеснуть умением перед кем, перед самим Спиваковым? Рискнуть играть перед ним?

— Я не могу! — невольно вырвалось у нее.

— Да, вы что?! Как не можете? — профессор аж побледнел. — Вы отказываетесь от такой возможности? Позвольте поинтересоваться, какие такие дела могут вам помешать воспользоваться удачей, которая выпадает, возможно, лишь раз в жизни?

— Д-да, нет, в-в-вы не п-п-поняли, — Диана так разволновалась, что начала заикаться, как когда-то в детстве. — Я не отказываюсь… В-в-вернее, я очень хочу и… с-с-пасибо вам огромное.

Она замолчала, борясь с подступившими слезами. Диана не помнила, когда последний раз волновалась так сильно. Даже перед концертом, когда готова была умереть от страха, волнение не достилало точки кипения, как сейчас.

— Тогда что, что? — допытывался профессор. — Что вы хотите сказать, когда говорите «я не могу»?

— Я не могу играть там! — выпалила Диана.

— Фу-у-у, — профессор достал платок и вытер вспотевший лоб. — Не пугайте больше так пожилого человека, — он посмотрел на Диану, и на его губах заиграла лукавая улыбка. — Никто не будет принуждать вас играть на банкете. Если только вы сами захотите, что, кстати, я бы вам настоятельно советовал. Я думал, что какие-то семейные дела мешают вам принять приглашение. Хотя это было бы совершенно невероятно. Какие такие дела могут помешать воспользоваться возможностью, выпадающей раз в жизни? Кроме того, что является величайшим дирижером, Владимир Теодорович еще и интереснейший собеседник. Я встречался с ним несколько раз. Вы не представляете, как интересно он рассуждает о музыке, о новых музыкальных тенденциях. Да что там. Я вам и предлагаю самой все это услышать от него. Вот о чем я.

У Дианы немного отлегло от сердца, хотя стыд никуда не делся. Она по-прежнему считала себя обманщицей.

— А теперь, порадуйте старого меломана, — профессор тяжело опустился на стул. Всегда такой подтянутый, сейчас он выглядел на свой возраст, от семидесяти до семидесяти пяти лет, как полагала Диана. — Сыграйте мне что-нибудь, как только вы это можете.

* * *

Диана не торопилась покидать классную комнату. Она, не спеша, собирала вещи, действуя нарочито медленно.

Она знала, что Артур уже дожидается возле входа в консерваторию. Знала и тянула время, пытаясь определить, хочет или нет встречаться с ним. Вернее, она точно знала, что хочет, и, одновременно, ужасно не хотела этого хотеть.

Диана невольно улыбнулась, осознав всю дикость своего настроения. Ее что, кто-то силком толкает на свидание? Нет. Значит, можно не встречаться с ним. Можно воспользоваться черным выходом и покинуть консерваторию задворками. Плевать, что это будет смахивать на бегство. Диана оправдывала себя мыслью, что иногда и бегство спасает от чего-то более неприятного. Осталось определить природу подобного настроения. Что именно мешает ей хотеть встречаться с Артуром? Почему появляется что-то сродни страху, каждый раз, как она думает о нем?

Опять вспомнился их танец, его теплые ласковые руки, ее желание почувствовать его губы на своих. Руки внезапно стали слабыми от нахлынувших чувств, и Диана разозлилась. Почему он так волнует ее? Почему физически ее тянет к нему?

— Она тут! — дверь распахнулась, и Диана чуть не задохнулась от приступа радости.

В дверном проеме появилось хорошенькое личико Лили. Она махала кому-то в коридоре.

— Лилька, наконец-то! — в следующую секунду Диана уже сжимала подругу в объятьях, а та, смеясь, отбивалась.

За спиной у Лили маячил долговязый и, как всегда, взъерошенный Генка Галкин — студент четвертого курса по классу виолончели, безответно влюбленный в нее и от этого всегда несчастный. Но сейчас на его добродушном лице светилась простовато-глуповатая улыбка.

— Пусти, ненормальная, задушишь, — повизгивала сквозь смех Лиля, пытаясь отлепить от себя Диану. — Да, пусти ты! Что случилось-то? — вмиг посерьезнела Лиля, увидев заплаканное лицо Дианы. — Меня же не было всего две недели.

— Я так соскучилась, и мне столько нужно тебе рассказать, — всхлипнула Диана, мысленно награждая себя всеми синонимами к слову «истеричка».

— Да, дела… — протянула Лиля, выслушав сбивчивый рассказ Дианы. — А он тебя, что прямо сейчас ждет у входа?

— Должен, — вдохнула Диана. — Наверное, ждет.

— А ты, значит, не хочешь встречаться с ним?

— Не знаю, понимаешь? — на глаза Дианы опять навернулись слезы, как всегда в последнее время, когда речь заходила об Артуре. — Наверное, я схожу с ума. Медленно, но уверенно, — она попыталась улыбнуться, но получилось это вымученно.

— А он что, как-то ненормально себя ведет? — допытывалась Лиля. — Пристает к тебе активно?

— Нет, что ты! Он — сама учтивость. Очень внимательный. Просто… Я сама не знаю, что.

— Я совсем запуталась, — Лиля запустила руку в волосы, нарушая идеальную укладку. — Ты говоришь, он симпатичный? — она дождалась подтверждающего кивка от Дианы, только потом продолжила: — Тебя не обижает? Так? Умный, как я поняла? К тому же, он — художник.

Последнее Лиля произнесла с едва заметным придыханием. Дело в том, что художников она считала особенной кастой в общей человеческой массе. Наделенная врожденными способностями к музыке, она не считала это чем-то выдающимся. Но, еще в школе начала восторгаться теми, кто умел рисовать. Сама она, сколько ни пробовала, не могла даже цветок нарисовать, отдаленно похожий на настоящий. Художественный талант она считала от бога, чем-то хрупким и драгоценным.

— Только положительные качества, пока, — продолжала рассуждать Лиля. — Короче, мне нужно увидеть его самой. Может, я разгляжу то, что тебя в нем напрягает.

Артур и Диана.

До окончания занятий в консерватории оставалось полчаса. Артур решил провести их не просто в ожидании, а с пользой — в размышлениях, что интересного он может предложить Диане, чтобы она не заскучала в его обществе. А предложить он мог не так уж и много, как выяснилось. Исходя из собственного узкого круга интересов, Артур пришел к выводу, что экскурсия в магазинчик Семена Исааковича будет наиболее захватывающей из всех имевшихся вариантов. Ну, не мог же он предложить ей прогуляться на морское побережье, как сам делал практически каждый день? Что он ей скажет: «Давай любоваться морем, а потом закатом, когда огромный диск солнца тонет в темной водной глади?» Сам он мог наблюдать это до бесконечности. Каждый раз закат был не похож на все остальные. Каждый раз Артур улавливал малейшие нюансы, заметные только ему. Но, Диана может посчитать это занудным.

Аллея художников тоже отпадала. Там они уже были. А потом, это Артуру нравилось наблюдать за работой других, знакомых ему художников, в надежде почерпнуть что-то новое для себя в их технике рисования. Диане, скорее всего, это покажется скучным и неинтересным.

Размышляя так, Артур вдруг осознал, что живет замкнуто и интересуется малым. Его никогда не тянуло поколесить по свету, как заядлых романтиков. Он не искал славы, как честолюбивые личности. Он просто жил так, как хотел, как подсказывала ему интуиция.

Артур испугался, что его жизнь, о которой он раньше даже не задумывался всерьез, может показаться Диане скучной. И самое страшное, что случись так, он не сможет ничего изменить, просто потому что не знает, как можно жить по-другому.

— Привет, — услышал он голос Дианы.

Оказывается, он так задумался, что пропустил момент, когда открылась тяжелая входная дверь, выпуская на волю его Диану.

В первый момент Артур растерялся, увидев рядом с любимой незнакомую девушку с вежливой улыбкой на губах.

— Это Лиля — моя подруга. А это Артур, — представила их друг другу Диана.

Артур заметил, что она какая-то грустная, и глаза немного покраснели, как будто плакала не так давно.

— Очень приятно!

Артур не сразу сообразил, что незнакомая девушка, которую звали Лиля, схватила его руку и энергично ее потряхивает в знак приветствия.

— Мне тоже, — сказал он и замолчал, не зная, что можно добавить.

Как всегда случалось, когда происходило что-то, чего он не мог предвидеть в своих отношениях с Дианой, появилась неловкость, от которой он не знал, куда деть себя.

— С утра ничего не ела и ужасно проголодалась, — воскликнула Лиля, картинно хватаясь за живот. — У меня так бурчит в животе, что, наверное, все слышат.

— Я не слышу, — сказал Артур и тут же испугался, что ляпнул что-то не то.

Диана продолжала молчать, что Артуру особенно не нравилось и заставляло нервничать.

— Может, завернем в кафешку? В нашу, за углом? Перекусим? — обратилась Лиля к Диане.

— Давай, — ответ Дианы прозвучал достаточно вяло. От всяких мыслей и переживаний, аппетита у нее не было, хотя, кроме бутерброда и чашки кофе, которые Мона буквально заставила ее проглотить с утра, она больше ничего не ела.

— Тогда, потопали, — Лиля спустилась с крылечка, всем своим видом показывая, что нужно следовать ее примеру.

Артур с Дианой пошли за ней, думая каждый о своем.

— Ты плакала? — спросил Артур под аккомпанемент шествующей немного впереди Лили о том, как хорошо, что осень долго радует их погожими деньками, оттягивая дождливо-слякотное время.

— Нет. Просто, не выспалась. Пол ночи вчера проболтали с Моной, — соврала Диана, не признавшаяся бы даже под страхом смерти, что плакала из-за него.

— Я написал этюд… с тобой, — вновь произнес Артур. — Хочу, чтоб ты его увидела.

— Да? — без энтузиазма отреагировала Диана. — Спасибо.

Артур не мог понять, что с ней происходит. Все же было хорошо вчера. Они смеялись и шутили. Не торопились расстаться после дня рождения Оксаны, намеренно медленно гуляя по направлению к дому бабушки Дианы. Правда, в самом конце он сплоховал, ошарашенный новостью о цвете ее глаз и волос. Но, вряд ли она что-то заметила и заподозрила. Так что же произошло за те несколько часов, что они не виделись?

В кафе пахло настолько аппетитно, что Диана почувствовала внезапный приступ голода.

— Ой, мамочки, сейчас умру, — Лиля первая схватила меню, как только они уселись за круглый столик у окна. — Что бы такое заказать, чтоб побольше и денег поменьше?

— Что будешь? — спросил Артур у Дианы, когда неизвестно чем недовольная официантка принесла еще одно меню. Первое Лиля заграбастала себе, сосредоточенно читая, что-то прикидывая в уме и предвкушено улыбаясь.

— У них тут лазанья вкусная. Есть? — Диана наклонилась к Артуру, заглядывая в меню. От ее близости и запаха пионов у него мгновенно закружилась голова. Не к месту он подумал, что правы те, кто утверждают, что любовь есть химический процесс. Иначе он не мог объяснить свою реакцию.

— Можно вас? — Лиля призывно помахала хмурой официантке. Сделав заказ из нескольких блюд, она бодро подытожила: — А еще принесите нам виноград… Ред Глоуб, Кишмиш, Изабеллу и… Розовый крупный. Всех по одной грозди, не слишком большой. Он совсем недорогой, зато опупенно вкусный, — разъяснила она Артуру с Дианой, изумленно ее рассматривающим, когда официантка удалилась, записав все заказы.

Несмотря на изначальную неловкость, за плотным обедом завязалась непринужденная беседа. Лиля, утолив первый голод, подобрела и начала буквально забрасывать Артура вопросами. Узнав, что он портретист, она вцепилась в него клещами:

— А можете вы нарисовать мой портрет?

— Могу, почему нет.

— Говорят, что я фотогеничная. Вы тоже так считаете?

Диана в который раз позавидовала таланту подруги везде чувствовать себя непринужденно. Так естественно Лиля общалась с Артуром, как она, Диана, не могла, возможно, пока, а, скорее всего, и никогда не сможет. Подруга с подлинным интересом спрашивала его об учебе, работе, даже заработках. Причем, вопросы ставила так, что они не казались праздными или заданными из чувства вежливости. Ее на самом деле все это интересовало.

— Я никогда не рассматриваю модели с точки зрения фотогеничности, — ответил Лиле Артур. Ему нравилась эта девушка, под чьей легкомысленной внешностью прятался пытливый ум. — Для меня все модели — личности. Понимаете? В каждом человеке есть что-то особенное, свое. И мне интересно разглядывать это. Редко когда бывает, что я не вижу ничего интересного. От этого страдаю, честно говоря, не верю, что такое возможно.

— Как здорово! — Лиля мечтательно закатила глаза. — Хотела бы я тоже так.

Диана практически не участвовала в беседе, бросая иногда ничего не значащие фразы, и то только тогда, когда обращались к ней. Она видела, что Артур произвел на подругу хорошее впечатление, и не знала, рада этому или нет. Она замечала, как Артур постепенно раскрепощается благодаря умению Лили сближаться с людьми. Ей нравилось сидеть и просто наблюдать, как он говорит, улыбается… Какие у него красивые глаза, когда он с теплотой смотрит на Лилю, когда его зрачки не расширены от лихорадочного возбуждения, как обычно бывает при общении с ней.

— Хочешь виноград? — спросил Артур у Дианы, беря ее под столом за руку.

— Да. Хочу вон тот розовый.

Диана не разбиралась в сортах винограда так как Лиля, которая безумно любила его. Она не знала, что розовый виноград на самом деле называется Ред Глоуб — красный глобус, а Розовый крупный на самом деле далеко не розовый, а фиолетовый. Она выбрала тот, что ей больше всего понравился по цвету.

Артур не подозревал, что в обыденной ситуации столкнется с подобными трудностями. Он смотрел на тарелку с виноградом и пытался определить, какой из них розовый. Вспоминая теорию, прикидывал, что розовый — это что-то среднее между красным и белым. Если красный принять за самый темный, то какой тогда розовый, тот, что немного светлее или светлее намного? А если учесть, что на тарелке лежало четыре оттенка серого, то Артур совершенно не понимал, какой из них розовый.

Он аж вспотел от волнения и напряжения, когда Лиля со смехом произнесла:

— То, что нам кажется розовым, на самом деле красное. Парадокс, правда? — она машинально схватила кисть винограда с тарелки и протянула ее Диане. Артур незаметно перевел дух, надеясь, что его разглядывание винограда не затянулось слишком надолго. — Вот скажите мне, почему он называется красным, когда на самом деле наирозовейший? А этот, — она ткнула в Розовый крупный, — совсем не розовый, а серо-буро-малиновый.

— Какой? — удивился Артур.

— Ну, так говорят. Что, ни разу не слышали? Серо-буро-малиновый, — Лиля опять звонко рассмеялась, заражая смехом Артура с Дианой. — А еще, как это говорят? Пойду-ка я попудрю носик? Не хочешь со мной? — спросила она у Дианы, в то время как глаза, устремленные на подругу, приказывали той следовать за ней.

— Мой вердикт — он супер! — без предисловий высказала Лиля, как только они с Дианой оказались в туалете. — Умный, спокойный, добрый и очень-очень талантливый.

— Откуда ты знаешь? — засмеялась Диана. Как ни странно, она была довольна оценкой подруги. На душе сразу потеплело.

— Что? Что он талантливый? — уточнила Лиля.

— Ну, да. Ты же не видела его картин. И я тоже.

— Это совсем необязательно. Достаточно послушать, как он это делает. Сразу видно, что живопись для него все. А еще для него все — ты, — Лиля стала такой серьезной, какой ее редко наблюдала Диана. — Знаешь, он так смотрит на тебя, что мне показалось… Только, не подумай, что хочу напугать тебя. Мне показалось, что потеряй тебя, он умрет. Понимаешь?

— У тебя получилось.

— Что? — не поняла Лиля.

— У тебя получилось напугать меня.

* * *

Простившись с Лилей возле кафе, Диана с Артуром направились в сторону магазина Семена Исааковича. Они решили пройтись пешком, хоть до магазина было не так уж и близко — три остановки на автобусе. Вечер выдался по-летнему теплый, несмотря на начинающее хмуриться небо. Если дождь и собирался, то не раньше ночи. А пока наползающие тучки не выглядели опасными.

— Лиля очень талантливая скрипачка, а растрачивает себя на выступления в переходе, — нарушила затянувшееся молчание Диана.

— И она тоже?

— В каком смысле? Ах, ты об этом? — Диана покраснела то ли от досады, то ли от воспоминаний об их первой встрече. — У меня это был первый опыт, надеюсь и последний. Я тогда Лилю подменила по ее же просьбе.

Вот как, подумал Артур, значит, тому, что в тот день встретил Диану, он должен быть благодарен Лиле? С этого момента она ему нравилась еще больше.

— Она могла бы добиться таких высот… — продолжала тем временем Диана, — а тратит жизнь на джаз и свою группу.

— Может, именно это является для нее важным. Не все хотят быть королями.

Диана поймала себя на мысли, что ей не очень приятно слушать, как Артур расхваливает Лилю. Она не понимала своего настроения и всю дорогу до художественного магазина боролась с желанием ляпнуть какую-нибудь гадость, чтобы разрушить идеальный образ подруги, сформировавшийся в голове Артура. Отдавая отчет, что ведет себя, как ревнивая клушка, Диана упорно отмалчивалась, односложно отвечая на редкие вопросы Артура.

Они как раз успели до закрытия художественного магазина. Семен Исаакович сражался с дверным замком, когда заметил Диану с Артуром.

— Артурчик, мальчик мой! Я уж думал, ты забыл про старика, совсем не приходишь, — Семен Исаакович распахнул дверь, приглашая молодых людей внутрь. — Замкни, пожалуйста, дверь, Артурчик. Не могу я с этой ржавой железякой, не слушается она меня.

Ржавой железякой еврей называл современный английский замок с несколькими степенями защиты от взлома. Артур аккуратно вставил сложный по форме с множеством вырезов и лунок ключ в замочную скважину, несколько раз провернул его, загоняя цилиндрические штыри на всю длину в металлический косяк.

— Всегда удивляюсь, как легко у него это получается, — обратился Семен Исаакович к Диане, рассматривая ее с нескрываемым любопытством и жадностью. — Артурчик, ты не представишь меня своей даме?

— Диана, познакомься. Это Семен Исаакович — мой друг и, как выяснилось, мелкий мошенник.

Артур уже совершенно не сердился на друга за кражу картины. Собственно, он даже обрадовался этому, как прошло удивление. Вспоминая ту неделю после первой встречи с Дианой и свое состояние, он испытывал угрызения совести. Стыдно было перед Людой, Сергеем… Но, больше всего перед жизнью, с которой он готов был тогда расстаться.

Вид прячущего глаза и не знающего, куда деть костлявые руки Семена Исааковича развеселил Артура. Почему-то на душе сразу стало спокойно и уютно. Захотелось обнять старика, но Артур постеснялся обнажать эмоции при Диане, не зная, как она может отреагировать. В ее присутствии он все время анализировал свое поведение, боясь выглядеть смешным. Понимая, что всегда лучше быть самим собой, выглядеть естественно, Артур не мог себе этого позволить из-за панического страха потерять ее. Он только надеялся, что когда-нибудь, когда они лучше узнаю друг друга, эта искусственность пройдет сама собой.

— Понимаете, Дианочка… — почему-то Семен Исаакович решил объяснить все именно Диане, которая стояла, переводя удивленный взгляд с него на Артура, ничего не понимая, но уже улыбаясь, предчувствуя, что ситуация может оказаться забавной. — Сам бы он ни за что не отдал. Засунул бы в темный угол, где она пылилась бы вечность. А я не могу этого допустить, понимаете? У меня сердце кровью обливается, как подумаю, сколько всего у него заброшено и пылится. Не может он себе такого позволить! Это уже не его достояние, а народа! А иначе он — простой маляр.

Семен Исаакович не на шутку разволновался. На щеках появился лихорадочный румянец. Артур всерьез испугался, что друга может хватить удар.

— Вы видели ее? — Семен Исаакович воззрился на Диану своими глазами навыкате.

— Кого, ее? — Диана совершенно не понимала, о чем речь. Она только почувствовала, что, непонятно почему, Артур заволновался.

— Ты что, не показывал ей?! — в голосе Семена Исааковича к удивлению примешивалась истерическая нотка. — Вот видите, он даже вам не показал. О чем тут можно говорить? Он — законченный эгоист!

Артур, если и хотел что-то сказать в собственное оправдание или как-то успокоить друга, не мог пробиться сквозь поток обвинительной речи. А Семен Исаакович уже тащил ничего не понимающую Диану вглубь магазина, крепко ухватив за руку.

— Я покажу вам ее. Подумать только, он даже от вас ее скрыл! Вот она!

Они остановились перед прилавком, за которым на совершенно пустой стене, выкрашенной специально для этого в светло-бежевый цвет, находилась картина Артура с играющей на скрипке в подземном переходе Дианой. Под картиной висела табличка с надписью «Не продается».

Диана ожидала увидеть что угодно, но только не себя. От неожиданности она совершенно растерялась, не зная, что сказать или как повести себя. Она смотрела на картину и видела себя, словно в зеркале. Она вспомнила тот вечер, эмоции, испытанные тогда, вихрем пронеслись в голове. Она вспомнила лицо Артура, увиденное впервые, и вдруг осознала, что только он мог воспроизвести это. Не являясь особым ценителем живописи, Диана поняла, что перед ней что-то особенное, чему не существует аналогов.

Артур тоже вспомнил тот день. Снова испытал мгновенный, но сильный приступ головной боли, как тогда, когда впервые увидел Диану. И еще он понял, что хорошо, что картина здесь, а не в его мастерской. Будь она там, он периодически хотел бы смотреть на нее, и каждый раз это отдавалось бы болью, как напоминанием о событии, перевернувшем его жизнь.

— Что же вы молчите? — спросил Семен Исаакович, заглядывая Диане в лицо. — Неужели вам не нравится?

— Просто, я не знаю, что сказать. Она прекрасна, — ответила Диана очень тихо.

— Она великолепна! Она шедеврична! А ты… — он посмотрел на Артура. — Ты хотел ее спрятать. Знаешь, как многие хотят ее купить? Мне пришлось повесить эту табличку, чтобы избежать бесконечных объяснений. Ко мне уже приходил директор нашего музея и просил продать им ее. Ты становишься очень популярным, мальчик мой, но упорно продолжаешь сопротивляться этому.

Когда страсти улеглись, Семен Исаакович устроил Диане настоящую экскурсию по магазину, больше напоминающему музей. Даже Артуру, который все тут видел и знал, было интересно послушать друга, тонко чувствующего каждую картину и знающего все о художнике, сотворившем ее. Диана же была поражена глубиной страсти и любви пожилого еврея к живописи, степенью его восхищения талантом художника и полным отсутствием сожаления, что сам он так не умеет.

— Знаешь, что мне больше всего понравилось в твоем друге? — спросила Диана у Артура, когда он провожал ее до дома Моны, где она опять решила заночевать. — Мне он показался совершенно бескорыстным. Я понимаю, что он, наверное, неплохо зарабатывает, продавая картины. Опять же его национальность, — улыбнулась Диана. — Еврей и бескорыстный, звучит дико, я понимаю. Но, мне он показался именно таким.

— Я люблю этого старика, сам не знаю за что, — ответил Артур. — Порой он меня сильно раздражает, порой умиляет, когда ведет себя, как ребенок. Но, его любовь к картинам заставляет простить все недостатки.

— Ты не говорил, что умеешь так рисовать, — через какое-то время произнесла Диана, и Артуру показалось, что в голосе ее сквозит осуждение.

«Я и сам не знал», — подумал он, а ответил совсем по-другому:

— Многие рисуют гораздо лучше меня. И потом, не люблю я это: рассказывать о себе или показывать свои картины. Кроме того, ты еще не была у меня в гостях.

Они уже дошли до дома Моны, и Артур не очень уверенно притянул Диану к себе. Касаясь своими губами ее теплых и мягких губ, он в который раз подумал, что относится к ней, как к фарфоровой статуэтке, которую держит в руках и боится уронить и разбить. Поцелуй стал более страстным, а боязнь никуда не делась, отчего Артур чувствовал себя не очень уютно. Ему до ужаса хотелось сломать этот барьер, относиться к Диане, как к близкому и родному человеку, а не как к драгоценности. Но пока это не получалось, как он ни старался. Наверное, нужно просто больше времени, решил он.

— Давай, я познакомлю тебя с Людой, — предложил Артур, когда поцелуй закончился, и голова Дианы устроилась у него на груди. — Она печет очень вкусные пироги. Может, придешь к нам в выходные?

— Ой, я совсем забыла сказать тебе, — встрепенулась Диана. — Я же уезжаю через неделю!

— Как уезжаешь? — Артуру показалось, что вокруг стало неестественно темно. Он понял, что потемнело у него в глазах.

— В Москву, на концерт. Мне дали пригласительный, — Диана смотрела на Артура снизу вверх и физически чувствовала, как ему становится хуже с каждым произнесенным ею словом. — Это ненадолго, всего на несколько дней. Только, мне нужно будет собраться, так что в выходные я, наверное, не смогу.

Почему Артуру именно в этот момент показалось, что статуэтка выскальзывает из рук, того и гляди упадет на землю и разобьется? Он чувствовал, что удерживает ее из последних сил.

— Ты не можешь уехать, — произнес он, преодолевая растущий внутри ком, мешающий дышать и говорить. Голос его прозвучал хрипло.

— Я уеду всего на несколько дней и вернусь.

Диана пыталась успокоить Артура, чувствуя, как нарастает его паника. Она не понимала причины такого поведения. Ее раздражала его беспричинная, казалось, ранимость. Его настроение моментально заражало ее, как особо опасная инфекция. И еще она чувствовала, что успокоить его важно, что оставлять его в таком настроении нельзя. Она поднялась на цыпочки и прижалась губами к его холодной и немного шершавой от щетины щеке.

— Я вернусь очень быстро, не успеешь даже соскучиться. А потом мы вместе пойдем на Хеллоуин, по случаю которого в нашей консерватории устраивают бал-маскарад.

Она поцеловала его в губы, чувствуя, как потихоньку он начинает оттаивать, отвечая на ее поцелуй.

Глава 8

Разлука. Артур.

Жизнь Артура никогда не носила хаотичный характер. Распорядок дня играл существенную роль. Он никогда почти не вставал рано, за исключением тех случаев, когда были какие-то срочные и важные дела. После завтрака он трудился. Место работы могло меняться, но времени он тратил каждый день одинаково. Если он работал дома, то и обедал тоже дома. Если была необходимость писать вне дома, то обедал он в каком-нибудь кафе, но примерно в одно и то же время. После обеда жизнь Артура становилась более разнообразной. Именно в это время он встречался с друзьями, ходил на морской берег или просто гулял, рассматривая красивые вещи, как он это называл. А вечером, по возвращении домой, начинался опытно — исследовательский период, когда Артур работал в своей мастерской, оттачивая технику, осваивая что-то новое, одним словом, самосовершенствуясь. Порой он засиживался допоздна. И каждый последующий день не сильно отличался от предыдущего.

Хозяйством Артур никогда не интересовался. Неплохо зарабатывая, он почти все деньги отдавал тете. Люду тоже устраивало такое положение вещей — она привыкла быть полноправной хозяйкой в доме и заботиться о племяннике, в том числе и о его внешнем виде.

Когда Артур встретил Диану, его жизнь постепенно начала меняться. Каждый день он ждал ее у консерватории, а потом они гуляли или ходили куда-нибудь вместе. Однажды Диана предложила помочь ему в выборе зимней куртки, когда Артур обмолвился о ее необходимости.

По возвращении домой Артур похвастался покупкой перед тетей. Он развернул рыжую кожаную парку на овечьем меху со словами:

— Смотри, это мне Диана выбрала. Классная, правда?

Честно говоря, он согласился бы с любым выбором любимой, но, надев эту куртку и посмотрев на себя в зеркало, он и сам себе понравился.

— А еще она затащила меня в парикмахерскую, не заметила? — он потряс перед тетей все еще длинной шевелюрой, но оформленной в виде удлиненной мужской стрижки. Диана настояла, что не стоит менять образ кардинально, достаточно просто немного убрать длину и придать волосам форму. — Тебе не нравится?

Артур был озадачен хмурым видом тети. На куртку она даже не посмотрела, едва мазнув по племяннику взглядом.

— Что-то случилось? — поинтересовался он.

— С чего ты взял?

— А почему ты тогда такая?

— Какая такая? Как обычно.

Не глядя на племянника, Люда прошла в ванную, погремела там немного и через минуту вышла с полным ведром и шваброй.

— Ты собираешься разуваться и проходить уже? — спросила она, по-прежнему не глядя на Артура, смачивая тряпку и набрасывая ту на швабру. — Мне нужно вымыть пол.

— И ты не скажешь, понравилась ли тебе куртка, идет ли мне этот цвет? — Артур попятился к порогу, снимая туфли и ставя их в обувную тумбочку.

— Куртка, как куртка. Будешь в ней похож на ковбоя.

— Почему на ковбоя? — удивился Артур, разглядывая куртку. Ковбоев он представлял себе одетыми иначе, и куртки у них значительно короче.

— Ну, на пастуха, какая разница, — Люда уже вовсю размахивала шваброй в угрожающей близости от Артура, так что вода, летящая с тряпки, попадала на него.

— А что у нас на ужин? — осторожно поинтересовался Артур.

— Все на кухне, здесь ничего. Иди уже, мешаешь мыть пол.

Поняв, что не дождется от тети ничего вразумительного, а лишь рискует нарваться на очередную колкость, Артур скрыться на кузне. Через несколько минут туда пришла и Люда — спокойная и равнодушная.

Артур не узнавал тетю. Она переменилась к нему в последнее время. Она и раньше не была слишком навязчивой, заботясь о нем, но не мешая его свободе. Сейчас же ее равнодушие пугало. Артур почувствовал себя ребенком, которого внезапно разлюбил самый родной в мире человек.

— Лю-у-уд, — позвал он.

— У-у-у, — откликнулась она, не поворачиваясь от раковины, где мыла посуду, скопившуюся после приготовления ужина.

— Люд, что происходит? Это все из-за Дианы?

Тетя молчала, и Артур понял, что прав. Он давно заметил, что стоит ему только заговорить о Диане, как Люда мгновенно замыкалась и становилась угрюмой. Но так как сегодня не было никогда.

— Что она тебе сделала плохого?

Артур так расстроился, что чуть не плакал. Он так хотел, чтобы тетя с Дианой поладили. Хотел познакомить их и видеть вместе как можно чаще. Но, если тетя и дальше будет так реагировать, то ни о каком знакомстве не может илти и речи.

— Ты можешь ответить?

Молчание тети начинало выводить Артура из себя.

— Что ты хочешь услышать? — Люда повернулась к племяннику, вытирая мокрые руки прямо о халат. — Что она не достойна твоей любви? Что она просто использует тебя? А ты… Ты же растворяешься в ней без остатка.

— С чего ты взяла, что она не испытывает ко мне чувства?

— А ты думаешь иначе? Она когда-нибудь говорила тебе, что любит? Вот видишь, — резюмировала она через несколько секунд, когда Артур ей не ответил.

— Так и я ей не говорил…

— Господи, зачем говорить о том, что и так очевидно?! — Люда всплеснула руками, вытирая злые слезы. — Ты же даже говоришь о ней с обожанием.

— Но, разве это плохо?

Артур никак не мог понять тетю, что она пытается сказать.

— Само по себе это не плохо. Но, у тебя это носит болезненный характер. Я боюсь, понимаешь? Боюсь, что она тебя бросит, и ты уже не выкарабкаешься из ямы, которую сам себе роешь.

Неужели со стороны все выглядит именно так? Как может Люда знать об отношении Дианы к нему? Она ни разу не видела ни ее, ни их вместе. Что это — женская интуиция или предчувствия любящего сердца?

Вихрь вопросов крутился в голове, и ни на один из них он не находил ответа. Страх потерять Диану, который присутствовал всегда, но Артур его старательно гнал, сейчас обострился до крайности.

— Знаешь что, забудь. Забудь все, что я тебе сейчас сказала, — Люда выглядела напуганной. Заметив, как побледнел племянник и остекленел его взгляд, она по-настоящему испугалась, что сболтнула лишнего. — Наверное, я просто ревную, ведь столько времени ты был только моим мальчиком.

Сейчас она готова была сказать все что угодно, лишь бы успокоить Артура. Она казнила себя за несдержанность и болтливость. Люда видела, что больше всего на свете он боится потерять свою Диану, и так некстати подлила масла в огонь, практически расковыряв ржавым ножом медленно затягивающуюся рану.

С тех пор, как племянник начал встречаться с Дианой, Люда забыла, что такое спать спокойно. Она боялась, что полюбить так, как он того хочет, Артура не сможет никто, а он не сможет принять что-то меньшее. Последние события выбили ее из колеи. Она многого не понимала, как например его внезапно проснувшейся способности видеть Диану в цвете. Не будучи особо религиозной, это явление она считала из области чертовщины и приписывала проделкам дьявола. Она очень старалась скрывать свое настроение, но иногда это плохо получалось. Как ни старалась, Люда не могла относиться к Диане хорошо, считая, что именно она во всем виновата.

* * *

До отъезда Дианы в Москву оставалось три дня, два из которых выпадали на субботу и воскресенье, когда у Артура не будет возможности ее увидеть. Он старался не думать об этом, дабы не портить себе настроение и не омрачать свидание.

Сегодня ему хотелось сделать что-то особенное, чем-то порадовать Диану. Артур так любил, когда она радуется! Например, как тогда, когда они покупали ему куртку. Она была такая деловая, выбирая подходящие и давая ему примерить. А когда одна ему подошла, ее лицо засветилось неподдельным восторгом. Артур вообще сделал вывод, что мимика Дианы напрямую влияет на его настроение. Когда она довольна, он почти счастлив. Стоит ей только нахмуриться, как и его хорошее настроение куда-то улетучивается.

Из дома он вышел пораньше, чтобы зайти на цветочный базар и выбрать для любимой самый красивый букет. В цветах он не разбирался, поэтому и остановился возле дородной тетушки, у которой был самый большой выбор. Она сидела на раскладном стульчике, и в радиусе метров пяти от нее все было заставлено букетами в вазонах и банках разного калибра.

— Что желаете, молодой человек? — обратилась к нему тетушка.

— Мне нужен самый красивый букет.

За всю жизнь Артур всего несколько раз покупал цветы — пару раз на День рождения Люды и два раза на юбилей Оксаны — жены Сергея.

— На какую сумму?

— Это неважно. Главное, чтобы он был красивым.

— Подружке? — противненько захихикала продавщица, что не очень вязалось с ее внушительной комплекцией.

— Девушке, — как можно спокойнее поправил женщину Артур.

— Так… — продавщица стала по-хозяйски оглядывать свои букеты. — Какие желаете — большие или маленькие? — для наглядности она взяла с небольшого стульчика коробочку с орхидеей внутри. — Яркие или поспокойнее? Сколько вам штук завернуть? А может хотите готовый букетик приобрести? — она любовно достала из массивного вазона что-то невообразимое по мнению Артура. Цветы терялись в мишуре, каких-то сухоцветах и ворохе упаковочной бумаги. Общее впечатление говорило о полной безвкусице, без элементарных представлений о гармонии.

— Нет, — Артур внезапно вспомнил, как Диана обмолвилась, что любит хризантемы за их скромность и стойкость. — Я возьму хризантемы.

— Замечательно! Выбирайте, какие больше нравятся, — продавщица указала на несколько ваз с хризантемами.

Артур даже представить себе не мог, что бывает такое разнообразие. Все его знания о хризантемах сводились к виденному в цветнике Люды, она тоже любила эти осенние цветы.

— Какого цвета и сколько упаковать?

— Мне, пожалуйста, поярче, вон те… — Артур ткнул в самые крупные, которые показались ему наиболее красивыми и яркими.

Продавщица как-то странно посмотрела на него, но говорить ничего не стала. Молча взяла пять веток хризантем и обернула их прозрачной бумагой, связав у основания блестящей лентой. Когда она взяла стэплер, чтобы кусочками той же ленты, подкрученной ножницами, украсить букет, Артур остановил ее:

— Не нужно. Так гораздо красивее.

На что продавщица пожала плечами, презрительно скривив губы.

Расплатившись, Артур покинул базар, очень довольный собой, что сделает Диане приятное, встретив у входа в консерваторию с ее любимыми цветами.

Он заметил ее издалека. Получается, занятия закончились раньше обычного, Диана уже вышла из здания консерватории и разговаривала на улице с высоким коротко стриженным брюнетом, эмоционально размахивающим руками. Она слушала его с улыбкой, глядя снизу-вверх.

Как всегда, Артур залюбовался. Осеннее солнце, по вечернему низкое, казалось, светило только для Дианы — так ярко она смотрелась посреди запущенного сада у входа в консерваторию. В узкой юбке до колен, черной обтягивающей водолазке с накинутым сверху маленьким клетчатым жилетом, Диана выглядела особенно хрупкой с объемной сумкой на плече. Копна ее волос была похожа на пылающий факел.

Артур уже перестал удивляться своей способности видеть любимую издалека так подробно, словно находится в непосредственной близости от нее. Он решил не анализировать то, что не поддавалось анализу. Он видел каждый лучик у внешних уголков глаз, когда она улыбалась, одновременно щурясь от яркого солнца.

Диана так была увлечена беседой, что заметила Артура, только когда он подошел совсем близко.

— Ой, привет! — улыбнулась она. — Это Максим. Он тоже едет на концерт, — представила собеседника Диана.

— Ладно, я помчался, дел полно, — спохватился чернявый парень, обращаясь к Диане, после того как пожал руку Артуру. — В понедельник на вокзале, не опаздывай. Билет тебе Паганини выдал?

— Да, сегодня. Билет и пригласительный, — Диана похлопала по сумке.

— Мне тоже. Тогда, пока, до понедельника.

Диана повернулась к Артуру с машинальной улыбкой на губах, которая адресовалась тому парню, а не ему. Артур наблюдал за ее лицом, улавливая малейшие изменения, связанные с перепадами настроения. Ему было это важно — читать ее мимику. Он видел, как улыбка постепенно превращается из вежливой в настоящую, и понял, что она действительно рада его видеть.

Цветы Артур прятал за спиной, Диана еще не замечала букета. Да, и он забыл о нем, стоило только приблизиться к ней.

— Может, пойдем уже отсюда? — еще шире улыбнулась Диана. — О чем задумался?

— О тебе, — Артур наклонился и быстро поцеловал Диану, не обращая внимания, что кругом люди. — Соскучился. Блин! Совсем забыл, — с этими словами, он достал букет и протянул его Диане.

Что-то произошло. Не мгновенно, а плавно и неотвратимо. Лицо Дианы начало меняться. Сначала в глазах мелькнуло удивление, потом испуг, переходящий в обиду. Уголки ее губ слегка опустились и задрожали. Как она ни пыталась замаскировать эмоции, Артур видел всю их трансформацию.

— Что случилось? Почему ты такая? — он не на шутку испугался. Ему показалось, что Диана близка к обмороку, так она побледнела. — Тебе плохо?

Она смотрела так, будто сомневалась в его нормальности. Столько недоверия было во взгляде и обиды. Диана молчала и выглядела так, словно на лице Артура пыталась прочитать ответ на самый главный вопрос в жизни. Букет, который она машинально приняла, почти касался земли, вяло удерживаемый ее руками.

— Диана, — позвал Артур. — У тебя что-то болит?

— Нет, — она тряхнула головой. — Пойдем скорее отсюда. На нас все смотрят.

Артур не понимал, почему вопрос всеобщего внимания так испугал ее? До этого она ни разу не замечала или не показывала виду, что замечает людей вокруг.

Еще Артур подметил, что Диана почему-то не хочет идти рядом с ним, все время забегает вперед, отчего ему приходилось догонять ее.

Они шли молча и быстро. Пока Артур пытался осмыслить причину перемены в настроении Дианы, она заговорила первая, остановившись так внезапно, что он налетел на нее:

— Знаешь, я, пожалуй, пойду домой, — Диана повернулась к Артуру, и он заметил, что кроме усталости ничего не может прочитать в ее взгляде. — Я очень устала и столько нужно всего сделать…

Именно в этот момент Артур вспомнил слова тети: «Она тебя бросит, и ты уже никогда не выберешься из ямы». Ему показалось, что он падает в эту самую яму, не в силах удержать фарфоровую статуэтку.

— Ну, пока. Увидимся…

Слова Дианы донеслись до него сквозь гул в голове. Он ничего не понимал, как и того, где находится в данный момент.

Сколько простоял на одном месте, Артур не помнил. Очнулся он от того, что на него упала крупная капля. Подняв голову, с удивлением обнаружил, что небо заволокло темными тучами, и начинается дождь.

Сделав над собой усилие, Артур побрел в направлении дома, хоть ноги его плохо слушались. Со стороны сейчас этот молодой мужчина был похож на старика, так ссутулились его плечи, и поникла голова. Шаркающая походка только довершала картину.

Диана.

— Диана дома? — услышала она голос Лили. Через минуту та ворвалась в комнату, принеся с собой запах дождя с улицы вперемежку с неуемной энергией. — Разве так должна проводить досуг сверхталантливая скрипачка в преддверие волнующей поездки?

Диана лежала на кровати, уставившись в потолок. На Лилю она даже не взглянула.

— Так-так… Не иначе, как произошла грандиозная ссора? Ты поссорилась с Артуром? Я угадала? — Лиля потормошила подругу за ногу в теплом полосатом носке. — Ау-у. Ты что там, заблудилась в дебрях сознания?

— Нигде я не заблудилась и ни с кем не поссорилась, — спокойно ответила Диана, не меняя положения. — Просто нет настроения.

— Так. Настроение, ты где? Куда сбежало, противное? — Лиля картинно оглянулась вокруг и даже заглянула под кровать. Со стороны Дианы опять не последовало никакой реакции. — Понятно. Настроение у тебя точно паршивое. Осталось докопаться до причины. Может, расскажешь? Подруга все-таки…

— А рассказывать-то нечего, — Диана перевернулась на бок, подперла голову рукой и посмотрела на Лилю.

— Ты хочешь сказать, что ни с того ни с сего твое настроение, которое, кстати, было замечательное во время занятий, взяло и испортилось, как у какой-то форменной истерички? — Лиля невольно улыбнулась, представив себе такую картину. — Или все-таки есть причина, почему ты такая?

— Да, причина есть и очень серьезная.

— Интересно, какая?

— Вот такая! — Диана указала в сторону стола, на котором в вазе красовался букет, подаренный Артуром.

— Какая прелесть! Это он тебе подарил? Люблю хризантемы, — Лиля подошла к столу и понюхала цветы, — хоть они почти и не пахнут.

— Я тоже люблю хризантемы, но эти… желтые! — Диана резко села и возмущенно уставилась на подругу.

— Точно! Желтые! — захлопала длинными ресницами Лиля. — Ой! И правда! А чего это он подарил тебе такие?

— Вот и я думаю, чего? — на глаза Дианы навернулись слезы обиды, с которыми она боролась весь вечер.

— Постой, он ведь может не знать приметы или просто плевать на нее? — Лиля еще раз понюхала цветы, дотронувшись до них обеими руками. — Цветы-то великолепные.

— Лиль, ну как можно не знать того, что знают все? Он же не инопланетянин! — Диана вытерла слезу, настырно скатившуюся по щеке. — Знаешь, что я думаю? Он специально выбрал такие.

— Зачем? Чтобы сделать себе харакири?

— Чего мелешь?

— А того, что если следовать твоей логике, получается, что Артур подарил тебе желтые цветы, чтобы покончить жизнь самоубийством, чему для него равносильна разлука с тобой, — Лиля подошла к кровати и опустилась на нее. — Не мог он так поступить сознательно, понимаешь?

— Тогда, как это объяснить? — Диана смотрела на подругу с надеждой, что та сейчас ей все объяснит, и станет легче, все непонятки уйдут.

— Ну, не знаю… Давай рассуждать логически. Он ведь художник? Правильно? У него свое, индивидуальное, видение мира. Желтые хризантемы могли показаться ему настолько красивыми, что он забыл обо всем, кроме желания подарить их тебе. Возможно, и это лишь допущение, он действительно никогда не слышал о примете. Это два. Третий вариант, что он элементарно забыл о ней. Такое тоже случается!

— Вот пусть теперь расхлебывает последствия, — жестко произнесла Диана.

— Что ты хочешь сказать?

— А то, что если он так переживает от разлуки со мной, как ты говоришь, то сейчас должен не находить себе места от расстройства.

— Ты так спокойно говоришь это, — удивилась Лиля. — Он действительно тебя любит до одури. И ты не можешь не замечать этого. Или ты ослепла от любви или ты просто сволочь, какой я тебя никогда не считала.

Диана ошарашенно посмотрела на подругу. Ее испугала серьезность в голосе той. Такой Лилю она видела всего пару раз за всю их дружбу. Может, она на самом деле перегнула палку? Вряд ли он сделал это специально, должна быть причина. Диана вдруг испытала безотчетный страх, что из-за дурацкого недоразумения может потерять Артура навсегда.

— Ладно, не кипятись, ты права, — произнесла она, чувствуя, как голос теряется в закоулках страха. — Этому должно быть объяснение. Только, я не стану делать первый шаг к примирению.

Артур.

В сотый раз в мельчайших подробностях Артур прокручивал в мыслях события последней встречи с Дианой. В сотый раз пытался отыскать хоть какой-то подвох, хоть что-то, что бы пошло не так, и в сотый раз не находил. Что мог он сделать или сказать такого, от чего Диана переменилась? Что в его поведении заставило ее отвернуться и сбежать?

Дома Артур заперся в своей комнате и не выходил из нее до вечера следующего дня, когда в дверь начал в буквальном смысле ломиться Сергей. Ночью он почти не спал, забываясь на коротенькие промежутки времени и просыпаясь от мучившей его безысходности.

— Если ты сейчас не откроешь, я выломаю дверь, — проорал Сергей после очередной канонады в дверь, предположительно ногой. — И не посмотрю, что дверь крепкая и ломать ее жалко. Слышишь? Открывай, говорю!

Артур отстраненно подумал, что дверь жалко — красивая, из мореного дуба. Да, и Люду тоже жалко. Наверное, он довел ее до полного отчаяния, раз она вызвала Сергея. А может он сам пришел, хотя Артур не мог припомнить, договаривались они или нет о встрече?

Он встал с кровати, на которой лежал, не раздеваясь, и почувствовал, как пол ушел из-под ног. Ухватившись за край комода, подождал, когда головокружение пройдет, а потом направился к двери.

— Ты чего устроил? — налетел на Артура Сергей, но сразу же попятился, увидев, в каком состоянии находится друг. — Бог мой! Ты что творишь?

А пугаться было чего: глаза Артура ввалились, и под ними проступили синие, почти черные тени, черты лица неестественно заострились, как будто перед ним находился девяностолетний старик, а не тридцатилетний мужчина.

— Ты понимаешь, что так и коньки отбросить можно? Тетку извел и себя губишь…

От напористости в голосе Сергея ничего не осталось. В его мужском и закаленном сердце внезапно проснулась такая острая жалось к другу. Он вдруг осознал, как сильно отличается от него, насколько трезвее и разумнее смотрит на мир, в то время как Артур живет исключительно ощущениями. За все годы знакомства и дружбы он не задумывался о внутреннем мире Артура, а сейчас его словно осенило, и желание ругаться и читать нотации мгновенно пропало. Появилась жалость, которой он тоже был не рад, считая унизительной.

— Что опять случилось? — спросил он, придерживая друга, которого от слабости снова повело в сторону.

— Я и сам не знаю, — ответил Артур и как мог подробнее изложил события последней встречи с Дианой. Он ничего не хотел скрывать, да и нечего было. Ему нужна была помощь друга — сам он чувствовал, что близок к помешательству. — Все было хорошо, пока не случилось что-то, а что, я и сам не понимаю, — закончил Артур и прилег на кровать, почувствовав внезапную слабость.

— Блин, ничего не понимаю. Вроде все нормально. Ничего ты такого не сделал, — задумчиво произнес Сергей. — Ладно. Я так понял, что ты не ел и не пил уже сутки. Скопытиться решил, так сказать, — прозвучало это грубо, но удержаться он не смог. — Пойдем, зажуем что-нибудь, а потом выйдем и повторим в деталях все то, что ты делал вчера.

Артур не сопротивлялся и дал вывести себя на кухню, где Люда делала вид, что занята стряпней, в то время как от волнения у нее все валилось из рук, за что бы она ни бралась. Периодически бедная женщина принималась плакать, отчего лицо ее пошло пятнами и из носа нещадно текло.

— Люд, прости, — произнес Артур, увидев, до чего довел тетю. — От меня у тебя сплошные беды.

— Что ты такое говоришь?! — Люда разрыдалась в голос, уткнувшись в кухонное полотенце. — Это я виновата, да? — сквозь слезы спросила она. — Это наша беседа так на тебя повлияла?

— Теть Люд, успокойтесь, — вместо Артура затараторил Сергей. — Произошло какое-то недоразумение, в чем мы обязательно разберемся. Вы тут совершенно не причем.

Как только Сергей пришел, вызванный звонком Люды, она рассказала ему об их беседе с Артуром, о том, что племянник догадался об истинных чувствах тети к Диане. Она винила во всем себя и не находила себе места от стыда и огорчения.

Сергей практически силой заставил Артура проглотить несколько ложек горячего бульона с гренками и выпить чашку кофе. Потом проследил, чтобы тот умылся и побрился. Когда они вышли на улицу, Артур уже не так сильно напоминал древнего старика, как еще полчаса назад. Со стороны складывалось впечатление, что он перенес тяжелое заболевание и сейчас идет на поправку.

Когда они пришли на базар, Сергей попросил Артура показать, где тот покупал цветы.

— Что, мальчики, подобрать вам букетик? — спросила дородная тетка, у которой Артур накануне купил букет. Его она не узнала, чего и следовало ожидать.

— Здесь ты брал цветы? — не обращая внимания на тетку, спросил Сергей.

— Да. Вот, точно такие я купил вчера, — Артур показал букет точно таких же желтых хризантем, что подарил Диане.

— Ой, я вас не узнала. Точно, это же вы вчера покупали у меня цветы. Еще не захотели, чтобы я упаковала их красиво, — опять защебетала продавщица неестественно высоким голосом.

— Желтые?! — глаза Сергея округлились, а на губах появилась немного глуповатая улыбка. — Ты купил ей желтые цветы?

— Желтые? — как эхо откликнулся Артур, а память услужливо подкинула примету, что желтые цветы дарят к разлуке.

— Желтые, — самодовольно произнесла продавщица. — Он сам их выбрал.

Сергей посмотрел на нее так, что развивать тему дальше она не стала, принявшись копаться в аксессуарах, как будто рядом с ней никого не было.

— Теперь все понятно. Пойдем отсюда, — брезгливо произнес Сергей, словно считал это место зараженным.

— Что же мне теперь делать? — спросил Артур, когда они покинули территорию базара. — Она же решила, что сделал я это намеренно.

— Ты должен рассказать ей правду о себе. Нельзя и дальше скрывать, понимаешь?

— А если она не захочет больше общаться?

Артуру было невыносимо плохо от сознания собственной беспомощности.

— Лучше так, чем так, как сейчас, — Сергей был очень зол на продавщицу. Из-за этого голос его звучал намного более жестко, чем он того желал. — Если она нормальная, то примет тебя таким, как есть. А если нет… то на нет и суда нет.

Диана.

Диана приехала на вокзал с приличным запасом во времени. Она всегда так делала, считая, что лучше перестраховаться, чем опоздать. Купив роман карманного формата в газетном киоске и пару книжечек с кроссвордами, чтобы было чем скоротать время в дороге, она вышла на улицу.

Максима с Ириной, попутчиков Дианы, еще не было, как и свободных лавочек на привокзальной площадке со стороны путей. Посадку на поезд еще тоже не объявили, так что Диане не оставалось ничего, кроме созерцания природы и суетящихся людей. Она пристроилась на парапете здания, выбрав наиболее незаплеванный людьми и не загаженный птицами участок, и приготовилась ждать.

Артура Диана заметила издалека. Ее словно что-то заставило посмотреть в ту сторону, когда он вышел на площадь и принялся высматривать ее в толпе отъезжающих. Как же сразу потеплело на сердце, каким родным он показался ей в тот момент! Диане захотелось броситься ему навстречу, но вместо этого она позволила ему отыскать ее в толпе. Как зажглись его глаза, и сколько радости она в них прочитала! Она в ту же секунду простила Артуру все, если он был в чем-то виноват перед ней. Так радоваться может только искренний человек, чувства которого неподдельные.

Руки Дианы невольно потянулись к Артуру, когда между ними оставалось не менее шага. Их пальцы переплелись, и глаза сказали все, что могут сказать друг другу два человека, которых размолвка тяготила, отравляя жизнь.

— Я рада, что ты пришел, — просияла Диана.

— Не хочу, чтобы ты уезжала, — ответил Артур, прижимая ее к себе.

— Через пять дней я вернусь. Не успеешь даже соскучиться.

— Я уже скучаю, думая об этом. Пять дней — это очень долго, — сказал Артур целуя Диану в мягкие теплые губы.

— Всего-то пять. Пролетят, не заметишь, — улыбнулась она. — Хочешь, я буду звонить?

— Хочу. Звони каждый день.

Он обнимал ее, не в силах разомкнуть руки. Ему казалось, что он целую вечность не дотрагивался до родного тела. А ее запах преследовал его во сне, как неотъемлемая часть его самого.

— Я люблю тебя, — прошептал Артур на ухо Диане.

Он не услышал слов любви в ответ, да ему и не нужно было. Его любви было так много, что она заполняла собой все вокруг.

Диана думала, как же ей хорошо сейчас, и как не хватало этого ощущения в выходные. Она поймала себя на мысли, что никуда не хочет ехать, что не нужен ей никакой концерт виртуозов-скрипачей. Только данное обещание профессору, останавливало ее от того, чтобы остаться с Артуром.

— Прости меня.

— За что? — удивилась Диана.

В самом деле, за что нужно прощать его? Разве он в состоянии обидеть?

— За желтые хризантемы, — с усилием произнес он, зарываясь губами в ее волосы.

— Да ладно, проехали, — рассмеялась она. — Сама не знаю, что на меня нашло. Они очень красивые.

Диана заглянула в глаза Артура и заметила, что они повлажнели и заблестели, но не так фанатично, как обычно, а по теплому и сокровенно. Сама не понимая почему, она прониклась интимностью обстановки, несмотря на то что кругом сновали люди, что-то выкрикивая, ругаясь или смеясь. Вокруг них двоих всего этого не было. Они словно находились на островке, куда никто, кроме них, не имел права ступать. Это был их собственный остров, где все становилось простым и понятным, который не хотелось покидать, потому что за его границами их поджидала не всегда романтическая действительность.

Неизбежное вторжение последовало, как стыд за раскаянием.

— Привет. Наш поезд подают на второй путь, — улыбалась крупная блондинка, остановившаяся рядом с Артуром и Дианой. — Макс уже потащил чемоданы на мост, а я решила сходить за тобой.

Диана не слышала, как объявили посадку. Она не заметила, как пролетело время, и настала пора прощаться.

— Ты иди, Ир. Я сейчас… — сказала Диана девушке.

— Я провожу до поезда, помогу с вещами, — Артур поднял с земли сумку Дианы, пряча глаза, чтобы она не догадалась, как ему плохо.

— Успеем, — Диана посмотрела на часы. — До отправления еще тридцать пять минут.

Артур боялся показаться слабым, поэтому решительно обнял Диану за талию свободной рукой и повел по направлению к мосту.

Поезд уже стоял и отдувался, как старый моряк, взявшийся за весла, чтобы вспомнить молодость. Проводники спокойно проверяли билеты, в то время как пассажиры суетились, подхватывая сумки, подгоняя детей и поднимаясь по ступенькам в вагон.

Артур с Дианой заняли очередь на посадку в небольшой толпе пассажиров седьмого вагона.

— Наверное, я не пойду туда, — Артур кивнул на вагон.

— Не надо. Там душно, наверное, и тесно. Лучше, я помашу тебе из окна, — Диана прижалась к Артуру.

— Ты обещала звонить каждый день, — напомнил Артур.

— Постараюсь, — кивнула Диана. — Знаешь что, ты иди. Не жди отправления, — она боролась со слезами, не желая, чтобы Артур стал их свидетелем. — Ненавижу прощаться.

Артур и сам чувствовал, что может не выдержать, поэтому не стал спорить. Он поцеловал Диану, отдал ей сумку и ушел, так и не рассказав о своем заболевании.

Дома он сидел и думал, правильно ли поступил? Или смалодушничал? Ведь недоразумения типа желтых хризантем неизбежны, не расскажи он ей правду о себе. Нужно рассказать, решил Артур. Вот приедет она, и он расскажет.

Глава 9

В разлуке. Диана.

Московская Государственная академическая филармония, концертный зал П. И. Чайковского. Думала ли Диана, что попадет сюда когда-нибудь? Поднимаясь по мраморным ступеням с редкими трещинами — немыми свидетелями времени, скользя рукой по гладкой отполированной поверхности белоснежных перил, Диана боялась дышать полной грудью. Сколько же настоящих ценителей музыки и просто людей побывало тут? Сколько рук касалось этих перил, а ног — ступеней? А сколько знаменитостей привычно взбирались по этой лестнице, чтобы делать свою работу?

Диана посмотрела на Максима с Ириной, идущих рядом, и позавидовала их беспечности. Они оживленно болтали, не испытывая даже намека на тот таинственный трепет, что завладел ее душой. Она же держала в руке билет и программку, словно реликвии, боясь измять и повредить их.

Лестница уперлась в строгие колонны по бокам и резко повернула на сто восемьдесят градусов, указывая нужный путь. И вот уже подъем закончен, и Диана остановилась возле двухстворчатой двери с геометрическим орнаментом, покрытой лаком. Рядом с дверью надпись: «ПАРТЕР 1-ый АМФИТЕАТР середина». Над надписью висит уютный светильник, а рядом огромный плакат с фотографией Ростроповича.

— Нам сюда, — сказал Максим, заглянув в билет. — У нас второй ряд.

Диана знала это. Свой билет она изучила еще в гостинице, куда они заселились накануне вечером. Гостиница приютилась рядом с филармонией, в чистом дворике. Диана не подозревала, что в Москве есть такие гостиницы, больше похожие на частные пансионаты, занимавшие первые два этажа пятиэтажного жилого дома, оборудованные отдельным входом в виде небольшого крылечка, и просторным холлом сразу за входной дверью с жарко пылающим камином и улыбающейся девушкой на ресепшине. Почему-то все это напомнило Диане декорации к фильмам о Шерлоке Холмсе с Ливановым в главной роли.

Ни разу до этого не бывая в Москве и видевшая столицу только по телевизору, Диана представляла московские гостиницы, как современные самостоятельные высотные здания, со скоростными лифтами, евроотделкой внутри и вышколенным персоналом. Именно в таком месте она предполагала оказаться, поэтому приятно удивилась, когда встречающий привез их в эту гостиницу.

Номер, куда заселилась Диана, отлично вписывался в общий интерьер гостиницы. Маленькая прихожая, небольшая комната с балконом и кухня, оборудованная холодильником и плитой. Ничего лишнего, только самое необходимое в сочетании с простотой.

У Макса с Ириной номера были такие же, как выяснила Диана, когда они втроем собрались поужинать в номере Максима.

И вот сейчас она стояла перед входом в зал, ужасно волнуясь, сама не понимая отчего.

Полукруглая сцена, как пьедестал, на который ведет небольшая лестница слева от Дианы. Прямо по центру, в огромной нише орган. Раньше она его видела только на картинках и впервые — настоящий. Он был похож на металлическую корону с правильными геометрическими очертаниями. Ничего романтического в инструменте, способном извлекать поистине волшебные звуки. Несколько рядов стульев, лучами расходящиеся по сцене от органа по направлению к залу. Дирижерский пюпитр с двухступенчатой подножкой перед ним. И все. Ничего лишнего, лишь то, что необходимо для создания музыки.

Собирая вещи в поездку, Диана не забыла про концертный бинокль, который подарили еще маме, когда та была молодая. Перед походом на концерт она положила его в сумочку. Ей недостаточно было слышать, хотелось еще и видеть выражения лиц музыкантов в работе. Только сегодня бинокль не понадобится, от сцены ее отделял неширокий проход и один ряд кресел. Впервые она сидела так близко к сцене, и это немного пугало, словно она принимала непосредственное участие в концерте.

Свет в зале приглушили, лишь сцена не переставала гореть ярким пятном во власти софитов. Стройно и спокойно музыканты заняли свои места. Последним вышел маэстро Спиваков — обладатель огромного перечня наград и премий, званий и заслуг. Глядя на этого симпатичного мужчину в черном фраке и белоснежной рубашке, Диана невольно представила его шестилетним мальчиком, когда он только начал брать первые уроки игры на скрипке. Именно с этого возраста, весь его последующий путь был путем славы.

Диана посмотрела на Максима, сидящего рядом. Как и Владимир Теодорович, он — выпускник консерватории, подает не просто большие надежды, а уже твердую уверенность в блестящем будущем в роли знаменитого солиста-скрипача. Возможно, и ему когда-нибудь ценители его таланта подарят скрипку работы Антонио Страдивари, как в свое время подарили Спивакову. Диана уже гордилась тем, что учится с ним вместе.

Как странно почти на протяжении всего концерта видеть спину дирижера и находить это естественным и элегантным. Как спина и руки могут выглядеть настолько эмоционально? Маэстро представлялся Диане сейчас магом — по мановению его палочки рождались волшебные звуки.

Зазвучала «Ночная серенада» Моцарта в джазовой обработке. Исполнял ее квартет из четырех музыкантов оркестра. Диана поняла, чем отличается «Виртуозы Москвы» от многих подобных коллективов. Он объединил в себе лауреатов государственных премий, победителей всесоюзных конкурсов, ведущих артистов столичных оркестров. Такова была основная идея камерного музицирования и амбициозная задумка Владимира Теодоровича — что каждый исполнитель может проявить себя и как солист, и как мастер игры в ансамбле. Это было воплощенной идеей подлинного художника.

На протяжении всего концерта Диана испытывала творческую раскованность. Ей казалось, что музыка рождается сиюминутно у нее на глазах. Они были настоящими профессионалами своего дела, обученными умению слушать и уважать друг друга, одновременно дышать, одинаково чувствовать музыку.

* * *

Вечером, находясь в номере гостиницы, уставшая и счастливая, Диана вспоминала концерт и торжественный ужин после него, на который были приглашены более ста человек. Максим с Ириной не упустили возможность блеснуть умением перед маэстро и публикой. Они исполнили дуэт для скрипки и фортепиано Шуберта. Диана тоже взяла с собой скрипку, но так и не рискнула заиграть на ней.

— Давай, чего ты, — приставал к ней Максим. — Когда еще такая возможность представится?

— Нет, я не могу. Наверное, это еще пока не мой звездный час, — отшучивалась Диана. В душе же она ужасно паниковала, что сам Владимир Теодорович попросит ее сыграть, и отказаться она не сможет. Успокаивала мысль, что желающих выступить на публике набралось не так уж и много, иначе вечер рисковал затянуться надолго.

Именно сейчас, в тишине гостиничного номера, Диане захотелось сыграть. Руки сами потянулись к скрипке, сиротливо покоившейся в футляре на неразобранной кровати. Она надеялась, что не сильно потревожит постояльцев гостиницы, исполнив коротенький этюд. Заодно отработает стаккато, которое считала вторым по сложности для себя после пиццикато. Никак не получались у нее резкие, сильные, отрывистые движения смычком. Такую манеру Диана считала скорее мужской, чем женской, понимая, что без элемента отрывистости не получится законченности и четкости исполнения.

Диана заиграла, и скрипка глухо зазвучала в замкнутом пространстве. Уныло — именно такое сравнение пришло в голову первым. И дело не в плохой акустике или маленькой площади комнаты. Диана сразу поняла, что что-то не то с исполнением. Она играла плохо, безэмоционально, на автомате. В ее исполнении не было и сотой части волшебства, свидетелем которого она стала на концерте виртуозов. Она играла хуже, чем когда-либо.

Профессор Измайлов, услышь он такую игру, сошел бы с ума от расстройства и разочарования. Все чувства самоуничижения, все сомнения и стыд моментально всколыхнулись в душе Дианы. Ведь говорила же она, что это обман, что никакая она не суперталантливая, как считают другие. Те пара раз, что она выступила удачно, были случайными, не поддающиеся объяснению. Настоящее сейчас, в этой комнате. Только так она может играть — четко, по всем правилам, выдерживая паузы и интервалы, но без изюминки, без чего-то индивидуального и сверхъестественного, без божественной искры.

Диана отбросила скрипку на кровать и закрыла лицо руками. Она не понимала, что происходит в последнее время. И, главное, за что ей все это? Кто или что позволяет себе шутки в отношении ее? И когда все это началось? Когда ее скрипка впервые зажила самостоятельно?

Диана вспомнила вечер, когда играла в переходе вместо Лили. Этот импровизированный концерт она всегда связывала с появлением в ее жизни Артура. Но, ведь, тогда произошло еще кое-что! Именно тогда она впервые превзошла себя.

«…— А знаешь, Мона, сегодня со мной произошел странный случай.

— Ты говоришь, он выглядел слегка ненормальным?

— Более чем… Он выглядел безумным. Правда, мне показался достаточно симпатичным.

— И в этот момент ты поняла, что играешь хорошо?

— Мне так показалось. Я, как будто со стороны слушала музыку, которую сама и исполняла.

— Кажется, я знаю, как это называется.

— Мона, прекрати! Чего говоришь загадками?

— Ты влюбилась, милая!»

Неужели все так просто объясняется? Тогда словам Моны она не придала особого значения. Даже разозлилась, приписывая все бабушкиному богатому воображению. Сейчас разговор вспомнился, как пророчество.

Диана допускала мысль, что начинает влюбляться в Артура. Она все чаще думала о нем, вспоминая их свидания. Воспоминания волновали и приятно будоражили душу. Ей нравилось состояние эмоционального томления, когда точка кипения совсем рядом, но есть возможность с ней не соприкасаться.

Когда-то, учась в школе, в старших классах, Диана услышала теорию о химическом происхождении любви. Якобы все происходит на химическом уровне. Выделяются определенные гормоны, реагируя на понравившегося партнера, которые вступают во взаимодействие с гормонами избранника. Происходит вербальная химическая реакция, конечный результат которой и называется романтическим словом «любовь». Она приняла эту теорию, как аксиому, надеясь, что и ее не минует подобная реакция.

Сейчас Диана почувствовала, как убеждения дают сбой, подтачиваемые сомнениями и догадками. Ведь, химия — достаточно точный предмет, где любому явлению можно найти научное объяснение. Даже эмоции и переживания можно объяснить определенными химическими процессами и взаимодействиями. Но, как объяснить то, что человек из посредственности превращается в гения, находясь рядом с любимым?

Диана уже не пыталась приписать гениальности случайный характер. Уверенность, что так на нее влияет именно близость с Артуром, росла с каждой минутой. И попытка исполнить этюд, закончившаяся полным провалом, являлась лишним тому подтверждением. Артур далеко, значит и талант куда-то испаряется.

Чтобы окончательно утвердиться в догадке, Диана взяла скрипку и еще раз попробовала сыграть этюд. Она не расстроилась и не удивилась, услышав свое собственное посредственное исполнение во второй раз. Она наконец-то осознала, что для гениальности ей необходим Артур, каким бы диким ни казалось это утверждение.

Все наконец-то, встало на свои места. Оставалось только определить, как к этому всему относится сама Диана? Где-то глубоко внутри зародилась мысль, что никогда она не получит ответ на этот вопрос, что проще все принять, как факт, чем искать разгадку.

Артур.

Море опять штормило. Осенью шторм — явление привычное, и не вызывает раздражения. Его принимаешь, как должное, вместе с постепенным похолоданием и сыростью. Природа имеет право на недовольство, как и человек. Наверное, ей тяжело перестраиваться на новый лад. Как человек, переезжая на новое место, переживает стресс, так и природа, сбрасывая летние краски и жару, устает и выплескивает свою усталость в виде непогоды и шторма.

Артур сидел на любимой с детства скале и смотрел на шторм. Волны с грохотом разбивались о каменную глыбу, раскалываясь на множество небольших фонтанов, но наверху было сухо и сравнительно тепло. Тепло было потому, что Артур намеренно под куртку надел толстый свитер, а непромокаемые штаны заправил в высокие кроссовки, чтобы ветер не поддувал. Ему нужно было подумать, а для этого должно быть комфортно.

А думать было о чем.

Прошло три дня, как уехала Диана. Она позвонила всего один раз из гостиницы, как устроилась там. На следующий день не позвонила. Артур понимал — концерт, масса впечатлений отвлекли ее, не до звонков было. Он не обижался. С нетерпением ждал ее обратно, завтра. Он ужасно соскучился, но думал не об этом.

Вчера Артур попытался написать портрет Дианы, и у него не получилось. Как ни старался представить ее с фотографической точностью, сколько не восстанавливал в памяти картину прощания на вокзале, ничего, кроме несуразной мазни не смог выдать. Вторую попытку он даже не стал предпринимать, понимая ее бессмысленность.

В этот момент Артур осознал, что Москва настолько далеко, что Диана перестает быть рядом с ним. С тех пор, как они познакомились и начали встречаться, он так хорошо ее чувствовал, что без проблем мог представить рядом и изобразить по памяти, как живую. Он и сейчас мог ее представить, но не мог написать и не сможет, пока она не вернется. Это было тем неожиданней, что он привык рисовать ее. На это он тратил практически все свободное время. Писал и никому не показывал. Он запечатлевал почти все яркие моменты их свиданий. Затем ставил очередную картину за шкаф, чтобы вскоре начать писать новую. Это было своеобразным дневником, где записи велись картинками из жизни.

Артур привык «записывать» Диану. Даже несколько дней без «записей» было трудно пережить. Как он ни гнал ее от себя, мысль, что Диана может его бросить, что она может не разделять его чувств и пресытиться его обожанием, сводила Артура с ума. И разлука только способствовала этому.

Эта мысль была настолько навязчивой, что все время возвращалась, заставляя его рисовать в уме все более страшные картины. Он представлял, как будет медленно умирать, потому что лишится возможности видеть Диану, как постареет и подряхлеет от переживаний за него Люда, как отвернутся от него Сергей и Семен Исаакович, первый — из-за презрения к человеческой слабости, второй — от разочарования в таланте. Чем больше Артур думал об этом, тем отчетливее представлял крах, поджидающий его, если Диана его бросит.

Не в силах не думать о страшном, Артур не переставал ругать себя. Как мог, он внушал себе мысль, что такое поведение способствует развитию самой настоящей фобии — разлукофобии, как он ее обозвал. Он понимал, что нужно найти в себе силы и не думать о плохом, что нужно как можно чаще вспоминать светлые моменты, что-то смешное и позитивное из их свиданий. Иногда у него получалось, пока коварная мысль снова не заползала незаметно в сознание, разрушая по крупицам построенный радужный домик.

Море было тем местом, где посторонние эмоции уходили на второй план. Оставалось только его восприятие. Созерцание отвлекало Артура от грустных мыслей. Здесь он принимал важные для себя решения.

Вот и сейчас решение пришло само собой. Артур понял, что ему необходимо кому-то высказаться, чтобы не сойти с ума. Кандидатур было не так уж и много. Люда отпадала из-за непонятной нелюбви к Диане. Сергей на роль слушателя не годился — его взгляды на жизнь Артур всегда находил немного легкомысленными. Из близких людей оставался только Семен Исаакович, чья мудрость и понимание всегда помогали Артуру в трудные периоды жизни.

В магазине Семена Исааковича царило оживление, хотя покупателей было всего двое. Они стояли у прилавка, за которым восседал пожилой еврей с непривычно грозным видом.

— Повторяю еще раз — картина не продается. И вообще, для кого, по-вашему, это написано? — Семен Исаакович ткнул свернутой газетой в надпись «не продается» под картиной Артура, что висела у него за спиной.

Артур удивился сердитости друга. Ему даже показалось, что газетой тот вооружился неспроста, а как простейшим средством самообороны. Осталось выяснить, от кого и в связи с чем он так защищался?

Перед прилавком стояли мужчина и женщина. Женщина смущенно улыбалась и теребила рукав куртки спутника. Мужчина раскраснелся, доказывая что-то Семену Исааковичу и яростно жестикулируя руками.

— Подожди, Стелла, — обратился он к стоящей рядом женщине. — Я просто обязан достучаться до него.

Артуру стало интересно, что так усиленно доказывает другу мужчина. Интерес подогревал тот факт, что, пожалуй, впервые ему удалось проникнуть в магазин Семена Исааковича незамеченным. За жарким спором никто не услышал звона колокольчика на входной двери. Артур не спешил приближаться к прилавку еще и потому, что не любил мешать людям разговаривать. Поэтому он свернул налево и затерялся среди картин, откуда было все прекрасно слышно.

— Вы понимаете, я — офтальмолог. Занимаюсь проблемами зрения. Еще я просто обожаю живопись и пишу научный труд об особенностях зрения художников. Причем, пишу я не просто про художников, а про настоящих, талантливых, понимаете?

— Я что похож на тупого? — Артур прямо представил, как подбоченился Семен Исаакович, произнося эту фразу. — Но, картина не продается. Все, что вас интересует, можете выяснять в моем магазине. За его пределами картины не существует.

— Но это невозможно, уважаемый! — в очередной раз взорвался мужчина. — Я пробуду тут еще несколько дней, а потом уеду домой. Даже если я все время буду проводить у вас, мне не хватит его для исследований.

Женщина что-то сказала, но Артур не расслышал. Видимо она пыталась успокоить спутника, потому что тот опять эмоционально заговорил, обращаясь к ней.

— Стелла, я такого еще ни разу не встречал. Как может родиться такая картина? Не понимаю. Чтобы понять, мне нужно ее досконально исследовать. Ты, как никто, должна это понимать.

— Эта картина является жемчужиной моей коллекции. Вы не представляете, как я ее добывал! Можно сказать, ценой собственной жизни!

Артур чуть не рассмеялся над последней фразой друга и решил, что пора выходить из подполья, что подслушивать дальше неприлично.

— Артурчик, мальчик мой! — засуетился Семен Исаакович, слезая с высокого табурета, на котором восседал, когда увидел выворачивающего из-за угла Артура. — Я не слышал, как ты вошел.

— Не хотел мешать, побродил немного по магазину…

— Да разве ж ты можешь помешать мне? — Семен Исаакович уже прижимался к Артуру, словно прячась от назойливого покупателя, буравящего его взглядом.

— Мы еще не закончили, уважаемый, — возмущенно пробухтел мужчина.

— Я уже закончил, — еврей обратился почему-то к Артуру.

— Что происходит? — тихо спросил Артур, так чтобы слышал только Семен Исаакович.

— Да так, ничего, — махнул он рукой, — назойливый покупатель.

— Это я-то назойливый?! — мужчина направился в их сторону, наклонив голову и глядя из-под бровей на Семена Исааковича, как бык на красную тряпку. — Я не назойливый, а крайне заинтересованный покупатель, — объяснил он Артуру, подойдя ближе. — Мне просто необходима вон та картина.

— Которая не продается, — скороговоркой ввернул Семен Исаакович.

— А почему именно та? — поинтересовался Артур. — Здесь есть другие работы этого автора, выполненные в карандаше.

— Именно, — упрямо поддакнул Семен Исаакович. — Далась вам эта картина. Сказано, не продается.

— Вы не понимаете! Я еще никогда не встречал подобного сочетания. Такое впечатление, что картину писали два человека — дальтоник и человек, обладающий каким-то уникальным зрением.

— Картина не продается, — твердил Семен Исаакович, как заведенный.

— Да, подождите, Семен Исаакович, — не выдержал Артур и одернул друга. — Интересно же послушать.

— Ты мне больше не дашь такой красоты! — выпалил еврей, и губы его задрожали, как у маленького обиженного ребенка. — Знаю я тебя, жестокого.

— Так это вы?!

Что стало с лицом мужчины в этот момент? Он стал похож на энтомолога, увидевшего в городском парке, куда ходят толпы отдыхающих, насекомое, вымершее несколько миллионов лет назад, спокойно сидящее на цветке.

— Это вы написали шедевр, как с точки зрения искусства, так и с точки зрения науки?

— Это моя картина, — улыбнулся Артур, не разделяя восторга мужчины.

— А… А можете вы мне рассказать, как у вас так получилось?

— В двух словах не получится. Если хотите, можно завтра встретиться, и я попытаюсь вам объяснить, если, конечно, смогу.

— Я не просто хочу этого, а мечтаю, можно сказать, — мужчина достал платок из кармана куртки и вытер им вспотевший лоб. — Вот вам моя визитка, — он протянул Артуру кусочек картона, который передала ему женщина, разыскав тот в своей необъемной сумочке. — Мы остановились в гостинице, — мужчина назвал гостиницу и номер, в котором остановился. — Только… у меня будет просьба. Если вас не затруднит, приходите пораньше. Дело в том, что встаю я очень рано, и утро для меня самое плодотворное время суток, когда биоритмы настроены на работу и исследования. Именно в это время я бы и хотел побеседовать с вами. Семь часов — это не очень рано для вас?

— Я приду ровно в семь и принесу с собой картину, похожую на эту.

— О, о таком я даже мечтать не смел. Спасибо и буду ждать вас с нетерпением новобрачной, — пошутил мужчина.

Артур вертел в руках визитку с надписью: Корнеев Лев Сергеевич — профессор медицинских наук, хирург-офтальмолог высшей категории, «Центр микрохирургии глаза». Вот так неожиданно судьба подбросила ему человека, которому можно рассказать все без утайки, тем более что человек этот является еще и специалистом по зрению. Возможно, от него он узнает что-то, что позволит разгадать эту тайну.

* * *

Семь утра для Артура было несусветной ранью. А, если учесть, что встать ему пришлось и вовсе в пять, то рань превращалась в заоблачную. Но его это устраивало, как никогда. Днем приезжала Диана, которую он собирался встречать на вокзале. Сколько времени займет беседа с профессором, Артур не мог предположить даже примерно. Но, запас был приличный, значит можно попытаться успеть все.

Выбрав тот самый этюд, что писал на морском берегу, Артур отправился к профессору. Этюд он выбрал по нескольким соображениям: из-за его миниатюрных размеров и потому, что он являлся первооткрывателем во всем — технике, приеме и материалах исполнения. Артур рассудил, что в нем профессор найдет все необходимые компоненты для исследования. Кроме того, Артур считал его самым удачным из всех своих этюдов.

Ровно в семь Артур постучал в дверь номера Льва Сергеевича.

— Рад, что вы все-таки пришли, Артур. Можно вас так называть? — Лев Сергеевич был одет в теплый махровый халат и домашние тапочки, что невольно настраивало на непринужденный лад и рождало приятные чувства в душе Артура. — Я боялся, что напугал вас вчера своей одержимостью.

— Наверное, мне нужно это больше, чем вам. Сами поймете почему, когда я все расскажу.

Лев Сергеевич пригласил Артура в комнату, велел поудобнее устраиваться в кресле.

— Я быстренько приготовлю кофе и бутерброды. Подозреваю, что вы не завтракали еще. А на голодный желудок беседа плохо строится, по крайней мере у меня.

Через несколько минут он вернулся с небольшим подносом. Расставил содержимое на журнальном столике и устроился в кресле напротив.

— Не желаете ли немного коньячку? — спросил он у Артура, отвинчивая пробку у пузатой бутылки. — А я выпью рюмочку, — сказал он, когда Артур отказался. — Люблю, знаете ли, на отдыхе выпить немного рано утром. В этом есть что-то неправильно-оригинальное. Но, только на отдыхе. В остальное время не позволяю себе такого, ибо основная заповедь хирурга — свежая голова.

— Это вам… — Артур протянул Льву Сергеевичу картину, завернутую в кальку, после того, как тот с видимым удовольствием опрокинул рюмочку.

— Это даже лучше, чем то, что я видел вчера в лавке, — Лев Сергеевич внимательно рассматривал этюд. — Сколько я вам должен?

— Нисколько. Это я не продаю. А почему, вы опять же поймете после моего рассказа. Этот этюд — подарок вам.

— Ну что ж, Артур. Словами выразить, как мне приятно, все равно не получится. Вам остается только поверить в это, — он поставил этюд прямо на столик, прислонив к стене, чтобы иметь возможность видеть его во всех подробностях. — А теперь я весь во внимании. Расскажите мне свою историю.

И Артур рассказал, ничего не утаивая, как можно рассказывать только чужому человеку, которого, возможно, больше никогда не увидишь. Почти все время, сколько длилось повествование, Лев Сергеевич смотрел на этюд, а не на Артура, словно искал там ответы на одному ему известные вопросы. Когда Артур закончил, профессор еще какое-то время продолжал молчать, усиленно о чем-то думая.

— Ну что ж, — наконец, когда Артур уже начал терять терпение, повернулся к нему Лев Сергеевич. — Не удивляйтесь, что я так странно себя веду. Просто, я ожидал услышать что угодно, но не рассчитывал, что действительность превзойдет все мои ожидания. Ваш рассказ невероятен по сути. Он переворачивает с ног на голову все научные представления о теории зрения.

— Сможете ли вы мне объяснить, что происходит? — Артур волновался, как студент перед экзаменом.

— Это ведь импрессионизм? — задал неожиданный вопрос Лев Сергеевич, глядя на этюд.

— Наверное, точно не знаю, — Артур находил поведение собеседника все более странным. — Я не задумывался об этом. Просто писал так, как хотел.

— Это определенно импрессионизм, причем самый яркий из всех виденных мною.

— Лев Сергеевич! — взмолился Артур, окончательно потеряв терпение.

— Спокойно, молодой человек, — профессор серьезно посмотрел на Артура. — Как думает, почему я тяну время? Не потому ли, что элементарно не знаю, с чего начать? Так вот, именно поэтому! Я могу начать стандартно, объясняя вам прописные для меня и совершенно непонятные вам истины про свет, его преломление, про сетчатку глаза, электрический импульс и человеческий мозг. Я даже могу углубиться в физические дебри, проведя аналогию между фотоаппаратом и глазом, сравнивая их разрешительную способность, измеряя ее мегапикселями. Таким образом вы получите ответы на свои вопросы?

Артур не понимал, почему профессор сердится? Правда, тот достаточно быстро взял себя в руки и заговорил совсем другим тоном, более спокойным и мягким:

— Единственно, с каким утверждением я совершенно согласен, так это, что человеческий организм — это компьютер, благодаря работе мозга, а фотоаппарат — обыкновенный накопитель, и сравнивать их глупо. А в вашем случае еще и дико, — Лев Сергеевич опять посмотрел на этюд и едва заметно улыбнулся. — Это она, да? Красивая. Есть в ней что-то необычное… Впечатление: восход…

Артуру показалось, что профессор внезапно сошел с ума или начал бредить, или ничтожная доля алкоголя ударила ему в голову так сильно. Он перестал понимать, о чем тот говорит.

— Оскар Клод Моне и его первая картина, — профессор перевел взгляд на Артура. — Именно это дало название новому направлению в живописи — импрессионизму. Впечатление — импресьон по-французски. Вы должны это знать. Это была одна из первых картин Моне.

Лев Сергеевич налил себе еще рюмочку и, не спеша, выпил ее до дна. Артур наконец-то понял — самое разумное, что он может сделать, это сидеть и терпеливо ждать, когда профессор заговорит.

— Я прежде всего ученый. Но, где-то, глубоко-глубоко внутри я художник. Художник без кисти. Живопись — моя вторая натура. Наверное, поэтому я выбрал такую тему, как зрение художников, для научной работы.

Известно ли вам, что зрение у Моне ухудшалось всю его жизнь? И связано это было с его всепоглощающей любовью к свету, к передаче его неуловимых модуляций. Он был первым, кто рисовал свои картины только на открытом воздухе в любую погоду и во все времена года. Это, ведь, исполнено на пленэре, не так ли? — Профессор кивнул на этюд. — Не увлекайтесь этим, Артур. Иначе у вас появятся проблемы со зрением, что в вашем положении крайне нежелательно. Старайтесь чаще рисовать в помещении.

Не буду расписывать вам технику воздействия солнечного света на глаз. Процесс это достаточно сложный. Достаточно знать, что воздействие это ускоряет процесс старения хрусталика.

Остановимся на цвете. Для вас этого понятия не существует, вследствие того что вы абсолютный дальтоник. И тем не менее, как ни странно это звучит, цвет живет в вас. Понять этого, думаю, не в силах ни один ученый. Но мы попробуем максимально приблизиться к пониманию. В вас присутствует аддитивное сочетание цветов, которое в результате оказывается бесцветным или серым. Общая картина не меняется, когда вы рисуете девушку в цвете. Говорю, не меняется, потому что твердо верю в это, иначе я не ученый. Но! В какой-то момент вы начинаете рисовать в цвете. И возникает вопрос, что движет вами в тот момент? Это точно не мозг, так как импульсы с сетчатки не поступают в него. Тогда что? Я думаю, что подсознание, инстинкт и та информация, которая заложена в нас от рождения. Не каждый этот фактор по отдельности, а их сочетание.

Знаете ли вы, что Моне экспериментировал с сочетаниями цвета и аддитивных оттенков на холсте? Думаю, увидев ваши картины, он бы понял, к какому результату стремился тогда. Он пытался получить максимальный оптический эффект на холсте, а вы его получили, сами того не желая. Методом вдохновения и интуиции, презрев все каноны академического искусства, вы сделали невозможное — придали картине свечение и разнообразие яркости цвета. Вы хоть понимаете, что у вас получилось приблизиться к тончайшим зрительным впечатлениям? Думаю, нет. В такие моменты, — он опять кивнул на этюд, — у вас получится предать отражение света водой или просматривание его сквозь дождь, пар или туман. Для многих художников — это недостижимые ориентиры. А вы можете это! Именно благодаря цветослепоте, вы так смело используете цвета и их сочетания, создавая контраст.

Что же происходит с вами, когда вы начинаете рисовать девушку? Думаю, Моне смог бы ответить на этот вопрос. Он приблизился к этому состоянию, когда умерла его жена Камилла. Тогда он нарисовал ее портрет на смертном одре, показав изменение цвета ее лица. Знаете, что он говорил? Что, когда смотрел на трагическое выражение лица, пытаясь установить правильные пропорции света и тени в красках, которые смерть наложила на неподвижность, он познал это. Он познал, когда черное становится чернее, а белое — белее. Вам не нужно этого понимать, вы и так знаете.

Однажды Моне сказал, что хотел бы родиться слепым, а потом прозреть, чтобы передавать на полотне свои впечатления, не находясь под влиянием прежнего опыта. Понимаете, о чем я?

— Не очень, — Артур был удивлен пылкостью профессора, его совершенно ненаучными объяснениями.

— Именно это вы делаете, рисуя девушку! Вы отображаете свои впечатления, не зная, какие они на самом деле.

Лев Сергеевич замолчал, а Артур задумался, почерпнул ли он что-то полезное из всего услышанного.

— Пропущу-ка я еще рюмочку, — улыбнулся профессор, наполняя рюмку. — Разволновался не на шутку. Уж простите сентиментального дурака. Просто, удивлен, честно скажу, удивлен, как никогда в жизни. Так удивлен, что готов поставить под сомнения многие утверждения.

Он выпил коньяк и отхлебнул остывший кофе из чашки.

— Хочу задать вам один вопрос, если обещаете не обижаться, — взгляд профессора стал немного лукавым. — Сделайте скидку на возраст и опыт в этих вопросах.

Ничего лучше, как пожать плечами, Артур не смог придумать.

— Любите ли вы ее? Или она является для вас средством достижения цели?

— Какой цели?

— Ну, как какой? Благодаря ей, маленький кусочек вашего мира окрасился, — Лев Сергеевич перестал улыбаться.

Артуру тоже было не до улыбок. Он не понимал, как кто-то может сомневаться в его любви к Диане? Да, он не хотел терять возможность видеть ее, но точно любил не за это. Это явилось стимулом к любви, первоначальным толчком.

— Молчите? Тогда, еще вопрос. Знает ли она о вашей цветослепоте?

— Собираюсь рассказать, — покраснел Артур. — Никак не решусь.

— Думаю, вы любите ее по-настоящему и ужасно боитесь потерять. Я прав?

— Наверное… Я не пытался анализировать свое чувство.

— Вот что я скажу вам на прощание. Если вы решитесь и приедете в нашу клинику пройти обследование, то я сделаю вам операцию. Поверьте, хирургом меня считают неплохим. Думаю, смогу частично восстановить ваше зрение. Есть только одно «но». Восстановление зрения может повлечь за собой частичную потерю способностей. Скорее всего, вы уже не сможете рисовать настолько гениально. Подумайте, что для вас важнее — видеть мир почти правильно или гениально воплощать на холсте его таким, каким видите сейчас?

Глава 10

Хэллоуин. Диана и Артур.

Поезд подползал к перрону, как змея к жертве — медленно и крадучись. Именно такое сравнение пришло в голову Диане. Она стояла в тамбуре возле окна и с нетерпением ждала, когда же он остановится и выпустит ее из замкнутого пространства и духоты. Хотелось выскочить на перрон и вдохнуть родного воздуха, пропитанного влагой и йодом. Хоть вокзал и находился в удалении от побережья, море чувствовалось и тут — едва уловимый соленый запах витал в воздухе.

Артура она заметила издалека. Он стоял на перроне в своей любимой позе — слегка ссутулив плечи и засунув руки в карманы. Щурясь от яркого солнца, всматривался в проплывающие мимо окна вагонов.

Когда их взгляды встретились, Артур двинулся параллельно с поездом, не выпуская Диану из плена своих глаз. Так приятно было смотреть на него через окно, как он старается идти быстро, чтобы не отстать, но не бежит, сохраняет размеренный шаг. Челка падала ему на глаза, а он ее откидывал движением головы, ставшим таким привычным для Дианы. Так мог только он — вскидывать голову сильным и быстрым рывком, машинально, сам того не замечая.

Диана медленно продвигалась по проходу за вереницей пассажиров с чемоданами, сумками, тележками… Она не заметила, как оказалась в объятьях Артура. Он просто подхватил ее вместе с сумкой и снял со ступенек вагона. А потом поцеловал тут же, среди снующих туда-сюда людей.

— Пойдем скорее отсюда, — Диана отдала Артуру сумку и потянула его за руку. Она не любила вокзал в момент прибытия откуда-нибудь. Сказывалась усталость с дороги и острое желание оказаться в тихом месте.

Они вышли на привокзальную площадь и остановились в растерянности. Оба понимали, что Диане нужно отдохнуть и помыться, и оба не хотели расставаться. В этот момент Артур как никогда остро почувствовал, что хочет жить с этой девушкой. Ему уже недостаточно было видеть ее время от времени, она нужна ему всегда.

Диана почувствовала раздражение, что не может ничего придумать. Она не хотела, чтобы он просто проводил ее до дома и ушел. Даже если они договорятся встретиться вечером, это будет не то. Ей хотелось видеть его сейчас, а не потом.

— Может?.. — произнесли они одновременно.

— Что ты хотел сказать? — с улыбкой спросила Диана, когда Артур запнулся.

— А ты?

— Я? Я тут подумала, что совсем не обязательно ехать домой. Можно поехать к Моне, а домой позвонить от нее.

— Ладно. Возьмем такси?

Таксисты уже вились вокруг них, как назойливые мухи, задавая один и тот же вопрос: «Куда поедем?» Мысль, что они не собираются никуда ехать, не допускалась, как полная абсурда.

— Нет. Давай на автобусе, — ответила Диана и поймала сразу несколько презрительных взглядов таксистов, что находились совсем близко.

На остановке было тихо, не то что на вокзале, где каждые пять минут кто-то приезжал, а кто-то отправлялся в путешествие.

— Как съездила?

— Классно! Концерт был просто супер! Знаешь, они все такие талантливые!

— Ты тоже. Ты самая талантливая.

— Ты так говоришь, потому что их не слышал, — рассмеялась Диана, стараясь не подать виду насколько ей приятны комплименты Артура.

— А мне и не надо. Я слышал тебя.

Диана загрустила, вспомнив свою провальную попытку музицирования после концерта. Она задумалась — стоит ли рассказывать об этом Артуру? Не подумает ли он, что ее фантазия разыгралась не на шутку, не посмеется ли. И потом, как об этом рассказать? Она и слов-то не найдет, чтобы выглядеть убедительно. В этот момент Диана ощутила настойчивое желание проделать эксперимент, чтобы утвердиться в своих предположениях.

— А поехали со мной к Моне, — предложила она. — Я давно хотела вас познакомить.

Артур сейчас готов был перезнакомиться со всеми ее родственниками, лишь бы не расставаться с любимой. С момента их встречи на вокзале он только и делал, что придумывал предлог, как бы ее задержать.

* * *

— Диана, милая! Что же ты не предупредила, что ко мне поедешь? Меня могло не быть дома. Я только зашла, — Мона обнимала Диану, выбежав в сад, когда увидела их, входящих во двор, и с любопытством поглядывала на Артура.

— Ничего страшного, — Диана поцеловала бабушку, — мы бы подождали тебя.

— И ты не одна? — Мона красноречиво смотрела на внучку, ожидая, когда та познакомит ее с Артуром.

— Артур, познакомься с моей бабушкой. Мона, это Артур, — представила их Диана.

— Ну, теперь я знаю, какой вы, потому что по рассказам Дианы представляла вас немного иначе.

— Мона! — перебила Диана, явно смущаясь.

— Диана говорила, что вы живете недалеко? — обратилась Мона к Артуру.

Они сидели в гостиной, где оставила их Диана, удалившись принять душ с дороги.

— Через две улицы от вас, — ответил Артур, чувствуя себя неудобно.

Он переоценил свои способности и понял, что в отсутствие Дианы, робеет перед ее бабушкой. Она смотрела на него с доброй улыбкой, а ему становилось все более неловко, как он ни старался выглядеть непринужденно.

— Я приготовлю кофе. А вы тут не скучайте. Хотите, полистайте журналы. Вон там, стопка на столе.

Артур вздохнул с облегчением, когда бабушка Дианы скрылась за дверью. Ему было стыдно за свое поведение, ведь Мона не сделала и не сказала ничего такого, что могло бы его смутить. И, тем не менее, в ее присутствии он не мог расслабиться и вести себя естественно.

Диана вернулась достаточно быстро. В банном халате и с полотенцем на голове. Такой домашней и простой показалась она Артуру в этом наряде, что сердце мгновенно отозвалось сильными толчками.

— Мона бросила тебя одного? Бессовестная!

— Ага!.. За моей спиной меня же и ругают, — Мона зашла с массивным подносом в руках. — Не бросила, а оставила на несколько минут, чтобы приготовить кофе. Вряд ли Артур успел заскучать? — вопрос был риторическим, не требующим ответа.

Мона поставила поднос на журнальный столик и обратилась к внучке:

— Понравилось ли тебе в Москве, дорогая?

— Очень! — живо откликнулась Диана. — Там так современно и шикарно!

— Да, современно… — задумчиво произнесла Мона. — Сейчас я Москву вижу только по телевизору и не узнаю. Помню, как первый раз приехала туда и ужасно боялась. Боялась, что заблужусь в этом огромном городе, — Мона улыбнулась, во власти приятных воспоминаний. — А потом поняла, что заблудиться там невозможно. Знаете, что я делала? — она хитро посмотрела на Диану с Артуром. — Я подходила к карте метрополитена, закрывала глаза и пальцем наугад тыкала в нее. А потом смотрела, куда попала, и ехала в это место. Так я побывала на Кутузовском проспекте и посетила Бородинскую панораму. Помню, очередь была километровая, но я выстояла и попала. Хорошие были времена.

— Ты была одна или с дедушкой?

— С ним. Только он все время был занят своими делами, а я была предоставлена самой себе. Вот и гуляла…

Артур залюбовался лицом пожилой женщины. Так ярко на нем отражались эмоции, во власти которых она сейчас находилась. Он решил, что непременно напишет ее портрет. Именно этот момент, когда она вспоминала молодость, понравился ему больше всего. Он напряг память, призывая ее поработать как следует и запомнить все важные детали.

— А знаете, что еще меня покорило в Москве? Кондитерские магазины и мороженное! Я выстаивала длинные очереди, чтобы купить что-нибудь сладкое. Тогда, первый раз, я попробовала настоящую тахинную халву. И домой привезла ее килограмма три, чтобы уж точно наесться до отвала.

— А сейчас все есть, и помечтать не о чем, — в голосе Дианы прозвучала легкая зависть тем временам, когда люди умели радоваться всяким мелочам.

— Ну, времена другие… Сейчас, чтобы чувствовать себя счастливым, нужно мечтать о чем-нибудь глобальном, наверное, — Мона опять стала той Моной, которую так хорошо знала Диана, сбросив с себя налет воспоминаний. — Расскажи-ка мне, милая, как ты выступила на вечере?

— А я и не выступала, — насупилась Диана, — и правильно сделала.

— Не поняла. Как не выступала? Ты же и скрипку с собой брала?

— Ну, брала, да. Только выступить не хватило решимости. Зато потом я выступила, так выступила, — с сарказмом закончила Диана.

— Еще меньше поняла. Что значит выступила, так выступила? Ты еще была на каком-то вечере?

Мона выглядела так забавно с вытянувшимся от удивления лицом, что Диана не выдержала и засмеялась:

— Да, не была я больше ни на каком вечере. Мне и одного достаточно было. А концерт я устроила одному единственному зрителю — самой себе. Так сказать, шоу одного актера.

— Что-то мне не нравятся такие интонации в твоем голосе. Чем на этот раз ты не довольна? — в голосе Моны появились так хорошо знакомые Диане учительские нотки.

— А чего я тут распинаюсь?

Диана вскочила с дивана и выбежала из комнаты. Артур с Моной недоуменно переглянулись, окончательно перестав что-то понимать. Обсудить это не успели — Диана вернулась обратно со скрипкой в руках и решительным выражением на лице.

— Сейчас сами все поймете! — резким движением она вскинула скрипку и заиграла тот самый этюд, который пыталась исполнить вечером в гостинице.

В небольшой комнате, заставленной мебелью, как антикварная лавка, с гобеленом во всю стену, музыка зазвучала, как в концертном зале театра Ла Скала, чисто и проникновенно. Мона прижала руки к груди и со слезами на глазах смотрела на внучку, от чего сходство с Моной Лизой стало поразительным. Артур не знал, куда смотреть — на удивительное превращение бабушки Дианы в Давинчиеву деву или на сосредоточенно-ожесточенное лицо Дианы, со взглядом, скользящим поверх голов слушателей.

— Дианочка, но это же прекрасно! — Мона прижала внучку к себе, в то время как та продолжала стоять с отстраненным и хмурым видом. — Почему ты не выступила на вечере? Нельзя было упускать такую возможность показать себя.

— Опозорить себя! — жестко произнесла Диана, отодвигаясь от бабушки и подходя к окну.

— Ну, что ты такое говоришь? — Мона выглядела расстроенной. — Кто же позорится с таким блестящим исполнением?

— В том-то и дело, — Диана повернулась к Моне и Артуру, — блестящее оно только тут. А там… Знаете, что мне сказала Ирина на следующий день за завтраком? Она сказала: «Ну и время ты выбрала, чтобы настраивать скрипку. Пол гостиницы, наверное, перебудила».

— Ничего не понимаю, а вы? — Мона посмотрела на Артура, который даже не пытался вступить в беседу.

Он никак не мог понять, к чему клонит Диана, и чем она так недовольна. Чувствовал только, что все это достаточно серьезно для нее.

— Что тут непонятного? Она сравнила мое исполнение с набором звуков, которые слышишь, когда кто-то настраивает инструмент.

— И… почему она так сказала? Что плохого ты ей сделала? — Мона начинала сердиться, как делала всегда, когда чего-то не понимала.

— Совсем я тебя запутала, — Диана подошла к бабушке и обняла ее за плечи. — Все просто, Мона, играю я хорошо только здесь, когда рядом он, — она указала на Артура, и выглядело это как пророчество во внезапно воцарившейся тишине.

Артур.

Артур заканчивал карандашный набросок, когда в мастерскую зашла Люда.

— Кто это? — спросила она, глядя на портрет.

— Бабушка Дианы. Вчера я с ней познакомился. Кстати, живет совсем рядом с нами.

— Хорошее лицо — умное, — Люда рассматривала портрет. — Старше меня, наверное, а выглядит моложе.

— Ты знаешь, у нее очень интересная внешность. Она из тех женщин, что даже в старости выглядят красивыми.

— Еще и следит за собой, это видно. Не то что некоторые.

— Люд, ты у меня самая красивая.

— Как кобыла сивая, — засмеялась тетя, и Артур порадовался, что настроение у нее на эмоциональном подъеме, что в последнее время бывало не часто. — Вообще-то я пришла позвать тебя на ужин, чтобы не орать на весь дом.

— Ага, сейчас спущусь, только вот закончу набросок, чтоб ничего не потерять.

Глядя на портрет Моны, Артур думал о Диане, вернее о том, что она сказала тогда. Если верить теории Льва Сергеевича, то где-то глубоко внутри Дианы сидел настоящий талант, который дремал до встречи с ним? Это как цвет, в котором он видит только ее. Не значит ли это, что с самого рождения, а может еще и до него, они уже были предназначены друг другу? Со своей стороны Артур не имел никаких возражений. Его устраивало такое положение вещей. Более того, он чувствовал себя абсолютно счастливым, когда рядом была Диана.

Ее реакция на неожиданное открытие расстроила Артура. Диану явно не устраивало такое положение вещей. Он видел, как ее злит, что изменить ничего нельзя, просто потому что им это неподвластно. Почему-то Артуру показалось, что во всем она обвиняет его. От этого он чувствовал себя виноватым, как будто совершил что-то противозаконное. Он не мог понять причины такого ее поведения. Единственный вывод напрашивался в голову, что Диана не испытывает и сотой доли того чувства, что чувствовал Артур по отношению к ней. Только так можно оправдать ее нежелание иметь талант, пусть даже такой, который проявляется только когда он рядом.

Подобные мысли Артура убивали. Ко всем былым переживаниям примешивалось еще и это — что Диана будет рядом с ним не потому, что любит, а исключительно ради вновь появившихся способностей. Он понял одну вещь, что обманывал себя, утверждая, будто достаточно его любви. Теперь ему этого было мало. Он хотел ее любви. Только так он, наконец-то, перестанет бояться потерять Диану.

Необходимо поговорить с ней начистоту и как можно быстрее. А для этого ему придется все рассказать о себе. Как она отнесется к его неполноценности, Артур боялся даже представить. Он просто запретил себе об этом думать, чтобы не сойти с ума.

Отложив карандаш в сторону, а вместе с ним и мысли об отношении к нему Дианы, Артур поспешил на кухню — в спасительную атмосферу уюта и запаха готовящейся еды, которые так любил с детства.

— Наконец-то! Не прошло и года, — Люда поставила перед ним тарелку с дымящимся рагу. — Замучилась уже томить на медленном огне.

— Люд, мне нужна твоя помощь, — Артур лениво ковырнул ложкой в тарелке. Аппетита у него не было, но от тети это нужно скрыть.

— Какая?

— Мне нужно придумать костюм на Хэллоуин.

— Чего? Куда? На хэллоу… что?

— Хэллоуин. Праздник такой.

— Что за праздник? Первый раз слышу.

— Ну, это не наш праздник. Кельтский. Праздник страшилок.

— Бог ты мой! — Люда всплеснула руками. — А зачем тебе этот праздник, скажи пожалуйста? Что общего у тебя с этими кельтами — язычниками?

— Да, Люд, ну это же так, чисто символически. У Дианы в консерватории устраивается вечеринка с маскарадными костюмами.

— А что же она сама тебе с костюмом не поможет?

— Мы договорились, что это будет сюрпризом. Ее костюм для меня, а мой — для нее.

Артуру и самому не очень нравилась эта затея с вечеринкой. Он считал чем-то клоунским наряжаться в маскарадные костюмы. Но, видя, как Диане это нравится, с каким энтузиазмом она говорит о готовящейся вечеринке, не стал портить ей настроение.

— Дурь и только, скажу я тебе, — Люда отвернулась к плите, пряча невольную улыбку.

— Но с костюмом-то поможешь? — не отставал Артур.

— Да от меня-то какая помощь? Что я понимаю в этих империалистических праздниках?

— Ну это больше церковный праздник — День всех святых.

— А-а-а, это тот, когда ведьмы устраивают шабаш с дикими плясками вокруг дьявольского костра? Теперь все понятно, — Люда опустилась на табурет напротив Артура и с улыбкой посмотрела на него. — В кого же мы тебя будем обряжать? В какого-нибудь Бетмена? — смешно произнесла она это слово через мягкие «е».

— Нет. Это не интересно и не страшно. И вообще Бэтмэн — это супергерой, а не страшилка. Может, граф Дракула?

— Господи, никогда не думала, что буду обсуждать с тобой такую ерунду, — вздохнула Люда. — Ладно, Дракула так Дракула. Когда этот маскарад-то?

— В эту пятницу.

— Через три дня, что ли? Ладно, придумаем что-нибудь.

Диана.

Так хорошо было просто сидеть на лавке, в парке, и наблюдать за прогуливающимися людьми. А если учесть, что обнимает тебя любимый человек, то становилось вдвойне приятно.

— Знаешь, — Диана очнулась от лирических размышлений и посмотрела на Артура, к груди которого прижималась, — мы сегодня почти весь день декорировали зал для Хэллоуина.

— Здорово! — откликнулся Артур, целуя ее в макушку.

— А ты вообще что знаешь про этот праздник? — она немного отодвинулась, чтобы лучше видеть его лицо. Ей нравилось наблюдать, как он серьезно задумывается, прежде чем ответить на вопрос, даже самый безобидный. Диану веселила его обстоятельность, и она частенько посмеивалась над Артуром.

— Да, почти ничего, — подумав, ответил Артур. — Ну, тыквы со свечками внутри, страшилки типа «Кошелек или жизнь!»

— И все?

— А что еще?

— Американцы, например, считают его самым веселым костюмированным фестивалем. Они ждут его даже сильнее, чем Рождество и Новый год. В эту ночь они рассказывают друг другу не просто страшилки, а легенды о духах, колдунах, ведьмах и всякой другой нечисти. А еще там дети ходят по домам в карнавальных костюмах и выпрашивают всякие сладости. Здорово, да? — Диана мечтательно улыбалась. — Я завидую, что у них такие традиции. А у нас… У нас, кроме Нового года, и праздников-то толком нет. А у них даже гигантские сорта тыкв выращивают к этому празднику. Ты уже придумал, в каком костюме будешь?

Диана сейчас была похожа на ребенка — она поудобнее устроилась на лавке, и глаза ее заблестели от любопытства. Артур так залюбовался, что не сразу сообразил, о чем она спрашивает.

— Вроде придумал. Люда обещала помочь с костюмом.

— А кем… ну, кем ты будешь? — она слегка подалась к нему, раскрасневшись от любопытства.

— Дракулой, — улыбнулся Артур.

— Да уж, банальненько, — хихикнула она. — Это все стереотип срабатывает. Все считают, что костюмы и маски обязательно должны быть страшными, типа вампирские или ведьмовские. А на самом деле это же веселый карнавал. Можно даже клоуном нарядиться или, например, секси кошечкой.

— А ты кем будешь?

Артуру было совершенно все равно, в каком костюме придет Диана. Забавно было наблюдать за сменой эмоций на ее лице, особенно, когда она загоралась какой-нибудь идеей.

— Это секрет! Увидишь в свое время.

Диане нравился это праздник, хоть он и был пришлым с Запада. Она любила его именно за то, что на одну ночь можно превратиться в ребенка и вспомнить былую безоблачность.

Артур.

Именно сегодня Артур планировал поговорить с Дианой на чистоту, раскрыв все карты. Он долго настраивался на разговор перед встречей. Но, увидев любимую в таком приподнятом настроении, как она по-ребячьи вприпрыжку подбежала к нему, он сразу растерял весь запал.

Всю дорогу до парка Диана болтала без остановки. Она рассказывала о своей семье, о том, как прошел день в консерватории, о подруге Лили и ее ухажере, от которого она все время бегает, а он преследует ее с маниакальным упорством.

Артур понял, что своим разговором рискует испортить настроение любимой. Сработала еще и трусость или нежелание заговаривать о чем-то серьезном. Так или иначе, он ухватился за возможность не делать этого. А когда речь зашла о Хэллоуине, шанс окончательно был упущен. Решив, что поговорить серьезно они всегда успеют, Артур позволил себе расслабиться и наслаждаться вечером.

* * *

Люда с Артуром решили не тратить слишком много времени и сил на создание маскарадного костюма. Тетя относилась к затее скептически и все время посмеивалась над племянником. Артуру в принципе претила мысль о маскараде, на который он согласился только ради Дианы.

Покопавшись в гардеробе, они остановили выбор на строгом черном костюме, который Артур приобретал еще на свадьбу Сергея и который благополучно провисел все эти годы в шифоньере. К костюму прикупили шляпу с небольшими полями и смастерили щегольские усы из щетины обувной щетки. Для завершения образа злодея Люда, порывшись в сундуке с обрезками тканей, нашла большой кусок черного атласа, неизвестно откуда взявшийся, и смастерила из него накидку, закрепив ее большой блестящей брошкой времен ее молодости, которую извлекла из недр таинственной шкатулки со всякой ерундой, как она выразилась.

— Так, не хватает только клыков, — подвела итог тетя, придирчиво осматривая племянника в «полном обмундировании».

— Ну, уж нет! Обойдусь без них! — возмутился Артур, разглядывая себя в большом зеркале и чувствуя то ли полным идиотом, то ли клоуном, в чем он не разобрался пока.

Шляпу, накидку и усы Артур решил приобщить к образу непосредственно в консерватории. В этом решении он был не одинок. В холле, возле раздевалки, образовалась небольшая давка из желающих нанести последние штрихи своей нечестивой внешности. Кто-то раскрашивал лицо, делая его устрашающим, кто-то цеплял рога на голову в дополнение к мохнатому костюму. Там царили смех и предвкушение интересного зрелища.

Отвоевав для себя небольшой участок у зеркала, что украшали все колонны холла, Артур нацепил усы и сам себя перестал узнавать. С Дианой они договорились встретиться в зале. Она собиралась прийти пораньше, чтобы помочь в приготовлении к празднику. Так она планировала сохранять как можно дольше инкогнито, чтобы сюрприз был полным.

У входа в актовый зал, из которого к празднику вынесли всю лишнюю мебель, гостей встречали три девушки-ведьмы, вручая каждому по маске, соответствующей маскарадному костюму.

— Вы у нас кто? — спросила Артура пухленькая ведьма с копной седых волос, венчающих молодое и симпатичное лицо, разрисованное бородавками различной формы.

— Дракула, — Артур смутился.

— Кровопивец, значит, — засмеялась девушка. — Тогда вот вам кровавая маска, — она протянула ему самую обычную маску, ничем не примечательную, на манер мистера Икс.

В неярко освещенном зале было не очень людно. Основная масса, как догадался Артур, еще находилась внизу, в холле, добавляя последние штрихи к маскарадным костюмам. Стены зала, задрапированные черной тканью, украшали множество оранжевых шаров. В углу красовалась огромная паутина с гигантским красноглазым пауком. Большой шар оранжевого цвета с нарисованным на нем фонариком из тыквы таинственно мерцал в центре зала. Звучала кельтская музыка в исполнении колоритно разодетого ансамбля. Девушка в костюме Домино играла на скрипке, намеренно задевая смычком соседние струны, как принято в кельтском фольклоре. Парень и девушка вампиры играли на флейтах, повернувшись друг к другу и улыбаясь не по-вампирски добродушно. Волынщик в традиционном шотландском костюме и гитарист, ряженный под ирландского крестьянина, довершали картину.

Все декорации и атмосфера были рассчитаны на создание особого настроения, полного загадочности и мистики, чего Артур совершенно не разделял. Эти не имеющие для него цвета украшения, казались грубыми и плохо выполненными. Он совершенно не понимал назначения того или иного предмета. А паутина в углу напоминала ему старую рваную шаль, чем по сути и являлась. Единственным, что сразу пришлось ему по душе, была музыка — спокойная и расслабляющая.

Артур поискал глазами Диану и не нашел. Зал постепенно наполнялся гостями. Становилось все более оживленно. Музыка зазвучала громче и веселее. Дианы по-прежнему не было.

Вышел ведущий в костюме скелета и заговорил нарочито таинственным голосом, что накануне Дня всех святых приоткрывается граница между двумя мирами: миром Живых и миром Мертвых. Что наступает время всего неожиданного и удивительного…

Нехорошие предчувствия заползали в душу Артура, как тот огромный паук, что цеплялся за паутину в углу. Он все время обшаривал глазами зал в поисках Дианы. Он не заметил, как в центре зала развернулось настоящее представление с участием ведьм и чертей, кружащихся в дьявольском танце.

— Я, прям, как скала, а ты — Магомет, — услышал Артур рядом с собой. — Жду-жду, когда же самый страшный из вампиров обратит внимание на невинную жертву, и не дождалась — пришла сама на заклание.

Миниатюрная фея в остроконечном колпаке смотрела на него сквозь прорези ажурной маски и улыбалась улыбкой Дианы. Мало того, у нее и голос был, как две капли воды, похож на голос Дианы.

Артур почувствовал сильное головокружение. Декорации закружились по залу, как картинки из фильма ужасов. Он пытался разглядеть глаза под маской, увидеть их цвет, но они все время ускользали. Вместо них он видел губы, произносящие: «На заклание, на заклание, на заклание…»

Голова болела нестерпимо, словно из одной воспаленной точки внутри расходились во все стороны лучи, давящие на подкорку со страшной силой. Никогда раньше она так не болела.

От головокружения и боли Артура затошнило, и на лбу выступила испарина. Он снял маску и едва не застонал, такой болью отдалось это легкое движение.

— Я сейчас… — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, и, шатаясь, направился к выходу.

Ему срочно понадобился туалет. Тошнота подкатывала к горлу, а боль стала просто адской.

Артур не помнил, как спросил у гардеробщицы, где находится туалет. Опомнился он уже в кабинке, после того как его вырвало, и боль немного начала притупляться.

Что же произошло там, в зале? Почему он не видел Дианы? Он уже понял, что фея — это и есть Диана, но она… никакая, как и все остальные женщины, люди…

В этот момент Артур отчетливо осознал, что если что-то или кто-то лишат его возможности видеть Диану, он умрет. Головная боль была тому подтверждением. Скорее даже предупреждением, как это будет, случись самое худшее. И никто не мог ему гарантировать, что этого не случится.

Он умылся холодной водой, стараясь не смотреть на свое мертвецки бледное отражение в зеркале.

Диана ждала его в холле, тоже бледная и сильно расстроенная.

— Что случилось? — спросила она, и губы ее задрожали. — Тебе плохо, да? Ты меня не узнал?

Он ее и сейчас не узнавал, хоть она и сняла маску. Все равно перед ним стояла чужая девушка, пусть и очень симпатичная. Куда делись рыжие локоны и неповторимые глаза? Как случилось, что она превратилась в обыкновенную?

— Артур, почему ты молчишь и смотришь на меня так, как будто видишь приведение?

Диана почти плакала от расстройства. Она так много планов строила на сегодняшний вечер. Хотела сказать ему, как любит, и что совсем недавно поняла это. Надеялась выяснить, как он видит будущее, и есть ли ей место в нем? В который раз она отчетливо поняла, что Артур не похож на всех остальных людей, и что она про него почти ничего не знает.

— Все нормально, — через силу произнес Артур. — Только, мне действительно не по себе. Может, уйдем отсюда?

— Да, конечно… — ответила Диана, и в голосе ее было столько равнодушия, что Артуру захотелось немедленно умереть.

Она подошла к зеркалу и что-то проделала с головой, отчего сразу же стала самой собой, такой, как привык ее видеть Артур. Получается, это был парик?! Вот так все просто и трагично!

Артур подошел к Диане и дотронулся до ее волос, а потом не выдержал и прижал к себе. Она не вырвалась, но и ответного тепла он не почувствовал.

— Пойдем уже домой, — спокойно произнесла она, — я так устала.

Всю дорогу до дома Диана молчала. Артур тоже молчал, понимая, что сегодня его поведение не вписывалось ни в какие рамки. Он испортил ей праздник, настроение и, что самое страшное, отношение к нему. Он боялся сказать хоть что-нибудь, чтобы не потерпеть окончательное поражение. Единственное, на что он решился, так это слегка приобнять ее, тем более что одета она была сравнительно легко, а на улице опять начал накрапывать дождь.

— Пока, — сказала Диана, не глядя на Артура, собираясь открыть дверь в подъезд.

— Подожди, — удержал он ее за руку. — Диан, ты прости меня, а?

Казалось, она не посмотрит на него, но Диана обернулась и посмотрела так серьезно, что у Артура по коже побежали мурашки.

— Я устала, — сказала она, аккуратно доставая свою руку из его.

В этот момент Артур понял, что ее «Я устала» говорит о гораздо большем, чем о физической усталости. Она устала от него и не ждет его оправданий.

* * *

— Это какой-то маразм!

Двое покинули зал с пляшущими чертями и ведьмами. В тишине и пустоте холла Влад принялся обмахиваться руками.

— Чур меня, чур!.. Пропитался всякой нечистью, — скривился он. — Ты зачем меня сюда притащил? Не мог подождать несколько дней до окончания отпуска? Теперь вот очищение придется пройти…

Андрей смотрел на друга с загадочной улыбкой. В отличие от Влада, ко всему увиденному он относился философски. Ну веселятся люди, обряжаясь в нечисть. Что тут особенного? Такова человеческая природа — им всегда мало. Вот и праздников каких только себе не напридумывали. И пусть этот праздник корнями уходит в прошлое и проводится в действительно опасное время, но ничего общего с настоящей черной силой он не имеет. Ну а Влад… он просто не в меру эмоциональный.

— Как тебе они? — поинтересовался Андрей.

Очень его интересовало мнение друга. Потому и решился нарушить его отдых.

— Кто? Эти несчастные, одного из которых чуть ли не на носилках вынесли? Что они тебе плохого сделали? Зачем так издеваешься над ними?! Или маразм крепчает? Вместо того, чтобы заниматься делом, ты ставишь на людях дурацкие эксперименты. Точно, вся моя статистика коту под хвост! — возмущенно закончил Влад, глядя на друга и пыхтя ноздрями.

— А можешь ты себе представить, что я тут не при чем? — хитро прищурился Андрей.

— Не смогу, даже если сильно постараюсь, — фыркнул Влад. — Занимаешься какой-то ерундой…

— А ты глянь статистику у себя в почте. Вчера отправил на ознакомление, — довольно и без тени улыбки отозвался Андрей. — А эти двое… они сами по себе. За ними я лишь наблюдаю, не вмешиваясь.

— Честно? — внимательнее пригляделся к нему Влад. — Вроде говоришь серьезно, — задумчиво протянул. — Но как такое возможно?

— Вот и я не знал, что такое случается, — удовлетворенно кивнул Андрей, добившись нужной реакции. — И мне очень интересно, чем же все закончится.

— И даже если они погубят друг друга, ты не вмешаешься? — удивился Влад.

— Даже в этом случае. Но что-то мне подсказывает, что финал нас еще удивит.

— Ну что ж, друг мой любезный, — перешел Влад на свой любимый высокопарный слог и взял Андрея под руку. — Предлагаю наблюдать финал вместе, чтобы потом вписать его в наш любовный архив.

Так же незаметно, как появились до этого, двое покинули здание консерватории, чтобы раствориться в ночи.

Глава 11

Решение. Артур.

«Кто рано встает, тому Бог подает», — как считалку, повторял Артур по пути к гостинице, где остановился Лев Сергеевич. Ни телефона, ни какой-либо другой возможности связаться с ним не было. Оставалось надеяться, что почетный офтальмолог еще не съехал и не отправился в свой родной город.

— Артур? Не ожидал вас увидеть. Проходите.

Лев Сергеевич, как и в прошлый раз, открыл дверь в махровом халате и домашних тапочках. Этюд стоял на том же месте, куда поставил его хозяин во время первого визита, и пузатая бутылка с коньяком изрядно опустела. Только журнальный столик в этот раз был полон бумаг, и в самом его центре разместился небольшой компьютер.

— Я вот решил пораньше… Думал, вы уже уехали…

Артуру было неудобно врываться вот так, без приглашения. И он никогда бы себе такого не позволил, если бы не острая потребность.

— Отбываю через два дня, а пока вовсю наслаждаюсь отдыхом. Да вы присаживайтесь, чего мнетесь, как девица на выданье? — профессор указал на соседнее кресло, смягчая остроту улыбкой. — Что же вас ко мне привело? По лицу вижу, что что-то серьезное.

— Для меня, да, серьезно.

Практически всю ночь после Хэллоуина Артур провел без сна. Он все думал, что может сделать, чтобы перестать мучить себя и Диану. Напрашивался только один вывод: он должен отпустить ее. Но, как раз этого он сделать и не мог. Как можно добровольно лишиться того, что являлось смыслом жизни?

Артур не исключал возможности, что в его сознании произошел сдвиг, приведший к общему расстройству психики. Если бы он верил, что лечение поможет, то немедленно бы записался к психотерапевту и прошел необходимый курс. Но он не верил, что психиатрическое вмешательство заставит его по-другому смотреть на вещи. И на свою силу воли он не рассчитывал, осознавая, что практически лишился ее.

Оставалась единственная возможность — сделать операцию и стать хоть отчасти нормальным человеком.

Именно поэтому, на следующий день, с утра пораньше, Артур отправился ко Льву Сергеевичу, молясь, чтобы тот еще не уехал.

— Коньяк не предлагаю, самому мало, — пошутил Лев Сергеевич. — А вот кофе — это запросто.

— Спасибо, что-то не хочется, — Артуру не терпелось поскорее рассказать обо всем.

— Вижу, что накипело. Тогда, выкладывайте, батенька, — Лев Сергеевич уселся поудобнее и приготовился слушать.

Собственно, рассказывать-то было не особо много чего. Артур быстро изложил события вчерашнего вечера, стараясь ничего не упустить. Он, как мог, описал свое поведение и эмоции, чувствуя, что получается у него это не очень хорошо — путано и скомкано.

Лев Сергеевич не перебивал, и по его лицу Артур не мог определить, какое производит впечатление. Больше всего он опасался, что у профессора зародятся подозрения в его ненормальности, что он сочтет вопрос, не относящимся к области офтальмологии.

— Вот как, значит? — задумчиво произнес профессор, после того, как Артур закончил рассказывать. — И что вы хотите от меня услышать?

— Я бы хотел… — Артур замялся. Он и сам не знал, каких слов ждал от Льва Сергеевича. — Как вы думаете, что это было?

— Представления не имею! Еще в прошлый раз я говорил, что ваш случай не вписывается ни в какие рамки, что наука не может объяснить подобного феномена. И произошедшее на маскараде является лишним тому подтверждением, — он задумчиво почесал щетину на подбородке и посмотрел на Артура умными, немного покрасневшими от недосыпания глазами. — Как видно, ваше подсознание решило выкинуть очередной фортель, пошутить, так сказать, намекнуть вам, что в жизни все неидеально.

— И теперь все плохо, — через время произнес Артур, когда понял, что профессор не намерен что-то добавлять к своей короткой речи.

— Правильно ли я понял, что вы так и не рассказали девушке о себе?

— Не рассказал, потому что не смог, — говоря это, Артур знал, что лукавил. Не рассказал, но не потому, что не смог, а потому, что в очередной раз струсил.

— Понятно.

По лицу профессора Артур понял, что тот тоже так думает.

— Половины бы ваших проблем не стало, расскажи вы ей правду. Как бы банально это ни звучало, но лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Понимаю, что вы хотите сказать, — остановил он жестом Артура, готового начать оправдываться, — что не обманываете ее, а просто не все говорите. Так ведь? — Артур лишь молча кивнул, так как профессор попал в самую точку. — Но от этого смысл-то не меняется. Вы точно знаете, что с вами происходит. А она? Она думает о чем угодно, совершенно далеком от истины. Как бы вы вели себя на ее месте?

Артур думал, что прекрасно знает и понимает свою Диану, но ни разу ему в голову не приходила мысль поставить себя на ее место, попробовать взглянуть на себя ее глазами. Какого же она должна быть о нем мнения? Каким странным, наверное, ей кажется его поведение.

— Я решил согласиться на операцию, — решительно проговорил Артур, когда понял, что окончательно запутался в самом себе.

— Ну, что ж… отговаривать не буду. К сожалению, я тоже склоняюсь к мнению, что операция в вашем случае — единственный выход из создавшейся ситуации. Или операция или правда.

— Операция, — Артур был непреклонен. — Даже если я скажу ей правду, сможет ли это оградить меня от неприятностей, подобной вчерашней?

— Задайте этот вопрос своему подсознанию, — улыбнулся Лев Сергеевич. — Оно у вас достаточно непредсказуемое.

Диана.

— Я его брошу.

— Угу.

— Что, угу? Ты меня вообще слушаешь?

Диана возмущенно смотрела на Лилю, сосредоточенно подкрашивающую глаза, смотрясь при этом маленькое зеркальце. Ей необходимо было с кем-то поговорить, и Лиля годилась на эту роль, потому что лучше всех остальных знала Артура.

— Лиль, — с тоской в голосе позвала Диана.

— Ну, подожди. Не видишь, как мучаюсь. Не могу пока слушать. Уже почти докрасилась…

Диана ощутила резкую потребность подойти и треснуть той как следует по макушке, чтобы испортить безупречный макияж. Как можно быть такой эгоисткой? Неужели она не видит, как подруге плохо?

Дома поговорить не с кем. Родители рано уходили на работу, а сестры, как всегда, скандалили, собираясь в школу. Да, даже если бы и было с кем, Диана не стала бы разговаривать. Тем более они не являлись посвященными. Из-за того что редко бывала дома, родные Дианы не знали, что у нее появился парень, и плохого настроения ее они не замечали по этой же причине. Чуть хуже Лили была осведомлена бабушка, но, как назло, именно сегодня Диана ночевала дома.

— Все, закончила, — улыбнулась Лиля ярко накрашенными губами. — Что ты там собралась выкинуть?

— Не выкинуть, а бросить. И не что, а кого.

С самого утра у Дианы болела голова. Во время разговора боль усиливалась, но желание высказаться было сильнее.

— Так-так… Это уже интересно, — Лиля, наконец-то, нашла силы отвлечься от своей внешности и сосредоточиться на проблемах Дианы. — Кого же ты собралась бросить? — вкрадчиво спросила она.

— Как будто сама не знаешь. Я что, меняю их, как перчатки? — обиделась Диана.

— Можно узнать, почему? — от пронзительного взгляда Лили Диана почувствовала себя неловко.

— Потому что он ненормальный, — для пущей убедительности Диана медленно кивнула.

— Странно, мне он показался совершенно нормальным. А еще умным и уравновешенным, что я тебе уже говорила. А с чего ты сделала такой сногсшибательный вывод?

— Лиля, он себя так странно ведет порой, что… что у меня нет слов, — Диана помассировала пальцами виски, голова болела нестерпимо. — Вот, например, вчера на вечере… Ему внезапно стало плохо.

— Поэтому вы так быстро слиняли? А я-то ломала себе голову, куда вы делись. Ну, стало плохо человеку, что в этом особенного?

— А то, что плохо ему становится, когда он видит меня.

— Это как?

— Я даже не могу это объяснить, как следует. Просто уверена, что в определенные моменты от моего вида ему резко плохеет.

— И ты, конечно, пыталась все выяснить? Поговорить с ним по душам? — в тоне подруги Диана явственно услышала язвительные нотки.

— Лиль, чего ты ерничаешь? Я же серьезно…

От невозможности объяснить подробнее Диана готова была заплакать. Еще ей нестерпимо стало жалко себя, в кои-то веки встретила парня, которого, кажется, полюбила, и он оказался таким странным. От этой мысли слезы потекли у нее по щекам, как она ни старалась их сдержать.

— Диан, ну ты чего? — Лиля подошла к ней и неуверенно дотронулась до плеча. — Ну, прости меня, дуру, если обидела.

— Дело не в этом, — Диана шмыгнула носом и стала рыться в сумочке в поисках платка. — Ты не виновата. Просто… просто… — она нашла платок и прижала его к лицу, не в силах продолжать.

— Ты его любишь, да?

Ответить на вопрос Лили и не разрыдаться еще сильнее Диана не смогла. Поэтому она просто кивнула, сосредоточенно вытирая нос платком и роняя слезы на пол.

— Слушай, ну тогда тебе тем более нужно с ним поговорить и все выяснить, — Лиля погладила подругу по голове в слабой попытке утешить.

— О чем говорить-то? Наверное, он просто разлюбил меня, — ответила Диана, постепенно успокаиваясь и переставая плакать.

— Что, вот так взял и разлюбил? — опять сменила милость на гнев Лиля. — Не может человек просто так разлюбить, тем более если так любит! — она многозначительно посмотрела на Диану. Что она имела в виду под словом «так», на которое сделала особое ударение, Диана даже не догадывалась. Ей-то как раз казалось, что Артур ее не так уж и любит, а может не любит вовсе.

Лиля отошла от Дианы к окну, посмотрев на залитую дождем улицу.

— Причина есть, я в этом уверена. Просто, нужно выяснить, какая. Хочешь, я сама поговорю с ним? — предложила она.

— Не надо, — испугалась Диана. Вмешательства подруги она не хотела. Лиля, со своей импульсивностью, могла все только испортить. Хотя, куда уж хуже, подумала Диана и невесело усмехнулась. — Наверное, ты права, и мне нужно поговорить с ним.

Хоть и сказала, но не думала так. Она не знала, о чем нужно говорить, и следует ли это делать? Скорее, она склонялась к мысли оставить все, как есть, в надежде, что их отношения нормализуются и станут, как раньше. Почему-то болело сердце, и на глаза просились слезы, когда Диана представляла себе момент расставания с Артуром. А потом? Что будет с ее жизнью потом, когда в ней не станет его?

Диана чувствовала, как что-то в ней переменилось. Если раньше самой большой ее любовью была музыка, то сейчас та отошла на второй план. И это притом, что она стала по-настоящему талантлива. Артур подарил ей этот талант, Диана не сомневалась. Она готова была променять талант на нормальные отношения с ним. Она точно знала, что не будет Артура, не будет и таланта, но готова была заплатить эту цену. Где-то в глубине сознания Дианы крепла мысль, что все неслучайно, что обретение таланта как-то связано с проблемами в отношениях с Артуром. Только, мысль эта была слишком расплывчатая, Диана никак не могла ухватить ее, чтобы понять.

Артур.

Из гостиницы Артур сразу направился в художественный магазин. Офтальмолог сказал одну вещь, которая повергла его в шок. Вся затея с операцией, на которую Артур возлагал так много, стала похожа на замок из песка вблизи бушующего моря. Был только один человек, способный ему помочь, и этим человеком являлся Семен Исаакович.

— Почему же ты пустой, мальчик мой? Пора, пора уже порадовать старика чем-нибудь свеженьким.

Семен Исаакович стоял на улице, под козырьком, и любовался непогодой. Спать долго он не умел, вставал с петухами. А «слушать» дождь, как он выражался, любил в непосредственной близости.

Артура он заметил издалека и чуть не выскочил ему навстречу прямо под дождь. Вовремя опомнился, но от нетерпения аж приплясывал на месте.

Заметив, что Артур идет к нему с пустыми руками, расстроился, как ребенок. Рассматривать новые картины было своеобразным хобби пожилого еврея. Он это делал со священным трепетом, словно прикасаясь к чужой тайне, и с огромным уважением к авторам.

— Да, я к вам не из дома, — Артур ступил под козырек и закрыл зонтик.

— Правда? Что же заставило тебя встать в такую рань? — спросил Семен Исаакович, пожимая протянутую руку.

Удивляться было чему. За все годы дружбы Артур впервые пришел к другу рано утром. Обычно случалось наоборот — Семен Исаакович наносил ранние визиты, решив заглянуть на блины Людочки, как он называл тетю Артура.

— Хочу поговорить с вами, вернее попросить об услуге.

— Заинтриговал. Ну, пойдем же, пойдем, кофейку попьем и потолкуем.

С приготовлением кофе Семен Исаакович справился за пять минут. Артур даже не успел как следует осмотреть новинки, когда друг вернулся с небольшим подносом, на котором стояли две маленькие чашечки и источали неповторимый аромат уюта и тепла. Еще там была ваза с конфетами, до которых Семен Исаакович был очень охоч.

— Посидим тут или отправимся в кабинет? — спросил он у Артура.

— Давайте тут, вдруг кто придет…

— Сомневаюсь, мальчик мой, — вздохнул Семен Исаакович. — Непогода отпугивает клиентуру. Народ нежный пошел, дождя боятся. А чего его бояться? Это же так прекрасно — стихия, разыгравшаяся где-то там, — он указал пальцем вверх, — словно Отец наш плачет от горя, глядя на непослушных сыновей. По-моему, это так захватывающе, а еще больше таинственно, — он посмотрел на Артура, а потом встрепенулся: — Что это я разболтался? Ты же пришел по делу, а я тут…

Артур не спешил начинать разговор, наслаждаясь мастерски приготовленным кофе. Да и сложно было заговорить о предмете просьбы, никогда раньше не приходилось ему просить о таком.

— Прости старика за болтливость. Слушаю тебя, мальчик мой.

Семен Исаакович развернул конфету и целиком положил ее в рот, чтобы съесть не торопясь. Он всегда так делал и говорил, посмеиваясь, что откусывать от конфеты по кусочку все равно, что копить миллион по копейке — ни вкуса, ни выгоды. А так «ты маешь вещь» целиком, являясь ее полным обладателем.

— Я пришел просить у вас денег, — Артур решил не ходить вокруг, да около, а сразу перейти к сути просьбы. — В долг, конечно.

— Сколько же тебе нужно? — Семен Исаакович не удивился. Казалось, он догадывался, что речь пойдет именно о деньгах.

— Тридцать тысяч долларов.

— Угу, — кивнул Семен Исаакович, словно соглашаясь с самим собой в мысленном диалоге. — Прости мне мою настойчивость, но на что ты собираешься их потратить?

— Я собираюсь сделать операцию по частичному восстановлению зрения.

— Частичная, значит? Ага. Ну, все понятно, все понятно… — Семен Исаакович встал, словно за тем, чтобы куда-то идти, а потом снова сел.

Посторонний человек, понаблюдав за пожилым продавцом, решил бы, что того занимают мысли, далекие от предмета разговора и что слушает он вполуха, едва улавливая суть. Но Артур знал его хорошо и давно. Он понял, что друга беседа необычайно разволновала, только причины понять не мог.

— Семен Исаакович, — позвал Артур, выводя того из задумчивого оцепенения. — Вы дадите мне денег?

— У меня нет таких денег, мальчик мой.

— Да?

Это было крушением последней надежды. Если таких денег нет у Семена Исааковича, то их нет ни у одного другого знакомого Артура.

— А вот у тебя есть, — его голос не сразу достиг сознания, а когда достиг, еще какое-то время ушло на осмысление услышанного.

— Что вы сказали? — на всякий случай переспросил Артур.

— Я сказал, что у меня нет таких денег, но они есть у тебя, — Семен Исаакович улыбнулся, но получилось у него это грустно, почти тоскливо.

— Я не понимаю…

Артур не понимал, что происходит. Ему показалось, что тот издевается, что это была попытка неудачно пошутить. Потом он подумал, что возможно тот знает что-то, что не известно ему. Может быть, это касается тети? Может, Семен Исаакович знает о каких-то тетиных деньгах, про которые не рассказали Артуру?

— Мальчик мой, ты даже не представляешь, насколько талантлив. Те деньги, что я отдаю тебе с продажи картин — ничтожная часть того, что за них платят.

— Вы хотите сказать?..

— Я хочу сказать, что ты богат, что у тебя есть гораздо больше тридцати тысяч.

Заметно было, что слова Семену Исааковичу даются с трудом. Он словно заставлял себя все это говорить.

— Если бы я мог не отдать то, что принадлежит тебе по праву, я бы сделал это, — продолжал он. — Или обмануть тебя и сказать, что у меня нет денег, а про твои промолчать до поры до времени. Но, я не могу. Не могу я потерять тебя. Ты, ведь, перестал бы тогда мне верить, правда?

— Что? Но… ничего не понимаю. Зачем вам обманывать меня?

— А затем, что я не хочу отдавать тебе эти деньги.

— Но, почему?

— Ты действительно не понимаешь этого? — Семен Исаакович опять встал и смотрел на Артура сверху вниз. — Я должен дать добровольное согласие на то, чтобы ты лишил себя таланта. Не нужно быть коновалом, чтобы понять, что отчасти ты именно потому так рисуешь, что являешься дальтоником.

Коновалами Семен Исаакович называл всех врачей, не особо их жалуя.

Наконец-то до Артура дошел истинный смысл переживаний друга. И мысль эта была мгновенно сметена эйфорией от осознания собственного богатства. Теперь он сможет это сделать! Первый раз он понял реальную власть денег над человеком — на что они способны, когда есть, и чего можно лишиться, когда их нет.

Семен Исаакович наблюдал за лицом Артура и становился мрачнее тучи. Он еще пытался подобрать слова, чтобы уговорить отказаться от затеи с операцией, и понял, что делать это бесполезно.

Диана.

Сегодня Диана играла особенно хорошо. И столько грусти было в ее исполнении, что, закончив играть, она с удивлением посмотрела на шмыгающего носом и усиленно моргающего профессора.

— Ох и порадовали вы израненное бездарностями сердце, — прогундосил он, пытаясь совладать с чувствами. — Спасибо вам, Диана.

Похвала не достигла цели. Диана словно прощалась со своим талантом, ощущая при этом странное равнодушие. Она знала, что играет хорошо, но ее это не волновало. Сегодня ей предстоял разговор с Артуром. К нему она мысленно и готовилась. Эта мысль преследовала ее с начала занятий, делая все остальные второстепенными, лишенными важности.

Профессор еще много говорил о музыке и ее роли во вселенной, обещал рекомендовать Диану, как только подвернется выгодный контракт. Диана его не слушала, машинально собирая вещи. Ей хотелось поскорее уйти из класса, из этого здания. Хотелось глотка свежего воздуха. После дождя он был перенасыщен озоном, и той капли, что проникала через открытое окно в душную комнату, не хватало. Она хотела вдохнуть его полной грудью и… увидеть Артура. Он стоит внизу и ждет ее, как делает уже на протяжении многих дней. Диана точно знала, что он там, на таком небольшом расстоянии его присутствие она ощущала физически.

Ей хотелось бежать, но она заставила себя идти как можно медленнее, пересчитывая ступени лестницы, ведущей вниз. Ей хотелось на воздух, но она тянула время, поправляя складки на плаще перед зеркалом в холле. Сообразив, что выглядит глупо, неподвижно стоя перед зеркалом и рассматривая свое отражение, Диана направилась к выходу.

Артур ждал ее внизу. Увидев его, Диана поняла, что означает выражение «прилив чувств». Чувства — радость, гордость и любовь — нахлынули на нее все сразу. Ей захотелось прижаться к нему и больше ни о чем не думать. В его глазах она видела отражение собственных желаний. Зачем что-то менять, если хотят они одного и того же? Не проще ли оставить все, как есть, не выясняя отношений?

Проще, если бы не коварное сомнение, заползающее в душу извне и отравляющее все остальные чувства. Под его щупальцами радость померкла, гордость сникла, а любовь покрылась кровоточащими ранами. И появилась усталость, которая в последнее время стала частой гостьей в душе Дианы.

Артур поцеловал ее, как делал всегда при встрече, и забрал сумку. Он хотел что-то сказать, но Диана перебила:

— Пойдем погуляем? Просто погуляем. На улице так хорошо после дождя.

Природа вела себя по-летнему кокетливо — после дождя выглянуло солнце, пронизывая лучами влажную землю. В последние дни оно редко радовало своим появлением.

Хорошо было идти, молчать и наслаждаться теплом. Артур заговорил первым, избавляя Диану от необходимости начать разговор:

— Я скоро уеду недели на две.

Это было так неожиданно, что Диана резко остановилась. Она думала, что он начнет просить прощения за вчерашнее, попытается объяснить как-то свое поведение.

— Как, уедешь?

Вопрос вырвался сам собой, и прозвучал он, как просьба остаться. Диана чуть не расплакалась от досады. Именно сегодня ей хотелось выглядеть спокойной и рассудительной, а получилось как всегда — эмоционально и глупо.

Артур понял ее реакцию по-своему и торопливо произнес:

— Всего на две недели. Мне нужно… по работе, решить кое какие дела. А потом у нас все будет хорошо.

Диана ничего не понимала. Причем тут его работа? Как она может влиять на их отношения? И в чем он пытается ее уверить сейчас?

Рой вопросов из головы Дианы постепенно вытеснил один единственный: как она будет без него целых две недели? О чем она раньше думала, когда планировала расставание? Подразумевала ли окончательный разрыв, который логически следует за расставанием? Или таким образом она хотела припугнуть его, заставить изменить свое поведение?

Диана до такой степени испугалась собственной реакции, что поспешно проговорила:

— Пойдем отсюда… Пойдем скорее куда-нибудь. К морю…

До набережной было рукой подать, и она заспешила в том направлении. Она почти бежала, так что Артур еле поспевал за ней.

Слезы разочарования застилали глаза. Диана скорее дала бы отрубить себе голову, чем показала бы Артуру всю глубину своего отчаяния. Она шла как могла быстро, чтобы встречный ветер высушил следы слез на лице. Она кусала губы, чтобы остановить их поток, и старалась не шмыгать носом. У нее получилось — когда они достигли набережной, от слез не осталось и следа, только покрасневшие глаза немного выдавали состояние Дианы, но Артур списал это на ветер и быструю ходьбу.

Они зашли в давно облюбованное кафе и сели за столик под навесом, откуда хорошо просматривался пустынный пляж и почти спокойное море. Артур знал, что она любит из еды и сделал заказ за них двоих.

Диана понимала, что Артур ждет, когда она что-нибудь скажет. Но, как заговорить и не разрыдаться у него на глазах? Она смотрела на море и чувствовала себя глубоко несчастной, как брошенная собака. Она молчала, а он ждал, словно не хотел мешать ей думать. Он просто смотрел на нее, как она на море. Взгляд жег кожу, но Диана не поворачивалась в его сторону. Она не хотела разговаривать сейчас. Вернее, она точно знала, что хочет услышать от Артура, что он никуда не поедет, что не разлучит ее с ним на целых две недели. Но он молчал.

Почему в кафе всегда играет такая дурацкая музыка, которую принято называть курортной? Диане хотелось зажать уши и не слышать унылые завывания какого-то шансонье. Что за стереотип, разве приехавшим отдыхать на курорт обязательно должна нравиться такая эстрада? Если уж на то пошло, то есть много красивых эстрадных песен, и даже шансон бывает разный, но в кафе почему-то крутят одно и то же, не самое качественное.

Принесли заказ. Перед Дианой поставили тарелку с ее любимой форелью. Запах, который должен разжигать аппетит, вызвал у Дианы приступ тошноты.

— Почему не ешь? Ты же всегда голодная после занятий? — спросил Артур, с улыбкой наблюдая, как Диана ковыряет вилкой рыбу.

— Сегодня нет. Я перекусила в буфете, — Диана быстро посмотрела на Артура. Прятать глаза и дальше становилось неприлично. Она пыталась вести себя естественно, а для этого нужно было выглядеть соответственно.

Видно, не слишком быстро у нее получилось, или Артур что-то успел прочитать в ее взгляде, только в следующее мгновение его теплая рука накрыла ее и несильно сжала.

— Диана, любимая! Я тебе обещаю, что у нас будет все хорошо. Я приеду, и все будет хорошо. Ты только верь мне.

Она посмотрела на него. Какие же у него добрые глаза, и сколько в них любви! Почему раньше она не замечала этого? Или не хотела замечать? Проще было считать их дикими или ненормальными? Диана знала ответы на все эти вопросы, смысла таиться от себя не видела. Просто, раньше она не верила в его любовь, все время искала, к чему бы придраться. А сейчас поверила. Словами можно обмануть, но глаза говорят правду.

Она пожала его руку и улыбнулась.

— Я верю тебе, правда.

Диана наклонилась и потерлась щекой об его руку. Это был порыв, с которым она не смогла или не захотела совладать.

Вечером, сидя в кровати и утопая в пуховой перине, в личной комнате в доме Моны, Диана поняла, что не хочет ничего менять. Она любит Артура, как не любила никого до этого. Она готова терпеть любые странности, лишь бы он всегда находился рядом. Главное, что он тоже любит ее, и она в это верила.

Глава 12

И грянул бой… Артур.

Артур готовился к отъезду. Вещей много решил не брать, только самое необходимое. Лев Сергеевич дал расклад: дня три на обследование, потом операция и еще неделя на восстановление. Тяжело будет, конечно, бездействовать целых две недели, но в этом вопросе профессор был категоричен — рисовать нельзя ни до операции, ни после, пока зрение полностью не восстановится. Так что придется обойтись без карандаша и бумаги.

Тете про операцию Артур говорить не стал, сказал только, что профессор пригласил на обследование, найдя его случай любопытным. Он не хотел лишних пересудов, охов и вздохов. Не хотел ничего никому объяснять или доказывать. Это было его решение, которое он не собирался менять.

Артур вздохнул и посмотрел на новый этюд, который сох возле окна. На нем была изображена Диана, такая, какой запомнил ее Артур в кафе. Это было позавчера. Вчера они не виделись, потому что у мамы Дианы был День рождения, и она не могла на нем не присутствовать. А сегодня Артур провожал профессора и получал от него последние указания. Потом уже поздно было встречаться, и с вокзала он поехал домой. Получается, они не виделись целых два дня, а завтра он уезжает. Правда, поезд вечером, и он еще может увидеть Диану, если, конечно, опять не помешают какие-нибудь обстоятельства.

Артур прислушался. Люда с кем-то разговаривала на первом этаже. Голос ее звучал резче обычного, что случалось не часто. Интересно, кто это к ним пожаловал и с чем? Второй голос был мужской, только Артур никак не мог разобрать чей — говорили тихо.

Любопытство и толика волнения взяли верх — Артур решил проверить, кто же у них в гостях.

Увидев в прихожей ботинки Семена Исааковича, Артур удивился, что тот пожаловал так поздно. Этот гость был из разряда ранних. Еще удивило, что не поднялся к нему в мастерскую, посмотреть новые картины, а отсиживается на кухне с Людой. Артур начал догадываться о причине позднего визита. Разговора не избежать, так хоть поймает доносчика с поличным.

Артур решительно направился в сторону кухни. Гневный выкрик тети: «Не позволю!» и приглушенное до шепота Семена Исааковича: «Тише-тише…» убедили Артура, что разговор предстоит нешуточный и достаточно неприятный.

— Артурчик, мальчик мой! — засуетился Семен Исаакович, стоило Артуру открыть дверь. — А мы вот тут чайком балуемся…

— Что ж меня не пригласили? — нарочито весело спросил Артур.

— Да, мы…

— Садись! — рявкнула Люда так, что Семен Исаакович аж подскочил от неожиданности.

Начало не предвещало ничего хорошего. Артур редко видел тетю в таком отвратительном настроении. Решив для начала притвориться покладистым, он присел за стол.

— Итак, дорогой мой племянничек. Ты, значит, решил, что вправе принимать серьезные решения самостоятельно? — Люда налегла грудью на стол и пристально смотрела в глаза Артуру, в то время как Семен Исаакович ерзал на табурете, словно никак не мог найти удобное положение.

— А разве нет? — с улыбкой спросил Артур, пытаясь немного сгладить тетин гнев.

— А разве нет? — передразнила Люда, злобно скривившись при этом. — А разве нет! — она ударила кулаком по столу, а Семен Исаакович трусливо пискнул. — Что ты о себе вообще думаешь? Сильно взрослый стал, да? Слишком самостоятельный?

— Люд, не кипятись. Давай поговорим спокойно.

— А по-твоему я могу говорить спокойно?! — закричала тетя. — Как ты мог обманывать меня?!

— Люд, я не обманывал…

— Именно, обманывал. Ты сказал, что едешь просто на обследование, ничего не сказав про операцию.

— Но, что бы это изменило? — Артуру стало неудобно за свое молчание, но еще сильнее он начинал сердиться, что тетя пытается ему помешать. — Я принял решение.

— Я против, слышишь? Я категорически против!

— Ну, зачем вы ей все рассказали? — Артур укоризненно взглянул на друга, притихшего от страха. — Я же просил не говорить никому об этом.

— Ну, Артурчик, мне необходимо было с кем-то поделиться.

— И вы никого лучше тети на эту роль не нашли?

— А кто еще мне ближе вас?

Артур только махнул рукой. Что толку выяснять отношения с болтуном, если перед тобой более грозный противник?

— Ты никуда не поедешь! Я тебе не позволю, — лицо Люды от гнева пошло бордовыми пятнами.

— Хватит! — впервые Артур повысил на тетю голос. — Хватит, слышишь? Я уезжаю завтра, чтобы сделать операцию, и не изменю своего решения.

— А я говорю, ты никуда не поедешь.

— Это какой-то бессмысленный разговор, — Артур встал из-за стола. — Ты совершенно не пытаешься меня понять. Твердишь свое «я не позволю, я не позволю…» Это я не позволю со мной так обращаться, — Артур направился к выходу. У самой двери обернулся. — И еще… Признайся хоть самой себе, что причиной всему твоя нелюбовь к Диане.

— Причем тут это? Разве речь сейчас о ней? Артур, вернись, мы не договорили…

Возвращаться Артур не собирался, и слушать гневные выпады тети тоже. Впервые она настолько вывела его из себя. Он был чертовски зол, и это тоже было впервые.

* * *

Через какое-то время подтянулась тяжелая артиллерия. Артур не выходил из мастерской и точно знал, что Семен Исаакович не покидал пределов дома. Видно, они с Людой так и сидели на кухне, строя дальнейшие планы по его переубеждению.

Когда хлопнула входная дверь, Артур предположил, что еврей все-таки отправился восвояси, тем более что время было позднее, и на улице находиться небезопасно.

— Не, теть Люд, чай не буду. Я лучше сразу к нему…

Вот так рушатся надежды на спокойный вечер. На лестнице, ведущей в мансарду, послышались шаги, и вскоре в дверях появилась голова Сергея с улыбкой от уха до уха.

— О! Да ты, я смотрю, на чемоданах? А другу, значит, сообщить слабо?

— Собирался завтра тебе позвонить.

Ну, что за упрямая женщина, не может успокоиться никак. Сергей-то тут причем? Артур спрятал досаду за вежливой улыбкой.

— Ладно хоть не по приезде, — хохотнул Сергей и без приглашения приземлился в кресле, соседним с тем, где сидел Артур и смотрел телевизор. — Что смотрим?

— Ничего, — Артур выключил телевизор и повернулся к другу: — Слушай, Серег, ну тетя имеет право так думать. Она мне, все-таки, заменила мать. Но, ты не лезь, не имеешь права.

— Ладно, Арто, давай начистоту. Скажу прямо, я не хочу, чтобы ты делал эту операцию. — Сергей перестал смеяться и говорил серьезно.

— А я хочу ее сделать. Как быть? Кто больше имеет права хотеть или не хотеть?

Артура до глубины души возмущало, что все считают себя вправе давать ему советы, а некоторые, так прямо запрещать.

— Да, пойми же! Ты действуешь на эмоциях! Не проще просто рассказать ей обо всем?

— Проще, но это не решит проблемы, — и Артур рассказал ему о происшествии на маскараде.

— Да, дела… — Сергей почесал затылок. — Но это же не правило, а исключение. Если она будет знать и примет тебя таким…

— Видишь, сколько «если»? — перебил друга Артур. — Не хочу никаких «если». Хочу, чтобы было все предельно просто, как у других. Хочу, чтобы она любила меня, и я не боялся ее потерять.

— А ты уверен, что все будет именно так? Не хочу тебя расстраивать, но может случиться так, что ты сделаешь операцию, утратишь часть своего таланта, а Диана так и не сможет полюбить тебя.

— Знаешь, что меня больше всего поражает? — внезапно спросил Артур.

На лице Сергея было написано непонимание.

— Больше всего меня поражает ваша черствость. Вы задумывались, каково мне решиться на эту операцию? Особенно ты — мой лучший друг. Да, и тетя тоже… Да, все вы знаете меня отлично! — Артур не мог больше сдерживать себя. Он почти кричал: — Ты лучше всех знаешь, что для меня живопись. Не перебивай, ты все сказал. Живопись для меня жизнь. А я решил рискнуть частью этой жизни. О чем, по-твоему, это говорит?

— И о чем?

Первый раз его обычно немногословный друг говорил монологами, и это Сергею было в диковинку.

— Это говорит о том, что ее я люблю больше жизни. Неужели ты забыл, как это бывает? Ты же тоже любишь свою Ксюху, — Артур выдохся и говорил почти нормально.

— Сомневаюсь, что у меня все было именно так, — пробормотал Сергей.

— Вместо того чтобы уговаривать меня, ты лучше поговори с тетей и попробуй успокоить ее, — Артур улыбнулся Сергею. — Она действительно переживает. Кто, как не ты, сможет убедить ее в правильности моего решения?

Диана.

— Ты сегодня рано. Не встречаешься с Артуром? — с этими словами Мона впустила Диану в дом, которая отправилась туда сразу после занятий.

— Нет, — Диана так вымоталась в консерватории, что даже рада была, что Артур не встретил ее, как обычно. — У него сегодня дела, а у меня нет сил идти домой, — она устало опустилась на пуфик возле двери и принялась расшнуровывать ботинки.

— Бедная моя девочка, — Мона погладила Диану по голове, как всегда делала в детстве. — Совсем замотала тебя эта учеба. Скорее бы уже каникулы, отдохнешь.

— До каникул еще… одним словом, долго.

— Иди, приляг, отдохни. А я приготовлю обед и принесу в гостиную. Посидим возле камина.

Диана прошла в гостиную и прилегла на тахту, укрывшись теплым пледом.

Мона часто разжигала камин, даже в теплое время года. Она любила посидеть возле него, почитать книгу. Вот и сейчас камин весло пылал, уютно освещая по-осеннему пасмурную гостиную. Диана засмотрелась на пляшущие языки пламени и не заметила, как уснула.

Проснулась, когда за окном совсем стемнело. Журнальный столик был сервирован для обеда. Видно, Мона решила не есть без внучки и приготовила все к ее пробуждению. Значит, первым делом нужно разыскать бабушку, ибо голод заявил о себе во всеуслышание — жалобным ворчанием в животе.

Мону Диана нашла в подвале — кабинете, погруженную в фотошоп.

— Проснулась, милая? — улыбнулась ей Мона. — Ты так сладко спала, что жалко было будить. Вот я и решила маленько поработать, пока ты спишь. А сейчас пошли обедать, пока кое-кто не умер от голодного истощения, — она погладила себя по животу, а желудок Дианы снова скрутил голодный спазм.

Даже для себя одной Мона всегда готовила полноценные обеды и ужины. Не любила «кусочничать», как она выражалась. Когда был жив дед, Диана частенько слышала от него похвалы в адрес бабушки, за ее кулинарные способности. А сейчас она больше старалась для внучки, поскольку та чаще оставалась ночевать у нее, чем дома.

К ароматному насыщенного свекольного цвета борщу прилагались румяные гренки, натертые чесноком — вместо хлеба, тонко нарезанные кружочками огурчики, собственного засола. На отдельную тарелку Мона нарезала салями и сыр, выложив их полукругом, напротив друг друга.

— А давай немного выпьем красненького? — предложила Мона.

— А давай.

Диана даже обрадовалась возможности немного расслабиться, тем более что вечер планировала провести в компании бабушки.

Мона принесла бутылку красного вина и два пузатых бокала. Налив в каждый из них не больше трети, она предложила тост:

— За тебя, дорогая.

— И за тебя, бабуль.

Бабулей Мону Диана называла в моменты особой духовной близости, как сейчас.

Они чокнулись и осушили каждая свой бокал. По негласному соглашению первый бокал было принято выпивать до дна. Потом можно было просто пригублять или не пить вовсе.

— Как поживает уважаемый Паганини? — поинтересовалась Мона.

— Да, ну его, — отмахнулась Диана. — Вбил себе в голову, что нужно непременно заполучить для меня выгодный контракт.

— Молодец! Не вижу ничего в этом плохого.

Мона опять наполнила бокалы и пригубила свой. Тост она признавала только первый, как дань обычаям, а потом предпочитала пить тогда, когда хочет сама, а не подчиняясь стадному рефлексу, и без всяких тостов.

— Ну, зачем мне это, сама посуди? Я же не смогу играть хорошо, если рядом не будет Артура.

В голосе Дианы не было ни упрека, ни раздражения. Она спокойно размышляла об очевидном.

— Значит, он поедет с тобой. Все просто, милая, — Мона допила вино и стала собирать посуду на поднос.

— А ему это нужно? — Диана, не спеша, потягивала вино, откинувшись на спинку кресла и глядя на огонь в камине.

— Если любит, значит нужно.

— Если любит… — как эхо, повторила Диана.

Мона отнесла грязную посуду на кухню и вернулась с пирожными и кофе.

— Думаешь, он меня любит?

Диана спросила так, словно не было десяти минут перерыва, когда Мона отсутствовала в гостиной и готовила кофе. Все это время Диана размышляла над словами бабушки.

— Конечно, любит, это же очевидно, — Мона опустилась в кресло. — И ты тоже его любишь.

— Корзиночки? — Диана взяла из вазочки пирожное. — Здорово! А что, так заметно? — через какое-то время спросила она.

— Милая, это было заметно с самого начала. Только ты отказывалась верить…

В этот момент в дверь позвонили.

— Кто бы это мог быть в такое время? — удивилась Мона, поднимаясь с кресла.

— Может соседка? — предположила Диана.

Ей было совершенно все равно, кто пришел к бабушке. Хотелось сидеть, не двигаясь, и ни о чем не думать. Только не думать не получалось, мысли об Артуре не шли из головы.

— Я бы хотела поговорить с вашей внучкой, — донеслось до Дианы из прихожей. — Если ее нет, то тогда я скажу все вам, а вы уж потом передайте, пожалуйста, ей.

Голос был женский и не очень вежливый. Диана удивилась, кто бы это мог быть, да еще и так поздно?

— А мы как раз собирались пить кофе, — вежливо заговорила Мона. — Проходите, составите нам компанию. Вы?..

— Людмила Ивановна — тетя Артура.

Диана встрепенулась. Тетя Артура? Но, что она тут делает?

— Марина Витальевна, очень приятно, — представилась, тем временем, бабушка.

Какое-то время, как Люда переступила порог гостиницы, они с Дианой внимательно рассматривали друг друга. Первая мысль, пришедшая Диане в голову, была, что Артур совершенно не похож на тетю. Люда же невольно подумала, что девушка словно сошла с полотен племянника.

— Здравствуйте, — улыбнулась Диана.

В ответ прозвучало сухое приветствие без намека на улыбку.

Мона исчезла, но почти тут же вернулась, неся еще одну чашку кофе. Как она умудрилась так быстро его приготовить, для всех осталось секретом.

— Мне нужно с вами поговорить, — обратилась Люда к Диане, красноречиво поглядывая на Мону.

— Конечно, — Диана совсем растерялась.

— Я поучаствую, — улыбнулась Мона. — У Дианочки нет от меня секретов.

— Как хотите, — Люда пожала плечами, приняв еще более надменный вид. — Артур завтра уезжает, знаете?

— Конечно, он сказал мне.

Диана не понимала, к чему она клонит, и почему у нее такой сердитый вид.

— А вы знаете, куда и зачем он едет?

— Артур сказал, что по работе, на две недели…

— По работе? — Люда зло рассмеялась, чем привела Диану в полное смятение. — Какой работе, милочка?

— Поаккуратнее, Людмила Ивановна, — в голосе бабушки угадывалась скрытая угроза. — За что купила, за то и продает.

— Он едет делать операцию! — не обращая внимания на Мону, продолжила Люда.

— Ничего не понимаю. Какую операцию? — Диана чувствовала, как внутри растет паника, а еще страх за Артура. — Он ничего не говорил.

— Конечно не говорил. Для этого он слишком гордый, — усмехнулась Люда. — Только, знайте, если после операции он не сможет больше рисовать, виноваты будете вы.

* * *

Люда пробыла в гостях около двух часов. Когда уходила, глаза ее были влажными от слез. Мона пошла проводить гостью — на улицу опустилась ночь.

Диана не могла уснуть почти до самого утра. Ей было о чем подумать. На следующий день она не пошла в консерваторию. Ей все еще было, о чем думать. Она позвонила Артуру и велела не встречать ее после занятий, а, вместо этого, попросила пораньше приехать на вокзал, чтобы подольше побыть вместе.

Артур.

Артур стоял на том самом месте, где встретил Диану, когда она уезжала в Москву. Он вспомнил, как не хотел тогда, чтобы она покидала его. А теперь собрался в дорогу сам, и так же не хотел этого, как тогда.

Будет ли эта разлука последней? И будет ли от нее какой-то толк? Что, если операция пройдет неудачно? И не последует никаких улучшений?

Он не хотел думать о плохом, но вопросы сами лезли в голову нескончаемо, словно лента фокусника, которую тот достает из цилиндра.

— Бу!

Артур вздрогнул и повернулся. Диана засмеялась.

— Ты так смешно стоял, свесив голову, что я решила тебя напугать, — сквозь смех сказала она.

Приятно было видеть ее в таком настроении. Жаль, он не мог разделить ее радости. Именно в этот момент, глядя на любимое лицо с ямочками на щеках, Артур осознал, насколько сильно не хочет уезжать.

Диана подошла к нему и прижалась, обнимая за шею. Она притянула его голову и звонко поцеловала в губы.

— Я так соскучилась! — она крепче прижалась к его губам, целуя со страстью.

Как всегда в такие моменты, Артур забыл, что кругом люди. Окутанный ее запахом, во власти требовательных губ, он полностью отдался поцелую.

— Пойдем, посидим где-нибудь. Времени еще полно, — Диана смотрела на Артура влажными и потемневшими от страсти глазами.

Они пошли в парк рядом с вокзалом.

— Давай, посидим вон там… — Диана показала на лавочку возле пышной клумбы с осенними цветами.

— Почему ты решила не ходить сегодня на занятия? — спросил Артур, целуя Диану в пульсирующую жилку на шее и чувствуя, как ее волосы приятно ласкают лицо.

— Решила взять творческий отгул, — хихикнула Диана. От его дыхания ей стало щекотно, и по коже побежали мурашки.

Она поправила его непослушную челку, поцеловала сначала в глаза, потом в нос и прижалась к губам.

— Как все-таки интересно… Ты художник, а я скрипачка, — через какое-то время, когда долгий поцелуй закончился, заговорила Диана, не переставая обнимать Артура. — Два направления творчества, совершенно противоположные. Как пастушка и трубочист…

— Почему?

— Сама не знаю, просто, пришло в голову.

Тоска разрывала Артуру душу. Почему именно сейчас, когда почувствовал такое единение с ней, он должен уехать? В груди болело от растущего комка, и дышать становилось трудно.

Он взял ее голову руками и заглянул в глаза — такие родные и искрящиеся весельем. Как же он любил их разглядывать, каждый раз замечая что-то новое, чего в следующий раз не будет, но появится что-то другое.

— Знаешь, когда мы были в том магазине, где продаются картины… Ну, у твоего знакомого, как его?..

— Семена Исааковича.

— Да. Так вот, он мне тогда сказал, что такие таланты, как твой, рождаются раз в сто лет.

Артур заметил, как искры смеха исчезают из глаз Дианы, цвет их становится более глубоким во власти каких-то мыслей.

— А еще он сказал, что нам с ним очень повезло, что живем с тобой в одно время и рядом.

— Когда это он успел столько наговорить тебе?

— Успел, вот… Можешь совершить маленькое безумство ради меня? — резко сменила тему Диана, вновь превращаясь в смешливого ребенка. — Сорви во-о-он тот розовый цветочек, немного смахивающий на астру.

Она показала куда-то вглубь клумбы, и Артур не успел проследить за ее рукой.

— Какой? — переспросил он.

— Да, вон тот… — она еще раз показала, на этот раз подольше удерживая вытянутую руку.

Нарисовав мысленную траекторию от ее руки до цветка, Артур понял, какой именно она хочет. Сорвать его не составляло труда. Он оглянулся, поблизости никого не было, и быстро дернул цветок.

Диана принялась его задумчиво рассматривать. Потом понюхала и с улыбкой посмотрела на Артура.

— Не пахнет, — она скорчила притворно-расстроенную рожицу. — Голубой…

— Что? — Артур не понял, зачем она протягивает ему цветок.

— Он голубой, — лицо Дианы было серьезным. От недавней смешливости не осталось и следа.

Артуру стало дурно. Вот оно — то, чего он так боялся. Почему это должно было случиться именно сейчас, когда все так хорошо? Что прикажете сейчас делать? На импровизации он никогда не был мастаком.

— А вот этот голубой, сорви, пожалуйста, — попросила Диана, вновь указывая на клумбу.

Артур чувствовал, как дрожит рука, когда срывал цветок и протягивал его ей.

— Желтый… Он желтый, — она положила второй цветок рядом с первым.

Артур смотрел на два цветка рядом и понимал, что сейчас он хоронит все хорошее, что было между ними. Он не мог смотреть на Диану, боясь прочитать в ее глазах презрение.

— Артур, — позвала она, — посмотри на меня.

Так болело в груди! Комок рос, все сильнее мешая дышать.

Артур с трудом оторвал взгляд от цветов. Возможно, он умрет прямо сейчас, если увидит в ее глазах холод… В них было сочувствие, понимание с толикой грусти, где-то в самой глубине.

— Почему ты не сказал мне? — спрашивали губы Дианы, а Артуру казалось глаза. — Почему ты не рассказал мне всего, а вместо этого решился на операцию? — в глазах появилась обида. — Ты мне совсем не доверяешь?

— Как ты узнала?

— Разве это важно? Ответь на вопрос. Ты мне не доверяешь?

— Наверное, я не доверял себе, — подумав немного, ответил Артур.

— Как ты мог подвергнуть свой талант риску? — в глазах Дианы появилось осуждение. — Ведь он не принадлежит тебе, как бы высокопарно это не звучало.

— Я не мог…

Он хотел сказать, что не мог потерять ее.

— Без твоей…

Без твоей любви, талант мне не нужен.

— Я люблю тебя, — только и сказал он.

Что еще он мог сказать? Как еще мог оправдать свое поведение?

— И я тебя! Тебя, понимаешь? А не твой талант или способность видеть. Вернее, я все это люблю в тебе, — Диана рассмеялась. — Совсем запуталась в правильностях.

Вот так все просто? Три слова и отражение этих слов в глазах.

Артур и Диана.

— Сиди, не двигайся. Осталось совсем чуть-чуть.

Артур наносил последние штрихи на портрете. Рисовать с натуры оказалось труднее, чем по памяти. Особенно, учитывая, что натура попалась непоседливая — все время вскакивала и подбегала к нему, чтобы поцеловать.

— Ты рисуешь меня уже два часа, — захныкала Диана, заерзав на стуле. — Я устала и есть хочу.

— Это еще мало. Бывает и дольше рисуют, — Артур отошел от мольберта, рассматривая изображение. — Почти все… закончил.

Тяжело дыша, в дверь мансарды протиснулась Люда, неся огромный поднос.

— Сидите тут, как кроты в норе, — проворчала она, ставя поднос на стол и включая свет. Возмущенный возглас Артура проигнорировала и принялась разливать чай в чашки. — Между прочим, уже давно время ужина, а ты все мучаешь бедную девочку.

— Вот именно, совсем замучил, — Диана подошла к Люде и стала помогать ей накрывать на стол. — М-м-м, пирожки?

— Нажарила вот, с картошкой. Любишь?

— Обожаю! — Диана быстро поцеловала Люду в щеку, от чего та засмущалась. Она еще не забыла, как несправедлива была к девушке совсем недавно.

— Ну, и ешьте свои пирожки. А я тут сам справлюсь, — деланно-сердито проговорил Артур.

— Я тебе дам, ешьте свои пирожки, — пригрозила Люда.

Она подошла к племяннику и заглянула через плечо.

— Как же это красиво, дорогой, — растроганно произнесла тетя.

Это была картина, которую Артур мечтал нарисовать с детства, часть которой он изобразил однажды, но без основного элемента. Это был его замок, который родился в воображении когда-то давно, когда Артур читал «Сказку о мертвой царевне». Именно сюда, в центр картины, просились пушкинские строки:

Перед ним, во мгле печальной,

Гроб качается хрустальный,

И в хрустальном гробе том

Спит царевна вечным сном.

В заброшенности полуразрушенного замка витал дух одиночества и тоски, унылости и разочарования. Ни разу до этого Артур не пытался прописывать центральный эпизод картины. Не было у него образа на роль девушки. Пока он не встретил Диану… Она стал его единственным образом, и картина, наконец-то, приобрела законченный вид.

— Как тебе удается сочетать такие противоположные вещи? — Люда рассматривала картину. — Семену Исааковичу понравится.

— А мне-то можно, наконец, посмотреть? — Диана подошла, жуя пирожок.

— Теперь можно, — улыбнулся Артур, который запрещал ей смотреть на картину, пока полностью не закончит ее.

— Ух ты! — Диана рассматривала замок и в центре него себя, раскачивающуюся на качелях, увитых пышными цветами.

Не мог Артур изобразить любимую в гробу, пусть даже хрустальном и самом красивом в мире. Вместо этого он нарисовал ее на качелях, смеющуюся и счастливую.

— А как ты нарисовал цветы? — удивилась тетя. — Они же все разноцветные!

— Секрет, — улыбнулся Артур.

На самом деле все оказалось проще, чем он думал. Из палитры имеющихся у него красок он убрал все мрачные, какими нельзя рисовать цветы. Остальные брал по очереди и рисовал, не задумываясь, как они сочетаются между собой. Не мог он изобразить Диану и не окружить ее яркими цветущими красками.

— Так, вы тут кушайте, а я пойду делами заниматься. Некогда мне тут с вами, — сказала Люда и поспешно отвернулась. На самом деле она так расчувствовалась, глядя на картину и на Артура с Дианой, что боялась расплакаться. Вот и сбежала скорее на свою кухню.

— Постой, — Артур взял за руку Диану, намеревавшуюся вернуться к столу. — Я так устал, что мне необходим допинг, — он притянул ее к себе и крепко поцеловал. — А еще, у меня для тебя есть подарок. Хотел оставить его до Дня рождения, но не вытерпел. Решил подарить сейчас.

— Ух ты, как здорово! — щеки Дианы разгорелись ярким румянцем удовольствия. — Давай, дари скорее, пока я не умерла от нетерпения.

Артур прошел с дальний и самый темный угол мансарды и принес оттуда большую коробку, самую обычную с виду.

— Что там, интересно? — Диана нетерпеливо начала ее открывать. — Артур! — она ошарашено уставилась на то, что лежало внутри коробки. — Ты с ума сошел?! Это же ужасно дорого! Я даже представить не могу, сколько это может стоить? Это же… Джузеппе Гварнери! — Диана достала из коробки скрипку и рассматривала клеймо мастера на внутренней деке. — Ты, точно, сошел с ума.

На самом деле, на эту скрипку Артур потратил почти все деньги, что скопил для него Семен Исаакович. Пожилого еврея чуть удар не хватил, когда Артур обратился к нему с просьбой найти хорошую скрипку через своих знакомых. Правда, он быстро успокоился, решив, что с таким талантом Артур без труда заработает еще больше.

— Ты должна играть на хорошем инструменте. Мне до ужаса хотелось тебе что-нибудь подарить, и ничего лучше скрипки я придумать не смог.

Эпилог 1

— Сема, иди сюда! Мне нужно с тобой поговорить.

— Минутку, Людочка, только запишу новые картины в каталог…

Люда сидела на диване и рассматривала детские рисунки, беря по одному из небольшой стопки.

— Что случилось, дорогая? — Семен Исаакович вошел в комнату с озабоченным видом.

— Посмотри, Сема, — Люда протянула ему один из рисунков. — По-моему в нем что-то есть.

Семен Исаакович достал очки из нагрудного кармана рубашки и, водрузив их на нос, всмотрелся в рисунок. На яркой поляне, с присутствием всех возможных цветов, как это могут рисовать только дети, летали бабочки и ползали божьи коровки.

— Определенно, у него талант, — серьезно произнес Семен Исаакович.

— Как думаешь, не пора его определить в художественную школу? Кстати, ты заходил к нему? — спохватилась Люда.

— Спит. Только что проверял. В школу, говоришь? Боюсь, дорогая, четыре года — слишком юный возраст, не примут.

— Артур пошел в школу с пяти. Да, ты прав, годик можно погодить еще.

Люда взяла Семена Исааковича под руку и прислонилась к его плечу. Не сговариваясь, они одновременно посмотрели на картину, что висела на противоположной стене. Сквозь серо-оранжевую осеннюю листву на заднем плане проглядывало море, искрящееся в лучах солнца.

— Он, все-таки, научился рисовать море и осень, — Люда достала платок из кармана и вытерла выступившие слезы. — Это ли не счастье?

— Что ты хочешь, Людочка, — потрепал ее по плечу Семен Исаакович. — Он видит их каждый день в глазах и волосах своей Дианы.

В глубине огромного дома раздался звук колокольчика, извещавший о том, что пожаловали гости.

— Спорим, это Марина Витальевна? — засмеялась Люда. — И не спится ей в такую рань…

Семен Исаакович пошел открывать дверь и через несколько минут вернулся с запыхавшейся Моной.

— А где Ванечка? Спит еще что ли?

— Он весь в папу — сова, — Люда подошла к гостье, и они традиционно расцеловались на русский манер три раза.

— Хорошо, пусть поспит еще маленько. А потом я поведу его на прослушивание.

— Куда? — хором воскликнули Люда и Семен Исаакович.

— На прослушивание, — простодушно ответила Мона, не замечая, как вытянулись лица у собеседников. — Я договорилась в музыкальной школе с преподавателем Дианы, что он прослушает нашего Ванечку. Мне кажется, у мальчика абсолютный слух. А это один из необходимых критериев для игры на скрипке.

— Но мы… — начала было Люда.

— Дорогая, успокойся, — перебил ее Семен Исаакович, похлопывая по руке. — Через неделю с гастролей приедут Дианочка с Артурчиком. Они сами определят, что для сына лучше.

Эпилог 2

Архангел Андрей и архангел Владимир чинно попивали чай за скромно сервированным стеклянным столиком. К чаю прилагались печенья, в какие эти двое с радостью и вгрызались периодически. Время приблизилось к обеденному, и они только что вернулись с земли в небесную канцелярию.

— Должен поблагодарить тебя, друг мой любезный, — произнес Влад, довольно глядя на Андрея.

— И за что же?

— Благодаря тебе статистика счастливых браков в этом месяце значительно выросла. И извини, что сомневался в тебе.

— Старался как мог, чтобы не подвести тебя, — отозвался Андрей, всем своим видом пытаясь скрыть то удовольствие, что доставила ему похвала друга. — Да и многое люди сделали сами. Любить они умеют как никто, — с чувством добавил.

— Тут ты прав… И именно любовь вершит их судьбы, — кивнул Влад. — Слушай, а как поживают твои подопечные? Ну те, за которыми ты пристально наблюдал?

Влад хоть и планировал присоединиться к другу, но как-то не получилось. Желание окунуться в ничегонеделанье, как он любил проводить отпуска, пересилило и на этот раз все остальные.

— Они счастливы! И живут друг для друга, подпитывая любовью свои таланты, — улыбнулся Андрей. — Время на земле летит быстро, человеческий век так короток, — немного грустно вздохнул. — Вот и сынишке их уже четыре года исполнилось. И вот уж кому повезло расти во всепоглощающей любви! — вспомнил он недавнюю сцену, свидетелем которой стал. Об этой сцене он и рассказал Владу, чем даже развеселил друга.

— Не порвали бы мальца эти две бабушки, — отсмеявшись, высказал свои сомнения Влад. — Слушай, а может нам стоит вмешаться?

— Во что именно?

— Ну в судьбу пацана. Давай, добавим ему божественной искры, как хотят от него близкие. И пусть думают, что именно они в нем ее разглядели. Как считаешь?

Андрей задумался, но не слишком надолго.

— А что, давай! — с воодушевлением воскликнул. — Давно в человеческом мире не рождался великий гений!

Content

Надежда Волгина
ЕСЛИ Б НЕ БЫЛО ТЕБЯ…

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог 1

Эпилог 2