Василий Добрынин

Станкевич

Роман

Разрыв — видел он, — рвет ее ткань живую. А он не хотел ей боли. «Может, есть случаи, когда невозможно без боли?» — раздумывал он. Книги и чьи-то, реальные судьбы, не спорили: «Да… А что делать?…» Но он не хотел так.

Боль лишь однажды прекрасна: когда человек рождается. Во всех других случаях, боль — убийца.

— Что с тобой? — удивился Сева.

Лицо девушки показалось белым, как в свете бестеневой хирургической лампы. Это в пасмурный, бездождливый день…

— Подожди, — подхватил он ее под руку. — В чем дело?

— Потом! — она вырвалась.

«Беда!» — понял он. У беды — убедительный почерк, и Сева его угадал, не обиделся на Людмилу. Не обернувшись, она уходила, а он долго смотрел во след: «Куда?» — любопытствовал он. Она удалялась, терялась из виду, а он находил, угадав ее по малейшим признакам: плечико где-то в толпе промелькнуло, прическа, он видел — она! Он так ее знал! Потеряв, он пошел бы следом. Идти не пришлось, он остался на месте и удивленно подумал: «Черт! Что могло привести в райотдел милиции, девушку двадцати трех лет?» Секунду она колебалась, или переводила дух, перед вывеской: «Червонозаводский районный отдел внутренних дел», и пошла вовнутрь.

Стрекотал телетайп, и дежурный, который от этой машины чего-то ждал, попросил:

— Минуту! — и скрылся за дверью.

А через полминуты, держа в руках лист с настрекоченным текстом, быстро его прочитал, отставил, и вышел к ней в вестибюль.

— Здравствуйте, слушаю Вас!

— Я, — осмотревшись, сказал Людмила, — кажется, сделать должна заявление.

— Кажется? — переспросил дежурный. И попросил, — Присядьте… Теперь, по-порядку.

— С собакой, Ральфом, гуляли… Вы это место знаете: возле кинотеатра. Знаете? Там часто, с большими собаками люди гуляют.

— Знаю, — кивнул дежурный.

— Там, старалась она оставаться спокойной, — а там Ральф нашел…

Дежурный, не торопил.

— А нашел он, по-моему, руку…

— Что? — уточнил дежурный. Он слышал, конечно же, до него дошло. Он хотел знать, не ошиблась ли девушка. Все может быть…

— Значит, уверены? Это рука?

— Да, рука человека, от пальцев, по-моему, до плеча… Татуирована сильно.

— Кто-то еще это видел? Кто сейчас там?

— По-моему, больше никто. Там Ральф… Но он, — пес дрессированный.

— Назовите себя, — взял дежурный листок и ручку, — так принято. Не обижайтесь.

— Владимир Иванович, — снял он трубку с пульта, — для Вас информация. Здесь человек, Вы спуститесь?

Записав, как зовут, где живет Людмила, дежурный взял трубку рации:

— Группа, с экспертом, на выезд!

«Он дал команду, — подумала Люда, — из-за меня…»

— Здравствуйте. — подошел человек в гражданском. — Я начальник уголовного розыска, Евдокимов Владимир Иванович. Мы благодарны Вам за поступок. Две просьбы. С группой выехать и показать нам место. Второе, — что сделаешь, мы должны записать на бумагу все, что Вы нам сказали. Договорились?

— Девушка, — снизу, из-под обрыва, с улыбкой сказал ей тот, кто был с чемоданчиком, кто больше всех занимался находкой, — мы Вам вдвойне благодарны за то, что нашли Вы именно руку! Была бы нога, — в сотни раз было б хуже…

Он так и сказал: «в сотни раз»! Люда подобного юмора раньше не знала, не поняла его, и промолчала.

За этим событием был человек. Или несколько. Часть тела, иначе, чем мертвому, потерять невозможно. Потеря, ну, далеко не похожая на остальные десятки и сотни тысяч потерь.

«Неужели, — думала Люда, — они это смогут выяснить?»

Впервые, живьем, наблюдала она, как работает не теле-киношный, а настоящий угрозыск. Не так интересно, — она понимала, что может увидеть… Но была среди них, или с ними, — и думала: «Выяснить, кто же он был, несчастный — это еще не все. Главное — это найти убийцу. Изобличить его, задержать». Пыталась представить такую работу, и не получалось. А как это можно сделать? За что зацепиться? Руку течением вымыло на берег. Значит в воду попала она по течению выше, не наоборот. Значит выше! Что еще может сказать эксперт и сотрудники, и их начальник? Даже с помощью Ральфа, Людмилы и провидения? Будь все семи пядей во лбу, большего здесь невозможно сказать!

— Это мы должны рассмотреть внимательно? — изумился парень, приведенный в качестве понятого.

Растерянно спрашивал, брезгливо. Другой понятой избегал даже краешком глаза, смотреть на фрагмент. В душе: Люда видела, — он раздраженно, «в себя», ругался.

— Да, мы должны зафиксировать вид, состояние, признаки, время и место, откуда фрагмент изымается. Вам это понятно? Вы, что? — спросил Евдокимов того, что не мог смотреть, — Не сможете быть понятым?

Парень в ответ промолчал, говорил его вид: «Не могу!»…

Евдокимов вздохнул. Сержант чертыхнулся, готовясь искать здесь же, на пустыре, за его пределами, нормального человека, который может быть понятым.

— Владимир Иванович, а я могу быть понятой?

— Вы? — удивился Владимир Иванович, — Можете…

«Хорошо пойдет! А, черт возьми, при такой подаче!» — с симпатией глянул эксперт, оценил поступок. «Красивая женщина на корабле, вспомнил он, — это либо открытие, равных которому нет, либо — смерть кораблю!» Не мог умереть, как корабль, уголовный розыск, значит — будет второе! Пучки пальцев, — эксперт был довольным, — для распознавания были вполне пригодны.

Есть же в народе истина к слову о том, что хорошо начинается… Криминалист, в тот же вечер установил личность трупа. Отпечатки пальцев — великая вещь! Да, Евдокимов и сам, без эксперта, установил эту личность. В альбоме он отыскал татуировки. Не простое дело — по фрагменту тела выяснить личность — было сделано. Вроде, и правда, легко пошло дело… Труп мартовский, или конца февраля…

Сорок пять было личности. Судим, отбывал: разбойные нападения, квартирная кража, хулиганство — нормально. Не женат, жил у матери 75-ти лет, в частном секторе. Не работал, увлекался всерьез, и конечно, не спортом…

* * *

— Анна Ивановна, здравствуйте. Как живете-можете, а? Потихоньку?… — пришел участковый.

Анна Ивановна, как отвечала б всем, отвечала:

— Та, яке в мои роки, життя? Потихэничку, вот, потихэньку…

В низком ее флигельке, где она жила, уступая дом сыну, сумерки были в дневное время. Оконца — слепые, — почти у земли, а потолок, — над затылком. И пол земляной. Все здесь говорило о трудной, явно к закату клонящейся жизни. Жизни, в которой хорошего мало, в которой черта, за какой может быть хорошее, — недостижима. «Спасибо ему! — о сыне подумал милиционер. — Судьба ее — это его рук дело!»

— О, — осмотрелся, привык к дневным сумеркам, милиционер, — у Вас посвежело! Алеша ремонт поделал?

— Ни! — тихо сказала Анна Ивановна.

— А вот, он где? Сын-то Ваш где, Анна Ивановна? Знаете?

— Хто его зна! Десь, мабуть, блукае…

— М-мм… А давно? Давно, Анна Ивановна, он блукает?

— Та, уж давно! Десь так — мисяц, мабуть…

Ясно! Все участковому было ясно…

— А пил он в последнее время?

— Завжди пил!

— А Вы скажите, с кем пил?

— Ой, да хиба же я знаю, с кем? Они ж вси одинаковы, вси. А пьют они в хате. З ним. Я к ним не хожу.

— Может, соседи к нему заходили? Ну, с улицы вашей? Друзья — ну, кого-то, Вы можете знать. Кто видел его последним?

— Соседи, так — ни! Ни було!

— Точно не было, да?

— Ни, вот сусидив — ни! — она твердо об этом сказала, — А друзи, — она головой покачала, — не знаю я друзив. Та, вси — на одне обличчя!

Вздохнул участковый. Еще раз вздохнул… Помолчал…

— Анна Ивановна, — тихо сказал он, — а я за Вами! Возьмите пожалуйста, паспорт и мы с Вами вместе поедем.

— Ой, да кудой-то? — тревожно спросила она, перестав дышать.

— Не придет больше сын Ваш, Анна Ивановна. Умер он…

Лицо утонуло в костлявых ладонях. Стон осенних озер, изнывающих под тяжестью льда, который ломает себя, набирая от холода вес, слышался из-под ладоней. Слова бились, стучали в худую спину и в грудь, изнутри. А говорить их у Анны Ивановны не было сил…

* * *

В морге фрагмент был предъявлен на опознание матери погибшего. «Да, это он!» — опознала мама. Погибший — Жуляк Алексей Петрович.

Маму допрашивал следователь прокуратуры.

— Значит, перед восьмым марта пропал он, так? Чего же Вы, Анна Ивановна, не обратились в милицию сразу, когда он пропал? Перед восьмым — не вчера ведь пропал!

— Боже мой, — робко, как большинство пожилых, глубоко одиноких людей, отвечала она. — Да ведь я не знала. Не знала что нет его.

— Больше месяца, — не соглашался следователь, — человека нет, а родная мама молчит!. Вы могли заявить, что пропал. Мы б искали. Может, нашли бы живого.

Сжималась она, своим сухоньким телом. Неловко ей было: он правильно говорил. Он ее не понимал, потому что не знал Алексея…

— Может быть, Анна Ивановна, — следователь и помолчал, и подумал, но не отступал, — может Вы, — он смотрел ей в глаза, — может, все-таки знаете, ну, — предполагаете, кто мог так сделать? Ребенок же Ваш…

— Так ведь… — послушав его, да на тот же лад, — отозвалась мама, — Запил, я же думала, что он запил. Не знала, совсем ничего про него… Откуда?

Повинно, как перед мечом палача, опустилась ниц голова: — Ребенок!.. — сказала мама. «Ребенок!» — задело ее это слово…

— Ну, а пока его не было, кто-то ведь приходил. Кто, Анна Ивановна? Кто-нибудь, кто-то один, но был? Ну, ведь, был?

— Да, какие-то были, какие-то — нет… Ваш уже, — вспомнила Анна Ивановна, — спрашивал. Вот. А соседей, с улицы нашей, — не было, ни одного! А другие — они же ведь все на одно лицо. Хуже, чем мой еще, пьют!

— Ну, — устал прокурорский работник, — я сейчас, Анна Ивановна, все запишу, что Вы мне рассказали. Всю правду, ладно? Паразитический образ жизни… — Ну, это же так?

Скрыв глаза, Анна Ивановна несколько раз торопливо и облегченно, кивнула.

Написав, прочитал прокурорский работник вслух, и спросил:

— Что-то дополним?

— Ой, да не надо…

— Ну, а было, что уезжал Алексей к друзьям?

— Кто знает, а может, и было… Не знаю… Пропадает где… шляется… И теперь-то я думала, что он живой…

— У Вас же еще есть сын?

— Старший… В Сибири живет. В Братске. Уж больше 15 лет как уехал. Работает. Все у него хорошо. И семья. Внучка у нас.

— А с Лешей он как? Помогал как младшему?

— Младший — вот он-то и помогал бы. Да Леша мой, на него — как собака! Дрались. Леша его топором зарубить хотел. Дурак, когда пьяный.

— Ссорились, значит?

— Ой как ссорились. Думала уж, быть беде, да Иван уехал. Вот из-за него и уехал! А мне лучше-то Ваня бы тут был… Десять лет не видались они. Иван-то был тут, да этот в тюрьме сидел. Он всегда может приехать: деньги есть, и семья хорошая…

— Леша туда не ездил?

— И не знает-то, где это.

— Последний раз когда Иван был?

— Да уж пять лет, как последний раз…

— А в этом году?

— Не был.

— А не собирался?

Неплохо б услышать: «Да, собирался, звала я…»

— Да написал бы, или же, телеграмму отбил.

— А мог он приехать, да не у Вас, — у кого-то остановиться?

— Да у кого? Нет, навряд ли.

Следователь дописал протокол. Еще раз почитал.

— Не торопитесь, подумайте — все ли я написал?

Не кивала, скорее трясла головой Анна Ивановна, выражая усталость, уважение к следователю, и сознание безнадежной никчемности этой беседы.

— Спасибо. Вот здесь подпишите. Вот как пенсию получаете, так же и подпишите.

* * *

— Ну, как? — позвонил Евдокимов, — Холодно? Горячо?

— Холодно, ужас, Владимир Иванович!

— Да, уж… Совсем ничего?

— Такой образ жизни, ты понимаешь…

— Да можно понять…

— Она и не знала, что он почил.

— Ну, все-таки: больше месяца?… Когда бы она спохватилась, а?

— Это богу известно. Мать полагала, запил, закатил куда — да и бог с ним. Она отдохнула. Как знать, может и пожила-то по-человечески этот месяц. А я ее тут колю всерьез! Аж неловко, — настолько всерьез…

— Хм? — усомнился начальник розыска.

— Возраст! — не согласился следователь, — От имени службы, я первый раз доставал человека в такие годы.

— Ну, — успокоил Владимир Иванович, — не от своего же. А родственники?

— Брат старший, давно уж в Сибири живет…

— Романсами, брат увлекаешься?[1]

— В контрах с погибшим был. Достал его брат, — и бежал человек на край света. Мать характеризует его положительно и жалеет, что тот далеко.

— Тот — на край света, а здесь он кого мог настолько достать, чтоб его на тот свет?

— Любого! А круг его — сам понимаешь…

Что ж тут не понимать? Гася сокрушенные вздохи, с обеих сторон, легли на рычаг телефонные трубки.

Но, первом акте топор «засветился». В последнем, по логике, должен выстрелить. А труп расчлененный… След суровый, крутой, но как ни крути, — «топорный»! И угроза, пусть давняя, все же, была…

Потерпевшего было не жаль. «Две судьбы, минимум! — думал, давя сигарету, следователь, — маме и брату, сломал человек! И третью — свою…»

* * *

Начальник Падунского РОВД в сибирском Братске, получил отдельное поручение следователя из Украины.:

— Давыдов! — позвал он в селектор, — Зайди, Украина о помощи просит!

* * *

Выбрав вечер, Сева зашел к Людмиле.

— Милая, что же случилось? Чего ты в милицию бегала, Люд?

— А я обязана доложить?

— О. нет, нет! — протестовал, улыбаясь, Сева. — Я просто подумал, что без причин в заведенья такие не ходят…

— Да лучше б не знать и не видеть такого, из-за чего я туда ходила…

— Ага! — акцентом поставил ладонь вперед, Сева, — Не зря ты туда ходила. «А я обязана Вам доложить!» — уже говоришь со мной солдафонским жаргоном!

— Ходила, вообще-то, не в «солдафонию»…

— Ай, да какая разница! Ты как ребенок. Не знаешь…

— Чего я не знаю?

— Менты, солдафоны — одно и то же.

— Не знаю… А ты это знаешь откуда?

— Откуда? А ты мне скажи, кто на работу идет в милицию? Кто?

— Ну-у…

— Да те идут, Люда, кто работать не хочет! Ну, вон, посмотри на них! Ему у станка бы стоять, или строить, а он… Да, пахать на них можно! В общем, они — это те, кто работать не хочет, а учиться не в состоянии. А там, — форма, погоны, там думать не надо! Тебе приказали — и делай! Зачем им мозги?

— Жестко ты, Сев, — улыбнулась Людмила.

— О чем говоришь, не люблю я их!

— Ну, можно подумать, что я…

— Да, что ты? Надеюсь!

— Я, Сева, ходила туда потому, что нашла «фрагмент».

— Что за фрагмент?

— Рука… От пальцев, примерно, до плеч. В татуировках…

— В татуировках?

— Да, от пальцев и до конца.

— До плеча, в смысле?

— Да, вся рука.

— Ого! — сказал Сева, — И где?

— Ральф у воды нашел.

— Там, где ты с ним гуляешь?

— Да. Говорят, что примерно месяц, была в реке.

— Ну и что говорят: что дальше, и как? Кто такой? Кто убил?

— Ты, что? Двое суток прошло…

— А сколько же славной милиции надо, когда человека убили?

— Не знаю, Сева…

Голосом более, чем она, компетентного человека, Сева спросил:

— Разрисованный говоришь, до головы?

— Я не знаю. Не было головы.

— Но, тату крутое?

— Супер-крутое!

— Ну, значит, свои завалили! И порубили на части. Нормальный так мог бы? Ты что, — человека рубить! Татуированный — значит сидент. Даже крутой сидент. Такие же и завалили! А этим, — милиции, установить его личность, просто. «Пальцы», раз он сидел, у них есть! Тем более, ты говоришь, что и на руке они есть.

— А. вот это странно… — заметила Люда.

— Что? — удивился Сева.

— Ну, если такие, как ты говоришь, завалили, они отрубили бы пальцы…

— Ну, ты даешь! — поразился Сева, — Да, дай тебе волю, ты разберешься. Убийство раскроешь, Людмила батьковна!

Люда восторга не оценила.

— Жаль, — вернул компетентные нотки Сева, — потому, что они не раскроют. Убийцы — матерые волки! Матерые… В этом, я имею в виду, в этом случае.

— А опера?

— Опера? — Сева, подумал, прошелся по комнате. Явно не попадал он в струю. В разном тоне, не в том же ключе, говорили они с Людмилой.

— А ты, я так вижу, Людмила, — задел он ее, — человек увлеченный, а? Азартный?

— В хорошей игре — почему бы и нет?

— Ага! Вот, неравнодушный ты человек, — это точно. С тебя началось! Представь, ты прошла бы мимо… Какой механизм закрутился! Какой резонанс! А не ты — и не знал бы никто, что убит на земле человек. Представляешь!

— Ральф… — уточнила Люда.

— В милицию он не пошел бы.

— Полагаешь, что он о милиции думает так же, как ты?

— Может быть, — рассмеялся Сева, — Так вот, человек мой азартный…

— Неравнодушный.

— Неравнодушный! Пари предлагаю.

— Да-а? — улыбнулась Люда, — Пари? И на что же?

— Творческий ты человек, Людмила! Что говорить — творческий! Ведь не спросила — о чем?

— Это, скорее — практичность, Сева. Не творчество.

— Милый мой человек, смелый! Спорим на романтический ужин с музыкой Листа и со свечами. Спорим?

— И где это будет: Лист и свечи? В твоей квартире?

— В моей!

— Серьезный залог!

— Отступишь?

— Давай! — согласилась Люда.

— Ты что? — удивился Сева.

— Не веришь?

— Да, как-то, ты удивила…

— А чем?

— Согласилась так…

— Согласие, что — это повод для удивления?

— Нет… Но, Люда, предмет, я надеюсь, понятен?

— Понятен. Мы без секундантов?

— А разве в пари секунданты бывают?

— Не знаю. Пусть так: между нами. Но, дадим уголовному розыску шанс, — полгода.

— Разумно… — вздохнул, согласился Сева, — я буду терпеть…

«Неразумно! — в сердцах, про себя возразила Люда, — Пари, где от нас ничего не зависит! Но только „Предмета“, — если пари не выйдет, ты от меня никогда не получишь! А шанс получить, между прочим, был, если ты мужчина, который видит во мне желанную… Не добиваешься ты, не зовешь за собой — склоняешь меня к результату. Проиграю, — твоя, бери меня, Сева! А если не проиграю?»

«Шанс! — вдохновился Сева, — О, королева моя!» Время раздумий не знает: вечер встретится с ночью, и он, Сева Гриневич, положит руки на плечи Людмилы и ощутит их, — ну как сказать лучше? — покорность…

«А может сейчас положить их?» — посмотрел он на Людмилу. Она, без признаков удовлетворенности, или волнения, стояла рядом, легонько потупив голову, и не поднимая глаз. Даже в задумчивости молчаливой, была она привлекательной: просто чертовски! — добавил бы он. И подошел к ней:

— Люда, — хотел он ладонями прикоснуться к ее плечам. Она уклонилась: едва уловимо. Настолько едва, что может быть, даже и показалось… «Она что, мужчин вообще боится?» — мелькнуло в мозгу.

— Люд, — опустил он руки, — все правильно… — приободрил он, — Ну, ты ж понимаешь? Пора…

— Что пора, Сева?

— Ну, тебе ж двадцать три…

— Так.

— А через три — будет поздно! Пора? — развел руки и улыбнулся Сева.

— Разве это определяется возрастом?

— Чем же?

— Я думаю, сердцем, — тихо, серьезно ответила Люда.

— Ну, Люд, да все будет прекрасно! Ты что? Увидишь! О'кэй? Ну, пока, любимая!

— Сев, извини…

— Ну, что ты?

Людмила, оставшись одна, прошлась из угла в угол; к двери; от двери к балкону. Понаблюдала течение жизни внизу, за окном. Полистала книгу. Мысли текли в направлении том же, что обозначил Сева, — примерно в том же. Как можно такое раскрыть? Представить примерно, и то, как-то не получалось. Поколебавшись, Людмила взяла телефонную трубку.

— Але! Скажите, могу я услышать майора Евдокимова?

— Майора? — переспросили там.

— Ну, наверное… Это Владимир Иванович.

— Он подполковник. А кто его просит?

— Людмила Станкевич.

— Станкевич? Ага. Даю подполковника Вам, Людмила!

— Евдокимов, я слушаю Вас!

Честно сказать, удивилась она: время — серьезно позднее, тот на работе…

— Слушаю Вас!

— Я Станкевич. Вы помните, я сообщала об этом фрагменте…

— Помню. Я чем-то могу быть полезным?

— Скажите, а Вы разобрались, что с ним случилось?

— Личность установили. Пока это все…

— Скажите, когда будет все, я смогу узнать?

— Вы, — помедлив, сказал подполковник, — пожалуй. Имеете право… — он улыбнулся: не видела, угадала она.

Теперь его голос казался усталым:

— Вы что-то добавить хотели?

— О, нет, — растерялась Люда, — пока еще нет…

— Как-нибудь позже, потом позвоните. Договорились?

— Спасибо. Конечно, потом…

«Или — уже ни к чему. Сева прав?..» — думала, трубку кладя, Людмила.

Поглядев на еще не остывшую трубку, начальник розыска Евдокимов подумал: «Дай бог, что она сохранилась — святая наивность женской души. Она видит мир не таким, как он есть, — она его хочет видеть таким, каким он должен быть».

«Без нее, — улыбнулся он, представляя весь мир через призму проблем, — души просто бы повысыхали, как бывшие степи, в которых теперь пустыня!»

Стоматолог Гриневич Сева, забыл, что у девушек женская логика. Непредсказуемая. Он получил, хоть какой-то, но шанс, и мог затаить дыхание. А у нее, как осадок, легло в глубине ощущение, что он покупает ее.

* * *

Задиристый, бесцеремонный с соседями, мамой, друзьями, — с квартирантами Алексей жил мирно. Муж и жена, 25 лет, вдвоем, художники-оформители, занимали вторую половину дома. Мать Алексея жила во флигеле, с другой стороны, который дверями выходил к половине, занятой сыном. Поэтому жизнь Алексея шла не перед глазами, а за спиной квартирантов. Худшего им, могло быть не видно, а лучшее каждый, при случае, сам показать хотел бы. В легком хмелю, Алексея тянуло к соседям, и он заходил к ним, бывало. Не зная что делать — не гнать же хозяйского сына, его не гнали. С опаской, а после, привыкнув, что ничего тот плохого не делает, наливали ему. А что ему еще было нужно? Выпив, сразу он не уходил. Тут он как на островок заплывал, песчаный и теплый, — из круга привычного и надоевшего, в котором и не вода плескалась, а мутная жижа. В тяжелом хмелю или трезвым, — на это он не решался, а так — бывал у художников-квартирантов.

— На жизнь ругался, наверное, да? — интересовался сотрудник уголовного розыска.

— В общем-то да, бывало. — подтвердил молодой глава семьи, — Но не ругался скорее — сетовал. Так будет точнее. Там, у себя, он гостей по углам разгонял, а здесь что-нибудь рассказать и услышать хотелось. Но, что интересного мы бы сказать для него могли? Приходилось ему…

— Интересно рассказывал?

— Нет, — переглянулись с усмешкой супруги. — Что там могло интересного быть?

— Буйного нрава, я так понимаю, был человек?

— Скорей, да…

— Значит, здесь откровенничал, так?

— Ну-у, — художник припоминал, — не очень, пожалуй, он откровенничал. Все говорил о прошлом. Нет настоящего… Не было у человека…

— Вполне может быть. А о будущем? Может быть, собирался куда? Может, замыслы были? Пьяные ведь откровенны. Вспомните.

— Да, понимаем, но… — ну, нечего было сказать ни о будущем, ни, что-нибудь, о настоящем. «Жизнь прожита! — думал опер. — Нет человека, да как-то не очень и был, — если в жизни уже был прошлым…»

— Третьего марта, вы его видели, так?

— Да, — именно третьего. Третьего мы уезжали к родителям, на неделю. Ну, а с кем он там был?… Кто был у него — не скажем. Видите ж сами, живут они — с той стороны. Своя жизнь, мы и видеть ее не могли. Ну а теперь там вообще никого. Кому там появляться?

«Да уж: фонарик погас — мотыльки не слетелись… — хмуро подумал опер. — Ищи улетевшие связи!»

Он записал разговор. Дал прочесть. И, готовый уйти, спросил:

— Вы два года живете здесь?. И два года он к Вам ходил? Кого-то из тех, как у вас говорят, колоритного, Вы же могли заметить.

Встретившись взглядом с женой, как споткнулся, художник:

— Кирюха! — спросил он, — Ты помнишь?

— Да.…

— Слушайте! — оживился художник, — Мы преступление Вам раскроем! Был человек, которого он боялся. Был. Редко сюда приезжал, но Алексей от него, почему-то сбегал. Кирюха! — имя его или кличка, — не знаем На тех не похож: те по земле таскаются, этот — ходит! Прямо так, прочно. Собранный, самоуверенный. Приятного мало. Звериного больше. Вот, как Вы сказали — типаж колоритный! Сидел с Алексеем, когда-то, вместе. И Алексей говорил об этом. Они потом «повыступали» вместе, на воле, да Алексей прокололся и снова сел. Тот рассердился на это, страшно. И не простил, по-моему. Однажды тот человек пришел и в грубой форме, вытащил Алексея от нас. Ссора того, с матерью, вроде как, возмутила Кирюху. Дал Алексею затрещину. Вытолкал. И угрожал: «Убил бы! Убил тебя, Люха! Дождешься еще у меня, погоди!» А мы даже имя узнали: «Заткнись, — сказал он, — и помни: я для тебя не Кирюха, — Кирилл!»

— В последнее время когда он был здесь?

— Да, если честно, — не видели в этом году. Хотя, может, и был…

* * *

— Железо горячее не пылает в руках, а Эдуардович? — спрашивал по телефону начальник розыска.

— Есть немного, — признался следователь.

Он только что прочитал показания квартирантов. «Кирюха!» — взбодрился он. Из Сибири ответ не замедлил. Сибирь сообщала, что Жуляк Иван Петрович, в период убийства брата, по месту жительства не находился. Не допрошен, так как и в настоящее время, выехал на неопределенное время, и неизвестно куда. По месту работы — полуторамесячный отпуск. Неплановый, как считает его руководство. Материал будет направлен незамедлительно, по выполнении отдельного поручения.

— Ваня забегал «до»!

— Да вот именно — «до»!

— А чего он забегал до, и в бегах сейчас? И не знаем: вернется…

— Типун на язык! Но, там разбираться братчанам.

— Братчанам. А мама одна!

— Версия спит! — подытожил Владимир Иванович, — И будет спать, пока не ответят братчане!

— Но Кирюху мы здесь найдем.

— Ну конечно, найдем!

Круто судьба поступила с Анной Ивановной: один сын потерян, другой неизвестно где! Что за связь между ними? Злой рок?

Следствие обрело обрывки реальных нитей. Проверить их, перебрать, состыковать возможное, — и потянется нить в длину. Труд кропотливый, да разве работают в розыске те, кто считает иначе?

* * *

«Кропотливый и черный, нередко, — напрасный, труд. Серый — может еще допустимо сказать… Да ведь не равный, занятию светлоголовых читателей, способных распутать сюжет детектива еще до финальной развязки. Не равный: у практика нет ни главы, ни абзаца, ни строчки от автора. Автора нет! Опер свой детектив пишет сам, и в обратном порядке. Распутал — вписались строка или слово. И несть черновых вариантов! При этом развязка заказана жизнью и судьбами потерпевших. Она уже есть, нет всего остального: деталей, абзацев и строк. Нет сюжета, есть чистый лист. И потерпевшие — эти всегда есть, если есть преступление! Нет в преступлении смысла, если не будет таких». — довершал многогранную, пеструю гамму своих рассуждений, милиционер ППС.

Разницу между читателем, автором и розыскником, он обдумывал долго. Он ее понял, выверил все и всерьез. И пошел к руководству.

— Не занят ли часом? — спросил замполит из «трубы» райотделовской внутренней связи.

— Нет. И — на месте!

— Зайдет человек, — потолкуй с ним, Владимир Иваныч.

— О жизни?

— О деле! О жизни со мной говорят.

— Пусть идет. Кто такой?

— А ты не догадался? Нужны тебе люди…

— Угу! — уточнил Евдокимов, — Работники — вот кто мне нужен. А люди: сотрудники, штатные единицы… — он, вместо слова, мотнул головой. — Человек твой, он может, звездочку хочет? Узнай, да напомни, что есть и другие службы!

— Вот это ты выясни сам.

«И выясню!» — твердо решил Евдокимов, кладя телефонную трубку.

— Присядь, — сказал он вошедшему. Тот, изучающий взгляд, его выдержал.

— А ты знаешь, что здесь не Сибирь — годами сержанты «с вышкой» ждут подходящей должности?

— Я не ищу подходящей. И в следствие, например, не прошусь.

— Ага, значит разницу ты понимаешь… Там легче, но ты не хочешь? А вдруг не понравится здесь? Вдруг не потянешь? Тогда что? В ППС еще можно вернуться, но — если быстро тикать, — пока поздно не будет! А вдруг опоздаешь… Назад путь заказан! А чем ППС не по-нраву? И получается, и, — я же знаю, — довольны тобой. Может, это — твое?

Ответа он не услышал.

— Не убедительно, а?

— Я с Вами не спорю. Вы все говорите верно.

— Ага! — Евдокимов упрямства подобного, видно, не знал, — А истина, значит в споре, да? А верного слова тебе, друг мой, мало?

— Мало — ответил не оробев, собеседник.

— Хорошо, — не сводя с него глаз, Евдокимов придвинул стопочку тонких папок. — я дам тебе шанс, а ты сделаешь вывод. Годится?

Упрямец кивнул, соглашаясь.

— Поспорить хотел? Давай! В папках материалы. Нераскрытые. ОРД — оперативно-розыскные дела. Выбирай. Занимайся — в свободное время. Будешь полезен, — не будешь, — все сам поймешь! И слова отпадут. Согласен?

— Да.

— Как вольный охотник. Ты сам, брат, в тайге не встречался с медведем?

— Бывало…

— Вот так? А я думал что их уже нет.

— В тайге еще есть.

— Угу… Ну ладно. Вот, перед тобой, в этих папках — дела — «висяки». Кражи, грабеж, угоны. Типичный набор. Но, если с медведем дерзил, дерзни взять вот это. У этого «балл проходной» — наивысший. Результат, даже скромный, но явный, и я — первым выскажусь «За!» Обещаю. Возьмешь?

— Возьму.

— Не спросив, что это?

— Разберусь же, когда возьму.

— Ну, разберись! Это то, о котором ты слышал — расчленение трупа.

— Разве это «Висяк»? Оно, кажется, шло хорошо?

— Это кажется, а мы говорим всерьез!

— Да! — замполит поднял трубку внутренней связи.

— В общем так, замполит, отзываюсь. С Потемкиным, как джентльмен с джентльменом, мы устно договорились.

* * *

— Взвод, равняйсь! Смирно! Приказываю заступить на службу по охране общественного порядка и социалистической собственности в Червонозаводском районе города Харькова. При несении службы…

Все то же и так же… Пятый год это слышит Потемкин. Но приказ есть приказ, не отдав, нельзя требовать исполнения. «Прощай ППС…» — подумал Потемкин. Холодок, как волновая рябь, пробежал под ребрами. «Прав подполковник? А, может быть, это мое — ППС? И другого не надо? „Лучше быть первым в галльской деревне, чем в Риме — последним…“ Назад пути нет!»

Командир, перед тем, как скомандовать «Марш!» взглядом окинул надежнейших в этом строю. И Потемкин почувствовал: он — в обойме!

Ночная сработка тревожной сигнализации, в три-пять минут стянула к объекту и пеших и «авто». Приехал взводный. Он первым приехал. И спрятал — заметил Потемкин, секундомер в карман. Слаженно, в парах, патрульные группы «припали» к объекту, рассредоточились по территории.

«Проверка!» — вздохнул Потемкин. Увидев картонную, явно пустую коробку из-под макарон, с размаху и мощно влепил в нее правой ногой. Коробка была не на месте. На дорожке, — а там не должно быть хлама.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся взводный.

Он так и думал: ударит Потемкин! А для того, чтобы было над чем посмеяться, заблаговременно, плотно, в коробку вложил кирпичи.

Потемкин ударил как каратист — не пальцами, он приподнял их. Удар наносился передней подушкой стопы, и — ни как бы не мог отбить пальцы.

Коробка слетела, а тот не хромал.

— Отбой, — поинтересовался Потемкин, — не забудете дать?

— Ты ушлый, Потемкин. Однако не забывай — мы на службе! Пусть люди учатся.

— Пусть — согласился Потемкин.

Пройдя взад-вперед остановился он перед горкой красного кирпича.

«Обломился номер…» — подумал взводный, имея в виду, что Потемкин не пострадал.

На два кирпича, положив сверху третий, Потемкин с улыбкой вспомнил. «… два столба, и на них перекладина, — из Евтушенко, — видится: это два битла, несут третьего, убитого влюбленной гадиной».

С короткого взмаха, ребром ладони, он развалил кирпич. И повторил это, пять или шесть раз. Кирпичей, слава богу, хватало, а образ «влюбленной гадины», был потрясающим. Простым, кратким, мощным, — как классный удар…

— Дай рукавицу — и я так же саме зроблю!

«Я Вас не трогал!» — подумал Потемкин.

— Возьмите! — сказал он. Он сам бил голой рукой.

Но возле кирпичной горки, лежали брезентовые рукавицы-верхонки, в которых работали днем рабочие.

Взводный, с оглядкой надел рукавицу, сложил кирпичи, поплевал в ладонь.

— Ха! — рявкнул он, «залепляя» с размаху, в кирпич.

И затряс рукой. Кирпич соскользнул с перекладины, и упал, оставаясь целым.

Шумок проскользнул за спинами и со стороны. Подтянулись, закончив осмотр объекта, милиционеры. «Все, черти, видели!» — понял взводный.

«Мне бы не хряпнуть так же!» — подумал Потемкин о Евдокимове.

Никчемно висела над головой, перегоревшая лампочка. Взмахом той же ноги, которую взводный считал ушибленной, — не удержался Потемкин, — разбил стекляшку.

Шагая к машине, услышал:

— А вот подниму ее выше на две головы — ногой свалишь?

— Свалю! — Потемкин не обернулся.

— А если на пять?

— Поднимай!

«В ударе сегодня Потемкин! — подумал взводный, — Круто! С чего бы он так?»

* * *

— Время, Потемкин, ты у меня не воруй! — предупредил Евдокимов, — Чего ты хотел?

— Почему ОРД так назвали — «Жемчужина»?

— Вода вымывает жемчуг. Бывает?.

— Бывает! — ответил Потемкин, и не стал отнимать время.

Потемкин открыл ОРД «Жемчужина». «Краткость, — подумал он через две минуты, — это сестра. Стало быть, милицейские рапорты, — это любимая, лучшая, из всех сестер таланта!» Короткие строки, без лишнего слова, без лишних знаков. «И я, — попытался представить он, — писать буду точно так же?» «Но это еще за горами…» — вздохнул он и стал читать дальше.

Отдельное поручение следователя в Лисичанск: «В связи с проверкой на причастность к убийству Жуляк Алексея Петровича, просим установить личность… Гражданин 40–45 лет, отбывал наказание в период… статья неизвестна, в зоне №… Его приметы… Интересующая связь…… Сообщите возможность пребывания последнего в Харькове в период…» Ответ: «Личность установлена. Человек: Кирилл Павлович Мац подтвердил факт знакомства с погибшим, с которым отбывал наказание. Факт продолжения отношений в последующий период не отрицает. На вопрос, посещал ли он Жуляка по месту жительства, сколько раз, отвечал утвердительно Был там неоднократно. Подтверждает и: место его проживания, и остальное — условия, состав семьи, круг общения. На интересующий период имеет алиби, которое проведенной проверкой не опровергается».

Братск: «Жуляк Иван Петрович в интересующий период отсутствовал. Брал краткосрочный отпуск. В семье отсутствие мотивировал выездом на охоту в Бурятию. На момент выполнения отдельного поручения, отсутствовал снова, по той же причине. Где именно, в каком кругу, действительно ли на охоте проводил это время, — семье, коллегам, неизвестно. Таким образом, опросить последнего, проверить алиби в данный момент нет возможности. Факт неприязненных отношений с погибшим, женой Ивана Жуляка подтверждается».

«Вот!» — тепло ощутил Потемкин внутри, там, где, как уверяют буддисты и йоги, рождается у человека энергия … «Действительно ли на охоте проводил это время, — коллегам, семье, неизвестно», — выцепил он. И подпись он узнавал: Давыдов Сашко — из своих, ППСник бывший, а ныне опер. И факт неприязненных отношений между подозреваемым и погибшим, он черным по белому, подтверждал.

— М-мм… — сжал губы Потемкин, и затаил дыхание. Много он слышал об оперативниках, которые раскрывают преступления, не выходя из кабинета. Это — летчики высшего пилотажа, с холодным умом аналитика.

«А почему б и не я?» — резонно подумал Потемкин. Показалось, что можно сейчас уже, передохнуть и пойти к Евдокимову. «Есть что сказать?» — спросит он. А Потемкин серьезно ответит: «Да»! «А где взял?» «Между строк!» Не так ли, примерно, и начинается пилотаж?

Долго, и с неподвижным лицом мудреца, курил Потемкин. А загасив огонек, не пошел к Евдокимову. Асы высшего пилотажа, ведь отличались холодным умом, а мысль была, так сказать, «горячей». Кроме того, народная мудрость, у всех народов, во все времена, учит терпению «С чего же она начинается? — стал думать Потемкин, — Кропотливость, к которой я интуитивно, подспудно, готовил себя? Начну, уж пожалуй, с этого…»

«В крайнем же случае, — не без хитринки, подумал он, — Давыдову все напишу, что же он — не поможет?» Плюс у Потемкина был солидный; туз, скажем так, козырный! — а Евдокимов и не подозревал…

* * *

— Ты, я так понял, — спросил участковый. — Потемкин, хочешь погоны носить офицерские, да? Я тебя правильно понял? Ну, бог с ним… Получишь — носи! Но, получить их на этом… — он покачал головой. — Знаешь, есть вещи, в которых нельзя разобраться? Семь пядей во лбу — у кого они есть? У меня их, к примеру — три. А у тебя? Может быть, ты не скромен, Потемкин? Ты ведь понимаешь, с чего это вдруг, это дело тебе отдали? Не понимаешь? «Глухарь» это темный, Потемкин? А ты — дилетант. Проиграть не обидно! И я, на твоем бы месте, — не брал! А Жуляк — я его лично знал.

Услышав последнее, дрогнул Потемкин. Оживился и закурил сигарету, которую давно разминал в руках.

— Понимаю, — заметил и улыбнулся ему участковый, — тебя понимаю. Тебя понять можно. Но это тебе ничего не даст.

«Любопытно, — подумал Потемкин, — меня понять можно, но это мне ничего не даст! Сейчас, — или так это будет всегда?»

Мысль была интересной. Ни шага полезного, кроме переживаний и лично затраченных сил, не добился Потемкин в раскрытии дела. Но мыслей и наблюдений, из которых может сложиться не самый дешевый, посредственный опыт жизни, он с каждым днем находил все больше. Подспудно, однако уже — будущая профессия обогащала.

— Жуляк из таких, — заговорил участковый, — кого можно знать в лицо, знать… Ну, как… — не было нужного слова, — Ну, не скажешь: «в фигуру»! — он рассмеялся, — Ну, в общем, Потемкин, из тех человек, кого опознать по внешним признакам, можно. Но что-то сказать о нем, по существу… Знаешь, этого нет. Нет ничего, в человеке! Ты понимаешь, Потемкин? Спрашивай… Спрашивай, что ты молчишь? Ты же многое выведать у меня собирался, так?

— Прогулка за истиной… — сдержанно оценил Потемкин.

— Что? А… — участковый понял, — Гулять-то, Потемкин, тут не особо… Цепляться тебе, в самом деле, не за что. Было б за что — уцепились бы и без тебя. С кем-то бы счеты сводил, врага бы, допустим, имел заклятого… А ничего, понимаешь, из этого нет. Потерпевших нет. Он подворовывал. Я это знаю. Ну, я бы не знал! Я знал. Но, меры принять не давали, — не доходило. Граждане, сами, мне не давали. Соседи мне выскажут, да и рукой махнут. Ни одного заявления! Кто бы подал? Не «тянуло» на кражу. Ну, кто заявил бы? Мама? Соседи? Частный сектор, Потемкин пойми, — он и есть потемки! Сжигает себя человек, — да ведь за своим забором. И бог с ним! Жил бы он в коммуналке — не дотянул бы до этого финиша: Я бы остановил! В коммуналке теснее. Терпение у человека, когда ему тесно, — ты знаешь ли, тает быстро. Истина: знай — она тебе пригодится, если будешь работать в розыске! Тут тебе истины все, а не только красивые будут полезны!

Так вот, не живи человек за забором, давно бы другие мне так на него заявили… Ну, в общем ты понял, да? А так: жил себе, был человек, коптил небо, — а следа нет. Пьянствовал, да дебоширил, но — за своим забором. И не работал, у мамы сидел на шее… И весь круг общения — те же, такие же точно, как он. Если кто-то его завалил из своих, из таких же, то это, Потемкин — петля! Они человека убьют, и не будут помнить. Все, с таким контингентом быть может. Все… Стая безликая, непредсказуемая. А натворить они это могли. И не удивит меня, если съели. Все может, все может быть. И такое… И что там найдешь? Что докажешь, Потемкин? Как?

— Это что, — усомнился Потемкин, — всерьез-таки может быть?

— О чем ты?

— Что съели…

— Тут поработаешь, и не такое узнаешь!

— Авитаминоз…

— Вот именно! Да, весенний, — ты начинаешь мыслить.

Они покурили.

— Дерзай! — пожал участковый руку.

— Ищи сотрапезников, да? — улыбнулся Потемкин.

— Надо будет — отыщешь и этих!

* * *

— А ты не забыл, — спросил сослуживец, старший сержант Постольный, — замечания ты нас просил подготовить, по охране и укрепленности наших объектов?

— Не забыл! Выдавай — отозвался Потемкин.

— А вот, смотри: вход на территорию, видишь, — из арки? Ситуация, скажем, сложилась круто, а обстановку отслеживать — лампочка, видишь, не позволяет? Свет — нам в глаза, и территории мы не видим. И сами при этом — открыты, как на ладони. Ты старший, давай, прими меры! Я б ее выкрутил, да, — улыбнулся Постольный, — она высоко, зараза!

— Руками, — добавил он выждав, — достать не могу, а как ты, ногой — не умею! Что делать?

— Достанем, — ответил Потемкин.

Лампочка в арке светила в глаза, и старший сержант был прав.

Расписавшись в маршрутной книжке, взводный сказал, возвращая ее:

— Потемкин, нашел себе дело! Боль головную! Сказал мне уже замполит.

— Голова болит — ногам легче!

— Ну, да, — согласился взводный, — а, безнадежное дело, Потемкин! Бомжи его съели — и вот все дела! А там искать нечего, нет людей — и концов от них нет! Или я не прав?

Он потряс рукой, которая, видно, еще болела…

— Даешь ты, Потемкин!

— Стой! — приказал Потемкин.

Уазик застыл под аркой. Потемкин вышел. Из глубины, с территории присмотрелся. уазик как на ладони, водитель — слепой. Лампочка! Прав, конечно, Постольный.

И Постольный, вместе с другими увидел, как, возвращаясь к машине, тенью Потемкин взлетел на капот, и оттуда — на крышу УАЗа. Разворот, хлопок — и ботинком Потемкина, лампочка сбита!

— Ты проиграл, — сказали Постольному. — Сбито, как видишь, ногой!

— Проиграл, — согласился Постольный, добавив: — А ты не практичный Потемкин! — мог бы пари заключить!

— А был бы практичным, пари заключать, — на пять голов выше себя, прыгать бы не научился.

Потемкин скользнул на капот, и с капота — на землю. уазик выкатил из-под арки, а над землей, метрах в трех, в темноте болталась разбитая лампочка.

* * *

«Неужели, — вздохнул Потемкин. — приду в тупик?» «Прощай ППС…» — звучало не заголовком книги, — усмешкой, скорее, над ним, если замысел выйдет на деле, пустой амбицией. Усмешка таких и находит, за тем она и существует, чтобы без слов приземлять амбиции.

Потемкин опять находил интересную мысль. Как можно было жалеть о выборе?

Но цель оставалась по-прежнему там же, где-то: черт его знает, где! За какими горами? К истине так и не сделал Потемкин ни шага, ни четверти шага, нисколько…

Не смог прочитать ее между строк ОРД, в слухах и чьем-то опыте, или в своих напряженных мыслях. Нигде… «Пора идти в люди? — подумал Потемкин, — а где искать больше? Но их же так много!.. — вздохнул Потемкин. — Что можно сказать о море, если смотреть на него не в целом, а погружаться в каждую каплю? Реально ли это?»

Но истина все же была не в морском пейзаже, а в глубине. Он вызвался сам, отыскать ее…

Мысль подмывала к соблазну пойти, для начала, к следователю, и к Евдокимову. Те могли подсказать, дать совет, какой-то… «Но, — представил Потемкин пасторский жест сочувствия и поддержки. Жест руки, сверху вниз, на плечо покаянного, — Нет, я так не хочу!»

Такой шаг — это шаг бойца, который втайне помышляет о сдаче.

* * *

— А что же Вы, Анна Ивановна, не живете в доме? — спросил, осмотревшись во флигельке, Потемкин.

Отремонтирован был флигелек любопытно: только лишь «передок». Три стены, потемневших от времени, света и влаги… И только фасад обновлен свежей краской. Но лицом флигелек глядел не на улицу, а впритык к входной двери дома. Не для публики красила Анна Ивановна. Окрашено как по чешуе — не зачищено, не подготовлено. «Зачем это все?» — от чего-то подумал Потемкин.

— Да уж давно я тут, — взглядом окинув понурые стены, сказала Анна Ивановна. Ремонт «заглянул» и вовнутрь. В кухне зацементирован, выкрашен пол. Обои, вполне современные не без улыбки воспринимались на корявеньких, невысоких стенах. Комнатки, как и трех стен снаружи, ремонт не коснулся. Среди потемневших стен, на земляном полу, стояла чистенькая кровать со множеством подушек, а также старенькая, но ухоженная мебель. «Уют ценит бабушка! — думал Потемкин, — Пусть и показной, да ведь глазу приятней, душе — теплее!»

— Войну в ций хатиночке пережила. Дом-то после отстроили. Я тут и к смерти готовилась. Хиба же я знала, что Леша мой раньше уйдет…

Половина, где жил Алексей, оставалась свободной. Не зная, о чем бы спросить конкретно, — ведь представлял, сколько было уже вопросов старушке, Потемкин спросил:

— А там заперто? — кивнул в сторону дома.

— Ни, та зачем? Нема ж никого. Та и я всегда вдома. А там — Олечка да Сергей, квартиранты…

— А вы попросите их, Анна Ивановна, пусть ремонт Вам помогут доделать. И еще квартирантов пустите. Земля пропадать не будет — огородик, я вижу, от рук отбился. А деньги, — они никогда не мешают. Внучка у Вас, я же знаю, есть…

— Не трэба робить, ничего. Старшенький, Ваня приедет. Назовсим. Кабы не Леша, — они бы давно жили тут…

Потемкина удивила новость.

* * *

— Работаешь, знаю, — одобрил начальник розыска. — Не передумал?

— Нет.

— И, как, получается?

— Нет. Еще не получается.

— А, — Евдокимов к Потемкину присмотрелся: — Скажи, а ты верно ответ сформулировал?

— Верно: пока еще не получается.

— Веришь в себя?

— В себя верить надо!

— Ты прав. Но и не забывай: я сказал «Результат, даже скромный, но явный…» Ты планку не задираешь, Потемкин? Нет? А то я смотрю, ты хочешь убийцу мне прямо к столу, в кабинет привести — не иначе! Слишком уж планку не поднимай — заведомо же не дотянешься. Слышишь?

— Да, слышу, конечно.

— Шло поначалу, действительно все хорошо. Великолепно. Установили личность. И тут же — две версии.

— Да, я читал. Я их понял.

— А ты замечаешь ошибки?

Потемкин вопроса не понял:

— Считаю что да, но — не все.

— Прежде всего замечай свои. Вообще, в любом новом деле, всегда начинай с себя. Ты науки хочешь?

— Конечно.

— Даю! А заметил, что ты перебил меня там, где не стоило этого делать?

Потемкин не очень понял.

— Я не об этике, нет. С этим все у тебя в порядке. Вспомни, как я сказал: «Установили…» И тут же — две версии…

— Так…

— Ну, а ты?

Потемкин, задумался:

— А я Вам сказал, что читал, и все понял…

— Вот! А зачем так сказал?

— Ну, я понял, об этом Вам и сказал…

— И этим пресек меня! Потемкин, науки же ради, замечу тебе, как оперу, хотя ты не в штате, и неизвестно, будешь ли… Ты сообщил, что ты умный и все! Дал информацию, вместо того, чтоб использовать шанс получить. Будь опером, ты бы сдержался, послушал, что дальше скажу. И что-нибудь, что-то еще, два три слова, ты мог бы услышать. А в них оказалось бы то, чего там, где читал, еще нет. Могло это быть, Потемкин?

— Могло, — признался Потемкин, вздохнул, — за науку спасибо!

— Не за что. Значит, мотивы живые, реальные, были у нас. Чаще всего, такие на практике безотказны. Но — постоянство блюдет теория, практика верности не соблюдает! Сначала у нас «соскочил» «Кирюха» — алиби! Однако Сибирь будоражила тихой надеждой. Рыбкой уже на крючке трепыхалась. Брат! Отсутствовал — раз; очевидцами алиби не подтверждал — два; неприязненные отношения: подтверждено, — три; звериные туши разделывать мастер — четыре. Да короткая радость у сыщика, — паясничал он потому, что дружков выгораживал, — охота была браконьерской. И скатились к тому, чего как огня боялись, — к ближайшему окружению. А это кто? Бомжи, и разной степени падшие люди. Люди без личности — дым без огня. У дыма следов не бывает. Развеялся — все. Огонь следы оставляет: обвалы и пепелища. В них разобраться можно. А дым — пустота! Что решил делать, Потемкин? Есть план, может версии? Что?

— Пока ничего.

— Не боишься мне так говорить?

— Не боюсь.

— Не стремишься начальству нравиться?

— Думаю, что начальству не это нужно.

Искорка скрытно мелькнула в глазах начальника. Она была черточкой, лучше сказать, проводила черту, за которой Владимир Иванович на предмет начинал смотреть по-новому.

— Я тебя вызвал, Потемкин, по делу. Знал: доложить тебе нечего. Я был готов слушать кучу версий, которым, естественно, место — вот там! — показал он на мусорную корзину, — Готов был. И дал бы оценку, и мы бы расстались. А вышло иначе…

— Владимир Иванович, в Вашей корзине останется больше места.

— Дерзишь ты, Потемкин, впредь это может тебе навредить.

— Допускаю…

Евдокимов, подняв телефонную трубку, выслушал, дважды сказал; «Да», «Это верно», подытожил: — Я занят! — и положил трубку.

— А сказать я тебе, Потемкин, должен вот что. Опыт, накопленный тобой в твои годы: профессиональный и человеческий, весь — безусловно в работе розыска будет полезен. Не забывай об этом и чаще к нему обращайся. Но это…

Потемкин обратил внимание, что подполковник говорит без жестов. Другой бы на этом слове, поднял, например, указательный палец.

— Потемкин, все это, все предыдущее, скажем так, имеет лишь прикладное значение. Схема мышления — не подберу я другого слова, но думаю, что поймешь — сама схема, теперь должна быть другой. Отчасти ты уловил уже это из моего замечания. Ты из него можешь много извлечь. Нормальный человек его не заслуживал. Но с выводом ты согласен. Так?

— Да, конечно согласен.

— Много придется менять, Потемкин, в себе, внутри. Способ мышления — вот, подыскал я слово, — потому, что знания криминалистики, юриспруденции, все специальные, — ничего не стоят и ничего не дадут, если мозг не направит их в нужное русло. Динамичное, непостоянное русло, которое в каждом другом эпизоде, будет меняться. Ты выдержишь это? По нраву такое тебе, и по силам? Пойдешь ли на это? Согласен? Вопросы, как видишь, есть.

— Вижу, Владимир Иванович, есть. И крутые.

— Вот и поднимай их своевременно!

— Не сейчас! — снова ответил он в телефонную трубку, — Зайдете ко мне через двадцать минут!

«Боже, — подумал Потемкин, — это я столько времени стою?!»

— Еще два момента, Потемкин! Я откровенен, потому что ведь понимаю, работать посредственно ты не собираешься, значит нам важно не ошибиться в твоей оценке. Так вот, момент первый. Мозг человека насколько задействован, как говорит наука, знаешь?

— Считается, что на пятнадцать процентов.

— А почему ж, если это известно, не задействованы остальные? Ты представляешь тогда на какие вершины рвануло бы человечество?

— Я так полагаю, что это резерв. Как в батарее аккумуляторов. Если использовать большую емкость — начнутся сбои, может быть непоправимые.

Начальник умел хвалить молча. Ответ, безусловно понравился, но мир не увидел этого.

— Придется забыть тебе о неприкасаемости, — тихо, серьезно, сказал подполковник, — последствия — знаешь… Так вот, и второй момент. Система Станиславского: где она обязательна, где применима?

— В театре, в кино…

— И все?

Потемкин неуверенно промолчал.

— В разведке, и в нашей службе! Играть, может ты не обязан: это разведчику важно, нам — не особо. Но понимать игру ты обязан. Вот это есть камень краеугольный, в нашей профессии. Тебе важно понять игру и войти, достоверно войти в роль того, кто играет против. Тогда вот ты сможешь и раскрывать их поступки. Поступки! — ты понял? Так просто! Просто некоторые из них квалифицированы как преступления. Есть вопросы?

— Спасибо, нет.

— Все, — протянул подполковник руку, — наше с тобой время вышло!

* * *

— Как дела? — звонил Сева, — Идут?

— Идут. А ты свечи уже закупил?

— Ну, конечно!

— Шампанское?

— Не издевайся, милая. Это тебе не к лицу.

— Извини, да ты просто улыбки не видишь. А я улыбаюсь, Сева!

— Вот-вот, это дело другое…

— Конечно. Хорошее дело. Но, свечи, смотри — сейчас лето… Ты их не держи в теплом месте — потаят. Может, рано их покупать было?

— Нет, самый раз! Дело в том, что я увидел хорошие. Самые лучшие. Потом вдруг таких не будет, а я так считаю — у нас должны быть лучшие!

— Верно.

— Спасибо. Надеюсь, Людмила, что не потаят. И вот еще…

— И еще ты надеешься, что, — улыбалась Людмила, — что я не раскрыла еще преступления, да?

— Очень сильно надеюсь, Люда!

— Ну, что ж, — не пустые надежды.

— Еще раз спасибо, Люда. Уверен — с тобой не пустые! А вообще, в этой жизни, пустых, — аж по самую шею!

— Не падайте духом, поручик Сева! Наладится все в твоей жизни. Все будет…

— Ну, да, не пройдет и полгода!

* * *

— Владимир Иванович, — дежурный тревожил по внутренней связи, — Станкевич просит соединить…

— Соединяй!

— Владимир Иванович, Вы мне сказали: «позже», Вы помните?…

— Да… — вспомнил он, — Людмила…

— Пока ничего, да? По нашему делу?… Есть личность…

— Да, личность есть, установлена. Большего, к сожалению, я не скажу…

— Владимир Иванович, мне, кажется, что есть в этом деле деталь, которую Ваши сотрудники, как-то могли не увидеть…

— Вполне может быть, Людмила. Так что за деталь?

— Я не уверена, только…

— А Вы говорите, дальше — рассудим!

— Мне говорили, что это убили, скорее всего, — свои. Так…

— Скажите, — прервали ее, — по этому факту у Вас информация, или…

— Версия. Это, скорей всего так…

— Версия? — протянули там.

— Говорить? — уточнила Люда.

— Ах, да, — почему бы и нет? Вы же не посторонний нам человек, Людмила.

— Убили, я так полагаю, его не свои. Вы же по отпечаткам установили личность?

— Главным образом, да — это так.

— А свои — отрубили бы кисти.

Она ощутила, что собеседник ее улыбнулся:

— Пари Вы по этому поводу не заключали?

— М-мм… Растерялась Людмила, — Вы знаете, было… Но, то, что я думаю — это же так? Я хотела сказать, обратить внимание… Что-о, оно было спонтанным — убийство, непредусмотренным!

Видимо, с той стороны опешили:

— Люда, знаете, есть человек, на Вас чем-то похожий. Он занят как раз этим делом. Я дам телефон, можете с ним созвониться. Согласны?

— Спасибо, я запишу, — согласилась Люда.

«Чем он похожий?», — подумала Люда, глядя на трубку, припавшую на рычаги аппарата.

«Он тоже любитель», — мог пояснить Евдокимов.

А Люда вздохнула, тронулись губы в улыбке, слегка виноватой, как в детстве. Она ощутила себя человеком разоблаченным. Пари! «А как же иначе? — будь не одна, рассмеялась бы Люда, — С начальником розыска поговорить и не проколоться? Нонсенс! Недооценила…»

Она подошла к окну, посмотрела на мир, и, легко закусивши губку, подумала: «И тем не менее, нераскрываемость все-таки есть. Тоже нонсенс?»

«И Потемкин, — считал Евдокимов, — пари заключил! Хотя бы с самим собой…»

В основе великих поступков бывает невинная легкая мысль. Бывает… Азарт — это, все-таки, легкая мысль. Это потом, если не отступил, если выжал себя человек, обретет она значимость, мудрость и вес. Потом, и причем, далеко не всегда…

* * *

Потемкин подвел итоги. «Если бы я, — понял он, — радостно сообщил Евдокимову, что, оказывается, из Сибири приезжает, на постоянное жительство брат погибшего, тот бы понял, что я был у матери, что, конечно, работаю. Информация эта — совсем не ерунда. Евдокимов спросил бы дальше: „А что ты по этому поводу думаешь?“ Склонил бы к тому, что пришлось выложить версию, несколько версий, которым место в корзине. И сделал бы вывод, который, скорее всего, я вряд ли сумел бы оспорить…»

Но, «за науку спасибо» Потемкин сказал не формально. Он узнал без расспросов, у самого Евдокимова, положение дел по Братску. А главное, от Анны Ивановны он получил информацию, которой не было у опера, побывавшего там до него, и нет у Евдокимова.

А из беседы с начальником розыска, он немало извлек еще в кабинете, и продолжал извлекать теперь.

* * *

— Что-то лицом потускнел ты, Потемкин… Мозги уголовным делом паришь? — поинтересовался взводный. «Попаришь еще, может быть, — думал он, — и бросишь?»

«Каждый сверчок знай свой шесток!» — он жил, следуя этой народной мудрости. Народную мудрость наивно считают ошибочной. Поколения тех, кто ей следовал, жили, и ныне живут и приносят пользу, в меру своих возможностей. А те, кто рвал выше планки, — срывались, и пользы, в итоге, от них — никакой, или — очень не много.

Жизнь творят руки первых и тех, кто рванув выше принятой планки, потом не сорвался, а дальше пошел. Но таких очень мало, хотя в этой жизни нужны они, может, не меньше первых.

«Так что, — сомневался взводный, — Потемкин и есть из таких — из вторых? Чем не по-нраву ему вдруг привычный родной шесток — ППС?»

* * *

— Вы Мац Кирилл Павлович?

— Я.

— Старшина милиции Потемкин. Я приехал из Харькова.

— А что такое? — Серые, холодные глаза, оценили спокойно, неторопливо, Потемкина. Ответ на вопрос, даже собственный, — видел Потемкин, — эти глаза должны найти сами.

— Ага, старшина, я понял! Задолбали, начальники…

— Я Вас не мог задолбать. Или мы с Вами встречались?

— Вы, — да, — признал Мац, — Но и Вы — по тому же вопросу.

Потемкин, деланно хмурясь, крутым взглядом кверху, намекнул на свой лоб:

— Это Вы там мой вопрос прочитали?

— А где же! По Люхе пытать собрались.

— Жуляку Алексею Петровичу.

— Так, и что, я не прав? Меня все «кололи», и наши, и ваши — из Харькова. Что еще надо? Скажи, старшина, ты же видишь — работаю, люди ждут!

— Где расположимся — надо поговорить.

— Значит — надо?

— Надо.

— В бытовке. Устроит?

— Устроит.

Работал здесь Мац, было видно, не первый день.

В бытовке замешкали два работяги, но, Маца увидев с гостем, исчезли. Мац, проводив их, с тоской посмотрел в глаза:

— Привыкли. Ваши их приучили!

— Скажите, а чем Алексей занимался?

— Это когда? Где и чем занимался? Ничем!

— Он Ваш друг. Вы должны это знать.

— Я должен?

— Ну, я например, не могу — не дружил с ним…

Мац недовольно хмыкнул. Внутри шла работа: Потемкина он изучал.

— Был друг да весь вышел! — откликнулся он.

— Не с Вашей ли помощью вышел?

— Да нет, командир, без моей!

— Может, Вы его и поломали?

Конем ощутил себя Мац, не сумевшим стряхнуть нежеланного всадника.

— Вы о нем так говорите, как говорят о врагах, Кирилл Павлович!

— Нет, я уж точно не враг ему… Был… И не я поломал. Это Вам искать надо, чьи руки при чем здесь…

— А я поищу.

— В тюрьме познакомились с ним. Там он был мужиком. И голова была там у него, и руки. Радио, теле, — да всю электронику, мог починить. Из хлама, со свалки ему принеси: пылесос там, утюг, телевизор — он все оживит. Безотказный, не хитрый, не жадный. Таких там ценят. Там мужиком Люха был!

— А на воле?

— Ни рыба, ни мясо! Мерин бесхозный: без крепкой узды, и без хомута на шее…

— А в зоне он — человек! Отчего, Кирилл Палыч?

— А там есть и узда и хомут! Пользу там выжимают, там нет бесполезных людей. Родился — по воле Божьей, а человеком стать — этого или хотеть еще надо, или — заставить могут. В итоге получится то же! А тут, на воле — тут кто мог заставить? Мама? Бомжи? Участковый?

Силу, способную действовать, чувствовал в краткости и неприязненной точности слов, Потемкин.

— А он был из тех, кого нужно заставить?

— Вам же понятно.

— Понятно. Вы хорошо его знали. И можете знать, кому нужна была эта смерть. Кому-то он мог быть опасен? Дорогу мог перейти? Умер ведь не от инфаркта.

— Ломал, и я свою голову, честно! Понять не могу: Он сам никому не нужен, кому тогда смерть нужна? Не знаю… Бомжи могли, съесть… Он с ними путался. Вот это хуже всего — там ничего не найдете. В общем, не знаю…

— Но, Вы же, — внимательно, прямо в глаза, посмотрел Потемкин, — отыскали для драки повод? Серьезный, наверное, повод? Свидетели есть. А кто знает, что было у вас! Между вами, точнее… А рисуете мне — человека «ни рыба, ни мясо»? Как Вас понимать? Я не видел да только слепой бы не видел, — враги вы с погибшим! А у врага и мотивы и случай убить найдутся. Не так ли? — с вызовом, сжатый внутри, готовый к внезапной атаке, спросил Потемкин.

Потемкин не опасался, а как избавления ждал атаки. С оружием, без — все равно! Все, в один миг, станет ясно. Все станет тогда по местам, и прольется истина.

— Я вижу, — разжал губы Мац, — старшина, — ты не опер! Пока что. Рвешься туда, я понял… Не огрубел еще, — человека, пока, в тебе больше… Дозреешь потом, может быть. Может быть… А пока и скажу тебе, как человеку. На нервах я из-за того, что хотел, как и ты, да не мог человека понять! А ты должен! Тебе это надо… Дерзай! Лепить я из Люхи, кого-нибудь, не собирался. Вот маму свою он любить-уважать научился б… За это и получал от меня по шее.

— Ты вырос без мамы?

Мац, владея собой, удивление скрыл: — А знал бы иначе я зону, тебя и тебе подобных?… — он встал, и сказал, разминая в руках сигарету, — А ты, старшина, из меня убийцу лепишь! Мотивы нашел, угрозы, мои «битки в шею»… Да чтоб я, черт возьми, считал ремесло твое легким, как это считаешь ты!

Мац вышел, и закурил на веранде. Рассматривать там было нечего: небо и горизонт. Но, в небе, и за горизонтом, каждый видит по-своему, что-то свое. Иногда заглянуть туда надо… А Мацу, сейчас, даже очень надо: Он курил и блуждал нервным взглядом вверху или там — вдалеке. Он — второй, в этом мире, знал, кто, скорее всего, убийца…

— Протокол, старшина, — спросил он возвращаясь, — писать будешь?

— Нет, писать ничего не буду.

«Что-то не досказал, — понимал, возвращаясь, Потемкин, — Он знает больше, а может быть — все!» Потемкин крутил баранку, стучал по ней пальцами, и размышлял: «Искать, — думал Потемкин, — надо будет в тумане, который пускают такие как Мац, и другие, которые знали погибшего. Знали на уровне, который ладонью в воздухе показал участковый. Да не было уровня выше: туман, как известно, плавает по низам. И чем ниже туман — тем гуще…»

— Ух-х-м! — прошипел Потемкин. И пряча эмоции закурил. Взгляд скользил по деревьям посадки бегущей навстречу, по двум сторонам дороги. Деревья как люди — разные. Тысячи их пройдут перед взглядом, пока он в пути. И ни одного из них не различит Потемкин. Ни об одном из них даже вспомнить, не то что сказать, ничего не сможет. Для этого надо остановиться и рассмотреть их.

«А остановиться, — итожил Потемкин, — не увидеть всего остального!»…

Снова думал об остывающей, только что пережитой беседе. Крепла уверенность: вот она, искорка в тайных глубинах, в потемках чужой души. Искорка, свет которой способен пролиться истиной. Пусть даже крохотной долей истины…

Не сводя глаз с дороги, опять закурил, и вместо удовлетворения от верного хода мысли, вдруг ощутил безысходность. Горькую, как, может, дым, набежавший на лобовое стекло. «А как вынуть искорку?» — мысль об этом казалась вдохом без выдоха: так же кружила голову, тяжестью наливала руки.

Что делать? — не знал он. От этого стал сомневаться: не зря ли затеял все это вообще? А если учесть, что ведь это — цель…

Стал бы сегодня кто-то завидовать человеку, который курил сигареты одну за другой, и завершал путь потому, что работал мотор и крутились колеса, и сам по себе приближался конец маршрута? «Недостижение цели, — это бесцельность!» Простой и нерадостный вывод, вез с собой из поездки, Потемкин.

* * *

Она наблюдала, как утренний ветер волной шевелил пелену занавески в открытом окне. «Каково же, — хотелось понять, — тому человеку теперь?» Почему-то о нем думалось больше. Не о том, бывшем жителе нашей планеты, который ушел в мир иной. Осталось внизу, по частям, тело бренное. «Бренное» — в самом буквальном смысле. Что ж, каждый судьбу свою делает сам: только тайный уход одного, мог уберечь от краха судьбу другого, — ведь все судьбы связаны. Связаны ближе намного, чем кажется. И невидима связь, часто лишь потому, что от глаз посторонних ее прячут тайны. А убивший убийцей быть не собирался: убил негодяя! Спонтанно… В планах его были, есть, и еще могут быть, нужные чем-то, кому-то, земные дела… Небо молчало всегда, и теперь промолчит. Но, как быть со справедливостью? Сложный вопрос. Вообще, существует она в природе, или обретена человечеством?

Наблюдая, как утренний ветер волной шевелит пелену занавески, она приходила к выводу: «Да, я могу пролить свет… А должна ли, когда существуют сыщики, судьи и прокуроры?»

Волны невидимо и безбрежно царили за окнами. Штиля в этом движении нет, да и мало кто, вообще замечает его: так, колебания легких предметов его выдают иногда… Но полного штиля нет, и законы незыблемы, независимы от человека, — потому, что не изобретены им… И справедливость иная… Убил человек негодяя — законы изобретенные вряд ли поймут, а справедливость иная, — есть она, и она промолчит.

Она понимала все: ведь она — человек. Погибший был человеком… И у погибшего кто-то остался, а все судьбы связаны… Поколебавшись, она решила: «Все же, Потемкину надо будет звонить!»

* * *

Потемкин, подумав о том, что вчера пережил свой самый не лучший день, за последнее время, сегодня приободрился. Он понял, чем тот вчерашний стресс был вызван. Просто, вчера, впечатленный услышанным от Кирилла, да приложив крохи той информации, которую микропесчинками золота, как-то и сам «намыл», — ну, в разговоре с мамой погибшего, например… Так вот, понял он, взвесив все это, что в его руках — это все, бесполезно! Он почувствовал: те отправные моменты, зацепки, на которых раскрыть преступление можно, — они уже есть. Они рядом, или даже — в руках. И сыщик, из тех, кто эту работу знает, на месте Потемкина, мог бы все это развить, упорядочить, вставить недостающие звенья — и вот!.. А Потемкин, — он не умел! Элементарно. Надо было признать это.

Но он признал, значит — понял. Уже хорошо: понял, — значит теперь с этим можно что-нибудь сделать.

«Усердие буду включать! А что остается, если уметь — не умею? И намывать, намывать эти микропесчинки, еще. По принципу: больше — лучше! Времени — не жалеть! А потом разберемся…» Мудрее он становился, день за днем: «Лучше использовать способ, не самый лучший — но тот, который доступен. Пока же доступен лишь этот…»

* * *

— Вас зовут Оля, а Вас — Сергей, — поздоровался и уточнил Потемкин. — Я — Георгий Артемович, из уголовного розыска. О вашей профессии — улыбнулся он, оглядев интерьер, сделанный, наверняка, руками этих людей, — спрашивать даже не надо…

— А, это, — сказал Сергей. — не проблема! Мы же художники. Да и возможности есть — завод за спиной.

— С хозяйкой Вам повезло.

— Да, — ответил Сергей. — Это так, повезло Будете об Алексее спрашивать?

— Да.

— А я спрошу, можно?

— Спросите.

— Человек, которого мы называли, не убивал его?

— Думаю, это был другой человек.

— А его хоть нашли? Кто такой он?

— Нашли. Спасибо.

— Несерьезно, скажу Вам. Вы должны уже что-то знать. А до сих пор только думаете…

— Закурю, позволите?

— Да, нет проблем!

— Скажите, а что, Анна Ивановна ремонт сама делала? Вас не просила о помощи?

— Нет. А почему Вы спросили? Мы два года ей предлагали. Она отказывалась.

— А вот нас не было — к родителям ездили на неделю, она вдруг сама все сделала, — заметила Ольга.

— Когда это было?

— Да, в марте и было.

— Сын ей помогал?

— Нет. Точно, не помогал. Его уже не было. Ну, не знали тогда, что случилось, но — уже не было.

«Ага! Куда-то я все же, приду!» — услышанное показалось Потемкину важным. Нарабатывал он постепенно, нужную схему мышления.

* * *

— Здравствуйте. Я хочу видеть Кирилла Павловича.

Рабочий остановился, поставил ведро с раствором.

— Вы из Харькова?

— Да.

— Он там, у вас, на Холодной горе[2]. Вы-то уж понимаете, да?

Потемкин такого не ожидал. А рабочий, беря снова в руки ведро, пояснил:

— Да буквально за Вами, его и забрали. Мы даже думали — Ваших рук дело.

— Спасибо! — сказал Потемкин.

«Кирилл оценил: меня с первого взгляда, и понял — не по горячему следу приехал этот! Другого он ждал!» — это понятно, да поезд ушел. Отчего же так бесполезны догадки? Реальный предмет, и не где-то — в себе, прятал при нем человек! А Потемкин? Да что он, Потемкин — так, потоптался вокруг, да ушел восвояси…

«Что ж, буду знать, — утешил себя Потемкин, — приезжал не зря!» Чутье приводило…

Смысл творимого обретал, пусть хиленькие, — но все же реальные очертания. Правда, и уезжал нынче так же — ни с чем…

* * *

— Потемкин, тебе звонили! — сказал перед разводом ротный.

— Кто?

— А! — улыбнулся ротный, — Не знаешь, да? Не догадываешься? И телефоны служебные, дамам, может быть не раздаешь?

— Нет. Не раздаю!

— В общем, сам догадался, да? Мадам тебя, с очень приятным голосом, хочет.

— Спасибо.

— Нет, ты не уходи. Я сказал чтобы перезвонила, вот, как раз в это время. Ага! — телефон зазвонил, — бери, это тебя, дорогой!

— Потемкин!

— Здравствуйте. А это Вы занимаетесь делом по расчленению трупа?

— Да, я.

— Еще не раскрыли?

— Еще не раскрыли. — Потемкин был не готов, абсолютно, к такому звонку. Не знал, надо ли так отвечать… А там, — он дыхание слышал, — там волновались.

— Кажется, мне надо увидеться с Вами…

— Вот что, — ответил Потемкин, — подумайте, и назначьте время, и место, где Вам удобно. Я встречусь с Вами.

— Лихо! — мотнул головой, восхитился ротный, — Назначьте, — и встречусь! И где Вам удобно! И как! Ну, даешь, Потемкин!

На том конце провода, неуверенность правила речью:

— А можно, я после перезвоню?…

— Хорошо, завтра в девять, на этом же телефоне, я жду звонка.

— Спасибо, — с той стороны, звонок завершился.

— А что ж так, Потемкин! — шутливо заметил ротный, когда телефонная трубка легла на рычаг, — Она же готова, и ты говоришь, что готов. Чего ж ты съезжаешь? Вот и надо, пока горячо! А так все и сходит, на нет, потихоньку.

— Ну… — Потемкин рассеянно глянул в ответ, — Так ведь через сорок минут, на службу.

— А-а, государственный ты человек, Потемкин! О службе печешься. Что ж, это похвально. А утром, — делано оценил он, — с чистой душой, после службы! Смотри, что б потом мне жена твоя не звонила!

* * *

Никогда, никакой маршрут, для Потемкина не казался трудным, или не тем, как хотелось… Трудности были, на каждом маршруте свои, и каждый момент по-своему, не походил на другие. На то и маршрут, — нитью врезаемый в непредсказуемость и непостоянство стихии, которую называют Жизнь. Именно этим Потемкина и привлекала профессия. Новизна, взбодренная каплей здравого риска, натуре мужской всегда ближе, чем стабильная скука обыкновенных, непримечательных будней.

Приглядывался, и как говорится, в кулак покашливал, сегодня милиционер-водитель. Что-то не то, видел он в Потемкине. Не был таким тот. Не замечали, во всяком случае. Какой-то, в себе весь, Потемкин сегодня. Посторонний бы не заметил, но эти-то знали его…

«Может, дома не так?» — подумал водитель, и наконец, спросил:

— А как ты думаешь, кто по ночам гуляет с собакой?

— Понятия не имею! — ответил Потемки. Но тут же взял себя в руки, — Тот, кто по ночам не спит.

— И я думаю так же. Гуляют, я знаю утром, и по вечерам, иногда. Моей Альфе гулять по ночам в голову не приходит. Даже, когда я не сплю.

— Животные мудры. Они понимают, зачем человеку отводится ночь, и стараются нам не мешать.

— А отводится ночь для отдыха, да? И других добрых дел?

— Вот именно!

— Ну, если они в самом деле так думают, значит животные наши, твари действительно мудрые.

— Да, так и думают! — улыбнулся Потемкин, — А вот человек для каких дел ночами гуляет — вопрос…

— Так и я тебе, как бы, о том же…

«Ну, вот, — про себя усмехнулся водитель, — и пробудил человека…» Откуда ему было знать, что человек этот и вообще пребывает на грани паники? Не понимая: с чего бы? — да чувствовал, знал Потемкин, что не позвонит эта женщина, не позвонит! Был шанс, да к утру он умрет… «Что я должен был сделать? — терзался Потемкин, — Чтобы не потерять этот шанс?» Обязан был сделать! — чувство вины то катилось жаром, то холодком будоражило кровь. «Почему я такой? — возмущался Потемкин, — Почему, черт возьми, до меня не доходит?!» «Что ты сказал? — Сообщил, что ты умный и этим пресек меня!» — разве не указал Евдокимов? — «Кажется, мне надо увидеться с Вами…» — робко просилась удача.

В ответ, по-военному четко, Потемкин ей сообщил, что участлив, умен, и готов, на ее условиях… В общем, пресек! И потерял… «Слышать надо уметь!» — он так и сказал себе — слышать. Не слушать, а именно слышать! Вот и сейчас, говорит человек…

— Та-ак… — Потемкин встряхнулся, — Андрей, где ты видел собаку?

Шел третий час ночи. Последний, темный час в летнюю ночь. Маршрут пролегал в далеко не жилом районе. Рядом — заросший пустырь и тыльная часть длиннющего забора харзовской[3] территории.

— Два раза уже проезжали. А ты не видел?

— Не обратил внимания…

— Гуляет собака. Овчарка. Хозяин при ней. Как-то странно, на поводке…

— Хозяин?!

— Да нет… — понял шутку водитель.

— Поехали в третий раз!

Те были там же. В отдалении, как в тени, но замеченные милиционерами, стояли хозяин и, на поводке, овчарка.

— Вот видишь: прогулка, а он все торчит, в том же месте…

— Как на посту?

Из отдаления, по свету фар, не видно, что за машина, — понимали милиционеры.

— Подвези, я хочу поздороваться с ними, — попросил Потемкин.

Почти не сбавляя хода, УАЗ махнул через низкий бордюр, и покатил, косолапя, прямо по пустырю.

— Да не так же буквально! Черт… — спохватился Потемкин.

Внезапно все это увидев, человек машинально отпрянул, и видно, хотел уйти.

— Минуту! — стараясь не крикнуть, сказал просто погромче, Потемкин. Крик, в такие секунды — как провокатор. — Милиция!

— Да, — человек отозвался, — увидел уже…

— У кого же из вас такой скверный характер? — спросил, подходя, Потемкин, — У Вас? Или у него?

— А-а, чего это вы, ребята?…

— Кого из вас, — уточнил Потемкин, — в такой час на прогулку тянет?

— Да, вот, собака большая, — с ней, как раз, лучше бы ночью. Спокойней.

— Постоянно гуляете здесь?

— Да-а…

— И все по ночам?

— Ну-у… По-всякому.

— Я думал Вы ждете кого-то?…

— Да нет, кого ждать?… — рассеяно, мельком, глянул хозяин собаки, по сторонам. Потемкин заметил это. А по кобуре пистолетной взгляд скользнул недостаточно быстро, чтобы назвать его равнодушным. «Досадует? Из-за чего же?» — не знал Потемкин.

— А напарник мой говорит, — не торопился он, — что Альфе его, гулять по ночам не приходит в голову, даже если хозяин не спит.

— А что, мне гулять нельзя? — металл вдруг прорезался в тоне хозяина, — Пусть даже с собакой?. Или, может, собака не та?

— А у Вас нет проблем?

— Никаких!

— Тогда гулять можно.

«Курил много! — заметил Потемкин: окурки белели свежие, в темной траве. — Так бывает, когда волнуются, и долго ждут…»

— С такой-то охраной, за Вас можно не переживать! Что ж, поедем мы дальше поедем… А Вы не скучайте!

— Не буду! — проворчал облегченно, владелец собаки.

— Третий раз, говоришь? — уточнил Потемкин. УАЗ скользнул на асфальт.

— Ну да, — отозвался напарник.

— На поводке… В это время? Вокруг никого…

— Похоже, — она в незнакомом месте…

— Я это спрашивал, помнишь?

— Да, «постоянно» гуляет там! — он так сказал.

— Я тоже так понял: она — в незнакомом месте!

Потемкин достал носимую радиостанцию.

— А машины не было?

— При них? Не видел.

— За поворотом сбавь ход. Я сойду, а ты слушай рацию.

— Ты куда?

— Поищу машину.

— Ну, хорошо.

— Только плавней, не пищи тормозами, и дверцей, за мной, не хлопай Стань поодаль, только теперь буквально. Машину спрячь.

— Сделаю.

— Но, Андрей, любую машину, которая двинется по пустырю — задерживай.

— Я задержу.

Потемкин бывал на территории автозавода, и сверив расположение объектов, свое, и «ночного гулены», прикинул — а где может быть машина? Ее может не быть: не было вообще. Но: так или нет, — Потемкин должен знать точно. Это его территория, его маршрут!

Надо быть в край осторожным. Собака ведь не замедлит — выдаст. Явных следов от колес по траве, не видно. Но, куда она денется? Там, на асфальте — Андрей. А вот люди?. Взгляд беспокойно блуждал окрест, и неровно стучало сердце. Неизвестно, что будет? Когда? Здесь все может быть! А может — просто, уляжется ритм сердечный, — окажется ситуация предполагаемой. Глянет на небо Потемкин, вздохнет, и вернется к машине… Но неопределенность вот здесь и сейчас — в сто раз лучше мук от переживаний по утраченному звонку! Здесь родная стихия, Потемкин ее понимал.

«Ждать недолго, ага!» Все так же бросал и бросал, человек в том же месте, окурки. «Мы ему повода переживать не оставили: „С такой-то охраной! Поедем мы дальше…“ „Не скучай!“, — значит не до тебя. Нет до тебя — никакого дела!» Заждался кого-то, а темнота ждать не будет, она на исходе!

— Ты как? — пряча в руке микрофон, осторожно спросил Потемкин.

— Нормально, — ответил Андрей.

— Я за ними, в тылу. Приглядываюсь…

— Понял.

— Я отключусь, позову, если надо…

Динамик Потемкин выключил и тщательно убедился в этом.

«Пожалуй, мне надо увидеться с Вами…» — вспомнил Потемкин. Первый звонок, за четыре месяца. Такой срок, неуверенность тона, — решение принималось не сразу: в переживаниях долгих. Значит есть он — предмет этих переживаний, известен звонившему не понаслышке. И Потемкин был найден не потому, что Потемкин, а потому, что он занимается «по расчленению трупа». Ведь так?

Собака насторожилась. Бросил окурок и огляделся хозяин. И оба направились вглубь пустыря, на Потемкина. Потемкин припал до земли, — чуть не носом в землю. В этом не было пользы, почти никакой. Хозяин, — пусть только Потемкин не пискнет, — пройдет даже и по нему. А он не пискнет, Потемкин! Зачем? Собака и так найдет!

На равной дистанции с теми, кто двигался с фронта, Потемкин на слух уловил приближение с тыла. «Эпицентр!» — мелькнуло в мозгу. Сойтись, очевидно, могли все на одном рубеже — на котором «припал» Потемкин. Даже вякнуть Андрею по рации было нельзя — по причине сохранности, как можно дольше, гробовой неподвижности и тишины…

«Аккурат попал!» — сделал вывод Потемкин. Те, что спереди: двое знакомцев, двигались побыстрее. «Наоборот бы, а?» — пожалел Потемкин. Покурить бы сейчас, успокоить нервы… А он уже и дышать перестал!

«Двое, кажется, сзади, — угадывал он, и по шуму определил, — с поклажей!»

Ничего себе!

«Может, собака не та?! — вспомнил он. — Ох, еще как она — та!» — посмеялся он про себя. И как загнанный в угол, уже не сводил с нее глаз.

Хозяин поглядывал на дорогу и по сторонам, а пес понимая на слух направление, торопил вперед. «Быстрее закончим, — полагал ум собачий, — скорее покинем пустырь!» Собаки бесхитростны — замыслы хитрые, места не знают в их преданных и бессловесных душах.

Кроме того, она лучше хозяина знала, что нет ничего там — на сзади, ни по сторонам. «Хорошо, что бесхитростны!» — передохнул, почти в полную грудь, Потемкин, — Собака вела по прямой, пролегающей таки, чуть-чуть стороною, чуть мимо Потемкина.

Обстановка в тылу обретала ясность. Два человека, — установил Потемкин, определил направление. Приглушенными голосами, стороны перекликнулись. Из зоны, пока еще вне взаимной видимости, установился контакт.

Потемкин, — совсем уже рядом, в пяти шагах, видел «знакомцев» в профиль. Искорку в черном глазу собаки… Еще два шага, и они пройдут мимо.

Потемкин уже все предвидел. Стороны сходятся, все — время «Ч»[4]! Потемкин по рации кликнет Андрея, и все — и пора открывать бомболюки. Вперед!

Собака, влекущая шефа на поводке, сбила темп. Остановилась, присела, и потянула ноздрями воздух. «Ну, да, — онемел Потемкин, — как можно не замечать своих старых знакомых?!» «Может, мимо?» — надеялся он еще…

— Ну! — подтолкнул пса хозяин, и сделал шаг дальше.

Пес тормознул четырьмя и взвился, — он понял все! И хозяин, естественно, понял — не шутит! Рука потянулась к застежке на поводке, у ошейника. «Пес разберется!» — поймала рука карабин застежки. И, застыла …

Из-под земли вырастал милиционер, с пистолетом в руке.

— Будет команда «Фас!» — и не будет пса! — отчетливо предостерег он.

Пес рвался к нему, а он: пистолет в руке не качнулся, — достал, подтянул к губам микрофон, и сказал:

— Давай!

— Можно с музыкой?

— Можно!

Убрав микрофон, милиционер сказал строго:

— Стой здесь!

Голоса в тылу стихли, и он поспешил туда.

— А-ааа! — прокричал во все горло хозяин собаки и кинулся прочь.

Пошел шум и треск. Те, увидеть которых Потемкин еще не успел, ломанулись в кусты.

— Черт! — возмутился Потемкин. И резво, как те же, ломая кусты, полетел за ними. Собака, увидев столь резво рванувшего прочь, развернулась в прыжке и рванула за ним же. Чуть с ног не слетел, влекомый овчаркой на поводке, хозяин. Не мог он, в таких обстоятельствах, ухватиться за карабин на ошейнике. И, набирая скорость, летел за собакой вслед.

Слетела на землю поклажа, — увидел Потемкин, увидел мелькавшие спины. Он быстро бежал! А сзади, их всех настигала собака, с хозяином на поводке.

Заливисто, в утренний час, голосила сирена, мелькали окрест ярко-синие блики — Андрей подгребал на уазике, «с музыкой», к месту общего сбора.

— Ну, все, мужики! — сказал просто, Потемкин, подсечкой сбив наземь бегущего, и в два прыжка, настигая второго.

Андрей, и те двое — все были тут же!

Дыша хрипло, тяжко и глубоко, в себя приходили «спринтеры».

А Потемкин, почти без одышки, заметил:

— Хороший у Вас, уважаемый, пес! Берегите его…

«Удавил бы, своими руками!» — подумал, наверно, хозяин. Покосился на пистолет и забыл окончательно, слово «Фас!»

Андрей обогнул машину, и в задней части ее, открыл дверцу с решеткой в оконном проеме.

— Андрей, присмотри, — попросил Потемкин. И направился рассмотреть поклажу.

В двух, объемных холщовых баулах, были запчасти.

— Нормально! — Потемкин достал сигарету. Он так ведь давно уж хотел покурить…

Когда он вернулся, все трое, и с ними собака, стояли у той, с окном зарешеченным, дверцы.

— Отставить! — сказал им Потемкин, — Товар кто грузить будет? Идемте со мной. — повернувшись к компании боком, жестом регулировщика он показал направление. — А ты, — попросил Андрея, — подгони нам подводу.

Скорбно кряхтя, мужики погрузли «товар».

— Спасибо, — сказал им Потемкин, — хороший товар! Признавайтесь, кто из вас трудится кладовщиком на ХАРЗе?

— Да будь мы кладовщиками, — видали б вы нас, — как от зайца уши!. Машиной бы вывезли, через КПП. Повезло…

— В хороших делах повезет и Вам! А теперь подскажите, где ваша подвода? Мы сами найдем, не шутите!

Подвода нашлась: ВАЗ-2102. За рулем этой легкой — не то что уазик, машины, приехал сдать смену, Потемкин. Собаку, людей и вещдоки, ворча принимал дежурный.

Часы на стене показали восемь ноль-ноль. На сегодня Потемкин свободен. «Час, боже мой, целый час!» — вздохнул он. Есть надежды в душе или нет, — в девять утра он обязан ждать!

«Не сглазить бы!» — решил не буравить он взглядом, молчащий пока, аппарат. Взгляд отошел от стола, скользнул по полу, и, поднявшись на уровень глаз, и чуть выше, покойно установился на месте. Глядел человек в никуда, просто перед собой и рассматривал стену.

Неподвижность, сама по себе, в природе вещей существует: деревья, цветы, например, и горы… И так же, тьма разных предметов, сделанных человеком. Есть что перебрать… И сам он таким может быть: покой чередуя с действием. Может… Но — чисто внешне! Нельзя отнести человека к природе вещей, — он всегда динамичен! Неподвижный телесно, — останется движимым в мыслях. «Возражать постоянству такому? — подумал Потемкин, — Или напротив, — им дорожить?»

Уставшему телом, ему, после смены, хотелось, конечно, скорей возразить… Однако, и неподвижный взгляд, не бездействовал. Отыскивал, и отмечал машинально, детали какие-то: трещинки, вмятинки, извилинки. В них, сам собой, рисовался какой-нибудь образ. Обрывками ветоши на пистолетный шомпол — наматывались, постепенно, мысли.

«Личный опыт, Потемкин, не забывай. Чти его, и почаще к нему обращайся! — сказал Евдокимов, — Профессию начинай с самого себя. Поменять в себе, очень много, придется. Кардинально много. А ты готов? Потянешь?»

«Поменять я готов. Поменяю, — подумал Потемкин, — да знать бы что именно? Как?»

«Играть ты, может и не должен, но понимать игру обязан. Тебе важно войти, достоверно в роль того, кто играет против. Тогда сможешь и раскрывать их поступки. Преступление — это поступок. В отрицательной степени, правда, — разной величины…»

С этим Потемкин согласен, безоговорочно. «Поучить Станиславского, что ли?…» — вяло подумал он. Навел резкость: стена оставалась стеной. Он каждый день ее видел. Проста, естественна, и ни чем независима от размышлений Потемкина. Она есть: вот такая, как есть, но она реальна. «Намечать надо реальные замыслы!» — сделал заметку на память, Потемкин.

Но, будь Евдокимов рядом, Потемкин, «в струю» бы, заметил: «А смысл игры и ее содержание, воспринимают по внешним признакам. Тот же спектакль, к примеру… В игре, в совокупности внешних признаков, и отражается замысел… И в деле — все так же!»

Сон слетал из уставших глаз. «Внешние признаки есть, — размышлял Потемкин, — у любого поступка. Прочти их, дружище! У замысла тоже, такие же признаки есть…» Неурочное место; поводок, например: Потемкин вблизи увидел — намотан на левую кисть. Горка «бычков» под ногами. Разве это прогулка? А далеко окрест — не жилая, — промзона! И ожидал человек не на глазах. Случайному глазу, с дороги, он был незаметен.

Ту постановку, Потемкин с Андреем прочли. Да спектакля бы не было, не состоялся, когда бы Андрей пропустил мимо взгляда «ночных гулен», да Потемкин бы вдруг не услышал Андрея! Кроха нужна, информации первоначальной. Крупинка, простейшая, заурядная, верная! Опер — простой человек, но крупинку из груды плевел всегда вынет. «Потому он и может быть опером, — понял Потемкин, — потому что не опер, а обыватель, теряет такие крупинка горстями. И я их терял, и еще теряю… Но больше нельзя!»

«Дайте мне, — тосковал он, — хотя бы намек на такую крупинку! Я больше не потеряю!» Исподволь начинался тяжелый полет со снижением — «Не позвонит!»

Не сводил глаз с аппарата Потемкин, и начинал его ненавидеть, за то, что тот промолчит. Потом пройдет время, и надо будет забыть все, подниматься и уходить.

Легчайший щелчок: пластинка какая-то распрямилась внутри телефонного механизма, и Потемкин услышал звонок.

— Алло! — взлетев с аппарата, легла к уху трубка.

— Потемкин? А что мне с собакой делать? Я, как и ты, на сегодня свое отслужил. Сдал всех: и людей, и вещдоки, и материал… А собаку? Мне что, к прокурору ее — на арест?

— Об этом я меньше всего сейчас думаю, — честно ответил Потемкин.

— Однако, Потемки, в последнее время ты вообще стал поменьше думать… Скинул в дежурку — и на фиг из головы! Хоть бы личность установил.

— Извините, сейчас подойду и установлю.

— Да, не парься, установил я. Гросс — пса зовут.

— …адмирал?[5]

— Нет, просто Гросс.

— Гроссу пожмите лапу! Преступника, лично, на поводке доставил!

— Не пойму: Гросс — он не соучастник, а наоборот?

— М-мм… Осознавший, скорее… Отказался от преступного замысла и оказал добровольную помощь милиции.

— Вот как? Пожму его лапу! Ты что-то рассеянный нынче. А не влюбился ли часом?.

— Нет, мне уже нельзя!

— Нет такого, Потемкин! Есть женатые люди, холостяки — все бывает, но, чтобы влюбиться нельзя — нет такого, и быть не может! Понятно?

Дежурный выключил связь.

Повторился щелчок, или нет, — не услышал Потемкин. Но телефон звонил снова.

— Алло… — разочарованно отозвался Потемкин. Кто был теперь, — прокурор?

— М-мм… Я узнала Вас… Вы не ждали звонка?

— Очень ждал. Признаваться не слишком умею, но это — правда! — Потемкин тянулся, навстречу звонку, всей душой.

— Спасибо, — интонации грустной улыбки скользнули в ответном голосе, — как-то спонтанно вчера говорила я, да?

— Георгий зовут меня. Нет, нормально Вы говорили. Ну, я же Вас понял и, видите, ждал. Это Вас убеждает?

Ответ не последовал сразу.

— С Вами спорить, мне кажется, трудно…

— Как замечание, я принимаю. Но трудности, жаль, не от меня одного зависят.

— А говорить с Вами, может быть, интересно…

— Я так же подумал о Вас! Вы заметили, что мы еще не поздоровались?

— Не-ет… Ну, да а еще я не удосужилась произнести свое имя…

— Не удосужились.

— А Вы хотите услышать?

— Хочу.

— Посмотрите на трубку. Нет, я хотела сказать, что Вы можете посмотреть на телефонную трубку, но имени Вы от нее не услышите.

— Да, это в Вашей власти.

— И Вы не препятствуете власть эту употреблять?

— Нет, и не буду препятствовать Вам.

— Тогда слушайте, — помедлив, собеседница приняла решение, — употребляю: у вас там, недалеко, кафе…

— Да, есть.

— Вот там, через час, я исправлю оплошность, узнаете имя. Договорились?

— Договорились. Успею… — добавил последнее он под нос, но его расслышали.

— Вас еще где-то ждут? — насторожились там.

— Нет, я жду только Вас.

— Только меня? Значит, я приду.

— Буду ждать. До встречи!

«Слава богу!» — легла на рычаг телефонная трубка. «Недотепа!» — вздохнул Потемкин. Не нравилось, что проворчал: «Успеваю…» Проблема была его личной: слетать побыстрее домой и снять форму. «Теперь будет так, — строго делал он вывод, — проблемы мои — только мне! Ни полслова о них, никогда, никому!»

«Ага, замечаю свои ошибки, — значит, наука пошла! Что ж, говорил Евдокимов: „с себя начинать“? — начинаю!»

Через пятьдесят минут, джентльмен в летнем, легеньком пиджаке, с галстуком в тон рубашке, занял столик в маленьком зале кафе. Дымила в руке сигарета, пустовал в ожидании столик. Где-то: мостик живой зарождался. Неизвестный, далекий, необъяснимо казался он привлекательным. Необъяснимость таилась… В чем же могла бы она таиться? Чем может привлечь человек, которого ты не видел? Наверное тем, что услышал а нем, и тем, что еще может быть… Ведь в слове «живом», особенно, — человек не только дает информацию, но и раскрывает себя, пусть даже не замечая этого. А он помнил каждое слово, и каждую ноту, еще не остывшего, и вчерашнего, — неуклюжего, как она переживает сама, разговора. Однако и в панику впасть, было так же просто: ни имени человека, которого надо узнать, ни лица, ни приметы — ничего у Потемкина нет…

Глазами привыкнув к залу, джентльмен-Потемкин загасил сигарету и выждал немного. Он был не один, в этом скромном, покойном пространстве. Он поднялся, направился к дальнему столику.

— Добрый день, — сказал он, и присел, с молчаливого невозражения, — Шанс назвать свое имя, — он улыбнулся, — в Вашей власти. Мы его не потеряли.

— Спасибо, — сдержанно улыбнулась девушка, — Не сомневалась, что так и будет… Узнаете. — нотки доверия не угадал бы, наверное, только глухой. — Кажется, не удивлюсь, если Вы также у знали имя?

— Кажется, да.

— Кто-то его называл?

— Нет, но я понял, кто Вы.

— Так может, тогда и не надо…

— Надо. Имя я понял только что, когда Вас увидел. Кроме того, вполне мог ошибиться.

— Могли… А не любите, да?

— Ошибаться? Иногда нет на это права.

— Хорошо Вы сказали: нет права!

— Я закажу два кофе.

— Два кофе? Что ж, я люблю кофе. Хороший напиток, и Вы ведь, тоже?…

— М-мм, — улыбнулся Потемкин.

И она улыбнулась, неуверенно подозревая, что не совсем ее понял Потемкин.

— Тоже, — ответил Потемкин, — я тоже люблю ароматный, горячий напиток, и умею его готовить.

— Имя мое — Людмила! — призналась девушка.

— Спасибо, — неформально поблагодарил Потемкин, — рад это слышать.

На столике появился кофе.

— Георгий, а Вы мне секрет не раскроете? — поинтересовалась Людмила.

— Раскрою.

— Не спросив какой?

— Я рискну.

— Вот так доверяете?

— Да.

— Привычка?

— Нет. Доверие лучше не делать привычкой.

— А-аа, — задумалась девушка, — это совет?

— Я так считаю. Но, если Вам будет на пользу, считайте, что это совет.

— Кажется, что на пользу… Хороший совет. Но, говорите, увидев, Вы все угадали… Не шутите?

— Нет. Я читал документы. А здесь сопоставил: начиналось все с Вашей находки.

— Так просто?

— Будь сейчас с Вами и Ральф, и еще было б проще.

— И был бы, да Ральф — не моя собака. Мы просто прекрасно ладим. Соседи хозяева Ральфа, часто, подолгу, бывают в командировках.

— А не ладили б Вы с собакой, и мы б не узнали друг друга.

— Да, не узнали б… — задумалась Люда, — Случайно все получается, просто…

— Случайно, однако не просто, на самом деле. Поэтому, все что услышу, — мне интересно, и делу на пользу.

— Уверена, жаль, далеко, не на сто! Извините…

— Уверенно можно сказать, что ни более четверти жизни мы делаем то, что разумно делать. Но разве приходит в голову выкинуть те, остальные три четверти жизни?

— Выкинуть? Вы убедили! Спасибо. Я так понимаю, не будет допроса?

— Не будет. Скажите все так, как хотели сказать, набирая номер. Вы же хотели?

— Да, скажу, если можно.

— Можно.

— Вам… Ну, в общем, я думала: факты безумные нас вдруг шокируют — это бывает? Бывает, — нам ли ходить далеко за примером? Шокируют, — значит их не должно быть! Несвойственны нам… Вопрос в том, почему мы творим их? Может, не нужно об этом? — робко спросила она.

— Если творим — значит мне это нужно, Люда… Я ждал только Вас. Говорите. — ответил Потемкин.

— Хорошо. Вам лучше меня известно, что возле колоний в женской среде, бродит тьма историй, скажем так уму непостижимых. Любовных, тайных… Героини, нередко всего на один эпизод, — преподаватели, воспитатели детского садика, или напротив, женщины дерзкой какой-нибудь там, профессии. Ничего у них общего. Внешне… А причина тут не признаваема, но она… Она есть, она… — жестом искала опоры в воздухе Люда.

— Она осуждаема? — подсказал Потемкин.

— Да. Но очень проста: сексуальность, которой нас всех одарила природа. Вы понимаете?

— Да.

— Это касается зоны?

— Ее. Но и не только. Я не хочу Вас перебивать.

— Мужчины неволи, с моралью и нормами чаще всего «на ты». Они без комплексов. А ведь авантюра — как сладкий грех, привлекает женщину. Иногда только раз, один разок в жизни! На это есть тоже причины…

Ей было непросто вести потаенную тему.

— Нереализованность в чем-либо, — согласился Потемкин, — найдется у каждого…

— Об этом не говорят…

Но человек ее понимал, — она видела это. А если бы там, один понимал другого, не было б страшного преступления. Не было б смерти…

— Скрытная сфера — одно. — приближалась Людмила к истине, — И посторонний в ней не помощник. Но и, — не обойтись без другого! Не обойтись. А неудовлетворенность, не знаю, как у мужчин, а женщин — не охлаждает, а наоборот — как к свету, или может, на дно, — тянет к новому. Где-то же есть другое. Совершенного, может быть, нет, а новое — шанс найти есть. Понимаете, да?

— К свету, или на дно… Интересно понять Вашу мысль, Люда. Наш герой вошел в роль такого героя, попал, и угодил на тот свет?

— Да. Их застал третий. Спонтанно убил! Отсюда и расчленение — вынести, спрятать, — так, все-таки, проще. Есть порог ужаса, в человеке. Шагнул за него, спонтанно — все, сразу не остановишься! Труп? Ну, уж есть он — пленку назад не смотаешь! Теперь его резать, рубить — но, теперь уже надо! Логично?

— Логично. Скажите, — серьезно спросил Потемкин, — а это у Вас информация? Или версия?

— Я Вам напомню: «Все что услышу, мне может быть интересным, а делу на пользу».

— Да, — улыбнулся Потемкин, — я не забыл!

— Это версия! Вы так и думали?

— Не думал. Но перед Вами — человек, благодарный Вам!

— Спасибо. Я думала, Вы пробурчите: «Спасибо. Был рад. До свидания». А Вы это серьезно?

— Серьезно. Преступление, — это точка в конфликте. Для того, чтобы установить участников действа, — важно понять их мотивы. Если верно пойму их, — Потемкин ладони развел, — уже буду точно знать, где искать их, в какой среде. Ну? — ощущала Людмила, что он улыбается, и подняла взгляд навстречу, — Теперь Вы заслугу свою понимаете, Люда?

— Я постараюсь. Скажите, а версия неожиданна, да?

— Неожиданна. Честно скажу. Откуда она, не скроете?

— Приснилась, — просто сказала Людмила. — А Вы раскроете?

— В рифму… Жаль, не могу обещать. Не вправе… Но, если Вы правы, то трупов может быть два.

— Больше не находила я, ничего… — с юмором, чуть-чуть заметным, сказала Люда.

Потемкин заметил юмор, — Но если жива героиня, — это свидетель. Видите, Люда, неплохо…

Может быть, мысли ее и его, совпадали: жаль, все подвластно времени, все истекает… Выпит кофе, и сказано все.

— Ну, что, у нас все наверное, да, Георгий? Скажите, а я могу Вам еще позвонить?

— Можете.

— Спасибо, а Вы?

— Не получится.

— Нет, — возразила Люда, — получится!

Взяв листок, она написала на нем телефонный номер.

* * *

— Владимир Иванович.

— А, Потемкин, ну заходи! Ну, как? Ты что-то принес или взять что-то хочешь?

— Угадали.

— Да, в любом случае, угадал!

— Взять хочу.

— Что ж, не факт, что я откажу. Выкладывай. Кстати, скажи, не устал от «Жемчужины»? Или, напротив, ты только крепчаешь?

— Напротив, крепчаю. Владимир Иванович. Я могу получить сведения о пропавших без вести? А именно — в марте этого года, и речь только о женщинах.

— Интересно. Город и область нужны тебе, да?

— Да, именно город и область.

— Проверять самому придется. С людьми говорить. Готов?

— Да, я готов.

— Что ж, давай так: зайди в наш ИЦ[6]. Знаешь где это? Да, в УВД. Найдешь там оператора Куликову Елену. Скажешь, что я просил, и она поможет. Но, вот что замечу, Потемкин, Жуляк, например, в числе пропавших не значился. Понял, к чему я?

— Да, — помедлил Потемкин, — я понял.

— Но, смотри, Потемкин! — предупредил Евдокимов, — Это уже серьезно!. Присядь, присядь, не спеши, а послушай старшего. Ты начинаешь думать. Сейчас пойдет отработка, проверка версий. «Живая», я так понимаю, не по бумагам. Так вот: без легкомыслия! Наметил — и выполняй, тщательно выполняй. Не перебирай: это — может быть, а это — кажется маловероятным… Нет слова «Кажется» в уголовном розыске! Нет. Запомни! Если «Нет» — ты должен четко знать, — почему это нет! Отсеял одно, бери, в том же духе, другое. И так все сначала, и дальше! Не делай поспешных выводов, как бы ни было там горячо. Тем паче — ко мне бегать с ними! Все понял?

— Да, понял.

— Ну, действуй!

* * *

В ИЦ, разумеется, не пускали. Серьезное, очень секретное подразделение.

— Попросите сюда Куликову, — сказал Потемкин.

Дежурный взял трубку внутренней связи:

— Лену наверх попросите!

Потемкин изложил суть Лене, ровеснице, лейтенанту милиции.

— Из числа уже найденных не интересует никто?

— Нет. Только те, кто в розыске.

— А возрастной диапазон?

Подумав, Потемкин ответил:

— Все!

— Любви все возрасты покорны? — пошутила Лена.

— Да, — помедлил Потемкин, — именно…

— Я подготовлю, придите завтра.

— Спасибо.

Ей, и Людмиле Станкевич, Потемкин заранее был благодарен. «Женщина, — не сомневался он, — в этой смерти присутствует, точно!» Он сопоставил: «Земля и Небо!» — так непохожи Станкевич и Мац. Тот, если прямо не знал о том, что интересует Потемкина, то с большой долей точности предполагал. Он догадывался, если не знал! Он знал что это, где оно есть или может быть. Потемкин, кожей всей ощущал: это так. Но чувствами можно к стыду апеллировать, а к совести — в розыске это «не катит». Станкевич, — она не права только в том, что не знает личностей. «Но женщина, — от Людмилы к Кириллу перемещался Потемкин, — это невероятно к истине близко!» Мац мог ее знать. Мог даже быть конкурентом. Мог? «Если нет, — говорил Евдокимов, — ты должен четко знать, — почему это нет!»

Зрение, до сих пор не знакомое, новое, пробуждалось в Потемкине. «Может, оно называется, — предполагал он, — интуитивное зрение?» Но открывалось оно в сопоставлении той информации, с этой. Значит — с подачи Людмилы Станкевич: «Интуитивное зрение — не ветерком надувает, основа его — в информации, более-менее близкой к истине! Реальное качество, надо его развивать».

Профессию сыщика, он начинал уже больше любить и ценить, чем любую из всех возможных.

* * *

«Так, так… — размышлял Потемкин, — Пусть будет Лена права, и все возрасты будут покорны, но женщин старше 55, отложим…» Подборка документальных бумаг, переставала быть просто подборкой. Теперь были две основные группы. Подумав, Потемкин одну из них исключил: «Из оставшихся выделим потенциальных». Параметр был интересным и не простым. Кто они, потенциальные? «Так!» — засучил рукава Потемкин, стараясь в сухих протокольных сведениях, выбрать те, что как-то бы выдавали склонность женщины к сексуальному, скажем так, приключению. Преподавательницы, воспитательницы, женщины дерзких профессий, в его списки все были. «Все могут быть, — говорила Станкевич, — это непредсказуемо». Верно. «Вот были бы характеристики! — пожалел Потемкин. Да тут же заметил, — А разве бы я на них полагался?» Не то! «Вот состав семьи, как-то может отображать склонность женщины к приключениям», — предположил Потемкин. И, почитав внимательно, разделил документы еще на две группы.

А теперь — объяснения их супругов. «Вот это, — мобилизовал он себя, — читать надо очень и очень!.. Там все может быть, да вот мне — разглядеть бы! Но, кто-то мешает?» Никто не мешал, даже не торопил. «А придет еще время, — подумал Потемкин, — когда дел будет два десятка, и — сроки. Ого!»

Но все начиналось вот с этого, и вот сейчас…

«Так, так…» — размышлял Потемкин. Это был «первый выход». Из группы, что он отобрал для проверки, это был просто ближайший адрес.

— Ребенок у нас один, — говорил хозяин, муж пропавшей женщины, — девочка, десять исполнилось в этом году.

«Игрушек, вещей, в том порядке, что подтверждали бы здесь присутствие девочки, нет…» — оценил Потемкин.

— И живет Ваша дочь у бабушка, да? — спросил он.

— Да, уж привыкли мы, так оно, как-то сложилось с трех лет. В общем, да, у бабушки. Там же и в школу ходит.

— А жена, я так понял, дома была, не работала, да?

— Ну, да. А зачем? Она переводами занималась. И: курсовые, дипломные, разное там, печатала … Видите, у нас «Ундервуд» настоящий. Грех, на таком бы да не печатать! Дома, куда ей ходить? Я приносил ей из института, она печатала. Так вот…

— Что же, такие вот: биология и анатомия человека, популярные темы?

— Вы, что, намекаете? А на что? Не пойму! Молодой человек, я ей приносил со всего института.

— Значит, заказчики к Вам не приходили?

— Зачем? Может быть по переводам, а так… В общем, жила себе, тихо-мирно, дома… А в тот день я с работы пришел: обострилась язва. Я раньше пришел, но это все ваши уже проверяли. Ее уже не было. Мне плохо; и к вечеру Зои не было. Я обзвонил все: друзей и морги, больницы — все…

— Это перед восьмым?

— Да, перед восьмым марта. Точнее, — шестого.

— А в «02» не звонили?

— Нет, в 02 не звонил.

— Почему?

— Да потому, что у Вас же на третий день только будут искать.

— И Вы это знали?

— Да все это знают. Да и, видите сами, какой результат. Может, Вы найдете?

— Не знаю. И позвонили Вы нам девятого?

— Десятого. Что-то еще?

— Это Вы, — притворно нахмурился лоб Потемкина, — Олег Борисович, хорошо знали: как ищет милиция, — а вот жену, впечатление есть — не очень…

— Зачем Вы пришли, молодой человек, сказать мне об этом? Сказали! Хотите искать — ищите! Оставьте меня, наконец, в покое!

Гармоничной парой, — Потемкин видел, — они с потерявшейся быть не могли. Худой, постоянно уставший от жизни и язвы, преподаватель, и ладная, судя по фото, нескучного нрава, неутомленная жизнью, домохозяйка. Женщина, которой любовь по душе, а не ее отсутствие. А отсутствие тут, видно было хроническим…

— Гости к Вам приходили часто?

— Нечасто. Я давно не пью, не люблю гостей и пустые праздники! — хозяин уже не скрывал, что теряет терпение.

— А женщины любят праздники…

— Их дело! А к ней приходили подруги. Днем, когда меня нет.

«И только подруги?» — подумал Потемкин. В надежных глубинах воображения, он представлял, как могло быть за кулисами. Не красавец, конечно, хозяин, и не атлет, но взглядом такой вспыхнуть может. И нервы, как видно, — не сталь!

«Есть порог ужаса, в каждом. Шагнул за него, — все, не остановишься! Труп? Ну, уж есть он — пленку назад не смотаешь! Теперь его резать, рубить — но, теперь уже надо!» — знает ли девушка Люда Станкевич, о чем сейчас размышляет Потемкин? Словами ее говорил человек, знающий жизнь не вприглядку и не понаслышке…

Картина есть. Полотна, чтоб ее отразить реально — не находилось. Все мог понять Потемкин, но при этом не знал ничего. Дальше, чем видят глаза, ничего, до сих пор, не видел.

«Никаких, — хотел он спросить, — предположений за это время не появилось? Куда могла пойти Зоя? Нельзя же настолько не знать близкого человека…» Знал — бесполезно, и не спросил.

— Извините, такая служба, — поднялся он.

«Отшить меня вздумал! — видел он очевидное, — Друг мой, напрасно. Не на такого напал!»

«Три дня — срок немалый». Потемкин гулял в тени дворовых деревьев, курил и думал о том, что он за три дня мог бы и замести, и построить едва ли не заново. Мало ли можно успеть за три дня? И даже — четыре! Особенно, если «шагнул за порог», а «пленку назад не смотаешь»!

Жаль, не было в этой квартире Потемкина сразу же, после исчезновения. Но неужели, того, что он заметил сегодня, не видел тот, кто был там в те дни? Опер из настоящих? Не должно быть такого.

Вывод, пока не закончил Потемкин проверку всего, что наметил, считался поспешным. Тем паче — бежать к Евдокимову было бы глупо.

* * *

Терпения Севе Гриневичу не занимать. Этим и отличается от других, человек добросовестный.

— Знаешь, — зашел он к Люде, в хорошем расположении духа, — ну, анекдот! У соседа с пятого этажа, милиция арестовала собаку!

— Надо же! И по какой статье?

— Да не знаю. Ее отпустили, потом. А хозяина — нет. Вместе их повязали.

— А хозяина не отпустили?

— Нет.

— Что ж, у каждого есть своя степень вины.

— Это ты, как философ толкуешь?

— Это доступная философия, Сева, понятная…

— А кто судьи?

— Судьей человек сам себе может быть.

— Как здорово! Я тебя понимаю, но, видишь, собаке не дал бог подобного развлечения!

— Почему — развлечения?

— А разве нет? Что, человек сам себя может к «вышке» приговорить? Или отправить на каторгу? А? Ты подумай!

— Подумаю. Но развлечением это считать, вряд ли стоит.

— Хорошо, считай так, а другие — эдак. Сам себя человек каждый день судить может. С целью полного оправдания и реабилитации. А собака — бесхитростна и бессловесна, она и в тюрьму угодить, видишь, может. За Ральфом ты последи, а то, видишь, милиция наша и собак арестовывать может.

Люда над шуткой не посмеялась. Сева подумал и покурил:

— Ну, ладно. Как жизнь, как дела, расскажи? — он хотел подойти, положить руку на талию, на плечо, может быть. Или просто взять в руку ее ладонь, и притиснуть легонько, дружески. Но не решился. Не в первый раз… Да, не в первый уже не решился… М-мм… Ну, ничего, придет скоро все, по другому, — само собой. Придет! Стоит ли, столько выждав, теперь торопить события? Можно накуралесить, и оттолкнуть, вдруг, Людмилу, не дай бог… Столько нормальных вещей человеком теряется по легкомыслию, так ведь?…

— Люд, — пояснил он, — я что про собаку-то? Жизнь, понимаешь, я ж все об этом… Вот, Ральф, например, — это же он карусель закрутил? Которой, я так понимаю, в милиции вовсе не рады!

— Ну, да, Сева, — он! Ну уж точно не я, — ты и сам понимаешь.

— Не ты! Так вот, этот пес, которого повязали — выходит, что как бы за Ральфа, — ответчик! А ты не находишь?

— Нет, я так не нахожу.

— А чего?

— Хотя бы того, что не знаю: а не анекдот ли ты мне рассказал?

— Какой? Про собаку?

— Да.

— Я ж тебе говорю — мой сосед…

— Но еще говорил — анекдот.

— Да если б я врал, это чистая правда! Пса зовут Гросс, — у соседей проверить можешь…

— Сев, да не все они, эти люди такие, как ты говоришь…

— А-а, ты о них? Да, — все солдафоны, Люд! Даже если способен был думать какой человек, — так профессия сделает дело. Профессия, ты ж должна это знать, — наложит свой отпечаток. А как же: милиционер он и должен быть милиционером — Пришибеев, — унтер! Не был таким, так станет. Не ясно?

Люда молча не соглашалась.

— Но у нас с тобой, Люда, пари было честным, Так ведь?

— Честным.

— Сентябрь скоро…

— Сентябрь…

— А: в сентябре у нас будут темы другие. Намного лучше! Все будет лучшее. Ты поняла меня?

— Не совсем, — помолчав, серьезно отозвалась Людмила, — речь шла только о романтическом ужине…

— Ну, ведь со свечами?

— Ну, да, со свечами.

— Ну, так что? Ты разве не понимаешь?…

Люда молчала.

— Ну, как? Я полагал, ты догадываешься и одобряешь… Ждешь даже, может быть… А чего бы нет? Нормально же, а Люд?

— То есть, если оно со свечами, то мы потом спать ляжем вместе?

— А что тут такого? Каждая женщина — это жена. А я, ну, давай руку на сердце, Люда: я — лучшая партия! Разве не так? Ну, извини меня, Люд, извини.

— Да уж ты извини меня, Сев…

— Слова назад брать не будешь?

— Не буду.

— Спасибо. Огромное, Люд, спасибо! Ну, вот, хорошо! Все у нас хорошо. А сентябрь уже, слава богу, близко! Пока, дорогая.

— Пока.

* * *

«Еще один адрес сегодня, — решил Потемкин, — ведь завтра на смену!» Помедлил: «А, может, напрасно спешу? Подгоняет кто-то? Никто! Может лучше мозгами теперь поработать, подумать? К Мацу ведь неподготовлен был, в результате и выяснил что? Да практически — ноль!» Непокоило-таки его впечатление, не забывалось, что не продумал беседы и получил только то, что пожелал сказать Мац, а не то, что хотел бы услышать Потемкин. А там было, было! Да поезд ушел…

Спешить? Не спешить? Будь привычка, монету бы бросил Потемкин. Да не любил он так, наугад…

А у Людмилы, внутри, глубоко, там где человек не всегда себя слышит и понимает, возбуждалось, как рябь по воде, беспокойство. Сентябрь… Приближается Сева к тому, что б, наконец, получить, свою… свой, в общем, выигрыш.

Что ж, все живут парами, все: кто почаще, кто, может, пореже, имеют близость. Так принято. Это судьба. Такова природа. Кто б удивлялся? Чему? Но Потемкин считал не совсем так, он слышал Людмилу: «На эту тему… Суть понятна, проста — нереализованность».

Ей не хотелось, «ни к свету, ни может, на дно…» с Гриневичем. Все-таки, он ее не добивался, а покупал. Пусть честной монетой, но все же…

* * *

Казалось Потемкину, что недалеко уже где-то она — финишная прямая. Азарт потихонечку кровь будоражил. «Хорошо бы, — подумал он, — отпроситься на завтра у ротного!» Железо казалось реально горячим, а за сутки, которые он проведет на маршруте, оно охладеет. Не совсем, скажем так, не фатально, но все же…

— Але! — Потемкин рискнул набрать ротного.

— А, Потемкин! Вот хорошо, что ты позвонил! Станкевич Людмила просит, чтоб ты ей позвонил. Ты слышишь?

— Спасибо. А мне бы на завтрашний день…

— Отпроситься, что-ли?

— Ну, да…

— К ней собираешься, а, Потемкин? Нет! Уйдешь от меня — нагуляешься вволю. Сейчас — никаких. Ты понял?

— Я понял, спасибо.

Свернув размышления о недалеком финише, стараясь забыть разговор с командиром, Потемкин перенастроил себя на реалии дня грядущего, передохнул, и снял телефонную трубку.

— Это Потемкин!

— Спасибо, — голосу, если была в нем попытка скрыть нотки усталости, скрыть их не удалось, — Ну как я могла б не узнать? Кто еще так умеет, как мы, начинать разговор без экивоков и предисловий?

— Добрый вечер, Людмила…

— И Вам, Георгий…

— Видите, эта ошибка легко поправима, правда? Приветствовать мы научились.

— Правда. Но, это, может быть, и не ошибка?

— Значит, это манера, присущая Вам и мне. И пусть она будет, какая ни есть!

— Кажется, неплохая манера…

— Может быть. Нетипичная…

— А что, это значит? Значит, неправильная? — в наивном вопросе явно угадывалась улыбка.

— Мы можем так не считать. Это наше право.

— Я им воспользуюсь. Скажите, — не без волнения, тихо спросила она, — а Вы не воспользуетесь своим правом, уклониться от моего вопроса?

— Сейчас?

— Да, сейчас.

— Не воспользуюсь.

— Почему же?…

— Когда меня кто-то ищет, я думаю, что это зачем-то нужно…

— Не знала, Потемкин, — ни расстояние, ни слепота телефонных линий, уже не смогли бы спрятать улыбки, — честное слово, не знала!

— Чего Вы не знали? — поинтересовался Потемкин.

— Что Вы конкурент Маяковского.

— А я не конкурент.

— «Ищет меня», «Значит кому-то нужно…» — так зажигают звезды! Ведь так, Потемкин?

— Да. Но я не соперник, — читатель Поэта.

— Да, Вы хороший читатель. Скажите, — помедлив, вздохнула, как перед броском в глубину, Людмила, — я могу Вас увидеть сегодня?

— Можете, — отозвался Потемкин.

— А сейчас?

— Хорошо. Говорите, где?

— Запишите адрес.

— Запомню, диктуйте!

— Наверное, надо было мне Вас предупредить, что это моя квартира? Вы не ожидали? — виновато сказала она, встречая.

Потемкин ей улыбнулся, и ободрил, — Не смущайтесь. День у Вас мог быть непростым, а я просто не знаю этого.

— Откуда Вы знаете? — спросила она отступая вглубь: — Проходите!

— Я же как раз и сказал, что не знаю. Я допускаю…

— Но это, — призналась она, — это правда… Такой он есть, мой день.

— Итожить его еще рано, Люда…

Коротко, доверительно, посмотрела она на Потемкина. Он сказал верно, хотелось бы верить. Но знал бы про Севу…

— А Вы знаете, — проводила она его к столику в комнате. — Вы были в пути, а я варила кофе. Он уже есть…

— Это значит?. — спросил Потемкин.

— Значит, что Ваш отказ — не есть вежливость, а есть высшая несправедливость!

— А кто отказался?

Он, незаметно для Люды, уже осмотрелся, и понял: Сева, — «Человек, у которого шутки не без осадка, недавно был здесь». Тяжелый осадок витал в пространстве, и легенький запах дымка сигареты «Космос».

В протокольном молчании, чинно, хлебнул по глоточку горячего кофе, Потемкин и Люда, и встретились взглядами и улыбнулись. Не получалось молчать!

— Когда я открыла Вам дверь, Вы заметили верно, — сказала Люда, — про день. Но я не думала сетовать Вам на это…

— Вы и не делали этого, я это заметил сам. Это нормально, Вы постарались помочь мне, я это помню, и помогу Вам.

— Серьезно? Я Вам помогла?

— Да, Люда, серьезно.

— Значит скоро все станет известно, про это убийство?

— Жаль, — с дружелюбной улыбкой ответил Потемкин, — но это не значит, что скоро.

Улыбка застыла. — А мне, — подумала вслух Людмила. Но мысль была неуверенной, — ладно…

— А, может, — сказал, видя это, Потемкин, — я Вас пойму? Говорите, меня это не затруднит.

— Скажите, а… — оживилась, круто меняя тему, Людмила, — что это — шутка? Приходит ко мне человек, и, между тем, сообщает: «Милиция арестовала собаку»? Ваш комментарий?

— М-мм… А когда это было?

— Да, было…

— Неважно. Отвечу, Люда. Теоретически, к нам попасть мог «любой меньший брат наш», включая пернатых. Но, вопрос: «Почему он попал?» — это не к нам, — к владельцу!

«А быть, — в уме просчитал Потемкин, — могло это либо вчера, либо, скорее всего — сегодня! Понятно ведь кто он, герой анекдота — Потемкин. А было все это позавчера. Не тот ли, поведавший эту историю Люде, — причина ее „непростого дня?“»

— А шутки у Вашего друга, не без осадка, однако?

Живо вскинув навстречу Потемкину взгляд, Люда на полмгновения оторопела:

— Похоже… А-а, откуда Вы его знаете?

— Я его не знаю.

— Каламбур какой-то… А-а, Вы тоже считаете, что профессия накладывает свой отпечаток?

Потемкин очень не походил на Севу, и голос Людмилы звучал нараспев, не совсем уверенно: — Я, как-то считала, что человек — место, а не оно…

Потемкин, не зная сомнений Людмилы, признался: — Согласен: человек красит место, а не наоборот. Но, профессия накладывает свой отпечаток. Всерьез, и, может быть, глубокий, — смотря как Вы к ней относитесь. Это естественно и неизбежно.

— Неизбежно для Вас?

— И для меня…

— И Вы не боитесь признаться?

— Не боюсь, — улыбнулся Потемкин, — ведь отпечаток вполне может быть хорошим. Чего бы и нет? Профессий плохих, например я, не знаю…

— Курите, — предложила Людмила, я видела, Вы же курили. Проветрю потом…

— Спасибо. Скажите, работы, которые нас окружают, Ваши?

— Да, я книжный график.

— Можно глянуть на них поближе?

— Конечно. Вам интересно?

— Да, — поднимаясь, ответил Потемкин.

— А! — улыбнулась; озорно и шутливо, «разочаровалась» Людмила, — Они ж на меня — отпечаток…

— Профессия, Люда, у Вас хорошая!

— Далекая, очень, от Вашей.

— А, может быть, между ними общего больше, чем кажется, Люда? — остановился Потемкин, — Это Шекспир: «Ричард IV»?

— Не ошибаетесь.

— Кровавая пьеса, однако: два акта — тринадцать убийств!

— Думаю, это зависело не от Шекспира. Время было такое. Оно диктовало автору. А Вам, — просквозило в голосе разочарование, — теперь все стало ясно, наверное, да?

— Что именно?

— Ну, книжный работник, всего начиталась, фантазия есть — и решила достать Вас Людмила Станкевич…

— Я так не думал. И не уверен даже, что Вы обожаете детективное чтиво. Кристи Вы не читаете, нет?

Люда молчала. Потемкин обернулся.

— У меня впечатление, — встретившись взглядом, тихо сказала она, — что Вы меня давно знаете…

— Да, уже третий день.

Обменявшись улыбками, оба вернулись к столу.

— Для меня, — Вы, Георгий, правы, — Агата Кристи, это «Десять негритят». А Эркюль Пуаро, — нет, этого я не читаю. Читала, конечно, в порядке знакомства, знаю, но мне это неинтересно. Автор выдумывает преступления, путает их, и потом раскрывает. Меня это больше разочаровывает, чем привлекает.

— И почему же?

— Реальная жизнь, совсем не бедна в этом плане! Так ведь?

— Да. Так!

— Поэтому, кажется, что выдумывать преступления — есть, ну для меня, в этом легкий налет кощунства.

— Улыбнитесь, — серьезно ответил Потемкин, — не только мир удивляет Вас, способны и Вы удивить его так же. В хорошем, конечно же, — он улыбнулся, — плане…

— Вас удивила?

— А Вы сомневаетесь?

— В таком, именно, плане?

— В таком именно, Люда, в хорошем!

Взгляды, невольно встречались, все чаще. И оставались друг против друга, все дольше. Без замысла, просто: просто не было повода взглядам сбегать друг от друга. Прятаться — тоже…

— Я как-то забыла уже, что был день непростым для меня.

— Не вспоминайте.

— Но Вы же уйдете, я вспомню.

— Но, постарайтесь…

— Конечно же, я постараюсь. Жаль, не все в судьбе может зависеть лишь от меня и от Вас.

— Не могу я считаться участником Вашей судьбы, Людмила.

— Наверное. — кольцо обручальное видела, что делать? — видела Люда, — Я понимаю, — но справедливость была бы в обратном. — Я допускаю…

— Максимум, что б я мог сделать, — не навредить Вам.

— Не быть посторонним, какой Вы есть, — это уже не мало.

— Для счастья, — катастрофически мало.

Рассеянно, молча, смотрела на столик, салфетки; на руки свои и Потемкина, Люда. Неправы те, кто обычно считает молчания знаком согласия.

— Сейчас я вернусь, хорошо? — взяв в руки кофейную турку, Люда вышла из комнаты.

Пар над горячей туркой, который всегда называют дымком, расслаивал змейками воздух. Сквозь него, двум парам глаз, видимый мир представал искаженным, немного, как в небезупречном зеркале. Разлитый по чашечкам кофе, дымился уже по обеим краям стола, и от этого зеркало стало чуть больше.

— А Вы знаете, — издали, с прищуром, через дымку, спросила Люда, — что такое: «Счастье», и где оно лежит?

— Знаю. — ответил Потемкин. Отвечал человек, из тех, кто словами другого: «работать не хочет, а учиться не в состоянии… Форма, погоны… Тебе приказали — и делай! Зачем им мозги?» «Не клеится! — думала Люда, — совсем не похоже на то, что сказал мне Сева…»

— Но я слишком обыкновенен, чтоб трактовать что такое счастье. А лежит оно, — Потемкин, как две лодочки, свел вершинами пальцев, ладони у самой груди, и приблизив вплотную, к области сердца, сказал, — вот здесь!

— Вы, как будто бы, вынули что-то оттуда. А все считают, что там, внутри…

— Именно здесь. Поэтому и потерять его человеку проще, чем самого себя. Ведь счастье — творение двоих. Там, внутри, в себе, человек не бывает счастлив. Способность вынуть, и не теряя при этом, доверить другому лучшую часть самого себя, и принять тоже самое, также, в ответ — вот в чем рождается счастье.

— Наверно, я думала также, но не могла найти образ…

— Ну, Люда, просто я старше Вас, а когда-то и я не знал…

— А Сева еще постарше…

Последнее обронила, случайно, Люда. И прикусила губку, глянула мельком: «Потемкин? — не знала она, — Обратил ли внимание? Может, не обратил?» Не знала…

«Сева, который с осадком!» — молча подумал Потемкин.

Люда глянула на часы, в сторонке, на телевизоре, в дальнем углу, и захотелось подняться, убрать их незаметно…

— У Шекспира… — осторожно заговорила Люда.

— Счастья в любви, не открывшего миру… — кивнут, в такт, Потемкин.

— Но Вы же другое нашли в нем: два акта, тринадцать убийств!

— Но не поспорил: не от него зависело, так диктовало время. Жизнь… Я с Вами согласен!

— Вот именно, жизнь… А Вы б заключали пари, в котором исход, абсолютно от Вас не зависит?

— А на кону — судьба? — серьезно спросил Потемкин, — Я правильно понял?

— Именно.

— Постарался бы не заключать. Но, так бывает.

— Бывает… Когда я звонила, я просто хотела услышать Вас. А потом я ждала, но… Как сказать?… Не ожидала. И позвонили Вы. И так получилось, что я попросила. Вообще, мне сказали, что Вы только завтра могли бы… И я назвала свой адрес.

— Врасплох? — улыбнулся Потемкин.

— Врасплох. А куда-то ехать. Собраться… Совсем не готова. И ни к чему мне сегодня не хочется быть готовой.

— Все так, я мог быть на телефоне завтра. Я позвонил бы, а встретиться мы б не смогли. А Вы пари заключали, так?

— Именно так, Георгий!

— А срок истекает завтра?

— Нет, в сентябре.

— Еще десять дней! Люда, не вижу причин для паники.

Люда украдкой, так, чтобы не видел Потемкин, глянула на циферблат. «Смотри, не смотри, — сожалела она, — а Потемкин о времени вспомнит сам!»

— Десять дней, на фоне почти полугода — ничтожный мизер, в котором ничто развернуться не может!

— В 1917-м, — улыбнулся Потемкин, — десять дней потрясли мир!

— М-мм, Вы помните, я замечание делала по телефону?

— Это было, скорее, предположение… Помню: с Вами, ну то есть, со мной спорить трудно, — так?

— Так, — хмурясь шутливо, она пожала плечами.

Кто сказал бы, увидев случайно, что это случайные люди? Двое добрых и старых знакомых, способных ценить свою дружбу!

— Предмет спора, Люда, могу я узнать?

— Нет, — потупилась Люда. Пальцы сложенных треугольной опорой у подбородка рук, побелели. — Я не смогу Вам назвать его. И не сделаю — так будет лучше, — этого никогда!

Потемкин смутился:

— Не надо. Простите, Люда. — он улыбался, ободряющей, доброй улыбкой, а мир в этот миг, потускнел у нее в глазах — Потемкин смотрел на часы.

— Извините меня, — попросила она, — я не ожидала! Все неожиданно! Три дня назад, я ничего в этой жизни не знала. Могла я представить? — спросила она с виноватой улыбкой, — Что будет здесь милиционер, вызванный мною? А я с ним пить кофе? А мне бы хотелось потрогать его руками, и совсем не хотелось, чтоб он уходил! Не знала…

— Не надо так, — попросил он.

«Впервые, на верное, растерялся милиционер!..», — сквозь готовую вот-вот уже набежать, слезу, про себя пошутила Люда.

Она взяла себя в руки. Жестом обеих рук, похожим на плавный, спокойный взмах крыльев, отвела от лица и стряхнула за плечи, длинные волны волос.

— Дай лапу Джим, на счастье мне… — с лирической грустью произнесла Людмила. — «А не ладили б Вы с Ральфом, не нашли б и мы друг друга». Так, Георгий?

— Получается, — да.

— Именно так, отвечала Вам я, в кафе. С точностью до наоборот! Кроме того, мы вполне могли ошибиться. Но у Вас нет на это права?

— Нет, — подтвердил Потемкин.

— Наверно, я тоже могу отнять у себя это право?

— Не надо.

— Да? Почему?

— Это нормальное право. Вы откажете в нем, а ошибка случится — конфликт между Вами и фактом. И он помешает исправить ошибку.

— Потемкин, мне Вас легко понять! Спасибо. С первых минут, с Ваших слов: «Говорите все так, как хотели сказать, набирая номер».

— Это хорошие свойства взаимности, Люда. Вы именно так говорите, поэтому я могу Вас понять, и ответить тем же.

— Эта моя заслуга? — вскинула брови Люда.

— Ваша! — улыбнулся, и, как недавно она, — пожал он плечами в ответ. И серьезно добавил, — Мне, в силу профессии, цена этой взаимности хорошо известна.

— Вы ее цените… — вслух размышляла Люда.

Непростой, интересной натуры, не мог не признать в ней Потемкин. Упрямством мерцал ее голос.

— Люда, — смущенно сказал он, — спасибо. Но я должен идти.

— Да, — спокойно не возразила Люда, — возможно. Но Вы могли быть до этого часа…

— Мог. Но теперь пора.

— Час поздний, да. Но и транспорт теперь уже в парке — ведь тоже да. Я говорю так, как хотела б сказать, как хотели бы Вы… — она говорила, владея собой, тихим, но ровным голосом, неторопливо, — То, что могло, как и всем, и совсем недавно, — и мне показаться нелепым, — теперь не кажется! Я знаю Вас только три дня, и отдаю себе полный отчет — для меня Вы мужчина, не только гость! И все-таки, я не хочу, чтобы Вы уходили! Потому что не знаю, что может быть с нами, но знаю, без Вас будет хуже! Непросто мне это сказать, Георгий, но разве я не могу быть понятой? Поверить в обратное, честно сказать, — покачала она головой, — не сумею…

Реснички не дрогнуло в веках, не потупилась Люда, не опустила глаз.

Потемкин молчал. Мог бы он скоро и просто ответить?. А умеет: она ведь знала…

— Люда, — вопросительным голосом, тихо сказал Потемкин, — три дня…

— И две встречи.

— Да, и две встречи, — их слишком мало, чтоб Вы могли хорошо меня знать! Ни одной из привычек, ничего из того, что там, — показал он, подразумевая «в душе».

— Женщине важно: что там! Вы правы. И Вы знаете это, да более важна способность мужчины дать это другим. Кроме того, Вы меня перебили, Вы ее цените, — в силу профессии, знаете цену взаимности. И сумели ее убедительно мне доказать.

Потемкин кивнул.

— И при этом Вы не считаетесь с ней! — упрямство мерцало в голосе. Мерцание, это Потемкин знал — свет изнутри, это блеск — отраженный свет. — Вы не слепы, и видите — в этот час, пусть сегодня, и только, — одному из нас очень важно, чтобы другой не ушел, а остался с ним. Ты ж не слеп, Георгий? — усталым, как сорванным голосом вдруг, тихо спросила она. Спонтанно, на «Ты»…

Пальцы ее неспокойно скользили, сжимая и разжимая деревянную ручку турки, отрывая бесцельно от столика, ставя назад, предмет…

Потемкин, подался вперед, и поставил ладонь рядом, с ее ладонью.

— Люда, я сделаю кофе. Ты же не против?

— Да, — на выдохе, из глубины, отозвался голос. Тихий, как стон журавлиный, протяжный, над маревом клюквенных, мшистых болот.

Податливость, мягкость, не глазу — душе уловимые, ясно увидел Потемкин. Внешность Людмилы, обычная женская днем, обретала незримые, женственно-привлекательные черты, дружелюбные таинству наступающей ночи.

Взяв турку, Потемкин пошел на кухню. Вспыхнул по кругу конфорки, яростно загудел огонь. «Пищу готовить, — подумал Потемкин, готовя горячий напиток, — занятие доброе, приводящее мысли в порядок».

— Этот кофе, — сказала Люда, когда он разливал, — для меня будет лучшим. Потому, что он не моими, — твоими руками сделан. В нем, кроме участия, растворилась и капелька-крошка, души…

— Так и должно быть, Люда. Спасибо.

Дымок над горячей туркой, расслаивал змейками воздух. Видимый мир представал не таким, каким виден обычно. Мы нуждаемся в том, чтобы видеть его, иногда, по-другому немного, не так, как обычно. Пошире, поглубже…

— Пока я готовил, мне удалось что-то в мире понять. Новое, может быть, для себя… Наступает момент, который, уже очевидно: мы чувствуем оба.

Согласие, заинтересованность, благодарность — угадывал он в глазах Люды. — «О, боже, я что, — всего этого стою?! Кошмар! Ну, зачем так?»

— Это момент, о котором впоследствии мы пожалеем оба. Можем потом пожалеть!

С быстротою богини по имени Ника, справилась с изумлением Люда:

— Не совсем уж так плохо, Потемкин, я понимаю себя. Я не буду жалеть! Не буду! Понимаешь?

— Не сомневаюсь. Я это вижу! — предупредительно, мягко, ладони, как маленький щит, развернул он перед собою, — И уважаю… Так вот что я, в этом мире, пока я готовил… Люда, все так! Но сейчас, просто ты не успела… Еще ну успела понять, разобраться! И я б не успел… День, — пояснил он тихо, — был непростой у тебя. Это ж так? Не успел бы и я, как и ты, — это точно… Люд, не сердись, — протянул он руку, коснулся пальцами, и осторожно, бережно, положил ладонь сверху горячей ладони ее, — Но, — он развел бы руками, не будь одна рука занята, — не я тебе нужен сейчас. Просто ты не успела понять, разобраться. Не я тебе нужен, а выход из ситуации… Тебе нужна точка опоры.

Нервный, короткий импульс в ладони ее, пробежал под ладонью Потемкина. Поникли плечи. К ладони свободной руки, предплечием поднятой вверх, как на древке факельной чаши, прячась, склонилось лицо.

— Потемкин, я не покушалась. А все остальное, господь не мешал, сохранить Вам в тайне!

Потемкин поднялся. На двери — автомат-защелка: входя, он заметил это, — спокойно уйти можно было без проводов.

Он сам, отодвинув стальной треугольник защелки, отворив, на полпяди дверь, вернулся.

— Люд, — попросил он ее обернуться, — Люда, — он улыбнулся, увидев глаза, — ты напомнила, что я ошибаться не вправе, да? Помнишь?

— Да, — шагнула она навстречу. Скользнули руки под руки Потемкина. Люда припала к его груди. Жарко плавили спину ее ладони.

— Люда, нельзя ошибаться, — Потемкин шептал непослушным голосом, — а я не сказал тебе главного. Чуть не ушел! Ты же слышишь, Люда? Десять дней еще есть! Они потрясут этот мир! Ты слышишь? Я знаю! И ты — свободна! Ты слышишь? Я точно знаю!

Скользнув лицом вниз, он губами припал к повлажневшей щеке, в самом краешке губ Людмилы.

Непровожаемый, брел он в потемках лестничных маршей. «Боже, — корил он себя, — как поздно я это понял!» Речь шла о предмете пари.

А вдогонку звучали слова провидца, дежурного по РОВД, майора: «Нет такого, Потемкин! Есть женатые люди, холостяки — все бывает, но чтобы влюбиться нельзя — нет такого, и быть не может! Понятно?»

* * *

Миллиардами нитей проводной связи пронизан любой современный город. Даже не разделяют — рвут они город в клочья! Со скоростью света, идет информация. Слово — боль; слово — беда, и восторг, — все нести в себе может слово! И пусть, — главное — все бы решалось. Шло бы за словом участие, был бы за ним результат. Весомый пучок этих нитей, сходится в службах «О2», «01» и «03» — что поделаешь — жизнь экстремальна! Проблемы…

— Да, вот такая, Евсей Алексеич, проблема у нас, — пришел инженер-прораб к участковому милиционеру, — Воруют. Думал, мне кажется… Нет! Прут, лихоимцы-собаки, ну точно, — прут!

Участковый внимательно выслушал. Что ж, на то и посажен!

— Так что будем делать? — спросил инженер-прораб.

— З початку… — сказал участковый.

— Та я зразумив! — отозвался прораб, вынимая откуда-то, из-за спины, «тормозок». — Свое, Алексеич, домашне!

— Да я же, — предостерег участковый жестом, — сейчас Евдокимову позвоню! И весь хрен!

— Ой, не надо, Лексеич! Иванычу — нет, не надо! Оно ж, понимаешь — потом уголовное дело… Да мне ж, под завязку, по кепке еще и дадут!

— По кепке? Ого! — оценил участковый «полянку», накрытую кумом, который работал прорабом на стройке. — Ну, — уточнил он, — ежели кепка твоя висит сзади, пониже пояса, — точно дадут!

Пристально и уважительно, плавил глазами прораб участкового-кума.

— А! — отозвался кум, — Я сейчас аккурат, после суток. Можно! Чекай, кум, чекай, вот погоны сниму… — участковый переоделся и выдохнул, — Ух! Теперь можно. Теперь — выходной, пан дильничий!

Выслушав кума, дильничий подумал. Потом взял трубочку внутренней связи: Слетела, со скоростью света, на пульт, информация.

— А, это ты! — узнал участковый, — Придумал! А дай-ка мне Шатунова, ротного из ППС. Там он?

— Не знаю. Даю!

— Валентин Володимирыч, ты не впизнав? Так це я, Пономарь!

— А-аа… — добродушно ответила трубка, — С религией, брат, не дружу! На фига нам, народу, опиум?

— Так це я, капитан!

— Капитан? А говоришь: пономарь. Да я рад тебя слышать, Евсей! Проблемы?

— Та, як не було б…

— Ну, по делу давай!

— Е людына. Я напримок дав, на тебя. Так, будь ласка, выслухай. Добре?

— Звычайно! — сказал Шатунов, — Дуже добре. Когда?

— Та ось почекай, пивгодыны.

— Чекаю.

Короткий гудок. Обрывается связь: шутить можно, но — очень немного, на проводе оперативной связи.

— Бачишь, куме, що значит оперативный звьязок!

— Ось и давай, за него!

— Давай, давай, куме!

— Значит так, — Шатунову, ротному ППС, пояснял инженер-прораб, — я же знаю хозяйство! Смотрю, блин, — нема! Там нема, тут нема, и того нема. А було! Посмотрел, подсчитал и подумал, и понял — прут! Я к Евсею-то, почему? И он — почему меня к Вам? У них есть, говорит, кинология. Значит, мол, друг, поди к ним. А она у вас есть?

— Кинология? Есть.

— И дай бог! У нас есть один, из своих, сторожит у нас, в общем. И есть у него свой… Ну, такой… Ну, такой, — руками большое пространство показывал инженер-прораб, — Бубель-босс…

— Бубель-босс? — уточнил Шатунов, — Вы с Евсеем обедали добре?

— Ну, как? Ну, — свои же люди! А он — выхидный. Вообще он нам всем — кум далекий!

— А, может, недальний?

— Конечно, — прораб уточнил, — мне, так точно — недальний!

— Понятно. А Бубель-босс?

— А! Ну, такая вот, ну, — в два теленка, — собака! Тварь, блин, прокорми такую! И мы ее, — эту тварь, — в засаду, с хозяином вместе, сажали на стройке. Поляну хозяину ставили, чтобы сидел. О, крутую поляну!

«Выгнать его? — думал ротный. — Зачем он? Зачем ему я?»

— А к Евдокимову не обращались?

— Навищо? Евсей — вин мий кум. А потом, у меня же там… — кепка…

— Где, там?

— Та, е… — поерзал на стуле прораб.

— Понятно!

— Так, про шо я? Ага! Бабель-босс — следа их взять не может. Они же, сволюки, — ворюг на увази я маю, — они, чем-то след поливают. Табак сыпанул, я так знаю, — и то, любой Бабель-босс…

— Бубель! — напомнил ротный.

— Яка там ризница? Табак, да и то уж… Тютюн. А поливать — так вообще … Не берет собака!

«П-ц!» — по-русски сказать бы хотел Шатунов, да воздержался: прораб-инженер, в кабинете у майора милиции.

— Бабель Ваш, скажем так — ни к черту!

— Та, що Вы, тупише вивцы! А след поливают! Может быть, посыпают. Собака ж, таке, — «Ватру» кинул на след, — и нема той собаки!

Есть в человеке славянском свойство — мгновенно очнуться, взять меч, порубить врагов, и отстоять семью. Это — оно точно есть!

Шатунов это знал. Взглядом философа, он посмотрел в окно.

— Прекрасный, — сказал он, — был автор! Жаль, умер. А что в мире вечно? Ничто!

— Хто це вмер?

— Бабель.

— Вы що! Колы?

— Если б знал! Писал он прекрасно, — знаю…

— Це вин писав?

— Да и я бы писал. Не умею.

Прораб шумно выдохнул, и потряс головой.

Весь мир за окном, расстилался перед капитаном, — вроде бы, ничего: ну, оконный проем — и того довольно. «И, бог с ним, — думал он, — нужное в мире, найти, если ищешь, — можно!»

Из туалета напротив, вышел, оправил одежду, Потемкин.

— Ит-тих-ю! — изумился ротный. Выпрыгнул на крылечко, и дал команду: — Потемкин, ко мне!

— Присядь, — ротный был в своем кресле, когда вошел милиционер Потемкин.

— Ты-ыы!!! — набычился ротный. Потом поостыл, — С этой девушкой, как? С Людмилой, имею в виду, — Станкевич?

Вяло: глазами туда и сюда, наблюдал за всем этим гость: инженер-прораб.

— Нормально, — ответил Потемкин.

— Не шути. С такой девушкой — «Здорово!» или «Никак!» Я же знаю, Потемкин!

«Что Вы хотели?!» — недружелюбно, глазами, спросил Потемкин.

— Намылился, так понимаю, к начальнику розыска?

— Да.

— Он — твой начальник-любитель. А командир — это я! Ну, ладно, Потемкин, присядь. Такая у нас, видишь ли, ситуация… Ты же с собаками, так понимаю, на «Ты»? В плен — дежурный мне говорит, — адмирала их взял… Как там, — Гросс?… И потом, — левой ногой ты, Потемкин, уже стоишь там — в розыске! Или не так? Да все знают, что так! Перспективу тебе рисовать, мне уже — никакого смысла! А думал я, думал… — смерил ротный Потемкина взглядом. — Так вот, ты, пока у меня, — разыщи! Тебе, как раз это ближе, по теме. И с собаками разберись, — кивнул ротный на посетителя.

— Ага, не берет… — отозвался тот, — Поливают, гады!

— Собака тупая у них, — комментировал ротный, — их Бубель-босс…

— Да я еще, это, — навел посетитель резкость, — сторожа бы посадил… Да ведь это…

— Ну, да — приземлил его ротный, — конечно же, «это!» Я все понимаю: прав нет!

— Ага! И ворюги набьют ему репу! И весь, скажем, это… Ну, как?… — помахал посетитель рукой, — Да и весь…

— Корень! — отрезал ротный.

— Конечно! А то и — на цвинтер. Серьезное дело!

— Короче, Потемкин! Резон мне тебя на машину ставить? Уже не резон! Практикуйся. Есть воры — изобличи! С Колей Неко сегодня пойдешь. С кинологом нашим. Понятно?

— Понятно, — ответил Потемкин.

— З собаком пойдет? — уточнил посетитель.

— «З собаком»! — ответил ротный, — Да, наши собаки — не ваши собаки! У нас они — профессионалы! Понятно?

— А то ж…

— Ну, Вы идите, — поморщился ротный, — а я человеку задачу поставлю.

* * *

— Поль, — сказал Коля Неко, — пес уникальный! Смотри!

Обошел он «Москвич» Потемкина, и открыл багажник. Пес, без звука влетел туда. Неко захлопнул крышку.

— Вот так — это профессионал! И будет сидеть — ни гу-гу! Приучал я его к засадам. А, Поль? — постучал он по крышке. Поль тихо ответил: — У-у!

«Гестапо!» — про себя оценил Потемкин.

— Ох, не пойму я тебя, Потемкин! Чего ты собрался в розыск? Вон с кем жить и работать надо! — кивнул он на багажник. — Вот то — интересно! Я тебе передать не могу. Он мне личную жизнь, скажем так, наладил. Теща: уж так она меня жизни учила, уж так! Губы подкатит, и все намеками — ты, дескать, Коля, ценить меня научись! Ей цены же нету. Да ладно бы так: есть ошибка, — ну укажи, подскажи мне, — исправлю. А то, — губы надует…

— Подкатит.

— Ай, да какая разница! В общем — в гроб, тишина, и одни намеки. А настроения нет. Муторно! А я потом, нет, ты слушай, Потемкин! Слушай. С женой, понимаешь, пошло уже как-то не так. Я все вижу! Скажем так, — отчуждает нас теща. И я уступаю, по баллам. Ну, кто я? А теща моя — кардиолог. Крутой, знаешь, специалист, крутой! Со мной уже и говорить перестала — я же «не так понимаю»! Жена уже смотрит с тревогой. А теща у нас и шкафы разделила на кухне. Дескать: вот так — это ваше, а это — мое. И живите вы, как хотите: перо в одно место! А это, Потемкин, — каюк! Нет семьи! А потом еще: тестя нет — и посредника нет. Тесть — великое дело! В баньку сходили б, «Беленькой» — да за круглым столом, под огурчик… Нормально! У тебя с тестем как?

— Нет тестя.

— Несчастный… О! Вот и я — то о чем? Ты в кинологи переходи! И без тестя все будет о'кэй! Поля взял я, короче, и не в питомник повел, после смены, — домой. А ты видишь? Ты видишь, какой он? Семьдесят четыре килограмма! Прикинь, у меня — девяносто…

— Сложить вас, — и больше полутора центнеров! — буркнул Потемкин.

— Дверь открываю, и Полю: «Ищи!» А сам жду. Потом захожу. Боже мой! Стоит моя теща, распятая! Белая, как потолок… А он — лапы на плечи, и носом — ей в нос. И в глаза ее смотрит! Представляешь — картина! Ну, я как хозяин, присел, расстегнулся, и говорю: «Что-то Вы, Анна Михайловна, дочечку борщ делать не научили, а? А Ваш борщ… О, какой у Вас борщ! Да Вы мастер, каких поискать!» Молчит. Я же все понимаю: язык отнялся… «Пойду, — говорю ей, — в ванну, устал, как собака». А Полю — ни слова, он сам понимает, умный, — потом ты увидишь. А выхожу — Поль, из любимой тарелки тещиной, борщ хлебает. А на столе, со сметанкой — тарелочка для меня парует. «Это Ваш?» — говорит мне, теща. А с первого дня, на «Ты»! Я ей: «Наш, — говорю, — МВДвский! Служит! А я — у него начальник. „Хорошая, — говорит, — у Вас, Коля, профессия! Я не представляла…“. А Поль хорошо все представил. Слизнул борщик с тарелочки тещиной, и к ней подходит и руку, в знак восприятия, лижет. Вот и все, с той минуты, Потемкин! Какие шкафы? Да у нас все едино! Семья, настоящая, крепкая!

На объекте кинолог выпустил Поля.

— Гулять! Гулять! — приказал он, — Поль, на всю катушку!

Поль его понимал. Прыгал свечкой, крутился в воздухе, притворялся, что атакует шефа.

— Тебя, вот смотри, не заденет. Воспитанный пес, специальный! Вот сейчас, — это я, как начальник его, считаю, — Поль набегаться должен. Потом же сидеть, тише мыши. Ах, Поль, мой Поль… — трепал он за ухо овчарку, свечой, на дыбах, по-медвежьи, застывшую перед лицом.

Потом, когда пес набегался, он стал по кругу ходить пешком. Стал мир изучать: вынюхивать что-то в траве, „метить“ кустики и углы.

— Все у животных, ты видишь, Потемкин, логично? Он, потом, глаза ему завяжи — на травинку, вслепую, не ткнется! Есть, понимаешь ты, есть нам чему поучиться у них! Увидишь. Зачем тебе розыск? Ты к нам подгребай, к кинологам. Есть у нас Гром, он — без шефа. Так я познакомлю!

— Коль, а чего это он? — показал Потемкин.

— А что? — шеф посмотрел, — А, камень носит! Так, то — ерунда.

Поль нашел круглый, увесистый камень, поднял и носил его, как ни в чем ни бывало. Как с пустой пастью. Похоже — привычка.

— Да, есть, — пояснил его шеф, — есть, видишь ли, привычка. Кто знает, кальция в детстве, может быть, не хватало. Не знаю… Да, носит, и бог с ним, пусть носит. Нравится Полю? Нравится! Делу ведь не мешает, Потемкин? Нет! А вот это — главное!

Поль нагулялся, и все изучил и пометил, что можно. Сидел у ног шефа спокойно, держал в зубах камень. Да, камень, при массе его, ничем ему не мешал. „У меня — 67! — оценил Потемкин, — а у него — на полпуда больше. Солидно!“ Он вспомнил Гросса, спокойно вздохнул. Легчайшим и чистым казался воздух: Поль — это все же не Гросс. Поль — на стороне Потемкина. Слава богу, не наоборот! „Да, все будет о'кэй!“ — согласился Потемкин.

— Потемкин, — когда „залегли“ на исходной, заметил Неко, — да ты не молчи. Мы с тобой говорить можем, вполне спокойно. Ты же не забывай: с нами Поль. Он услышит первым. Расслабься, Потемкин!

Расположились в комнате, которая будет потом душевой. Трубы голые, пол керамический… „Голые трубы“ — стал жевать фразу Потемкин, — А что, они могут быть одетыми? Нет такого явления, но — так говорят. А зачем?» Да кто знает, зачем? Ответ был неважен. «А Шатунов… Шатунов — это тема!» — вздохнул Потемкин. Капитан ставил крест на своем подопечном…

— Переживаешь? — Неко спокойно достал сигарету и закурил, — Переживаешь: с машины турнули? Не стоит. Я тоже был мотоциклистом. Турнули! Бензин, понимаешь, доил. Ну, а кто не доит? А я невезучий — почтовую остановил, слил пять литров, меня — Шатунов, за то место. Забрал мои краги и каску, и жезл! Да я же нашел себя в жизни.

Я, знаешь ли, ни за что, ни за что, не променяю собаку, ни на кого из напарников. Ты ж посмотри, насколько они надежнее, чем человек, посмотри! Не предаст! — это первое, самое главное; Не проспит — это уж, никогда! Догонит любого: и даже того, кого ты в глаза не успел увидеть! И в дырку пролезет и через стену махнет! Ну, что, — да ведь пальцев не хватит, перечислять! И не проболтается — тоже ведь важно! А, как ты считаешь, важно?

— О, это очень важно!

— Собака вообще — лучший опер! Жаль, протоколов писать не умеет, а так… Собаке, Потемкин, по настоящему, в службе у нас, равных нет!

— Но, могут же не прийти, — размышлял Потемкин, — я так понял, не каждую ночь они перли…

— Расслабься, Потемкин! Придут. Ты же видишь: уже подобрали, что взять. Это что — подобрали прорабу? Да нет же, — себе, дорогим, подобрали, себе! И к утру, сто процентов, Потемкин, — они будут наши! Увидишь!

— Так что, пока не стемнело, мне может рапорт уже написать?

— Да, в отделе напишешь, бумага, она не уйдет!

Перли, — Потемкин уже оценил, — «рентаб», — то, что продать можно будет в момент. Плитка, а плитка прекрасная, боже — Италия! В стиле гравюры — лазурный венецианский пейзаж. И «тюльпаны», и трубы-пластик, явно были здесь подготовлены к тайной эвакуации. «Добре! — спокойно вздохнул Потемкин, — Сегодня, поскольку она состоится, мы заметем их всех!» Спокойно надеялся всех замести, Потемкин не без оснований: в углу, возле груды «всего», стояла немецкая газовая печь, на четыре конфорки, с электроподжигом. Значит, «народ должен на это собраться весь»! А тут — два ствола и четыре руки, и две пары наручников, да плюс Поль, — ого-го!!!

— Коль, а ты знаешь, они тут и сами с собакой в засаде сидели? Да что-то без толку…

— Собаки тупые!

— А Поль?

— Да ты сам видел — класс!

— Вот еще знать бы, какой это класс…

— Сомневаешься? Ты сумасшедший, Потемкин! Я вон заснуть собираюсь. Какого бы не заснуть, когда у меня есть Поль? А ты, блин, морочишь голову!

— Ладно, ты спи…

Потемкин вздохнул. Вспомнил Гросса: глаз его с искоркой, черный… «Пять минут не дышал, а он, пес смердящий, учуял!» Покосился на Поля, и понял: «Все будет о'кэй!» «Да, в общем, и Гросс, — улыбнулся он, — какой пес смердящий? Нормальный пес! Чистенький, как и Поль. И породы такой же — овчарка…»

— Поль, — вслух позвал Потемкин, — дай лапу!

Поль поразмыслил, потом подошел, вручил мускулистую лапу. «Да уж… — придавленный лапой, подумал Потемкин, — Кинологом быть, Коля прав, — нескучно!»

— А это? — спросил осторожно Потемкин, — Что это? Зачем?

Пес смотрел прямо в глаза, изучающе. Да, было видно, что доверял. Без звука сидел он, смотрел в глаза, мел хвостом, вправо-влево, по полу. А в пасти держал силикатный, тяжелый кирпич.

Посмотрел, и подумал Потемкин: «Наверное, лишнего лучше не говорить…» Потому что кирпич, если Поль его освобождал, — Потемкину падал бы прямо туда! Пес, как раз, посмотрел туда. «О-о! — говорил его взгляд, — Прекрасно, мы оба — мужчины!»

— Молчи! — попросил Потемкин.

Пес повел одним ухом. «Да, все, — говорил его взгляд, — нормально! Не переживай».

— Может, — подумал, и предложил Потемкин, — ты тоже поспишь? На фига тебе лишняя тяжесть в зубах?

Поль повел другим ухом. Потом на затылок легли оба уха. И вскинулись снова, к макушке.

— Красавец… — несмело одобрил Потемкин.

Поль не отозвался. Задним ходом: «Ого! — изумился Потемкин, — Ого, даже так бывает!» — пес отдалился к дверному проему. Он — хорошо это видел Потемкин, — приводил себя в боевую готовность. Потемкин достал пистолет. Он и сам уже слышал — есть! А шеф, — оглянулся он, — спал на керамике, на полу, у окна. Четыре, как минимум… Пусть даже три шага, — а что делать?

«Справимся, Поль!» — решил он, и забыл о шефе. Шаги были рядом. Те, кого ждали Потемкин и Поль, приближались. «Давайте, ага! Палец, вот, так и чешется!» — палец, имел он в виду, на крючке пистолета.

Пес знал свое дело: вздыбилась шерсть. «Вот ё!» — чертыхнулся Потемкин, взглянув, краем глаза, на шефа. И вздрогнул: «Грюк!» — оглушительно грохнуло рядом. Отчетливо, сухо, на всю округу! Оглянувшись, увидел Потемкин: на линии старта, Поль выплюнул, на фиг, помеху… На пол, на керамику! Он сжался пружиной, и ждал команды.

— Поль, — встрепенулся Неко, — Фас, Поль!

А там, в стороне, в глубине, уж давно грохотали шаги бегущих! Поль рванул вслед.

— А, Потемкин, будь спок! — пришел в себя Неко, — Поль, — куда они денутся?

Но, оба, конечно, рванули в проем, и вперед! Да пес, и те ноги, в сравнении с ними, имели огромный плюс. Особенно — ноги. Так вовремя Поль их предостерег!

На землю еще не успели скакнуть из подъезда милиционеры, как стон прозвучал, приглушенный, мужской.

— Это Поль! — стал, как вкопанный, Неко. Лицо побелело у шефа — заметил Потемкин во тьме. «Один в поле воин!» — подумало он о себе, и продолжил преследование. Но слишком велик был разрыв и погоню пришлось проиграть. Дуплетом прощелкали где-то дверцы, взревел мотор, укатила машина.

Поль, бедняга, катался в траве. «Цел!» — оценил визуально, Потемкин. Стон, по-мужски, глухо сдерживал Поль, чихал и тер нос во влажной траве. Острый запах в предутреннем свежем воздухе, уловил Потемкин.

— Вот немцы, а! — возмутился Потемкин, — Фосген!

— Где Фосген? — Неко бросился к Полю.

— А, черт возьми! — пояснил Потемкин, — Ты что, ничего не чуешь?

— Ага! — ощупывал Неко собаку.

В воздухе пахло отравой для тараканов.

— Эх, — Потемкин погладил Поля, — брат, дихлофос…

Поль приходил в себя, а Потемкину было и стыдно и больно. Больно, от того, что ушли ворюги; стыдно за то, что катался в слезах бедолага Поль.

— Это тебе повезло, — успокоив собаку, заметил Потемкину Неко, — догнал — и тебе бы досталось! Поль-то зажмурился, а вот тебе — глаза б выжгло, вполне.

«Эх, да какой я сыщик! — стыдился Потемкин, — Чем слушал? Вот, боже мой, слушать не научился!» «Они же, сволюги, след поливают…»! Вот ведь она — золотая нить информации! Что помешало Потемкину ниточку эту извлечь? «Ну, что?!» — сурово пытал он себя самого.

Ничто не мешало. Источник нетрезвый?… Да ведь Уставы всех армий мира, учат: противники недооценивать недопустимо! «Впредь, — делал вывод Потемкин, — какой бы источник ни был, я — как улитка! Громадное, цельное ухо!»

А еще предстояло сдать смену. Писать обстоятельный рапорт. «О, боже! — представил Потемкин, — Сквозь пол провалиться бы, а!» Да пол в кабинете у ротного — танком его не провалишь! Дуб карпатский, «пятерка»!

— Вот гады, Потемкин, это они с собой брали след поливать!

— Да, Коля, у нас научились! У нас «Черемуха», а у них — свое.

— Это профессионалы! А сколько их было?

— У Поля спроси, он ближе всех был к ним …

— Гады! — Неко качал головой, — Вот ведь нелюди, а! Давить таких надо!

— Собаками…

— Танками, гадов, танками!

— Поля на танк менять будешь?

— Поля? Нет, никогда, никому его не отдам! И не поменяю, даже на «Жигули»! Как думаешь, а «евдокимовцы» их найдут?

— Не знаю.

— Да, где там! Иголку в кармане, и ту не найдут!

— Зато, я теперь знаю, чем Евдокимов похож на Махно?

— На Махно? А я, — осмотрел Неко Поля, — еще как-то не понял?…

— Ну, как? У батька — махновцы, а у Евдокимова — евдокимовцы!

— А, понимаю! Зато уже эти, сюда, никогда не сунутся!

— М-мм, если б ноги поотсыхали у них…

— Зачем?

— Чтоб и туда не пошли, где нас с Полем не будет.

— Конечно бы так… Но, представь — поотсохли ноги?! Ты изверг, Потемкин! А какого Фосгена ты вспоминал?

— В пятнадцатом, немцы одной, абсолютно бескровной атакой, убили пятнадцать тысяч солдат противника.

— Да ты что! Это как же — десницей господней?

— Нет, ветер попутный был.

— И дальше? Поставили парус и разогнались?

— Нет. Так они б свои ноги переломали. Они постучали Фосгену — тук-тук, и выпустили. Это был желтый газ. Первая в мире, газовая атака.

— А-а! Я это знаю…

— Полю, потом, как-нибудь, расскажешь.

— Ага, он теперь поймет. А как рапорт писать будем? Позориться, а?

Поджал губы Потемкин, и посмотрел на пса:

— Главное, Коля, семья у тебя нынче крепкая: «Объединенные шкафы»! А Поль про нас лишнего не наболтает…

* * *

Внимательно вычитав рапорт, ротный его отложил… Посмотрел сквозь Потемкина, и поверх него, и не смеясь, сказал:

— Да-… Это тот, о котором я говорил: «Государственный Вы человек!» Я бы на смех тебя поднял, Потемкин, или бы постыдил вволю. Да ведь все ж понимаю… А? — он смотрел доверительно, и уж не мимо Потемкина, — Это ж она? Вот, две беды у мужчин… Не будь их, нам цены бы не было! Это горло, Потемкин, и сердце… Второе, я б проще назвал, и точнее, которое, в общем: «Вам ниже пояса будет, со стороны живота». Да звучит оно неблагозвучно… С горлом-то у тебя — нормально? Совсем нормально! И дай бог! Так значит — второе. Я ж все теперь понял: ты у нее был? Позавчера звонила: вот этой рукой я тебя, лично сам, к ней направил. Отгул у меня хотел выпросить — все, ты же видишь, сходится! Ты там был? И голову, ясен перец — ты потерял! А? Ты чего вспоминал в эту ночь? О чем думал? Любой результат естественен, потому что он зреет там, — он показал на висок, — и только на 10 процентов зависит от внешних факторов. С этим ты спорить не станешь, зреющий сыщик?

— Нет, с этим спорить не стану.

— А с остальным? Вот и правильно, что молчишь: все равно не поверю! Не буду касаться я личной жизни той девушки — дело ее. Но вот что тебя, старшина, касается, я тебе так скажу: любую твою ошибку, начальство всегда объяснит по-своему. А то и, как я — не захочет слышать! Не допускай их! А лучше ты, друг мой, не уходи к Евдокимову. Я-то тебя, таким, какой есть: с ошибками и приключениями, — и поддержу, и прикрою всегда. А там — неизвестно!

— Спасибо.

— Хорошее слово, да жаль, — не ответ…

* * *

«Если б люди умели друг друга слышать, — думал, остывая от разговора с ротным, Потемкин, — преступления бы раскрывались с простотою весенних почек. Естественно. Грянуло солнце — пошло сокодвижение. Земля слышит небо. А тут, ротный метко сказал: тебя каждый слышит по-своему, — или не хочет слышать!»

Последний период всерьез изменил отношение к миру и к человеку. Потемкин старался быть глубже и терпеливей. Анатом, биолог, Олег, — его слышать не захотел. Привычка, натура такая — таков он. Поэтому знал он жену, понимал ее, не намного больше, чем посторонний. Посторонний предмет и теряется легче! Погубил ты его, или сам он исчез как-нибудь — большой разницы нет. Главное — как ты к нему относился…

Перебрав документы о тех, кто пропал в тот период без вести, Потемкин убрал из них те, что касались области. «Время теряю — считал он, — а времени мало. Из области в город, ни труп, ни фрагменты, везти не будут».

«Узнать бы сейчас, — закурил он, расслабился, — что найден фрагмент трупа женщины, из числа пропавших… Тогда, — улыбаясь, дымил он в пространство, — можно сказать: „Да, Олег, убит негодяй, но свидетель — когда-то ему обещали Вы руку и сердце! Забыли?“»

От сигареты остался фильтр. Ствол сгорел в огоньке, улетел в пространство, помедлил и побродил там клубами дыма, и просто исчез, как исчезают пропавшие без вести…

* * *

Потемкина встретили, уважительно расступились, впуская в свой дом, двое. Он и она.

— Это я звонил предварительно, — уточнил Потемкин, показывая удостоверение.

Мирно, втроем, расположились на кухне. В коридоре, в пространстве, которое видел Потемкин, и в кухне, были следы ремонта. Хозяину: это Потемкин знал, как Жуляку, — 45. О ней — ничего не знал. Не было в строчках, которые он изучал, ничего о ней.

— Хозяйку представьте, — сказал Потемкин.

— Элла, — она назвалась сама, и поднялась к плите: там варился кофе.

— Ваш выбор, — спросила она, — кофе? Чай?

— Если можно — чай.

— А я знала, что чай! Сыщики спят не много, значит много пьют кофе. Он Вам надоел. А мы с Колей — кофе.

— Кофе? Ну, значит и Вы спите плохо. На это, наверное, есть причины?

— Нет. Как раз спим неплохо поэтому кофе нам не помешает. Он просто нравится нам.

Сыр, печенье и хлеб, ждали Потемкина заблаговременно. Он звонил полчаса назад.

— Знаете, да, Сергей Алексеевич, что меня привело?

— Да, надеетесь что-то услышать Вы, и, так же точно — надеюсь я.

— Времени около полугода прошло, что-то нового, может быть удалось Вам вспомнить? Увидеть по-новому? Нам это может быть важно.

— Извините, — спросила, ставя кофе и чай, хозяйка. Или, может быть, гостья… — я, может быть, в Вашей беседе, лишняя?

— Нет, — согласился Потемкин.

— Особого, нового — нет, ничего вспомнить не удалось. Как ни печально звучит, даже дико, пожалуй, но — исход такой был, знаете, естественным. Самому, Вы поймите, так говорить не просто. Но… При ее образе жизни…

— Сергей Алексеевич! «Ее образ жизни» — да разве не странно звучит это в Ваших устах. Вы кто? Посторонний? Вы — часть судьбы, половинка того человека…

— Да, извините, конечно же, извините… При увлечениях этой, моей половинки — так было б точнее сказать. Я, конечно же, виноват, — Сергей Алексеевич досадовал, он даже не знал что сказать. И сказал виновато, — просмотрел, ничего не. скажешь… А половинками мы с ней не стали. Не жизнь была, а кошмар! Не выпивала. Но вот мужчины… — Сергей Алексеевич развел руками, отвел в сторону взгляд, — Да, что я мог сделать? Это болезнь, хуже алкоголизма. Любила, при чем таких, которые ни во что, саму-то ее, не ставили. Вот чем он дебильнее, тем, тем… — А! — махнул он рукой.

«Не того ли искал я?! — подумал Потемкин, — Что ж, значит, не зря пришел! Возможно…» — А как же Вы делали выбор? — спросил он, — Когда начинали.

— Банально: по глупости юных лет. Я ее несколько раз увидел, в соседней деревне, и как-то незабываемо все у нас получилось. Я после Армии, все было в жизни впервые… Ответил, как разумел это — полной взаимностью и обязательством. Потом переехали в город, родился первый…

— А дети с Вами?

— Всегда были с нами! Жаль, видели все, а уже большие. Старший — уже младший школьник. Сначала она на работе водилась со всеми, на стройке. Я думал: условий там много благоприятных для этого. Уговорил, настоял, — перестала работать. Я-то столяр-макетчик, с зарплатой нормально…

— Мастер режущих инструментов?

— Ну, — хозяин отхлебывал кофе, — столяр — каких же еще?

Он не знал, что еще скажет Потемкин, и чувствовал себя неуютно, — Вы мне не верите? — вдруг спросил он.

— Ну, Сергей Алексеевич, Вам так не надо думать. Вы ж невиновны. Так ведь? Но перемены у Вас — я так вижу, все к лучшему, да? За последнее время…

— А, Вы все это имеете в виду? — Показал следы ремонта, и посмотрел на Эллу, — А Вы представьте, мы с Эллой знакомы уже почти сорок лет. Вы про такое читать могли, в книгах, а я это знаю. Меньше всего, посторонним тем более, я бы хотел говорить это слово: «Любовь». Но я знаю теперь, и дай бог, что дожил до такого чувства. Любили мы эти сорок лет! Да, сначала не знали об этом, потом не имели права. Хотя, это я не имел, а она ждала. Элла не выходила замуж.

«Дождалась, или есть грех на душе, а Сергей Алексеевич?» — думал Потемкин. Он спокойно отхлебывал чай и наблюдал, краем глаза, за Эллой. Не корпел, это правда, и не подыскивал нужного слова. Исчез человек — а живущим — во благо! Несчастье бы продолжалось, будь та живой и здоровой… Что мог на это сказать Потемкин?

— Спасибо. Сергей Алексеевич, проводите…

«А для чего человек рождается? — думал Потемкин, — Для счастья! Но у счастья, как у человека, бывают враги, бывают…»

* * *

— Шатунов! — легла телефонная трубка к уху. На том конце провода, он ощутил, к разговору готовились долго. Его, не один видно раз, прокрутили в мозгу. Кто знает, как объяснить — но почувствовать это на расстоянии, можно.

— Скажите пожалуйста, как Вас зовут?

— Меня, — Шатунов улыбнулся, — зовут Владимиром. Я Валентинович. Вы…

— Да, я Станкевич Людмила.

— Но я это понял, Людмила. И понял, кого Вы хотите услышать. Признайтесь, а это не он Вам давал этот номер?

— Нет. Евдокимов.

— Владимир Иванович? А-а, ну значит дело другое. Чем могу быть для Вас полезным? И вот, я, давайте-ка сразу скажу: Потемкин бывает здесь раз на три дня. Когда заступает на службу. В ночь, до утра, вот такая работа. Тогда он мой! А в другой час — он вольный стрелок! И сейчас я Вам не приглашу его. Не могу. Мне его негде взять.

— У меня есть просьба, Владимир, к Вам. Я могу попросить?

— Ну, — Шатунов нахмурился, — а почему бы и нет? Говорите, Людмила.

— А Вы хорошо его знаете?

— Я? — Шатунов удивился, — Насквозь!

— Вы сказали «Тогда он мой!» — хорошо Вы сказали… Владимир Валентинович, а Вы отпустите его!

— Как? — изумился ротный.

— Ну, совсем! До утра он Ваш? Вы сказали, что Ваш… Отпустите. И, Владимир Валентинович… И чтобы Вы, чтобы он… Чтобы Вы так сказали, а он бы не догадался, что я Вас просила! Я очень хочу его видеть. А Вы, я же знаю, Вы можете в этом помочь. Никто больше. Я все, извините, я все понимаю… И больше, я Вам обещаю, больше такого не повторится! Только один раз в жизни! Поэтому я не могла Вам не позвонить.

— Потемкин, — сказал Шатунов, — будет здесь через час.

И, не зная, что сказать больше, вернул на рычаг телефонную трубку.

— Да уж, — невесело улыбнулся он, — дела…

* * *

— Зайди-ка, — сказал Шатунов, увидев в курилке Потемкина. — Присядь. Поговорить и подумать надо.

Подача была интересной: «Поговорить и подумать», Потемкин присел.

— Ты, скажи-ка мне, по уголовному делу еще занимаешься?

— Да.

— Ну и как? Интересно?

— Мне да, интересно.

— И не устал?

— Ради бога, я не устал.

— А получится что-то? Толк будет?

Потемкин кивнул:

— Будет.

— Так что? Неужели раскроешь?

— Так ведь надо, товарищ майор!

— Да, ты прав. Значит, уйти ты готов? А жалеть не будешь?

— Помнить все это долго буду… Хорошего много тут было…

— Еще не минуло, вообще-то.

— Ну, да, да, конечно… — смутился Потемкин.

— А к службе сегодня готов?

— Как всегда.

— Карточку не забыл, заместителя[7]?

— Нет, — Потемкин достал из кармана и показал.

— Убери, — сказал Шатунов, — и вот что, сегодня… Пусть пистолет твой сегодня останется там, на подставке. Он же ведь у тебя в порядке?

— В порядке.

— Вот пусть постоит. А я же сказал, что подумать надо. Так вот я прошу тебя, ты и подумай. Я сам удивлен был, поверь уж, побольше, чем ты… В общем, что у тебя со Станкевич Людмилой?

Он видел: Потемкин такого не ожидал.

— Ну, ладно, я в личную жизнь твою, вмешиваться не буду. Не стоит, согласен… Но, просьба, пусть равносильна приказу, но — просьба. Станкевич звонила, будь добр, сходи к ней, сегодня, сейчас, я тебя отпускаю. Ты слышишь? Я до утра тебя отпускаю. Будь добр, ты сам появись перед ней. Человек просто должен тебя увидеть, и все услышать. Редко, но, видишь, и так бывает. Давай, повторяться не будем. Договорились?

«Чудеса!» — изумился Потемкин, но ротный совсем не шутил. Может что-то случилось?

— Спасибо, — ответил Потемкин.

— Не волнуйся, не передумаю. Нет!

«Что же я должен сказать ей?» — не знал Потемкин. Но этого и Шатунов не знал.

* * *

Его ждали. Он это сразу понял. Она его очень ждала. Он едва только пальцем коснулся звонка. А Люда стояла уже перед ним. Неуверенно, виновато, она улыбнулась: — Входи… Я обидела тем, что отказала тебе, не призналась в чем тот предмет пари…

— Ради бога, Людмила, не надо об этом.

— А что, ты об этом забыл?

— Нет, Люда, я не забыл, но ни малейшего права на твои тайны, я не имею. И об этом я тоже помню Поэтому нет не обид, ни вопросов лишних. Все, видишь, просто и хорошо…

— Да, это правда. И все хорошо… Спасибо.

Потемкин вошел в ее дом, и от этого что-то переменилось в мире. Он спокойно сидел спиной к выходу, и не казалось, что человек спешит. «Что, может и так быть?» — на знала она, и боялась ответа на этот вопрос.

— Сомневаюсь, — сказала она, — что тебя можно знать насквозь…

Потемкин не очень, наверное, понял: — А ты, — сказал он, — никогда не пытайся узнать человека насквозь.

— А то что?…

— А то мир потускнеет Люда.

— Правда? Художник, а так не думала…

— Зато вот сейчас, эта мысль тебе принесла улыбку. В человеке должна быть скрытность, в любом, обязательно. Тогда в нем живет изюминка.

— Значит, ты на меня не сердился?

— Конечно. Нисколько, никак…

— Никогда… — в тон добавила Люда.

— Совсем никогда.

— А как нам потом позабыть друг о друге? Ведь я ж понимаю, и ты понимаешь: придется забыть! У нас даже повода нет встречаться. Сейчас, да кто знает, — может быть это в последний раз?. Я не знаю, как быть. Вот, разве что через тридцать лет мы встретимся: ты мемуары напишешь, а я издам книжку…

— Ты думаешь, я напишу?

— Я уверена в этом. Неплохо напишешь, тебе есть что сказать. И с художником профессионалом, Потемкин, наивно спорить. Я знаю!

— Не спорю. Но уточню: мемуаров не будет точно. Если есть что сказать в этом мире, зачем говорить о себе? Наивно…

— Никто, как сказал мне ты, никогда не скажет: «Я не могу быть участником Вашей судьбы».

— Пусть так, но я у тебя многому научился. Человеческое не исчезает бесследно. Вот, сумел это понять, и за это тебе благодарен.

— Ты преувеличиваешь?…

— Нет. Это правда. И я хочу сделать кофе. Ты не возразишь, если я его сделаю сам?

— Нет, конечно, я буду счастлива. Так, в самом деле, немного для этого надо. Только ты принеси вместе с кофе и то что я приготовила. Кажется, не собиралась… Когда у меня что-нибудь не так, руки сами готовят тесто, пекут. Странно, да? Так бывает у женщин… Но ведь теперь они получились совсем не напрасно. Увидишь…

«Как мы легко, боже мой, перешли на „ты“!» — удивлялся Потемкин. Но беспокоило, все же, не это.

«А как нам потом позабыть друг о друге? — он ведь не думал еще. Да если б и думал, — что мог бы сказать? Ничего! — А я понимаю, и ты понимаешь: придется забыть! У нас даже повода нет встречаться».

А на столе, рядом с уже подготовленной туркой и кофе, стояли блинчики. Теплые, недавно совсем напеченные солнышки. «Не собиралась, уж так получилось…» Невольно, на миг, Потемкин спрятал в ладони лицо, и потер виски. Сдержался, чтобы немедленно, просто, без слова не выйти отсюда прочь, насовсем! Так всем будет легче…

Но ведь сдержался. Как обреченный: «Что ж, теперь все может быть…» — он вернулся в комнату.

— Спасибо, это сюрприз хороший! Блинчики, в торопливом быту нашем — редкое блюдо. У избранника, есть замечательный шанс быть довольным тобой.

— Спасибо. Я волновалась.

Кто их выдумал? Или, точнее, — кто их столкнул, двоих совершено случайных людей, которым увидеться даже, нет повода. Но жизнь, не стесняясь казаться жестокой, вынуждала их искать повод к тому, чтоб расстаться. Пока не поздно…

Потемкин ведь все понимал. И часы, — он видел, стояли на телевизоре, как человек, — спиной к ним. Она не хотела, что б видел Потемкин того, что диктует время. Наивным это ему казалось: для того чтобы подчиняться — не обязательно видеть время на циферблате.

Кушали блинчики гость и хозяйка, дом наполнялся домашним уютом. Потемкин, пока не казалось тревожным молчание, поискал глазами, вдоль стен, побродил по ее работам.

— Там что-то есть интересное?

— Да, Люда, конечно. И вот, например, что именно. Мы, в общем-то все, тяготеем к стабильности. Так? К постоянству: чтобы как можно меньше нам приходилось чего-то менять… Верно?

— Верно, — соглашалась она с интересом.

— И терять — особенно! А человек способный творить, убеждает меня — заблуждаемся!

— Я убеждаю?

— Конечно! А кто художник? Если бы ты застывала в таком постоянстве, мир не увидел бы в этих работах нового. Была б из картинок одна, или несколько, но — похожих. И все! Если бы ты видела мир, как однажды привыкла. Кошмар, как все было бы просто и пресно! А ты каждый день видишь мир по другому: и внутренний и окружающий.

— Убеждаешь. Да, так должно быть…

— Ну, так зачем тогда спорить? Соглашайся и улыбнись. И тогда поймешь, Люда, можно понять… — потерял он, кажется, верное, слово. Он к слову внимателен, знала она. И поэтому мог быть внимательным к людям.

— Что? — едва слышно спросила она, — Понять…

— Что и потери, Люда… Что их не надо бояться! Они естественны. Ну, это же можно понять, Люда? Можно! Ну, ты ведь — художник…

— Это ты мне нарисовал себя? Нас, Потемкин? Я правильно поняла?

— Правильно.

— «Естественны»?… Так убедительно просто…

— Но, придет завтра, как приходило когда-то и позавчера: когда мы не знали друг друга.

— Понять это можно, так и окажется. Пережить я не знаю как?…

— Сейчас ты немного потеряна, я это вижу. Я понимаю тебя, поэтому, промолчать не вправе. Иначе, с моей стороны, это все — баловство. Похоже ли это на баловство? А пережить — я подскажу тебе, как пережить…

— У меня ощущение, знаешь, какое-то, как предчувствие…

«Предчувствие?!» — встрепенулся Потемкин, и, скрыв тревогу, продолжил:

— И так же придет послезавтра. Больше, чем послезавтра — потом… И меня уже нет у тебя, как не было, в недалеком пока еще, позавчера! Все продолжится дальше, естественным ходом, продолжится жизнь. Так было, и так же будет! Я не понимаю тревоги, Люда?

— Ты хочешь уйти?

— Мне надо, Люда.

— Я тоже не понимаю тревоги…

«И правильно, нет ее!» — хотел подбодрить Потемкин.

— Но не могу с ней справиться, — боль она тоже скрывать умела, да так же мог видеть ее Потемкин.

— Люд, — сказал он, и приблизился к ней. — посмотри, — сказал он, склоняясь так, чтобы глаза могли быть напротив. — В глазах не увидишь выдумки, но они могут выразить то, чего не нашлось в словах. Ты видишь, но там же ведь все хорошо? Видишь, Люда!

Ответом, в упор ему, был взгляд:

— Пусть придет послезавтра, потом… И меня уже нет у тебя, как не было позавчера! Пусть будет как хочешь, как надо, Потемкин! Я уступаю, согласна…

Губы неловко, спонтанно припали к его губам. Она отстранилась, и смежив веки на миг, не спрятала глаз от Потемкина:

— Пусть будет, но только ты не уходи сегодня…

Таял, сопровождая слова ее, взгляд напротив. Потемкин, как два крыла, бережно, положил ей на плечи руки и сам нашел ее влажные и горячие губы.

* * *

Припозднился со службы сегодня ротный. Такое, к концу дня впечатление оставалось, что либо сделал не все, либо — не то, что надо… «Так, — думал он, — патрули на маршрутах, старшие экипажей и патрулей, командиры отделений, и два командира взвода — о, боже, их так, между прочим, немало! Чего я волнуюсь? Все, каждый из них: от сержанта до капитана, свое дело знают! Домой, брат, домой пора, пан майор!»

Опустив в карман руку, ротный нашел ключи от своей машины. И зазвонил телефон. «Кто назовет меня, — думал ротный, — умным, если я возьму трубку?» Он мог бы не брать. Но взял.

— Шатунов! — сказал он.

— Евдокимов! Ты, вот что, подай-ка Потемкина мне! Он сейчас же на службе? Я знаю!

— А-аа, не могу, подполковник…

— Майор, не шути! Стал бы я понапрасну тебе тарабанить?

— Да, нет. Я же знаю, что нет…

— Так в чем дело?

— А нет его, понимаешь, на службе.

— Потемкина нет? Не смеши!

— Совсем нет, Владимир! Я его отпустил…

— На часы, Валентинович, смотришь? Мы с тобой сколько времени потеряли! Значит, я позвоню домой.

— Владимир Иванович? Как? Да Вы что?…

— Валентиныч, да что значит «Что»?

— Так ведь времени — десять! Поздно…

— Смеешься? А человек собирается в розыск! Жена, если он раньше чем в десять домой придет — удивляться должна!

— Да его же, Иванович, его дома нету…

— И где это он?

— Спецзадание… Ты понимаешь? Спец… Я направил!

— Серьезно? Ну, ладно, я вижу, Потемкин у вас…

— Да, что есть, так оно и есть! — оживился ротный.

— Найдешь его сам, и скажи: чтоб он был готов отчитаться по сведениям ИЦ. Умовились?

— О, да! Звычайно!

— Но, — как можно быстро, хотя и завтра. Ну, будь здоров!

«А кто с Евдокимовым шутит шутки!» — подумал ротный.

На утро он был самым первым из райотдела, на службе. Первым хотел он увидеть техника связи. Он больше часа ждал под дверями его аппаратной, в которой, в отсутствие шефа, гудело, работало все само по себе. Появился техник:

— Привет! — удивился он, — Ты ко мне? И вот с этим?

— К тебе, и вот с этим! — убрал Шатунов за спину, под поясницей, пакет.

— Заходи.

— А здоровье-то, как у тебя? Ничего? — с надеждой спросил Шатунов.

— Да, совсем ничего! Нормально. А что?

— За ценой, понимаешь, я не постою! А ты дай мне пожалуйста, выписку, вырезку, — как называется все у вас там, не знаю — дай!

— Вырезку?

— Ну, в общем, звонки мне нужны! На мой телефон, вчера.

— Нет проблем. Приди завтра, в такое же время. Получишь. Хотя, ты все знаешь…

— Знаю! Оперативникам делаешь. Знаю! А я — вне закона.

— Да человек, Валентинович, ты сердечный! Хотя, ты, конечно же, не Евдокимов… Как я могу не учесть? — рассматривал техник то, что принес Шатунов, — Сердечный…

— Мне надо сегодня, и — как можно быстро!

Подобные просьбы, техник Сергей, офицер милиции, отклонять привык.

— Время, хотя бы, Валентинович, дай мне. Диапазон. В чем искать?

— «Потемкин будет здесь через час…» — вспомнил ротный, — Пятнадцать ноль-ноль, вчера. Сергей, или около этого. Можешь.

— Давай так: четырнадцать тридцать — пятнадцать тридцать, вчера! Годится?

— Вот, самый как раз! А колбаска, смотри — домашняя! Класс!

— О, да ты что? Суперкласс! А настойка?

— На зверобое.

— А желтая почему?

— Там еще пол-стакана меда.

— А где посуда?

Шатунов огляделся: — Ты это — меня?

— В общем, — махнул рукой техник, — я пью из кружки, а ты — из колбы. А спирт, знаешь, я его ненавижу!

— А зачем нам спирт? Телефон давай!

— Десять минут — все получишь.

— Спасибо.

— Майор, да за что? Ты еще приходи, когда надо.

— И ты, тоже…

— Людмила Станкевич? Майор Шатунов!

— Что случилось?

— Кажется, я же выполнил Вашу просьбу…

— Именно так. Спасибо!

— А Вы, мою, можете?

— Я поняла… Он Вам нужен?

— Немедленно!

Потемкин все слышал. Звонок прозвенел. Подошла Людмила. Две грудки ее, были прямо перед Потемкиным. Он, не трогая их на ощупь, видел: они затвердели. Они его ждали! Он взял две тесемки, чуть ниже сосочков, свел вместе их, и связал. «Уходя — уходи!» — помнил он.

Она развязала. И не грудью, не животом, — всем телом и сутью своей, припала к губам Потемкина. Кожа, сухой и горячей была, и совсем не казалось жадным, тело. «Я просто люблю!» — говорило оно.

…В момент напряжения высшего, в полусекунде от самой вершины: он тихо спросил:

— Может, нам надо прерваться? «Мы залетим!» — последнее, кажется, дай бог, сказал про себя, а не вслух…

Она промолчала и не послушалась: Его обхватили ее, как печь-буржуйка, жаркие бедра, и сомкнулись ладони, горячие, как кипяток, на спине!. «Боже! Стонала она, — как все хорошо, — не волнуйся! Ты слышишь, милый? Мы полетели!»

А потом… Доверяла она, и не стеснялась своего обнаженного тела. Вытянулась вдоль спины, как пантера; прогнулась, упругой пружинкой, и тихо сказала:

— Потемкин — счастье! Спасибо, его я не знала, но знаю теперь! Я боялась, что не узнаю. Что не успею узнать! Теперь — все хорошо! Не волнуйся, ладно, Потемкин? Как перед смертью… — наслаждалось, тянулось ее обнаженное, юное, чистое тело.

— Ты что? Я ослышался, Люда?

— Не знаю. Так говорят, когда невозможно насытиться. Очень редко… Я правда боялась, что не успею узнать, что такое счастье. Даже не знаю, с чего бы? Но я же успела! Теперь можно все. Не страшно… Тебе звонили!

— Я понял.

— Ждут!

— Люда, — протянул он ладонь, и положил ее там, где стучало ее сердечко.

Потом обхватил ее в обе сильных руки, развернул к себе.

— Люда, — с любовью смотрел он в глаза, — а ты знаешь, что такое «Большая дорога любви»?

— Я читала… Два «ромбика», да?

— Да. А я должен идти. Я пройду по ней, Люда…

Сомкнулись губы в вершине первого ромбика — на губах Людмилы. Оторвавшись, Потемкин приник к правой грудке, к левой. В ямке пупка, завершали мужские губы, вершину первого ромба в дороге большой любви.

А потом его губы припали: как это назвать — края, или может, вершины бедер? Ниже талии.: где выступают верхние косточки бедер, которых стесняются, кажется, женщины… Они получались в вершинах больших углов ромба, справа и слева, у живота… От них, как от широкого основания восхитительной пирамиды, грея дыханием плоский хевсурский щит женского живота, губы мужчины двинулись к главной вершине, вниз…

Стон затаенный, едва различимый, сорвался с прикушенных губ Людмилы, исчез в пространстве.

* * *

— Спецзадание, да? — уточнил Евдокимов, — Шатунов тебе не пенял?

— Нет, пока что, — ответил Потемкин.

— Ну, да, ты же их приучил, на тебя не пенять! Ты выборку брал из ИЦ. Помогла?

— Да, помогла.

— Да? И как тебе Лена?

— Нормально… — не уловил Потемкин.

А Евдокимов молчал. Потемкин поднял взгляд, и встретился с ним.

— Ты же, — сказал Евдокимов, — хочешь ко мне на работу! Ну, бог с ним, Евдокимовым — ты хочешь в розыск. Так?

— Так. Конечно…

— Ну и, когда же поставишь крест на своих нездоровых привычках! Ты где сейчас, а? Ты здесь? «Нормально» — ты это о ком? Я о ком тебя спрашивал, ты отдаешь отчет? Вопрос вовсе не обязательный, но…

— О ком?

— Куликова Елена, — ИЦ, оператор, — о ней я спросил. А ты?

— Извините…

— Я тебя третий день не вижу? Выборка, — это серьезно! Что делал? Готов рассказать?

— Да, готов.

Евдокимов выслушал.

— Сколько всего адресов у тебя?

— Тринадцать.

— Число нездоровое. Бог с ним! Ты все проверяешь?

— Нет. Я убрал область и пригород.

— Так. Ну, и, понятно: старушек и малолеток. Понятно!

Потемкин все рассказал.

— Так и думал, примерно. Что ж, возьмем первое… Видишь: анатом. А это нам интересно? Да, безусловно! А кто может лучше, чем мы картошку, раскраивать трупы? Потемкин, а по мотивам ты проходился?

— Да.

— Говори.

— Пара они, на мой взгляд, негармоничная…

— Как это так?

— Ну, он захудалый такой. А она у него — кровь с молоком!

— Ну и что? Ты, если хочешь сказать, говори.

— Она хочет, Владимир Иванович, а он — не может…

— Ты по себе это судишь? Ну, бог с ним! И что?

— Как что? Революционная ситуация!. «Верхи не могут, низы не хотят»! Такого не может быть долго.

— Кажется, я приехал, Потемкин!

А тут телефон тарабанил:

— Да занят я, занят! — сказал подполковник, — зайдешь через девять минут!

— Так, — Евдокимов опять был с Потемкиным, — что у нас во втором случае? Негармоничная пара?

— Да, более чем! Потерпевший — уже не один! И подруга, я сам ее видел, ждала, всю жизнь. А им — сорок пять! И — ремонт в доме! Она, я так понял, они… ждали всю жизнь, друг друга!

— Прекрасно!

— А он был женат. И жена — гуляла со всеми, напропалую!

— Не дай бог! Не дай бог, а ты бы такую, Потемкин, убил?

— Я?

— Да. За это убил бы? И порубил на части?

— А, разве это логично?

— Что?

— На меня ссылаться? Я — один человек; там — другой!

— Нелогично! И верно ты смотришь, — зацепки там есть. И мотивы реальные — могут быть! Это надо работать. А как ты теперь это видишь? Мне их сюда вызывать и колоть? Дескать: «Вот, опер мой накопал: Вы же с Эллой договорились! Мы все видим, все знаем! Договорились, убили, гады! Ремонтик теперь вон, в разгаре, следы заметаем…» Ты так это видишь, Потемкин? Да, может быть, даже и так, — но ты был там. И ничего не сделал! Зачем же ты был? Ты наследил там, и провалил оба адреса. Это понятно?

Потемкин увидел весь мир по-другому. Все понял, и попросил:

— Владимир Иванович, я через три дня приду, хорошо? Сам приду. Или Вам позвоню, еще можно?

— Тридцать первого, до двадцати трех, — еще можно… Все ясно?

— Спасибо. Все ясно!

* * *

«Тридцать первого? — не паниковал Потемкин, — Сроки в три дня — оптимальные, кажется, да, в милиции? Вот и Кобзарь мне три дня назначал!»

С этого и начиналось. Но разве жалел Потемкин?

«Была б цель.! — думал он. Вспоминал он. Он слышал однажды, — А бомбы найдутся. С бомбами, главное — возвращаться нельзя! Детонация при посадке — взрыв. И бомбы, и самолет и летчик — все улетает в небо, при той, бесполезной посадке!»

«Так, с ними я был… — вспоминал он мужчин и женщин, с которыми был, и рассказал Евдокимову, — Значит, мне остается, чтобы не сжечь понапрасну бомбы…»

Худшее оставалось — идти к бомжам! К стае — несчитанной, безликой, неопределенной… Но так было надо! Истину, если она там есть — там и нужно искать. Не кому-то искать — ему…

Из-за того, что там найти невозможно: «Стая безликая, дым без огня!» — говорили, и капитан-участковый, и сам Евдокимов — и осталось, по сей момент, преступление нераскрытым. Убит человек, и никто, ничего не знает! Потемкин, давай!

* * *

«Так», — гулял он по улицам, там, в том районе, где жил Жуляк. А как так? Да, пока что, никак! Он искал: а кто знает, как отыскать, когда надо, бомжа?

Невольно, да проходил он вблизи злополучного дома. Фасад свежевыкрашенного флигелька, да и то, краем глаза, как бывший художник, он замечал. И не мог понять: «А зачем?» Анну Ивановну, Олю, Сергея, Кирюху, — всех, не торопясь, он вспомнил… Кирюху хотел бы он, черт подери! Очень хотел бы он видеть!

«Так! — он остановился. — Кирюха в СИЗО. А СИЗО — в этом же микрорайоне! О, — сделал вывод Потемкин, — это многое для меня решает!»

— Я из Червонозаводского, — сказал он, предъявляя удостоверение, — могу я увидеть вашего спортинструктора?

— Ну, — отвечали на КПП СИЗО, — Пятихатка, спроси, Галушенко есть? Подождите.

Потемкин не меньше, чем пять минут, ждал.

— Потемкин, — услышал он наконец, — дружище!

— Рад, что ты отозвался, Виктор! Иначе я рыл бы яму, — махнул рукой наугад, Потемкин, — оттуда…

— Чтобы попасть к нам, в тюрьму?

— Вот именно.

— Чаще — наоборот! Но, я так понял — тебе это надо?

— Да, надо, и очень, Виктор… Я иду в розыск. Пока что без статуса оперработника — так, скажем, на этот момент — подпольно. А нужно, мне очень нужно увидеть кренделя, который у вас живет.

Не скрывая надежды, поинтересовался: Виктор.

— Без этого, что же, — никак?

— Никак.

— А он к нам «пришел» по тому же вопросу? По твоему?

— Нет, арестован совсем по другому делу.

— Проблема! Ты знаешь: допрос, или те же свидания, — это по предписанию, по разрешению. Я в этом плане — бесправный…

— Да есть замысел, Виктор. «Мой друг из райотдела в спортзал приехал, потренироваться». Откажут?

— На КПП не откажут. Но это, лишь первый этап, Потемкин, а там — еще надо думать! Да, что с тобой делать-то, а? Мне отказать тебе трудно! Идем! Но, — Виктор остановился, — ты мне расскажешь, договорились?

— Да. Расскажу.

— Достал? — не слишком-то удивился Мац. — Так и думал. Я что, тебя чем-то обидел? Чего-то тебе не сказал? Так ты, извини, не за мной приезжал! Вот, под что ты копал — я не прятал. А в том, чего ты не знал — глупо было колоться! Не так?

— Да. Все так.

— Не нашел, значит, да, трудяга? Да, не пойму: чего ты из-под меня-то теперь, мил человек, добиваешься, а? Говори, раз пришел! И меня, может быть, услышишь. Хотя, знаешь ли, здесь молчат. Хлебнешь, если будешь работать. Здесь каждое слово выуживать надо. Хотя и, с тобой — это дело другое… Ты куревом угостишь?

— Да, конечно!

С глубокой затяжкой, с большим удовольствием, курил сигарету Мац:

— А ты чем меня слушал? Я ж все сказал! Что, ты нашел во мне друга, и я тебе должен помочь? Человека лепить из тебя? Я? Да смешно — я же рецидивист!

— Из Люхи уже лепил! Маму любить человека учил…

— Вот маму не трожь! Не надо бы… — голос заметно сник на последней фразе. — А может… — Мац тяжело смежил веки, тяжко вздохнул, — Могу и помочь. Зла на тебя мне держать нет резона. Чего уж?… А это кто? — кивнул он на Виктора.

— Это мой друг.

— Друг? А может он выйдет?

Потемкин не сразу нашел что сказать.

— Хотя, если друг, — твое дело, смотри! Я дело сказать мог бы, наедине. Настоящее дело! Смотри, Я скажу: что терять мне? Нечего! Все, на что жизни хватало, уже потерял!

Мац докурил сигарету до фильтра. Гасить было нечего: просто, сгорела…

— Я сел конкретно, Потемкин. Могу это взять на себя. Сделать последнее доброе дело. Ты знаешь, — и даже хочу! Так давай!

— Что, давай?

— Признаюсь, что убил Жуляка, или не понимаешь? Тебя обозвать? И глупостей не говори. Мне их не говори! Все сойдется. Ну я бы не знал этой кухни! Следствие, суд, — совпадет все, сойдется! Усвоил? Чего онемел?

Мац смотрел неподвижным взглядом: в таком никогда не прочтешь правды. Глядя в него, усомнишься — а есть ли вообще она, правда? Правда — может всего лишь выдумка, в которой одни убеждают, другие согласны…

— Смешно мне, Потемкин: боишься? А откуда ты знаешь, что и в самом деле не я натворил? Не веришь? Ты веришь алиби? Так — на все сто? А мотивы? Ты же искал их. И ты их нашел: я Люху по шее бил, и убить обещал. Нож, топор, — все найдете на стройке: зачем зарывать? Хочешь спрятать надежно — клади все на самое видное место! Подумай, тебе же — карьера!

— Я думаю. Очень уж откровенно ты все говоришь…

— Ну!..

— Так вот, откровенно — действительно ты за меня хлопочешь? Зачем? — Мац видел: в глазах его ищет ответ Потемкин. Не выдержал, и сделал вид, что отвлекся, — Ты знаешь, как оно, не курить, — хреново?…

Потемкин отдал пачку «Космоса». Мац закурил: — Это мне?

— Все — тебе. Я на воле возьму.

— На воле… — вздохнул равнодушно Мац, выпуская первое облачко дыма.

— Уж так получилось, Кирилл, что оба мы недооценили друг друга. Я ошибся тогда, ты — теперь. Бывает… Но, — прошло время ошибки, — пришло время исправить ее. Я тебя понял, — а это и есть как раз то, в чем я тогда ошибся. Человек никчемный — он хуже врага! Я же правильно понял?

Потемкин поднялся.

— Ты, вот что, — приободрил его, улыбаясь, Мац, — Кирилл никогда не дает отката. А я обещал!

— Считаешь, Кирюха причастен? — полюбопытствовал Виктор, когда они вышли на волю.

— Нет. Но я так считал.

— Обещал рассказать.

— Послушай.

Потемкин «известное по состоянию дел на сегодня» поведал.

— И так ты два месяца с ним кувыркаешься, так? Так вот, хватит, — финиш! Я тебе преступление раскрываю! Собственно, ты его сам раскрыл. Но ты от него устал, начинаешь блуждать. А я, свежим ухом, послушал и понял. Старший, тот, из Сибири — вот тебе ключ!

— Его не было.

— Но если мне нужно убить человека, я обязательно сделаю это сам? Нет: организую, а сам займусь алиби. Будет оно скандальным — мне на руку: шуму побольше, да все понапрасну. Потом на меня просто, на фиг, рукой махнут. Тем более, я — черт-ти где вон, и пережду! А друзья-мужики лихие, и тушу разделать — на раз! Такие медведя ножом — наповал! Ты что, перестал замечать очевидные вещи! Ты вспомни, как древние учат: хочешь раскрыть преступление — найди, кому преступление выгодно.

Он — старший, путь расчищал. Очевидные вещи, Потемкин! Он теперь переезжает. А раньше не мог. Братец мешал. С дороги его! Вот что надо — плотно перешерстить всю компанию: где они там — в Бурятии, в Братске? И все. И найдешь! Понимаешь, Потемкин? Что скажешь?

— А мне, — улыбнулся Потемкин, — на край земли тоже подпольно ехать?

— Ну, — Виктор смутился, — ну, ваша же кухня. Как-то же делают все это? Ну, ничего себе: человек убит. Причем — как убит!

Помолчали.

— Вить, а Сережа Бутенко не знаешь где нынче?

— В ЭКО[8]. С миноискателем бегает, или с пробирками возится…

— Да ты что? Не шутишь?

— Ну, как эксперт может быть без пробирок?

— Спасибо, дружище!

— За что?

— Да увидеть его очень нужно.

— Нужна его помощь?

— Нужна!

— Ну, даешь ты, Потемкин… Ну, значит, — прикинув в уме, сделал вывод Виктор, — в Сибирь ты не собираешься ехать?

— Нет, — покачал головой Потемкин.

— А я тебе чем-то помог?

— Да, очень. Спасибо тебе, это так.

— В толк не возьму, — это чем же? Он ничего, я так понял, тебе не сказал.

— Вить, может, потом объясню… Он, что нужно, сказал. И за это, я должен быть очень тебе благодарен. И буду!

— Вот что? — всерьез спросил Виктор, — А я же, наверное, должен молчать, что мы тут с тобой натворили?

— Конечно! Ну я же сказал: подпольно…

— Предупреждать, все-таки, не мешало бы… Но, мы договорились! А ты… — Виктор не сразу нашел, как закончить фразу, — В общем, правильно все! Это правда, ты знаешь ли, эти — когда уж пообещали, отката уже на дают! Ты можешь рассчитывать, все это верно! Ну, что ж, меня ждут, а эксперту привет.

— Передам! — улыбнулся Потемкин.

* * *

— Могу я увидеть Сергея Бутенко? — спросил, предъявляя удостоверение, Потемкин.

— Эксперта?

— Да.

— Пожалуйста: третий этаж, фамилия там, на двери.

— А, привет, Потемкин. Ну, проходи. Как дела твои, как служишь-можешь? Нормально? Ну, а рукопашкой все также, пока занимаешься, а? Не забросил?

— Да нет. Не забросил.

— Ну, а чего б тебе не заниматься, при вашей-то службе. Сдал смену — гуляй, а тут! В общем… — Серега махнул рукой. — Но, ты как-нибудь мне покажешь: есть пара связок[9] хороших. В голове работают, а на практике — нет!

— Хорошо ты сказал: «в голове работают, а на практике — нет!»

— Что тут хорошего?

— Значит, не догмы диктуют в бою поведение, а реальная обстановка!

— Это теория истинных самураев?

— Может быть. Только главное — это правда! Простая, и, значит, доступная правда. Не забывай — и все будет в норме.

— Что ж, посчитаю уроком. Спасибо. Ну, чем могу я?

— Трупоискатель найдется?

— Шутник?

— Не шучу! — улыбался Потемкин.

— Врагов решил из-под земли достать?

— Ну, примерно…

— Есть.

— Как он работает?

— Успешно. Это газоанализатор.

— Из-под асфальта возьмет?

— И в асфальт закатал уже? Лихо! Не менее, чем на полтора метра, возьмет.

— Пару связок, Сергей, я тебе покажу. А ты мне завтра — газоанализатор, на практике — на объекте. Договоримся?

— А, может сегодня? Сегодня могу.

— Нет, я сегодня на смене. Завтра, когда после смены…

— Ага, гадов из-под земли доставать надо в личное время! Ты прав! Но я помогу, пусть завтра.

— Спасибо. До завтра.

* * *

Потемкин, — едва только через порог, — Шатунов, без приветствия:

— Это тебе. Возьми трубку! — звонил телефон. — Бери трубку, сказал!

Сомневаясь, Потемкин взял трубку.

— Але!

— А-а, как-то не ожидала…

— Чего?

— Что это ты возьмешь трубку. Владимир Валентинович мне говорил, что ты там, очень редко, на час…

— Значит, час наступил!

— Наверное… Знаю, служебная связь, я недолго. Скажи Шатунову, наверное, он же не очень доволен?

— Похоже.

— Скажи, что больше он меня не услышит! И ты… Я только это хотела сказать. Меня уже больше не будет. Завтра сентябрь. Судьба, я тебе говорила, ты должен помнить, что тут от меня ничего не зависит. Все честно… Нас кто-нибудь слышит?

— Меня — да.

— Извини. Но, пожалуйста, перезвони, если можешь, с другого…

— Да, давай, через пять минут.

— Спасибо.

— Люда, теперь я звоню с другого.

— Спасибо. Я там не успела, спонтанно все как-то. Не успевала сказать, что тебе благодарна, очень!

— Люда, взаимно, — как можно теплее, сказал Потемкин.

— Правда?

— Конечно. Людмила, правда.

— А сможешь приехать?

Потемкин молчал.

— У меня, правда, месячные. Но, ничего. У меня ведь есть, кроме этого, губы, руки. Ты будешь доволен. Сможешь? Потом, есть «Большая дорога любви», я тоже хотела б ее пройти. Чего ты молчишь? Я почему тебе так, не скрывая, «про это»? Это значит, что можешь не волноваться. Ты не залетел! Во мне нет твоего ребенка. Это значит, что ты свободен. Ты слышишь, у нас еще есть один день. Последний. Я могу его не пережить, кажется, так… Понимаешь? Потемкин?

— Люда, Люд… Я сейчас ничего не могу сказать, понимаешь?… Люд…

— А скажешь, потом… Еще можно!

— Да…

Вернувшись, Потемкин сказал Шатунову:

— Она попросила меня передать, что больше звонить никогда не будет!

— Чего это?

— Ну, человек попросил. И я Вам передал.

— Ты чего натворил?

— Я? Да нет, ничего.

— М-мм… — вздохнул Шатунов. Не похоже, что он поверил. — А сыну семь лет? — уточнил он.

— Да, семь.

— Послезавтра в школу.

— Я помню.

— Про это не забывай.

* * *

Понимала ли? Да, скорее всего, понимала она, что как минимум, двое мужчин, таких разных, полярно не схожих, думают в этот вечер о ней…

«Уже забывает?» — не знала она? Не смолкали гудки телефонной трубки, — первой, с его стороны, перемкнувшей рычаг отбоя. «Люд, я сейчас не могу…» «Но ты скажешь, потом?» «Да…» Была тишина, а они не смолкали: протяжные, как паровозные, издалека, — гудки телефонной трубки. Совсем не такие, как те, что звучат при наборе. В тех есть спокойствие, есть даже таинства легкий налет. А эти, — короткие, схожи, скорее, с гудками тревоги, с тревожным набатом.

«Позвонить? — думал Сева, — Чего бы и нет? За мной — полное право! Напомнить, спросить, как дела? Или, может, пока что, не надо?» Вопросов куда было больше, чем здравых ответов.

«Ну, столько вытерпеть, а? Причем — как! Да, господь уже прав не имеет быть несправедливым!»

«А, — неизбежно задумался Сева, — вот любопытно, а как дожидалась она? Мало ли? Квартира! Сама — хозяйка, всегда одна…»

«За нее — думал Сева, — в общем-то, глупо, — не стоит переживать!..». Он же знал: Люда — скромная девушка, график-художник… Не то на уме! У нее — это точно, не то! Но, — свобода, квартира — мужчин слишком много, из тех, кто не прочь! Вот уж точно, хватает вокруг ее — гадости этой. А Люда, — она ведь красива…

«Что ж, моя — уж пусть будет красивой! Квартира? Ее надо будет, с моей, не помедлив, объединять! Соблазн будет лишний Людмиле, и мне — лишний повод для беспокойства…»

«Но в целом!.. Мадам не испорчена, гонг пробивает — вперед! Сентябрь на пороге. А раз соглашалась, значит хотела. Да не решалась. Девушки ведь нерешительны, так? Так, — и должно быть так!»

Потемкин не мог быть сегодня наедине со своими мыслями. Время службы к этому располагает мало. Но, в той степени, в которой любая работа не запретит оставаться собой, он грустил. А завтра его ждал очень трудный день. Сурово сошлось все сегодня в судьбе!

«Ты наследил там, и провалил оба адреса. Это понятно?» Что ж, было, — он мог просто жить, как живут другие. Быть счастливым, иметь приключения, делать ошибки. На них ведь никто не отнимет права, они неизбежны. Не было б только в них горя, зла и поломанных судеб Так живут все, и так будет.

Но, не может так быть всегда! «Тридцать первого, до двадцати трех, — еще можно… Все ясно?» Ясно! Потемкину завтра назначен последний срок. Нет, никто, в том числе Евдокимов, чужой судьбы диктовать не станут. Судьба будет только такой, какой человек ее сможет делать сам. Но иногда и последний свой срок, человек назначает сам — его собственный выбор! На что же пенять Потемкину? Собственный выбор…

Нет, он не пенял. Ему было грустно: он думал о ней, и не мог, даже не думая, про нее забыть… Ее откровенность: «У меня, правда, месячные. Ты не залетел! Во мне нет твоего ребенка. Это значит, что ты свободен».

А ведь это он может завтра сказать: «Ты свободна, ты слышишь, пари не проиграно! Нельзя проиграть было то, в чем исход от тебя не зависел. Несправедливо!»

Но она, может быть, ждала, ждет сейчас и не знает, что мог бы Потемкин. А он не сказал, потому что не любит, и даже боится он обещать!..

Он думал, конечно, и прежде, о том, что такое судьба. Тем более, с тех пор, когда, как другие, разделил ее с женщиной. Он имел шкалу ценностей, и сверялся с ней.

Но, представить не мог, что когда-то еще, может так много значить, и быть таким нужным, кому-то! И что теперь делать, не знал. Не знал, потому, что он знал себя. Разрыв — видел он, — рвет ее ткань живую. А он не хотел ей боли. «Может, есть случаи, когда невозможно без боли?» — раздумывал он. Книги и чьи-то, реальные судьбы, не спорили: «Да… А что делать?…» Но он не хотел. Боль лишь однажды прекрасна: когда человек рождается. Во всех других случаях, боль убийца.

* * *

— Анна Ивановна, здравствуйте. Приглашаете?

— Та заходьте, хлопцы. Щось узнали про Алексея?

— Да, Анна Ивановна. Нам надо будет говорить сегодня не торопясь, хорошо?

— Добре.

— Сын-то когда приезжает?

— Та ось телеграмма, дэсь, завтра они приезжают.

— Это Сергей, Анна Ивановна, друг мой. Вы мне вот говорили, что войну тут прошли, а друг мой сапером работает. Это знаете, человек, который мины ищет, снаряды, взрывчатку в общем. Вот мы с ним сейчас двор Ваш осмотрим. Мало ли: может, где мина осталась. Опасно.

— Та шо вы, хлопцы, яки у меня тут мины? Нияких мин тут не було, николы!

— Анна Ивановна, Вы не волнуйтесь. Мы вот этим прибором посмотрим. Мы же копать ничего не будем. Вам потом будет спокойно. Семья вон приедет, ребенок… А не мы, так другие, смотреть все равно будут. Военкомат, может быть, так Вам они гроши еще насчитают за эту услугу. На Баварии, знаете, во дворе был снаряд с той войны и взорвался. Недавно. Так что смотреть все равно у Вас будут. Не волнуйтесь, ладно. Мы вот сейчас свой прибор настроим и выйдем, пройдемся.

Цилиндрический, параллельный земле, датчик трупоискателя, блуждал на поводке-длинной ручке, собакой в траве. Рыскал вправо и влево, и замирал, возвращался назад. И снова шел в поиск. Сергей, — поводырь необычной собаки, выслушивал шорохи в парных наушниках, — «провокаторах», — как называл их сам.

Мимика, выражение глаз, отражали ход поиска наблюдающему за ним, Потемкину. «Есть? Что-то есть…» — читал он. Он видел, что было, конечно, что-то, и волновался… Но, рыскал дальше пес-трупоискатель.

«Есть, Потемкин, оно!» — в глазах и в сигналах наушников так и не прочиталось, когда обошли весь двор.

— М-м-да… — снял Сергей наушники.

— Добре… — ответил Потемкин, — Теперь вот туда, — кивнул он на фасад флигелька, — и там снова включим.

— Туда? А что там? — Сергей осмотрел обновленный, подкрашенный ярко, фасадик, — Да не написано, видишь, там ничего!

— Но, мы включим, договорились?!

— Включим.

Войдя, вместе с Сергеем, к Анне Ивановне, понял Потемкин: она наблюдала. Глаз напряженных не отводила, руки сухонькие по-стариковски, не отрывались от подоконника.

— Ну, що у Вас, хлопцы, нема? — не сразу, несмело, спросила он, посмотрев на одного, и потом, на другого.

— Нема.

— Та, и добре…

Сергей посмотрел на Потемкина.

Она знала, что Потемкин на службе. «Что он сказал Шатунову? Сказал ли? — не знала она. — Он честный, он должен сказать. Но мог не сказать, потому, что щадил ее. Не обещал он там, где другой обещал бы с восторгом: вот, Сева — он на девятом небе был бы на месте Потемкина! Но делал Потемкин, делал для Люды то, что разум не мог обещать, а она хотела… Но, может, он сделал все?»

Казалось, он сделал все… Он еще мог быть сегодня, ведь сегодня последний день. Большего Люда просить не посмеет. Неожиданно просто пришел этот день. «Во мне нет твоего ребенка. Это значит, что ты свободен. Ты слышишь, у нас еще есть один день. Последний. Я могу его не пережить…» — она улыбнулась. Казалось теперь, что это слова не ее.

Она шла по улице. Не надо было сегодня идти, никуда. Но дома она не могла бы не ждать. Поэтому она собрала работы и пошла в издательство. Поговорить с редактором. Неконкретно, просто о том, что, кажется, что-то нашла она за несколько лет, и хотела б теперь рисовать иначе. По-новому: как-то близка она к новому стилю, почерку, или подходу к теме — надо было бы обсудить. Хотя, может быть — к черту редактору все это надо? Зачем ему эти проблемы, если Станкевич рисует и так хорошо. Но она ощущала себя на пороге чего-то нового, супергромадного, как Вселенная, но неизбежного, близкого…

Потемкину было непросто вчера: «Сейчас ничего не могу сказать тебе, Люд…»

— А скажешь, потом… Еще можно!

— Да…

Он скажет. Есть что сказать:

«Потери, Люда… Их не надо бояться! Они естественны…»

— Это ты мне нарисовал себя? Нас, Потемкин?

— Десять дней еще есть! Они потрясут этот мир! Ты слышишь? Я знаю! И ты — свободна! Я точно знаю!

«Свободой грозим мы друг другу, да? Получается так? — невесело улыбнулась Люда, — Сегодня десятый день. Что он значит?»

«А я же его добилась! — оглядела мир Люда, — Мир не сошелся в двух плоскостях. Меня добивался Сева, а получил Потемкин, который не добивался! Ломаю… — думала Люда, — Что-то ломаю ведь я в этом мире. А разве так можно? Простит меня мир за это?»

— Добрый день, младший сержант Левандовский! — подошел к Людмиле милиционер, — У Вас проблемы?

— Проблемы? — очнулась Люда, — Нет, я на работу иду.

— Вы улицу так неудало переходили. Вас могли сбить. Вы понимаете?

— Неудало?

— Ну да. Вы задумались, видно. Это бывает. Но, будьте внимательны.

— Да, Левандовский, я постараюсь. Спасибо. А Вы…

Левандовский не торопил ее, ведь она же о чем-то хотела спросить.

— А Вы, — она не решилась. Хотела спросить: знает ли он Потемкина? Знает, скорее всего, но имеет ли это значение?

— Извините, — сказала Люда и отошла.

Но она поняла теперь все. Сева Гриневич, он ведь хороший. Он добрый, пушистый и мягкий. Заботливость — это и есть он. А он — мужчина, ему нужна женщина, а женщине — нужен он. Почему этой женщиной Люда не может быть? Обнять мужчину, впустить его, как Потемкина, внутрь, в себя — это все естественно!

Но вот с Потемкиным Люда могла быть собой, а это бывает однажды! Поэтому весь мир, Потемкин и Сева, — должны простить Люду. А больше ей ничего в этой жизни не надо!

Младший сержант Левандовский был уже поодаль. Неуместно было бы крикнуть на расстоянии: «Девушка, все-таки, будьте поосторожней…»

Сергей снова включил прибор. Датчик прибора, тот пес цилиндрический, был среди них. В кухоньке, над бетонным полом.

Потемкин, на доли секунды отвлекся… Усталость, которая долго, как несколько лет, копилась, легла, кажется именно в этот момент, на плечи. Потом почувствовал взгляд Сергея. И встретился с ним глазами.

Взгляд говорил ему: — «Есть!»

— Сергей, — через комок, напрягающий горло, спросил он. — Ошибки бывают?

— Нет, здесь не ошибка!

— Анна Ивановна, — голосом непомерно уставшего человека, спросил Потемкин. — Скажите, где есть телефон?

Поднял взгляд вслед за этим вопросом, и понял — ответа не будет…

— Сергей, — попросил он. — Будь добр, позвони. Вызови к нам опергруппу.

Из-под руки следователя прокуратуры в бланк протокола допроса рядами укладывались строки. «Паразитический образ жизни. Постоянно надо мной издевался… Применяя физическое насилие, склонял к сожительству… Восьмого марта, когда квартирантов не было. На праздниках были они у родителей, мой сын, по пьянке продал телевизор. Он был один, на своей половине. Зашла его выругать… Он заломал мне руки, и опрокинул… Стал тыкать членом в лицо, попал в глаз, было больно… Я вырвалась и побежала к себе… Голый, он бежал следом… Я заперла дверь. Он стал ее чем-то бить. Дверь стала падать… Ледоруб — он был у меня под рукой; ничего больше не было… С крыши капало, и я им рубила лед. Хотела ударить в плечо, или руку. Он ногой угодил в ведро, поскользнулся, упал вместе с ним».

Голос ее, как во сне, звучал ровно и тихо. Бесстрастно, в строке протокольной, без мелких эмоций, отражались: вся ценность и все содержание прожитой жизни. И, может быть, — смысл оставшейся…

Голос не зазвучал впервые он просто неслышим был раньше, внутри, он не позволял спать ночами. Блуждал в памяти, в мыслях, и камнем придавливая душу. Наверное, дай ему время, он мог и убить. А Потемкин его, как Джинна…

— Анна Ивановна, значит удар ледоруба попал в висок? — уточнял, переспрашивал следователь, — тот же, который записывал Анну Ивановну раньше.

— Ну, не в висок, а сюда вот, — показывала на себе Анна Ивановна. — В косицу. А тут он упал, тут и мучался, что было делать? Потом он затих, а потом, я смотрю — холодный… Так я поднять его и не смогла… Ножик большой у меня был, от папы остался… Вот я им… А где, что не получалось — по сухожилиям, там — молотком…

— Ножик где?

— Вот, в ящичке, и молоток тоже тут…

— Приобщите к делу. Понятые, осмотрите, пожалуйста.

Понятые осматривали и кивали, стараясь не смотреть туда, где под сдернутым со стены гобеленом покоилась голова их соседа — Алексея Жуляка, полчаса назад извлеченная из-под цементного пола.

— Вы вправе осматривать предметы самостоятельно, задавать вопросы, вносить уточнения, дополнения, — напоминал следователь.

Проявлять себя самостоятельно понятые не стали. Все было ясно, не дай бог такого… Женщине из понятых, было не по себе. Она вышла на воздух, вздыхая глубоко, смотрела невидящим взглядом в сад, как будто искала какое-то слово. И не найдя, говорила себе тихо-тихо, в треть голоса:

— Боже мой, Боже мой! Как? Уму ведь такое непостижимо!

«Постижимо! — подумал Потемкин. — Произошло, значит постижимо. И нужно, кому-то уметь постигать в этом мире подобное. Постигать для того, чтобы этого не было!»

«Это и есть как раз то, в чем я тогда ошибся, чего я не понял: человек никчемный — он хуже врага!» Мац это понял раньше Потемкина, а Жуляк — вообще не понял. Пойми это вовремя — был бы он жив. Но Потемкин исправил ошибку: последняя сцена, закрылся занавес. Угасающий свет оставляет в памяти выводы о пережитом. Ближе всех, и острее они у тех, чьи судьбы лежали в основе действа.

Близкие — жертвы никчемных людей! Только совесть и безысходность мамы, хранили жизнь сына. Но если истоптано первое и иссякло второе, смерть начинает дышать в затылок.

А она, даже если это старуха с косой, — она расторопна и непредсказуема. Что тут непостижимого?

Все это Потемкин, конечно же, мог бы сказать причитающей женщине. Но она бы не поняла его.

* * *

— Шатунов, — позвонил дежурный, — тебе имя Людмилы Станкевич о чем-нибудь говорит?

— Еще как говорит! Есть один у меня, сердцеед. Я его, нет чтоб унять, понимаешь, сам же, такого-сякого, ну представляешь, своей же рукой и толкаю в пропасть!

— Потемкина в пропасть? Давай-ка, майор, обойдемся без шуток. Только что, получил я сводку, Станкевич погибла. Ты слышишь меня? ДТП! Шатунов…

Сева Гриневич, не знал еще, что проиграл пари. Шел последний день лета. Завтра — сентябрь, пора, которая солнце клонит все ниже к земле. А земля, от этого становится наоборот, холоднее; воздух, в предчувствии скорых снегов, влажнеет. И струйки, сбежавшие росчерком по холодному блеску оконных стекол, покажутся каплями слез о потерянном или не сбывшемся ныне. Жаль, они всегда есть на холодном осеннем стекле…

Примечания

1

Намек на строку из народной песни: «А брат твой давно уж в Сибири. Давно кандалами звенит…»

2

СИЗО находится на Холодной горе.

3

Харьковский авторемонтный завод.

4

Армейский термин — время начала боевой операции.

5

На Деница намекал Потемкин — гросс-адмирала немецкого флота Второй мировой.

6

Информационный центр.

7

Карточка-заместитель на пистолет.

8

Экспертно-криминалистический отдел.

9

Последовательность движений в приемах рукопашного боя.

Content

Василий Добрынин
Станкевич

Примечания