Петр Владимиров, Николай Дашкевич, Андрей Лобода

Памяти Пушкина

От издательства

Год 1899-й в России был особенным – юбилейным – годом. Тогда отмечали 100-летие со дня рождения Александра Сергеевича Пушкина. Почти вся читающая и пишущая Россия откликнулась на торжества 25–26 мая, особенно пышно проходившие в Святых Горах (Пушкиногорье). Не остался в стороне и Киевский императорский университет Святого Владимира. По инициативе его историко-филологического факультета была намечена и исполнена программа чествования, важными пунктами которой были доклады профессоров и доцентов университета о жизни и творчестве великого поэта.

В нашей книге публикуются три из восьми докладов, изданных в ежемесячном журнале «Университетские известия» в 1899 году в № 5, специально подготовленном к пушкинскому празднику. Авторы их – крупные филологи и литературоведы, каждый из которых вполне мог стать гордостью любого из российских университетов. Это профессора Петр Владимирович Владимиров (1854–1902), Николай Павлович Дашкевич (1852–1908), приват-доцент Андрей Митрофанович Лобода (1871–1931).

А.С. Пушкин и его предшественники в русской литературе

П.В. Владимиров

Деятельность великих людей, как бы ни выдавалась она, приобретает еще большее значение при сравнении с предшественниками. Все, что накапливается деятельностью предшественников, что с трудом и по частям, с колебаниями совершается ими, – все это осуществляется, получает окончательное всеобъемлющее выражение в деятельности великих людей. И нигде это сравнение не поучительно в такой мере, как в области литературы, преобразования ее формы, ее важнейшего выражения – языка, возведения его на степень высшего совершенства, создания прочной формы для выражения поэтических восприятий и глубоких мыслей.

Постепенная подготовка этой формы целым рядом более или менее талантливых деятелей, успевающих вложить свою особенность в общее дело, связь этой формы с национальными стремлениями, начатки народной литературы, народной истории, получившие окончательное развитие в деятельности великого человека, точнее определяют место такого деятеля в истории одной какой-либо литературы.

А.С. Пушкин создал лучшую форму для русской литературы: он настоящий преобразователь русского литературного языка, настоящий поэт, какой когда-либо являлся в русской словесности. Жизнь и деятельность такого великого народного писателя заслуживает глубокого изучения, и столетний юбилей (26 мая 1799 г. – 1899 г.) вызовет не одно живое, новое определение нашего славного русского поэта в его разнообразных отношениях (например, в отношении к литературным его предшественникам, к народному творчеству, к народному быту и народной истории) и в самой сущности его творчества. Пожелаем, чтобы эта любовь к поэту не остывала, чтобы она служила залогом нашего единения в области тех чувств и мыслей, выразителем которых являлся в 20-х и в 30-х годах настоящего истекающего столетия Александр Сергеевич Пушкин.

Он родился в Москве 26 мая 1799 года, получил образование в Петербурге (1811–1817) и в течение своей недолгой деятельности († 29 января 1837 г.) в тряской телеге жизни посетил все живописные места России, все края ее, порываясь за границу, куда влекли его симпатии воспитания, начитанности и понимания литературных направлений. Неудовлетворенный с этой стороны, поэт отдался Родине, ее истории, ее современности. История русской жизни, история русской литературы сделались постоянными предметами его глубоких размышлений. Мы коснемся в предлагаемом очерке только истории русской литературы, которая с Пушкина получает свое настоящее глубокое значение.

Н.М. Карамзин

Новый XIX век, прославленный трудами новорожденного гения, полурусского-полувосточного происхождения, напоминающего типы Жуковского, Карамзина, Державина, собрал вокруг его колыбели (Хариты, Лель тебя венчали и колыбель твою качали) такие литературные таланты, как Державина, Хераскова, Богдановича, Карамзина, Жуковского, Батюшкова, Крылова. Едва раскрылось сознание будущего поэта, как его окружила уже литературная среда, в которой вращался дядя Александра Сергеевича, поэт Василий Львович Пушкин, поклонник французской литературы. Русская литература, в лице родственника-писателя, его близких друзей-писателей, появлявшихся в гостеприимном доме Пушкиных в Москве, несмотря на беззаботную жизнь родителей поэта, глубоко заинтересовала молодого воспитанника иностранных гувернеров и гувернанток. Основы образования Александра Сергеевича, по вкусам того времени, были блестящи, так как он с детства познакомился с теми оригинальными французскими сочинениями, которым подражали его предшественники – русские поэты XVIII века.

И.А. Крылов

Мы не знаем до вступления Пушкина в Лицей об опытах в русской словесности будущего поэта, о его начитанности в русской литературе. По-видимому, русская словесность была на заднем плане в домашнем образовании его. И молодой Пушкин, как и многие из его современников, учился русскому языку не из преподавательских тетрадей, а от нянек-мамушек, от дворни да от старых словоохотливых родственников и родственниц. Такова была любимая няня поэта, его мамушка Арина Родионовна, убаюкивавшая ребенка народными песнями, успокаивавшая его таинственными народными сказками. В лице этой умной и усердной няни поэт приучился любить народ в его привычках и думах. Поездки в деревни и свидания со старыми родственниками, особенно с бабушкой Ганнибал, дочерью тамбовского воеводы Пушкина, пережившей много невзгод и личных, и общих для дворянства того времени, оставили в Александре Сергеевиче глубокие впечатления по рассказам о его предках Ганнибалах, любимцах Петра Великого и его преемников, о Пушкиных-боярах XVI–XVII веков, о времени и личности императрицы Екатерины II. Все эти отношения сблизили лицеиста Пушкина с русской действительностью и с русской литературой в ее национальных стремлениях.

Без сомнения, Царскосельский Лицей, в котором Пушкин пробыл с 1811 по 1817 год, положил хорошие основания для литературного образования нашего поэта, не только школьными и научными занятиями, но и общими развитыми вкусами всех воспитанников Лицея в области русской литературы. В 1815 году один из сотоварищей Пушкина пишет своему другу: «Чтение питает душу, образует, развивает способности; по сей причине мы стараемся иметь все журналы и впрямь получаем: «Пантеон», «Вестник Европы», «Русский вестник» и пр. Так, мой друг, и мы также хотим наслаждаться светлым днем нашей литературы, удивляться цветущим нашим гениям Жуковского, Батюшкова, Крылова, Гнедича. Но не худо иногда подымать завесу протекаемых времен, заглядывать в книги отцов отечественной поэзии, Ломоносова, Хераскова, Державина, Дмитриева: там лежат сокровища, из коих каждому почерпать должно» (Грот: Пушкин, 1887 г., 82 стр.).

В.А. Жуковский

Лицеисты, однако, мечтали о столице и рядом с приведенным письмом Илличевского к петербургскому товарищу можно отметить такие же выдержки из первых лицейских опытов А.С. Пушкина: «Хорошие стихи не так легко писать… Меж тем как Дмитриев, Державин, Ломоносов, Певцы бессмертные, и честь, и слава россов, Питают здравый ум и вместе учат нас» («К другу стихотворцу» 1814 г.)[1]. Пушкин уже делает характеристики русских поэтов, называя в послании «Городок» 1815 г.: нежного Дмитриева с Крыловым, творцом Чернавки, Подщипы, плененных царей, смелого насмешника (Батюшкова) над творениями Рифматовых, книги которых гибнут, «едва на свет родясь», и выше которых молодой поэт ставит «Удалого наездника Свистова» (Баркова), замысловатого певца Буянова (дядю В.Л. Пушкина), не говоря уже о Державине с чувствительным Горацием, Озерове с Расином, Фонвизине и Княжнине с Мольером-исполином, Богдановиче с добрым Лафонтеном, Карамзине с Руссо и др. Эта способность отдавать себе отчет в истории судеб русской словесности, этот критический дар с годами укреплялся в Пушкине и достиг замечательной верности суждения – строгой и правдивой – в оценке настоящих достоинств русской словесности, лучшие явления которой он превзошел силой своего таланта, а слабые – поднял на недосягаемую высоту. Ко времени выпуска из Лицея в 1817 году Пушкин уже овладел почти всей предшествующей русской литературой и представил опыты богатой лирики – игривой и элегической, – бойких эпиграмм и даже поэм, которым отдался с увлечением по выходе из Лицея. Лицейские стихотворения Пушкина, дошедшие до нас, представляют собой подражания не только поэтам новой школы, Карамзину, Батюшкову, Жуковскому, но и прежним певцам российского Парнаса, Державину, Дмитриеву, Хераскову, Богдановичу и др. Следуя последним, Пушкин порывается овладеть эпическими формами полушуточных-полуисторических поэм, вроде «Бовы», «Руслана и Людмилы», пользуясь русскими сказками и древнейшей русской историей, в которой лицеист Пушкин наиболее успевал, как и в словесности. Он уже соединил в своем звучном, легком стихе черты поэзии Державина с новыми направлениями, чем и отличился на публичном акте Лицея в 1815 году, в присутствии маститого 72-летнего старца Державина, ожившего при звуках пушкинских «Воспоминаний в Царском Селе». Старый поэт, певец Фелицы, уже на краю своей могилы бросился обнимать будущего славного юношу за его оду, в которой чуялись свежие, новые силы. Эту трогательную сцену в исторических воспоминаниях русской литературы Пушкин изобразил в послании «К Жуковскому» 1817 года и в восьмой песне «Евгения Онегина»:

И бледной зависти предмет неколебимый (Карамзин)

Приветливым меня вниманьем ободрил;

И Дмитрев слабый дар с улыбкой похвалил,

И славный старец наш, царей певец избранный (Державин),

Крылатым гением и грацией венчанный,

В слезах обнял меня дрожащею рукой

И счастье мне предрек, незнаемое мной (I, 163).

Старик Державин нас заметил

И, в гроб сходя, благословил (III, 382).

Г.Р. Державин

Здесь уместно окинуть хотя беглым взглядом историю русской поэзии, не имевшей правильного развития в века, предшествующие XVIII, чтобы понять связь и последующих высоких произведений «заветной лиры» А.С. Пушкина с историей русской поэзии, русской литературы, о которой наш народный поэт всегда любил думать, равно останавливаясь на Ломоносове и «Слове о полку Игореве», на Карамзине и летописях, на балладах Жуковского и на народных песнях, сказках и преданиях. Замечу здесь, что моей задачей будет не биография А.С. Пушкина, которую мы найдем скоро во всех подробностях его многочисленных и живых отношений ко времени, ни его проникновения в западноевропейскую жизнь и литературу, которые изложат и оценят знатоки европейской поэзии, а только внутреннее отношение поэзии Пушкина к предшествующей русской поэзии.

I

Русская поэзия как непрерывное литературное явление считает за собою не более двух-трех веков развития из исполнившейся уже тысячелетней истории славяно-русской литературы. Старая русская письменность и книжность только в XVI–XVII веках дала образцы определенного стихосложения в двух резко расходившихся направлениях: в старом песенном направлении, образцом которого было и «Слово о полку Игореве» – единственный цельный памятник в этом отношении – и отражение его в «Задонщине», в складной речи летописных повествований по народной памяти, в простонародных словах поучений, повестей, в замечательном «Горе-Злосчастии» – единственном памятнике рассматриваемого первого направления XVII века, и рядом в другом направлении XVII – начала XVIII века, подражательном, закованном в школьный силлабический стих Симеона Полоцкого и его южнорусских и западнорусских предшественников не старее начала XVI века (первый опыт, едва ли не Скорины 1517–1519 годов). Симеон Полоцкий своей рифмотворной Псалтырью оказал большое влияние: Кантемир такими же силлабическими стихами пишет свои талантливые сатиры, столь же уродливые по форме, как новые стихи Тредиаковского, впервые уразумевшего значение тонического народного стихосложения. Пушкин не раз брал под свою защиту несчастную фигуру «камердинера профессора Тредьяковского» (VII, 287), с его неуклюжими, собственного изобретения стихами, с его положением в качестве придворного светского поэта в эпоху временщиков. «Вы оскорбляете человека, – пишет Пушкин в 1835 г., – достойного во многих отношениях уважения и благодарности нашей» (VII, 389); «изучение Тредьяковского приносит более пользы, нежели изучение прочих наших старых писателей. Сумароков и Херасков верно не стоят Тредьяковского… Любовь его к Фенелонову эпосу делает ему честь, а мысль перевести его стихами и самый выбор стиха доказывают необыкновенное чувство изящного. В «Телемахиде» находится много хороших стихов и счастливых оборотов, вроде: «Корабль Одиссеев Богом волны деля, Из очей ушел и сокрылся» (V, 225).

А.П. Сумароков

Пушкин не раз задумывался о начале русской словесности, указывая, что «Тредьяковский один понимающий свое дело» (V, 252). «Влияние Тредьяковского уничтожается его бездарностью, влияние Кантемира уничтожается Ломоносовым». Он чувствует, что если русская словесность и рождается только при Елизавете в лице «великого человека» Ломоносова, бессмертного певца (I, 165), однако не вдохновенного поэта, наложившего своей теорией о слоге тяжелые узы на русскую словесность (V, 221–222), блиставшего более духовными одами, чем «должностными на высокоторжественные дни», тем не менее народная поэзия и старинные памятники – «эти сказки, песни, пословицы, произведения лукавой насмешливости скоморохов и Летописи, Послания царские, «Песнь о полку», «Побоище Мамаево», затеи нашей старой комедии – достойны любопытства и благоговения». Пушкин не раз дает доказательства в своих замечаниях о старых русских памятниках глубокого понимания старинного русского языка, настоящей поэзии в устной народной словесности. Подражательность иноземной словесности, например в лице Сумарокова, Пушкин осуждает в сильных порицаниях: «Ты-ль это, слабое дитя чужих уроков, Завистливый гордец, холодный Сумароков!» (I, 164). В статье «О драме» (1830) Пушкин ставит Озерова с его попыткою дать трагедию народную выше Сумарокова: «Сумароков несчастнейший из подражателей. Трагедии его, исполненные противосмыслия, писанные варварским изнеженным языком, нравились двору Елисаветы, как новость, как подражания парижским увеселениям. Сии вялые, холодные произведения не могли иметь никакого влияния на народное пристрастие». В библиотеке светской дамы до появления «Истории» Карамзина не было ни одной русской книги, говорит Пушкин в «Рославлеве», кроме сочинений Сумарокова, которых Полина никогда не раскрывала (IV, 111). Но песенки, притчи и даже трагедии Сумарокова, в которых женщина впервые заговорила о себе, знали русские дворяне конца XVIII века, и выдержки из них вносились в песенники и в другие литературные сборники XVIII века. В «Трудолюбивой пчеле» Сумарокова, первом общественном журнале 1759 года, впервые явились и стихи русских поэтесс.

В.К. Тредиаковский

Отзывы Пушкина о Державине разнообразны, но существенные мнения выражены в письмах 1825 года: «Кумир Державина 1/4 золотой, 3/4 свинцовый… Этот чудак не знал ни русской грамоты, ни духа русского языка (вот почему он и ниже Ломоносова) – он не имел понятия ни о слоге, ни о гармонии – ни даже о правилах стихосложения. Вот почему он и должен бесить всякое разборчивое ухо. Он не только не выдерживает оды, но не может выдержать и строфы (исключая чего знаешь). Что же в нем? – мысли, картины и движения истинно поэтические; читая его, кажется, читаешь дурной, вольный перевод с какого-то чудного подлинника. Ей-богу, его гений думал по-татарски – а русской грамоты нe знал за недосугом. Державин, со временем переведенный, изумит Европу, а мы из гордости народной не скажем всего, что мы знаем о нем (не говоря уже о его министерстве); у Державина должно сохранить будет од восемь да нисколько отрывков, а прочее сжечь. Гений его можно сравнить с гением Суворова» (VII, 133). Этот отзыв не преувеличен, если вникнуть в значение русской оды, которая началась Ломоносовым и кончилась Пушкиным. История русской оды – это выдающаяся страница истории русской поэзии и даже русской истории, или русского самосознания. Ода являлась передовой мыслью русского общества, уясняла события времени, предшествовала «Истории» Карамзина. Под пером Пушкина она уже явилась лучшим выражением международной политики.

На первых порах оде выпала благодарная роль в русской поэзии XVIII в. Естественно ожидать несовершенства оды и первые робкие шаги в звучных стихах Ломоносова, который создавал литературный язык и стих, боролся с народной стихией и соразмерял русский литературный церковнославянский стиль. Религиозное настроение, научные взгляды на природу, восторг перед Великим Преобразователем придают искренность и какую-то теплоту искусственным стихам Ломоносова, с его подражательной манерой смотреть на все глазами классического мира, его мифологии и героев. Поэты школы Ломоносова явились в обилье; но не имели сил возвыситься до научного восторга, не имели почвы полународной-полуцерковной, на которой вырос с детства их великий учитель, предписавший удерживать тривиальность речи высокой церковнославянской и искусственной периодической речью. Но Державин вдохнул жизнь в оду, соединив ее cо своими неподдельными анакреонтическими любовными песнями и сатирическими очерками, во вкусе Кантемира. Песни застольные, любовные послания создали простой естественный язык, уже возделанный Сумароковым и другими песнописцами и баснописцами, особенно Хемницером. Державин довел эту форму естественной поэзии до возможного в XVIII веке совершенства. Ломоносовскую форму оды он сблизил с русской народной поэзией, насколько понимали ее друзья Державина – Хемницер, Капнист, Львов – и издатели народных песенников, Новиков, Чулков, Попов и др. В этом же направлении развивались и отношения Державина к современной жизни, которую поэт охватывал новым свободным оком, сливая с обширным кругом русского образованного общества и давая русской литературе известный тон. Кроме ломоносовских мотивов в поэзии Державина прибавляются глубокие размышления о жизни и смерти, о счастье, покое и о должностях гражданина с указанием противоположных явлений: суеты, неправды, легкомыслия и пороков. Стихи Державина достигли такого совершенства, что их клали на музыку и распевали, как романсы. С лучших од своих Державин достиг сжатости слога, приятной для восприятия читателя, подбором кратких определений. После господства ритма и периодичности речи, в пользу которой допускались и ломаные формы, и неправильное растянутое расположено слов, легкие и сильные стихи Державина были большим успехом в развитии русской поэзии. Его влияние на последующих двигателей в этой области, Жуковского и Пушкина, несомненно. Стоит для образца прочесть оду 1797 года «Бессмертие души», чтобы видеть особенности слога Державина: «Умолкни, чернь непросвещенна (поэтический образ, повторяющийся у Пушкина)… /Дух тонкий, мудрый, сильный, сущий, /В единый миг и там, и здесь, /Быстрее молнии текущий /Всегда, везде и вкупе весь. /Неосязаемый, незримый, /В желаньи, в памяти, в уме… /Дух, чувствовать внимать способный,/Все знать, судить и заключать; /Как легкий прах, так мир огромный». Даже аллегорические фигуры в поэзии Державина, вроде Борея: «С белыми Борей власами и с седою бородой, /Потрясая небесами, облака сжимал рукой» или алчной бледной смерти с колоколом-стоном, с когтями Асмодея у Жуковского, гармонируют с излюбленными формами скульптуры и архитектуры екатерининского времени. Стихийное начало, военные громы, гиперболические образы природных явлений в безграничных сферах мирового пространства, которые Ломоносов обнимал умом ученого естествоиспытателя XVIII века школы Лейбница и Вольфа, остались особенностями и од Державина – религиозных, философских, од на случаи смерти сподвижников Екатерины II. Так точно и хвалы, расточаемые поэтом Фелицы начинаниям императрицы, ее гуманности, облекаются в образы фантастические и прекрасные, привлекательные и возвышенные. В этих одах устанавливалась нравственная связь подданного с правительством, уравнивающая всех, начиная с вельмож, – с их недостатками пред лицом монархини. Свободный голос поэта пришелся по вкусу времени и навсегда остался удивительным памятником литературной смелости. После Державина и немногих произведений Пушкина ода окончила свое существование как выдающееся в литературе явление. Бесчисленные одописцы были осмеяны Дмитриевым в «Чужом толке», который подметил и неестественность восторга перед газетными реляциями, и неестественность самого идеала придворного поэта-одописца, друга меценатов.

Такая же судьба выпала на долю басни, остановившейся после успехов Крылова. Пушкин не писал басен: мало признавал значения за Дмитриевым и высоко ставил одного Крылова. Уже в 1822 году Пушкин писал: «Английская словесность (т. е. в лице Байрона и др.) начинает иметь влияние на русскую. Думаю, что оно будет полезнее влияния французской поэзии, робкой и жеманной. Тогда некоторые люди упадут, и посмотрим, где очутится Ив. Ив. Дмитриев с своими чувствами и мыслями, взятыми из Флориана и Легуве» (VII, 34). В 1825 году Пушкин признавал только Державина и Крылова гениями, талантами (VII, 116). Последнего Пушкин ставил выше Лафонтена (V, 80). Крылов являлся истинно народным поэтом, а народность Пушкин ставил высоко и прежде всего в области литературного языка, в которой отдавал должное и Ломоносову. Басни и развивавшиеся с ними сказки (contes) сослужили в русской литературе важную службу в проведении простонародных сюжетов, типов, выражений, начиная с Сумарокова, Хемницера до искусственной простоты Измайлова и естественного выражения духа нашего народа у Крылова «в веселом лукавстве ума, насмешливости и живописном способе выражаться» (V, 30). Басни Крылова превзошли все предыдущие не только совершенством языка и стиха; но и движением рассказа, его картинностью и сжатостью. Творчество Крылова можно вполне сопоставить с творчеством Пушкина по отношению к поэтам не только XVIII века, но и XIX века. Басни уже в 20-х годах сделались любимыми народными книгами (Евгений Онегин, V гл.).

И.Ф. Богданович

Заслугой Пушкина по отношению к начинаниям XVIII века является поднятие поэмы. И первая поэма его «Руслан и Людмила» тесно связана с предшествующими несовершенными опытами Хераскова, Богдановича, Майкова, Карамзина и Радищева. Херасков заслужил славу русского Гомера поэмами «Россиада», «Владимир», «Бахарияна, или Неизвестный» (1803) и др. Поэмы Хераскова проникнуты серьезным нравственным содержанием, но никак не историческим и не народно-бытовым, хотя и по содержанию, и по пособиям связаны с русской историей, со старинной народной поэзией. В третьем издании «Владимира» и в «Бахарияне» Херасков с восторгом относится к «Слову о полку Игореве», признавая и в неизвестном авторе его и в Баяне – певца равного Гомеру, Оссиану и всем остальным творцам европейских поэм, которым подражал Херасков. Это подражание, чисто внешнее хаотическое смешение русских подробностей с заимствованными, иностранными, подражание Ломоносову в построении стиха и в употреблении церковнославянских выражений отнимает всякое достоинство в поэмах Хераскова, местами указывающих на стремление в простоте языка и стиха, на чувство природы. Для изучающих пушкинские поэмы не лишены значения «Владимир» и «Бахарияна», в которых находим имена рыцарей или витязей: жестокого Рогдая, Зарему, старца, помогающего советами герою [в «Бахарияне» (стр. 28), например, старец говорит Неизвестному: «Вижу, что в цветущей юности чашу горести ты пил, – мой сын!.. ах! я сам несчастен в жизни был»], отыскивающему похищенную красавицу, поле, покрытое побитою ратью, оживление пораженного, любовь старухи, и пр. Нельзя не заметить вообще, что наши первые романтики пользовались произведениями своих предшественников – ложноклассиков, выбирая из последних, без всякой критики, имена и подробности для характеристики русского быта и истории. Отсюда связь поэм, баллад и сказов Карамзина, Каменева (Громвал, Зломор взяты из «Бахарияны» Хераскова), Жуковского, Пушкина и других с поэмами и сказками Хераскова, Богдановича, Дмитриева и др. Шутливая поэма Богдановича «Душенька» (1788), его пословицы, идиллии, эклоги и драмы нравились Пушкину, о чем он с удовольствием вспоминает в III главе «Евгения Онегина»: «Будут милы, как прошлой юности грехи, как Богдановича стихи». Кто не вспомнит чудных стихов Пушкина в следующем месте из «Душеньки» Богдановича (1844 г., стр. 30):

Гонясь за нею волны там,

Толкают в ревности друг друга,

Чтоб, вырвавшись скорей из круга,

Смиренно пасть к ее ногам.

(Ср.: «С любовью лечь в ее ногам». Евгений Онегин, гл. I, XXXIII, т. III, 248).

Кроме легкости стихов, влияние «Душеньки» отразилось на характере Людмилы в поэме Пушкина. Так, в поэме Финна отразилась «Песнь храброго шведского рыцаря Гаральда», в чудном отрывке «Осень» 1830 года некоторый намек на «Эклогу» Богдановича: «Уже осениее морозы гонят лето, И поле зеленью приятною одето, Теряет прежний вид, теряет все красы» и пр. Разнообразие поэтических размеров, легкость языка отличают вообще произведения Богдановича, что было им достигнуто изучением народного языка и переделкой пословиц. Приведем следующее двустишие, напоминающее стихи Жуковского:

Женился Данила на скорую руку,

На долгое горе, терпенье да муку.

(Сочинения, 1810 г., III, 234).

В драме Богдановича «Славяне» (1787), отличающейся народным языком, находим Руслана, посла от Славянского двора к Александру. Автор стремился, как сам заметил, выставить «старое Новгородское наречие», которым заставляет говорить слуг, служанок, огородников. Руслан, герой драмы, влюблен в Доброславу, с которой и соединяется после целого ряда препятствий. «Театральные представления на пословицы» Богданович написал тем простым, естественным языком, какой выработали авторы комедии и комических опер XVII века – эти предшественники Грибоедова и Гоголя. Может быть, Пушкин и ценил Богдановича именно за эту простоту языка и назвал Русланом, по Богдановичевой драме «Славяне», своего героя.

Из шутливых поэм XVIII века Пушкин хвалил поэму Майкова «Елисей» за истинно сметные, уморительные сцены – «полезные для здоровья» (VII, 50). В VIII главе Евгения Онегина поэт вспоминает: «В те дни, когда в садах Лицея я безмятежно расцветал, читал охотно Елисея, а Цицерона проклинал» (III, 881). Это подражание Скаррону, на границе между непечатными стихами Баркова и игривого изображения Олимпа, замечательно по изображению простонародной жизни в ее весельях и крайностях. Майков хорошо был знаком с народными песнями, с лубочными изданиями, с городским бытом народа. Поэма его осталась единственной в своем роде. В таком же стиле явились шутливые сказки Жуковского и Пушкина.

В.И. Майков

Баснописец Дмитриев, соединявший в своем лице два поколения русских писателей старого и нового направления, написал несколько произведений игривых, которые примыкают к шутливым поэмам XVIII века. Это т. н. сказки: «Волшебные замки», «Причудница», «Модная жена», «Карикатура» и др. В «Причуднице» мы находим следующие стихи, повторенные молодым Пушкиным:

Я жизнь мою во скуку трачу:

Настанет день, тоскую, плачу;

Покроет ночь, опять грущу,

И все чего-то я ищу.

В элегии Пушкина 1816 года «Разлука», переделанной в 1826 году, под названием «Уныние», находим повторение стихов Дмитриева:

Но я уныл и втайне я грущу.

Блеснет ли день за синею горою,

Взойдет ли ночь с осеннею луною —

Я все тебя, прелестный друг, ищу (I, 141).

Вставочный рассказ Дмитриева в «Причуднице» о драгунском ротмистре Брамербасе, «бывшем столько лет в Малороссийском крае игралищем злых ведьм» (на нем, обращенном в коня, ведьма разгуливала до полуночи), развивается у Пушкина в веселом несравненном рассказе «Гусар», имеющем что-то общее с «Вием» Гоголя. Нельзя не удивляться тому, как умел усовершенствовать свой стих и язык Дмитриев, пройдя длинный путь развития от тяжелых од до легких сказок, басен, песен. «Глас патриота на взятие Варшавы» Дмитриева ниже од Державина, но Жуковский в 1831 году вспоминает Дмитриева и приводит отрывки из «Гласа патриота», в то время, когда и Пушкин вдохновляется одами «Клеветникам России» и «Бородинской годовщиной». Мы уже приводили отзыв Пушкина о Дмитриеве как баснописце. Но молодой поэт ценил, как и его современники, старика Дмитриева за образцовый слог (I, 174). Особенно нравилась Пушкину сказка Дмитриева «Модная жена» – «сей прелестный образец легкого и шутливого рассказа» (V, 122), прелестная баллада Дмитриева (Карикатура, IV, 72), и вообще ему нравились «прелестный сказки Дмитриева» (V, 126) Наблюдения Дмитриева над русской жизнью, хотя и не полные, отрывочные, выразившиеся в «Чужом толке» и в сатирических сказках, не могли пройти без влияния на Пушкина. Так повлияли, конечно, на нашего поэта и остроумные эпиграммы Дмитриева на стихотворцев – эти образцы литературной критики XVIII века и начала XIX. Нельзя не упомянуть и о «Карманном песеннике, или Собрании лучших светских и простонародных песен», изданном Дмитриевым в Москве в 1796 году. Подобно Чулкову и Новикову Дмитриев соединил хорошие простонародные песни с искусственными XVIII века, поместив и свои песни, и Карамзина, и Державина, и других. Подражание этим народным песням и сказкам, изданным в сильно искаженном виде Чулковым и Новиковым под названием «Русские сказки» и пр. в 1780–1783 годах, охватывает Львова («Добрыня, богатырская песня», изд. 1804 года), Карамзина (Илья Муромец, 1794 год), Радищева («Альоша Попович, богатырское песнопение», 1801 год) и др.

И.И. Дмитриев

«Русские сказки, содержащие древнейшие повествования о славных богатырях, сказки народные, и прочие оставшиеся через пересказанные в памяти приключения», изданные в 10 частях Новиковым в 1783 году, имели для писателей, занимавшихся сюжетами из русской полуисторической-полусказочной старины, то же значение, что «Древние Российские стихотворения» (с 1804 года и особенно с 1809-го), или сборник богатырских былин и старых песен Кирши Данилова, так как «Илья Муромец» Карамзина, «Альоша Попович» Радищева, баллады Жуковского «Громобой» и Каменева «Громвал» связаны так или иначе с лицами и подробностями этих сказок. Поэма Пушкина «Руслан и Людмила», отражающая влияние сборника Кирши Данилова многими подробностями и непосредственно, и через поэмы Радищева, Карамзина и др., связана также с «Русскими сказками» 1780–1783 годов. Сказки, изданные Новиковым, были повторены третьим изданием в 1820 году, с некоторыми сокращениями, переделкой и дополнениями. Пушкин, находясь на юге, в 1821 году просил выслать ему несколько частей «Русских сказок». По всей вероятности, ему и были присланы или «Сказки» изд. 1783 года, или 1820 года. Отличия последних от первого издания заключаются в трех живых действительно народных анекдотах: о воре Тимошке, о цыгане и о воре Фомке. Это уже первые опыты изложения народных сказок в новом, почти неукрашенном виде, исключая слог, который сглажен в литературном стиле. Не то представляют т. н. народные сказки в первом издании 1780–1783 годов. Это в полном смысле волшебные истории вроде «1001 ночи», в которых имена русских богатырей, исторические названия Древней Руси, фразы из былин и народных сказок – преимущественно о типичной Бабе-яге, ее жертвах и Кощее – утопают в смеси заимствованных и выдуманных подробностей и лиц. Тут находим и злых волшебниц, волшебников, появляющихся в облаках с громом, в тучах, как пушкинский Черномор, и именно с целью похищения красавиц, и добродетельных волшебниц – Добрад, Велеслав, – помогающих героям Булатам, Громобоям, Алешам, Чурилам или Добрыням, связанным с кн. Владимиром и Киевом. Но последшй окружен очарованными домами, замками. Вообще подробности быта более подходят к французским нравам XVII–XVIII веков, взятым из сказок Гамильтона, Флориана, Лафонтена, чем к русским, столь типичным уже в изд. 1820 года, в трех названных сказках. Всем известен характер сказок о царевиче Хлоре или Февее, изложенных с нравоучительной целью Екатериной II. Напрасно мы будем искать следов таких подробностей этих сказок, как сын Рассудок, Роза без шипов, добродетель, в каких-либо народных сказках. К этим аллегорическим, морально-сатирическим фигурам т. н. народных сказок и особенно любимых богатырских сказок присоединяются в изданиях-переделках XVIII века и в начале XIX века еще превращения ложноклассических подробностей стиля, воззрений в т. н. русские – старинные: Феб уравнялся с Световидом, Лада с Венерой, Лель с Купидоном, Полель с Гименом и т. п. Все эти новые подробности составители народных сказок XVIII века объясняли из рукописных сборников былин и сказок, из хронографов и временников, из иностранных пособий по истории России: скандинавских саг, византийских летописцев. Благо что академики XVIII века издали и византийских историков, и летописи, и отрывки из хронографов. Русские повествователи не могли еще свыкнуться с различием между былинным Тугорканом и Полифемом, между Рогнедой и Баяной или Миланой. Вот почему и наши классические писатели, бравшиеся за поэмы из русской истории, следовали или Хераскову, или соединяли материал, как умели (так поступил и Пушкин в «Руслане и Людмиле»), или совсем бросали планы русских поэм из времени Владимира св. или князей-язычников, задуманные Жуковским и даже Пушкиным.

Мы позволим себе отметить и еще некоторый черты «Русских сказок» 1783 года и их влияние на русских авторов сказок, поэм, баллад. Львов, автор «Добрыни богатырской песни», напечатанной только в 1804 году, несомненно пользовался «Русскими сказками», разделяя с ними объяснение Феба или Аполлона – Световидом. Эта песня Львова такое же недоконченное шутливое подражание народным мотивам, как и ранее написанная сказка Карамзина, или «Богатырская песнь Илья Муромец» 1794 года. Вспоминая действительно народные сказки «своих покойных мамушек» и ставя их выше греческой и римской мифологии, как доставляющих также удовольствие «в чародействе красных вымыслов», Карамзин рассказывает пробуждение красавицы, очарованной злым хитрым волшебником Черномором (отсюда пушкинский волшебник в «Руслане и Людмиле») посредством талисмана доброй волшебницы Велеславы. Этот рассказ нежной встречи Ильи Муромца с витязем-женщиной изложен почти что в стиле «Русских сказок» 1783 года. Кроме Черномора мимоходом Карамзин упоминает Людмилу из своей более ранней баллады «Раиса» 1791 года, повторенную Жуковским и Пушкиным в «Руслане и Людмиле». «Герой древности молодой богатырь Илья Муромец» не удался Карамзину, так как у него не было под рукой еще даже и былин Кирши Данилова 1804 и 1819 годов. В последнем издании, в предисловии было указано важное значение для суждения о древности богатырских песен и др. Баллада Каменева «Громвал» 1804 года вполне покрывается подробностями «Русских сказок» 1783 года. Здесь находим и богатыря Громвала, и коварного злобного волшебника Зломара, похитившего Рогнеду, и добрую волшебницу, являющуюся в виде лебеди, и чудесное возвращение похищенной. Мы уже имели случай ранее[2] указать повторение подробностей «Русских сказок» 1783 года в сочинениях Николая Радищева под названием «Альоша Попович богатырское стихотворение» 1801 года и «Чурила Пленкович», часть вторая 1801 года, и отношение поэм Радищева к «Руслану и Людмиле». Радищев воспользовался и Ильей Муромцем Карамзина, и «Русскими сказками»; но, по всей вероятности, Пушкин читал самостоятельно и последние, так как в «Сказках» 1783 года (часть IX) находим поле, покрытое мертвыми человеческими костями, и среди них богатырскую голову, под которой лежал великий меч (стр. 206), сильный чох (чихание. – Примеч. ред.), потрясший облака, борьбу с чародеем, поднявшимся на воздух, появление похитителя с громом в ниспадшем облаке, чудное заключение красавицы, шапку-невидимку, финнов и пр.

«Русские сказки» дали начало и русским повестям. Так, первый русский романист Нарежный издал в 1809 году повести, под названием «Славенские вечера», заимствовав содержание и героев из «Сказок» 1783 года. Здесь в отдельных рассказах появляются Громобой и Миловзора, Рогдай, Велесил – витязи Владимира-князя, Любослав и к ним присоединены в том же стиле повести о Кие и Дулебе, Рогволоде. Исторические повести Нарежного, как его поэмы 1798 года («Брега Альты», «Освобожденная Москва», «Песнь Владимиру киевских баянов» и др.), трагедия 1804 года («Димитрий Самозванец») примыкают вполне к ложноклассическим образцам Хераскова, Чулкова и Новикова. Достаточно указать, что в повести «Любочесть» герои из времен Владимира и печенегов ведут романическую переписку, изъясняются языком исторических трагедий Сумарокова. Карамзин, как увидим далее, сам разделял отчасти эти недостатки исторических повестей, что проявилось в «Наталье, боярской дочери» 1792 года и в меньшей степени в «Марфе Посаднице» 1803 года. Первая повесть Карамзина имеет предисловие, в котором автор прямо связывает происхождение своей «были или истории» со сказками, слышанными от бабушек, одна из которых (прапрабабушка в XVI–XVII веках) «почти всякий вечер сказывала сказки царице NN.». Многое в этой первой повести Карамзина в народно-историческом стиле напоминает русские сказки 1783 года или «Приключения» Новикова 1785 года с его Фролом Скобеевым и вообще те рукописные сказки-повести, которые обращались с XVII века в связи с переводными. Подражатели Карамзина в этом направлении и даже Жуковский в «Марьиной роще» 1809 года стоят ниже Карамзина. Неизвестный автор «Ольги» 1803 года рассказывает о князе Игоре, царствовавшем в Новгороде, о Прекрасе, внуке Гостомысла.

А.Н. Радищев

Карамзину же принадлежит бесплодное влияние на сентиментальные романы, под названиями «Несчастная Лиза» кн. Долгорукова, 1811 года, «Несчастный Л. российское сочинение» 1803 года, «Марьина роща» с героями, взятыми из сказок 1783 года, Жуковского, и др. Только маленький рассказ баснописца А. Измайлова «Бедная Маша. Российская, отчасти справедливая повесть» 1803 года, несмотря на сплетение трагических условий, приближается к реализму в силу присущего этому баснописцу таланта в изображении простонародных и городских чиновничьих типов. Влияние Фонвизина сказывается в названии героев Простаковыми, Миловым; но новая Софья – конца XVIII – начала XIX века – является не торжествующей со своей добродетелью, а «бедной», страдающей. Простая русская свадьба героини – со свахой, с народными песнями – разрешается обманом со стороны жениха, и городская героиня, несмотря на свою кротость и примирение во имя любви, гибнет.

Опыты реального романа, представленного Нарежным и, без всякого сомнения, впервые возведенного на высоту художественного создания Пушкиным, заключались не в исторических и не в сентиментальных повестях, а в т. н. нравоучительных романах и в романах с приключениями. Здесь, быть может, первое зерно, из которого развился «Евгений Онегин», «Граф Нулин», «Повести Белкина» и др. В 1799–1800 годах баснописец Измайлов издал роман «Евгений, или Пагубные последствия дурного воспитания» (2 части). Это имя, только в женской форме, тотчас же повторилось в повести Остолопова «Евгения, или Нынешнее воспитание» 1803 года, «Евгения, или Письма к другу» 1818 года. Опять черта, не лишенная значения для истории происхождения «Евгения Онегина». У «Евгения» Измайлова, погибшего от недостатков воспитания, так же, как у Евгения Онегина, были распущенные французские гувернеры; оба героя проводят рассеянную жизнь в Петербурге, «убивают время». Небольшие подробности общего характера исчерпываются именами и положениями, к которым следует отнести и возвращение героя Измайлова в больной матери, Татьяне, по смерти которой Евгений получает наследство, проматывает его, лишается невесты и умирает молодым. Зимняя поездка Евгения в столицу и ее описание до некоторой степени соответствуют описаниям Пушкина. Конечно, все это только намеки на художественное развитие романа у Пушкина.

При преобладающем количестве переводных романов и повестей над немногими русскими повестями во второй половине XVIII века и в первой четверти XIX века любопытны всякие проявления реализма в русской повести. Поэтому здесь можно упомянуть и о следующих произведениях в этом роде: «Похождения Ивана Гостинного сына» (1785) Новикова, в которых находятся изображения святочных вечеров и история Фрола Скобрева – известная повесть XVII века. Но особенно замечательны романы и повести Нарежного. Его большой роман «Российский Жильблаз, или История жизни князя Гаврилы Симоновича Чистякова, его сына Никандра и семейная история помещика Простакова», вышедший в 1814 году, только в 3 частях вместо шести, несмотря на подражание Лессажу, представляет множество очерков семейной и общественной жизни начала настоящего столетия (XIX века. – Примеч. ред.) и конца прошлого. Мы не находим у Пушкина каких-либо отзывов о повестях Нарежного; но это еще не свидетельствует о его незнакомстве с такими выдающимися произведениями своего времени, как «Бурсак» или «Два Ивана» Нарежного. Гоголь, так же как и Пушкин, нигде не упоминает о Нарежном, имевшем для Гоголя значение несомненное. Итак, в области повести и романа Пушкин имел уже предшественников.

Нам остается сказать о ложноклассической драме. Пушкин наследовал от нее только трагедии, драматические сцены, присоединяя комические сцены по образцу Шекспира, но не отдаваясь комедии исключительно. Какая противоположность с Фонвизиным и плеядой малоизвестных и неизвестных комических и сатирических писателей XVIII века, которые впервые возвели разговорную народную речь в обиход литературы! Черты этой народной речи у комических писателей XVIII века отличаются такой же пестротой и разнообразием, как во всяких неустановившихся новых формах. Тут мы находим и более или менее удачные опыты выбора и переделки народных песен, сказок, пословиц в их живописных выражениях, и обыденную речь, случайно подхваченную в народных говорах, со своеобразным выговором звуков. Кроме этой внешней форме речи комедии и комические оперы внесли в русскую литературу богатое содержание народной жизни, например святочных обрядов, свадебных с их драматическим развитием и др. Все это вместе с баснями, сказками давало почву для русских баллад, поэм, повестей и новой драмы в стиле Шекспира, с каковой и выступил так необычно Пушкин.

Нам нет необходимости распространяться о трагедии XVIII века и ее продолжении в начала XIX века с некоторыми изменениями. Начиная от Сумарокова до Озерова и Крюковского русская трагедия сохраняла одну и ту же ложноклассическую форму с ее напыщенными торжественными положениями, речами, с ее кровавыми, преувеличенными действиями, или, вернее, выражениями страстей.

Переходя теперь к выдающимся писателям начала XIX века, ближайшим предшественникам Пушкина, – к Карамзину, Батюшкову, Жуковскому, – мы сделаем заключение о русской поэзии XVIII века. Ей недоставало законченности, устойчивости языка, формы и содержания. Господство ломоносовского предания с его славянизмами, растянутостью речи не подрывалось предшественниками Карамзина конца XVIII века и начала XIX. Карамзин в конце прошлого века впервые дал иные образцы для новой литературной речи, выработанной просто и естественно только Пушкиным. Ложноклассические формы литературы вымирали уже в конце прошлого века: похвальные торжественные слова, оды, поэмы уступали место балладам, путешествиям, повестям, романам. Внешние формы построения и изложения – искусственные и натянутые, всего более подражательные – сменились естественными и более простыми формами. Содержание литературы в такой же мере упростилось и сблизилось с жизнью. Литература XVIII века по содержанию отличалась односторонностью, которая зависела и от отношений писателя к публике – исключительно высших классов, и от его кругозора. Карамзин стал вводить русскую публику в интересы европейской жизни, Жуковский – в интересы новой европейской поэзии; но оба писателя понимали значение народных начал и самобытности творчества, что и соединил в величайшей степени Пушкин. Оценивая русскую литературу XVIII века, не надо забывать ее исторического значения, что сознавал и Пушкин. К приведенным уже отзывам нашего поэта о литературе XVIII века присоединим еще его заметки о Фонвизине, Простаковых которого – «чету седую, с детьми всех возрастов, считая от тридцати до двух годов» (III, 333) – Пушкин вывел в V главу «Евгения Онегина» среди деревенских гостей Лариных: «Недоросль – единственный памятник народной сатиры» (V, 124); «со времен Фонвизина мы не смеялись» (V, 292); «Не забудь Фон-Визина писать Фонвизин, – пишет брату поэт в 1824 г. – Что он за нехристь? Он русский, из перерусских русский» (VII, 87). В «Евгении Онегине» Пушкин закрепил значение Фонвизина в следующих стихах I главы:

Волшебный край! Так в стары годы,

Сатиры смелый властелин,

Блистал Фонвизин, друг свободы,

И переимчивый Княжнин.

Я.Б. Княжнин

Последнее оттеняет самостоятельность творчества Фонвизина, что так ценил Пушкин и что признавал за немногими. Не раз высказывал он сожаление в этом отношении даже по поводу литературной деятельности Жуковского, которого глубоко уважал как человека и как поэта. Такое же уважение Пушкин питал и к Карамзину, увлеченный его «Историей». Здесь мы уже имеем дело с современниками Пушкина, с его живыми отношениями к Карамзину и Жуковскому.

Карамзин начал свою литературную деятельность переводами и подражаниями, причем стихотворная форма привлекала его, как многих писателей XVIII века. Он является одним из первых русских поэтов-балладников: в 1791 году Карамзин написал балладу «Раиса», в которой обращает внимание имя соперницы героини – Людмилы, воспетой Жуковским, а еще ранее, в 1789 году, – «Граф Гваринос, древнюю гишпанскую историческую песню» – предшественницу чудного «Сида» Жуковского. Песни Карамзина и эти стихотворения, в форме посланий, описаний природы (времен года), пользовались в свое время вниманием публики, но отступили на задний план в дальнейшем развитии его литературной деятельности.

Путешествие за границу дало другое направление деятельности Карамзина: он оставил стихи и стал писать прозой, но такой, которая по своим совершенствам не уступала стихотворной речи его современников. Можно без преувеличения сказать, что русская проза впервые заговорила поэтическим изящным легким языком под пером Карамзина. Особенно необыкновенным явлением для своего времени были «Письма русского путешественника» 1791 года. С них, можно сказать, русская литература сделалась приятным повседневным живым удовольствием, живою мыслью русского общества. «Письма русского путешественника» и журналы Карамзина положили начало широкому распространению литературных и общечеловеческих интересов. Все, что было в русской литературе XVIII века выдающегося, – все это как-то неполно отражало жизнь и вкусы читателей. Теперь в прозе Карамзина началось сближение между публикой и писателем, для которого всякий читатель являлся близким доверенным человеком, наравне с любезными друзьями. Писатель подходил к самым деликатным вопросам жизни, к сердцу читателя, которому поверял свои настроения, увлечения, желания. Торжественные реляции, патриотический жар или сатира, смотрящая на русскую жизнь свысока, как закон нравственности, составлявший особенность русской поэзии XVIII века, сменились привлекательной грустью, кротостью, увлечением природой, естественной жизнью, представляемой в рамках сельской-деревенской простоты. Последняя, впрочем, далеко отступила от грубой естественности народных сцен в произведениях XVIII века. Получалось что-то новое: образы из жизни образованного класса, но облеченные в костюмы добродетельных крестьян, из переводных романов. Такова «Бедная Лиза» 1792 года, произведшая необыкновенное впечатление на русских молодых читателей, как о том свидетельствует интересное частное письмо 1799 года: «Ныне пруд здесь (в Москве у Симонова монастыря, где погибла героиня Карамзина) в великой славе; часто гуляет около него народ станицами и читает надписи, вырезанный на деревьях вокруг пруда». Эти надписи, по словам любопытного письма, были или чувствительного характера, или даже такого грубого, вроде упреков автору «Бедной Лизы». Очевидно, читатели искали осуществления в действительности романической истории Карамзина. Они не находили в ней зародыша того романа, который должен был развернуться блестящим цветком на тощем поле русской словесности. Между тем этот образованный представитель дворянского русского общества, скучающий и отыскивающий идеал по литературным впечатлениям от сентиментальных романов, идиллии – прямой предшественник Онегина и всех последующих героев русского идеализма. Это Эраст Карамзина – вполне естественный как в своем увлечении, так и в уступках свету, суете, невоздержанию и грубому поступку, погубившему бедную Лизу. Без сомнения, Пушкин имел в виду повесть Карамзина, когда писал в 1830 году «Барышню-крестьянку» («Повести Белкина») – Лизу, перерядившуюся для свидания с женихом крестьянкой. И следующее замечание Пушкина относится к «Бедной Лизе»: «Эти подробности (свидания молодых людей, возрастающая взаимная склонность и доверчивость) вообще должны казаться приторными». Тут же в повести Пушкина находим и прямую ссылку на другую повесть Карамзина (IV, 88), о которой сейчас же и скажем: «Круглый лист измарала афоризмами, выбранными из той же повести». Другая повесть Карамзина «Наталья боярская дочь» 1792 года, отразившаяся в содержании известной народной пьесы Пушкина «Жених» 1825 года (героиня – Наташа, герой – разбойник, похищающий девушку), скорее приближается к «Руслану и Людмиле» Пушкина, чем к историческим романам, как «Марфа Посадница» (1802), погубившая, кажется, навсегда всякие стремления правдиво и выпукло передать новгородскую старину. Талантливый Карамзин, идя по пути Новикова, пришел к русской истории. Он не понимал русского простонародного элемента и остался при своем европейском развитии и увлечении документальной стариной, в претворении и изучении которой заслужил себе справедливо славу. Влияние истории Карамзина на Пушкина, как и вообще на всех русских писателей начала настоящего столетия, несомненно, было громадным; но Карамзин отличался еще привлекательным характером и в этом отношении играл видную роль в жизни и в идеалах Пушкина. Личные отношения их начались еще во время пребывания Пушкина в Лицее. Сделавшись придворным историографом, Карамзин для печатания «Истории государства Российского» получил много милостей от двора. После безмолвного труда в Москве и в подмосковной деревне над историческими материалами и над обработкой первых 8 томов Карамзин переселился в Петербург и каждое лето подолгу жил с семьей в Царском Селе, упиваясь чистым воздухом, трудом и отдавая свободное время семье и гостям, среди которых появлялся с благоговением к литератору – главе передовой литературы и историку – молодой Пушкин. Живой представитель новой школы карамзинистов, боровшихся против защитников ломоносовской теории слога во главе с Шишковым – и бездарными писателями поэм, трагедий, торжественных слов, од, – преданный истории Карамзин увлекался своими молодыми последователями, их шутливым кружком «Арзамас» с Жуковским и с только что выступившими в печатной литературе с 1815 года Батюшковым и лицеистом Пушкиным. Естественно, что в семье Карамзина Пушкин находил не одно только развлечение, но и – богатую пищу для ума и сердца. Не без влияния на поэму Пушкина из времен Владимира, начатую еще в Лицее, могла быть «История» Карамзина и еще более на размышления о русской истории и раздумья Пушкина, которые он делил с блестящим царскосельским гусаром – мыслителем Чаадаевым. В такой обстановке у Пушкина и созрела мысль вместо назначения к высшим чинам государственной службы, по прямым целям аристократического Лицея, выбрать служение Музам, по пути литератора-публициста, или придворного историографа Карамзина. Рано познакомившись с «Историей» Карамзина, ранее ее появления в печати в 1818 году, Пушкин успел многое передумать и в кругу новых передовых и увлекающихся людей представил эпиграммы на Карамзина и на его основные взгляды. Карамзин, покровительствовавший Пушкину, называл его, по выходе из Лицея, либералом. И эта черта различия легла навсегда между Карамзиным и Пушкиным, несмотря на примирения, горячую благодарность молодого поэта за ходатайство Карамзина в 1820 году, несмотря на искреннее уважение к трудам и значению Карамзина со стороны Пушкина в течение всей жизни поэта. Мы еще возвратимся к влиянию Карамзина на Пушкина при создании «Бориса Годунова», теперь же приведем замечательное свидетельство Пушкина о первом появлении «Истории государства Российского», написанное вскоре после смерти Карамзина в 1826 году: «Это было в феврале 1818 года. Первые восемь томов «Русской Истории» Карамзина вышли в свет. Я прочел их в постеле (больной) с жадностью и со вниманием. Появление сей книги (как и быть надлежало) наделало много шуму и произвело сильное впечатление; 3000 экземпляров разошлось в один месяц (чего никак не ожидал и сам Карамзин) – пример единственный в нашей земле. Все (светские люди; V, 58), даже светские женщины, бросились читать историю своего отечества, дотоле им не известную. Она была для них новым открытием. Древняя Россия казалось найдена Карамзиным, как Америка Колумбом. Несколько времени ни о чем ином не говорили. У нас никто не в состоянии исследовать огромное создание Карамзина, зато никто не сказал спасибо человеку, уединившемуся в ученый кабинет во время самых лестных успехов и посвятившему целых 12 лет жизни безмолвным и неутомимым трудам. Ноты (примечания V, 59) «Русской Истории» свидетельствуют обширную ученость Карамзина, приобретенную им уже в тех летах, когда для обыкновенных людей круг образования и познаний давно окончен и хлопоты по службе заменяют усилия к просвещению. Молодые якобинцы негодовали (припомним эпиграммы самого Пушкина: «И, бабушка, затеяла пустое: Докончи лучше нам Илью-богатыря» 1818 года и др.). Повторяю, что «История Государства Российского» есть не только создание великого писателя, но и подвиг честного человека» (V, 40–41).

В Лицее же Пушкин познакомился, может быть, в семействе Карамзина с Жуковским и Батюшковым, влияние которых, как непосредственных поэтов, отразилось всего более на первых произведениях «арзамасского» Сверчка (прозвище Александра Сергеевича – по балладе Жуковского), ближайшего к выдающемуся певцу и балладнику – арзамасской «Светлане» Жуковскому.

Первые произведения Батюшкова, появившегося в печати около 1810 года, должны уже были обратить на себя внимание лицеиста Пушкина по своему слогу, как прозаическому («Письма русского офицера из Финляндии»), так и поэтическому. Пушкин последовал за Батюшковым, найдя в нем совершенства державинской поэзии, освобожденной от недостатков неестественности, преувеличения, неровности и неискренности в чувствах, или вернее – неумелости дать выражение, подыскать подходящие действительным чувствам мысли и слова. Каждое новое произведение Батюшкова Пушкин ловил с восторгом и настраивал свою лиру в тон нового переводчика классических, французских и итальянских поэтов. Из подражания Батюшкову Пушкин избирает Парни и Тассо своими образцами в области лирики и эпоса. Еще более влияли на Пушкина оригинальные пьесы Батюшкова: его сатиры («Видения на берегах Леты», «Певец в беседе Славянороссов»), легкие эпиграммы, его военные песни («Разлука», «Пленный», «Тень друга» и др.), послания к друзьям («Мои Пенаты») и особенно нежные элегии («Таврида», «Умирающий Тасс», «Воспоминания»), в которых печаль об утраченном счастье соединяется с воспоминаниями о радостях жизни, о сладострастии любви – в увлекательных, но не грубых картинах, полных эллинской простоты, с чашами, цветами и беспечностью. Как долго отражалось на Пушкине влияние Батюшкова (указанное в частностях Гаевским в «Современнике» 1863 года. М. 7 и 8, акад. Гротом о Пушкине и акад. Л.Н. Майковым о Батюшкове), можно судить из известного произведения Пушкина – «Моя родословная» 1830 года, для которой послужили основанием следующие стихи Батюшкова:

Оставь меня, я не поэт,

Я не ученый, не профессор,

Меня в календаре в числе счастливцев нет,

Я… отставной асессор!

(Сочинения К.Н. Батюшкова, III, 1886, 343).

К.Н. Батюшков

Это стихотворение 1817 года из письма Батюшкова к В.Л. Пушкину, как «старосте» «Арзамаса», конечно, знал хорошо племянник – «маленький Пушкин», о котором Батюшков с восторгом упоминает несколько раз в своих письмах. Приведем следующую выдержку из журнальной статьи Батюшкова 1814 года «Прогулка в Академии Художеств», послужившую темой для вступления Пушкина в повесть «Медный всадник»: «Взглянув на Неву, покрытую судами, взглянув на великолепную набережную, на которую, благодаря привычке, жители петербургские смотрят холодным оком, – любуясь бесчисленным народом, который волновался под моими окнами, сим чудесным смешением всех наций, в котором я отличал Англичан и Азиатцев, Французов и Калмыков, Русских и Финнов, я сделал себе следующий вопрос: что было на этом месте до построения Петербурга? Может быть, сосновая роща, сырой, дремучий бор или топкое болото, поросшее мхом и брусникою; ближе к берегу – лачуга рыбака, кругом которой развешены были мрежи, невода и весь грубый снаряд скудного промысла. Сюда, может быть, с трудом пробирался охотник, какой-нибудь длинновласый финн:

За ланью быстрой и рогатой,

Прицелясь к ней стрелой пернатой.

Здесь все было безмолвно. Редко человеческий голос пробуждал молчание пустыни дикой, мрачной; а ныне?.. Я взглянул невольно на Троицкий мост, потом на хижину великого монарха, к которой по справедливости можно применить известный стих:

Souvent un faible gland recéle un chêne immençe![3]

И воображение мое представило мне Петра, который в первый раз обозревал берега дикой Невы, ныне столь прекрасные!.. «Здесь будет город», – сказал он, – «чудо света, сюда призову все художества, все искусства, гражданские установления и законы победят самую природу». Сказал, и Петербург возник из дикого болота» (Сочинения К.Н. Батюшкова, Пб., 94–95). Кажется, незачем и подчеркивать все то, что нам хорошо напоминает вступление Пушкина в поэму «Медный всадник».

Многие выражения Батюшкова повторяются у Пушкина, хотя бы, например, излюбленные выражения о «сладострастьи высоких мыслей и стихов» («душ великих сладострастье», I, 124; «На ложе сладострастья», 134; «счастье, сердечно сладострастье, и негу, и новой», 138; «души прямое сладострастье», 243), о «башнях древних царей – свидетелей протекшей славы» (I, 151–152, «Послание к Дашкову»: «Пред златоглавою Москвою воздвиглись храмы и сады». «Москва отчизны край златой»), «певце любви», или такие фразы, как «и море и суша потворствуют нам» (I, 239, ср. «Песнь о Вещем Олеге»):

Но дружество найдет мои в замену чувства,

Историю моих страстей,

Ума и сердца заблужденья,

Заботы, суеты, печали прежних дней

И легкокрылы наслажденья (I, 275).

Нечего говорить о лицейских стихотворениях Пушкина, в которых встречаем подражательные произведения, вроде «К сестре» 1814 года, «Городок», «К Батюшкову» (послания 1814 и 1815 годов), романс «Под вечер осенью ненастной» (см. ниже). Даже «Музу» 1821 года, написанную в Киеве (14 февраля), Пушкин, по свидетельству современников, «любил за то, – что (стихотворение это) отзывается стихами Батюшкова» (I, 235). Может быть, несколько преувеличивая, Пушкин приравнивал Батюшкова к Ломоносову: «Батюшков, счастливый сподвижник Ломоносова, сделал для русского языка то же самое» (V, 20). Но Батюшков почти ничего не сделал для проведения народности в содержании своих произведений. Он мечтал об исторических сюжетах, о поэмах в народном стиле и, без сомнения, создал бы что-либо выдающееся в этом роде, если бы не стечение обстоятельств, нарушивших равновесие его душевного строя, его страстей. Он встретил только «Руслана и Людмилу» Пушкина и исчез навсегда из области литературных и общественных интересов. Друзья, и в том числе молодой Пушкин, ожидали от Батюшкова многого (VII, 107). Без сомнения, он, а не кто другой, разбудил поэзию в Пушкине.

Между тем Пушкин, вступая в свете со всей страстью и упоением жизнью, преклонялся про себя перед личностью и поэзией Жуковского (1783–1852):

Душа к возвышенной душе твоей летела

И, тайно съединясь, в восторгах пламенела, —

писал он в послании «К Жуковскому» 1817 года (I, 164). Еще с большей искренностью и увлечением отнесся Пушкин в 1818 году в двух прелестных обращениях «К портрету Жуковского» и к «Жуковскому»:

Блажен, кто знает сладострастье

Высоких мыслей и стихов,

Кто наслаждение прекрасным

В прекрасный получил удел,

И твой восторг уразумеет

Восторгом пламенным и ясным!

Жизнь Жуковского занимает видное место в житейских отношениях Пушкина, от первого вступления нашего поэта в литературу, в сознательное служение ей до последних мгновений Александра Сергеевича, когда он скончался в день рождения Жуковского, 29 января 1837 года. Жуковский так же покровительствовал Пушкину, как Карамзин; но, несмотря на неравенство лет (Жуковский родился в 1783 году, 29 января), между поэтами завязалась тесная искренняя дружба: с 1822 года Пушкин в письмах обращается с Жуковским на «ты», признавая его с памятного момента лицейской встречи в 1815 году, когда Жуковский подарил ему стихи (V, 2), своим учителем. Пушкин называет Жуковского в послании «К сестре» 1814 года певцом Людмилы и задумчивой Светланы, в IV песне «Руслана и Людмилы» 1820 года «Певцом таинственных видений, любви, мечтаний и чертей, могил и рая» и вспоминает свои впечатления от «Громобоя» и «Вадима» («Двенадцати спящих дев»); еще позднее, в 1828 году, Пушкин возвращается к первому произведению Жуковского, поразившему «весь свет» – в подражании Грею, – т. е. «Сельскому кладбищу» 1802 года. В истории русской словесности Пушкин признавал за Жуковским важное и решительное значение в области слога (VII, 107 и 129). Но влияние Жуковского на Пушкина не ограничивалось одним слогом и юношескими подражаниями (например, послание Пушкина к кн. Горчакову написано в подражание посланий Жуковского к Филалету – Тургеневу): оно шло глубже и отражалось в элегиях Пушкина, в образах и выражениях, впервые введенных в русскую литературу Жуковским из подражания германской поэзии (особенно Шиллеру), а отчасти и самостоятельно, в отклонении от подлинника, в образах, созданных Жуковским в соответствии с его духом, со всем пережитым и перечувствованным мечтательным поэтом. Кроме элегии (напр., мысли о смерти, об умерших женщинах, близких – дорогих сердцу поэта) влияние Жуковского на Пушкина сказалось и в народных балладах, как «Жених», «Утопленник», «Бесы», и в народных сказках, и в патриотических одах, написанных поэтами во время совместной жизни в Царском Селе и изданных вместе в одной книжке 1831 года. Последнее было своего рода состязанием и сотрудничеством двух поэтов.

Не рассматривая всей деятельности Жуковского, пережившего А.С. Пушкина и издававшего его сочинения с собственными поправками, мы считаем необходимым остановиться на параллельном изложении жизни и деятельности В.А. Жуковского с жизнью и деятельностью А.С. Пушкина. Здесь было много и общего, и противоположного, что, как известно, сближает нередко людей и образует друзей.

Мы уже заметили выше, что оба выдающихся поэта первой половины настоящего столетия одинаково были связаны по происхождению с Востоком, с Турцией. Мать Жуковского была пленной турчанкой, занимавшей в семействе тульского помещика Бунина – отца Жуковского, получившего отчество и фамилию от бедного невского дворянина Андрея Жуковского, – положение ветхозаветной Агари. Но добрые чувства соединяли эту старую русскую семью Буниных, давшую кроме нашего поэта таких литературных деятелей, как Киреевские, Зонтаг. Жуковский так же, как и Пушкин, с детства был привязан в женскому обществу; но школа не испортила его, не вызвала тех нечистых увлечений, какие пережил Пушкин. В душе Жуковского и в Московском благородном пансионе продолжала жить чистая нравственная привязанность к тем «девочкам» и – родственницам, с которыми юный поэт провел детство в деревне «в златых играх». Быть может, это была и та нравственная, философская атмосфера, которой недоставало в замкнутом Царском Селе, среди талантливых знатных юношей, явившихся из объятий домочадцев – деревенских и городских передних с девичьими, под сень удаленного от столицы и надзора Лицея. В Москве же, напротив того, юноши окружены были преданиями Дружеского общества, масонов, таких философов-педагогов, как Прокопович-Антонский, Тургенев и др. В этой атмосфере вырос и молодой Карамзин, возбуждавший в конце XVIII века и в начале XIX, до переезда в Петербург (1816), внимание московского общества и молодежи своими журналами, сентиментальными нежными повестями, историческими воспоминаниями и множеством полезных литературных занятий. Жуковский вырос и развился в школе Карамзина и был его ближайшим преемником как в литературе (баллады, издание «Вестника Европы», литературных сборников, повестей, критических статей и пр.), так и в жизни (меланхолия и кротость, страсть к литературному труду, самообразование, патриотизм). И Карамзин вел свой род с Востока, как его современник певец Фелицы – Державин. Оба поэта XVIII века были потомками татар Казанского царства. Кто ищет природных национальных наклонностей, тот не упустит отметить в лице четырех названных русских поэтов восточную мечтательность, силу слова и стиха, выражающих всю пылкость человеческих страстей и всю глубину смирения и упования. Величайшие русские писатели, каждый в свое время, создали эпохи в развитии русского слова и поэзии. Не будем упрекать родную действительность с ее ограниченностью в области духовных интересов, с преобладанием влечений в материальной, так сказать, растительной деятельности, с бедностью средств для внутреннего умственного развития, но с преданиями о высоких нравственных и патриотических подвигах – единственной почвой для самобытного духовного развития. Отсюда такая зависимость и, может быть, неполнота литературного западноевропейского влияния на Державина, Карамзина, Жуковского и даже – Пушкина. И здесь опять черты различия между Жуковским и Пушкиным. Жуковский, как и Карамзин, от подражания французским писателям-баснописцам и лирикам перешел к поэтам немецким и английским; между тем как Пушкин глубоко воспринял начала французской литературы с ее философским рационалистическим направлением, с ее легкой эротической формой. Отсюда веселость, шутка Жуковского являлись в глазах Пушкина наивностью и самая грусть по утраченному счастью земли – прелестной ложью. Что касается отношений к Востоку, то только у Карамзина надо искать их в «Истории государства Российского», а Державин, Жуковский и Пушкин дали великолепные образцы восточного мировоззрения и поэзии в своих бессмертных творениях. Вспомните мурзу в «Фелице», «Видение Мурзы», «Персидскую повесть Рустем и Зораб», «Бахчисарайский фонтан», «Подражание Корану», «Талисман», «Анчар», «Калмычке», «Из Гафиза», «Подражание арабскому» – и вам не покажутся преувеличением пророческие слова нашего славного поэта в «Памятнике» 1836 года:

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,

И назовет меня всяк сущий в ней язык:

И гордый внук славян, и финн, и ныне дикий

Тунгус, и друг степей калмык.

Известно, что Жуковский изменил, по цензурным условиям, по смерти Пушкина, его «Памятник» и отнес к великому другу то, что Пушкин написал «К портрету Жуковского» за 20 лет до своей смерти:

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что прелестью живой стихов я был полезен.

Ср.: Его стихов пленительная сладость

Пройдет веков завистливую даль,

и пр.

Думаем, что не преувеличим, если отнесем к влиянию Жуковского на Пушкина «пробуждение лирой добрых чувств в народе», внимание к сельской простоте, к деревне. Первая элегия Жуковского, доставившая ему славу, «Сельское кладбище» 1802 года, уже посвящена похвале почтенным трудам простого селянина и его предполагаемой скорби над могильным камнем поэта с печатью меланхолии. Жуковский, как и в дальнейшей своей переводческой деятельности, изменил Грееву элегию: его поэт не только «душой откровенен и добр», как в английском подлиннике, но и:

Он кроток сердцем был, чувствителен душою —

Чувствительным Творец награду положил[4].

Мысли о ранней могиле разочарованного душой поэта, поглощенного воспоминаниями о нетленности братских уз в кругу своих друзей, прекрасно выражаются в элегии «Вечер» 1806 года:

Ужель красавиц взоры иль почестей исканье,

Иль суетная честь – приятным в свете слыть

Загладят в сердце вспомннанье

О радостях души, о счастье юных дней,

И дружбе, и любви и музам посвященных?..

Мне рок сулил брести неведомой стезей,

Быть другом мирных сел, любить красы природы…

Творца, друзей, любовь и счастье воспевать (I, 52–84).

С увлечением сельской простотой и тишиной у Жуковского соединяется влечение к истории русских и славян. Оставивши службу, поэт поселяется в родном Белеве и предается самообразованию, читает летописи и создает «Песнь Барда над гробом славян-победителей», «Людмилу» 1808 года – балладу, имевшую важное значение в русской литературе, и другую большую старинную повесть в двух балладах: «Громобой» и «Вадим», под общим заглавием: «Двенадцать священных дев» 1810 года. Наконец, в 1811 году Жуковский возвысился до воспроизведения народных святочных гаданий и создал «Светлану». Тревоги войны 1812 года отвлекли поэта, написавшего «Певца во стане русских воинов», после которого следует непрерывная переводная деятельность, посвященная таким сюжетам, как «Орлеанская дева», «Жалоба Цереры» Шиллера, «Путешественник и поселянка», «Лесной царь» Гёте, народные произведения Гебеля, с 1816 по 1830 год, на которых мы остановимся подробнее, сказки и др. Чтобы показать отражение настроения Жуковского в элегиях Пушкина, приведу несколько выдержек из ранних произведений Жуковского. В послании «К Филалету» 1807 года заключаются уже чудные раздумья «Стансов» Пушкина 1829 года:

Повсюду вестники могилы предо мной.

Смотрю ли, как заря с закатом угасает —

Так, мнится, юноша цветущий исчезает;

Внимаю ли рогам пастушьим за горой,

Иль ветра горного в дубраве трепетанью,

Иль тихому ручья в кустарнике журчанью,

Смотрю ль в туманну даль вечернею порой,

Во всем печальных дней конец воображаю…

Или сулил мне рок в весенни жизни годы,

Сокрывшись в мраке гробовом,

Покинуть и поля и отческие воды,

И мир, где жизнь моя бесплодно расцвела?

Не приводя далее образцов из поэзии Жуковского, так или иначе пересозданных в сжатых, сильных, но и нежных стихах Пушкина, отметим необыкновенную изобразительность в стихах Жуковского, когда он описывает природу («Людмила», «Светлана» и др.), таинственность видений, ужасов, мучений любви. Элегии, баллады, переводы Жуковского произвели глубочайшее впечатление на русских читателей всех классов и, без сомнения, подняли их высоко в образовательном отношении. Пушкинские герои, Татьяна и Ленский, впервые познали мир, жизнь сердца, свободную мечтательную даль из поэзии Жуковского. Татьяна едва ли не прямая ученица Жуковского. Она не покинула мечтания юных лет, свою безнадежную любовь; но и не уступила давлению обстоятельств возможности нарушить выбранный путь, стремлению посторонних подглядеть ее волнения или падению духа до отчаяния. В поэзии Жуковского проходит повторение мотива насильственной разлуки любящих сердец, и это не подражание, а живой голос пережитого поэтом страстного чувства любви к своей племяннице, которую Жуковский видел и выданной за другого, и, наконец, умершей. Но поэт продолжал свои занятия, свое нравственное усовершенствование. Высокое положение – также более нравственного, чем искательного направления, – какое занял Жуковский при дворе с 1816 года, приводило поэта к служению народному воспитанию. Вот что он писал из Дерпта по поводу своего нового положения: «Внимание Государя есть святое дело. Иметь на него право могу и я, если буду русским поэтом в благородном смысле сего имени. А я буду! Поэзия час от часу становится для меня чем-то возвышенным… Не надобно думать, что она только забава воображения!» (Письма В.А. Жуковского к А.И. Тургеневу, 1895 г., стр. 168). «Она (новая) должна иметь влияние на душу всего народа, и она будет иметь это благотворное влияние… Поэзия принадлежит к народному воспитанию». В этом же письме Жуковский впервые сообщает о своем знакомстве с народной поэзией Гебеля, которой восторгался и Гёте: «Написал, т. е. перевел с немецкого пьесу, под титулом «Овсяной кисель»… Это перевод из Гебеля, вероятно, тебе неизвестного поэта, ибо он писал на швабском диалекте и для поселян. Но я ничего лучше не знаю! Поэзия во всем совершенстве простоты и непорочности. Переведу еще многое. Совершенно новый и нам еще неизвестный род» (Там же, стр. 164).

Проследим эти переводы Жуковского из Гебеля. Переводчик старался приблизить к русской жизни не только имена немецких поселян (особенно в простонародной швабской форме), но и подробности, переделывает и опускает некоторые частности. В «Овсяном киселе» у него являются «и Иван, и Лука, и Дуняша», опущено заключение о необходимости деревенским детям идти в школу. Замечательны народные выражения: «заскородил овес, колос оброшенный». В таком же роде и остальные переводы: гнедко – Esel, «гнедко пужлив» (Hüst, Laubi, Merz = Hott Schimmel, Fuchs!); в «Утренней звезде» Жуковский ввел поэтическое изложение молитвы Господней вместо рассказа о молитве вообще[5]. От содержания деревенских сказок и песен из Гебеля веет непосредственной верой в загробную жизнь, в будущий суд, в добрые дела, в значение труда и – легендой о кознях дьявола, о привидениях. Вечерние и ночные образы этих страстей из мира духовных средневековых легенд сменяются у Жуковского светлыми, бодрыми картинами «Воскресного утра в деревне», «Утренней звезды».

Нельзя не отметить, что из небольшого числа всех произведений Гебеля Жуковский выбрал подходившие к его настроению и опускал бойкие песни торговцев, рабочих и т. п.

В начала 30-х годов Жуковский с особенным увлечением переводил «Ундину», в которой выразилось настроение поэта: «Испытали все мы неверность здешнего счастья… счастлив еще, когда при разделе житейского был ты сам назначен терпеть, а не мучить; на свете сем доля жертвы блаженней, чем доля губителя. Если сей лучший жребий был твой, читатель, то, может быть, слушая нашу повесть, ты вспомнишь и сам о своем миновавшем, и тихо милая грусть тебе через душу прокрадется, снова то, что прошло, оживет, и ты слезу сожаленья бросишь». Если мы обратимся к переводам Жуковского из Шиллера, то и здесь увидим, какую видную роль играют женские типы: «Кассандра» 1809 года, «Жалоба Цереры» 1831 года, «Орлеанская дева» 1821 года. Все это материалы, без сомнения, отражавшиеся и в жизни русской женщины 20—30-х годов, и в литературе. Опять черта, не лишенная значения для пушкинской Татьяны, которую поэт готов сравнить со «Светланой» Жуковского (т. III, гл. V, 326). Вольный перевод из Шиллера «Голос с того света» 1815 года, начинающийся словами почившей: «Не узнавай, куда я путь склонила, в какой предел из Mиpa перешла…» – может быть сближен с чудными элегиями Пушкина на кончину госпожи Ризнич и др.

Итак, в области поэмы («Двенадцать спящих дев» и др.) и элегии Жуковский прямой предшественник Пушкина, в особенности по глубокому выражению женской души. Сюда надо присоединить и баллады Пушкина («Утопленник», «Жених» и др.), которые отличаются от баллад Жуковского большей верностью русской народной легенде. Творчество Пушкина иногда так совпадало с переводами и подражаниями Жуковского, что Пушкин должен был оправдываться в независимости своих трудов от воздействий Жуковского, как, например, во время появления «Шильонского узника» и «Братьев-разбойников».

Поэзия Пушкина в этом новом направлении, близком к возвышенному настроению Жуковского, развернулась на юге. Герой поэм Пушкина столько же подражание Байрону, сколько и рыцарской романтической поэзии Жуковского и вместе с тем результат дум Пушкина о пережитом. Рыцарь Жуковского, страдающий от несчастной любви, холоден к настоящему: в его душе «к далекому стремленье, минувшего привет» («Невыразимое» 1818 года); он смотрит недоверчиво на все земное, так как здесь не суждено сбыться мечтам. Это возвращение к направлению Жуковского последовало в Пушкине после легкой сатирической деятельности в Петербурге – смелой и резкой до крайности – и после увлечения театром, светской жизнью.

Возвращением с юга, как и первоначальной высылкой на юг, вместо более тяжкой кары, Пушкин был обязан Карамзину. В Михайловском поэт ревностно принялся за чтение «Истории» Карамзина. Если на основании прочтения первых томов «Истории» Карамзина Пушкин мог создать «Песнь о Вещем Олеге» 1822 года – вероятно, и под впечатлением от посещения Киева в 1820 и 1821 годах, – то теперь, в сельском уединении, среди псковской старины в народном быте, песнях, сказках, Пушкин обратился ко времени Бориса Годунова и Лжедимитрия. Сам Карамзин давно питал пристрастие к загадочному характеру Годунова. Еще в «Вестнике Европы» 1802 года («Исторические воспоминания и замечания на пути в Троице») Карамзин подробно рассуждал о событиях, сопровождавших возвышение и падение фамилии Годунова. Он колебался признать летописные обвинения «Годунова убийцей св. Димитрия», удивлялся его силе воли (в сторону властолюбия и разума Кромвеля), сомневался в мнимых преступлениях, взведенных на Бориса летописцами, хвалил его за любовь к семейству, к наукам, к благосостоянию народа и, наконец, подобно летописцу Пимену, заключал свой рассказ о самозванце и гибели семьи Бориса: «Бог судит тайного злодея; а мы должны хвалить царей за все, что они делают для славы и блага отечества»… «Властолюбие, – доказывал в своей статье Карамзин, – делает людей великими благодетелями и великими преступниками». В 1821 году историк в письмах к Малиновскому (Погодин: H.М. Карамзин, ч. II, 266–267) оживленно говорит о своей работе: «Я теперь весь в Годунове: вот характер исторически трагический (о временах Годунова), хочется отделать его цельно, не отрывком». Борис – несомненный убийца Димитрия; неслыханным злодеянием он достиг престола; но кара свыше не принесла ему желаемого счастья, несмотря на все его благодеяния. «Он не был, но бывал тираном; не безумствовал, но злодействовал подобно Иоанну, устраняя совместников или казня недоброжелателей. Если Годунов на время благоустроил Державу, на время возвысил ее во мнении Европы, то не он ли и ввергнул Россию в бездну злополучия, почти неслыханного – предал в добычу ляхам и бродягам, вызвал на театр сонм мстителей и самозванцев истреблением древнего племени Царевого?» Таков вывод историка в конце 2-й главы XI тома. Этот вывод со всеми подробностями был принят Пушкиным для его «Драматической повести («Начинаем повесть, – говорит Карамзин о Самозванце, – равно истинную и неимоверную», изд. 1843 г. III кн., XI т., стр. 73), комедии о настоящей беде Москов. госуд. О царе Борисе и о Гришке Отрепьеве», напечатанной под простым заглавием: «Борис Годунов» 1825 г.». Окончив драму, Пушкин хотел посвятить ее Жуковскому, которому писал: «Отче, в руце твои предаю дух мой!.. трагедия моя идет, и думаю к зиме (от 17 августа 1825 г.) ее кончить, вследствие чего читаю только Карамзина да летописи. Что за чудо эти два последние тома Карамзина! Какая жизнь!» И Пушкин, по смерти историка, выпустил «Бориса Годунова» с посвящением: «Драгоценной для России памяти Николая Михайловича Карамзина сей труд именем его вдохновенный с благоговением и благодарностью посвящает Александр Пушкин». Мы бы могли указать отступления от «Истории» Карамзина, происшедшие, по всей вероятности, оттого, что Пушкин держал в памяти столь резко очерченные историком характеры лиц, названия их, которыми поэт распоряжался иногда произвольно (например, летописец Пимен – вероятно, то же лицо, что у Карамзина спутник Григория к Луевым горам, инок Днепрова монастыря, Пимен, XI т, 75 стр., изд. Эйнерлинга), как и годами (по словам Пимена, у Пушкина, убиенный царевич был 7 или 12 лет, а по Карамзину – 9). Но чаще повторяются у Пушкина самые выражения из «Истории» Карамзина: «Ударили в набат, бегут, царица мать в беспамятстве, безбожную предательницу – мамку» (см. т. Х, стр. 78); или «ах, он сосуд дьявольский, этака ересь» (XI т., стр. 74) и др.

«История» Карамзина действительно и до сих пор дает много подробностей, так как историк, пользуясь массой источников и пособий, не упускал ни общего хода событий, ни частностей. Поэтому Пушкин и мог сказать, что «Карамзину (он) следовал в светлом развитии происшествий». Примечания Карамзина возбуждали любопытство Пушкина для самостоятельных изучений летописи, записок иностранцев. «В летописях старался, – говорит Пушкин, – угадать образ мыслей и язык тогдашнего времени». Мало того, Пушкин обращался и к древнерусской литературе и народной словесности (в Михайловском он записывал народные песни и сказки). «Одна просьба, моя прелесть! – пишет поэт Жуковскому в августе 1825 года, – нельзя ли мне доставить или жизнь Железного Колпака, или жизнь какого-нибудь юродивого. Я напрасно искал Василия Блаженного в Четьи-Минеях. А мне бы очень нужно» (VII, 150).

И действительно, в содержании в языке трагедии Пушкина сказывается влияние разных источников. Прежде всего со стороны языка мы видим несколько образцов: царь, патриарх, игумен говорят как бы слогом грамот с церковнославянскими выражениями. Рассказ Пимена об Иоанне Грозном, патриарха об исцелении слепого как будто навеяны русскими памятниками письменности XVI века. Но речь бояр, Самозванца, Марины – обыкновенная литературная речь. Народный элемент с пословицами и комическими славянизмами вложен в уста бродячих иноков. Как будто Пушкин читал старые драматические произведения XVII века с их интерлюдиями и фарсами. Кутейкин Фонвизина – слабый намек на речь старцев, полную житейской правды, быть может, подслушанную поэтом среди народа. Картина времени дополняется иностранной речью Маржерета и др. Можно сказать, что Пушкин впервые открыл для трагедии московскую речь XVI–XVII веков. Скажем более, он упразднил сочинительство исторических поэм, повестей, драм в стиле писателей XVIII века и даже – Карамзина. Мы не видим у Пушкина особенностей речи великого историка, связывающих его с патриотическими драматургами XVIII века и начала XIX: «Россияне, оные, сей», периодической речи со сказуемыми на конце предложений – даже в патетических речах деятелей допетровского времени. Только иностранцы Пушкина обязаны всецело влиянию Карамзина. В его «Истории» до сих пор ничто так не поражает, как большое внимание к русской политике с Англией, Германией, что объясняется живыми впечатлениями историка-путешественника. Прибавим начитанность Карамзина в иностранных историках (Юм и др.), и мы поймем искреннее и глубокое благоговение Пушкина к памяти Карамзина, выразившееся в посвящении «Бориса Годунова». Не забудем еще, что, несмотря на склад общей речи, в изложении Карамзина часто попадаются самые типичные выражения источников. Пушкин нашел новую меру для воспроизведения старой русской речи, и это не было замечено его критиками. Однако давно уже понравились образы летописца Пимена, царя Бориса, бродяг, чернецов и пр.

Карамзин и Жуковский освободили Пушкина из деревенского заточения. Поэт получил доступ в столицы и стал двигаться с трудом и большими препятствиями по той же дороге, какой шли его покровители: Карамзин и Жуковский. Еще смущаемый прошлым («Я вижу в праздности, в неистовых пирах, В безумстве гибельной свободы, В неволе, в бедности, в чужих степях Мои утраченные годы»), еще не определивший своего главного влечения и занятый страстью к московской красавице Гончаровой, поэт совершает поездки по России и на Кавказ, пока наконец не обращается в женатого человека – придворного историографа, как Жуковский, шедший прямой дорогой придворного педагога и поэта. Страстный поэт пел теперь как соловей над розой:

Исполнились мои желанья. Творец

Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна,

Чистейшей прелести чистейший образец (II, 96).

Первое лето своей женатой жизни Пушкин провел с Жуковским в Царском Селе. И далее поэты продолжали поддерживать самую тесную дружбу. Жуковский, взирая на счастье Пушкина, ожил в своей поэзии. Вместо занятий педагогикой и переводов для немногих он дал «Сида» и целый ряд переводов из Шиллера, Уланда, и др. «Сказки», написанные Жуковским в Царском Селе, близ молодых – Пушкиных, отличаются игривостью, естественностью рассказа и художественностью народного языка, прелестью описаний:

Подъезжает он к озеру; гладко

Озеро то, как стекло; вода наравне с берегами;

Все в окрестности пусто; румяным вечерним сияньем

Воды покрытые гаснут, и в них отразился зеленый

Берег и частый тростник – и все как будто бы дремлет;

Воздух не веет; тростинка не тронется; шороха в струйках

Светлых не слышно.

(«Сказка о царе Берендее, о сыне его Иване Царевиче…»).

Жуковский, как никогда, более приблизился в этих сказках к народной поэзии, к народному языку. Пушкин превзошел Жуковского большей опытностью в изображении действительных явлений народной жизни. Перед нами два поэта: один – идеалист, почти в стиле народной сказки, развивающейся из неведомой дали и старины, с ее небывалыми утехами; другой поэт – реалист, видящий насквозь сословные отношения и полный иронии народного же скомороха, певца. До чего мог доходить Пушкин в изображении народных сюжетов, можно судить из пьес, вроде «Сват Иван, как пить мы станем», «Гусар», «Русалка», «Песни западных славян».

Жуковский выступил рядом с Пушкиным переводами и замыслами крупных произведений. Все это отвлекает мало-помалу Жуковского на Запад, в Европу; между тем как Пушкин, окончив «Евгения Онегина», отдается занятиям русской истории и создает «Историю Пугачевского бунта» и «Капитанскую дочку», материалы для времени Петра Великого и «Полтаву», «Медный всадник». Победа ученика Пушкина над учителем Жуковским выражается в целом ряде «Повестей Белкина», которыми Пушкин создает новый русский роман. Какой шаг после «Бедной Лизы» Карамзина или «Марьиной рощи» Жуковского!

Жуковский для Пушкина продолжал быть идеалом в жизни: их соединяли узы помощи молодым и несчастным литераторам. Гоголь, Кольцов, Баратынский были пригреты вниманием и любовью великих поэтов. Рано Пушкин стал задумываться о преемниках в области литературы:

Здравствуй, племя

Младое, незнакомое! Не я

Увижу твой могучий поздний возраст,

Когда перерастешь моих знакомцев

И старую главу их заслонишь.

Карамзина уже не было; Батюшков и Гнедич не существовали; Крылов и Жуковский жили прежней славой, и Пушкин чувствовал по временам одиночество. Такова лицейская годовщина 1836 года.

Пушкин искал работы и нашел ее в издании «Современника» (литературного журнала в Петербурге) 1836 года. В четырех книжках, вышедших при жизни поэта, появились его капитальные произведения, как «Капитанская дочка», «Пир Петра Великого», «Скупой рыцарь». Жуковский, Гоголь, Кольцов, кн. Вяземский, Тютчев явились сотрудниками Пушкина.

Посвящая следующую главу разбору произведений Пушкина, мы заключим обзор предшественников его стихами, принадлежащими Жуковскому, свидетелю последних мучительных дней и смерти поэта:

Он лежал без движенья, как будто по тяжкой работе

Руки свои опустив; голову тихо склоня,

Долго стоял я над ним, один, смотря со вниманьем

Мертвому прямо в глаза; были закрыты глаза,

Было лицо его мне так знакомо, и было заметно,

Что выражалось на нем, в жизни такого

Мы не видали на этом лице. Не горел вдохновенья

Пламень на нем; не сиял острый ум;

Нет! но какою-то мыслью, глубокой, высокою мыслью

Было объято оно: мнилось мне, что ему

В этот миг предстояло как будто какое виденье,

Что то сбывалось над ним; и спросить мне хотелось: что видишь?

(Стихотворения Жуковского 1895 г., III, 135).

II

Наш очерк был бы неполон, если бы мы не коснулись хотя некоторых выдающихся произведений А.С. Пушкина, чтобы определить его значение в истории русской литературы, его развитие в занимающей нас области национальных сюжетов, народного быта и народной истории. Мы не будем возвращаться к произведениям, рассмотренным более или менее полно в предшествующей главе, и остановимся только на нескольких группах русских поэм, повестей, лирических произведений Пушкина.

Пушкин явился в русской литературе, как новый поэт, певцом «Руслана и Людмилы» 1820 года. Мы знаем тесную связь этой поэмы с прошлой русской литературой: с ее ложноклассическими образцами (поэт хорошо знал и европейские выдающиеся образцы), с ее историческими и народными изучениями. Поэт не мог еще внести в это юношеское произведение большого внимания к летописям, к былинам, в средневековым народным поэмам.

Но новые приемы Жуковского, советы и труды Карамзина, светлый взгляд на прошлое Древней Руси, свежесть и простота юношеских порывов молодого автора, вложенные в витязей Руси Владимира стольнокиевского, положили прочные основы для дальнейшего литературного развития поэта. Исторические сюжеты «Полтавы», «Бориса Годунова», не говоря уже о времени Петра Великого и Екатерины II, развиты Пушкиным основательнее, естественнее, но здесь под рукой поэта были определенные осязательные пособия, легкая выработанная манера изложения. Однако «Полтавой» поэт не был доволен. Отсюда множество мелких и крупных произведений, вращающихся около личности Петра Великого. Пушкин не возвращался ко временам Владимира Киевского и уходил в современность и ближайшие эпохи. Чтобы разгадать такую отдаленную старину, необходимо было понять воззрения народа с языческой эпохи, воззрения христиан русских отдаленнейшего времени. И вот поэт берет языческого князя Олега как представителя более очерченного, более выступающего из глубины русской древности, героем своих баллад: «Песнь о Вещем Олеге», «Олегов щит». Он пытается вместе с «Олегом» создать поэму и драму из времени Владимира Киевского или Великого Новгорода времен Рюрика и Гостомысла.

То, что дошло до нас в виде программ и отрывков (II, 314–321), до сих пор остается недостижимым для художественного воспроизведения. Поэт доходил уже до древнейших представлений язычников варягов и славян, с их морской жизнью, употреблением кремней, с обстановкой, как будто взятой из «Калевалы». Пушкин начертывал бытовые картины обрядов тризны, свадебного пира (прекрасно развитого в «Руслане»). Какой неисчерпаемый талант и как не правы те суждения об упадке его таланта в 30-х годах, какие раздавались из уст современников и даже последующих биографов поэта! «Песнь о полку Игореве» служила предметом изучения Пушкина; но полемика Каченовского, скептиков отталкивала и запутывала вопросы русской древности. Русскому Вальтеру Скотту не было возможности опереться на симпатии к какому-либо прошлому: в волнующихся, безграничных рамках русской истории с ее бьющими в глаза несчастиями и удачами – более военного, чем гражданского преуспеяния, более духовного, чем житейского культурного развития, – трудно было выбрать предмет для воспроизведения, всем одинаково дорогой, всем равно сродный. Оттого «Борис Годунов», как и «Полтава», отчасти не были поняты, отчасти не удались.

Мы говорили о «Борисе Годунове» и должны хотя несколько слов посвятить «Полтаве» 1828 года. Поэма была написана быстро, в две октябрьские недели, под впечатлением нескольких строк «Войнаровского», но она была выношена поэтом из чтения Байрона на юге, из пребывания в Бендерах, где поэт еще в 1824 году отыскивал могилу Мазепы, из воспоминаний о Киеве. Быстро написанная поэма вылилась из-под пера Пушкина без подробностей быта, нравов, больше как историческая картина и драматическая хроника, однако верная по изображению природы и человеческого сердца. В ней нет тех материалов, которые послужили Гоголю для создания «Тараса Бульбы». «Полтава» написана так же сильно, как небольшие пьесы Пушкина, относятся к личности Петра Великого, как поэмы Кавказа и Крыма, с которыми «Полтава» стоит в большей связи, чем с «Цыганами». Мы понимаем теперь, почему поэт мог написать «Полтаву» в две недели. В Мазепе он увидал такое же замечательное лицо эпохи Петра Великого, какие он выносил, создавая «Бориса Годунова». Малороссия «смутной поры» представляла такие же характеры, как время Годунова и Самозванца. Несчастная семья Кочубея, сделавшегося страдальцем из мести, коварство честолюбивого гетмана-изменника, движение Карла XII – все эти напасти, бедствия, победы, оставившие кровавый след, отвечали исчезнувшему времени Годунова и Лжедмитрия. Не в них, а «в гражданстве Северной державы» поэт видел свой идеал и, естественно, с простотой народного поэта воспел победу Петра Великого. Эти народные черты отражаются в повторениях о красоте украинской ночи, в сравнениях битвы с пахарем, войны с грозой, отражающейся в очах Петра. Мысль поэта об отношении этих событий как будто сказывается в соответствии заключения поэмы о Малороссии 1828 года («Прошло сто лет – и что ж осталось») и вступлением к «петербургской повести – Медный Всадник» 1833 года.

Прошло сто лет – и юный град,

Полнощных стран краса и диво,

Из тьмы лесов, из топи блат,

Вознесся пышно, горделиво.

Местные черты «Полтавы», как в «Гусаре» 1833 года (в котором даже речь народа вошла в произведение русского поэта: «эге! галушки, хлопец, дурень, чернобривой»), выступают не резко, но все-таки не в таких неопределенных чертах, как в «Руслане и Людмиле»[6], чудесный «Пролог» к которому Пушкин написал в 1828 году и в котором только и отмечены «туманы над Днепром глубоким» и «пред ним уже днепровские волны в знакомых пажитях шумят; уж видит златоверхий град». В «Полтаве» почти все проникнуто местными красками: киевские высоты, сады с тополями, замки, хутора, синий Днепр, пан гетман, сердюки, долгогривые кони, погони, грабежи и кровавые сцены и рядом «моленье ликов громогласных за упокой души несчастных». В 1835 году Пушкин развил «Пир Петра Великого», начертанный в «Полтаве», в другую картину:

Побежден ли швед суровый?

Мира ль просит грозный враг?

Годовщину ли Полтавы

Торжествует государь —

День, как жизнь своей державы

Спас от Карла русский царь?

Нет, он с подданным мирится;

…И раздался в честь науки

Песен хор и пушек гром…

И прощенье торжествует,

Как победу над врагом (II, 178–179).

Итак, Петр Великий и Полтавский бой заслонили от Пушкина подробности внутренней жизни старой Малороссии XVII–XVIII веков. Поэтому в ней нет той глубины бытового содержания, как в «Бахчисарайском фонтане» и в «Цыганах»: отсутствуют народные песни (ср. татарскую песню, молдавскую, сколько в них правды и как бесцветны слова о слепом украинском певце с песнями о грешной деве или имена старого Дорошенки, молодого Самойловича), школьные типы, хотя в обрисовке казачества много жизни и движения.

От исторических поэм обратимся к поэме-роману Пушкина, занимавшему его в течение 20-х годов, произведения, выдающемуся и из творений Пушкина, и из произведений русской литературы. В «Евгении Онегине» Пушкин нашел прочную почву для своего творчества. Для современников это было целое открытие: недоступный круг великосветской жизни и типов открывался для читателей других классов общества; разочарованным передовым людям или самодовольным представителям высшего общества указывались их больные места. Поэт открывал множество бытовых и исторических картин и образов в русской жизни: деревня и Москва, петербургский свет и русские геттингенцы, москвичи в гарольдовом плаще, беспечная жизнь с удовольствиями изо дня в день и кровавые драмы с дуэлями, тяжелые драмы в жизни безупречной русской женщины большого света, отсутствие примиряющей среды в общих радостях или в общем горе. Здесь нет места задушевным лицейским годовщинам, которые бы соединяли питомцев старого Московского университета, не говоря уже о только что возникших высших заведениях при Александре I; здесь нет речи об интересах дворянства, над которыми задумывался поэт в «Медном всаднике», в «Родословной». Поэт успокаивается на общих красивых картинах города, веселья крестьянских простых детей на зимних катках – дорогах, веселья деревенских святок, на отношениях деревенской барышни и няни. Здесь самая обыкновенная жизнь русского дворянского семейства в разных его типах, доступного, не гордого, может быть, оттого, что мы не видим в романе отношений к другим классам. Это действительно предания русского семейства: все действующие лица связаны только личными отношениями. И эти личные отношения как будто стоят вразрез с мечтаниями молодых героев: о легком оброке, о музах, о свободной любви. Поэт стоит выше и старой и новой России в ее представителях. Это первые серьезные думы Пушкина о русском обществе. Он вводит в роман и свои личные впечатления, раздумья, увлечения. Его герои – живые лица современности: для них время Наполеона уже прошлое. Онегин вступает в жизнь, когда уже умолкли военные бури. Альбом Онегина, сохранившийся в черновых бумагах поэта, отразившийся в его жизни, современен созданию самого романа, 1822–1823 годов. И в нем действительно отразились черты того времени, хотя бы в следующих заметках поэта:

I глава:

А Петербург неугомонный

Уж барабаном пробужден.

II глава:

Отец ее был добрый малый,

В прошедшем веке запоздалый…

Как часто в детстве я играл

Его очаковской медалью.

III глава:

Я знаю: дам хотят заставить

Читать по-русски. Право, страх!

Могу ли их себе представить

С «Благонамеренным» в руках.

IV глава:

В избушке, распевая, дева

Прядет, и, зимних друг ночей,

Трещит лучина перед ней.

V глава:

Татьяна верила преданьям

Простонародной старины,

И снам, и карточным гаданьям,

И предсказаниям луны…

……………………………………………..

По старине торжествовали

В их досуг эти вечера.

……………………………………….

И вынулось колечко ей

Под песенку старинных дней…

…………………………………………….

Татьяна, по совету няни,

Сбираясь ночью ворожить,

Тихонько приказала в бане

На два прибора стол накрыть;

Но стало страшно вдруг Татьяне…

И я – при мысли о Светлане

Мне стало страшно.

VI глава:

Быть может, он для блага мира

Иль хоть для славы был рожден;

Его умолкнувшая лира

Гремучий, непрерывный звон

В веках поднять могла. Поэта,

Быть может, на ступенях света

Ждала высокая ступень.

VII глава:

Вот это барский кабинет:

Здесь почивал он, кофей кушал

Прикащика доклады слушал,

И книжку поутру читал…

…………………………………………….

И лорда Байрона портрет,

И столбик с куклою чугунной

Под шляпой с пасмурным челом,

С руками сжатыми крестом…

…………………………………………….

И старый барин здесь живал.

Со мной, бывало, в воскресенье,

Здесь под окном, надев очки,

Играть изволил в дураки.

Дай Бог душе его спасенье,

А косточкам его покой

В могиле, в мать земле сырой!

…………………………………………….

У Харитонья в переулке

Возок пред домом у ворот

Остановился. К старой тетке,

Четвертый год больной в чахотке,

Они приехали теперь.

Им настежь отворяет дверь

В очках, в изорванном кафтане,

С чулком в руке, седой калмык.

……………………………………………..

Архивны юноши толпою

На Таню чопорно глядят…

К ней как-то Вяземский подсел

И душу ей занять успел.

VIII глава:

Чем ныне явится?

Мельмотом, Космополитом, патриотом,

Гарольдом, квакером, ханжой

Иль маской щегольнет иной?

Иль просто будет добрый малый…

…………………………………………….

Стал вновь читать он без разбора:

Прочел он Гиббона, Руссо,

Манзони, Гердера, Шамфора,

Madame de Staël, Биша, Тиссо,

Прочел скептического Беля,

Прочел творенья Фонтенеля,

Прочел из наших кой-кого,

Не отвергая ничего:

И альманахи, и журналы,

Где поученья нам твердят.

В «Евгение Онегине» отразился и путь развития самого поэта, выраженный им в известном поэтическом противоположении «тревог прошлых лет» с безымянными страданиями, с высокопарными мечтами иным родным картинам (III, 408–409). Как хороши эти отрывки «из путешествия Онегина», не вошедшие в великолепное художественное целое романа. Если не сжимать содержания его в голую фабулу, в оценку действий героев, – если читать его, вникая в каждую картину, в каждое выражение, то невольно поражаешься вновь открываемыми красотами «Евгения Онегина»: сжатой живописью природы, движений чувства в молодых героях (особенно Татьяны), деревенской тишины и оживленного шума гостей – разнообразных, типичных. Уже по «Евгению Онегину» можно судить о силе таланта Пушкина: ему были равно доступны в высшей степени и описания, и выражения чувств, и драматические изображения: трагические и комические (до нас дошли случайные наброски комедии). Мы приведем несколько картин природы бесподобных и в отдельности, и еще более – в гармонии с настроениями героев романа:

Но вот уж лунного луча

Сиянье гаснет. Там долина

Сквозь пар яснеет. Там поток

Засеребрился; там рожок

Пастуший будит селянина.

Вот утро; встали все давно…

………………………………………..

Пред ними лес; недвижны сосны

В своей нахмуренной красе;

Отягчены их ветви все

Клоками снега; сквозь вершины

Осин, берез и лип нагих

Сияет луч светил ночных;

Дороги нет; кусты, стремнины

Метелью все занесены,

Глубоко в снег погружены…

…………………………………………

Был вечерь. Небо меркло. Воды

Струились тихо. Жук жужжал.

Уж расходились хороводы.

Уж за рекой, дымясь, пылал

Огонь рыбачий. В поле чистом,

Луны при свете серебристом,

В свои мечты погружена,

Татьяна долго шла одна;

Шла, шла… И вдруг перед собою

С холма господский видит дом,

Селенье, рощу под холмом

И сад над светлою рекою.

Эти частности, их поразительная верность (например, бесподобная песня девушек или изображения адских привидений во сне Татьяны), их разнообразие, от столичного света до трактира на проселочной дороге, задушевность в их описании сообщают «роману в стихах» Пушкина значение единственного в истории русской литературы произведения, не превзойденного никем из русских писателей. «Граф Нулин» 1825 года и «Домик в Коломне» 1830 года писаны одновременно и совершенно в стиле «Евгения Онегина». Поэт скромно называет «Нулина» сказкой, как Дмитриев «верную жену» в «Причуднице»; а «Домик в Коломне» и начинает сказочным приемом:

Жила-была вдова,

Тому лет восемь, бедная старушка,

С одною дочерью. У Покрова

Стояла их смиренная лачужка

За самой будкой.

Известна чудная отделка стиха, языка этого игривого рассказа с моралью, в котором, однако, рассыпано столько глубоких определений, выражений, сделавшихся обыденными украшениями нашей родной речи, как из стихов «Евгения Онегина» и других произведений величайшего русского поэта, столько же сильного в мелодии русского слова, сколько глубокого в размышлении, в чувствах.

К повестям и романам в стихах относится «Петербургская повесть – Медный Всадник» 1833 года. Мы говорили уже об ее исторических отношениях. Добавим, что Пушкин хотел не только прославить Петра, выразить свою любовь к Петрограду; но и затронуть вопрос о столичном гражданине – «герое смиренной повести», несмотря на свою родословную, которой посвящен «отрывок из сатирической поэмы» 1833 года. Здесь мы имеем дело опять-таки с художественной работой поэта над вопросами, которые не поддавались открытому решению и составляли предмет размышлений, набросанных Пушкиным в черновых заметках, в журнальных статьях. Поэт не мог их популяризировать, давать им воплощения, так как эти вопросы не составляли общих убеждений, не касались тех слоев, которые были далеки от обездоленных, несчастных по личной судьбе, как герой «Медного всадника», лишившийся всего дорогого в жизни, выброшенный на улицу, обезумевший от перенесенных впечатлений ужаса, отчаяния и утрат. Только такой «родов униженных обломок» мог почувствовать ужас «пред горделивым истуканом» и «злобно угрожать державцу полумира». Несчастный после своих дерзких слов уже со страхом и сердечным смятением пробирался сторонкой:

Картуз изношенный снимал.

Сам поэт, восхищенный памятником или, как будто сам герой его, раздумывающий в минуту страшного прояснения мысли, заключает о роковой воле Петра Великого; и эти мысли все более овладевали самим Пушкиным при изучении эпохи и личности Петра I по архивным материалам:

Куда ты скачешь, гордый конь,

И где опустишь ты копыта?

О, мощный властелин судьбы!

Не так ли ты над самой бездной,

На высоте, уздой железной

Россию вздернул на дыбы?

Вот образчик глубоких раздумий поэта над судьбами родины, и сколько таких исторических и современных поэту наблюдений заключается в его бессмертных творениях! Их можно судить за неполноту выражения, за неоконченность отделки, за бледность типов и событий; но едва ли можно голословно отрицать блестящие замечания, отделанные, как драгоценные камни, в оправу родного слова. А эта оправа давно уже признана критиками Пушкина всех оттенков бесподобной.

Переходим к прозаическим повестям и романам Пушкина. С 1830 г. он написал целый ряд повестей под названием «Повести покойного Ивана Петровича Белкина, изданные А. П.», «Капитанскую дочку» 1833 года. Но еще в 1827 году Пушкин задумал написать исторический роман из семейных преданий и времен Петра Великого, от которого до нас дошел неоконченный отрывок под названием «Арап Петра Великого». Уже здесь видна манера поэта входить в дух, нравы и даже самые выражения времени. Как будто автор напитался складом мысли и выражений Кантемира или записок времени Петра I. Некоторые подробности, во вкусе бесцеремонных выражений литературы XVII–XVIII веков, не портят впечатления от правдивого во всех отношениях рассказа Пушкина о необыкновенной любви арапа, опять-таки во вкусе романов с приключениями XVII–XVIII веков. Общий колорит, однако, сглажен симпатиями поэта: к занятиям науками, к истории Петербурга и к сердцу человеческому, которому поэт доверял на всех ступенях человеческой культуры, не отказывая в добрых движениях ни людям прошлых веков, ни диким инородцам.

Кто-то выразился, что в произведениях Пушкина заключается как бы энциклопедия русской жизни. «Повести Белкина» служат именно подтверждением этого необыкновенно широкого утверждения расположенного к Пушкину критика. И это верно даже в отношении к современной Пушкину эпохе. «Евгений Онегин», «Граф Нулин», «Пиковая дама» изображают высшее светское общество. «Сказки о рыбаке и рыбке», «О Балде», баллады «Утопленник», «Зимняя дорога», «Гусар», «Жених», «Сват Иван», не говоря о частных упоминаниях в больших произведениях (няня, девушки в «Евгении Онегине», мельник и дочь в «Русалке» и др.), касаются простого народа, его верований, быта и отношения к другим классам. «Домик в Коломне», «Медный всадник» и особенно «Повести Белкина» набрасывают целый ряд тех картин из жизни среднего класса людей – мелких купцов, дворян, чиновников, горожан, которых с отрицательной стороны вывел Гоголь. Пушкин, ограничивавший сатиру трезвым взглядом на положительные стороны действительности, соединенные чаще всего с беспокойством совести, с тревогами сердца, даже с трагизмом, сдержанно, как будто сухо, в небольших рассказах умел дать много опытов новой русской повести из жизни этих людей. Это как будто исповеди чиновников, военных, приказчиков, девиц, собранные и изложенные добродушным «покойным И.П. Белкиным», молодым дворянином способным, по незначительности образования, при добром сердце и неопытности в хозяйственных делах, излагать «истории». Какая противоположность с автором почти во всех типах, выведенных им! Перед нами проходят: дуэлист Сильвио, кончающий жизнь в рядах этеристов, богатый гусар Минский, увезший красивую простушку – дочь станционного смотрителя, барышня, пострадавшая от романической свадьбы побегом в метель, эксцентричная барышня Лиза Муромская. Все это соединено с тяжелым горем, со страданиями, пережитыми героями, затянутыми в жизнь привязанностей и страстей. Впрочем, для большинства героев Пушкина все кончается счастливо: минутные горести, вспышки превращаются в удачу, в счастливый исход. Перед нами развивается как будто болезнь любовной страсти. Однако отец счастливой Дуняши – простой станционный смотритель – делается жертвой своей единственной горячей привязанности к дочери, покинувшей случайно отца. И в «Повестях Белкина», как мы уже мельком заметили, Пушкин не забыл своих предшественников, отмечая свое отношение к ним выбором эпиграфов, ссылками на их сочинения (например, на «Наталью боярскую дочь» Карамзина): «Метель» связана и содержанием со «Светланой» Жуковского, «Гробовщик» – с одами Державина на смерть знакомых и знатных. В последнем рассказе Пушкин имеет в виду уже «нынешних романистов», между прочим Погорельского, который в своей повести «Почтальон» ввел элемент фантастичности. У Пушкина в «Гробовщике» фантастика является во сне, как и в «Евгении Онегине» (сон Татьяны). Если в Нарежном и в Погорельском признают предшественников Гоголя, то Пушкин едва ли не учитель великого романиста, имя которого едва ли можно разделять от нашего поэта. Скажем более, изучение повестей Пушкина должно лежать в основе изучения целой школы великих романистов недавнего времени, что было и заявлено отошедшими уже романистами Тургеневым и Гончаровым. Но мы не останавливаемся здесь на значении Пушкина как «учителя».

В чем же талант Пушкина повествователя, романиста? Перед нами небольшие пьесы, так же отделанные, как стихотворные баллады, поэмы. Но стиль их, стиль «смиренной прозы» – ровный, точный, деловой. Предметы и природа описываются с большей точностью, чем в стихах: эпитеты естественны, наблюдательности предоставлено свободное поле. Разговоры действующих лиц и письма вполне передают как особенности речи горожан, так и сельчан – «крестьянское наречие» (IV, 79 и 82). Рассказ ведется то от лица проезжего, то с личными заметками (о деревенской скуке IV, 41; о побеге из Москвы в Петербург в 1810 году и в Псковскую губернию в 1816 году, IV, 65), то с упоминаниями о крупных политических событиях в жизни государства (45, 52, 55). Последние все относятся к военным событиям Наполеоновских войн и освобождения Греции.

«История села Горюхина» относится также к «Повестям Белкина». В предисловии выступает снова старомодный литератор, выучившийся писать по Письмовнику Курганова, побывавший в немецком пансионе, переписывавший тетради стихов, ходившие между полковыми товарищами, читавший журналы и благоговевший перед литераторами. Белкин пытался изобразить Рюрика героем поэмы, трагедии, баллады и сладил только с надписью к портрету Рюрика. Перейдя к прозе, он силился переложить анекдоты в повести и после неудачи остановился на истории села Горюхина. Такова история «Домика в Коломне» в прозе – в приложении к обществу. К сожалению, до нас дошел отрывок, может быть, – нечто, вроде программы; если только это не пародия на «Русскую историю» Карамзина, как думают некоторые. Однако позволено указать одну еще черту, не лишенную интереса для объяснения «Истории села Горюхина». Кто знает провинцию и ее интересы старого времени в кругу грамотного и среднего достаточного сословия, тот знает, конечно, любителей записок, заметок, начиная от летописных до «лавочничьих», или записей изустных преданий. Если бы этот сатирический опыт «Истории» был продолжен Пушкиным, то он представил бы живые типы крестьян и других обитателей села.

Вопрос о распространенности русской литературы, о вкусах разных классов русских читателей занимал Пушкина. Мы видели, что он был невысокого мнения об этой начитанности и об умственных интересах русских читателей и читательниц в особенности. В «Рославлеве» 1831 года, написанном от лица одной знатной дамы, встречаемся с целым очерком русской литературы, которую знатные дамы 1811 года, т. е. года особенного патриотизма с «Беседой любителей российского слова» Шишкова, совершенно не знали, предпочитая французскую, английскую и изредка – немецкую. Пушкин указывает бедность русской литературы (несколько отличных поэтов и в прозе одна «История» Карамзина) и зависимость ее от иностранной. Но войны Наполеона и особенно Отечественная война произвели внутреннее изменение вкусов высшего русского общества: успех «Истории» Карамзина был подготовлен. И это изменение, в лице княжны Полины – с характером, рисует Пушкин: из космополитки явилась патриотка. Опять маленькая картинка – предшественница «Войны и мира» Л.Н. Толстого.

По всей вероятности, работы над «Историей Пугачевского бунта», «Капитанской дочкой» и над «Дубровским» 1832 г. совершались Пушкиным в одно время. «Дубровский» является вполне законченным произведением, хотя великий художник не успел отделать его для печати, что видно из письма Пушкина 1832 года: «Честь имею объявить, что первый том Островского[7] кончен и на днях прислан будет в Москву на твое рассмотрение… я написал его в две недели, но остановился по причине жестокого ревматизма, от которого прострадал другие две недели, так что не брался за перо и не мог связать две мысли в голове» (VII, 311). Связь с «Капитанской дочкой» проявляется в «Дубровском» как во времени (XVIII век), так и в месте действия (Волга и прилегающие губернии) и в приключениях героя (разбойничьи шайки). Герой, в самом деле, необычный романический герой, изображен в старых условиях дворянского и народного быта XVIII века. Характеры, обстановка, местности изображены живо. Старый Дубровский и старик Троекуров истые представители дворянской спеси, умевшей отстаивать свою честь даже в бедности. Страстные характеры, воспитанные войной и военной службой, суровые и смелые, с привычками к старинным потехам (медвежья травля), к охоте, к обедам; и рядом – новые люди, вроде селадона жениха князя с его англоманскими затеями, оживлявшими заморскими потехами уединенные глухие поместья, что-то вроде египетских пирамид для крепостных, работавших в этих подражаниях европейским замкам. Ненормальные явления этой жизни создавали и такую молодежь, как «славный разбойник» Дубровский из гвардейских офицеров, и целое село воровских людей. Героиня – опять русская образованная барышня с характером Татьяны. Живопись местностей отличается общими свойствами пушкинской манеры: «Князь подвел гостей к овну, и им открылся прелестный вид. Волга протекала перед окнами; по ней шли нагруженные барки под натянутыми парусами и мелькали рыбачьи лодки, столь выразительно прозванные душегубками. За рекою тянулись холмы и поля; несколько деревень оживляли окрестность» (IV, 165). Мы не знаем повторений у русских романистов таких, например, картин, как следующая: «Луна сияла; сельская ночь была тиха; изредка подымался ветерок, и легкий шорох пробегал по всему саду» (167). Это прием поэта «Полтавы», «Евгения Онегина», поэта, который обладал могучим, всесторонним, поразительным талантом.

Еще скажем о «Русалке» 1832 года, но только как о произведении, завершающем опыты Пушкина в воспроизведении народного быта, народной истории. Мелкие черты связывают это глубоко продуманное произведение Пушкина с повестью Карамзина «Наталья боярская дочь», например, в первой сцене дочь мельника собирается идти за князем на войну, «переодевшись мальчиком» (III, 461). Сцены «Русалки» не носят определенных черт местности и времени, хотя и связаны с берегами Днепра (может быть, северного, ближе к великорусскому населению) и с русской княжеской стариной среднего периода (московского, литовского). Но сколько в них бытовой и исторической правды, начиная с языка – с приметами книжной речи (актовой, летописной) и еще более – народной песенной. Вообще приемы изложения напоминают перо автора «Бориса Годунова», «Жениха» и известного ряда бытовых картин из русского народного быта и истории. Характеры лиц очерчены необыкновенно выразительно: энергичные выражения простонародной красавицы, особенно в минуты страсти и ревности, исполнены такой же силы, как и нежные выражения ее о самопожертвовании и любви; мельник и князь одинаково прозаичны, практичны и гибнут от нарушения их бессердечных обыденных расчетов. Сцены свадьбы и видений русалок не воспроизведены еще никем в нашей словесности в такой мере глубокого проникновения в народную душу, если не считать известных описательных сцен народных обрядов и поверий в драмах и повестях художников-этнографов. Вообще говоря, «Русалка» Пушкина – это бесподобный образец художественного изложения народной истории и быта. Только другой славянский поэт умел так же рисовать народные поверья, народную жизнь, как Пушкин, – и это, не называя его имени, был современник и друг (одно время) Пушкина. Оставляя в стороне разницу в их настроениях, нельзя не видеть одинаковых стремлений найти правду, красоту и мир в отношениях прошлого и настоящего, высокого по положению и низкого в жизни родственных племен. В конце концов, отбрасывая тяжелые материальные давления (насущных ежедневных потребностей, роскоши, боязни за средства и пр.), поэты сливались в возвышенных мечтах о временах грядущих, когда народы, распри позабыв, в единую семью соединятся. Мечтательные видения, хотя бы в рамках народных суеверий, как будто роднят народности. Это романтика, соединенная с приемами шекспировского творчества. Вот достоинства этого неоконченного произведения Пушкина, глубокого значения которого в последующей русской литературе мы не будем здесь касаться. Не останавливаясь на всех народных особенностях «Русалки», мы не можем не привести несколько примеров из речей дочери мельника, которые очерчивают красавицу старой Руси XVI–XVII веков: «Или он зверь… иль его отравой отравили; пускай же б он с досады отрубил мне руки по локоть; пускай бы тут же он растоптал меня своим конем, отстань от нас, ты видишь: две волчихи не водятся в одном овраге… выкупить себя он думал, он мне хотел язык засеребрить, чтоб не прошла о нем худая слава и не дошла до молодой жены, змеею он меня – не жемчугом опутал… (рвет с себя жемчуг). Так бы я разорвала тебя, змею-злодейку, проклятую разлучницу мою!» Тут нет ничего неестественного, преувеличенного для того, кто знает народные русские песни, характер русской простонародной женщины, старые дела. Поэт-лирик также силен и в изображении нежных любовных речей между князем и его возлюбленной – мельничихой. Но мы не приводим этих речей. Опускаем и обзор еще других произведений Пушкина, которые заслуживали бы внимания в ряду рассматриваемых нами сюжетов, относящихся к русской жизни и истории.

В 1833 году Пушкин после поездки в Оренбург, через Казань и Пензу, докончил «Капитанскую дочку». Это такое же крупное произведение поэта, как «Евгений Онегин». В области исторического русского романа «Капитанской дочке» принадлежит одно из выдающихся мест. Уже эпиграфы к отдельным главам (12) романа указывают на некоторые источники Пушкина: народные песни и песни, басни, комедии, поэмы XVIII века. Прибавим некоторое отношение героев и частностей романа к роману А. Измайлова «Евгений, или Пагубные следствия дурного воспитания и сообщества» 1799–1801 гг. Стиль русской литературы XVIII века проглядывает в «записках» Гринева, от лица которого ведется рассказ (его воспитание, его приключения до службы). Этим же стилем объясняются размышления автора об ужасах прошлой жизни и ссылки на «старинных романистов». Главное действие романа совершается в 1772–1773 годах, и в VI главе Пушкин говорит о состоянии Оренбургской губернии, о нравах времени: «Когда вспомню, что это (судопроизводство с пыткой) случилось на моем веку и что ныне дожил я до кроткого царствования императора Александра, не могу не дивиться быстрым успехам просвещения и распространения правил человеколюбия. Молодой человек! если записки мои (пишет Гринев; «семейственные записки» IV, 242) попадутся в твои руки, вспомни, что лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от улучшения нравов, без всяких насильственных потрясений» (221). Герой романа сочиняет песенку в подражание А.П. Сумарокову. Письма действующих лиц, их размышления и разговоры живо переносят в изображаемое время. Типы помещиков так же живы, как и типы военных, казаков, инородцев, крестьян. Авторская опытность, изучение источников пугачевщины, поездка в Оренбург и изучение местной жизни придают высокое образцовое значение «Капитанской дочке» в истории русской литературы. Такой поэт мог создавать только точные исторические картины. Изображение семейств Гриневых, Мироновых напоминает приемы автора «Евгения Онегина»; но не повторяются черты; и разница во времени, в сословных и местных особенностях, в речи действующих лиц выступает с наглядной очевидностью для всякого читателя. Самая романическая история любви Петра Андреевича Гринева и Марьи Ивановны Мироновой отличается задушевностью, патриархальной русской скромностью и трогательной искренностью простого, однообразного, но деятельного и героического по необходимости и условиям времени быта русских людей средней руки. В длинной и разнообразной галерее женских типов Пушкина Марья Ивановна занимает видное место. Это героиня несчастной эпохи кровавых ужасов, любящее сердце которой изображали и древнерусские памятники литературы (так стремится помочь своему пленному мужу Ярославна XII века, Евпраксия не переживает убитого героя в XIII веке) и народные былины, в лице жены заточенного Ставра, освобождающей мужа. Миронову можно поставить рядом с образованной, светской Татьяной, с героической Наташей («Жених»), с Натальей Павловной («Граф Нулин») и др.

Изображение пугачевщины, сосредоточенное около слабой Белогорской крепости, передает с достаточной полнотой черты времени: приступ инородцев и казаков «с страшным визгом и криками» (знакомая черта воинственных приемов степняков по летописям) и вылазка солдат с барабанным боем, предавших коменданта, встреча священником (защитником и укрывателем несчастных) победителей с колокольным звоном, прощение пленных и грабежи с пожарами, убийствами и виселицами. Пугачев, его окружающие, привычки русской вольницы и дикие нравы степняков, внутренний мятеж и воспоминания о нравах украинных людей, рассчитывающих на успех, – все это изображено Пушкиным с чувством меры и без преувеличения. В Пугачеве представлено даже много сдержанности в отношении к пленным офицерам, к Савельичу, забывающему из-за мелких интересов о собственности (барском добре), о подозрительности и вспыльчивости мятежников. Как поразительно правдива калмыцкая сказка, вложенная в рассказ мятежного Пугачева с его диким вдохновением преступника и руководителя народного возбуждения, разгула и удачи поднятого восстания. Это сказочная эпопея Разина, предводителей мелких шаек, самозванцев. Это народная история, в которой многое оправдывается своеобразными легендами, какими-то дикими преданиями и рядом поражающими, пассивными, страдальческими периодами текущей жизни. Что касается языка и изложения романа, то достаточно привести несколько образчиков речи действующих лиц, чтобы видеть их соответствие с характерами: «Почему, думаешь ты, что жило недалече? – А потому, что ветер оттоль потянул; и я слышу, дымом пахнуло; знать, деревня близко» (разговаривают Гринев-офицер и казак Пугачев); «А, смею спросить, зачем изволили вы перейти из гвардии в гарнизон? чаятельно, за неприличные гвардии офицеру поступки? – Полно врать пустяки, сказала ему капитанша, ты видишь, молодой человек с дороги устал; ему не до тебя… держи-ка руки (с мотком ниток; держал старичок офицер, подчиненный коменданта) прямее; а ты, мой батюшка, не печалься, что тебя упекли в наше захолустье»; «А, слышь ты, Василиса Егоровна, я был занят службой: солдатушек учил (говорил капитан). – И, полно! возразила капитанша, только слава, что солдат учишь: ни им служба не дается, ни ты в ней толку не ведаешь»; «А слышь ты, Василиса Егоровна правду говорит. Поединки формально запрещены в воинском артикуле… Ах, мой батюшка! да разве муж и жена не един дух (говорила комендантша, принимавшая непосредственное участие в наказании офицеров-дуэлистов). Иван Кузьмич! что ты зеваешь? Сейчас рассади их по разным углам на хлеб да на воду, чтоб у них дурь-то прошла; да пусть отец Герасим наложит на них эпитимию, чтоб молили у Бога прощения да каялись перед людьми». Иван Кузьмич расходился, однако, с энергичной соправительницей в вопросе о пытке: «Постой, Иван Кузьмич, дай, уведу Машу куда-нибудь из дому… да и я, правду сказать, не охотница до розыска». Если в этих речах кое-что напоминает Фонвизина, то зато отличается большей цельностью, типичностью, добродушием и в одном лице показывает разнообразие человеческих движений: чувства, мысли, сердца. И «Капитанская дочка» доказывает, что Пушкин не способен был к расплывчатости, скуп на картины природы, на подмечивание всех переливов света и теней, на искусственность в задержках и развитии действий своих героев. Он быстро писал, долго обдумывал и долго отделывал свои сжатые произведения. В прозе он любил даже искусственные упражнения, вроде исторических заметок в стиле Тацита. В этом Пушкин расходился с Карамзиным, для которого разнообразные размышления и искусственные колебания чувства действующих лиц составляли предмет любимого изложения. У Пушкина все выливалось в однообразную непосредственную форму. И нигде это так не очевидно, как в лирике поэта, к которой мы теперь и обращаемся.

III

Лирика А.С. Пушкина, этот ряд блестящих стихотворений, за 23 года его литературной деятельности (с 1814 до 1837 года), представляет не только высоту художественных произведений, но и летопись времени и – личной жизни поэта. К сожалению, лирика Пушкина не дошла до нас в своей полной, непосредственной форме. За ней скрываются события времени и чуткая душа поэта, откликавшаяся, как стройный орган, как эхо, на все явления внешней и внутренней жизни. Многое, написанное под живым впечатлением минуты, поэт берег от печати, уничтожал, сокращал, опускал намеки. Тем не менее ни у кого из русских поэтов нет столько искренности в душевной исповеди, столько глубины в оценке русской действительности, как у Пушкина. Поэт работал неустанно, запасаясь материалами для крупных произведений, доставлявших доход ему, всматриваясь в окружающую жизнь, успокаивая себя сладкозвучными стихами, подбирая рифмы, куплеты, стихи, выражения. Нашего величайшего поэта нельзя представить себе иначе, как с записной книжкой, с тетрадями. Эти черновые материалы дошли до нас: наброски, варианты, исправления вносятся во все научные и полные издания сочинения Пушкина. Как важны даже мелкие приписки к стихотворениям поэта, например, хронологические пометы, можно судить по тому, что одно и то же произведение, по-видимому, то личного, то общего характера, то говорит о любви поэта к какой-то определенной красавице, то говорит о людях, вызвавших в Пушкине сердечное сожаление своей печальной судьбой. При всей воздержности поэта в рукописных стихотворениях его сохранились горячие строки, обращенные к жестокому веку, к свободе. Перед нами проходят: победы Наполеона I, торжество России, годы, последовавшие за возвращение русских и императора Александра I из европейского похода, годы реакции и ссылка Пушкина, милость власти, переезды поэта, милость к Пушкину императора Николая I, военные движения, холерные годы, тревожные события 1831 года и сатирический голос поэта о времени и обществе 30-х годов. И личная жизнь поэта, начиная с родственных и товарищеских отношений, с годов Лицея, со вступления в жизнь света, литературы, службы до интимных отношений к красавицам, к мучительному чувству любви, к упоении ею, к раздумьям, к страданиям и смерти, к надеждам и отчаянию – все это отразилось в поэзии Пушкина. Не вымученными, не односторонними, не цельными отделанными стихами выливались и чувства и мысли Пушкина, а разнообразными, бойкими переливами мелодий грустных и торжественных, веселых и желчных, горячих до самозабвения и нежных до детской незлобивости. Уже эти свойства лирики Пушкина указывают на ее привлекательность, увеличиваемую внешними художественными достоинствами. Конечно, не все пьесы Пушкина одинакового достоинства в этом отношении, не говоря уже о постепенном развитии, постепенном усовершенствовании лирики со стороны формы, начиная с пьес 1820-х годов. Прежде чем обобщить характеристические особенности пушкинской лирики, нельзя не коснуться ее развития в хронологической последовательности, привлекая к ней и другие сродные произведения пушкинской Музы. Конечно, уже в лицейских стихотворениях Пушкина (1814–1817) встречаемся с некоторыми настроениями, чувствами и мыслями, которые повторяются и в последующих произведениях поэта. Примеры таких повторений (хотя бы в «Руслане и Людмиле» и в «Полтаве») мы приводили выше.

Прибавим еще к сказанному в первой главе резкий пример подражания Пушкина в известном раннем «Романсе» 1814 года («Под вечер осенью ненастной») Жуковскому. В 1813 году в «Вестнике Европы» Жуковский напечатал «Песню матери над колыбелью сына». Зависимость популярного полународного романса Пушкина от стихотворения Жуковского (также переводного «из Беркеня») заслуживает особенного внимания, и мы приведем здесь несколько выдержек из «Песни матери над колыбелью сына» (Стихотворения, 1896 г. т. I, стр. 308–311):

Засни дитя! спи, Ангел мой!

Мне душу рвет твое стенанье!

Ужель страдать и нам с тобой?

Ах, тяжко и одно страданье!

Когда отец твой обольстил

Меня любви своей мечтою…

Навек для нас пустыня свет,

В надежде нам пути закрыты;

Когда единственным забыты,

Нам сердца здесь родного путь;

Не нам веселие земное;

Во всей природе мы лишь двое.

Пойдем, мой сын, путем одним,

Две жертвы рока злополучны;

О, будем в мире неразлучны,

Сносней страдание двоим!

Молодой Пушкин превзошел своего учителя и в реализме: он заставил свою деву-мать грубым образом расстаться с тайным плодом любви несчастной. Как известно, ни один «народный песенник» не обходится без этого романса и пятнадцатилетнего Пушкина. Может быть, хотя отрицательно и в этом романсе поэт призывает «чувства добрые в народе»:

Мне вечный стыд – вина моя!

Закон неправедный, ужасный,

К страданью осуждает нас…

Бледна, трепещуща, уныла,

К дверям приблизилась она,

Склонилась, тихо положила

Младенца на порог чужой.

Еще один также резкий пример повторения в «Стансах» 1829 года лицейского стихотворения «Моему Аристарху» 1815 года:

Сижу ли с добрыми друзьями,

Лежу ль в постели пуховой,

Брожу ль над тихими водами

В дубраве темной и глухой,

Задумаюсь, взмахну руками,

На рифмах вдруг заговорю (I, 107–108).

Так и свойство элегий Пушкина – переходить от мысли о смерти, о горе к примирению – находим в «Послании» 1816 года:

Моя стезя печальна и темна…

Мне кажется, на жизненном пиру

Один, с тоской, явлюсь я – гость угрюмый,

Явлюсь на час и одинок умру…

Нет, и в слезах сокрыто наслажденье —

И в жизни сей мне будет в утешенье

Мой скромный дар и счастие друзей (I, 130–131).

Эти элегии начинаются у молодого поэта с 1816 года. Любовные мечты посещают его «немой ночью», и «Вновь упоенный, / Пускай умру / Непробужденный», – взывает пылкий поэт-лицеист, соединявший представления о некоторой вольности с мечтаниями любви идеальной (I, 152–153). Лицейские стихотворения Пушкина не богаты содержанием; игривое веселье среди друзей, воспевание пиров, любви, эпиграммы, мечты о предназначении к литературной деятельности, послания к поэтам, сатира в римской форме на вельмож, наконец, любовь к природе, уединению и покою – вот общее содержание этих пробных опытов молодого поэта.

Продолжая, по выходе из Лицея, свои послания к друзьям и поэтам, Пушкин стремится выразить «вольнолюбивые надежды». Это сатирическое и еще более лирическое, вдохновенное отношение к будущему «отчизны» не покидает поэта, с различными сдержками, уступками, раскаяниями до самого конца жизни. Конечно, в поэзии Пушкина заключаются только намеки на явления действительности, помимо литературных влияний, и нам необходимо хотя назвать несколько течений в русском обществе около 1820-х годов, чтобы понять послание Пушкина «К Чаадаеву» 1818 года («Пока свободою горим… Россия вспрянет ото сна»), «Орлову» 1819 года («Но не бесславишь сгоряча / Свою воинственную руку / Презренной палкой палача»), «Деревня» 1819 года («Увижу ль я, друзья, народ неугнетенный / И рабство, падшее по манию царя, / И над отечеством свободы просвещенной / Взойдет ли наконец прекрасная заря?»), «Ода вольность», «На Аракчеева» 1820 года и пр. Еще в Лицее Пушкин пережил «бранные» чувства, жажду «звука мечей». Эта жажда была естественным выражением времени Наполеоновских войн; но и среди военных в Царском Селе поэт встречал людей, задумывавшихся над жизнью и историей. Таков был Чаадаев, блестящий лейб-гусар, с которым Пушкин разделял дружбу и беседы по выходе из Лицея, в Петербурге. Чаадаеву поэт обязан был смягчением своей участи в 1820 году, когда вместо тяжелой ссылки за «вольнолюбивые» стихотворения и резкие сатиры на вельмож присужден был к высылке. В послании к Чаадаеву 1821 года Пушкин так определяет свои отношения к лучшему другу: «Ты был целителем моих душевных сил; / О, неизменный друг, тебе я посвятил / И краткий век, уже испытанный судьбою, / И чувства, может быть, спасенные тобою! / Ты сердце знал мое во цвете юных дней; <…> Во глубину души вникая строгим взором, / Ты оживлял ее советом иль укором; / Твой жар воспламенял к высокому любовь; / Терпенье смелое во мне рождалось вновь; <…> С тобою вспоминать беседы прежних лет, / Младые вечера, пророческие споры, / Знакомых мертвецов живые разговоры; / Посмотрим, перечтем, посудим, побраним, / Вольнолюбивые надежды оживим» (I, 242–243). Чаадаев принадлежал в тому кругу людей, который подвергся гонению в 20-х годах, в министерство кн. Голицына. Уже в Лицее Пушкин слушал проф. Куницына, последователя Адама Смита и естественного права. Конечно, «рабство, невежество» («Здесь тягостный ярем до гроба все влекут, <…> Здесь девы юные цветут / Для прихоти развратного злодея. <…> Дворовые толпы измученных рабов»), за яркие картины которого в конце XVIII века пострадал Радищев, составляли злобу дня. Любовью к деревне, к няне, к народной поэзии, к народному языку поэт выражал свои гуманные чувства. Резвая сатира начиналась обличением «барства дикого, без чувства, без закона с насильственной лозой» (206, I) и развивалась на другие явления времени, как Аракчеев, Фотий, олицетворявшие два могучих течения времени: поклонение военной силе, суровой дисциплине и – мистицизму, или, скорее, духовной борьбе. Певца «Руслана и Людмилы» в эти годы, по его собственному выражению, пленяли «любовь и тайная свобода» (I, 208). «Либерал Пушкин» дал слово Карамзину не писать сатир, эпиграмм и восхвалений вольности.

С таким обетом поэт перенесся на несколько лет на юг России в 1820 году. Южная природа, новые люди, начиная от кавказцев, крымских татар, цыган, молдаван, евреев до образованных военных, среди которых поэт встретил искренний привет, разбудили лирику Пушкина в новом направлении. Уже в Киеве и в деревне Каменке Пушкин написал несколько первых чудных элегий, как «Увы, зачем она блистает минутной нежной красотой!», «Редеет облаков летучая гряда» и др. Февраль 1821 года Пушкин проводил в Киеве после объезда Кавказа и Крыма.

Здесь он отдался антологическим сюжетам классической поэзии и байроновской разочарованности. Таврида, море и любовь воспеты им в нескольких стихотворениях, и одно из них уже знаменует новый расцвет лирики Пушкина. В Каменке Чигиринского уезда Киевской губернии поэт вспомнил «задумчивую лень» в Таврических горах:

Редеет облаков летучая гряда.

Звезда печальная, вечерняя звезда!

Твой луч осеребрил увядшие равнины,

И дремлющий залив, и черных скал вершины.

Люблю твой слабый свет в небесной вышине:

Он думы разбудил уснувшие во мне (I, 225).

По-видимому, Пушкин переродился. Теперь он «поклонник муз и мира, забыв молву и жизни суеты» (I, 236), готов каяться в своих желаниях, мечтах. После восторгов от природы, любви наступает период недовольства и жизнью, и собой (I, 259). Но про себя поэт сочиняет подражание Шенье «Кинжал», приветствует восстание за свободу греков и порывается на войну, подражая Байрону. Вести о смерти товарищей, знакомых вызывают в Пушкине глубокие элегические сетования. Это третья, выдающаяся черта лирики Пушкина после пафоса от вольнолюбивых надежд и любви. «Гроб юноши» 1821 года, «Элегия» – «Умолкну скоро я», «К Овидию» содержат уже горячие выражения о посмертных воспоминаниях поэта:

Но если обо мне потомок поздний мой

Узнав, придет искать…

мой след уединенный…

К нему слетит моя признательная тень

И будет мило мне его воспоминанье (I, 260).

Прямолинейный герой «Руслан» сменился «Кавказским пленником», и в посвящении новой поэмы 1821 года Раевскому Пушкин, сливаясь с героем своей повести, говорил:

Я рано скорбь узнал, постигнут был гоненьем,

Я жертва клеветы и мстительных невежд;

Но сердце укрепив свободой и терпеньем,

Я ждал беспечно лучших дней,

И счастие моих друзей

Мне было сладким утешеньем (II, 277).

Поэзия Пушкина приобрела теперь, по его собственным словам, «страстный язык сердца» (I, 255), раскаяние в «безумствах и страстях» прошлого. Приступая к «Евгению Онегину», поэт многое передумал. Веселость его сменилась скукой, а «либеральный бред» – благоразумием (Письма VI, 62). 1823 год открывается многознаменательным стихотворением Пушкина «Телега жизни»:

С утра садимся мы в телегу;

Мы погоняем с ямщиком

И, презирая лень и негу,

Кричим: валяй по всем по трем!

Поэт представлял себе уже и полдень, и вечер жизни. Он испытал искушения злобного гения, разуверился в возвышенных чувствах, свободе, славе и любви. Он вложил в Онегина с первой главы «резкий охлажденный ум» и провел параллели между собой и героем своего романа:

Я был озлоблен, он угрюм;

Страстей игру мы знали оба…

Во II главе «Евгения Онегина» поэт, презирая людей, жизнь, преклоняясь перед смертью, ставит своей целью «звуки», которыми бы желал «печальный жребий свой прославить» (III, 279).

Теперь он достиг «сладких звуков», но еще – не молитв, хотя и писал брату в 1823 году: «Я обратился к евангельскому источнику». Но страсти, жизнь среди южного общества Кишинева и Одессы составляют преобладающе жгучий элемент лирики Пушкина:

Мой милый друг, не мучь меня, молю:

Не знаешь ты, как тяжко я страдаю (I, 295).

Ночью темной «стихи, сливаясь и журча, текут, ручьи любви»; «боготворить не перестану тебя, мой друг, одну тебя» (I, 302).

В половине 1824 года Пушкин оставлял Одессу и юг для деревенского уединения в Псковской губернии, в селе Михайловском, куда переносил «и блеск, и тень, и говор волн». В великолепном стихотворении «К морю» поэт прощался с порывами туда, где видел «просвещенье», хотя бы туда, где угасал Наполеон, где исчез властитель дум – Байрон. Какое примирение и равнодушное сознание выражает поэт в этом стихотворении:

Теперь куда же

Меня б ты вынес, океан?

Судьба людей повсюду та же:

Где капля блага, там на страже

Иль просвещенье, иль тиран.

Уже в Михайловском в сентябре 1824 года Пушкин жалуется:

Но злобно мной играет счастье:

Давно без крова я ношусь,

Куда подует самовластье (I, 308).

Деревенское уединение вызвало новый прилив в лирике Пушкина. От 1824 года до нас дошло несравненно более стихотворений, чем от предшествующих лет: «Разговор книгопродавца с поэтом», два «Послания к цензору», «Подражания Корану» превосходят все предыдущее по глубине мысли, по совершенству формы, по определению особенностей творчества, что так глубоко развито поэтом и в дальнейших произведениях. «Разговор поэта с книгопродавцом» напечатан при первом издании «Евгения Онегина» в 1825 году. Несмотря на замечание поэта в предисловии к этому изданию об «утомительности новейших элегий, в коих чувство уныния поглотило все прочие», и о той «веселости, ознаменовавшей первый произведения автора «Руслана и Людмилы», которая вложена в первые главы «Евгения Онегина», «Разговор книгопродавца с поэтом», как предисловие в новому роману, не что иное, как элегия. Поэт называет «безумством» поклонение женщине:

Что мне до них? Теперь в глуши

Безмолвно жизнь моя несется;

Стон лиры верной не коснется

Их легкой, ветреной души;

Нечисто в них воображенье,

Не понимает нас оно,

И признак Бога, вдохновенье

Для них и чуждо и смешно.

Поэт, однако, верит одной; но она отвергла заклинанья, и память о ней мучит его бесплодно. Поэт не верит и в славу литератора:

Что слава? Шепот ли чтеца?

Гоненье ль низкого невежды?

Иль восхищение глупца?

Поэт любит свободу, оставляя юношам воспевать любовь, а книгопродавцам – извлекать деньги и злато из рукописей поэта. Он чувствует только, что «стишки не одна забава», что поэзия – это недуг, это шепот демона, от которых рождаются чудные грезы, гармония, пир воображения. Пушкин называет свой роман «сатирическим», и первая глава его должна была показать «светскую жизнь петербургского молодого человека в конце 1819 года». Эта сатира, как мы уже заметили, не оставляла мысли поэта и далее. Великой заслугой Пушкина следует признать соединение нападок на «Коварность» (1824 года; злобное гонение, клевета, как невидимое эхо, тайное предательство), на подозрительность цензуры в «Первом» и во «Втором послании цензору» («Когда не видишь в нем безумного разврата, Престолов, алтарей и нравов супостата») и пр. – с добрыми и возвышенными чувствами. В самом деле, если поэт ищет возвышенной чистой любви, если он мечтает о безмолвии трудов, о том, чтобы не «казнить злодеев громом вечных стрел», а создать в тиши положительный идеал жизни, то для него доступны и вера, и молитва, и милость, и смирение, и надежды в будущем. Таковы положительные мотивы лирики Пушкина с 1824 года – с «Подражания Корану». Религиозные мотивы все чаще и искреннее раздаются в этой лирике, после того как в Михайловском поэт предался чтению жития святых, Библии и других церковнославянских книг, вдохновивших его для образа летописца. В черновых набросках, современных «Подражанию Корану», находим объяснения поэта из михайловского уединения:

В пещере тайной, в день гоненья,

Читал я сладостный коран;

Внезапно ангел утешенья,

Влетев, принес мне талисман.

В 1823 году Пушкин написал:

Свободы сеятель пустынный,

Я вышел рано, до звезды;

Рукою чистой и безвинной

В порабощенные бразды

Бросал живительное семя…

а в 1825 году – «Подражание Песни песней».

Однако пока Пушкин поддавался не столько этому новому настроению, сколько общему духу радости от дружбы, веры в друзей («19 октября 1825 года»), веры в народ («Зимний вечер»), в отраду чистой поэзии («Козлову»), в бессмертное святое солнце разума («Вакхическая песня»), в защиту певца от судьбы Андрея Шенье:

Зачем от жизни сей, ленивой и простой,

Я кинулся туда, где ужас роковой,

Где страсти дикие, где буйные невежды,

И злоба, и корысть? (I, 340).

Серьезный взгляд на поэзию, на служение музам без суеты, в тиши, выражается в обширной элегии «19 октября 1825 года». Звуки жалобы – на изгнание, на невольное затворничество, на измены любви, на злобу врагов – соединяются в этом обильном лирическими произведениями 1825 году с восторгами вдохновенной любви:

Душе настало пробужденье:

И вот опять явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

1826 год – год освобождения Пушкина из михайловского заточения, его переезд в столицы и свидания с друзьями после шестилетнего отсутствия – отразился бедностью лирики. Но эти немногие произведения, как знаменитая «Элегия на смерть г-жи Ризнич», «Пророк», «Зимняя дорога», «Стансы (В надежде славы и добра гляжу вперед я без боязни)», дышат искренностью и отличаются совершенством формы:

Начало славных дней Петра

Мрачили мятежи и казни.

И с этого времени Пушкин отдается гению Петра Великого, его любви к стране родной, его незлобию, его умению привлечь сердца.

Под небом голубым страны своей родной

Она томилась, увядала…

Это «душа» младой тени, «легковерной тени»; это «милая дева», которой не слышно ни слова, ни легкого шума шагов, это заточение, куда поэт шлет утешение. Без слез (и слезы – преступленье, I, 339), равнодушно из равнодушных уст поэт узнал о смерти легковерной тени. Он выразил то, что мог, в образах привычного «страстного языка сердца, мучительной любви». Тотчас же поэт обратился к образу ветхозаветного пророка:

Восстань пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею Моей,

И обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей!

Это первые пламенные стихи Пушкина в библейском стиле. Мы не будем разбирать этого произведения, которым поэт, по преданию, хотел вызвать «милость в падшим».

Религиозная поэзия нашла доступ к сердцу Пушкина, и в следующем, 1827 году он написал «Ангела», набросал молитву пловца, спасенного Провидением (II, 26):

Лишь я, таинственный певец,

На берег выброшен грозою,

Я гимны прежние пою,

И ризу влажную мою

Сушу на солнце, под скалою (II, 15).

Прежние гимны выразились в «Послании в Сибирь», «19 октября 1827 года»: «Бог помочь вам, друзья мои… и в мрачных пропастях земли!..»; «Любовь и дружество до вас дойдут сквозь мрачные затворы, как… доходит мой свободный глас». Конечно, все это были произведения, о которых поэт говорил в «Первом послании цензору»:

И Пушкина стихи в печати не бывали —

Что нужды? их и так иные прочитали.

Поэт должен был написать записку о народном воспитании для объяснения «молодой души – молодых людей», погибших в происшествиях, сопровождавших вступление императора Николая I на престол. Пушкин вспомнил в этой записке тот круг, в котором и сам вращался до отъезда на юг: политические либеральные идеи, пасквили на правительство, возмутительные песни, шумную праздность казарм, стеснения в образовании – и отсюда недостаток просвещения и нравственности, наконец, влияние походов за границу. Новые отношения к императору Николаю вызвали в 1828 году обращение Пушкина к «Друзьям»: он хвалит царя за милость, за освобождение мысли. Свою свободу действий, которую могли смешивать с лестью, Пушкин оправдывал свободой творчества, противоположностью «забав мира молвы, забот суетного света» – священной лире поэта.

На своей родине, в Москве, Пушкин встретил красавицу, которой отдал свое сердце. Любовь ожила в сердце поэта еще в 1828 году. И вот в течение трех лет до свадьбы на H.Н. Гончаровой в 1831 году, несмотря на скитание по деревням, Кавказу, столицам, поэт написал множество лирических пьес. До нас дошло более 40 стихотворений за каждый отдельный год: 1828, 1829 и 1830-й. Только первые впечатления от юга и от уединения в Михайловском могли вызвать такое обилие поэтического творчества. Поэт пел, как соловей над розою (1827 года):

Но роза милая не чувствует, не внемлет.

Какое разнообразие в содержании произведений 1828 года! О легкости изложения мы уже имеем свидетельство в «Полтаве», написанной в две осенние недели. Жгучие воспоминания со стонами, со слезами об утраченных годах, о погибших милых тенях чередуются с надеждами на будущее, на мирные песни, на сладкие звуки и молитвы. Разнообразию содержания отвечает и разнообразие формы. Рядом с редкой формой басни (Любопытный, II, 56–57), сатиры в том же стиле («Собрание насекомых»), народных форм баллады «Утопленник», «Шотландской песни», «Песен Грузии» мы находим стройные стихи чудной элегии «Воспоминание», неподражаемого перевода отрывка из «Конрада Валленрода», бойких куплетов, в восемь стихов («Город пышный», «Счастлив, кто избран своенравно», «Твоих признаний», «Я думал сердце позабыло» и др.), сжатого стиля «Анчара» или простого послания к П.А. Плетневу:

Прими собранье пестрых глав,

Полусмешных, полупечальных,

Простонародных, идеальных

Небрежный плод моих забав,

Бессонниц, легких вдохновений,

Ума холодных наблюдений

И сердца горестных заметь.

Элегии составляют преобладающий род лирики Пушкина и следующих 1829 и 1830 годов. Есть какая-то особенная нежность к женщине в элегиях Пушкина:

Что в имени тебе моем?..

Но в день печали, в тишине

Произнеси его, тоскуя (II, 63).

Это любвеобильное сердце поэта содержит неиссякаемую жажду утешения, ободрения, разделения горести женщины, даже предупреждения ее советом, словом возвышенной души:

Если жизнь тебя обманет,

Не печалься, не сердись…

День веселья, верь, настанет (I, 346).

Он остается другом женщины, опозоренной шумной молвой, утратившей права на честь по приговору света (II, 64). Поэт призывает эту женщину оставить душный круг, безумные забавы. Эта детская доверчивость рисуется в письмах поэта к жене, которой и в стихах, и в откровенных беседах Пушкин раскрывал все свои заблуждения, ошибки, любовные увлечения прежних лет, надеясь на искреннее прощение и верность. «Я вас любил безмолвно, безнадежно (обращается поэт в 1829 году), То робостью, то ревностью томим; Я вас любил так искренно, так нежно, Как дай вам Бог любимой быть другим» (II, 63). Поэт жил любовью, пел о ней, мечтал, страдал, увлекался и создавал идеалы женщин. Он был уже «огончарован» и в дороге, по Грузии, мечтал только о будущей невесте («Мне грустно и легко; печаль моя светла, печаль моя полна тобою, тобой, одной тобой!»); но находил еще столько увлечения, что останавливал свой художественный взор на «Калмычке», как ранее, на юге, идеализировал гаремных татарок, цыганок. Поэт находил в дикой красе столько же занимательного, сколько представляли светские женщины, а в кочевой кибитке столько же тихого покоя-забвения, сколько в блестящей зале или в модной ложе.

Мы уже не раз отмечали народные мотивы в поэзии Пушкина. В годы разъездов по России поэт еще более свыкся с живописью, с приемами русской народной поэзии. Что такое, в самом деле, стихотворения 1829 года «Дон» («Как прославленного брата Реки знают тихий Дон. Пьют уже донские кони Арапчайскую струю»), «Делибаш» («Делибаш, не суйся к лаве – техническое казачье слово – Срежет саблею кривою / С плеч удалую башку»), «Дорожные жалобы», «Приметы», как не такие же народные мотивы? Это старые русские песни, песни военные, грустные бытовые жалобы. Мысль о смерти как будто уже все совершившего в мире поэта с необыкновенной силой выражается в «Стансах» 1829 года. Мы видели уже, что утраты друзей, недавние потрясающие события вызывали эти представления у Пушкина и соединялись то с мыслями о военных тревогах, то со случайностями переживаемой жизни (годы холеры, неудобства русских дорог). «Зимнее утро» и кавказские стихотворения дают чудные рамки для чувств поэта.

Задумывая жениться, Пушкин мечтал об определенном положении в русской журналистике. Он был участником «Литературной газеты» Дельвига и полемизировал за нее с «Северной пчелой». Таково происхождение стихотворения 1830 года «Моя родословная, или Русский мещанин». Мысли об аристократизме, о значении сословий в государстве занимают с этих пор поэта. Идеалы екатерининского времени, соединенные с лицейскими воспоминаниями, с посланиями «К вельможе», с высоким представлением о поэте, с похвалой героям истории (Наполеону I за его бесстрашие не на поле брани, а среди зачумленных. «Герой», II, 122) приближают Пушкина к русской действительности и, выработав этот путь воздействия на жизнь и возможности создать прочное положение в ней, не поступаясь своими литературными занятиями, влечениями, Пушкин решается отдаться семейной жизни. Судьба Пушкина – вопрос, поднятый недавно одним из русских деятельных мыслителей, – кажется, рассматривая ее post eventu, вращалась около этого рокового вопроса: как создать свое счастье?

В простом углу моем, средь медленных трудов,

Одной картины я желал быть вечно зритель…

Исполнились мои желания. Творец

Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна,

Чистейшей прелести чистейший образец (II, 96).

Поэт не нашел этого простого угла и угас в страданиях с верой в другую картину:

Она с величием, Он с разумом в очах —

Взирали, кроткие, во славе и в лучах,

Одни, без ангелов, под пальмою Сиона.

Патриотизм, эта народная вера, чувства дружбы и порывы «в обитель дальнюю трудов и чистых нег» охватывают поэта в 1831 году, тотчас же после женитьбы. В 1830 году Пушкин еще прощался в нескольких элегиях с увлечениями прежних лет. Веря в любовь, «в гармонию стихов», поэт готов страдать. Страдания эти вызывались смертью любимой женщины – иностранки. Уроженка Греции или Италии, она звала поэта на юге (вероятно, в Одессе) на свою родину, и весть о ее смерти возбудила чувствительную душу поэта в воспоминаниям о «Расставанье» (II, 105), к «Заклинанию» явиться и принять поцелуй, услышать клятву в любви. Трудно представить себе эту силу поэтического воображения Пушкина, с какой он вызывал образы прошлого счастья, минуты страдания и порывы примирить раннюю разлуку, раннюю смерть с любовью. В этих элегиях разгадка одной стороны душевных свойств поэта. Он воспринял с детства много простонародного, начиная с суеверий (живые отражения в «Бесах», в «Утопленнике», в «Приметах», в «Талисмане»), он вырос под живыми впечатлениями романтики и поэзии Жуковского, он много страдал от событий времени и личных неудач, и, наконец, он привык отдаваться мыслям наедине, поверять свою совесть, взвешивать свои привязанности, искать прочного и вечного в мире. Поэтому все, противоречившее этим стремлениям, возбуждало его, сотрясало его чуткую природу, искавшую поэтического покоя, гармонии, красоты, радости. Он умел ценить и упиваться такими проявлениями в природе, в жизни, в свободе мысли и чувства. Но природа, окружающие люди – только рамки для настроений поэта. Мы знаем, что поэт идеализировал простые, однообразные картины простонародной жизни и серенькой русской природы: кабак и раздолье уток молодых среди деревенской улицы, под молодым деревцем, успокаивали его чем-то родным, единственным во всем мире. Но этот же вид, среди элегий 1830 года, принимает у Пушкина совсем другой оттенок:

…избушек ряд убогий,

…………………………………………………..

Над ними серых туч густая полоса.

Где ж нивы светлые? Где темные леса?

Где речка?..

…………………………………………………………

На дворе живой собаки нет.

Вот, правда, мужичок; за ним две бабы вслед;

Без шапки он; несет под мышкой гроб…

Это называется «Шалость» в ответ на подтрунивания румяного критика – насмешника. Или вот обычная физиогномия столицы того времени: «Здесь город чопорный, унылый, Здесь речи – лед, сердца – гранит» (II, 87); «Город пышный, город бедный, Дух неволи, стройный вид, Свод небес зелено-бледный, Скука, холод и гранит» (31). Прибавьте в этому «печальные поляны, глушь и снег в неведомых равнинах» – и вы поймете хандру Пушкина, его порывы к сюжетам из жизни Европы:

Я здесь, Инезилья,

Стою под окном!

Объята Севилья

И мраком и сном!

Отсюда отдыхи поэта на таких мотивах, как «Каменный гость», «Пир во время чумы», «Анджело», «Скупой рыцарь» и др.

Богатая, незаурядная, чуднонастроенная натура – этот великий русский поэт:

Душа стесняется лирическим волненьем,

Трепещет, и звучит, и ищет, как во сне,

Излиться наконец свободным проявленьем —

И тут ко мне идет незримый рой гостей,

Знакомцы давние, плоды мечты моей.

И мысли в голове волнуются в отваге,

И рифмы легкие навстречу им бегут,

И пальцы просятся к перу, перо к бумаге,

Минута – и стихи свободно потекут.

Насколько разнообразны поэтические приемы Пушкина в 1830 году, когда он принялся и за «Повести Белкина» «в смиренной прозе», можно судить по известному неподражаемому «Началу сказки» о медведихе с медвежатами.

В 1831 году Пушкин женился, и самые интимные отношения вылились на бумагу из пылкого сердца поэта: «Красавица», «Отрывок» и «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем» (1832). Народные сказки – остроумные, игривые, три оды – вот все, что мы находим у счастливого поэта. Теперь над ним сбылись его же шутки над Жуковским. Отселе до конца жизни поэта не столько развивается его лирика, сколько новая серьезная деятельность в области романа, повести, истории и журналистики. Здесь замечается вынужденность принять звание историографа, вести счеты с книгопродавцами, издавать альманахи и журналы. Пушкин неутомим и на новом поприще, но лирика его бедна мотивами, и, к удивлению, повторяются элегии – и даже в усиленных стонах: «Не дай мне Бог сойти с ума» (1833), «Вновь я посетил тот уголок земли» (1835), «Из Пиндемонте», «Когда за городом задумчив я брожу» (1836). Все это полно силы и в содержании, и в форме. Но странно видеть у поэта, бросившего якорь в жизненной пристани, эти звуки отчаяния, предчувствий и равнодушия в жизни. Посмотрим, однако, что находим в поэзии Пушкина рядом с этими трогательными элегиями. Преобладают подражания иностранным поэтам: Данте, древним, Буньяну, Мицкевичу. Однако поэт не забывал и народных мотивов («Гусар» и «Сват Иван» 1833 года), и религиозных сюжетов («Когда великое свершалось торжество», «Молитва» 1836 года), воспоминаний о Лицее 1836 года. Все это производит впечатление чего-то чудного, но неоконченного, каких-то замыслов подражательного и самобытного характера. И в заключение опять итоги деятельности в «Памятнике» 1836 года и обращение к жене с мыслями о смерти, о покое, о трудах и чистых негах.

Пусть не толкуют наших слов об этом периоде развития поэтического творчества Пушкина в том смысле, что женатая жизнь поэта сдавила его вдохновение, охладила его пылкую душу, помрачила страстью его ум. Напротив, этот период характеризуется в лирике Пушкина созданием, прояснением возвышенного идеала жизни, трудов и совести. Это прежде всего «покой и воля», свобода «совести и помыслов», упоение высшими искусствами, в том числе и поэзией. Но поэзия – Божий дар, ее значение выше простого наслаждения искусством. Отсюда высокое значение и поэзии, и литературы вообще. Для развития этого дара – близкого к небесному, божественному, – требуются удаление от мирской суеты («Служенье Муз не терпит суеты; / Прекрасное должно быть величаво»), усердный труд, глубокое раздумье, внимательное изучение всего, что выработано веком в области просвещения. Погружаясь внимательным оком в свою душу, поэт, как жрец, как пророк, извлекает поучение человечеству – и не только обличение, веру; но и – призыв к любви («Когда народы, распри позабыв, в великую семью соединятся»), к милосердию, к внутреннему духу религии, в успокоении в вечности, перед которой бледнеет мысль о смерти. Поэт должен терпеливо сносить обиду, хулу и клевету, не ждать награды и не искать ее. Только внутреннее довольство взыскательного к себе художника есть высший суд, перед которым меркнет временная хвала. Поэт не творит для «черни», для окружающих людей: он верит в вечность своего дела, он верит в пользу его даже для простого селянина. Селянин этот и с ним, как перед памятником Царя-Освободителя, и финн, и тунгус одинаково воодушевляются славным русским поэтом («Близ камней вековых, проходит селянин с молитвой и со вздохом»), его нерукотворным памятником. Поэт не верил в сладкую участь громких прав (зависеть от властей, зависеть от народа – Бог с ними!) и мечтал о дальней обители трудов и чистых нег. В такой идеальной обители, по представлениям поэта, нет места ни разнузданным пирам, ни пустой трате времени, ни страху перед хранительной стражей. Поэт стремится вывести из забвения все высокое, простое, горестное и вместе, рядом с умилением перед страданием, предается радости. Вообще поэзия Пушкина отражает необыкновенное разнообразие впечатлений поэта, доступность его духовному миру самых простых человеческих чувств («Начало повести»: «В еврейской хижине лампада / В одном углу бледна горит; / Перед лампадою старик / Читает библию»), примирения со страданиями («я жить хочу, чтоб мыслить и страдать»), ожидание скромных наслаждений, надежд. Вот одна из разнообразных сторон возвышенного, чистого содержания в пушкинской поэзии. Пушкин не успел развить и выразить вполне представления о значении человеческой личности, ее свободе в пределах, поставляемых внутренним голосом.

Мы не касались лирических отступлений в поэмах Пушкина, которые дополняют выражение его душевной исповеди. Припомним хоть два места из VI и VII глав Евгения Онегина: «Увял! Где жаркое волненье, / Где благородное стремленье / И чувств, и мыслей молодых, / Высоких, нежных, удалых? / Где бурные любви желанья, / И жажда знаний и труда, / И страх порока и стыда, / И вы, заветные мечтанья, / Вы, призрак жизни неземной, / Вы, сны поэзии святой!»; «Нет, поминутно видеть вас, / Повсюду следовать за вами, / Улыбку уст, движенье глаз / Ловить влюбленными глазами, / Внимать вам долго, понимать / Душой все ваше совершенство, / Пред вами в муках замирать, / Бледнеть и гаснуть… вот блаженство!» Эти два места то же, что элегии Пушкина или его пылкие обращения к великосветским красавицам. В силу своего лирического настроения (пафоса) Пушкин не мог расплываться в описаниях. Картины природы, человеческих движений у него сжаты и сливаются с чувствами.

Какие бы выводы ни делали из этих случайно прерванных аккордов, они свидетельствуют об иной поре деятельности поэта, о том, что душа его не нашла «покоя и воли», что вокруг него немногие интересовались деятельностью писателя. А поэт между тем шел навстречу не только власти, но и – обществу, в лице светских красавиц, светских дам, и – молодому племени в известной элегии 1835 года:

Здравствуй, племя

Младое, незнакомое! Не я

Увижу твой могучий поздний возраст,

Когда перерастешь моих знакомцев

И старую главу их заслонишь

От глаз прохожего.

Но пусть мой внук

Услышит ваш приветный шум.

Мы проследили развитое литературной деятельности А.С. Пушкина в области повести, поэмы и лирики и можем еще сделать несколько обобщений. Важнейшей заслугой Пушкина является возведение русского литературного языка на высшую степень совершенства. Не входя в подробности, не оценивая всего громадного значения пушкинской деятельности в области языка, мы скажем об отношении к русскому языку поэта, который был скромнее всех своих предшественников. Он нигде не останавливался на теории литературного языка, допуская свободу в его развитии. Он нигде не обращался к русскому языку как к объекту исключительного поклонения. Но несколько фраз, оброненных в различных произведениях, говорят о горячей любви поэта к русскому слову:

Под миртами Италии прекрасной

Он тихо спит, и дружеский резец

Не начертал над русскою могилой

Слов несколько на языке родном,

Чтоб некогда нашел привет унылый

Сын севера, бродя в краю чужом (III, 356).

Пушкин игриво отметил в нескольких романах и повестях дамское равнодушие, дамскую невинность в родной русской словесности, в родном литературном языке. Может быть, в пылу своей любовной мечты поэт иногда с болью задумывался над теми «идолами», равнодушными к возвышенной роли русского поэта, служителя русского слова, – идолами – светскими дамами, которым в жертву поэт приносил свой гордый ум. Мы видим, что даже о своей любимой простосердечной Татьяне Пушкин должен был сделать следующее замечание:

Еще предвижу затрудненье:

Родной земли спасая честь,

Я должен буду, без сомненья,

Письмо Татьяны перевесть.

Она по-русски плохо знала,

Журналов наших не читала

И выражалася с трудом

На языке своем родном,

Итак, писала по-французски…

Что делать! повторяю вновь:

Доныне дамская любовь

Не изъяснялася по-русски,

Доныне гордый наш язык

К почтовой прозе не привык.

Свою любовь к родному слову поэт влагает в другую женщину, рассказы которой он затвердил с юных лет («Вновь я посетил» 1835 года); ей поэт читал «плоды своих мечтаний»; ее песнями услаждался в уединении Михайловского 1825 года. Это – старая няня поэта, «единственная моя подруга» (по письмам Пушкина от 1824 года), которую он много раз упоминает и в «Евгение Онегине», и в других поэтических обращениях с ласковыми народными эпитетами «дряхлой голубки, доброй подружки». Из уст этой хранительницы русской народной словесности Пушкин записал много народных песен, сказок, запомнил меткие выражения и пословицы, хоть в шуточной форме поэт поминает такую народную сказительницу: «Сказки сказывать мы станем – / Мастерица ведь была! / И откуда что брала? / А куда разумны шутки, / Приговорки, прибаутки, / Небылицы, былины / Православной Старины!.. / Слушать так душе отрадно. / Кто придумал их так складно? / И не пил бы и не ел, / Все бы слушал, да глядел» (II, 149–150). Эти песни и сказки, несмотря на разницу в складе, в содержании тесно связаны с именем Пушкина как русского поэта. От появления «Руслана и Людмилы» 1820 года до «Русалки» 1832 года (может быть, обработанной, но не оконченной позднее, за смертью поэта) Пушкин оставался верен «духу русского языка», оставался защитником его народности от нападений критики. Вот несколько откровенных признаний поэта в письмах и критических заметках: «Я не люблю видеть в первобытном нашем языке следы европейского жеманства и французской утонченности. Грубость и простота более ему пристали» (1823); «о стихах Грибоедова я не говорю – половина должна войти в пословицу» (1825); «предания русские ничуть не уступают в фантастической поэзии преданиям ирландским и германским» (1831); «изучение старинных песен, сказок и т. п. необходимо для совершенного знания свойств русского языка; критики наши напрасно ими презирают» (V, 128); «низкими словами я почитаю те, которые выражают низкие понятая; но никогда не пожертвую искренностью и точностью выражения провинциальной чопорности, из боязни казаться простонародным, славянофилом или тому под.» (V, 133); «не худо нам иногда прислушиваться к московским просвирням: они говорят удивительно чистым и правильным языком» (136). Языку Пушкина не препятствует оставаться до сих пор образцовым славянский элемент, в виде некоторых речений (се, днесь, сей, кои, глас, шить, сущий, младое, объемлет, могущий, вотще), которые употребляются Пушкиным с чувством меры и не во всех произведениях. Историческое значение этого славянского элемента не отнимает у языка нашего славного поэта непоколебимости, так сказать, вечной красоты, не отнимает и внутреннего содержания выражений, понятного по преданиям веры и быта, или, по широкому древнерусскому выражению, «земли», исключающего узкость племенных или кровных отношений.

Надо читать нападения русской критики 10—30-х годов на неправильность выражений и слов в сочинениях Пушкина, чтобы понять его мелкие замечания, рассеянные в разных сочинениях о «свободе нашего богатого и прекрасного языка», о «коренных русских словах» из просторечия, употребление которых не должно мешать (примечание к V главе «Евгения Онегина»). Нападения эти напоминают борьбу, начатую противниками Карамзина, и свидетельствуют о равном значении Пушкина в преобразовании русского слога с Карамзиным. Не будем повторять сказанного в первой главе об отношении Пушкина ко взглядам и деятельности его предшественников в области русского языка. Скажем только в дополнение к предыдущему вообще о складе поэтической речи Пушкина. Даже филолог-лингвист остановится с изумлением на гармонии согласных и гласных звуков в стихах Пушкина: часто мы видим полную симметрии в количестве согласных и гласных (широких и узких) в соответствующих стихах, не говоря о рифмах, о точности языка, о естественном, непринужденном течении поэтической речи, о гармоническом сочетании повторений, куплетов, и пр. Вот примеры:

С утра садимся мы в телегу;

Мы погоняем с ямщиком…

. . . . . . . . . .

И ветер, лаская листочки древес,

Тебя с успокоенных гонит небес.

. . . . . . . . . .

Парки бабье лепетанье,

Спящей ночи трепетанье,

Жизни мышья беготня.

Но изящество речи не составляло бы еще той заслуги Пушкина в русской литературе, какую мы признаем за ним спустя сто лет с его рождения, если бы с ним не соединялось изящество образа мыслей. Недаром множество стихов, выражений Пушкина сделались пословицами, афоризмами, мыслями философа, литератора, историка. Поэт не преувеличивал, когда приравнивал себя к «эхо русского народа» (1819).

Закончим наши беглые заметки о поэзии А.С. Пушкина следующими словами его первого строгого критика – Надеждина: «Было время, когда каждый стих Пушкина считался драгоценным приобретением, новым перлом нашей литературы. Какой общий, почти единодушный восторг приветствовал первые свежие плоды его счастливого таланта! Какие громозвучные рукоплескания встретили «Евгения Онегина» в колыбели»![8]

Нельзя не привести и мельком оброненного в 1842 году (Сочинения В.Г. Белинского, VI, 1882 г., стр. 233) отзыва знаменитого критика, со дня кончины которого истекло тоже полстолетия: «Стих Пушкина – это вековечный образец, неумирающий тип русского стиха: не было и не будет лучшего. Искусство как искусство, поэзия как поэзия на Руси – это дело Пушкина. Без него не было бы у нас поэзии; и это потому, что он был слишком поэт, слишком художник, может быть, в ущерб своей великости в других значениях. И вот почему – повторяем – от него ведем мы русскую поэзии и называем его первым, даже по времени, русским поэтом».

Наконец, и определение первого восторженного критика Пушкинской эпохи, Н.А. Полевого, достойно воспоминания по отношению к избранной нами теме: «Какую заслугу оказал Пушкин выражению нашей поэзии, нашему стиху. Стих русский гнулся в руках его, как мягкий воск в руках искусного ваятеля; он пел у него на все лады, как струна на скрипке Паганини. Нигде не является стих Пушкина таким мелодическим, как стих Жуковского, нигде не достигает он высокости стихов Державина; но зато в нем слышна гармония, составленная из силы Державина, нежности Озерова, простоты Крылова и музыкальности Жуковского».

Пушкин в ряду великих поэтов нового времени[9]

Н.П. Дашкевич

Настоящими торжественными чествованиями величайшего из русских поэтов блистательно оправдываются вещие слова его о том, что «слух» о нем «пройдет по всей Руси великой и назовет» его «всяк сущий в ней язык». В этот всенародный праздник нашей родной поэзии, какого у нас никогда еще не бывало, всюду на Руси, даже среди цыган Бессарабии, «детей степей и лесов дремучих», горячо и в полном умилении сердца, провозгласит славу Пушкину, и тень великого поэта, претерпевшего столько невзгод и горестей при жизни и не раз подвергавшегося незаслуженному пренебрежению по смерти, возможет утешиться. Если бы ей было даровано незримое присутствие среди нас, то исполнилось бы обещанное поэтом потомку во время скитальчества по нашему югу:

Брегов забвения оставя хладну сень,

К нему слетит моя признательная тень,

И будет мило мне его воспоминанье![10]

Никогда еще на Руси не видели такого общего чествования национального поэта. Пред памятью Пушкина преклонятся все без различия русские люди, и чувства их разделят родственные славянские племена и многие другие просвещенные иноземцы. Все признают великое историческое значение поэзии Пушкина.

Все согласятся в такой оценке значения этой поэзии потому, что оно бесспорно и яснее самого светлого дня. Подвиг Пушкина превосходит услугу всякого другого писателя русской земли в новое время.

Со времени Баратынского не раз справедливо замечали, что Пушкин совершил в нашей литературе приблизительно то же, что Петр Великий сделал для русского государства. Пушкин поставил нашу поэзию на один уровень с западноевропейской и вместе явился истинным творцом нашей просвещенной литературной самобытности. В новом периоде нашей словесности он – первый действительно национальный поэт в высшем смысле этого слова: он владел и иноземными сокровищами поэтического наследия и черпал в то же время из богатых родников русской жизни, русской души и родной поэзии.

В содержании и форме поэтических произведений дóлжно различать свое, как индивидуальное и национальное, и чужое, как инородное либо вообще международное. Богатством идей и содержания и степенью самостоятельности в претворении заимствованного материала и одновременно художественности формы измеряется значение отдельных поэтов и целых литератур. Проблема сочетания своего с чужим возникла, вероятно, уже с древнейших времен в более или менее бессознательном усвоении общечеловеческого культурного достояния. Вполне отчетливо она представилась сознанию уже в века античной образованности и определенного влияния греческой литературы на римскую. Постепенно, по мере усложнения и усовершенствования культуры, возрастает для литературы трудность соблюдения своей самостоятельности при сохранении в то же время полной связи с общим культурным движением. В ряду европейских литератур в таком особо затруднительном положении оказалась, кроме некоторых других славянских литератур, наша поэзия с XVIII века в силу того, что Русь поздно примкнула вполне к общеевропейским литературным течениям и ей нелегко было выбиться из рутинной узкой колеи древнерусской церковности. Но, наконец, после целого века все большего и большего приближения к общеевропейскому литературному уровню, после целого ряда близких подражаний по ладным образцам либо неполных и неглубоких воспроизведений русской действительности наша поэзия и вообще литература быстро подвинулась вперед благодаря деятельности А.С. Пушкина. Автор «Евгения Онегина», «Бориса Годунова» и многих других образцовых поэтических созданий явился первым крупным представителем мощи русского дарования на поприще литературы. Он – наш первый великий поэт в полном значении этого слова, достигший мирового значения, выразитель нашей духовной сущности. Он первый у нас удовлетворил идеалу поэта, сложившемуся в новейшее время. В поэзии Пушкина находим гармоническое сочетание воображения, ума и чувства и мощный подъем вдохновения на почве широкого литературного образования[11] и выработанного им здравого литературного вкуса и критицизма. Это один из образованнейших и вместе умнейших наших поэтов. В нем нет шаблонности. Пушкин самобытен. На большинстве его литературных произведений виден отпечаток могучего таланта и удивительной разносторонности. И самые эти произведения весьма разнообразны, принадлежа почти ко всем главным родами и видам творчества. Впервые в созданиях Пушкина русская поэзия стала вполне правдивым и широким воспроизведением действительности при свете высших и плодотворных идей. Конечно, это воспроизведение сделалось потом еще многостороннее, да и стих Пушкина был превзойден в мягкости и мелодичности некоторыми последующими поэтами. Но Пушкину принадлежала заслуга первенства в раскрытии более широких горизонтов для русской поэзии и в новой выработке языка. Оттуда восторг, с каким принимали его произведения широкие круги общества[12]. Со времени Пушкина литература стала необходимою частью нашей общественной жизни.

Но нелишне повторять в настояний момент, что Пушкнн составил эпоху в нашей словесности, что он – исходный пункт совсем нового периода развития, что он стал в литературе провозвестником новых путей свободного развития нашей общественности и воспитателем последней и тем поднял литературу до небывалого и подобающего ей значения, что для многих из нас он был глашатаем высоких идеалов истины, добра и красоты, и потому его поэзия действовала облагораживающим образом на целый ряд личностей и поколений до 1860-х годов и после того являлась заветом для многих последующих поэтов. Излишне также распространяться о том, что после Пушкина иные не видели ни у кого другого такого полного соответствия содержания и формы, такого удивительного сочетания поэзии и действительности. Не эта историческая заслуга и не тот общепризнанный факт, что Пушкин был великий поэт в свое время, могут более всего останавливать наше внимание в настоящий момент; нам интереснее теперь более важные вопросы общего свойства, связывающиеся с поэзией Пушкина, о котором иные говорят, что он доселе остается величайшим поэтом нашей земли. История литературы может и должна уяснять также факты большей ценности, чем указания преемства литературных явлений и их исторической роли.

Смысл юбилейных воспоминаний в том именно и состоит, что они содействуют установлению более или менее зрелых суждений, невозможных в большинстве случаев для современников и вообще людей, близких по времени к тому или иному деятелю или явлению, и самым отдаленным перспективам уясняют общее, вековое значение поминаемых личностей и событий, способствуют подведению общих итогов и тем бесконечно расширяют горизонты нашей мысли.

Относительно Пушкина это – дело, во многом еще не исполненное, несмотря на двукратное уже торжественное чествование его памяти, сопровождавшееся множеством речей и статей. О Пушкине было говорено и писано весьма много, но внутренняя последовательность его развития, основные идеи, чувствования и поэтические построения, составляющие существенное содержание его поэзии, и общий смысл последней все еще остаются не вполне нерешенным вопросом нашей критики. И ей еще подлежит выяснить, действительно ли Пушкин велик и теперь, как был велик для своего времени, и если он велик для нас и в настоящем, то почему? Истинно великие создания человеческого творчества имеют значение не только для своего времени, но и для последующих[13]. Спрашивается, принадлежат ли и произведения Пушкина к таким творениям?

Этот вопрос тем уместнее, что слава Пушкина подвергалась неоднократным колебаниям. Уже при его жизни она была не одинаково громка в те два главных периода, которые можно различать в его деятельности, начавшей принимать новое направление не под влиянием только николаевского царствования, но и в силу естественной эволюции в духе самого поэта, замечающейся уже во время пребывания его в селе Михайловском по возвращении из пребывания на юге.

В годы юности Пушкина

…возвышенные чувства,

Свобода, слава и любовь

Так сильно волновали кровь[14].

Одновременно с этим поэт мечтал

Свой дух воспламенив жестоким Ювеналом,

В сатире праведной порок изобразить

И нравы сих веков потомству обнажить.

Пушкин призывал музу пламенной сатиры; он не желал «гремящей лиры», а хотел Ювеналова бича от Музы и «готовил язву эпиграмм» на «лица бесстыдно бледные» и «лбы широкомедные»[15].

Соответственно тому его чернильница,

Любовница свободы…

Прославила вино

И прелести природы;

…смеху обрекла

Пустых любимцев моды

И речи и дела.

С глупцов сорвав одежду,

поэт

… весело клеймил

Зоила и невежду

Пятном своих чернил[16].

Пушкин подверг суровому приговору близкие к нему по времени царствования Екатерины II, Павла I и в особенности свое собственное время, Александра I (собственно вторую половину его), которое собирался и позже изобразить «пером Курбского»:

Везде бичи, везде железа,

Законов гибельный позор,

Неволи немощныя слезы и пр.[17]

Пушкин писал более чем либеральные стихотворения. Его оппозиционная песенка Noël, язвительно осмеивавшая слухи о предстоявшем даровании империи новых (конституционных) установлений императором Александром I, была весьма распространена в оппозиционных кругах[18].

Эти вольности пера Пушкина были причиной, что его

Средь оргий жизни шумной

Постигнул остракизм[19].

Но он

…не унизил ввек изменой беззаконной

Ни гордой совести, ни лиры непреклонной[20].

В его стихах постоянно прославлялась «свобода», и Пушкин продолжал подвизаться на поприще не только личной, но и той общественной сатиры, которая была так спасительна для нас начиная со времени Кантемира и в особенности со времени Екатерины II. Из-под пера Пушкина выходили едкие эпиграммы:

…Пушкина стихи в печати не бывали.

Что нужды? их и так иные прочитали[21].

Пушкин восставал против различных печальных явлений утеснения, начиная с крепостного права и оканчивая крайностями цензурных придирок:

…не стыдно ли, что на святой Руси,

Благодаря тебе, не видим книг доселе?..

На поприще ума нельзя нам отступать.

Старинной глупости мы праведно стыдимся,

Ужели к тем годам мы снова обратимся,

Когда никто не смел отечества назвать,

И в рабстве ползали и люди, и печать?[22]

В тот период своей деятельности Пушкин был писателем в направлении, которое так ценит наша либеральная партия. Он был членом кружка П.Я. Чаадаева, кн. П.А. Вяземского, А.И. Тургенева, кн. В.В. Одоевского и был приятелем не только Карамзина и Жуковского, но и декабристов. По собственному заявлению Пушкина[23], он очутился бы в числе декабристов в роковой для них день, если бы не находился в то время в селе Михайловском. Пушкин был тогда кумиром оппозиционной и либеральной партии, и пьедестал его в то время был, по словами кн. П.А. Вяземского[24], «выше другого».

Но уже до катастрофы 14 декабря 1825 года, во время пребывания Пушкина в селе Михайловском, замечаются симптомы поворота в некоторых из мнений молодого поэта, а то грозное событие и судьба заговорщиков должны были усилить работу мысли Пушкина в новом направлении. Пушкин не изменял до конца своих дней в сочувствии своим друзьям-декабристам, имел столкновения с полицией и цензурою и в начале нового царствования подвергался утеснениям со стороны гр. Бенкендорфа и т. п., но уже не был душою оппозиционной партии, и с сентября 1826 года, со времени коронации нового императора в Москве, началось сближение поэта с последним. Отправляясь тогда во дворец, Пушкин мнил себя «пророком России», представившим «с вервьем вокруг смиренной выи». Император, однако, «царственную руку подал» поэту, «почтил вдохновенье, освободил мысль» его, и Пушкин, которого «текла в изгнанье жизнь», который «влачил с милыми разлуку», очутился снова с ними.

Постепенно, достигая умственной зрелости, Пушкин стал иначе, чем прежде, относиться к русскому самодержавию, или «самовластью», как выражались русские либералы в конце Александровской эпохи и он сам[25]; перестал быть космополитом после 1830 года и вообще изменил многие из своих прежних мнений.

Соответственно всему этому произошло охлаждение к Пушкину в русском высшем обществе и в нашей критике. Уже в 1828 году Пушкину пришлось оправдываться перед друзьями в лести и писать:

Нет, я не льстец, когда царю

Хвалу свободную слагаю:

Я смело чувства выражаю,

Языком сердца говорю[26].

В другом стихотворении того же года читаем:

И сердцу вновь наносит хладный свет

Неотразимые обиды[27].

Пушкину иные не могли простить примирения с правительством, камер-юнкерства и т. п.[28], и он очутился в обычном положении человека, несколько отдалившегося от одной партии и не приставшего вполне к другой, потому что не вполне разделял ее взгляды. С другой стороны, в литературе от Пушкина отшатнулись не только литературные староверы и противники нового, романтического веяния, но и вообще русская критика конца 20-х и первой половины 30-х годов оказалась ниже понимания простой красоты его поэзии свободной от прикрас и вычурности, в том числе и романтической. На первых порах критика как бы не доросла до того нового направления поэзии, какому полагал у нас начало Пушкин. Надеждин зачислил однажды Пушкина в «сонмище нигилистов». Иные из критиков порешили, что от поэта нельзя было уже ждать ничего ценного. Белинский в «Литературных мечтаниях» 1834 года писал: «Теперь мы не узнаем Пушкина; он умер или, может быть, только обмер на время…» И Пушкину, который в годы после создания «Бориса Годунова» и «Евгения Онегина» поднимался на более высокую ступень творчества, оставалось с грустью отмечать неуспех своих произведений[29], ничтожество русской литературной критики[30] и отстаивать свободу своего вдохновения и творчества в своих известных лирических произведениях, о которых скажем ниже.

Обаяние Пушкина среди читателей было, однако, столь велико[31], что критике, не одобрявшей его произведений по двум указанным основаниям, в особенности же по причине мнимой отсталости поэта[32], нелегко было покончить с ним и оставалось выискивать подходящий компромисс.

От этого изворота не остался свободен и лучший из наших критиков 30-х и 40-х годов В.Г. Белинский в статьях, относящихся к последнему периоду его деятельности, когда он оценивал литературные произведения преимущественно с социальной точки зрения, со стороны споспешествования их общественному прогрессу. Белинский как будто восхищался некоторыми произведениями Пушкина, в частности, как образцовыми художественными совпадениями[33], но ставил низко другие[34]. Не находя в важнейших произведениях периода зрелого творчества Пушкина прямого отклика на ближайшие, по мнению критика, запросы действительности, хотя и позднейшая поэзия Пушкина постоянно была полна немаловажных соотношений с современностью и хотя в поэзии важно не только внимание к злобе дня и выражение тех или иных общественных симпатий, но и служение общим интересам человечности и воспроизведение общих идеалов народности, знаменитый критик заявил в конце своих статей о Пушкине: «Пушкин был по преимуществу поэт-художник, и больше ничем не мог быть по своей натуре. Он дал нам поэзию, как искусство, как художество. И потому он навсегда останется великим, образцовым мастером поэзии, учителем искусства. К особенным свойствам его поззии принадлежит ее способность развивать в людях чувство изящного и чувство гуманности, разумея под этим словом бесконечное уважение к достоинству человека как человека… Придет время, когда он будет в России поэтом классическим, по твореньям которого будут образовывать и развивать не только эстетическое, но и нравственное чувство…»[35] Таким образом, в конце концов Белинский признал за поэзией Пушкина лишь благотворное эстетическое и моральное воздействие и усматривал в ней по преимуществу художественные достоинства, а в ее авторе поэта-эстетика.

Для полного понимания смысла таких суждений необходимо принять во внимание, что красоту формы вообще Белинский не ставил на первом месте. «Главное-то у меня все-таки в деле, а не в щегольстве», – писал он Боткину. Великого народного и общественного значения поэзии Пушкина и по содержанию ее помимо отмеченных ее художественных достоинств, гражданских мотивов ее Белинский не признал и не мог признать, потому что в силу односторонности своего взгляда не всегда мог оценить иные из преимуществ пушкинских произведений[36], да и не вполне верно понимал самого поэта[37]. Потому же не разгадал он идейной стороны в поэзии Пушкина и первенствующего значения последней в русской литературе XIX века[38]. Белинский не мог открыть у Пушкина глубоких и оригинальных идей и художественных концепций непреходящего значения. Бесспорно, весьма крупная заслуга Белинского в оценке поэзии Пушкина заключалась в раскрытии художественности последней. Действительно, красота поэзии Пушкина столь велика, что после того никто уже не отрицал ее, даже самые строгие критики этой поэзии. Но в этом ли ее существенная черта? Белинский, настаивая преимущественно на таком ее значении, допустил один из тех немалочисленных промахов, которые заставляют умерить чрезмерное, впадавшее в излишний панегиризм, юбилейное восхваление его критической проницательности.

А. Мицкевич

Для надлежащей оценки таких односторонних суждений, как высказанные Белинским, достаточно принять во внимание отзывы лиц, хорошо знавших Пушкина и компетентных не менее знаменитого нашего критика, например, Мицкевича. Этот поэт и вместе критик, которого нельзя же заподозрить в особом пристрастии к Пушкину, признал за последним не только «un jugement sûr, un gout délicat et exquis» (суждение верное, вкус утонченный и превосходный (фр.). – Примеч. ред.), но и «la vivacité, la finesse et la lucidité de son ésprit»[39] (живость, тонкость, ясность ума (фр.). – Примеч. ред.). Оставляю в стороне отзывы других великих современников о Пушкине как о замечательном мыслителе[40].

Так, Пушкин, как то часто бывает, не был правильно понят и оценен критикой своего и ближайшего времени.

Белинский явился начинателем того отношения к поэзии Пушкина, которое держалось в русской критике на первом месте до 70-х годов нашего века, которое повторил без резких крайностей талантливый Чернышевский[41], а с преувеличениями – даровитый, но неглубокий отрицатель значения поэзии Пушкина, основываемого на ее художественности, Писарев, применивший к поэзии с горячностью и запальчивостью слишком увлекающейся молодости страстные требования момента[42], и которое довел, наконец, до Геркулесовых столбов Зайцев[43]. Молодежь увлеклась этими крайними суждениями в силу присущих ей свойств и значения, которое уже со времен Пушкина придавали у нас тенденциозности[44]. Напрасно Анненков[45], Григорьев[46] и другие, иногда не совсем удачно, указывали на несправедливость отношения к Пушкину, утвердившегося в русской критике и вслед за нею в некоторых слоях русского общества второй половины 50-х и в 60-х годах. А.Н. Пыпин в «Характеристиках литературных мнений от двадцатых до пятидесятых годов»[47] подкрепил суждения Белинского и критики 50-х годов, разъяснив их смысл оговорками, например, указанием вслед за Белинским на реализм пушкинской поэзии.

Поворот и углубление в мнениях о Пушкине, начавшееся в конце 70-х годов, объединившее людей различных лагерей и приведшее к сооружению московского памятника великому поэту в 1880 году, сказались в особенности во время торжества по поводу открытия того монумента. Но и «Пушкинские дни» 1880 года, несмотря на «святой восторг, вдохновенный трепет, охвативший русскую интеллигенцию перед чистым образом своего гения»[48], несмотря на единодушие, с каким все признали заслуги чествовавшегося поэта[49], не рассеяли вполне укоренившихся предрассудков. Достигшие громкого успеха речи ораторов, говоривших во время тех торжеств, в особенности вдохновенный дифирамб всечеловечности Ф.М. Достоевского[50], и отчасти статья Анненкова «Общественные идеалы Пушкина»[51] наметили новые пути для надлежащего и всестороннего изучения Пушкина[52], но не изъяснили научно и с надлежащей полнотой значение его поэзии и потому не могли вполне убедить критиков, продолжавших держаться иного образа мыслей.

Только после 1880 года критическое изучение личности и произведений Пушкина начало направляться по надлежащему пути в таких этюдах, как речь В.В. Никольского[53] и очерк Д.С. Мережковского[54], написанных также не без промахов, но выясняющих смысл и основные идеи пушкинской поэзии в тех двух направлениях, которые в особенности должны останавливать на себя внимание, именно в ярком и типическом выражении ею русского народного духа и в постановке ею проблем мировой поэзии.

Но воззрения Белинского, Писарева и подобные так укоренились в суждениях о поэзии Пушкина, что не вполне подорваны ни знаменательным чествованием памяти Пушкина в 1880 году, ни юбилейными поминками в 1887 году[55]. Эти взгляды разделяются и исповедываемы не только юношами, зачитывающимися на школьной скамье Писаревым, но даже людьми, не вполне придерживающимися общего мировоззрения критиков 60-х годов. Для недостаточно критической и вдумывающейся молодежи резкие приговоры Писарева – достойное воздание поэту красивых фраз и картинок, для других суждения Белинского – почти альфа и омега того, что можно и должно говорить о поэзии Пушкина.

Однако, что бы ни говорили, торжественные чествования памяти Пушкина в годах 1880, 1887-м и в особенности в настоящем показывают, что в поэзии Пушкина таится еще какая-то особая сила, неизмеримо более широкая, чем та, какую усвояют ей усматривающие со времени Белинского в произведениях Пушкина в качестве главного преимущества их «необычайную художественность». И вдумывающийся в глубокий смысл этих торжеств не может не задать себе вопрос о том, чем же чарует память Пушкина нас, его отдаленных потомков, и какая таинственная сила присуща его поэзии, кроме ее красоты?

Дни торжественных воспоминаний о великих людях, много совершивших для духовного развития, просвещения и преуспеяния своего народа, вековые юбилейные чествования их не требуют панегиризма, а налагают на участников всего этого священную обязанность не только выражения чувствований признательности, живущей в сердцах потомства, но и по возможности полного и всестороннего уяснения духовного облика славных деятелей, всего процесса их душевной деятельности и основных ее мотивов, призывают к восполнению и исправлению тех недосмотров и ошибочных построений, которые искажали истинный образ личности, заслужившей себе «нерукотворный намятник» у своего народа, к высшей критике ее самой и ее деяний.

В применении к Пушкину первым и важнейшими делом высшей критики является уяснение развития мысли этого поэта в ее целостности, проверка указываемых в ней противоречий и двойственности жизни и творчества, восстановление миросозерцания, того, что можно бы назвать философией поэта. Всего этого наука еще не раскрыла с достодолжною обстоятельностью и тщательностью. А между тем только после такой работы будет вполне ясно, действительно ли был прав и исчерпал ли всю сущность вопроса столь превознесенный во время недавнего юбилейного чествования наш знаменитый критик, сводивший значение поэзии Пушкина преимущественно к ее художественности и возбуждению гуманного чувства, «разумея под этим словом бесконечное уважение к достоинству человека как человека». В этой ли художественности тайна обаяния, какое так долго производила и производит на многих и теперь поэзия Пушкина? Действительно ли Пушкин по преимуществу поэт изящной формы?

Если бы так было, то Пушкина нельзя было бы признать великим поэтом. Поэтов весьма изящной формы и даже необычайной художественности не так мало, но им, например Петрарке, иные отказывают в праве на наименование великими, несмотря на изящество их поэтических созданий.

Мы же ценим выше всего в поэзии то, чего, в сущности, требовал от нее и Пушкин[56], – сочетание изящной формы с мощным содержанием, с глубиною и величием хорошо продуманных идей и с силою чувства, способною увлекать своим могучим порывом, истинно художественное выражение известного возвышенного миросозерцания. В наши дни явилась даже теория (Л.Н. Толстого), отрицающая первостепенное значение красивой формы и потому не придающая значения и красивому стиху.

Если бы Пушкин был не больше как поэтом изящной, хотя бы и в необычайной степени, формы, то значение его было бы кратковременно и ограниченно, подобно значению какого-нибудь Боало и Попе (Буало и Поуп. – Примеч. ред.). Он отошел бы теперь уже в «ряд второстепенных!», чисто исторических, знаменитостей, и чествование столетия дня появления его на свет было бы одним из тех юбилейных празднеств, которые бывают иногда последним, заключительным моментом широкого воздействия писателя, как это можно сказать, например, о столетнем юбилее Вальтера Скотта. Пушкин был бы для нас одним из полубогов литературного пантеона вроде Ломоносова, Карамзина, Жуковского, столетия годовщины которых также были отпразднованы в свое время довольно шумными, преимущественно академическими, торжествами и которых мы читаем в годы учения, но которые кажутся нам потом уже весьма далекими от живых интересов нашей души, совсем не такими, как также чествовавшиеся недавно Шекспир, Гёте, Шиллер, Байрон, Шелли, остающиеся истинными классиками и продолжающие увлекать нас если не с прежнею силою свежести и новизны, то с более серьезным проникновением в глубь нашей души.

Нет, Пушкин принадлежит к этому второму, высшему разряду литературных знаменитостей и корифеев. Недаром он сам представлял свое служение пророческим: многим из нас дорога почти каждая его строка. Видимо, еще «жив» во всей России

…дух поэта

И песня дивная жива,

хотя Мережковский и заявил, что после Пушкина «вся история русской литературы есть история довольно робкой и малодушной борьбы за пушкинскую культуру с нахлынувшей волной демократического варварства, история могущественного, но одностороннего воплощения ее идеалов, медленного угасания, падения, смерти Пушкина в русской литературе». После того как Пушкин умер в сознании некоторых кругов общества, что постигает иногда и таких титанов, как Шекспир, Гёте, он вновь воскресает с 80-х годов, потому что он истинно велик, как велики выдающиеся поэты человечества, являющиеся его учителями в высшем смысле этого слова. Это был многообъемлющий гений. И мы находим у него не только красоту выражения, но и соответственную ей глубину идей и чувствований, богатый клад нестареющих мыслей и чувств, которые сохранят значение, можно думать, не только для нас, но и для времен грядущих.

В великих поэтах особый, возвышенный интерес представляет для нас развитие их личности, так сказать, творчество их жизни и гармония их миросозерцания, то, что называют иногда философией великих художников, например философией Шекспира, немецких классических поэтов, Вагнера. К жизни и деятельности великих поэтов в особенности может быть применена формула Клода Бернара: «Жизнь есть творение». Миросозерцание, проникающее творения великих поэтов, не есть теоретическое познавание и представление мира, а вполне отчетливое, стройное, творческое упорядочение восприятий конкретно открывающегося поэту космоса согласно со своебразною духовною мощью созерцателя[57].

Такой же двоякий высокий интерес внушает нам и Пушкин – своею жизнью и своим восприятием действительности и отношением к миру.

Пушкин велик не только как поэт, но почтенен и как личность, если окидывать одним взором не только нередкие в молодости его моменты жизни, когда был

В заботах суетного света

Он малодушно погружен…

И меж детей ничтожных мира

Быть может, всех ничтожней он,

но и всю его жизнь труда, борьбы со светом и с собой, чистых восторгов и упоений и неоднократной победы над собой, невзирая на силу долго бушевавших в нем страстей. Не говорю уже о том, что Пушкин может быть признан заслуживающим уважения как личность, отдавшая всю свою жизнь беззаветному служению великому делу, не ради славы (он не гонялся за нею в годы зрелости), выгод и положения, а по чистому влечению гения и морального чувства, и совершившая это дело.

Есть веские возражения против идеализации Пушкина как личности. В 50-ю годовщину его кончины бывший одесский и херсонский архиепископ Никанор, поминая поэта в Неделю блудного сына, подверг его суровому осуждению, именно как такового сына, принесшего покаяние лишь в последний момент[58]. Равно и известный нам философ В.С. Соловьев нанес немалый удар идеализации личности Пушкина указанием на то, что постигшая поэта роковая катастрофа, положившая конец его жизни, была обусловлена прежде всего его собственными поступками, не согласными с высотою и обязанностями его гения и христианского сознания, к которому он пришел под конец своей жизни:

«Жизнь его не враг отъял,

Он своею силой пал.

Жертва гибельного гнева,

своею силой, или, лучше сказать, своим отказом от той нравственной силы, которая была ему доступна и пользование которою было ему всячески облегчено».

Действительно, Пушкин не всегда превозмогал в себе побуждения гнева, но, ввиду интриг его врагов и его высокого настроения перед своей кончиной, с точки зрения чисто христианского прощения кающемуся, он подлежит изъятию от совсем строгого осуждения за свое предсмертное деяние[59]. Даже если бы мы не нашли никакого оправдания последнего, и тогда, принимая во внимание всю совокупность дурного и хорошего в его характере, и условия воспитания и среды, мы должны бы призадуматься перед произнесением решительных приговоров вроде изложенных.

По словам Мицкевича, у Пушкина был характер «trop impressionable et parfois léger, mais toujours franc, noble et capable d’épanchement» (слишком впечатлительный, а иногда легкомысленный, но всегда искренний, благородный и способный к сердечным излияниям (фр.). – Примеч. ред.); своими недостатками Пушкин был обязан воспитанию[60], своими достоинствами – самому себе. И это вполне верно. В натуре Пушкина наряду с его самомнением и буйным пылом страстей нельзя не отметить и целого ряда весьма благородных и симпатичннх моральных свойств, каковы: чисто русские прямота и искренность, отсутствие завистливости, полное участливое отношение к талантам других и готовность помогать их развитию, мужественность и стойкость в следовании эволюции своей мысли и убеждения, невзирая на то, что скажут хотя бы друзья, отсутствие стремления приобретать выгоды и дешевую популярность угодничаньем толпе и вообще стойкость натуры[61].

Но главное обстоятельство, говорящее в пользу личного характера Пушкина, – это то, что после первых лет бушевания пылкой крови в его жизни постепенно все более и более крепла сила тех «духовных основ жизни», о которых любит говорить В.С. Соловьев.

Жизнь Пушкина представляет не обычный только процесс, нередко замечаемый в лучших из даровитых и наделении их кипучими силами людей, у которых постепенно остывает кровь; и изменения происходили в Пушкине не только по принципу tempora mutantur et nos mutamur in illis (времена меняются, и мы меняемся с ними (лат.). – Примеч. ред.).

Дело не в том только, что годы юности поэта были в значительной степени истрачены

…в праздности, в неистовых пирах,

В безумстве гибельной свободы,

На играх Вакха и Киприды[62],

не в том, что от шалостей и проказ юности и пылкого темперамента[63], от состояния, когда не раз поэт «любил»

…пламенной душой

C таким тяжелым напряженьем,

С такою нужною, томительной тоской,

С таким безумством и мученьем[64],

«страдалец чувственной любви»[65] перешел к прочным и сосредоточенным чувствам доброго семьянина и гражданина и проклинал

Измен печальные преданья,

………………………………………..

…коварные старанья

Преступной юности своей,

И встреч условных ожиданья

В садах, в безмолвии ночей;

…речей любовный шепот,

И струн таинственный напев,

И ласки легковерных дев,

И слезы их, и поздний ропот…[66]

И не в том дело, что с годами он совсем отстал от воспевания подчас прекрасных женских ножек[67] и восходил все к высшим и высшим сюжетам и замыслам, к серьезным работам мысли и вдохновенья.

Нет ничего еще необычного и в том, что Пушкин пережил и «юность живую», и «юность унылую», и «чистые помышления»[68].

В творчестве жизни Пушкина важно было то, что он не физическим и душевным остыванием, а сознательною и упорною работою над собою восходил к нравственному самоусовершению и ценою значительных нравственных усилий и мук извне приобретал подобно Данте как нравственную зрелость, так и зрелость идей и широту созерцания. На самом Пушкине исполнилось то, что уже в пятнадцать лет он считал уделом поэтов:

Их жизнь – ряд горестей, гремяща слава – сон[69].

Пушкину пришлось вынести с довольно раннего времени своей жизни ряд тяжелых невзгод. Он пережил много горьких минут уже со времени перевода на юг[70] и стал еще серьезнее со времени возвращения на север, в село Михайловское. И не звучные только фразы то, что он писал в 1828 году, когда приближался к годам зрелости:

Благословен же будь отныне,

Судьбою вверенный мне дар!

Доселе в жизненной пустыне[71],

Во мне питая сердца жар,

Мне навлекал одно гоненье,

Иль клевету, иль заточенье,

И редко – хладную хвалу[72].

Конечно, во многом из этого был повинен и сам поэт, о чем свидетельствуют его собственные признания, относящиеся к тому же году, в стихотворении «Воспоминание»:

Когда для смертного умолкнет шумный день,

И на немыя стогны града

Полупрозрачная наляжет ночи тень

И сон, дневных трудов награда,

В то время для меня влачатся в тишине

Часы томительного бденья:

В бездействии ночном живей горят во мне

Змеи сердечной угрызенья;

Мечты кишат; в уме, подавленном тоской,

Теснится тяжких дум избыток;

Воспоминание безмолвно предо мной

Свой длинный развивает свиток:

И с отвращением читая жизнь мою,

Я трепещу и проклинаю,

И горько жалуюсь, и горько слезы лью,

Но строк печальных не смываю.

Я вижу в праздности, в неистовых пирах,

В неволе, в бедности, в чужих степях

Мои утраченные годы…

И нет отрады мне – и тихо предо мной

Встают два призрака младые…

…и мстят мне оба,

И оба говорят мне мертвым языком

О тайнах вечности и гроба[73].

Так поэт выходил из заблуждений, бурь и испытаний жизни нравственно очищенным помыслами «о тайнах вечности и гроба». То не был старческий страх смерти: Пушкину было тогда 29 лет. В нем просто стал говорить сильнее прежнего никогда не глохший в нем голос нравственного сознания, употребляя выражение Л.Н. Толстого, «то свободное, духовное существо, которое одно истинно, одно могущественно, одно вечно»[74]. Правда, и в последние свои годы Пушкин не вполне отрешился от суеты жизни, например от условных понятий о чести, как то показывает его дуэль, и полного обеления ему быть не может[75]. Но все-таки какое огромное расстояние отделяет Пушкина последних лет (приблизительно с начала 30-х годов) от Пушкина в годы по выходе из Лицея до 1824 года. Поэт, любивший светское общество и шумные утехи[76], живший «иначе, как обыкновенно живут»[77], как бы не признававший семейных устоев[78], друг декабристов и вольнодумец, пародировавший церковные песни и обряды[79], сколь далек от Пушкина, признавшего, что «il n’est bonheur que dans les voies communes»[80] (счастье можно найти лишь на проторенных дорогах (фр.). – Примеч. ред.), полюбившего семейную жизнь, мечтавшего поселиться в деревне[81], расставшегося с отрицанием прежних лет и примирившегося искренно с русским самодержавием и императором Николаем без одобрения, впрочем, многих тогдашних порядков![82]

Столь значительно изменился Пушкин и изменил некоторые из своих первоначальных взглядов! И это произошло не только в силу того, что вообще человеческая мысль и чувство, живя, постоянно пребывают в движении. В душе поэта совершились более глубокие и мучительные, чем обыкновенно, переломы. Сколько надобно было перерабатывать себя, чтобы отречься от пылких порывов юных лет и дорогих стремлений молодости. Расставаясь с ними, поэт испытывал не только «тяжелое, смутное похмелье» после «безумных лет угасшего веселья»; рядом с тем и «печаль минувших дней», всегдашняя спутница веселья у Пушкина, была в душе его «чем старее, тем сильнее»[83]. То была печаль неустанного стремления к идеалу, который все отодвигался вдаль по мере того, как поэту казалось, что он был ближе и ближе к цели томлений. В Пушкине во всю его жизнь происходила работа в целях этого приближения. И уже 20-летним юношей он писал, что «унылой думой» «среди забав» он «часто омрачен», и на все «подъемлет взор угрюмый», и ему «не мил сладый жизни сон»:

На краткий миг блаженство нам дано:

От юности, от нег и сладострастья

Останется уныние одно[84].

И уже тогда он усматривал в себе «возрождение»:

…исчезают заблужденья

С измученной души моей,

И возникают в ней виденья

Первоначальных, чистых дней[85].

В годы зрелости Пушкин возвратился с решительностью к чистым дням невинной души, достигши истинной свободы духа. Эта свобода и полная истина не совместимы с партийностью, и Пушкин поднялся в эти позднейшие годы и над партийностью своей юности.

Всем этим процессом своего духовного развития Пушкин напоминает таких великих поэтов, как «суровый» Данте, который также в молодости был не чужд недостойных его увлечений, не оставался до конца верен всем идеям своей юности, в том числе и политическим, и от сомнений взошел к ясной и глубокой вере. Вспомним также, что и Шекспир был кипуч и страстен в годы молодости, и, как гражданин свободной Англии и друг Эссекса, сложившего голову на плахе, также был не чужд политической скорби, и пережил в своей жизни период, когда в голове его гнездились самые мрачные мысли, но затем взошел к такой ясности духа и к такому примирению с действительностью, какую находим в его последних произведениях и которые сообщают «Бypи» прелесть роскошной вечерней зари после чудного летнего дня.

Конечно, к подобным поворотам в миросозерцании Пушкина относятся с недоверием и пренебрежением те люди, которые желали бы от других нравственной высоты сразу, либо те, для которых не представляют особого интереса и цены такие последовательные стадии развития много вдумчивой личности и которые слагают довольно скоро свое миросозерцание без мучительной борьбы, так как для них все решается модным веянием, увлекающим их за собою в годы их молодости.

Не таковы великие мыслители и поэты, которые сами намечают пути, кажущиеся новыми. Пушкин принадлежал в числу тех великих поэтов-мыслителей, которых немцы называют führende Geister – путеводными умами. Такие корифеи не слагаются сразу, а вырабатывают постепенными усилиями своего духа мощное идейное содержание, которым высоко поднимаются над уровнем толпы в ее разных партиях и подразделениях.

В подобном же богатом идейном содержании при соответственной художественности формы и заключается преимущественное значение поэзии Пушкина, в силу которого он сохранит надолго привлекательность и прелесть многостороннего, истинно высокого и здорового творчества.

Лишь недостаточное и не вполне внимательное изучение хода идейного и нравственного развития Пушкина может поддерживать мысль о том, что он впадал в непоследовательность и странные противоречия с самим собою в области мысли. То, что кажется противоречием, было естественною эволюцией идей, которые во все периоды жизни Пушкина объединялись присущим ему как поэту-гражданину стремлением к отысканию и художественному выражению высших идеалов русской жизни. Во все моменты своей жизни Пушкин оставался неизменен в любви к Родине наряду с любовью в человеку вообще и в стремлении к возвышенным идеалам жизни. Изменялись несколько лишь очертания последних сообразно с тем, где поэт искал ответа на мучительные вопросы о них, но при этом даже в его годы молодости решения нередко подсказывались его чисто русскою душой, а в позднейшие годы были постоянно почерпаемы из глубин русского народного миросозерцания[86].

Посмотрим же, что дает Пушкин как поэт слагавшегося постепенно цельного мировоззрения и мощных концепций и чувств.

Для уразумения и оценки этих построений самый правильный путь – ввести Пушкина в общее течение века и сопоставить нашего поэта с великими мировыми поэтами, с вождями литературных движений и направлений нового времени. И это тем уместнее и необходимее, что Пушкин откликался на все важнейшие вопросы, волновавшие его современников, уже с юности проникся почти всеми интересами мировой поэзии Нового времени и рано стремился стать на ее высоте. Исходный пункт поэзии Пушкина – литературные и другие идеи Запада, выработанные XVIII веком и началом XIX к моменту низвержения Наполеона I, и пронесшееся тогда веяния обновления. Влияние родной поэзии на творчество Пушкина, помимо воспроизведения его западных идей и форм, было слабее[87], потому что было формальное и более частное.

I. Основные вопросы мысли и творчества XIX века

Пушкина нельзя назвать, как именовали некоторые Шекспира, «душою в тысячу душ». Есть преувеличение и в знаменитых словах Ф.М. Достоевского, что «Пушкин лишь один из всех мировых поэтов обладает свойством перевоплощаться вполне в чужую национальность», что гений его обладал «всемирностью и всечеловечностью». Не найдем мы у Пушкина в широких размерах и некоторых могучих орудий поэтического воздействия, например юмора и веселого смеха[88]. Наш век вообще мало склонен к тому и другому, и веселый смех появился в русской литературе лишь с Гоголя[89].

Тем не менее, бесспорно, поэзия Пушкина весьма широка и разнообразна. В ней находим множество художественно нарисованных образов, и получили место и более или менее оригинальную постановку большинство основных идей и вопросов, волновавших наш век от его начала и до наших дней.

Если Пушкин, несмотря на глухую либо явную неприязнь целого рода критиков, все-таки приобрел всенародное значение, освящаемое и нынешним чествованием, то, очевидно, в его поэзии таится какая-то особая жизненность, поддерживающая свежесть его произведений помимо некоторой устарелости частностей или, лучше сказать, колорита времени, в которое были написаны некоторые из них.

Источник жизненности поэзии Пушкина заключается не только в ее глубокой человечности, правдивости и связи с народным духом, но и в том, что ею широко затрагиваются и отчетливо ставятся многие основные вопросы жизни, в частности русской, как их поставило новое время и в особенности XIX век.

Перед поколением, к которому принадлежал Пушкин, уже возникали многие из тех проблем, которые, в сущности, тяготеют и над нами. И тогда намечался антагонизм лиц, стоявших за бóльшую или меньшую самобытность русской жизни, с одной стороны и с другой – кружка, считавшего себя передовым и усматривавшего лучшие образцы всего на Западе[90]; и тогда резво проявлялся разлад некоторых отцов и детей[91], характеризующий не раз по преимуществу русскую жизнь со времени Петра Великого, обострившийся в нашем столетии и проявляющийся даже в наши дни.

Конечно, наше время не вполне походит на Александровскую эпоху, когда, по выражению кн. П.А. Вяземского в письме к Пушкину в село Михайловское, народ наш был «ребяческий, немного или много дикий и воспитанный в одних гостиных и прихожих», когда, по словам того же Вяземского, «мы еще не дожили до поры личного уважения… Оппозиция у нас бесплодна и пустое ремесло во всех отношениях: она может быть домашним рукодельем про себя, но промыслом ей быть нельзя… Она не в цене у народа… Все поклоняемся мы одному счастью, а благородное несчастье не имеет еще кружка своего»… Люди того времени, по словам Пушкина, конечно, не свободным от преувеличения,

Любви стыдятся, мысли гонят,

Торгуют волею своей,

Главы пред идолами клонят

И просят денег да цепей[92].

Личности разумной с непогрязшей душой приходилось томиться

В мертвящем упоенье света,

Среди бездушных гордецов,

Среди блистательных глупцов,

Среди лукавых, малодушных,

Шальных, балованных детей,

Злодеев и смешных, и скучных,

Тупых, привязчивых судей,

Среди кокеток богомольных,

Среди вседневных модных сцен,

Учтивых, ласковых измен,

Среди холодных приговоров

Жестокосердой суеты,

Среди досадной пустоты

Рассчетов, дум и разговоров[93].

Теперь не совсем так, но и теперь можно бы сказать с Пушкиным:

Друг человечества печально замечает

Везде невежества губительный позор.

И конец нашего века остался с большинством тех же непорешенных вопросов, что и начало его. Наш век накопил много научных данных, приобрел немало нового опыта, но все-таки испытывает прежнюю неудовлетворенность и печаль, тоска и меланхолия столь же сильны теперь, как и во времена Пушкина[94]. Сколько разнообразных форм принимали решения основных вопросов и утопии лучшего порядка и строя и как часто они менялись в нашем столетии! И однако ж, невзирая на эту кипучую деятельность ума и на его, казалось бы, успехи, приходится оглядываться назад. Это и делает страсбургский профессор Циглер в книге, подводящей итоги XIX века для Германии: он указывает на чистую человечность Гёте как на цель, к которой мы стремимся в грядущем. Такое же обращение взоров вспять наряду с движением вперед замечается и в других странах, например во Франции. И у нас, кажется мне, в поэзии Пушкина может быть находим путь для «примирения прошлого с настоящим». Напрасно утверждал Анненков в 1880 году, что Пушкин был передовым человеком лишь в свое время. Для великих провозвестников великих социальных и нравственных учений нет старости! Кое-что в частностях поэзии Пушкина, бесспорно, устарело[95], но в общем она сохраняет жизненность, а иное в ней имеет и общечеловеческое значение. Душу Пушкина томили те самые вопросы, которые гнетут нас и теперь, и он оставил нам в своей поэзии не узкое доктринерское решение их (то – не дело поэзии), а живую, идейную и вместе художественную, весьма рельефную постановку их, открывающую, как то бывает у всякого великого поэта, бесконечную перспективу[96]. Потому-то поэзия Пушкина остается свежим благоухающим цветком в поэтическом букете XIX века, хотя прошло уже более 60 лет с той поры, как смерть поэта оторвала ее от корня жизни.

Основное направление поэзии в начале нашего века повсюду слагалось из более или менее смутного чувства неудовлетворенности настоящим, из стремления к чему-то необычайному и из не вполне ясных порываний вдаль и ввысь, потому что твердых и определенных начал, надежд и программ, какими одушевлялся XVIII век, не было.

Нападки Вольтера и авторов Энциклопедии на христианство в 1789-м и в особенности 1792 году подорвали было, казалось, все прошлое: церковь, государство и прежнее общество. Но исключительное сомнение – не в натуре человека. Начинавшемуся XIX веку оставалось решить вопрос: возможно ли для мысли восстановить прочные начала мысли и жизни, разрушенные сомнением и критикой предшествовавшего столетия? Одни продолжали верить в новые начала, возвещенные евангелием идейного и революционного освобождения. Другие, разочаровавшись в благах, какие сулила революция, пытались было порушить томительные вопросы возвратом к старым преданиям во всех сферах жизни. Отсюда отсутствие примирения и постоянная борьба в области мысли религиозной и философской, в общественной морали, в сфере искусства, в идеях политических, столкновение и самая пестрая смесь и хаос идей и чувствований, какие редко бывают в истории.

Началось возрождение веры в области религиозной: боролись с унаследованными от XVIII века полным отрицанием и скептицизмом Энциклопедии и вольтерьянства сентиментальные или эстетические аргументы защиты религии в духе деиста Руссо, полная и наивная вера, переходящая в мистику, в мир таинственного и сверхъестественного, и, наконец, христианско-практический спиритуализм. Целая группа людей усиливалась возвратить себе утраченную веру путем разума, ища душевного мира. Иным это совсем не удавалось, и они безнадежно останавливались перед порогом непознаваемого. Иные боролись между потребностью верить в доброе и попечительное мироправление и невозможностью представить его себе. Некоторые усиливались обосновать необходимость религиозной веры политическими доводами вроде того, что политические общества не могли бы ни установиться, ни держаться, ни существовать средствами чисто человеческими[97] либо опирали свою веру на основания социальные[98] или же эстетические[99]. Другие предпринимали построение нового спиритуализма на основаниях таинственных душевных явлений, которые находятся на рубеже наших интеллектуальных завоеваний. Были и такие, которые, отрешая религию от догматов, превращали ее в чисто моральное и светское учение.

Все эти люди, искавшие сознательной веры, представляли лишь меньшинство в обществе XIX века, большинство же пребывало в вере, не вдумываясь в нее. Наряду с ним видим меньшую группу людей, не верующих и не вдумывающихся в основание своего неверия. Есть толпа, глядящая на религию как на неизбежную условность. И наконец, особо стоят люди, верящие в неизвестное, зовущееся природой, или же превращающие Провидение в антипровидение.

Вообще религиозная мысль образованных людей XIX века нередко сливалась с философией как бы согласно с идеями Руссо[100] и в силу того характера, который приобретала последняя, становясь в первой половине XIX века учением об абсолютной идее.

В области философии не видим возвращения к более или менее отдаленному прошлому и обращения к авторитету прежних мыслителей[101]. Исключение составляло внимание к Канту. При этом философия первой половины XIX века выступила против грубого эмпиризма XVIII века и приобрела трансцендентальный характер. Взамен английского механического деизма и механического атеизма XVIII века немецкая философия XIX века выдвинула учение об имманентности, всеприсутствии Бога в природе и человеке. Французская философия первой половины нашего века была, подобно немецкой, реакцией крайнему материализму конца XVIII века, отождествившему дух и тело и объявившему человека машиной. Крайности прежнего материализма вызвали крайности реакции со стороны спиритуализма, как потом вновь[102] последний стал падать в мнении людей, не желавших становиться «жертвами неукротимой потребности в абсолютном», ищущей удовлетворения в спекулятивных (умозрительных) системах[103].

Ж.-Ж. Руссо

Как нередко отношение к религии и в нашем веке тесно вязалось с решением философских проблем спиритуализма и материализма, так пребывали в зависимости от того же решения и этические учения XIX столетия, состоя в то же время в связи с религиозными, а иногда и эстетическими воззрениями и научными построениями. Независимо от оптимизма и пессимизма и от веры в «добрую натуру» человека или же от утверждения о склонности ее ко злу, держались лишь получавшие дальнейшее развитие филантропические идеи XVIII века. Но при этом постоянно боролись христианское учение об эмоциях спиритуалистически чистого происхождения и о смирении в силу греховности и ничтожества человека, с одной стороны, а с другой – возвеличение прав и достоинств гениального «я», ведшее начало со времени гуманизма и воскресшее с новою силою в индивидуализме XVIII века (Руссо и его последователей) и в «культе героев» XIX века. Устанавливаемую этим культом великую «роль личностей в истории» подрывали все более и более приобретаемые наукой данные, в силу которых человек, привыкший в течение целого ряда веков усвоять себе привилегированное место в системе мироздания, должен был при том новом положении, какое назначает ему в этом мироздании новая наука, смотреть на себя как на бессильную жертву окружающих его жестоких сил и условий, как на ужасную марионетку их. Людям, верящим в медленное, но верное действо научного духа, оставалось ожидать, что этот научный дух приведет к установлению морального равновесия и внутренней дисциплины человека. В числе тех научных данных, которые сводят до минимума историческую роль личностей, видное значение имели наблюдения над исторической жизнию народов и понятия о народных особах, слагавшиеся с последней четверти прошлого века и получившие новый толчок к своему развитию со времени великих потрясений европейской государственности в начале настоящего столетия. Соответственно тому на место индивидуума в XVIII и XIX веках иные стали возводить на пьедестал народ. Отсюда двоякое течение в общественной морали, преобладание в ней либо индивидуализма, либо учения о долге в отношении к обществу.

Подобную же борьбу можно наблюдать и в эстетических учениях XIX века и притом в двух параллелях. В европейских литературах уже с конца прошлого столетия боролись космополитизм и народность, классицизм, с одной стороны, и сентиментальный и романтический культ народности – с другой, включая в последний и увлечение созданиями народного гения масс. Как народному духу усвояли все творчество в области права и государства, так стали говорить и о великом значении масс в создании языка и искусств. Идея о таком значении масс в народном творчестве, намеченная уже во второй половине XVIII века, стала для многих великим открытием и лозунгом XIX века. Новым проявлением того же народолюбия явилась тенденция навязывания поэзии непременно и преимущественно социальных задач. Противоставший ей, также романтический индивидуализм в эстетике привел к т. н. теории искусства для искусства, определенно выступающей у Гёте и затем у романтиков, в особенности французских[104].

Но ближайшая действительность шумно заявляла свои права, и в поэзию самих этих романтиков вторгался неодолимо реализм.

Наконец, и в сфере политической мысли XIX века постоянно предстоял выбор между космополитизмом и народностью, между грезами революции и социального переворота и вековыми началами и формами национальной самобытности, между общими принципами свободы и равенства, наиболее, казалось, осуществляемыми демократией, и сословным строем. Все это более или менее выражалось в борьбе общественности со старой государственностью. В политических организациях существуют двоякие интересы: 1) преимущественно обусловливаемые физическими потребностями общества или совокупности единичных личностей, и 2) порождаемые преимущественно духовною природою человека, другими словами: 1) общественные и 2) государственные. Полного равновесия обоих родов интересов, т. е. общественных и государственных, не бывает, и берут перевес обыкновенно либо те, либо другие. Французская революция опиралась своей теоретической основой на Cotrat social («Общественный договор») Руссо, развившего учение Гоббса и Локка о происхождении государства путем договора, на учение Руссо о правах человека и о свободе и уже пролагала дорогу столь развившемуся в XIX веке социализму[105], стремящемуся к разрушению государства и армии. Против французской революции за государство вступился англичанин Борк. В его «Рассуждениях о французской революции» последняя подверглась сильнейшим нападкам. Провозгласив: «Меп, not measures» («Дайте нам людей, а не мероприятия!»), Борк явился предшественником немецкой исторической школы нашего века. По взгляду ее, государство имеет нравственные цели; оно – нравственная личность, нравственное общение, призванное к положительным деяниям для воспитания рода человеческого, чтобы каждый народ чрез государство и в государстве вырабатывал из себя действительный характер.

Таковы проблемы, наполнявшие жизнь XIX века и вызывавшие бесконечное видоизменение его творчества в главных областях мысли и ее деятельности.

Русская жизнь нашего века разделяла в большей или меньшей степени усилия к решению этих задач вместе с остальным европейским миром, с которым все более и более сливалась. Основные вопросы, волновавшие Запад, были все время такими же жгучими и настоятельными злобами века и для нас.

И для нашей религиозной веры не прошло бесследно вольнодумство прошлого века, столь популярное в нашем дворянстве вольтерьянство и резкие выходки энциклопедистов. И у нас были пламенные последователи Руссо, и во главе их поставленный Пушкиным рядом с Руссо – Карамзин[106]. И у нас немало противников безверия обратилось к мистицизму, а реакция философскому движению прошлого века приняла форму увлечения системами Шеллинга, Гегеля, Мен де Бирана, и затем на смену философскому идеализму выступили позитивизм, увлечение естествознанием и т. п.

В области морали частной и общественной происходила та же, что и на Западе, борьба протеста личности против стеснения ее прав и вообще против векового склада жизни, увлечение народолюбием и проблемами социальной жизни. В области искусства имела место та же, что и там, борьба классиков с романтиками, романтиков с натуралистами и т. п. Но особое значение приобрело у нас и в прямой своей области, и в литературе движение, обусловленное политическими и социальными учениями XIX века. Государственность, столь подавлявшая личность и общество в московский период нашей истории (в отличие от дотатарского времени) и долго в императорский и стремившаяся к подавлению всего населения, кроме привилегированных классов, в шляхетской Польше, казалась иным тягостною в начале нашего века. Уже со времени Екатерины II у нас отдельные единичные личности стали сознавать, что внешнее могущество, достигнутое русским государством, не соответствовало внутреннему нестроению последнего, являвшемуся отрицанием справедливости. Когда русский государь в лице Александра I окружил себя ореолом славы освободителя народов и русские люди гордились его подвигом[107], в среде лиц, бывших современниками и более или менее близкими свидетелями этих событий и дарования русским императором конституционных прав Польше, стала возникать мечта о том, что подобными благами надлежало бы пользоваться и нашему отечеству[108]. С Запада хлынули широкой волной освободительные идеи и достигли значительного распространения в образованном обществе. По словам Пушкина о времени около 1821 года, «мы увидали либеральные идеи необходимою вывеской хорошего воспитания, разговор исключительно политический, литературу (подавленную самою своенравною цензурою), превратившуюся в рукописные пасквили на правительство и в возмутительные песни; наконец, и тайные общества, заговоры, замыслы более или менее кровавые и безумные. Ясно, что походам 1813 и 1814 года, пребыванию наших войск во Франции и Германии, должно приписать cиe влияние на дух и нравы того поколения, коего несчастные представители погибли»[109]. В последние годы правления Александра I «строгость правил и политическая экономия были в моде. Мы являлись на балы, не снимая шпаг; нам неприлично было танцевать и некогда заниматься дамами», читаем в отрывках «Из романа в письмах»[110]. Все более и более распространялись воззрения вроде выраженных А.Н. Радищевым в конце екатерининского царствования, в эпоху громовых раскатов французской революции, и были также люди, которые, как пушкинский Владимир, думали: «Небрежение, в котором мы оставляем наших крестьян, непростительно. Чем более имеем мы над ними прав, тем более имеем и обязанностей в их отношении. Мы оставляем их на произвол плута приказчика, который их притесняет, а нас обкрадывает». С той поры и у нас явилось противоположение свежих требований общественной мысли государственной рутине, установившееся во Франции за век перед тем, и то единение государства и общества, которое существовало в московский период и в первую половину царствования Екатерины II, было порвано кругами общества, считавшими себя за передовые. Вошла в употребление кличка «либерал»[111], и стала зарождаться наша новейшая оппозиция[112]. Возникало разобщение личности со средой и оттуда грусть и тоска.

Словом, в годы юности Пушкина начали окончательно слагаться новые идеи о народном благе и мечты о подведении и нашего государства под западные формы, образец которых представляли Франция и Англия[113], и вообще уже тогда возник целый ряд жгучих вопросов, которые ставил постоянно и потом весь XIX век до наших дней включительно. Они предстают нам с неотразимою настоятельностью и теперь, когда анархия идей опять охватила многие умы и достигла чрезвычайной силы, и в высшей степени интересно взглянуть, как отнесся к ним умнейший человек в России того времени, по мнению императора Николая I[114], человек, утрата которого была незаменима, по выражению Мицкевича.

Соблюсти разумную меру в постановке основных вопросов и избежать близорукости в опытах их решения – удел немногих светлых умов. Пушкин достиг того, между прочим, не только благодаря своему великому уму и сердцу, но и в силу той чрезвычайной широты взгляда, которую приобрел внимательным изучением выдающихся произведений новых литератур и жизни, в том числе и русской. Литература же русская, едва ставшая с лет Екатерины II обращаться к коренным вопросам Нового времени, мало могла помочь Пушкину в принципиальном решении этих вопросов, и он с лет отрочества и юности зачитывался иностранною. Прежде всего в западных литературах, а не в родной искал Пушкин и находил наиболее удовлетворявшие его ответы на томившие его основные вопросы до той поры, пока, созрев до вполне самостоятельного мышления, не стал обращаться за откровениями и к русской душе и к русской действительности, ее прошлому и настоящему.

Что же почерпнул Пушкин из литератур Запада и как отнесся к воспринятому оттуда? И что дала ему русская среда и его русская душа?

II. Отношение поэзии Пушкина к западноевропейской

Пушкину довелось подвизаться на литературном поприще в годы появления целого ряда крупных талантов и чрезвычайно мощного подъема поэзии на Западе, расцвета ее далее в той стране, в которой академизм и рационализм убили ее на целый век перед тем, так что в течение всего XVIII столетия Франция имела одного истинного поэта, а не резонера в стихах, именно – Андре Шенье.

В поэзии 20-х и 30-х годов нашего века одновременно слышались еще отзвуки дореволюционного энтузиазма XVIII века и звучали аккорды нового настроения, характеризующего по преимуществу XIX столетие. Пользовались громкою славою рядом и представители литературного движения прошлого века, и поэты, выступившие впервые в нашем столетии, выразившие его скорби и чаяния.

К старшему поколению принадлежали: великий поэт новейшей гармонии духа Гёте, патриархи английской романтики Вальтер Скотт и Уордсворт и старший корифей французского романтизма Шатобриан. Приблизительно на десять лет были старше Пушкина великие английские поэты начала XIX века Байрон и Шелли и французский романтик Ламартин; сверстниками то немного старше, то немного моложе нашего поэта были молодые вожди французского романтизма 20-х и 30-х годов В. Гюго, Альфред де Виньи и самая яркая поэтическая звезда вечерней зари немецкой романтики и сменившей ее поэзии молодой Германии Гейне. Вполне сверстником Пушкина был обновитель польской поэзии Мицкевич, увидевший впервые свет всего за шесть месяцев до Пушкина.

Время деятельности Пушкина совпало, таким образом, с периодом необычайного оживления поэзии. Отличалось оно и быстрым движением литературных идей, в особенности благодаря тому интересному явлению, которое называют литературным космополитизмом.

Стремление к изучению великих созданий мысли и творчества, раскрытие души для их восприятия и литературное взаимодействие почти всегда существовали, но никогда не принимали они таких размеров, как в Новое время, преимущественно с XVIII столетия и с эпохи новой романтики. С той поры принятие и усвоение лучших результатов умственной деятельности и литературных направлений и форм, выработанных другими народами, стало постоянным и резко заметным фактом истории и неизбежным условием более широкого и многостороннего народного развития: подобным усвоением народ, как и отдельная личность, спасается от узкости и односторонности ума, но важно при этом, чтобы заимствование не подавляло самобытности.

На Западе период широкого космополитизма и новой романтики открыл Руссо, которого можно назвать литературным отцом Бернардена де Сен-Пьера и Шатобриана, а также вдохновителем целого ряда романтических произведений, начиная с гётевского Вертера.

На Руси литературный космополитизм, который был так по душе западной романтике, оказался более в силе, чем в какой-либо иной стране, вследствие бедности нашей литературы до того времени и в силу общего склада русской жизни и направления большинства русского образованного общества перед нашествием Наполеона: космополитизм сталкивался в этом обществе с любовью к своей народности, но торжествовал над нею.

Тогда происходило приблизительно то же, что повторилось потом в эпоху Крымской войны и во время наших неудач в турецкую кампанию 1877 года и от чего не вполне отрешились мы и теперь.

В годы детства Пушкина, по его словам, «подражание французскому тону времен Людовика XV было в моде. Любовь к Отечеству казалась педантством. Тогдашние умники превозносили Наполеона с фанатическим подобострастием и шутили над нашими неудачами. К несчастию, защитники Отечества были немного простоваты, – они были осмеяны довольно забавно и не имели никакого влияния… Молодые люди говорили обо всем русском с презрением или равнодушием, и шутя предсказывали России участь Рейнской конфедерации. Словом, общество было довольно гадко»[115].

Потому-то и пришлось первым крупным представителям нашей поэзии XIX века, Жуковскому и Батюшкову, черпать так много из иностранных литератур. Еще в большей степени явился представителем литературного космополитизма в нашей литературе Пушкин и в силу своего воспитания, и вследствие бедности тогдашней нашей родной литературы.

На эту бедность не раз жаловался Пушкин впоследствии, например в «Первом послании цензору» (1824) и в «Рославлеве»: «Вот уже, слава Богу, лет тридцать, как бранят нас бедных за то, что мы по-русски не читаем и не умеем (будто бы) изъясняться на отечественном языке. Дело в том, что мы и рады бы читать по-русски, но словесность наша, кажется, не старее Ломоносова и чрезвычайно еще ограничена. Она, конечно, представляет нам несколько отличных поэтов, но нельзя же от всех читателей требовать исключительной охоты к стихам. В прозе имеем мы только «Историю» Карамзина; первые два или три романа появились два или три года тому назад, между тем как во Франции, Англии и Германии книги, одна другой замечательнее, поминутно следуют одна за другой. Мы не видим даже и переводов; а если и видим, то, воля ваша, я все-таки предпочитаю оригиналы. Журналы наши занимательны для наших литераторов. Мы принуждены все известия и понятия черпать из книг иностранных; таким образом, и мыслим мы на языке иностранном (по крайней мере все те, которые мыслят и следуют за мыслями человеческого рода). В этом признавались мне самые известные наши литераторы»[116].

Неудивительно потому, что и Пушкин почерпнул свое идейное и отчасти также и формальное литературное образование преимущественно из иностранной поэзии и ей был обязан огромною долею своего вдохновения. Но только, в отличие от своих предшественников, Пушкин с довольно раннего времени выказывал силу оригинальной мысли и значительную самостоятельность, а затем достиг и полной самобытности. В творчестве его западноевропейские веяния сливались с соответственными порывами русской души. Справедливо заметил И.С. Тургеневу, что «самое присвоение чужих форм совершалось им с самобытностью, хотя, к сожалению, иностранцы не хотят это в нас признать, называя эти наши свойства ассимиляцией»[117].

Наиболее сильное влияние оказывали на Пушкина сначала французская литература, главным образом – XVIII века и начала XIX, и затем английская, преимущественно в произведениях Байрона и Шекспира; слабее было воздействие немецкой поэзии и соприкосновение Пушкина с великими итальянскими поэтами, а также с поэзией родственных нам славянских племен[118].

Исходным пунктом литературного и морального образования Пушкина, как и большинства нашей знати, была французская литература, преимущественно XVII–XVIII веков. Недаром Пушкина называли другие, да иногда и он сам себя, французом. Если заглянем в поэтический каталог излюбленной его библиотеки в юности, то увидим, что первое место в ней занимали французские писатели XVII–XVIII веков, a русские стояли лишь обок с первыми[119].

Даже одним из первых литературных опытов Пушкина была французская комедия, в которой он, по его собственному выражению, обобрал Мольера (escamota de Moliere). С произведениями последнего Пушкин тайком ознакомился в библютеке отца и увлекался ими так, что назвал автора их «исполином» в одном из своих юношеских стихотворений[120].

Впоследствии (в 1833 году) Пушкин заметил основную слабость этого исполина, сопоставив его с Шекспиром[121]. Потому-то Пушкин избежал односторонности Мольера в обрисовке Дон Жуана, которою задался в своем «Каменном госте» (1830).

Дон Жуан Пушкина – не антипатичный мольеровский бессовестный и безбожный дворянин времен Людовика XIV, усматривающий во лжи и в клятвопреступлении лишь игру; он – и не Дон Жуан Байрона, представляющий тип милого обольстителя XIX века. Пушкинский Дон Жуан – более симпатичная личность, напоминающая сентиментального ухаживателя и почитателя женской красоты, каким явился севильский обольститель в звуках смычка зальцбургского композитора Моцарта благодаря серенадам и любовным романсам, которые распевает в течение всего действия. По толковании Гофмана, этот Дон Жуан не есть вульгарный развратник, перебегающий от юбки в юбке; он – существо исключительное, наделенное могучим умом, необычайной увлекательностью и красотою, безграничными помыслами, но плохо употребляющий свои дарования. Это – искатель идеала, одна из душ, жаждущих божественного и прочного счастья, но никогда его не находящих на этой жалкой земле.

Пушкин стоял как бы на почве приблизительно такого весьма заманчивого понимания типа Дон Жуана[122]. В герое своего «Каменного гостя» он изобразил не «развратного, бессовестного, безбожного Дон Жуана», как понимает последнего монах, Дон Карлос и другие[123], а облагороженного чтителя любви, искателя в ней высшей радости и утехи. Пушкин, долженствовавший питать снисхождение к преступлениям, внушаемым этой нежной, столь обуревавшей его страстью[124], не мог не отнестись с симпатией к обольстительному испанскому герою любовных похождений. И отмена в пушкинской обрисовке по сравнению с предшествовавшими заключается в наиболее человечном и глубоком понимании этого типа[125] без тех преувеличений и крайностей в идеализации его, в которые впали иные последующие изобразители его, например Альфред де Мюссе (1832). У Пушкина Дон Жуан является действительно эстетическою натурою. Это не грубый искатель чувственных наслаждений и одной внешней красоты, а мотылек, порхающий от одного цветка нежной женской любви к другому, вдыхающий аромат и оценивающий своеобразную прелесть каждого из них, ищущий в них жизни и души[126]. Это эклектик любви. В одной (Доне Анне) Дон Жуану нравилась добродетель; ранее в другой (Инезе) привлекала «странная приятность в ее печальном взоре и помертвелых губках. Это странно. Ты, кажется, ее не находил красавицей», – говорит Дон-Жуан своему слуге Лепорелло:

…И точно – мало было

В ней истинно прекрасного. – Глаза,

Одни глаза, да взгляд… такого взгляда

Уж никогда я не встречал! А голос

У ней был тих и слаб, как у больной…

А муж ее был негодяй суровый —

Узнал я поздно… бедная Инеза!..

Из этих слов ясно, что в Инезе привлекало ее трехмесячного обожателя, и вместе очерчен мечтательный характер его любви, о которой он вспоминал и потом не без глубокого чувства. А «сколько души» в звуках песни, сочиненной Дон Жуаном для Лауры![127] Потому и любит его ветреная Лаура более других своих любовников, хотя и «сколько раз изменяла» ему «в» его «отсутствие»[128]. Потому же очаровывает он и Дону Анну, столь строгую, так свято чтившую память своего убитого Дон Жуаном покойного мужа – Командора, и никого не видевшую «с той поры, как овдовела». Она боится сначала «слушать» этого «опасного человека», но все-таки вполне отдает ему свое сердце, хотя и знает его хорошо по слухам:

О, Дон-Жуан красноречив – я знаю!

Слыхала я: он хитрый человек…

Вы, говорят, безбожный развратитель,

Вы сущий демон. Сколько бедных женщин

Вы погубили?[129]

Очевидно, в этом обольстителе было так много искреннего пыла, глубоко чарующего женское сердце и, следовательно, истинно человечного, что женщины были бессильны в борьбе с непреодолимою мощью его бурно увлекавшего чувства. Пушкин превосходно понял это и изобразил с необычайным талантом, проницательностью и вместе разумностью и чувством меры. В таком понимании истинной человечности, вложенном в изображение Дон Жуана и его предметов страсти, и состоит преимущество Пушкина в ряду поэтов, воспроизводивших этот тип.

Потому прав был Белинский, восхищавшийся «Каменным гостем», но вряд ли не переступил он меры, когда признал это произведение «перлом созданий Пушкина, богатейшим, роскошнейшим алмазом в его поэтическом венке». При всех высоких достоинствах «Каменного гостя» это не главный перл в венце поэта, потому что Пушкин не был лишь поэтом «искусства как искусства, в его идеале, в его отвлеченной сущности».

Из западных критиков Дешанель не сумел вполне оценить достоинства пушкинского произведения[130], но для нас более имеют значение суждения таких ценителей, как Мериме, которого, по словам И.С. Тургенева, «поражала способность Пушкина подходить близко к явлениям, брать их, так сказать, за рога, и образ пушкинского Дон Жуана увлекал французского ученого»[131].

Дон Жуан у Пушкина человек не нравственный, но не вполне антипатичный и низкий развратник; он натура страстно поэтическая; недаром он слагает и песни. Поняв так Дон Жуана, Пушкин явился истинным начинателем здравой и вполне умеренной идеализации этого типа, характеризующей вообще отношение XIX века к этому старому сюжету, началом своим уходящему еще в глубь Средних веков.

Указанная обрисовка Дон Жуана у Пушкина находилась в связи с общим отношением этого поэта к любви и с его личною душевною жизнью.

Любовь имела важное значение в его жизни и поэзии начиная с самых ранних его лет и до кончины. Постепенно все более и более облагораживалось его житейское отношение к ней, как и поэтическое. В поэзии Пушкина любовь, как и другие явления жизни, предстает в чрезвычайном разнообразии согласно способности этого поэта переживать глубокие чувства во всем богатстве их многообразия. В этих разнообразных видах любви в поэзии Пушкина для нас в высшей степени интересно его глубоко человечное понимание и воспроизведение силы, облагораживающего и возвышающего душу действия этого чувства и условий достижения в нем счастья[132]. И во время[133] и после легких юношеских похождений и фривольных воспеваний чувственной любви поэт поднимался не раз до глубокого чувства, являясь как бы Дон Жуаном, портрет которого изобразил в рассмотренном драматическом наброске. При этом воображение Пушкина постоянно лелеяло образ высших радостей любви, и он, долго быв в любви сыном XVIII века и анакреонтиком во вкусе того века «роскоши, прохлад и нег», как будто не способным к пониманию этого чувства в духе Данте и Петрарки[134], не раз возвышался до идеализации любви в духе Петрарки и Шиллера. Оставим в стороне известное стихотворение к А.П. Керн:

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты[135]

и т. д.

Чистоту отношений поэта к этому «гению чистой красоты» заподазривают. Можно бы сказать на это, что характерно уже самое преображение поэтом своего действительного отношения в направлении, которое сообщает особую прелесть этому романсу, приблизительно та же идеализация реальных отношений, или, лучше сказать, подыскивание той же основы любви, какое мы видели в «Каменном госте», в любви Дон Жуана к Доне Анне. Но и помимо этого стихотворения у Пушкина не раз находим благоговейное воспевание женской, и внешней, и духовной, красоты, преклонение пред нею и любовь вполне безукоризненную и идеальную, истинную любовь поэта как выразителя высших влечений человеческой души, начиная со средневекового рыцарского обожания Пресвятой Девы и полного отречения от всякой земной любви[136]. Поэту не раз было знакомо и романтическое самоотречение в любви к личностям, далеким по чему-нибудь[137], и романтическая любовь, переживающая смерть любимой личности[138], любовь во вкусе Ламартина[139] либо преклоняющаяся перед любимой личностью как перед существом божественным.

Такая возвышенная любовь примиряла усталого поэта, подавляемого отрицанием и сомнением, с жизнью во имя тех светлых существ, которые он встречал в ней. Как потом Лермонтов, несомненно подражавший в том Пушкину, и последний в иные моменты готов был воображать себя «другом демона»[140], «демоном мрачным и мятежным», «духом отрицанья и сомненья»[141], который облагораживался при мысли о «духе чистом» любимой женщины,

И жар невольный умиленья

Впервые смутно познавал.

Прости, он рек, тебя я видел,

И ты недаром мне сиял:

Не все я в мире ненавидел,

Не все я в мире презирал[142].

Так обретал поэт новую прелесть в жизни, проникаясь высоким чувством любви[143], под влиянием которого та или иная личность казалась ему как бы сверхземным существом. Таковым представлял себе Пушкин и свою невесту H.Н. Гончарову в стихотворениях, напоминающих манеру Петрарки. В одном из них любимая личность изображена «торжественно» пребывающей как бы на особом пьедестале:

Все в ней гармония, все диво,

Все выше мира и страстей…

Встречаясь с ней, смущенный поэт останавливается,

Благоговея богомольно

Перед святыней красоты[144].

И после своей женитьбы Пушкин проникался подобным, вполне идеальным, чувством к личностям, которые пленяли его своей душевной красотой[145]. То была чисто поэтическая любовь, низшей формой которой являлась любовь пушкинского Дон Жуана. Заметим при этом, что и Дон Жуан, подобно самому поэту, был способен к полному духовному возрождению и как будто выказывает в конце наклонность к нему, быть может, терзаемый укорами совести; это видно из его слов Доне Анне:

Молва, быть может, не совсем не права;

На совести усталой много зла,

Быть может, тяготет; но с тех пор,

Как вас увидел я, все изменилось:

Мне кажется, я весь переродился!

Вас полюбя, люблю я добродетель —

И в первый раз смиренно перед ней

Дрожащие колена преклоняю[146].

Будем ли мы считать это простой уверткой Дон Жуана и хитростью, чтобы лучше обмануть новую жертву, или же искреннею речью, в правдивость которой верил в тот момент ее говоривший[147], во всяком случае приведенные слова характерны, свидетельствуя, что Дон Жуану не чужд был голос совести, и на то же как будто указывает и задумчивость, в которую погружается Дон Жуан при воспоминании об Инезилье.

Вот в какой тесной связи с жизнью и душевным складом поэта оказывается герой «Каменного гостя». Не чужд был Дон Жуан и вообще русской жизни, и, следовательно, не прав был Белинский, усматривая в «Каменном госте» создание «искусства как искусства». У нас также были люди, которых ум почерпнут из «Liaisons dangereuses»[148] (роман Шодерло де Лакло «Опасные связи». – Примеч. ред.) и т. п. произведений, каких было немало во французской литературе романов XVIII века, увлекавших русскую знать и дворянство еще во времена Пушкина.

Подобно типу Дон Жуана не чужд был русской жизни и другой мольеровский тип – Тартюф, в создании которого Пушкина поразила смелость Мольера[149]. У нас были свои Тартюфы, по мнению Пушкина. Так в 1822 году он назвал «Тартюфом в юбке и в короне» Екатерину II[150]. «Напоминают стыдливость Тартюфа, накидывающего платок на открытую грудь Дорины», также «все господа, столь щекотливые насчет благопристойности», признавшие «Графа Нулина» безнравственным произведением[151]. Пушкин думал было изобразить русского Тартюфа в романе «Русский Пелам», план которого, относящийся к 1835 году, не был осуществлен[152].

Наряду с Мольером, которому Пушкин «остался верным потому, что он создал настоящую французскую сцену, существующую и до сих пор»[153], Пушкину были известны и другие писатели «великого века» (как называли французы век Людовика XIV), которым принадлежало некогда «владычество над умами просвещенного мира»[154]: Корнель, Расин, Лафонтен и Буало, в особенности два последних, казавшиеся ему более достойными внимания.

«Корнеля гений величавый», воскрешенный Катениным[155], не казался образцовым нашему поэту, имевшему перед собою высокие создания Шекспира[156] и находившему, что «классическая трагедия умерла, она уже не в наших нравах»[157], и что «гуманизм сделал французов язычниками, и они взяли от древних их худшие недостатки – особенно от латинян, времен их упадка, и от греков»[158].

Потому же не был Пушкин и особо ревностным почитателем Расина, «по примеру трагедии которого образована и наша трагедия»[159]. Этот

…бессмертный подражатель,

Певец влюбленных женщин и царей[160],

также имевший место в юношеской библютеке Пушкина подобно Мольеру и Лафонтену[161] и также казавшийся тогда «исполином»[162], был ставим Пушкиным высоко и потом (в 1830 году): «Цель трагедии – человек и народ – судьба человеческая, судьба народная. Вот почему Расин велик, несмотря на узкую форму своей трагедии», условленную тем, что он перенес трагедии «во двор». «Кальдерон, Шекспир, Корнель и Расин стоят на высоте недосягаемой, а их произведения составляют вечный предмет наших изучений и восторгов»[163]. Но Расин – придворный трагик, а «при дворе поэт чувствовал себя ниже своей публики: зрители были образованнее его – по крайней мере, так думал он и они; он не предавался вольно и смело своим вымыслам; он старался угадывать требование утонченного вкуса людей, чуждых ему по состоянию; он боялся унизить такое-то высокое звание, оскорбить таких-то спесивых своих патронов: от сего и робкая чопорность, и отселе смешная надутость, вошедшая в пословицу (un héros, un roi de comédie – герой, король комедии. – Примеч. ред.), и привычка влагать в уста людям высшего состояния с каким-то подобострастием странный нечеловеческий образ изъяснения… Мы к этому привыкли, нам кажется, что так и быть должно; но надобно признаться, что у Шекспира этого не заметно». Пушкин усматривал «существенные разницы систем Расина и Шекспира»[164] и, конечно, отдавал предпочтениие не французам, у которых «ни один из поэтов не дерзнул быть самобытным, ни один, подобно Мильтону, не отрекся от современной славы. Расин перестал писать, увидя неуспех своей Гефолии. Публика (о которой Шамфор спрашивал так забавно: сколько нужно глупцов, чтобы составить публику?), невежественная публика была единственною руководительницею и образовательницею писателей»[165]. Мало того, у Расина, как и у Корнеля, Пушкин открывал существенные также промахи в построении трагедии[166].

Не находил Пушкин таких погрешностей против естественности у «доброго» Лафонтена, о котором так упоминал в описании своей юношеской библиотеки:

И ты, певец любезный, —

Поэзией прелестной

Сердца привлекший в плен,

Ты здесь, лентяй беспечный,

Мудрец простосердечный,

Ванюша Лафонтен,

Ты здесь!..[167]

С Лафонтеном Пушкин сближал Дмитриева, Крылова и автора «Душеньки» Богдановича, который «смел сразиться» с французским поэтом и «победил» последнего[168]. Пушкин, высоко ставя Лафонтена, признавая и его «сказки»[169], не примыкал к нему вовсе в своем творчестве, как мало оказали на него влияния и другие, ценимые им, великие французские писатели XVII века Паскаль, Боссюэ и в особенности Фенелон[170].

Из знаменитых французских писателей XVII века был рано изучаем и постоянно пользовался уважением Пушкина еще «классик Депрео[171],

Французских рифмачей суровый судия: —

Хотя, постигнутый неумолимым роком,

В своем отечестве престал ты быть пророком,

Хоть дерзких умников простерлася рука

На лавры твоего густого парика,

Хотя растрепанный новейшей вольной школой,

К ней в гневе обратил ты свой затылок голый;

Но я молю тебя, поклонник верный твой,

Будь мне вожатаем! Дерзаю за тобой

Занять кафедру ту, с которой в прежни лета

Ты слишком превознес достоинство сонета,

Но где торжествовал твой здравый приговор

Минувших лет глупцам, вранью тогдашних пор!

Новейшие врали вралей старинных стоят,

И слишком уж меня их бредни беспокоят![172]

Чтя в Депрео «человека, одаренного умом резким и здравым и мощным талантом», «великого критика», оценивавшего произведения «с такой строгой справедливостью», Пушкин не «избрал в путеводители себе Буало», как кн. Кантемир[173], но все-таки рано последовал его примеру[174] и не раз сообразовался с уроками писателя, который «обнародовал свой коран и французская словесность ему покорилась»[175]. В общем взгляде на поэзию Пушкин много сходился с Буало и, подобно последнему, являлся одновременно и строгим критиком и поэтом, подававшим прекрасный пример творчества, но только неизмеримо превзошел свой французский образец.

Так изучение даже старых литературных произведений Запада пробуждало в Пушкине вдумчивое и критическое отношение к русской действительности и литературе.

В особенности обязан был этим Пушкин корифеям французской литературы Просвещения – сначала Вольтеру, а затем и Руссо, которых называют головой и сердцем XVIII века. Явившись в мир на рубеже века Просвещения, Пушкин остался во многом, подобно всему нашему веку, сыном XVII столетия и, подобно последнему, ценил в жизни «прекрасные чувства, светлый, чистый разум и надежды»[176]. Западный XVIII век очень много повлиял на Пушкина и наделил его главными из идей его поэзии, но наш поэт бесконечно углубил их.

Юноша был рано охвачен и тлетворным влиянием XVIII века, века, между прочим, эпикуреизма и утонченной безнравственности[177], века любви будуарной и альковной, анакреонтизма и легкого, забавного и галантного жанра, «petits vers» в лирике, не чуждавшейся вольных острот и развращенности в романах Кребильона и т. п.

Оттуда юношеская эротика Пушкина[178], которая никоим образом не может быть поставлена ему в заслугу.

Но уже и в те молодые годы Пушкин умел возвышаться до энтузиазма к самым светлым идеям литературы Просвещения и потому рано, очень рано стряхнул с себя излишества эпикуреизма.

В литературе Просвещения Вольтер и Руссо являлись наиболее известными выразителями торжества разума, достигшего такого почета в XVIII веке, и затем культа чувства, восполнявшего промахи чрезмерного рационализма того времени и обращавшегося к природе и непосредственности во избавление от язв извращенной цивилизации. При всех своих крайностях французская философия просвещения XVIII века имела за собою громадную заслугу – горячего отстаивания прав человека как гражданина и как отдельной личности и протеста против общественной порчи, и этой стороною она в особенности повлияла на Пушкина. Она наделила его освободительными стремлениями.

Величайшим выразителем их, согласно преданиям екатерининского времени, Пушкину казался на первых порах Вольтер. В ряду великих писателей Вольтер быль первым кумиром юности Пушкина, о чем прямо говорят и сам Пушкин[179], и другие[180]. В то время этот «Сын Мома и Минервы, воспитанный Фебом, отец Кандида, Фернейский злой крикун»[181], казался Пушкину «поэтом в поэтах первым, соперником Еврипида, Ариоста, Тасса внуком»:

Он все: везде велик

Единственный старик!

Потому-то был он

Всех больше перечитан,

Всех менее томит.

Во время пребывания в Лицее Пушкин читал произведения и биографию его[182]. Нашего поэта интересовали тогда по преимуществу поэтические произведения Вольтера, которые он переводил[183] и которым подражал[184] и в детстве, в годы учения и вскоре потом (1814–1819). В особенности ему нравилась «Орлеанская девственница» как «книжка славная, золотая, незабвенная, катехизис остроумия». Еще в 1818 году Пушкин называл «Pucelle d’Orléans» «библиею Харит» и подарил ее «на разлуку» своему другу Н.И. Кривцову[185]. Последнее подражание Вольтеру относится к 1827 году[186]. Но уже с начала 20-х годов Вольтер был сдвинут с пьедестала во внимании Пушкина другими писателями[187]. И хотя в 1825 году наш поэт все еще считал Вольтера, по-видимому, первостепенным поэтом[188], но уже обнаруживал и критическое отношение к его авторитету. Переводя начало I песни «Девственницы», Пушкин прибавил от себя такое обращение к ее автору:

О ты, певец сей чудотворной девы,

Седой певец, чьи хриплые напевы,

Нестройный ум и чудотворный вкус

В былые дни бесили нежных муз,

Хотел бы ты, о стихотворец хилый,

Почтить меня скрипицею своей,

Да не хочу. Отдай ее, мой милый,

Кому-нибудь из модных рифмачей[189].

Таким образом, лишь в первый, наименее значительный, период своей деятельности Пушкин был из западных поэтов, между прочим, под сильным обаянием «Фернейского злого крикуна». Потом он отвернулся от тенденциозности и скептицизма Вольтера.

Тем не менее воздействие последнего не прошло бесследно для мыслей Пушкина и в остальное время его творчества. При этом Вольтер влиял на Пушкина уже более как мыслитель, чем как поэт.

Ф.-М.А. Вольтер

Вольтер был одним из начинателей столпов страстной и остроумной критики прошлого и проверки всяких авторитетов разумом, а также того космополитического учения о человеке вообще, которые наполнили мир грезами о лучшем будущем человечества. Вольтер посвятил весь свой гений и всю свою 60-летнюю деятельность водворению толерантности, человечности и справедливости («faire du bien aux hommes»), борьбе против того, что утесняет людей и делает их несчастными, и ненависти к фанатизму и ханжеству.

Эти черты деятельности Вольтера много пленяли в век Екатерины и в начале царствования Александра I: должны были увлечь они и юного Пушкина, и еще позднее, в 1834 году, наш поэт называл Вольтера «великаном сей эпохи», «влияние» которого было неимоверно. Около великого копошились пигмеи, стараясь привлечь его внимание. «Умы возвышенные следуют за ним… Руссо… Дидро»[190].

Изучение произведений Вольтера в гораздо большей степени, чем чтение его предшественника, «скептического Бейля»[191], развило в нашем поэте не только легкое отрицание (вольтерьянство), но и критический ум, в такой высокой степени характеризуют также Пушкина отзывчивость на основные вопросы и нужды времени и гнев против несправедливостей общественного строя. Пушкин, как и Вольтер, во всю свою жизнь, ближнего любя, «давал нам смелые уроки». Под влиянием, между прочим, Вольтера наш поэт рано проникся намерением

…порок изобразить

И нравы сих веков потомству обнажить.

Наконец, в школе Вольтера Пушкин выработал свое, богатое уже от природы остроумие, проявляющееся с весьма раннего времени, между прочим, в метких ответах[192] и эпиграммах, в силу которого он принадлежал к выдающимся beaux esprits (великим душам) нашего общества.

Но и в юные годы Пушкин, по свойству натуры своей, не мог останавливаться на вольтерьянстве. Смех, ирония и скептицизм не могли наполнить его широкую душу. Ее увлекали и другие писатели. Путь к исправлению нравов и решению проблем жизни указывал не Вольтер.

Более положительными и заметными проявлениями и более плодотворными последствиями отозвалось в творчестве Пушкина воздействие, правда – косвенное, второго величайшего из французских писателей XVII века, которыми он увлекался уже с отрочества, сначала приятеля, а потом врага Вольтера и резко разошедшегося затем и с другими «философами», – женевца Руссо. Влияние Руссо было продолжительнее и чувствовалось во всю жизнь Пушкина, как и вообще во всем ходе новейшей истории сказалась удивительная мощь этого плебея, бедняка, провинциала, произведшего великую моральную революцию не только во Франции, но и в Германии, доставившего основы учения метафизического, религиозного и политического людям 1793 года и ставшего одним из видных выразителей и начинателей новейшей меланхолии. В Руссо резко сказался разлад прекрасной мечты и безотрадной действительности, тот разлад, который все больнее и больнее гнетет душу нового человека, а также проявилось искание выхода из этого разлада.

Со времени Руссо в литературе последних десятилетий прошлого века и начала настоящего начинает отчетливо выступать та скорбь существования, которая была в мире искони, но ранее еще не достигала такого отчетливого и сосредоточенного выражения.

Как известно, последовав намеку Дидро, Руссо ошеломил весь образованный мир своею пламенной филиппикой против культуры, наук и искусств, против всего того, чем гордилась тогдашняя цивилизация. В своих достигших громкой славы произведениях он развивал тезис, что природа создала человека счастливым и добрым, но его испортило и сделало несчастным общество. Следовательно, мрачное воззрение Руссо имело своим предметом современное ему общество, которое постоянно казалось ему худшим, чем каково оно было на самом деле. Став в оппозицию обществу, Руссо отстаивал права личности в противовес общественному гнету, проповедовал вражду к извращенной цивилизации, любовь к простым нравам, чувство природы и такое воспитание, которое научило бы каждого исполнять долг человека. Он освобождал личность, «я», от уз, связывавших ее с XVI по XVIII век, и способствовал распространению мечтаний о природе, выражению движения духа, лишь смутно ощущаемых, и сентиментальности, явившихся одним из элементов т. н. мировой скорби, наполняющей новейшее время.

Под влиянием в значительной степени Руссо возникла эпидемическая болезнь воображения и сердца, скорбные вопли которого выразил целый ряд поэтов Запада, начиная с Руссо, принадлежавших различным национальностям. Гёте, Шиллер, Платен, Шатобриан, Сенанкур, Коупер, Бёрнс, Байрон, Фосколо, Леонарди, Альфред де Мюссе, Ленау, Гейне и некоторые другие один за другим будут повторять скорбные возгласы, привнося собственные тоны.

Эти поэты мировой скорби отличались широтой и вместе неполною определенностью помыслов, чувством бесконечного; на их устах виднелась иногда насмешливая улыбка, они страдали, но иногда находили удовольствие в своих страданиях; из груди их исходил лирический вопль страсти, и в то же время им были свойственны пламенные порывы энтузиазма.

Они создали ряд фигур, весьма интересных, хотя и не совсем новых в западных литературах, потому что шекспировские Гамлет, меланхолик Жак, Тимон, мольеровский Альцест уже могут назваться предшественниками разочарованных и вышедших из житейской колеи (déclassés) героев XVIII и XIX веков. Последние удаляются от общества, считают себя великими душами, не могущими снизойти до общего уровня, живут великой идеей, проникнуты ею и готовы умереть из-за нее.

Ряд этих фигур скорби и отчаяния либо гнева открывает гётевский Вертер, а некоторым слабым прототипом их в литературе был герой романа Руссо «Новая Элоиза» (1769) Saint-Preux (Сен-Прё), как прототипом их в жизни явился Руссо. Saint-Preux выказывает внутреннюю разорванность, чувствительность, нерешительность, бесхарактерность, и вместе он идеал учителя, как рисовался последний воображению Руссо, протестант против предрассудков, скептик и скорбник вроде последнего. Saint-Preux – отображение сокровеннейшей жизни и чувствований своего автора.

Своими колебаниями, силою и экзальтацией своей страсти, могучей и непреодолимой, поэзией этой страсти и ее утонченностями Saint-Preux становится предшественником романических героев, каковы Вертер, Леонс, Освальд, Рене, Оберманн, Адольф.

Известнейшие из этих поэтических личностей до времени Пушкина включительно – Вертер Гёте, Рене Шатобриана, Адольф Бенжамена Констана, Чайльд Гарольд и другие герои Байрона.

Вертер, появившийся в свет четырнадцать лет спустя после выхода романа Руссо, – значительно уже выработанный, сконцентрированный и сложившийся тип déclassé, какого в целом еще не было в литературе XVIII века и какой существовал в жизни в таком сосредоточенном виде лишь пока в лице Руссо, занимавшего под конец совсем уединенное положение в свой век в качестве мятежной личности и гордеца. Роман представил чрезвычайно яркое освещение «внутренней жизни души молодой и больной». Идеи и вкусы Вертера жан-жаковские, и вместе то были отчетливо и синтетично выраженные иллюзии времени, верившего в первоначальную доброту людей, проникшегося презрением к обществу, источенному червями, и бросившегося в культ безыскусственной природы, опять в новейшее время ставшей предметом эстетического чувства.

В силу полного соответствия духу времени и состоянию общества, которое должна была обновить революция, благодаря также жизненности и чрезвычайной выразительности роман о Вертере достиг необычайного успеха не только в Германии, но и в остальной Европе, вызвав множество подражаний и навеяв немало подобных же литературных произведений[193].

Они были тем естественнее, что XVIII век заканчивался сильными душевными потрясениями, утомлением и моральным истощением; вера в убеждения, прежде вдохновлявшие, и энтузиазм были подорваны неудачным опытом революции. Разрушение ее иллюзий порождало меланхолию.

Соответственно всему тому всюду развилась литература, выражавшая чувство пустоты и бесплодной горести жизни. Вертеризм перерождался: печальное сетование мало-помалу переходило в тоску, как у Рене, либо в пессимизм, как у Оберманна. Меланхолия овладевала все более и более и сделалась постепенно настоящею «болезнью века», как наименовали французы душевное состояние истомы, безграничных порываний и сознания бессилия овладеть новыми раскрывавшимися горизонтами.

Своим романом о Вертере Гёте создал весьма яркий тип юноши, оказывающегося в разладе с окружающею действительностью, между прочим и благодаря несчастной любви. В этом Гёте стал образцом для всех позднейших подражателей Руссо. Герои этих подражателей относятся одинаково к цивилизованному обществу: они не согласны подчиняться его требованиям, касаются ли эти требования практической деятельности или морали. Потому все они вынуждены искать выхода из своего протеста и уныния и бегут из общества. Одни поканчивают с собою, как Вертер[194]; другие не умерщвляют себя, а пытаются найти утешение и облегчение в близости к природе, в экстатическую любовь к которой бросаются с чрезвычайною страстностью, уединяясь в безграничных прериях Америки[195], или же среди мощных впечатлений возводящего ввысь мира Альп[196].

В 1799 году появились «Rêveries» («Мысли об исконной природе человека». – Примеч. ред.) Сенанкура, предшествовавшие его «Obermann»-y, в 1801 году – «Atala» Шатобриана, в 1803-м – «Peintre de Salzbourg» («Зальцбургский живописец». – Примеч. ред.) Нодье, в 1804 году «René» Шатобриана и «Оберманн» Сенанкура, а в 1806 году был написан изданный десятью годами позднее «Адольф».

В особенности крупным литературным событие было появление поэм в прозе: «Atala» и «René» Шатобриана, выказавших значительный талант автора, а также немалую долю оригинальности в выражении скорбного чувства, меланхолии и мечтательности (rêverie), выступавших уже у Руссо и снискавших последнему неизмеримое количество откликов в сердцах его читателей и в творчестве его последователей.

Герой поэм Шатобриана Рене, как бы младший брат Вертера, человек уже конца XVIII века, хотя представлен жившим в начале его, в некоторых отношениях личность более широкая, чем Вертер. Этот уроженец кельтского уголка Европы, одержимый страстью к неведомому, «lа passion du vague», находит лишь некоторое утешение в природе со свойственнною кельту пламенною любовью к пейзажу, не отрешаясь вполне от связи с обществом, но только избранное им общество более или менее близко к первобытному: это – общество североамериканских индейцев. Особую прелесть поэм Шатобриана составляло меланхолическое созерцание непрочности земных благ и преклонение перед вечными чудесами природы, мир порывов и мечты, раскрываемый со страстным красноречием и горячностью. Несчастия Рене давали разительный урок уныния, тем более что он исходил от христианина-меланхолика, напрасно ищущего цели в земном существовании. Его печаль непреодолима, и он не чувствует постоянного влечения ни к чему. «Я ищу неизвестного блага», – говорит он и всюду носит с собою тоску.

Ф.-Р. Шатобриан

Atala и René затмили все другие произведения сродного вертеровскому настроению, и со времени выхода их в свет Рене стал носителем вертеризма. Очевидно, в направлении того времени наиболее подходила мягкая и примирительная скорбь, не порывающая вполне связей с миром и с прошлым, представителем которой в литературе явился пламенный меланхолик и болезненный мечтатель Рене. В этой личности можно наблюдать весьма характерный и типический для первых десятилетий нашего века процесс соглашения духа XVIII века с поворотом к старине до XVIII века и чувству бесконечного, заглохшему в литературе прошлого столетия.

Шатобриану принадлежала весьма видная роль в образовании того, что когда-то называли «le mal du siёcle» – болезнью века – и что можно бы назвать проще романтическою меланхолией. К сожалению, еще не выяснено с полною точностью, что именно приходится в ней на долю Шатобриана, но, по-видимому, надо признать, что Шатобриан повлиял более Байрона и Гёте на развитие «болезни века»[197]. Он первый если не создал, то сообщил обширную популярность излюбленному романтическому типу мятежного декламатора (Вертер еще не декламатор). И не только литературными детьми Руссо, но и последователями Шатобрианова Рене были разочарованные люди и фаталисты, столь долго модные в западных литературах Лара, Чайльд Гарольд и др. до позднейших романтических героев включительно.

Они доходили до крайнего индивидуализма. Авторы их забывали, что вдохновитель их, Руссо, не остановился на точке зрения обеих своих диссертаций, написанных в ответ на дижонские вопросы, указывавших золотой век в естественном состоянии человека и выражавших глубокое сетование об утрате этого века. Науки и искусства, приобретения культуры, по взгляду, выраженному в этих диссертациях, – печальное вознаграждение за утрату счастья, каким пользовался человек в первобытном состоянии. А в «Contrat social» и «Эмиле» Руссо должен был признать, что идеал свободы и нравственности не за нами, а впереди нас. И Руссо пришел к такой поправке, отрекаясь от точки зрения индивидуального счастья, которое одно лишь было первоначально принимаемо им во внимание. Руссо ввел в решение вопроса более широкие соображения: как одинокий обитатель лесов, человек жил бы счастливее и свободнее, но он был бы добр без заслуги с его стороны, не был бы добродетелен, между тем как теперь обуздыванием страстей он достигает преимущества; этим обуздыванием и высшим благом – нравственностью своих поступков и любовью к добродетели – всякий обязан своему отечеству.

Как на Западе после крушения радужных надежд конца XVIII века далеко не все из деятелей того времени переходили в XIX с верою в прогресс общества, завещанною оканчивавшимся столетием Просвещения, так одолевала иных и у нас романтическая меланхолия или тоска.

Ее источник был тот же: непримиримость с жизнью, неприспособленность к окружающей обстановке, невозможность найти опорный пункт ни в вере живой и наивной за утратою ее, ни в политически безнадежной действительности, ни в обществе, разлад со всем окружающим и в то же время не в меру возросшая безграничность требований от жизни.

Общее веяние меланхолии возникло и у нас эволюцией нашей души и передавалось нам также с Запада то неуловимыми путями духовного общения, то литературой. Что до последней, то в ней отголоски чрезмерной «чувствительности» XVIII века[198] и запоздавшее у нас воздействие вертеризма сливались с увлечением Шатобрианом, собственно – его «Рене»[199]. Влияние шатобриановского разочарования отозвалось довольно печально в настроении Батюшкова, который «еще в 1811 г. сознавался, что любит этого сумасшедшего Шатобриана, а особливо по ночам, когда можно дать волю воображению»[200].

Надо прибавить к тому воздействие грустной поэзии Оссиана, которая нравилась одно время и Пушкину[201], и таких произведений, как роман Бенжамена Констана «Адольф», которым увлекались и образованные русские читатели с момента его выхода в свет (1816)[202], или «Jean Sbogar» («Жан Сбогар». – Примеч. ред.) Шарля Нодье.

Но сильнее всего другого, конечно, и удручающим образом на душу действовали обстоятельства русской жизни и разложение верований в старые устои. И у нас некоторые из отчаивавшихся повторяли рассуждение Гамлета: То be or no to be, that is the question, и иные поканчивали с собою, как молодой адъютант вел. кн. Константина Павловича Меллер-Закомельский, оставивший письма, в которых заявлял, «что застрелился потому, что надоело ему жить и что чувствует свою близкую кончину»[203]. Другие продолжали жить, но без радования о жизни, и сибаритства XVIII века не было и следа[204].

Кн. П.А. Вяземский, например, «тоскует и страдает душою»[205], и, кажется, объяснение этого душевного состояния можно найти в его безотрадном созерцании русской действительности. «Я ничего не знаю скучнее русской жизни, – читаем в одном из его писем, – в ней есть что-то такое черствое, которое никак в горло не лезет; давишься, да и полно, а сердце (желудок нравственного бытия) бурчит от пустоты». Равным образом и друг Вяземского, А.И. Тургенев, восхищавшийся Байроновым «Манфредом»[206], не знал душевного мира: «Мне ум и сердце велят странствовать. Здесь ни с тем, ни с другим не уживешься, или, лучше сказать, здесь уму тесно, а сердцу душно, потому что последнее трудно угомонить, когда ум в бездействии. Один он может усмирить порывы вечного своего антагониста. Мне кажется, что одному Карамзину дано жить жизнью души, ума и сердца. Мы все поем вполголоса и живем не полною жизнью, оттого и не можем быть довольны собою, à moins de l’être a la manière de Simon le Franc»[207].

Понятно после всего этого, что и у нас должны были явиться литературные образы своих выбитых из колеи, déclassés, или «лишних людей», как их называли в нашей литературе 40-х и последующих годов.

В поэзии Пушкин стал первым ярким выразителем нашей «болезни века», страдания обособившейся человеческой души: Батюшков передавал эти страдания не столь полно и напряженно, хотя и изумлял иногда своих друзей взрывами грусти[208]. О Жуковском же кн. П.А. Вяземский отозвался так в 1819 году: «Главный его недостаток есть однообразие выкроек, форм, оборотов, а главное достоинство – выказывать сокровеннейшие пружины сердца и двигать их. C’est le poète de la passion, то есть страдания. Он бренчит на распутье: лавровый венец его – венец терновый, и читателя своего не привязывает он к себе, а точно прибивает гвоздями, вколачивающимися в душу»[209]. Пушкин годом раньше выразил нисколько иначе и не столь резко впечатление, какое производила на него «пленительная сладость стихов» поэта, «стремившегося возвышенной душой к мечтательному миру, творившего для немногих»: внемля стихам Жуковского, по словам Пушкина,

Утешится безмолвная печаль,

И резвая задумается радость[210].

Такое воздействие поэзии Жуковского превзойдено произведениями Пушкина. Пушкин первый в нашей литературе стал передавать душевную скорбь, характеризующую XIX век, с удивительною силою многосторонней человечности. Пушкин первый отчетливо проанализировал грусть и тоску, которые стали испытывать наравне с западноевропейцами и русские люди с начала настоящего столетия, и воспроизвел эти душевные состояния не только в своей лирике, но и в объективном изображении – в нескольких поэмах.

Начальные проявления грусти в поэзии Пушкина были навеяны, по-видимому, влиянием других поэтов, между прочим Батюшкова и Жуковского, и относятся к довольно ранней поре – к семнадцатому году жизни поэта (1815)[211]. Мечтательность его усилилась, когда он «встретился с осьмнадцатой весной, задумчиво внимая шум дубравный». Он восклицал (1816)[212] (пользуясь отчасти выражениями Карамзина, сейчас названных поэтов и Жильбера):

Где вы, лета беспечности недавной?..

Моя стезя печальна и темна…

Увы, нельзя мне вечным жить обманом

И счастья тень, забывшись, обнимать!

Вся жизнь моя – печальный мрак ненастья…

Душа полна невольной, грустной думой;

Мне кажется, на жизненном пиру

Один, с тоской, явлюсь я – гость угрюмый,

Явлюсь на час, и одинок умру[213].

Так уже тогда поэт

…радость светлую забыл,

и его

…печали мрачный гений

Крылами черными покрыл[214].

Подобные «мученья» еще не были выражением горя, вполне выношенного душой молодого поэта, да и горе это не было глубоко, если и в вызванных им «слезах сокрыто наслажденье»[215], и поэт еще ждал «в жизни сей утешенья» от своего «скромного дара и счастья друзей»[216]. «Надежды ранний цвет» и сердце поэта тогда увядали лишь от «горестей несчастливой любви»[217], и желание его, чтобы улетел «сонь жизни»[218], и видение смерти[219] были только временны, как временно бывало и решение расстаться с поэзией[220]. В другие моменты поэт готов был думать,

…что любовь погасла навсегда,

Что в сердце злых страстей умолкнул глас мятежный,

Что дружбы наконец отрадная звезда

Страдальца довела до пристани надежной,

и «желанья» усыплялись «гордым разумом»[221].

«Сожаления» об утрате

Обманов сладостной мечты[222],

в значительной степени наполнявшие поэзию Пушкина в последний год пребывания его в Лицее, заглохли было на время по выходе из этого заведения,

Когда погасли дни мечтанья,

поэта позвал «шумный свет»[223], и он «вел дни»

С Амуром, шалостью, вином[224].

Тогда «все снова расцвело»[225], и «философу раннему», который

… милые забавы света

На грусть и скуку променял,

И на лампаду Эпиктета

Златой Горациев фиал,

поэт преподавал советы в духе эпикуреизма:

До капли наслажденье пей,

Живи беспечен, равнодушен!

Мгновенью жизни будь послушен

Будь молод в юности твоей![226]

А другого приятеля просил не пугать

Гроба близким новосельем:

Право, нам таким бездельем

Заниматься недосуг[227].

Мечтателю Кюхельбекеру Пушкин говорит:

О, если бы тебя, унылых чувств искатель,

Постигло страшное безумие любви…

Поверь, тогда б ты не питал

Неблагодарного мечтанья…[228]

Но, как будто не желая еще отдаваться «грусти и скуке», поэт с 1819 года все-таки вновь впадал по временам в «уныние», «унылой думой»

Среди забав был часто омрачен

и «душой усталой разлюбил веселую любовь»[229]. Взамен ее начали овладевать мыслью более серьезные предметы вдохновения. В стихотворении «К Чаадаеву» (1818) Пушкин писал:

Исчезли юные забавы,

Как дым, как утренний туман!

Но в нас кипит еще желанье:

Под гнетом власти роковой

Нетерпеливою душой

Отчизны внемлем призыванья!

Мы ждем с томленьем упованья

Минуты вольности святой[230].

Поэт писал «Про себя»:

Великим быть желаю,

Люблю России честь,

Я много обещаю,

Исполню ли – бог весть[231].

Проговариваясь уже ранее, что Бог создал для поэтов «уединенье и свободу»[232], «угоревший в чаду большого света»[233], «от суетных оков освобожденный» поэт теперь радостно приветствовал

…пустынный уголок,

Приют спокойствия, трудов и вдохновенья,

где он учился «в истине блаженство находить», «вопрошал оракулов веков» и так обращался к ним:

В уединенье величавом

Слышнее ваш отрадный глас:

Он гонит лени сон угрюмый,

К трудам рождает жар во мне,

И ваши творческие думы

В душевной зреют глубине[234].

Теперь он любил «малый круг друзей», «лихих рыцарей любви, свободы и вина»,

Где ум кипит, где в мыслях волен он,

Где спорят вслух, где чувствует сильнее[235].

По-прежнему любил он также

…вечерний пир,

Где веселье председатель,

А свобода, мой кумир,

За столом законодатель[236],

любил острые выходки во вкусе Клемана Маро[237]. По-прежнему Пушкин находил иногда, что

Все призрак, суета,

Все дрянь и гадость;

Стакан и красота —

Вот жизни сладость.

Любовь и вино

Нам нужны равно.

Без них человек

Зевал бы вовек.

К ним лень еще прибавлю…[238]

Но рядом со всем этим, «скучая жизнью, томимый суетою», поэт уже задавался вопросом:

К чему мне жить? Я не рожден для счастья,

Я не рожден для дружбы, для забот[239],

и признавал, что от всех утех юности

Останется уныние одно[240].

И прежде он говорил: «Уж я не тот!» Теперь перемена в нем была сильнее прежней и многостороннее. Не одиночество в любви, а и другие причины[241] обусловливали то, что и ранее иногда «за чашей ликованья» поэта можно было найти

…объятого тоской,

Задумчивым, с поникшей головой,

и он испытывал душевные страдания[242]. То было

Тоскующей души холодное волненье[243].

Поэт ошибался, когда говорил, что для него

Исчезли навсегда часы очарованья…

Надежда в сердце умерла[244].

Но все же со времени перевода Пушкина на юг, с 1820 года, печаль свила надолго прочное гнездо в душе поэта, стала осмысленнее и шире по своим мотивам и начала еще более переходить из личной в мировую скорбь и тоску, вполне, однако, не став ею и в самый бурный период жизни Пушкина.

Первое из стихотворений, написанных Пушкиным на юге, элегия «Погасло дневное светило»[245], относящаяся к сентябрю 1820 года и вылившаяся из-под пера поэта уже при несомненном знакомстве с Байроновым Чайльд Гарольдом, выказывает некоторое внешнее родство настроения поэта, плывущего у берегов родины, с прощальною песнью – «Good Night» – Байронова героя мировой скорби[246], недалека от угрюмой холодности той песни: в «тоске» нашего поэта примешивается «волненье»; «воспоминаньем упоенного» «в очах родились слезы вновь», которых не ведает Чайльд Гарольд;

Душа кипит и замирает;

Мечта знакомая… летает.

Душу нашего поэта наполняют воспоминания о прошлом: о «безумной любви», о «наперсницах порочных заблуждений»,

Которым без любви он жертвовал собой,

Покоем, славою, свободой и душой,

об «изменницах младых, подругах тайных весны златые», о «питомцах наслаждений, минутной младости минутных друзьях». Все это знал и Чайльд Гарольд=Байрон; «потерянная младость» и его, как нашего поэта, «рано в бурях отцвела»; но напрасно по-прежнему Пушкин приписывает себе «сердце хладное»: он не порвал, как Чайльд Гарольд, с прошлым: пред ним живо, говорит он,

…все, чем я страдал, и все, что сердцу мило,

Желаний и надежд томительный обман…

……………………………………………………………

Искатель новых впечатлений,

Я вас бежал, отечески края…

………………………………………….

…Но прежних сердца ран,

Глубоких ран любви ничто не излечило…

Носитель этих неизлечимых ран, проливающий слезы, – прежний Пушкин, подобный Чайльд Гарольду лишь тем, что оставил «печальные брега туманной родины» своей, плыл на корабле «по грозной прихоти обманчивых морей» и будто бы не желал возвращаться домой, стремясь в

Земли полуденной волшебные края[247].

Наш «страдалец», полный «дум тяжелых» и «уныния»[248], не любит одиночества, не прочь

Наслушаться речей веселых,

«нежной красоты» и «юности живой», «девы розы», «оков»[249] которой «не стыдится», и говорит:

Смотрю на все ее движенья,

Внимаю каждый звук речей,

И миг единый разлученья

Ужасен для души моей[250].

Свою скорбь и тоску, никогда не доходившие до полного бегства от людей, ненависти, пессимизма и безнадежности, Пушкин передал не только в лирике, но и в более или менее объективном изображении – в ряде поэм. В них наш поэт воспроизводил романтическую меланхолию с каждым разом все отчетливее, художественнее и ближе к действительности.

Герои разочарования, изображенные в поэмах Пушкина, – лишь отчасти литературные потомки Руссо и гётевского Вертера, шатобрианова Рене и других романических личностей Запада. В большей степени они – носители душевных страданий и дум нашего поэта и его сверстников.

Таков прежде всего «Кавказский пленник», герой первой из пушкинских поэм разочарования и скорби. В нашей поэзии это первый крупный представитель бегства на западный лад из цивилизованного общества, но вместе и в значительной степени самостоятельный образ. В нем отзывается прежде всего то же настроение, с каким нас ознакомили сейчас рассмотренные стихотворения Пушкина; в нем можно узнать, по признанию самого поэта,

Противоречие страстей,

Мечты знакомые, знакомые страданья

И тайный глас души

поэта, который

…погибал безвинный, безотрадный,

И шепот клеветы внимал со всех сторон,

……………………………………………………………

…рано скорбь узнал, постигнут был гоненьем;

…жертва клеветы и мстительных невежд;

Но, сердце укрепив свободой и терпеньем,

…ждал беспечно лучших дней,

И счастие… друзей

…было сладким утешеньем[251].

Можно бы подыскать ко многим, важнейшим по выражению основной мысли, стихам «Кавказского пленника» соответственные места в предшествовавшей лирике Пушкина, между прочим уже лицейского периода[252], и из этого ясно, насколько скорбь, характеризующая Пленника, была выношена в душе его поэта. После того внешние сходства с произведениями иностранных литератур[253], какие можно открыть в некоторых подробностях повествования и обрисовки героя поэмы, не имеют первостепенного значения для уяснения ее генезиса. Внутренний генезис дан уже только что изложенною историею кризиса в душе Пушкина начиная с последнего года пребывания его в Лицее. «Кавказский пленник» – лишь образное выражение и закрепление, сведение воедино известных уже нам и ранее душевных переживаний самого поэта: его беззаботной и радостной молодости, затем бурной жизни, гонений, страданий и увядания сердца, измученного страстями, охлаждения души и сохранения ею, после всех этих крушений, еще стремления к свободе вдали от суетного света, на лоне природы и простой жизни. Многое из этого отличало и Байроновых героев, но Пушкин, как мы видели, пережил все это сам, и его Пленник носит отпечаток индивидуальных душевных состояний самого поэта. И вместе с тем Пленник – уже носитель мировой скорби, как она сложилась со времени Руссо, правда еще слишком юный и незрелый, как и сам поэт в то время. Уже

Людей и свет изведал он

И знал неверной жизни цену…

Наскучив жертвой быть привычной

Давно презренной суеты…

Отступник света, друг природы,

он лелеял еще «призрак священной свободы»:

Свобода! он одной тебя

Еще искал в подлунном мире…

С волненьем песни он внимал

Одушевленный тобою;

И с верой, пламенной мольбою

Твой гордый идол обнимал[254].

Как Пушкин, думавший было, что

Беллона, музы и Венера —

Вот, кажется, святая вера

Дней наших всякого певца[255],

желал поступить в военную службу, так и его Пленник отправился на Кавказ в надежде достигнуть там истинной свободы, избежав

Давно презренной суеты,

И неприязни двуязычной,

И простодушной клеветы[256].

Очутившись в плену у горцев, «отступник света, друг природы»

Любил их жизни простоту,

Гостеприимство, жажду брани,

Движений вольных быстроту…

…все тот же вид

Непобедимый, непреклонный[257].

Во всем этом настроении было много юношеской неопытности, и эксцентричное искание истинной свободы не увенчалось успехом. Самый герой не облечен чарами особой привлекательности и вообще, по справедливому замечанию самого поэта[258], это – «первый неудачный опыт характера, с которым Пушкин насилу сладил». Поэт «в нем хотел изобразить это равнодушие к жизни и к ее наслаждениям, эту преждевременную старость души, которой сделались отличительными чертами молодежи XIX века»[259], представить «молодого человека, потерявшего чувствительность сердца в несчастиях». Пленник выказывает «бездействие, равнодушие к дикой жестокости горцев и к прелестям кавказской девы»[260], но нельзя не признать, что мировой скорбник очерчен в нем еще бледно и неполно.

Причудливую форму, подобно как в Шиллеровых «Разбойниках», получило искание свободы также и в «Братьях-разбойниках» Пушкина. Поэт заканчивает эту поэму словами:

…В их сердце дремлет совесть:

Она проснется в черный день[261].

Оказывается неудовлетворенным своею жизнью, чуя высшие начала, и герой «Бахчисарайского фонтана» (1822), «грозный хан» Гирей, «повелитель горделивый», к «строгому челу» которого присматривались со вниманием все подчиненные:

Благоговея, все читали

Приметы гнева и печали

На сумрачном его челе.

Эта «гордая душа» «скучает бранной славой»; «полон грусти ум Гирея»; последний не заглядывает и в роскошную «заветную обитель еще недавно милых жен». Гирей презрел чудные красы «звезды любви, красы гарема», грузинки Заремы,

И ночи хладные часы

Проводит мрачный, одинокий,

С тех пор, как польская княжна

В его гарем заключена[262].

Причина тоски Гирея – особая любовь к пленной княжне Марии. Он чтит пленницу не как других невольниц, потому что смутно чувствует в ней то же, что привлекало к ее образу и самого поэта, – «души неясный идеал»[263], ангельскую, «чистую душу»:

С какою б радостью Мария

Оставила печальный свет!

Мгновенья жизни дорогие

Давно прошли, давно их нет!

Что делать ей в пустыне мира?

Уж ей пора, Марию ждут,

И в небеса, на лоно мира

Родной улыбкою зовут[264].

Этот-то «нежный образ» и раскрыл «мрачному, кровожадному» хану обаяние глубокой внутренней жизни, которой он дотоле не подозревал, и заронил в него зерно новой жизни. Оно не проросло в нем, и поэт не совсем удачно передал, как

…в сердце хана чувств иных

Таится пламень безотрадный[265],

но все-таки «Бахчисарайский фонтан» совершеннее изображает неудовлетворенность обычною жизнью, чем «Кавказский пленник», передает ее более правдиво и естественно и в более реальной обстановке. Самая критика «гордой» и черствой души, надлежащая ее оценка дана еще лучше образом Марии, чем оценка Пленника – сопоставлением с любящею его черкешенкой[266]. Поэма о фонтане оправдывает слова поэта, что

…сердце, жертва заблуждений,

Среди порочных упоений,

Хранит один святой залог,

Одно божественное чувство[267].

В таком воззрении уже как бы проскальзывала легкая поправка в представлении гордых душ в ореоле особой привлекательности. Пушкин уже привносил в изображение героев разочарования давние русской действительности и личного опыта и наблюдения и начинал освещать при помощи своего нравственного чутья лучше всех своих западноевропейских предшественников в изображении этого типа все слабые стороны последнего, эгоизм (в Пленнике, Гирее и Алеко), любовь к праздности и лень (в Алеко), отсутствие твердых положительных начал (в Онегине) и т. п.

И в этой критике Пушкину мог несколько помочь своими более зрелыми произведениями тот самый Руссо, от которого вышло все это литературное движение мировой скорби. Пушкин, как и Руссо, встал на точку зрения необходимости обуздывания страстей и эгоизма. Этим он отличается более всех других поэтов в изображении и оценке героев разочарования. Уразуметь несостоятельность их Пушкину много пособило его русское тонкое, нравственное чутье, но не прошло для него бесследно при этом и влияние Руссо. В «Цыганах» мы услышим и повторение тезисов первых диссертаций этого писателя, и опровержение их применительно к нравственному чутью нашего поэта и к позднейшим поправкам парадоксов французского писателя.

«Задумчивый»[268] Руссо был известен Пушкину уже на двенадцатом году жизни поэта[269]. Жан-Жаком, по-видимому, тогда увлекалась сестра Пушкина Ольга (впоследствии Павлищева)[270]; и это увлечение могло передаться и нашему поэту. Потом Пушкин отзывался о Руссо весьма строго и пренебрежительно[271], но все-таки впечатления и увлечения детства не могли пройти бесследно, и Пушкин в год написания «Цыган» ставил Руссо в общем, кажется, выше Вольтера[272], потому что характерной чертой последнего признал «скептицизм», а особенностью Руссо – «филантропию»[273]. И уже в юные годы Пушкина образ Руссо внушал ему обаяние великого страдальца: Пушкин называл его в ряду тех поэтов, мимо которых «катится фортуны колесо»:

Родился наг – и наг вступает в гроб Руссо[274].

Не ко всему, конечно, в произведениях Руссо мог относиться сочувственно Пушкин. Он не мог, напр., разделять воззрение отчаявшегося Руссо, что «le pays de chimères est, en ce monde, le seul digne d’être habité», не мог не усматривать искусственности и преувеличений риторизма в обвинении цивилизации и в других тирадах Руссо.

Но многое в учении Руссо должно было с юношеских лет привлекать пылкого и не любившего удержа поэта: призыв следовать голосу внутренней природы, превознесение добрых чувствований и страсти, возведение ее в идеал не могли не найти отклика в горячем сердце Пушкина[275]. Не мог пройти бесследно для нашего поэта и тот призыв к природе и свободе, который так отличал Руссо в ряду французских писателей XVIII века и который находил у нас поддержку и в чтении Лафонтена, в особенности же Грея и Томсона. Свое влечение к природе русский человек выразил уже издавна в песнях о матери-пустыне, о раздолье безбрежных степей и т. п.

Отчетливое уразумение прелести и спасительности общения с природой возросло в Пушкине с той поры, как перевод на юг и другие обстоятельства обострили его отношение к властям и обществу и, в связи с знакомством с поэзией Шатобриана и Байрона, сделали более близким учение Руссо об извращениях цивилизации и о преимуществах, какими пользуется неиспорченные «l’homme de la nature» (человек, не подвергшийся влиянию цивилизации. – Примеч. ред.), живущие согласно с голосом своего сердца и подчиняющиеся лишь велениям природы.

Это учение Руссо и излюбленные тезисы последнего заметно выступают в поэме Пушкина «Цыганы» (1824)[276]—[277], сливаясь с тем, что действительно было пережито самим поэтом: Пушкин сознавался, что за цыган

…ленивыми толпами

В пустынях, праздный, он бродил,

Простую пищу их делил

И засыпал пред их огнями;

В походах медленных любил

Их песней радостные гулы,

И долго милой Мариулы

…имя нежное твердил[278].

Еще и позднее (в 1830 году) любил он бывать у них[279] и признавал их «счастливым племенем»[280]. В Пушкине отзывалась в данном случае свойственная нашему народу любовь к приволью, увлекавшая в предшествовавшие века к блужданию в степях, к основанию казацких вольниц на пограничье русских земель и далее. Оттуда же увлечение некоторых цыганскими песнями. Эта как бы прирожденная народу любовь к приволью слилась в Пушкине с теми идеями о простом, но счастливом житье-бытье вдали от городской и искусственной цивилизации, которые были пущены в обращение со второй половины XVIII века Руссо и его последователями, в особенности Бернарденом де Сен-Пьером и Шатобрианом. Герой «Цыган» Алеко, подобно своему автору Пушкину, был преследуем «законом», подобно поэту был «изгнанником перелетным» и решился на «добровольное изгнание» – искать покоя среди цыган, пленившись их житьем:

Как вольность, весел их ночлег

И мирный сон под небесами.

В обстановке их жизни

Все скудно, дико, все нестройно,

Но все так живо-непокойно,

Так чуждо мертых наших нег,

Так чуждо этой жизни праздной,

Как песнь рабов однообразной[281].

Решившись стать цыганом, другом черноокой Земфиры,

Теперь он вольный житель Mиpa…

И жил, не признавая власти

Судьбы коварной и слепой[282].

Вслед за Руссо и Алеко отзывался с презрением о жизни оставленных им «людей отчизны, городов». В его речах слышим уже то противоположение безграничной свободы и красоты жизни в природе печальному и подневольному житью в удалении от нее, среди уродств цивилизации, на которое есть намеки и у Лермонтова и которое развито обстоятельно Л.Н. Толстым. Как теперь Л.Н. Толстой, Алеко не любил

Неволю душных городов!

Там люди в кучах, за оградой

Не дышат утренней прохладой,

Ни вешним запахом лугов,

Любви стыдятся, мысли гонят[283]

и пр.

Следовало порицание жизни в цивилизованном обществе, в частности в великосветском кругу, неоднократно прорывающееся в поэзии Пушкина с довольно раннего времени и до конца[284].

Значение «Цыган» в нашей поэзии несколько напоминает значение Шиллеровых «Разбойников». Пушкин также искал выхода из душной и затхлой атмосферы современного ему общества. Признавая свет безнравственным, «презревший», подобно Руссо, «оковы просвещения», ставший вольным, как цыгане, Алеко не нашел, однако, счастия, потому что не покончил со своими страстями:

…Боже, как играли страсти

Его послушною душой!

С каким волнением кипели

В его измученной груди![285]

Алеко, расставшись с цивилизацией, не хотел отказаться также от ее привычек, от того, что он считал своими «правами» и что было эгоизмом[286], и ему в его гордости были непонятны нравы цыган, не имеющих забот и не терзающих и не казнящих, «смиренной вольности детей», у которых женщина «привыкла к резвой воле» и безнаказанно пользуется ею.

И в момент окончания «Цыган» Пушкин как бы порешил, что счастье среди сынов природы, о котором говорили Руссо и его последователи, невозможно уже для одержимого страстями образованного человека, привыкшего к «неволе душных городов» и настолько сжившегося с нею, что, ища свободы для себя, он отказывает в ней другим, ограничивающим чем-нибудь его эгоизм:

…счастья нет и между вами,

Природы бедные сыны!

И под издранными шатрами

Живут мучительные сны…

……………………………………..

И всюду страсти роковые,

И от судеб защиты нет[287].

Очевидно, такой вывод заключал меткую отповедь проповедникам бегства в приволье простой жизни сынов природы и в значительной степени подрывал иллюзии о счастье среди этих сынов. Но все-таки Пушкин не отказался вполне от одной из излюбленнейших и симпатичнейших грез и прежних времен, и XVIII века, впервые отчетливо в новой литературе выраженной Руссо и продолженной и продолжаемой другими вплоть до наших дней.

И постепенно эта мечта о счастье в возможной близости к природе и в жизни, отличной от жизни испорченного общества, созревала все более и более в уме Пушкина и принимала формы, уже не столь эксцентричные, как в «Цыганах», а более согласные с обычными путями цивилизованной жизни, как бы в соответствии тому, что за цыганами

Не пойдет уж их[288] поэт.

Он бродящие ночлеги

И проказы старины

Позабыл для сельской неги

И домашней тишины[289].

Такая уже более зрелая форма доброй мечты, мысль о том, что лучшее и истинное счастие возможно и в цивилизованном обществе, но лишь в жизни, близкой к природе и народу, отчетливо уже выступает в произведении, первые главы которого были написаны одновременно с «Цыганами», именно в «Евгении Онегине».

В этом романе наряду с героем скуки Онегиным рельефно выдвигается другая, положительная, фигура Татьяны, которую Достоевский справедливо назвал истинною героинею произведения. Татьяна менее оторвана от родной почвы, чем Онегин, и более близка к русской жизни в силу своего воспитания и любви к народу.

Правда, пытаются теперь доказать, что «полурусскою была в значительной степени и Татьяна, воспитанная на западной литературе, живущая ее идеалами»[290]. Но, по словам поэта, Татьяна была совсем «русская душой». Тем не менее не лишено, конечно, значения, что

Она по-русски плохо знала,

Журналов наших не читала

И выражалася с трудом

На языке своем родном,

Итак, писала по-французски[291].

Несомненно также, что Татьяна – героиня отчасти во вкусе западноевропейского романа второй половины XVIII и начала XIX века. К природным, не составляющим, однако, национальной особенности и развитым отчасти благодаря чтению западных романов чертам ее характера относилось то, что она

…в милой простоте

…не ведает обмана

И верит избранной мечте.

…любит без искусства,

Послушная влеченью чувства,

…так доверчива она,

…от небес одарена

Воображением мятежным,

Умом и волею живой,

И своенравной головой,

И сердцем пламенным и нежным[292].

В ее письме к Онегину «сердце говорит, все наружу, все на воле»[293]. Эта мечтательная и нежная натура могла любить грустный диск луны, помимо моды романтических героинь. Но это дитя природы было полно и мечтаний, навеянных чужими литературами. Так, когда Татьяна полюбила Онегина,

Счастливой силою мечтанья

Одушевленные созданья,

Любовник Юлии Вольмар,

Малек-Адель и де-Линар,

И Вертер, мученик мятежный,

И бесподобный Грандисон,

Который нам наводит сон;

Все для мечтательницы нежной

В единый образ облеклись,

В одном Онегине слились[294].

Татьяна воображала и самое себя

…героиней

Своих возлюбленных творцов,

Клариссой, Юлией, Дельфиной[295].

Недаром

Она влюблялася в обманы

И Ричардсона и Руссо[296].

Ясно отсюда, что воображение Татьяны было наполненно западными романами Ричардсона, Руссо, Гёте, M-me de Staël, М-mе Cottin, баронессы Крюднер!

Татьяна в этом уподоблялась образованным русским девушкам того времени[297], но вместе с тем уже в детстве

…страшные рассказы

Зимою, в темноте ночей,

Пленяли… сердце ей[298],

а потом также

Татьяна верила преданьям!

Простонародной старины[299],

и из выбора ее чтения еще не следует, чтобы она не была вполне «русская» своей «душой», по крайней мере в тех мечтах, которые решили судьбу ее души.

Если приглядимся к основным воззрениям Татьяны, то увидим, что они находились в связи не только с сейчас указанными мечтами и некоторыми основными идеями романов Ричардсона, Руссо, Гёте и др., но преимущественно – со средой, в которой выросла Татьяна. Она

Волненье света ненавидит;

Ей душно здесь… она мечтой

Стремится к жизни полевой,

В деревню, к бедным поселянам,

В уединенный уголок,

Где льется светлый ручеек,

К своим цветам, к своим романам,

И в сумрак липовых аллей,

Туда, где он являлся ей[300].

Татьяна в годы зрелости была не только «мечтательницей милой»[301] и рассуждала не только в духе идеальных и сентиментальных героинь западноевропейских романов, любительниц идилий, когда говорила, уезжая из родной деревни:

Прости, веселая природа!

Меняю милый, тихий свет

На шум блистательных сует[302];

или в Петербурге:

…Сейчас отдать я рада

Всю эту ветошь маскарада,

Весь этот блеск, и шум, и чад,

За полку книг, за дикий сад,

За наше бедное жилище…

Да за смиренное кладбище,

Где нынче крест и тень ветвей

Над бедной нянею моей[303].

Чертою воспитания и вместе народности Татьяны следует признать, что

Все тихо, просто было в ней[304].

Влияние русских нравов сказалось и в знаменитом ответе ее Онегину:

Я вас люблю (к чему лукавить?),

Но я другому отдана;

Я буду век ему верна[305].

В этих словах выступает с решительностью нравственное чувство, резко отличающее Татьяну от руссовской Юлии. Julie d’Etange была приведена к религии своими несчастиями и искала убежища в Боге, чтобы найти у Него то милосердие, в котором отказывали ей люди. Даже в том самом письме Татьяны к Онегину, в котором указывают, не совсем, впрочем, убедительно[306], совпадения с выражениями Юлии Вольмар, находим такие коренные черты русского склада, как веру в суженого:

Я знаю, ты мне послан Богом,

До гроба ты хранитель мой…

или русскую религиозность:

Ты говорил со мной в тиши,

Когда я бедным помогала,

Или молитвой услаждала

Тоску волнуемой души[307].

Вот эти-то природные и чисто народные черты характера Татьяны, в соединении с ее милою наивностью и свежестью ее нравственной натуры, и сообщили ее образу особую прелесть в фантазии поэта. На основании слов самого Пушкина[308] в Татьяне надо признать его идеал, правильнее – одно из выражений его идеала. Сам поэт выразился в одном из разговоров, что Онегин не стоит Татьяны.

Как понимать это и почему Татьяна выше Онегина? Татьяна как будто уступает последнему в широте образования и в знании света и людей, но она – в большей степени русская душой, т. е. сердцем, умом и волею. Своею тонкою женской душой она лучше Онегина прочувствовала и поняла высшую правду жизни и нашла лучше Онегина выход из удушья испорченного света. Она пока не бежит из последнего и остается на месте, но вся ее душа – не в «омуте» пустой великосветской жизни и в скитальчествах, между прочим и среди прекрасной, чарующей красотами природы, а в памятовании о лучшем, что есть в жизни: ее воображение наполняет мысль о житье неостывшим сердцем и деятельным умом в деревне, хотя бы и неприглядной[309], среди природы и «бедных поселян», которых, как видно из этого выражения, Татьяна очень любит. Один из самых дорогих образов, согревающих ее память о прошлом, принадлежит тому же деревенскому миру: это образ ее «бедной няни», упоминая о последней, не думал ли Пушкин о своей Арине Родионовне, которая так сблизила его с народом и о которой он тепло говорил уже в последний год своего пребывания в Лицее?[310] Сколь далеким от Татьяны во всем этом оказался Онегин: пребывание в родной деревне не дало ничего ни его уму, ни сердцу, а в противном случае сколько мог бы он сделать там! В Татьяне Пушкина можно, кажется, на основании сказанного усматривать уже вполне русское видоизменение и воплощение грез Руссо и его последователей о жизни вблизи природы; эти грезы нашли высшее и разумное осмысление и вполне действительное применение благодаря тому, что слились со старорусским идеалом жизни в простоте, но богатстве духовного содержания и со старорусским общением высшего класса с народом, которое держалось до печального разлада, являющегося и в жизни Онегина. Татьяна жила все еще мечтою, но то была прекраснейшая мечта, между прочим и поблизости к осуществлению.

В образе Татьяны дана была, таким образом, наилучшая поправка указанным грезам, а в ее любви к народу и ее самоотверженном подчинении себя долгу – лучшая критика героев скуки и тоски, последнею формациею которых под пером Пушкина явился Онегин – новое, более совершенное видоизменение Кавказского пленника и Алеко.

Повторяя и постепенно углубляя изображение «современного человека», Пушкин достиг отчетливого уяснения его душевного склада и причин его тоски, как десятью годами позднее – Лермонтов, также много раз принимавшийся за воспроизведение этого типа. В Онегине уже ясны причины, вызывавшие такое замечательное и важное явление нашей внутренней истории в XIX веке.

Онегин – как бы двусоставная личность: он гораздо более Татьяны примыкает к западной культуре и в то же время – живой тип неглубоко образованного русского человека XIX века, воспитавшегося исключительно в односторонне воспринятых заветах той культуры, столь много расходящейся со складом нашей общественной и нравственной жизни[311]. Русский по происхождению, Онегин оказывается в слабой степени таковым по своему нравственному складу, воззрению и настроению. Он – лишь одна из крупных русских разновидностей типа, впервые ярко обрисованного Гёте в период немецкого Sturm und Drang (Бури и Натиска. – Примеч. ред.), повторившегося в соответственный период нашей жизни в силу аналогии с Западом в развитии нашего общества и благодаря влиянию западных литератур. Одним из представителей этого типа в нашей жизни первых десятилетий XIX века был князь П.А. Вяземский, наряду с другими послуживший, быть может, отчасти прототипом пушкинского Онегина[312].

Воспитание пушкинского Онегина было чуждо, по-видимому, нравственных устоев. Образование его не шло далее чтения знатной русской молодежи в начале нашего века, когда

…все учились понемногу

Чему-нибудь и как-нибудь[313].

Онегин не изучал тщательно истории и старых писателей:

Зато читал Адама Смита

И был глубокий эконом[314],

и выглядел «философом в осьмнадцать лет»[315]. Его любимые авторы:

Юм, Робертсон, Руссо, Мабли,

Барон д’Ольбах, Вольтер, Гельвеций,

Локк, Фонтенель, Дидро, Парни,

Гораций, Кикерон, Лукреций…[316]

Когда жестокая хандра

За ним гналася в шумном свете,

Поймала, за ворот взяла

И в темный угол заперла,

Стал вновь читать он без разбора.

Прочел он Гиббона, Руссо,

Манзони, Гердера, Шамфора,

Madame de Staël, Биша, Тиссо,

Прочел скептического Беля,

Прочел творенья Фонтенеля,

Прочел из наших кой-кого,

Не отвергая ничего[317].

Из подбора писателей в библиотеке Онегина уже видно, куда направлялась его мысль, работавшая во время чтения, потому что

Хранили многие страницы

Отметку резвую ногтей…

На их полях…

Черты его карандаша:

Везде Онегина душа

Себя невольно выражает

То кратким словом, то крестом,

То вопросительным крючком[318].

Но в особенности настроение Онегина сказалось в обстановке его кабинета, «кельи модной»[319], и в предпочтительном внимании, какое он уделял некоторым современным поэтам:

Хотя мы знаем, что Евгений

Издавна чтенье разлюбил;

Однако ж несколько творений

Он из опалы исключил;

Певца Гяура и Жуана,

Да с ним еще два-три романа,

В которых отразился век,

И современный человек

Изображен довольно верно

С его безнравственной душой,

Себялюбивой и сухой,

Мечтанью преданной безмерно,

С его озлобленным умом,

Кипящим в действии пустом[320].

Друг Пушкина, князь П.А. Вяземский, назвал[321] нам один из этих непоименованных поэтов, любимых романов Онегина: именно роман «Адольф» того самого Бенжамена Констана, о котором любил рассуждать Евгений. Судя по словам Вяземского, «Адольф» нравился также Пушкину и приятели часто говорили меж собой «о превосходстве творения сего».

Приглядевшись повнимательнее к роману Бенжамена Констана, нельзя не заметить, что преимущественно к его герою подходит характеристика «современного человека», представленная в только что приведенной выдержке из романа Пушкина, а равно и герой последнего, Онегин, довольно близок к тому современному человеку[322], какого изобразил названный французский романист, т. е. к Адольфу. Онегин не сколок с Дон Жуана или какого-нибудь другого байроновского героя, например Чайльд Гарольда, с которыми ему общи лишь некоторые отдельные, лишь вскользь отмеченные нашим поэтом черты, например бурная юность, отданная страстям[323]. Он напоминает не менее существенными чертами и других западных героев тоски и скорби, а в особенности Адольфа, с которым у него наиболее сродства. Разумеем сходство не столько во внешней судьбе и, следовательно, во внешней истории, сколько в душевном складе, характере и идеях.

Онегин – не мещанин, как Saint-Preux и Вертер, а аристократ, как Рене и Адольф. По своему душевному складу, однако, Онегин ýже Вертера, которого Пушкин метко назвал «мучеником мятежным»[324] и который может быть признан личностью поэтическою, душою широкою, человеком гениальным, не могущим примениться ни к одному из требований общества. Хотя Онегин и скептик, как Вертер, и именуется «философом», но он не философ на немецкий лад, как Вертер, чужд лихорадочного пыла последнего и его экзальтации и не так отчетливо выражает любовь к природе, как Saint-Preux и Вертер. Онегин не проповедует так пламенно вражду к цивилизации, как Вертер и Алеко, и чужд риторизма Рене, не противополагая себя миру в антитезах. В то время как Вертер мечтает о природе и любви, а Рене также полон глубокого христианского чувства, порывов и мечты, Онегин как будто равнодушнее своих предшественников. Он не знает той глубокой печали, какая снедает душу Рене, не ведает и грандиозных помыслов о бессилии личностей и наций Рене, который безучастно окидывает взором все реальности жизни, как познавший бесконечное. Онегин не мечтатель-христианин и не мистик, как герой IIIатобриана. Он напоминает последнего лишь широтою образования, изяществом, непостоянством стремлений, или, лучше сказать, отсутствием глубоких и постоянных влечений, и тем, что не бежит надолго от людей, а остается среди них. Он ищет развлечения в уединении деревни, как Вертер, и в путешествиях, как Рене и Чайльд Гарольд, но к путешествиям прибегает и Адольф. Вообще же Адольф и Онегин тоскуют более или менее безучастно и сохраняют наиболее связи с образованным обществом, и Онегин в этом отношении отличается от Кавказского пленника и Алеко.

Повторяю, Адольф и Онегин – личности, наиболее приближающиеся к общему уровню, и авторы их обнаружили наименее склонности к идеализации их, хотя также выделяют их из окружающего их общества.

Значительное внутреннее родство Адольфа и Онегина проявляется в целом ряде общих им обоим воззрений, настроений и положений, которые мы и выделим из истории Адольфа, отметив параллели в романе об Онегине. Адольф – человек развитого ума, как и Онегин; он также «читал много, но всегда непоследовательно»[325]. Он рано (с 17 лет)[326] исполнился грусти и меланхолии[327], поддавшись смутным мечтаниям[328]. Он последовательно проникался «индифферентизмом» ко всем предметам, поочередно привлекавшим его любопытство. Он «чувствовал себя легко только одиноким»[329], прогуливался в одиночку. Адольф возымел «непреодолимое отвращение ко всем ходячим положениям и ко всем догматическим формулам[330]. Его «выводила из терпения крепкая, неповоротливо-тяжелая убежденность»; он «остерегался этих общих аксиом, не допускающих никакого ограничения, не дающих никакой уступки[331], и питал интерес к немногим людям, скучая с большинством»[332]. Но своим равнодушием и в других случаях шутками, в которых «ум, приведенный в движение, увлекал за всякие границы», Адольф «приобрел широкую репутацию легкомысленного, насмешливого и злого человека», причем его «горькие слова принимались как доказательства души, пропитанной ненавистью, шутки – как посягательство на все наиболее священное»[333]; тогда он оказался в числе тех, которые «замыкают в самих себе свое тайное разномыслие, замечают в большей части смешных сторон зачаток пороков, перестают смеяться, потому что презрение сменяет насмешку, а презрение – молчаливо». Адольф «был очень молчалив и казался печальным»[334]. В искусственном, отшлифованном обществе, окружавшем его, «возникло неопределенное беспокойство по поводу его характера. Не могли сослаться ни на один предосудительный поступок; не могли даже оспаривать некоторых из них, которые, казалось, свидетельствовали о великодушии и самоотвержения; но тем не менее объявили, что Адольф безнравственный и вероломный человек»[335]. Его характер называли «странным и диким», и его «сердце, чужое всем интересам общества»[336]—[337], было «одиноко посреди людей и, однако ж, страдало от одиночества, на которое оно обречено». «Общество надоедало» Адольфу, «одиночество удручало»[338]. «В доме своего отца Адольф воспринял по отношению к женщинам довольно безнравственную систему», усвоил «теорию фатовства»[339] и уже в самом начале романа является пресыщенным. Полюбив Элленору, Адольф пребывал в бездеятельности[340]. Он казался «странным и несчастным». «Он предвидит зло, прежде чем сделает его», и «отступает с отчаянием, совершив его»; «он всегда кончал жестокостью, начав с самопожертвования, и, таким образом, не оставил после себя других следов, кроме своих проступков». Сердечная, «прелестная Элленора была достойна лучшей доли и более верного сердца». Она – «особа, подчиняющаяся своим чувствам, и душа ее, всегда деятельная, находит почти отдохновение в самопожертвовании»[341]. Она также весьма благочестива. Адольф, однако, желал свободы[342]. «Оттолкнув от себя существо, которое его любило, он не стал менее беспокойным, менее тревожным и недовольным; он не сделал никакого употребления из свободы, завоеванной им ценою стольких горестей и стольких слез; и, ставши вполне достойным порицания, он стал достойным также и жалости». «Адольф был наказан за свой характер своим же характером, не пошел ни по какой определенной дороге, не исполнил никакого полезного назначения, расточил свои способности, следуя только за своим капризом, без всякого другого побуждения, кроме раздражения[343]. Обстоятельства весьма ничтожные вещи, характер все… Изменяют положения, но переносят в каждое мучение, от которого надеялись освободиться[344]; и так как не исправляются, заняв другое место, то чувствуют только, что угрызения совести прибавились к сожалениям и ошибки к страданиям»[345]. Повесть об Адольфе предана гласности автором «как довольно правдивая история ничтожества человеческого сердца. Если в ней заключается поучительный урок, то он направляется по адресу к мужчинам: он доказывает, что этот ум, которым столь гордятся, не служит ни к тому, чтобы найти счастье, ни к тому, чтобы дать его; он доказывает, что характер, твердость, верность, доброта суть дары, о ниспослании которых надо молить небо».

Соответствия всем этим подробностям и выводам из романа об Адольфе, как видно отчасти из составленных нами примечаний, могут быть указаны и в истории Онегина. Но сверх того открываются еще некоторые интересные совпадения во внешней истории обоих романических героев. Так, и у Адольфа был своего рода Ленский, молодой человек, с которым он был довольно близок. «После долгих утешений, – рассказывает Адольф, – ему удалось заставить себя полюбить; и, как он ни скрывал ни своих неудач, ни своих мук, он счел себя обязанным сообщить мне о своих успехах: ничто не может сравниться с его восторгами и избытком его радости»[346]. Была у Адольфа и дуэль. Письмо Онегина к Татьяне напоминает некоторыми мыслями объяснение Адольфа с Элленорой[347] и т. п.

Конечно, указывая все эти сходства, мы не думаем утверждать решительные и сознательные заимствования Пушкиным из любимого им романа. Наш поэт, как истинно творческий гений, обработал вполне самостоятельно общий сюжет, встреченный им у Гёте, Шатобриана, Бенжамена Констана, Байрона и других западных писателей и открывавшийся ему и в русской жизни. Оттуда отличие в характере и воззрениях Онегина по сравнению с западными родичами его, и в частности с Адольфом[348], и самостоятельная попытка Пушкипа выяснить причину тоски «современного человека»[349], а также критическое отношение к последнему, более глубокое, чем у западных поэтов романтической меланхолии и тоски[350].

Не следует преувеличивать пустоту Онегина и считать ее лишь чем-то навеянным и наносным. Уже Татьяна задавалась вопросом:

Чудак печальный и опасный,

Созданье ада иль небес,

Сей ангел, сей надменный бес,

Что ж он? Ужели подражанье,

Ничтожный призрак, иль еще

Москвич в Гарольдовом плаще,

Чужих причуд истолкованье,

Слов модных полный лексикон?..

Уж не пародия ли он?

Ужель загадку разрешила?

Ужели слово найдено?[351]

Но, по всей вероятности, этот вопрос был решен Татьяной отрицательно, потому что она продолжала любить Онегина до конца, значит, находила в нем «неподражательную странность», как и поэт, который взял на себя даже некоторую защиту своего героя, весьма знаменательную:

Зачем же так неблагосклонно

Вы отзываетесь о нем?

За то ль, что мы неугомонно

Хлопочем, судим обо всем,

Что пылких душ неосторожность

Самолюбивую ничтожность

Иль оскорбляет, иль смешит;

Что ум, любя простор, теснится,

Что слишком часто разговоры

Принять мы рады за дела;

Что глупость ветрена и зла;

Что важным людям – важны вздоры,

И что посредственность одна

Нам по плечу и не страшна?[352]

Онегин заслуживал такой защиты, потому что отличался недюжинным умом, и его хандра, подобная английскому сплину[353], носила уже не личный по преимуществу характер, как тоска Кавказского пленника, а черты мировой скорби[354] и была обусловлена также печальною русскою действительностью. Невозможность приспособиться к среде, характеризующая и Вертера[355], и гетевского Тассо, и Фауста, и Оберманна, и Адольфа, и юного Пушкина, который в личности Онегина передал некоторые воззрения и привычки своей юности[356], отличает Онегина в сильной степени и являлась наследием еще екатерининского и непосредственно следовавшего времени[357]. Тоска Онегина происходила не от безделья его; наоборот, последнее было обусловлено его мрачным мировоззрением, а не только пресыщением. По мнению Фагэ, истииное основание тоски, характеризующей наше время, – ненависть к жизни. Во времена Онегина еще не было научного обоснования этой ненависти, хотя Оберманн уже извлекал с холодным расчетом выводы из своей пессимистической философии. Систематического пессимизма Шопенгауэра Онегин еще не знал. Но все-таки причина его тоски заключалась не в безделье «больших бар», а в разброде их мысли и утрате жизнерадостности. Указывали различные и весьма разнородные источники этой утраты XIX века: крушение прежней наивной религиозной веры, разрушение надежд на науку, исчезновение политических надежд в силу того, что никакое правление не представляет желательного совершенства. Исходный пункт тоски Онегина не исключительно философский и не исключительно в безделье, обусловленном складом русской общественной жизни, а заключался одновременно в причинах обоего рода, кроме личных особенностей характера Онегина (Пушкина), пережившего уже в ранней молодости пыл человеческих страстей без должного удержа и самообладания.

Что касается, в частности, русской жизни, то мы поймем, что она не могла рассеять скуку Онегина, если обратим внимание на другие проявления такого же настроения, изображенные в поэзии Пушкина. Мы увидим тогда, что у нас то была тоска, навеянная не общим лишь пессимистическим взглядом на жизнь, который начал слагаться с 1770-х годов, но и нашими, более частными условиями, оказывавшими весьма сильное влияние на некоторые впечатлительные натуры.

Так, в «Рославлеве» (1831) Полина, в которой «было много странного и еще более привлекательного», «являлась везде», была «окружена поклонниками. С нею любезничали; но она скучала, и скука придавала ей вид гордости и холодности». Если вникнем в причину ее скуки, то заметим, что княжну томило ничтожество окружавшего ее общества. «Полина чрезвычайно много читала и без всякого разбора», но только не произведения русской литературы, которая казалась ей весьма бедной[358]. Тем труднее было Полине, вполне образованной на западноевропейский лад, примириться с ничтожеством личностей, в кругу которых она вращалась. Во время обеда, на котором угощали в Москве М-me de Staël, лицо Полины «пылало, и слезы показались на ее глазах». «Я в отчаянии, – сказала Полина своей подруге после обеда. – Как ничтожно должно было показаться наше большое общество этой необыкновенной женщине! Она привыкла быть окружена людьми, которые ее понимают, для которых блестящие замечания, сильное движение сердца, вдохновенное слово никогда не потеряны; она привыкла к увлекательному разговору высшей образованности. А здесь… Боже мой! Ни одной мысли, ни одного замечательного слова в течение целых трех часов! Тупые лица, тупая важность… и только! Как ей было скучно! Как она казалась утомленною! Она увидела, чего им было надобно, что могли понять эти обезьяны просвещения, и кинула им каламбур. А они так и бросились… Я сгорела со стыда и готова была заплакать… Но пускай, – с жаром продолжала Полина, – пускай она вывезет от нашей светской черни[359] мнение, которого они достойны. По крайней мере, она видела наш добрый, простой народ и понимает его. Ты слышала, что сказала она дядюшке, этому старому несносному шуту, который, из угождения к иностранке, вздумал было смеяться над русскими бородами? «Народ, который тому сто лет отстоял свою бороду, отстоит в наше время и свою голову»[360].

Конечно, неправильно было называть таких тосковавших «лишними» людьми: это были передовые люди своего времени. Они были лишними только в смысле малой доли пользы, какую принесли вследствие своего бездействия при возгласах о том, что им нечего делать в России[361], в сравнении с тем, что могли бы совершить.

Как бы то ни было, русская жизнь была особо богата условиями, которые должны были порождать тоску в русском человеке, образованном на западноевропейский лад и расходившемся с обществом, как разошелся Чацкий.

Онегин – живой тип такого русского интеллигентного «современного человека»[362], недовольного жизнью, действительностью и изнывающего в тоске, тип, который жил в целом ряде лиц и в душе самого поэта в качестве его «странного спутника» в течение немалого количества лет его молодости, являясь в нескольких образах вплоть до Алексея повести «Барышня-крестьянка», который первый перед уездными барышнями «явился мрачным и разочарованным: первый говорил им об утраченных радостях и об увядшей юности»[363]. Тоска Онегина долго владела душою Пушкина и других лиц поколения, к которому он принадлежал, да почти и весь наш XIX век наполнен этим типом[364]. Следовательно, это вполне реальный тип, вдобавок вполне освещенный средою, в которую поставлен поэтом и которая изображена необыкновенно широко и художественно: роман об Онегине – первая грандиозная картина почти всей русской жизни, предварявшая «Мертвые души» Гоголя в «шуточном описании нравов»[365].

В этой часто в высшей степени безотрадной картине постоянно сквозит дух поэта, искавшего и находившего выход из тоски Онегина. К этому выходу инстинктивно направлялся однажды как бы и сам Онегин:

Наскуча или слыть Мельмотом[366],

Иль маской щеголять иной,

Проснулся раз он патриотом

Дождливой, скучною порой.

Россия, господа, мгновенно

Ему понравилась отменно,

И решено – уж он влюблен,

Уж Русью только бредит он!

Уж он Европу ненавидит

С ее политикой сухой,

С ее развратной суетой.

Онегин едет; он увидит

Святую Русь: ее поля,

Пустыни, грады и моря[367].

Повсюду, однако, Онегина преследовала «тоска, тоска»! Лишь любовь его к Татьяне могла стать залогом истинного обновления его души.

Создание образа Татьяны было и для Пушкина одним из первых симптомов поворота на новый путь, причем Пушкин первый воспроизвел в нашей поэзии превосходство русской женщины, замеченное уже в начале нашего века[368].

Онегин не был и не мог быть идеалом, как и Адольф[369]. Татьяна же – воплощение некоторых из излюбленных грез самого поэта, который в привязанности к родной земле и народу обрел истинный выход из «безыменных страданий»[370] и «модной» болезни.

Пушкин, как и его Татьяна, угадал высшую потребность русской жизни, которой не понял

Онегин, очень охлажденный

И тем, что видел, насыщенный[371].

Развязка романа уже указывала, куда направлялся дух поэта, который невольно

Уехал в тень лесов Тригорских,

В далекий северный уезд,

и дождался «других дней, других снов»[372]. Но при этом не современная Пушкину поэзия Запада указала нашему поэту выход, как не дали выхода и Онегину ни западная культура, ни вечно неудовлетворенная мечта, ни путешествия по образцу Байрона и его Чайльд Гарольда.

В то время, когда Пушкин заканчивал своего «Онегина», еще не возникали и в замыслах произведения вроде деревенских рассказов Ауэрбаха и Жорж Занд, наших «Записок охотника» Тургенева и повестей Григоровича. Пушкин, повторяю, самостоятельно, в силу личных симпатий, направлялся своею мыслью и сердцем в мир деревни, исходя еще из некоторых идей XVIII века, но в отрешении их от фальши, которою отличался тот век, по мнению нашего поэта[373]. Пушкин сумел находить истинное под лживой оболочкой. Так, и признавая Руссо «фальшивым во всем»[374] и не читая его более[375], Пушкин удержал в памяти многое плодотворное из его идей и настроений[376] и явился его последователем в некоторых из этих припоминаний и собратом некоторых из почитателей Руссо, например английского поэта Уордсуорта (Водсворта. – Примеч. ред.), который сонет

…орудием избрал,

Когда, вдали от суетного света,

Природы он рисует идеал[377].

«Природы восторженный свидетель»[378], Пушкин, любивший в юности «шум и толпу»[379], и тогда уже по временам, следуя развившемуся в XVIII веке культу уединения и мечтательности и собственному влечению, находил удовольствие в деревенской жизни[380] и уединении[381]. И тогда уже он любил свой «дикий садик» с «прохладой лип и кленов шумным кровом», «зеленый скат холмов», «луга»: «они знакомы вдохновенью»[382]. Это вдохновение бывало иногда весьма серьезно.

Простой воспитанник природы,

Пушкин, как Руссо, считая свободу одним из «прав природы»[383], о котором взывает «природы голос нежный»[384], воспевал

Мечту прекрасную свободы

И ею сладостно дышал[385].

Потому-то «друг человечества» уже на двадцатом году жизни не пробавлялся в деревне идиллией на манер XVIII века, а «мысль ужасная» там его «душу омрачает», и он в «Деревне»

…печально замечает

Везде невежества губительный позор.

Не видя слез, не внемля стона,

На пагубу людей избранное судьбой,

Здесь барство дикое, без чувства, без закона,

Присвоило себе насильственной лозой

И труд, и собственность, и время земледельца.

И т. п.

Таким образом, из наблюдения над деревенскою жизнью Пушкин, как и Уордсуорт, но независимо от него, вынес стремление к ниспровержению зла, удручавшего деревенский люд, и первый из наших поэтов[386], за двадцать с лишним лет до Шевченко, нарисовал смелою и энергичною кистью печальные картины крепостного права, вызывавшие «des bons sentiments» (добрые чувства (фр.). – Примеч. ред.), по выражению императора Александра I[387]. Пушкин желал бы «свободы просвещенному народу», при которой последний мог бы понимать и произведения самого поэта[388]. В труде для осуществления этих и подобных стремлений Пушкин усматривал свою высшую радость и оканчивал свою жизнь, направляясь своей мечтою, подобно Татьяне, в деревню. В одном из своих последних стихотворений он писал[389]:

На свете счастья нет[390], а есть покой и воля.

Давно завидная мечтается мне доля,

Давно, усталый раб, замыслил я побег

В обитель дальнюю трудов и чистых нег[391].

Вспомним, что о подобном же покое где-нибудь вдали в Америке мечтал и Байрон. Заметим также, что лучшие произведения нашего поэта созданы в деревенском уединении Михайловского[392], Малинника[393], Болдина[394]. Там он наиболее вдохновлялся[395]. Та постоянно шумная светская жизнь, которую Пушкин должен был вести со времени женитьбы, была ему не по сердцу и тяготила его[396].

Пушкин желал бы окончить свой век согласно с идеями Руссо и, подобно последнему, оставался во всю свою жизнь поэтом индивидуальной свободы – даже тогда, когда отрекался от свободы политической на западноевропейский лад[397].

Вот сколькими нитями связаны воззрения и наклонности Пушкина с учением Руссо. Пушкин продолжал своими произведениями влияние знаменитого женевца на русскую литературу, столь сильное с екатерининского времени, и как бы подал руку в этом направлении Л.Н. Толстому[398].

Пушкин ввел при этом в должные рамки преувеличения и неестественности, допущенные Руссо, как и вообще не впадал в односторонность, не увлекаясь чрез меру теми или иными писателями и всему уделяя надлежащие границы.

Потому он избежал приторной сентиментальности и водянистости так или иначе примывавших к направлению Руссо излюбленных романов XVIII века и начала XIX, в которые вчитывался либо по искреннему увлечению, либо из исторического интереса, желая знать, чем восхищались его предки и современники.

Роман об Онегине знакомит нас с кругом этих романов, пленявших наших предков во времена Пушкина и перед тем.

Иностранному роману тогда принадлежало значение большее, чем ныне:

Любви нас не природа учит,

А Сталь или Шатобриан.

Мы алчем жизнь узнать заране

И узнаем ее в романе[399].

В особенности в провинции для многих романы «заменяли все». Девицы того времени, как мы знаем уже из истории Татьяны, влюблялись «в обманы и Ричардсона и Руссо»[400]; воображение их занимали

Любовник Юлии Вольмар,

Малек-Адель и де-Линар,

И Вертер, мученик мятежный,

И бесподобный Грандисон,

Который нам наводить сон,

и героини «возлюбленных творцов, Кларисса, Юлия, Дельфина»[401]. Наш поэт так отметил отличие романов XVIII века от романов начала XIX:

Свой слог на важный лад настроя,

Бывало, пламенный творец

Являл нам своего героя

Как совершенства образец…

и т. д.

А нынче все умы в тумане,

Мораль на нас наводит сон,

Порок любезен и в романе,

И там уж торжествует он.

Британской музы небылицы

Тревожат сон отроковицы,

И стал теперь ее кумир

Или задумчивый Вампир,

Или Мельмот, бродяга мрачный,

Иль Вечный жид, или Корсар,

Или таинственный Сбогар[402].

Нравились романы,

В которых отразился век

И современный человек[403].

Но читался по временам

Нравоучительный роман,

В котором автор знает боле

Природу, чем Шатобриан[404],

или же

Ряд утомительных картин,

Роман во вкусе Лафонтена[405].

В зимнюю пору в глуши

Читай: вот Прадт, вот Walter Scott[406].

В ряду этих романов первое место по времени занимали романы Ричардсона. Ими увлекалось некогда поколение, уже доживавшее свой век во времена Пушкина. Самому же поэту даже «хваленая» Кларисса показалась скучной[407]. «Читаю том, другой, третий – скучно, мочи нет», – пишет Лиза в «Романе в письмах». Скука, наводимая этим романом, обусловлена резким изменением идеалов. «Какая ужасная разница между идеалами бабушек и внучек. Что есть общего между Ловеласом и Адольфом? Между тем роль женщин не изменяется; Кларисса, за исключением церемонных приседаний, все ж походит на героиню новейших романов, потому ли, что способы нравиться в мужчине зависят от моды, от минутного влияния, а в женщинах они основаны на чувстве и природе, которые вечны»[408]. И действительно, Лиза этого отрывка сама даже находит сходство между собою и Клариссой – правда, чисто внешнее, состоящее в том, что она «живет в глухой деревне и разливает чай, как Кларисса Гарлов»[409]. В тех же отрывках вскользь изображена «Маша, стройная меланхолическая девушка лет семнадцати, воспитанная на романах и на чистом воздухе»[410], как Татьяна. Не из старых ли романов отчасти и общая схема «Онегина»? По-видимому, такое построение романа нравилось нашему поэту. Повторение до известной степени онегинской схемы находим в той, которая предназначалась для «романа в письмах»[411]. По плану автора герой последнего романа был своего рода Онегиным. Он писал о деревенской жизни: «Отдыхаю от петербургской жизни, которая мне ужасно надоела». Читая романы, он также делал замечания на полях, «бледно писанные карандашом». Лиза сообщала о нем: «Он уже успел обворожить бабушку. Он будет ездить к нам. Опять пойдут признания, жалобы, клятвы, – и к чему? Он добьется моей любви, моего признания, потом размыслит о невыгодах женитьбы, уедет под каким-нибудь предлогом, оставит меня – а я? Какая ужасная будущность!»[412]

Хваля построение романов прошлого века и предполагая со временем возвратиться к «роману на старый лад»[413], Пушкин не одобрил лишь длинноты последнего и содержания речей в нем: «большею частью романы» XVIII столетия «Не имеют другого достоинства: происшествие занимательно, положение хорошо запутано, но Белькур говорит косо, но Шарлотта отвечает криво. Умный человек мог бы взять здесь готовые характеры, исправить слог и бессмыслицы, дополнить недомолвки – и вышел бы прекрасный, оригинальный роман. Скажи это от меня моему неблагодарному Алексею П… Пусть он по старой канве вышьет новые узоры и представит нам в маленькой рамке картину света и людей, которых он так хорошо знает»[414].

Сам Пушкин отчасти следовал этому плану, и, если у него замечаются по временам пользования частностями тех или иных готовых схем, эпизодов или характеров[415], в общем он давал превосходные самостоятельные картины жизни и изображения характеров. Готовые образцы не подавляли его собственного творчества, и даже столь любимая в XVIII веке форма романа в письмах нашла место у Пушкина лишь в немногих отрывках. Равным образом и увлечение Байроновым Дон Жуаном[416] отразилось слабо в существенном содержании «Онегина». Тем менее можно было ожидать повторения у Пушкина недостатков второстепенных романистов XVIII и XIX веков. Пушкин со свойственным ему метким и тонким критицизмом хорошо различал истинные достоинства и промахи романов и выделял из ряда последних выдающиеся. Так, он с одобрением отнесся к тому, что французские писатели в конце Реставрации «почувствовали, что цель художества есть идеал, а не нравоучение. Но писатели французские поняли одну только половину истины неоспоримой и положили, что и нравственное безобразие может стать целью поэзии, т. е. идеалом! Прежние романисты представляли человеческую природу в какой-то жеманной напыщенности; награда добродетели и наказание порока были непременным условием всякого их вымысла; нынешние, напротив, любят выставлять порок всегда и везде торжествующим, а в сердце человеческом обретают только две струны: эгоизм и тщеславие»[417]. Так метко открывал Пушкин основные недостатки господствовавших литературных течений. Он верно оценивал также образцовые создания. Он «обожал» Дон Кихота, «образец правдивости, а между тем мысль Сервантеса почти скрыта, она проявляется только в действиях обоих героев»[418]. Пушкин находил, что «разница между Вальтер-Скоттом и Дюма прежде всего – та же самая, которая существует между их двумя нациями. Но кроме того, Вальтер-Скотт историк, он описал нравы и характер своей страны… Это настоящая, почвенная и историческая поэзия. «Lairds» (лерды – шотландские дворяне-помещики (англ.). – Примеч. ред.) Вальтер-Скотта оригинальны так же, как и его герои из народа; чувствуется, что это почерпнуто прямо из народного характера; в них есть свой особенный, сухой юмор». Пушкину, по-видимому, эти достоинства преимущественно и нравились в романе, и он сожалел, что «в России мало переводят Вальтер-Скотта[419] и ему плохо подражают; у нас слишком много переводят д’Арленкура и m-me Коттэн и даже уже подражают им; это скоро создаст нам сентиментальные романы»[420], «чопорности» которых Пушкин не одобрял[421]. Конечно, Пушкин находил недостатки и у Вальтера Скотта, у которого есть «лишние страницы»[422]. «Вальтер-Скотт описывает любовь с точки зрения своего времени: в этом отношении он принадлежит еще прошлому веку, это не то, что Бульвер; его герои и героини, главным образом, влюбленные: но в других отношениях у него много пафоса – я не понимаю, почему французы дали комичное значение этому английскому слову, происходящему от слова патетический»[423]. Пушкин ценил, таким образом, истинную трогательность в противоположность сентиментальности поколения, изображавшегося в романах второй половины XVIII века, поколения, в котором прекрасные чувствования разрастались насчет рассудка.

Но самые эти чувствования в их естественном и вместе благородном проявлении были высоко ставимы нашим поэтом.

Лучшее поэтическое выражение дорогих для него чувств, наклонностей и преданий XVIII века, какое представила французская литература того столетия, Пушкин с 1819–1820 годов признавал у Андре Шенье, «Того возвышенного галла, / Кому сама средь славных бед /…гимны смелые внушала»[424] вольность.

Песни А. Шенье, погибшего жертвою террора во время французской революции, остались неизвестны большинству его современников и пребывали в рукописи в руках надежных друзей поэта почти в течение тридцати лет. Будучи изданы в 1819 году, они сразу вызвали удивление и всеобщие сожаления о печальной судьбе поэта, столь рано унесенного гильотиной.

Пушкин был одним из первых[425] поэтов и вместе критиков, оценивших

…тень,

Давно, без песен, без рыданий,

С кровавой плахи, в дни страданий

Сошедшую в могильну сень,

Певца любви, дубрав и мира,

Певца возвышенной мечты,

«задумчивого» и «восторженного» поэта[426]. Признавая, что «священный лес греков стал священным лесом для всех народов, для нас также»[427], автор антологических стихотворений[428], Пушкин позднее «восхищался» Шенье, между прочим, «потому что он единственный настоящий грек у французов. Единственный, который чувствовал как грек. Если бы он жил подольше, то произвел бы революцию в поэзии»[429]. Пушкин несколько ошибался в этом суждении[430], как и в том, что в А. Шенье «романтизма нет еще ни капли»[431], но превосходно воспроизвел в своем стихотворении «Андрей Шенье» (1825) образ этого поэта, как ранее прекрасно воспел «Овидия»[432]. Многое помимо античного содержания должно было привлекать Пушкина к памяти и поэзии того, о котором он выразился в 1823 году: «Никто более меня не уважает, не любить более этого поэта»[433]. Шенье был мил Пушкину прежде всего как

…великий гражданин

Среди великого народа,

как «восторженный поэт», лира которого и накануне казни

…поет свободу,

Не изменилась до конца![434]

Вспомним, что идеи французской революции, которым заграждался путь к нам при Екатерине II и Павле, хлынули широкою волною при Александре I[435], в особенности с 1813–1814 годов[436], и кн. П.А. Вяземский писал в 1819 году А.И. Тургеневу[437]:

Русским быть и быть в свободе?

Бог таких чудес в природе

Бог не в силах сотворить.

Пушкин (в 1821 году) прославил французскую революцию как момент,

Когда, надеждой озаренный,

От рабства пробудился мир,

И галл десницей разъяренной

Низвергнул ветхий свой кумир…

И день великий, неизбежный,

Свободы яркий день вставал[438].

И не лишено было значения, что за несколько месяцев до катастрофы 14 декабря наш поэт «не думал делать тайны», а, напротив, сделал «всем известное вполне гораздо прежде напечатанное» стихотворение, в котором А. Шенье говорит, по словам самого Пушкина, «О взятии Бастилии. О клятве du jeu de paume. О перенесении тел славных изгнанников в Пантеон. О победе революционных идей. О торжественном провозглашении Равенства. Об уничтожении Царей».

Понятно, что Пушкин должен был писать потом в официальном объяснении: «Что ж тут общего с несчастным бунтом 14 декабря, уничтоженным тремя выстрелами картечи и взятием под стражу всех заговорщиков»[439], но это оправдание теряет значение при чтении дифирамба революции, слышащегося из уст Шенье[440], при сопоставлении с упоминанием о Шенье в оде «Вольность» и с политическими идеями Пушкина в 1819–1825 годы[441].

Конечно, было весьма много незрелости и юношеского задора в формулировке и провозглашении этих идей вслед за Шенье, приветствовавших «светило» и «небесный лик» свободы, «священный гром» которой

…разметал позорную твердыню

И власти древнюю гордыню

Рассеял пеплом и стыдом,

и момента, когда

…пламенный трибун предрек, восторга полный,

Перерождение земли.

……………………………….

От пелены предубеждений

Разоблачался ветхий трон;

Оковы падали. Закон,

На вольность опершись, провозгласил равенство…[442]

Кроме того, Пушкин был весьма подвижен и близок и к некоторым людям противоположного лагеря. Потому, быть может, поэта и не приняли в Союз благоденствия[443] и другие тайные общества, и «конституционные друзья» Пушкина не посвятили его в Каменке в сокровенную глубь своих замыслов. Но все же мы не можем следовать за Белинским и Зайцевым в пренебрежительном отношении к политическим идеям и стихотворениям Пушкина-юноши, как к ребяческим стишкам, хотя бы уже потому, что на даровитого и мыслящего юношу взирали с интересом и надеждами даже такие почтенные вожди старших поколений, как Державин и Карамзин, и более молодой Жуковский, и вообще произведения юного поэта производили много шума.

Кроме своего эллинизма и выражения симпатичных для Пушкина политических идей, А. Шенье привлекал нашего поэта также и соответствием настроению и эстетическим вкусам последнего, как певец любви, природы и грусти во вкусе перелома, происшедшего в конце XVIII века. Уже в своих произведениях с античным колоритом Шенье выражал нередко чувствования, которые могут переживать и новые люди, например томление молодой души, охваченной непреодолимою любовью, и впадал при этом в недостаток, общий ему с некоторыми из его современников: он слишком любил в классической древности нездоровый эротизм, нравившийся Парни, Bertin-y, Lebrun-y и т. п. Шенье оказался, далее, сыном Руссо, переняв у последнего культ чувствительности. Под влиянием Руссо Шенье стал более оригинальным поэтом в воспевании друзей, своих возлюбленных, природы и смерти: у него есть уже стихотворения, предваряющие мягкую и жалобную гармонию Ламартинова «Озера» и выражающие сладостную горесть, наполняющую иногда наше сердце. Меланхолия («douce mélancolie, aimable mensongère» («милая меланхолия, любезное заблуждение»), страдание души, обусловленное созерцанием величия природы и нашей незначительности и неосуществимости наших мечтаний, достигшее наиболее совершенного выражения в новой поэзии и прорывающееся с большою искренностью уже у Шенье, должно было прийтись по душе нашему поэту, также подпавшему мечтательности конца прошлого и начала нашего века[444]. Юность Пушкина несколько походила на «печальную и задумчивую» молодость А. Шенье[445], и вполне могли находить отклик в сердце нашего поэта сетования Шенье о столь быстро умчавшейся молодости, об исчезнувших ее прекрасных мечтах, о любви, поблекшей от забвения, и скорбные предчувствия близкой смерти[446]. Шенье был творцом, между прочим, элегий, т. е. лирического рода, который так любил и Пушкин, защищавший элегии «венок убогий» против строгого критика, отстаивавшего оды и кричавшего:

…да перестаньте плакать,

И все одно и то же квакать,

Жалеть о прежнем, о былом:

Довольно, пойте о другом.

В элегии Пушкин усматривал создание по преимуществу нашего века, между тем как оды писались

…в мощны годы,

Как было встарь заведено[447].

Пушкин стоял за индивидуализм в поэзии, за права поэта создавать свои собственные темы, выражать свои чувства. Это был частный вопрос, входивший в более общий – о призвании и назначении поэта и об отношении его к обществу. А. Шенье подавал повод к постановке и этого более общего вопроса, между прочим – своими «Ямбами» или обличительными стихотворениями и своей судьбой. А. Шенье явил собою для Пушкина достойный пример независимости мысли и слова поэта-гражданина, мужественно отстаивающего свои идеи ввиду «буйной слепоты» «равнодушной толпы», а не только против «мощного злодея» и «тирана». Печальная участь А. Шенье разительно также показывала, как иногда «люди платят черной неблагодарностью поэтам, открывающим им идеалы»[448], к каковым Пушкин причислял, конечно, и себя[449]. От А. Шенье некоторые выводят учение о «независимости поэтического вдохновения от каких-либо посторонних ему целей» и о «вознаграждении им поэта за ту безотзывность, которую встречает он у людей». Подобно Туманскому и Козлову Пушкин перевел стихотворение Шенье: «близ мест, где царствует Венеция златая», изображающее певца, который

…любит песнь свою; поет он для забавы,

Без дальних умыслов; не ведает ни славы,

Ни страха, ни надежд и, тихой музы полн,

Умеет услаждать свой путь над бездной волн.

На море жизненном, где бури так жестоко

Преследуют во мгле мой парус одинокий,

Как он, без отзыва утешно я пою,

И тайные стихи обдумывать люблю[450].

Это стихотворение сближают со стихотворениями Пушкина, относящимися к тому же 1827 году, «Соловей» и «Поэт» («Пока не требует поэта» и т. д.). Тогда же пришла Пушкину первая мысль знаменитого стихотворения «Чернь» (1828)[451], в котором поэт гордо и презрительно отвечает на требование «тупой черни», «бессмысленного, непросвещенного народа», чтобы песня поэта приносила пользу, «исправляла сердца собратьев», и которое заключено, по-видимому в духе теории искусства для искусства[452], словами:

Не для житейского волненья,

Не для корысти, не для битв,

Мы рождены для вдохновенья,

Для звуков сладких и молитв[453].

Таким образом, как будто оказывается, что у А. Шенье была почерпнута Пушкиным мысль, ставшая исходным пунктом ряда других, закончившихся как бы провозглашением теории искусства для искусства[454].

Дают и другое объяснение стихотворению «Чернь». «По словам Шевырева, Пушкин написал эту пьесу под влиянием художественной теории Шеллинга, проповедовавшей освобождение искусства, и с которою Пушкин познакомился в кружке Веневитинова. Мнение Шевырева было принято Анненковым и положено в основу его суждений о позднейшей поэтической деятельности Пушкина»[455].

В связь с этим стихотворением, заканчивающимся словами о том, что поэты рождены «не для житейского волненья», а для «вдохновенья и молитв», интересно, кажется нам, ставить написанное двумя годами раньше стихотворение «Пророк», в котором поэт представлен внявшим

…неба содроганье,

И горний ангелов полет,

получившим свыше «жало мудрое змеи», вместо сердца – «угль, пылающий огнем», и долженствующим, по велению Божию, «глаголом жечь сердца людей»[456]. Только принимая во внимание совокупность всех названных стихотворений Пушкина, можно составить правильное понятие о взгляде его на призвание поэта, взгляде, оставшемся с 1826 года неизменным[457] и отличающемся значительным своеобразием при всем кажущемся сходстве его с подобными же идеями английского поэта Кольриджа, который также был знаком с воззрениями Шеллинга, и польского Мицкевича[458]. Только обратив внимание вдобавок на юношеские стихотворения Пушкина с их толками о «черни и толпе непросвещенной»[459], возможно понять степень самостоятельности, созревание пушкинской теории, в самом сердце ее поэта происхождение и постепенное видоизменение. Что до Мицкевича, то вероятнее всего, что мысль о пророческом служении поэта он мог почерпнуть в живом общении с Пушкиным, у которого она была уже во вполне готовом виде в декабре 1825 года. Пушкин мог знать Кольриджа уже в начале 20-х годов благодаря H.Н. Раевскому[460], но и помимо этого английского воздействия он мог проникнуться величавым представлением поэта в образе пророка благодаря чтению Библии, которою он стал интересоваться с 1824 года[461], и сближению своего положения в изгнании с судьбою библейских пророков, обличителей царского нечестия[462]. Противоположение же поэта неразумной толпе также естественно развилось из тяжелого личного опыта нашего поэта и всего, что с ранних лет довелось ему испытать

В мертвящем упоенье света,

Среди бездушных гордецов,

Среди блистательных глупцов…

В сем омуте, где с вами я

Купаюсь, милые друзья[463],

а потом и в литературной критике. Уже в юные годы Пушкин пришел к идее своей обособленности как поэта. Она могла вызревать под влиянием изучения жизни и произведений А. Шенье[464] и учения Шеллинга и Жан-Поля Рихтера, но первое наглядное уяснение ее Пушкин, по всей вероятности, почерпнул из жизни того же уединенного в свой век и неподатливого Ж.-Ж. Руссо, которому он был обязан столь многим в своих основных идеях.

В индивидуализме Руссо и его последователей, в том числе Андре Шенье, который привлекал внимание Пушкина наравне с Байроном[465], и А. де Виньи[466], заключался теоретический исходный пункт того учения о правах самобытного творчества[467] и о полной охране поэтом своей духовной индивидуальности, которое постепенно все полнее и полнее развивал Пушкин и которое он завершил своим «Пророком»[468]. Презрение к толпе, неразумной, но требовавшей покорности поэта ее притязаниям, постоянно повторявшееся в поэтических и прозаических произведениях Пушкина[469], было лишь одним из проявлений этого индивидуализма, отчетливо выразившегося во второй половине XVIII века в учении о гениях и в его Sturm und Drang, а в нашем столетии в учении о героях в истории, которое разделял и Пушкин[470]. Под влиянием его Пушкин выработал учение о поэте, с виду резко отличное от толстовского: у Л.Н. Толстого произведение искусства должно действовать заразительно на лиц, для которых предназначается, а у Пушкина поэту, «шлющему ответ» всему, чему внемлет, «нет отзыва», как эху[471], с которым ранее сближал себя Пушкин, называя себя эхом своего народа[472]: поэт «утешно» поет, но «без отзыва»[473]; он одинок[474].

Само собою разумеется, что, отстаивая права поэта на самостоятельность творчества и свободу этого творчества от навязывания ему тем толпою, Пушкин был далек от узкого понимания учения об искусстве для искусства, и его собственная деятельность ни в один из периодов ее не могла бы подойди под такое узкое определение. Во-вторых, основной принцип теории Пушкина, защита независимости творчества от давления толпы, верен и нисколько не исключает служения обществу, которое бывает нередко, как то было и во время Пушкина, гораздо ниже уровня идей передовых мыслителей и поэтов. В основе воззрения Пушкина на поэта скрывается глубокая мысль, что нет надобности замыкать поэзию в узкие рамки поучительности, требование которой составляет характерную черту части русского общества XIX века[475], что истинная поэзия как изображение жизни всегда поучительна и что истина заключается не столько в прямых и ощутительных ответах на запрос «поденщика, раба нужды, забот», ищущего «пользы все»[476], сколько в глуби не возвышенного человеческого духа, в созерцаниях и чаяниях его внутреннего «я», не удаляющегося от «житейского волненья», но лишь становящегося выше его в своем вдохновенном отношении к нему. Независимая личность, рожденная «для вдохновенья, для звуков сладких и молитв», действующая по своему разумению, совершит неизмеримо больше, чем вполне соответствующая уровню «хладного и надменного народа». Негодование поэта относится именно к «толпе хладной, ничтожной и глухой»[477], а не к народу вообще. От последнего Пушкин не думал замыкаться: как в юности он хотел, его

…чтоб поняли

Все, от мала до великого[478],

так и потом он ставил задачею поэта быть пророком, а следовательно, и обличителем, «глаголом жечь сердца людей» и в «Памятнике» утешался тем, что его будут знать

И гордый внук славян, и финн, и ныне дикий

Тунгуз, и друг степей калмык[479].

Этим вполне устраняется довольно распространенное неправильное толкование стиха:

Поэт, не дорожи любовию народной.

Поэт не нуждался в любви лишь «строптивых», но не иных: еще в 1824 году он писал:

С небесной книги список дан

Тебе, пророк, не для строптивых:

Спокойно возвещай коран,

Не понуждая нечестивых![480]

Итак, не кому иному, как французским корифеям XVIII века и другим писателям того времени, Пушкин был обязан некоторыми из важнейших своих мыслей и стремлений в своей поэзии: идеею протеста против печальных условий общественного настроения и заботою о пробуждении освободительных начал в русском обществе, с одной стороны, а с другой – сомнениями в силах и способности общества восприять эти начала и потому – разладом со своей средой и стремлением найти выход из такого томительного состояния, между прочим в самом себе. Все эти могучие внушения, исходившие из произведений Вольтера, Руссо, А. Шенье и других, охватывавшие Пушкина в самом раннем и затем юношеском возрасте, удивительно совпадали с условиями русской жизни при императоре Александре I, с направлением кружков, в которых вращался юный Пушкин по выходе из Лицея, и с обстоятельствами личной жизни поэта и потому получили особую силу в его поэзии. Наш поэт, рано

…изгнанник самовольный,

И светом, и собой, и жизнью недовольный[481],

жаждал выхода из душной атмосферы окружавшей его жизни, помышлял было в одно время о бегстве из России, но нашел наконец исход, более достойный его гения: он обрел указание на путь к спасительному выходу в той же литературе, которая впервые натолкнула его мысль на все тяжкие проблемы жизни, т. е. во французской литературе XVIII века, но, как увидим, собственными силами и под влиянием истинно народного чутья развил и углубил эти указания в полные глубокого смысла и реальности обращения к родной деревне и в пророческому призванию поэта[482].

После всего, что дали Пушкину великие французские писатели XVII–XVIII веков и примыкавшие к ним другие писатели XVIII и начала XIX столетия и что прибавил он своего к их идеям, наш поэт не мог найти много существенно новых мотивов вдохновения у своих западных современников, в том числе и у Шатобриана и Байрона. Величайший же и старший из этих современников Пушкина, Гёте, по замечанию самого Пушкина, принадлежал более XVIII веку, чем XIX, теми сторонами своего творчества и мысли, которые наиболее повлияли на нашего поэта.

Во главе старших современников Пушкина, кроме Гёте, о котором будет сказано ниже, потому что влияние его на Пушкина относится к сравнительно позднейшему времени, следует поставить продолживших заветы Руссо начинательницу и начинателя французского романтизма М-mе de Staël и Шатобриана[483].

Дочь Неккера, М-me de Staël, друг Шатобриана и Байрона, бывшая одно время возлюбленною Бенжамена Констана и изображенная последним в «Адольфе» под именем Элленоры[484], приобрела в свое время громкую известность и своею политическою деятельностью как глава влиятельного салона, стоявшего в оппозиции целому ряду правительств, и своими литературными произведениями, преимущественно двумя романами (о «Дельфине» и «Боринне»), в которых выдвигала права и новый тип женщины, и своею критическою деятельностью, которою обращала родную французскую литературу к меланхолии, мистицизму и глубине содержания литератур германских, указывая вообще на коренные вопросы литературной критики и много содействуя обновлению последней.

Для нас, русских, M-me de Staël представляла особый интерес. Если не считать приятелей Екатерины II, Вольтера и энциклопедистов, M-me de Staël была начинательницею любовного отношения французов к нам. Во время своих странствований по Европе она посетила Россию, уловила многие особенности русской жизни, оценила значение русского мужика[485] и тепло отзывалась о многом русском[486]. Она являлась одною из первых провозвестников того сближения с Россией, которое неоднократно было проповедуемо и потом в одиночку иными французами.

Все эти черты деятельности M-me de Staël не прошли бесследно для Пушкина. Он ведь принадлежал к тем людям, которые ее понимали, для которых блестящее замечание, «сильное движение сердца, вдохновенное слово никогда не потеряны»[487]. Он оценил по достоинству эту «необыкновенную, славную женщину, столь же добродушную, как и гениальную», ее «ум и чувства»[488], политическую деятельность[489], ее отстаивание полноты прав женщины[490] и идеальный образ Коринны, в которой она воспроизвела самое себя, мечтательную, благородную искательницу невозможного[491].

Под влиянием критических суждений де Сталь Пушкин мог вполне отрешиться от узкости литературных мнений Лагарпа, бывших в Царскосельском лицее учебником словесности[492] и законодательным кодексом литературной критики, и вообще мог заметить всю рутину, все ничтожество французских критиков времени Империи, продолжавших поддерживать предания ложного изящества и исключительного вкуса, и педантизм академиков. Благодаря отчасти M-me de Staël он мог лучше усмотреть незначительность французской литературы начала настоящего века, вращавшейся в узком кругу отживших литературных форм и идей[493], и усвоить мнение о выдающемся значении литератур германских, неоднократно повторяемое им с 20-х годов[494].

Не остались незамеченными и наблюдения де Сталь над русскою жизнью, и Пушкин не раз упоминает о них[495]. Его тронула сердечность отзывов этой писательницы о России, и потому в ответ на «журнальную статейку А. Муханова» о г-же де Сталь, «не весьма острую и весьма неприличную», Пушкин ответил резкой заметкой, которую заключил стихом:

Уважен хочешь быть, умей других уважить[496],

и объяснял эту резвость в письме в кн. П.А. Вяземскому так: «М-me Сталь наша, не тронь ее»[497].

Вообще Пушкин, прощая, по-видимому, подобно парижскому обществу, слабости M-me de Staël, проистекавшие из ее мягкого сердца, искавшего и не находившего покоя и счастия в любви, относился с искренним уважением к этой женщине, как к немногим.

В годы созревания таланта Пушкина и западноевропейская поэзия и наша пребывали не столько под влиянием M-me de Staël, сколько под обаянием неопределенной и вечно неудовлетворенной меланхолии Шатобриана[498] и гордого титанического демонизма Байрона.

Пушкин не избежал воздействия ни того ни другого, но нельзя не признать, что оно оказалось сравнительно слабым и доставило не так много содержания и мысли вдохновению нашего поэта.

Потомок старинного дворянского рода, явившийся на рубеже двух эпох, и последний, по его собственному выражению, свидетель феодальных нравов («le dernier témoin des moeurs féodales»), постоянно носивший скорбь в своей гордой душе, а также индивидуалист, Шатобриан отчасти возобновил во Франции начинания Руссо и Бернардена де Сен-Пьера, прибавив от себя порывы лояльности и христианского чувства. Он направлял к христианству с эстетической его стороны, к готике, к Средним векам, был одним из начинателей неокатолицизма, вдохновителем таких поэтов, как Гюго и Флобер, и историков, как Огюстэн Тьерри, но его мечта была мало успокоительна, и мало приносили отрады душе возгласы вроде следующего: «Поднимитесь, желанные бури, долженствующие унести Рене в пространства другой жизни». Не охватила души Шатобриана вполне ни религиозная вера, ни легитимная идея. Он испытывал в своей жизни короткие моменты счастья, но продолжительнее были в ней приступы меланхолии. Последняя внедрилась со времени Рене во французскую литературу, став как бы микробом ее пессимистического настроения: сетования Шатобриана на судьбу были много раз повторяемы французскими поэтами нашего века, и его разочарование (désenchantement) отзывается до наших дней. Это – потому, что печаль Шатобриана, воплощенная в поэтической личности его Рене, была в высшей степени характерным и живым явлением европейской жизни в эпоху крупного перелома, ознаменовавшего конец XVIII и начало XIX столетия, и не утратила своей жгучести даже и теперь.

Грусть составляет издавна одну из принадлежностей русского народного характера, о чем свидетельствуют хотя бы элегические ноты наших песен, меланхолические тоны нашей музыки. Но под влиянием Шатобриана и затем поэтов сродного ему направления веяние грусти пронеслось, как мы видели, с чрезвычайною силой и в нашей литературе, и, в частности, в поэзии второго десятилетия XIX века, как и во Франции, оно вытеснило вольтерьянство, господствовавшее еще в годы Империи.

Судя по выражению Пушкина о Шатобриане как об «учителе всего пишущего поколения», надо думать, что и наш поэт весьма рано подпал влиянию автора Рене. Последнего должны были хорошо знать в семье Пушкиных, потому что появление знаменитейших произведений Шатобриана было весьма крупным событием во французской литературе начала нашего века и ими не могли не интересоваться в сильнейшей степени французские эмигранты, пребывавшие в России, а вслед за этими эмигрантами и образованное русское общество[499]. Пушкин назвал Шатобриана «любимым писателем» Полины, героини повести «Рославлев»[500], действие которой относится к 1811 году. Но, кажется, с полным правом можно признать Шатобриана любимцем и самого Пушкина[501].

Наряду с русскими поэтами, настраивавшими на грустные тоны лиру юного Пушкина уже в лицейский период и вскоре потом, вероятно, рано оказывал на него влияние и Шатобриан, как влиял он и на лирику Батюшкова и французских романтиков.

Не настроение ли Шатобриана слышится в таких ранних стихотворениях Пушкина, как «Элегия» 1816 года:

…невидимой стезей

Ушла пора веселости беспечной,

Навек ушла, и жизни скоротечной

Луч утренний бледнеет надо мной.

Отверженный судьбой несправедливой,

И ласки муз, и радость, и покой —

Я все забыл: печали молчаливой

Рука лежит под юною главой…

Мне скучен мир, мне страшен дневный свет;

Иду в леса, в которых жизни нет,

Где мертвый мрак: я радость ненавижу,

Во мне застыл ее минутный след…

Умчались вы, дни радости моей,

Умчались вы! Невольно льются слезы,

И вяну я на темном утре дней.

О дружество, предай меня забвенью!..

Оставь меня пустыням и слезам![502]

Несколько лет спустя, на юге, Пушкин опять писал (в послании Чаадаеву, 1821 год), приближаясь уже к Чайльд Гарольду:

В стране, где я забыл тревоги прежних лет,

……………………………………………………………….

…душе… усталой,

Врагу стеснительных условий и оков,

Нетрудно было мне отвыкнуть от пиров,

…………………………………………………………….

Оставя шумный круг безумцев молодых,

В изгнании моем я не жалел о них;

Вздохнув, оставил я другие заблужденья,

Врагов моих предал проклятию забвенья,

И сети разорвав, где бился я в плену,

Для сердца новую вкушаю тишину.

……………………………………………………

Благодарю богов: прошел я мрачный путь;

Печали ранние мою теснили грудь;

К печалям я привык, расчелся я с судьбою

И жизнь перенесу стоической душою[503].

Это не был полный подражатель Рене: скорбь не овладевала Пушкиным всецело; любовь к жизни проявлялась у него на каждом шагу, хотя он и не боялся смерти. Наш поэт, воспевавший свои

…мечты, природу и любовь,

И дружбу верную, и милые предметы,

Пленившие его в младенческие леты[504],

очевидно, не покончил с усладами жизни, как не покончил вполне с ними и тогдашний его alter ego в поэзии, Кавказский пленник; но в речах обоих слышатся все-таки отзвуки печального настроения знаменитого Шатобрианова героя. И отчасти не при воздействии ли воспоминания о последнем Пушкин нарисовал эпический образ Пленника, в котором изобразил одновременно и себя и вообще, как он выразился, «то равнодушие к жизни и к ее наслаждениям, эту преждевременную старость души, который сделались отличительными чертами молодежи XIX в.»? По крайней мере, приключения и «бездействие» Пленника напоминают Рене, и это бездействие не было свойственно личности самого Пушкина, хотя последний не раз изображал себя певцом и другом «лени»[505]. Как довольно близок к Рене Кавказский пленник, так не совсем далек от него и Алеко, повторяющий сверх того, как мы видели, тезисы Руссо. Подобно Рене оба пушкинских героя бегут из цивилизованного общества, и Пленник не отвечает взаимностью на любовь девы простой среды, в которую попадает. Их так же, как и Рене, отличает «бездействие и равнодушие», «старость души»; при этом, однако, они не одержимы страстью к погоне за туманными «химерами» Рене, как выразился père Souël (отец Суэль. – Примеч. ред.).

А между тем Пушкин, по-видимому, ценил не столько «блестящие»[506], «вдохновенные страницы»[507] и «красоты»[508] образного, живописного, звучного стиля Шатобриана, не столько чтил его заслуги в исторических характеристиках и в сопоставлении великих эпох[509], сколько искренность этого писателя, его простодушие[510], а в особенности глубокую поэтичность его души. Шатобриан за свою нежную меланхолию, особливо воплощенную в личности Рене[511], остался любимцем Пушкина на всю жизнь, между прочим, и тогда, когда последний разоблачил тайный недуг, снедавший модных героев[512], в том числе и тех, типическим образом которых явился Онегин, – недуг, столь тесно связанный с романтическою меланхолиею, а следовательно, и с шатобриановскою[513]. Подобно Рене-Шатобриану и почти всему поколению того времени, Пушкин испытывал с юных и до позднейших лет

…смутное влеченье

Чего-то жаждущей души[514],

и оно служило поэту могучим путеводным зовом, выводившим из тины и омута заблуждений и падений. При этом Пушкин шел решительно и напрямик к мерцавшему перед ним свету, и потому у него не находим своеобразного сочетания тоски с христианским настроением, характеризующего Шатобриана и его героя Рене. Автор «Рене» испытал религиозный кризис уже во время пребывания в Англии, в последние годы XVIII столетия. Уже сидя в своей убогой лондонской каморке, Шатобриан проливал горькие слезы о своем неверии и отрекался от Вольтера и язычества. Затем в предисловии 1802 года к «Гению христианства» он писал: «В жизни нет ничего столь прекрасного, сладостного, великого, как предметы таинственные; самые чудные чувствования – те, которые волнуют нас наиболее смутно». Этим Шатобриан вводил в литературу чувство таинственного и вместе религиозное, получавшее у него поэтический характер. «Необходимо призвать на помощь религии все чары воображения и интересы сердца», – писал он. Очевидно, то была религия, в значительной степени искусственная, не могшая принести полного успокоения. Так, в нерешительной душе Рене, как и в душе Фауста, благочестивые впечатления детства не исчезали; они несколько поддерживали и согревали ее во дни глубокой безотрадности, но не спасали от последней.

Пушкин не уподоблялся во всем этом Шатобриану. В отличие от последнего Пушкин избежал сочетания разочарования с христианским настроеним. Наш поэт, впадая в моменты мрачного раздумья, еще не был пламенным христианином и отрешился от мировой скорби, когда прильнул в христианству. Полный поворот к религиозному чувству произошел в нем не так скоро, отразился в его литературной деятельности не столь резко, и вообще Пушкин не был таким восстановителем авторитета христианства в литературе, каким оказался автор трактата о «Гении христианства» и «Мучеников». У нас этот авторитет не был так потрясен, как на Западе; и потому Пушкин, обратившись всем сердцем к христианству, не представил такой апологии последнего, как Шатобриан, и не осветил так его поэтической красы[515] и вдохновляющей силы. В этом отношении написанные в последние годы жизни Пушкина немногие строки о Евангелии (в заметке о сочинении Сильвио Пеллико «Об обязанностях человека») и религиозные стихотворения, конечно, не имели такого значения, как рассуждения Шатобриана, но зато сердечнее и искреннее, потому что вылились из глубины сердца вполне убежденного человека: возвратившись вполне к религиозной вере, Пушкин и в этом слился со своим народом, никогда не утрачивавшим ее. Потому же нельзя назвать Пушкина, подобно Шатобриану, восстановителем религиозного чувства в нашей поэзии: оно не замирало в последней так, как угасало по местам на Западе в XVIII веке. Но, конечно, Пушкин некоторыми из своих произведений, относящихся в последним годам его жизни, содействовал, как и Лермонтов, подъему религиозного чувства в нашей поэзии, несмотря на то что многие долго, очень долго не могли забыть «духа отрицания и сомнения» в нашем поэте.

Нельзя не признать, наконец, что и в самом выражении как скорби века, так и поворота к утешению, найденному в поэтической красе и вдохновляющей силе христианства, Шатобриан был не чужд искусственности[516] и приукрашивания[517]. Как Рене не избежал кокетства, так и светская жизнь Шатобриана и увлечения его не соответствовали его меланхолии.

Пушкин же был свободен от этих противоречий слова и жизни. Он выказал себя великим поэтом в своей полной искренности. Он чужд риторики и декламаторства, драпировки и рисовки своего знаменитого французского современника.

В этом отношении не столь погрешал более могучий в своей личности и поэзии, кроме Шелли, величайший после Гёте из современных Пушкину поэтов Запада Байрон, затмивший славу Шатобриана, пронесшийся необычайно ярким, всех ослепившим метеором на горизонте европейской поэзии и доселе еще для многих остающийся в ореоле гордой и вместе мощной и великой души.

Действительно, Байрон резко выделялся из ряда поэтов того времени мощью своей индивидуальности и неуступчивостью условностям, огненностью и кипучестью своей натуры, крайнею отзывчивостью к явлениям современности, а равно и страстным и вместе мужественным отношением к основным вопросам человеческого существования и изображением блестящих идеалов могучей личности.

Славу Байрона сразу создала его поэма о странствованиях Чайльд Гарольда, в котором не раз нельзя не узнавать самого поэта. Это могучий и ярый представитель болезни века[518]. В Чайльд Гарольде, как и в его авторе, начали выражаться с чрезвычайною силою и уже достигать апогея безграничные стремления человека XIX столетия. Но Гарольд умел переносить свою скорбь стоически, с высокомерным презрением и находить утешение во время своих странствований, например в беседах с природой; он выказывает такие интересы, как энтузиазм ко всему великому, героичному, прекрасному в европейской истории, которых не обнаруживают его литературные предшественники. Не совсем справедливо поэтому Шатобриан в припадке характеризующего его тщеславия высказал однажды жалобу на то, что английский поэт нигде не помянул должным образом, чем был обязан своему французскому предшественнику. Следует признать, что поэма о странствовании Чайльд Гарольда – порождение более мужественного воображения, чем то, которое создало «Рене», и более высокого полета духа. Герой ее не отрекается от жизни, не бежит навсегда подальше от людей, не расточает своих сил в пустыне воображения. То же можно сказать и о творце Чайльд Гарольда Байроне. Этот поэт закончил свою жизнь сомнениями касательно познания мира в целом, скорбными и безутешными думами, но не обрекал себя на бездомное скитальчество в юдоли скорбей и не впадал в безразличие по отношению к тому, что творится здесь на земле. Байрон лелеял свободолюбивые мечты и стремление к мужественной борьбе. Соответственно тому он выдвигал романтический культ страстного и настойчивого героизма, изобразил ряд мятежных героев демонического пошиба, как бы обновляя древний титанический образ Прометея, воспроизведенный также другом Байрона – Шелли, образы Мильтонова Сатаны, Шиллерова сатанинского Карла Мора. Байроновский Дон Жуан также не лишен демонизма, которого не находим в пушкинском.

Эта мощная поэзия не могла не увлечь собою целого ряда поэтов почти во всех странах Европы.

Было бы странно, если бы среди всеобщего поклонения, которым были окружены личность и поэзия Байрона всюду на континенте Европы к 20-м и в последующие годы нашего века, между прочим и у нас[519], Пушкин остался чужд обаяния этого могучего певца гнева, протеста и свободы, составлявших содержание немалой доли юношеских стихотворений и нашего поэта, который также был «свободы друг миролюбивый»[520]:

Свободы сеятель пустынный,

Он вышел рано до звезды;

Рукою чистой и безвинной

В порабощенные бразды

Бросал живительное семя[521].

Пушкина не без основания сопоставляли с Байроном уже с начала 20-х годов, называя его то «слабым подражателем не особенно похвального оригинала»[522], то поэтом, близким к тому великому гению Запада, то более или менее самостоятельным его последователем, то, наконец, поэтом, имеющим совсем мало общего с Байроном[523].

Но Пушкин не был ни байронистом, ни писателем, вполне независимым от великого английского поэта: в течение нескольких лет он по временам лишь байронствовал в своей поэзии, если можно так выразиться[524].

Прежде всего необходимо отметить, что многое как будто сближало обоих поэтов, начиная со сходства в их внешней судьбе. Оба были потомками старинных знатных, но захудалых родов своей земли[525]; оба рано увлеклись французскими корифеями великой революции XVIII века, пламенно любили свободу, выражали в своей поэзии резкий протест против не удовлетворявшей их действительности, и обоим суждено было жить в годы сильнейшей реакции освободительным идеям XVIII века; оба противопоставляли себя толпе, были глашатаями свободы народов (в частности, греков) и личности, и обоим довелось испытать клевету и преследования. Пушкин не оставил своей родины, как Байрон, но были моменты, когда он также помышлял покинуть отечество и никогда не возвращаться «в проклятую Русь»[526], как он однажды выразился. Оба поэта рано пресытились разгулом, в значительной мере утратили жизнерадостность в поэзии, но продолжали лелеять высшие интересы в своей душе, искать утешения, между прочим, в любви и были в ней близки к Дон Жуану, которого избрали и в герои своих произведений, считающихся одними из лучших в их творчестве. Оба нарисовали образы несколько сходных героев (в том числе Мазепы) и в иных из них отразили самих себя. Даже с житейского поприща сошли они приблизительно в одном возрасте – 37 лет.

Было немало сродства между обоими поэтами и в их характерах и мысли.

Байрон был, по выражению Пушкина, «гордости поэт»[527]. Впрочем, его «гений бледнел с его молодостью. В своих трагедиях, не выключая и Каина, он уже не тот пламенный демон, который создал Гяура и Чайльд Гарольда»[528]. Характер Байрона слагался из «гордости, ненависти, меланхолии» и пр.[529] «Он исповедался в своих стихах, невольно увлеченный восторгом поэзии. В хладнокровной прозе он бы лгал и хитрил»[530]. Однако этот «поэт мучительный» был долго «мил» Пушкину как «страдалец вдохновенный»[531], как «гений» и «властитель наших дум», и перед выездом из Одессы в 1824 году, обращаясь с прощальным приветом «К морю», Пушкин так вспоминал о Байроне, имея в виду, очевидно, заключительные строфы Чайльд Гарольда:

Исчез, оплаканный свободой,

Оставя миру свой венец.

Шуми, взволнуйся непогодой:

Он был, о море, твой певец.

Твой образ был на нем означен;

Он духом создан был твоим:

Как ты, могуч, глубок и мрачен,

Как ты, ничем неукротим[532].

Пушкин был сам не чужд некоторых из тех качеств, которые усвоял Байрону: он также был горд, мог питать и питал горячую ненависть, был склонен к задумчивости, полюбил меланхолию, ознакомившись с Руссо и Шатобрианом, мог впадать и впадал в демонизм[533]. Потому-то поэзия Байрона могла встретить столько откликов в душе нашего поэта, и потому находил доступ в последнюю и демонизм Байрона. Последний отчасти мог иметь в виду наш поэт, рисуя в 1823 году портрет «злобного гения», «Демона», который, «в те дни, когда» Пушкину

…были новы

Все впечатленья бытия,

Часы надежд и наслаждений,

Тоской внезапной осеня,

Стал тайно навещать меня.

Печальны были наши встречи:

Его улыбка, чудный взгляд,

Его язвительные речи

Вливали в душу хладный яд.

Неистощимой клеветою

Он провиденье искушал;

Он звал прекрасное мечтою,

Он вдохновенье презирал;

Не верил он любви, свободе,

На жизнь насмешливо глядел —

И ничего во всей природе

Благословить он не хотел[534].

Байрон был одним из поэтов, будивших по временам в Пушкине мрачные вопросы и думы. Быть может, не без воздействия его Чайльд Гарольда Пушкин уже в 1819 году писал, что

От юности, от нег и сладострастья

Останется уныние одно[535].

Не Байрон ли, далее, уяснил ему пошлость общества, которую наш поэт мог замечать и без того[536], и не он ли помог Пушкину окончательно сознать силу мощной личности и свою, подобную Байроновой, роль в момент провозглашения нашим поэтом:

…пламенным волненьем

И бурями души моей,

И жаждой воли, и гоненьем

Я стал известен меж людей?[537]

Байрон мог укрепить в Пушкине также ироническое отношение к действительности, проглядывающее в «Онегине». Вместе с тем поэт Чайльд Гарольда усиленно будил в Пушкине скептицизм[538], почва для которого также была подготовлена ранее чтением Бейля, Вольтера и др. Под влиянием Байрона мог только сильнее заговорить в душе Пушкина голос демона Байроновой мысли, обещавшего

Истолковать мне все творенье,

И разгадать добро и зло[539].

И вот в годы увлечения Байроном Пушкина, который ранее писал, что «таким бездельем», как «гроба близкое новоселье», «право, нам заниматься недосуг»[540], по-видимому, весьма заинтересовали «гроба тайны роковые»[541] и много волновал вопрос о смерти и бессмертии человеческой души. Кажется, бывали моменты отрицательного решения его нашим поэтом. К такому решению склонялся идеалист Ленский во II главе «Онегина», в своем стихотворении, написанном между 22 октября и 3 ноября 1823 года:

Когда бы верил я, что некогда душа,

От тленья убежав, уносит мысли вечны,

И память, и любовь в пучины бесконечны, —

Клянусь! давно бы я оставил этот мир…

Но тщетно предаюсь обманчивой мечте!

Мой ум упорствует, надежду презирает. —

Меня ничтожеством могила ужасает…

Как! ничего! ни мысль, ни первая любовь!

Мне страшно… и на жизнь гляжу печально вновь,

И долго жить хочу, чтоб долго образ милый

Таился и пылал в душе моей унылой[542].

Но сам поэт после некоторого колебания постепенно возвысился над этим представлением нашего ничтожества, проявляющегося в смерти, и над вольтеровским сомнением в бессмертии нашей души, и эта победа над сомнением выступает в стихотворении, напечатанном впервые в 1826 году и начинающемся словами: «Люблю ваш сумрак неизвестный»…[543] Интересно, что поэт почерпает уверенность в бессмертии души и в первичной редакции стихотворения, и в окончательной прежде всего из «благословенных мечтаний поэзии прелестной», переносящих в «сумрак неизвестный» и утешающих тем,

Что тени легкою толпой,

От берегов холодной Леты

Слетаются на брег земной…

И в сновиденьях утешают

Сердца покинутых друзей;

Они, бессмертие вкушая,

Их поджидают в Элизей.

Поэт примкнул, таким образом, к широко распространенной издревле вере в то, что сила любви преодолевает самую смерть, к той вере, которая создала целый ряд сказаний о женихе, являющемся с того света, и т. п. При этом в момент создания приведенных стихов Пушкин руководился, по-видимому, аналогическим оборотом мысли Байрона[544] и был также под влиянием традиционных представлений о загробной жизни, унаследованных от окружавшей среды[545]. Последние подавляли скептицизм, какой могли навевать чтимые Пушкиным писатели Запада.

Эти же поэты, и в ряду их более других Байрон, как бы освящали и окружали особым ореолом охлаждение, которое испытывал наш поэт, писавший: «Ко всему был охлажден, ко всему охладел… Хочу возобновить дружбу, как мертвец… любовь; труды, не могу»[546].

Но напрасно Пушкин уверял себя иногда:

Свою печать утратил резвый нрав,

Душа час от часу немеет.

В ней чувства нет уже. Так легкий лист дубрав

В ключах кавказских каменеет[547].

Не раз он должен был задавать себе вопрос:

Но что ж теперь тревожить хладный мир

Души бесчувственной и праздной?[548]

И в отличие от Байрона Пушкин не испытывал полной душевной усталости на деле.

Так, при всех совпадениях в жизни и деятельности обоих поэтов оставались в силе и коренные различия между ними, обусловленные немалыми различиями их характеров и дарований, а также среды, в которой они вращались в годы удаления из общества, взлелеявшего их юность.

Склад нравственной натуры Пушкина, характеризовавшейся, по словам лиц, хорошо знавших его, «столь развитым в нем нравственным чувством», «великою прямотою совести, добротою сердца, несмотря на вспыльчивость и горячность, далее неспособностью к сильной и продолжительной ненависти и к непримиримой гордости, резко отличал Пушкина от британского поэта. В нашем поэте сказывалось также невольное влияние русской среды и ее вековых преданий. И мы видели, что уже первое стихотворение Пушкина, несомненно и прямо навеянное поэзией Байрона (элегия «Погасло дневное светило»), не может назваться вполне байроническим. Рефрен того стихотворения:

Шуми, шуми, послушное ветрило,

Волнуйся подо мной, угрюмый океан!

передающий его основное настроение, наиболее приближает его к прощанию с родимым краем Чайльд Гарольда[549], но если бы даже было еще более близости между обоими стихотворениями, то и это не имело бы особого значения, потому что прощальный привет Чайльд Гарольда родине вообще пленял многих[550], и перевод его обратился в романс, живший в музыкальном исполнении у нас, если не ошибаемся, вплоть до 60-х годов нашего века. Важно то, что «сомнение», которое преимущественно могла навевать поэзия Байрона, Пушкин выразился, что оно – «чувство мучительное, но не продолжительное»[551].

Потому-то увлечение Пушкина Байроном не было глубокое и решающее на всю жизнь, каковым можно признать в значительной степени воздействие Байрона на Лермонтова. Оно длилось не более пяти лет, совмещалось и чередовалось с увлечением поэтами иного пошиба, чем Байрон, следовательно, вытекало в значительной степени из разносторонней восприимчивости нашего поэта, и хотя отдельные отзвуки его слышались и потом[552], но в существе оно окончилось еще ранее панихиды по Байрону, отслуженной в селе Михайловском в апреле 1825 года[553], да и в те годы, когда наш поэт, по его собственному выражению, «с ума сходил» при чтении Байрона, давало поэзии Пушкина мало содержания, которое могло бы быть усвоено мыслью нашего поэта, могучею на свой лад. Оно сообщало лишь более силы и прибавляло некоторые отдельные черты к сродному направлению мыслей и творчества Пушкина, вынесенному из усвоения произведений Вольтера, Руссо, г-жи де Сталь, Шатобриана и других, а также из собственного опыта и обстоятельств русской жизни. Разочарование, пресыщение и охлаждение в жизни, отличающие Чайльд Гарольда, были известны Пушкину с довольно раннего времени, а демонические сомнения могли быть знакомы также из Вольтера и «Фауста» Гёте.

В героях поэм Пушкина, признававшихся байроническими, можно открыть лишь нередкое и у великих писателей усвоение и затем воспроизведение по невольному припоминанию и слияние в своеобразном целом отдельных черт, вынесенных из чтения целого ряда поэтов, а не только Байрона. Наиболее близким к Байроновым отменам героического типа следует, кажется, признать Евгения Онегина, который как будто имеет в себе и по внешнему виду, и по внутреннему складу что-то родственное Чайльд Гарольду и Дон Жуану[554]. Он

Как dandy лондонский одет[555].

Прямым Онегин Чайльд Гарольдом

Вдался в задумчивую лень[556].

Страдая недугом, «подобным английскому сплину», он

…к жизни вовсе охладел.

Как Childe Harold, угрюмый, томный,

В гостиных появлялся он[557].

Он был истинным героем того времени, когда

Британской музы небылицы

Тревожат сон отроковицы[558].

Онегин в годы юности заключал в себе также немало дон-жуановского демонизма, подобно тому как и Дон Жуан Байрона был выразителем одной из сторон байроновского демонизма. «Резкий, охлажденный ум», «язвительный спор», «печальные речи», «шутка с злостью пополам», «злость мрачных эпиграмм»[559], презрение к людям[560] и т. п. – все это черты демонизма, которые подтверждаются и изучением отношения набросков стихотворения «Демон» к обрисовке Онегина[561]. «Жизни бедной клад», например, разоблачили поэту и Онегин[562], и «Демон»[563]. В одном месте поэт прямо намекает на то, что Онегин прослыл

Иль сатаническим уродом,

Иль даже «Демоном»…[564]

Но при всем том Онегин – байронический герой только по наружности, а по своему демонизму он был таковым лишь временно, и хотя после внимательного изучения его литературных вкусов и мнений в уме Татьяны и мелькнула мысль, не пародия ли он, однако Онегина «с сердцем и умом» его[565] нельзя назвать таковою. Следует обратить внимание на то, как постепенно видоизменялся образ Онегина по мере приближения к концу романа, как серьезнее становился этот герой. Уже в IV главе, прежний Ловелас,

…получив посланье Тани,

Онегин живо тронут был:

Язык девических мечтаний

В нем думы роем возмутил;

………………………………………..

И в сладостный, безгрешный сон

Душою погрузился он[566].

А расстаемся мы с Онегиным в тот момент, когда он оказался

В Татьяну как дитя влюблен[567]

и очутился, быть может, вполне на пути к перерождению, как был тогда на том пути и поэт, которого Онегин был столь долго «спутником странным»[568], поэт, достигший полного возрождения, между прочим, с момента чистой супружеской любви. Полюбив Татьяну, Онегин преобразился, его скука и холодная тоска исчезли: очевидно, эта любовь не походила на прежние увлечения, как, вероятно, и Татьяна не походила на прежних «красавиц» Евгения.

Поэт справедливо назвал однажды Онегина «полурусским героем»[569]. Таким надо признать и вообще тип, изображенный Пушкиным в поэмах тоски. Как сказано выше, этот тип принадлежал нам одновременно со всем Западом и у нас обрисовался лишь несколько позднее, чем там. В поколении, к которому принадлежал Пушкин, такие тоскующие люди были нередки, и наш поэт изведал все муки их души. Этих людей у нас называли лишними, а Достоевский наименовал их скитальцами в русской земле. Правильнее, быть может, было бы назвать их мировыми скитальцами, не могущими найти покоя нигде в мире. Их тип стал таким же мировым типом, как тип честолюбца, скупого и т. п.

Следовательно, оценивая воспроизведение этого типа в поэзии Пушкина, необходимо принимать во внимание лишь характер этого воспроизведения, а не вопрос о полной оригинальности самого типа. Становясь на такую точку зрения, нельзя не признать, что Пушкин сделал весьма много в воспроизведении этого образа. Наш поэт углубил понимание типа тоскующего человека, сообщив ему в высшей степени рельефную обрисовку, подметив в нем черты «современного человека», ускользавшие от внимания других, и отрешив его от излишнего ореола. В изображении этого человека на русской почве стало понятнее возникновение его типа в связи с безотрадными условиями общественности, с одной стороны, и в зависимости от тех общеевропейских интеллектуальных и моральных веяний, которые питали таких людей, – с другой. Такого отчетливого критического отношения к излюбленному типу носителя мировой скорби не находим в те годы ни у какого другого поэта, а между тем оно было в высшей степени важно, потому что не могла же жизнь остановиться на отрицательном сетующем либо негодующем созерцании. Развенчать так, мастерски проанализировав, тип разочарованного протестующего человека, нередко благородной и возвышенной, но в то же время бесплодной личности и указать ей выход мог только первостепенный талант; равно разоблачить демонизму, как то сделано Пушкиным в «Демоне» и других произведениях, мог лишь сильный ум.

Так же метко и притом довольно рано разгадал Пушкин и односторонность передового в жизни того времени носителя этого типа – Байрона и его демонизма. Пушкин с замечательною проницательностью рано понял Байрона как поэта, который постоянно в своих героях «погружается в описание самого себя, в коем он поэтически сознал и описал единый характер (именно – свой); все, кроме… etc. отнес он к сему мрачному, могущественному лицу, столь таинственно пленительному»[570]. Сам же Пушкин и в годы увлечения Байроном далеко не всегда

…марал свой портрет,

Как Байрон, гордости поэт[571],

который

…прихотью удачной

Облек в унылый романтизм

И безнадежный эгоизм[572].

Пушкин не был гордым эгоистом на байроновский лад и таким резким индивидуалистом.

Д.-Г. Байрон

Потому-то сравнительно мало и слабо отозвался байронизм в лирике Пушкина, хотя последнего пленила довольно рано «поэзия мрачная, богатырская, сильная, байроническая»[573]. Самым ярким выражением байронизма был демонизм, открытый Пушкиным у Байрона и отчасти переданный Лермонтову, и тот безотрадный лирический аккорд, какой слышим в стихотворении «26 мая 1828 г.»:

Дар напрасный, дар случайный,

Жизнь, зачем ты мне дана

Иль зачем судьбою тайной

Ты на казнь осуждена?

Кто меня враждебной властью

Из ничтожества воззвал

и т. д.[574]

В этом стихотворении Пушкин явился на мгновение настоящим байронистом[575]. Но то не были могучие взрывы глубокого отрицания и отчаяния Байронова Каина, который разжигает Люцифер, а лишь выражение отдельных моментов колебания души, не могшей склоняться к полному и мрачному отрицанию, постоянно пытавшейся превозмочь голос демона сомнений и преодолевшей его.

Уже приступив к «Онегину» и в момент создания «Цыган» Пушкин мог прозревать то, что выразил позднее в словах: «словесность отчаяния» (как назвал ее Гёте), «словесность сатаническая» (как говорит Соутей), «словесность гальваническая, каторжная, пуншевая, кровавая, цигарочная и пр.», «осуждена высшею критикою», и изображение «только двух струн в сердце человеческом: эгоизма и тщеславия», вытекающее из «поверхностного взгляда на человеческую природу», «обличает, конечно, мелкомыслие»[576].

Пушкин сохранял при этом уважение к образу Чайльд Гарольда[577], но восторжествовал над мрачным отношением к жизни[578], над духом сомнения и отрицания, как Гёте, поднялся до ясного и небесно-чистого созерцания Шиллера, оставшись в то же время свободным и от холодного в конце олимпийского величия Гёте и от крайнего идеализма Шиллера. Равным образом и в других отношениях Пушкин отошел далеко от Байрона и вообще от романтики, которая увлекала его во дни юности. Он так вспоминал о тех днях:

В ту пору мне казались нужны

Пустыни, волн края жемчужны,

И моря шум, и груды скал,

И гордой девы идеал,

И безыменные страданья…[579]

Теперь же

Другие, хладные мечты,

Другие, строгие заботы

И в шуме света, и в тиши

Тревожат сон моей души.

Познал я глас иных желаний,

Познал я новую печаль;

Для первых нет мне упований,

А старой мне печали жаль.

Мечты, мечты! где ваша сладость?[580]

Пушкин полюбил

…прозаические бредни,

Фламандской школы пестрый сор[581].

Он стал вполне начинателем того направления, которое характеризует новейшую литературу, и в своем внимании и любви к изображению простой и неприглядной действительности[582], и в любви ко всем людям: в каждой личности, как бы низко она ни пала, наш поэт умел открывать и ту или иную светлую сторону, умел находить черты человечности. То был признак не только полной гуманности, но и высокого подъема духа над безотрадным созерцанием действительности и вместе вполне трезвого и разумного отношения к последней.

Байрон заканчивал свою жизнь с чувством все большего и большего утомления и искал могилы[583]. Пушкин также испытывал было утомление и уже на 22-м году жизни писал: «Я пережил свои желанья»[584], но, в отличие от Байрона и его последователей, после «наслаждений, пиров, грусти, милых мучений, шума, бурь легкой юности», сказал:

Довольно! с ясною душою

Пускаюсь ныне в новый путь

От жизни прошлой отдохнуть[585].

Пушкин непрестанно искал путей нравственного обновления. Он обрел их в «трудах» вдали от юношеских

…страстей и лени

И снов задумчивой души,

но не на чужбине, например в Америке, куда возводил взоры в конце своих дней Байрон. Пристанище для задушевных помыслов и «трудов» Пушкина нашлось в родной земле – в полной вере в духовности человека и в «высоком жребии» того народа, из среды которого вышел наш поэт.

Отзвуки Пушкинской поэзии в последующей русской литературе[586]

А.М. Лобода

Поэтической дружины

Смелый вождь и исполин!

Кн. П.А. Вяземский

«Пушкин был первым русским художником-поэтом»[587],

Его стихи читая, точно я

Переживаю некий миг чудесный —

Как будто надо мной гармонии небесной

Вдруг пронеслась нежданная струя…

Нездешними мне кажутся их звуки:

Как бы, влиясь в его бессмертный стих,

Земное все – восторги, страсти, муки, —

В небесное преобразилось в них![588]

Эта художественная сторона пушкинских произведений общепризнана и оценена по достоинству даже в рядах той партии, откуда раздавались наибольшие нападки на Пушкина, и, например, по отзыву Чернышевского, «художнический гений Пушкина так велик и прекрасен, что хотя эпоха безусловного удовлетворения чистою формою для нас миновалась, мы доселе не можем не увлекаться дивною, художественною красотой его созданий. Он истинный отец нашей поэзии, он воспитатель эстетического чувства и любви к благородным эстетическим наслаждениям в русской публике, масса которой чрезвычайно значительно увеличилась благодаря ему, – вот его права на вечную славу в русской литературе»[589].

П.А. Вяземский

Плоды такого эстетического воспитания показались еще при жизни А.С. Пушкина, и вокруг великого учителя стала группироваться известная пушкинская плеяда. Веяние пушкинского гения коснулось не только ближайших друзей Пушкина – Дельвига и Языкова, сказалось не только у мелких поэтов того времени, но и у таких, как своеобразный поэт-гражданин Рылеев[590], сильный и самобытный Баратынский или князь Вяземский, писатель старой школы, классик по натуре.

Поэты, выступившие на свое поприще после Пушкина, в значительной степени вызванные им, тягогели к Пушкину и были отмечены печатью ее еще в большей степени, чем современники его. Для всех последующих истинных поэтов, какого бы направления они ни придерживались, Пушкин стал величавым «гением песен сладкозвучных», законодателем формы и вообще внешних приемов творчества, живым примером того, как должно в художественных образах воспроизводить явления окружающей нас жизни и нашего внутреннего мира. Какие явления жизни заслуживают поэтические воспроизведения и какая цель последнего – это уже другой вопрос, при решении которого не всегда дорожили заветами Пушкина или же толковали эти заветы и применяли их к делу довольно произвольно. Лишь Лермонтов остался на высоте поэзии своего предшественника, на произведениях которого он в буквальном смысле вырабатывал свою собственную поэзию; остальным бремя Пушкина оказалось не под силу.

А.А. Фет

Художественная красота, искренность и задушевность пушкинской музы стали идеалом т. н. школы поэтов чистого искусства, со знаменитым триумвиратом А.Н. Майкова, Я.П. Полонского и А.А. Фета во главе. Вслед за Пушкиным они

…в своих мечтах

За высший жребий человека

Считая чудный дар стихов,

Им предались невозвратимо…[591]

Идеалисты, сохранившие лучший пыл свой юности, они перенесли к нам искусство через тяжелую годину сомнений и отрицаний, когда заявлялось, что

Поэтом можешь ты не быть,

Но гражданином быть обязан!

«Отдавая полную справедливость непосредственным двигателям отечественного преобразования, ставя гражданскую деятельность весьма высоко», они, однако, верили, «что брожение вопросов, которые так сильно и так справедливо занимают врагов чистого искусства, есть не что иное, как применение к жизни общих теоретических истин, не принадлежащих исключительно той или другой стране, тому или другому веку, но составляющих достояние всего человечества в какие бы то ни было времена. Уяснение этих истин и приведение их к общему закону есть задача философии, а облечение в художественную форму – задача искусства. Отвергать искусство или философию во имя непосредственной пользы – все равно что не хотеть заниматься механикой, чтобы иметь более времени строить мельницы»[592].

Столь высокое по своему значению, искусство в не меньшей степени свободно, и в духе известного пушкинского сонета «Поэту» и других подобных произведений жрецы чистого искусства восклицали:

О мысль поэта! Ты вольна,

Как песня вольной гальционы!

В тебе самой твои законы,

Сама собою ты стройна!

Кто скажет молнии: браздами

Не раздирай ночную мглу?

Кто скажет горному орлу:

Ты не ширяй под небесами,

На солнце гордо не смотри,

И не плещи морей водами

Своими черными крылами

При блеске розовой зари?[593]

С горделивым сокрушением толкуют эти продолжатели Пушкина о мировой душе поэта, не находящей отклика среди людей[594], и сетуют, что последние «звона не терпят гуслярного, – подавай им товара базарного»[595].

Словом, в области общих воззрений на искусство поэты чистого искусства развивали всем известные пушкинские мотивы, весьма часто понимая их слишком узко и односторонне. Это особенно относится к Фету, к произведениям которого более, чем к чьим-либо другим, применимо название «звуков чистых и молитв»; в стихотворениях Фета чистое искусство нашло себе высшее выражение как в смысле необычайной художественной прелести стихов, так и в смысле полнейшей отрешенности поэзии от действительности, от всего земного, телесного. Пушкинские чистые звуки и молитвы – земные звуки, хотя и звучали они небесной гармонией. В этом отношении к Пушкину гораздо ближе стоит Полонский, поскольку он является поэтом ежедневной, почти будничной жизни. Обоих их роднит, по словам одного новейшего критика, бессознательная верность рисунка, как бы невольное проникновение в правду явления, простодушие, искренность и наивность. Подобно Пушкину, Полонский любит и не боится обращаться к самой обыденной, самой пошлой действительности, чтобы и там найти искры поэзии, чтобы раскрыть запечатленную в ней красоту; как изобразитель природы, Полонский не только достойный преемник Пушкина, но, пожалуй, даже соперник его[596].

Пушкин, как поэт-пластик и классик в более тесном смысле этого слова, наиболее заметный отзвук нашел себе в поэзии Майкова, которого антологические стихотворения при первом же выходе в свет были сразу приведены в связь с соответствующими произведениями Пушкина. И не только антологии Пушкина были вместе с антологиями Батюшкова первообразами антологий Майкова. В «Египетских ночах» Пушкина было заключено зерно и таких замечательных произведений Майкова, как «Три смерти» и «Два Mиpa».

А.Н. Майков

Не безынтересно также посмотреть, как у Майкова античная форма и античное миросозерцание иногда сливались с впечатлениями русской природы, совершенно в духе Пушкина:

О други! прежде чем покинем мирный кров,

Где тихо протекли дни нашего безделья

Вдали от шумного движенья городов,

Их скуки злой, их ложного веселья,

Последний кинем взгляд с прощальною слезой

На бывший наш эдем!.. Вот домик наш укромной:

Пусть век благой пенат хранить его покой,

И грустная сосна объемлет ветвью темной!

Вот лес, где часто мы внимали шум листов,

Когда сквозит меж них луч солнца раскаленной…

Склонитесь надо мной с любовью вожделенной,

О ветви мирные таинственных дубров!

Шуми, мой светлый ключ, из урны подземельной

Шуми, напомни мне игривою струей

Мечты настроены под сладкий говор твой,

Унывно-сладкие, как песни колыбельны!..[597]

Отдельные перепевы и отражения пушкинских стихотворений у Майкова, особенно в более ранних стихотворениях, встречаются весьма часто; и поблизости к Пушкину именно этой стороной своей поэзии Майков уступает место лишь гр. А. Толстому. Критика не раз указывала, что вдохновение Толстого в процессе работы подогревалось «воспоминаниями», т. е. обломками и лоскутками чужих мыслей, эффектов, пружин, поразивших его воображение и сохранившихся в его памяти, причем эти воспоминания иной раз почти не претворялись, и в конечном выводе у Толстого было, возможно, чужое, которое так и оставалось чужим[598]. Было бы слишком утомительно перечислять все воспоминания, навеянные А. Толстому Пушкиным, начиная с «товара базарного» – амплификации известного пушкинского «печного горшка» и кончая испанскими романсами да русскими балладами – вариациями на пушкинскую мелодию «Песни о вещем Олеге»[599]. В параллель пушкинскому «Каменному гостю» вы найдете у Толстого – «Дон Жуана», а «Борис Годунов» первого был ядром, из которого выросла известная трилогия второго. Грешница Толстого заставляет невольно вспоминать и такие образы, как Клеопатра «Египетских ночей» Пушкина или Тамара в балладе Лермонтова.

Я.П. Полонский

Таким образом, в выборе сюжетов, типов, отдельных мотивов поэты чистого искусства также заметно тяготеют к Пушкину, как то бросается в глаза и при сличении их общих взглядов на искусство. Но приходится отметить, что даже в области чистого искусства поэты, как Фет, Полонский, Майков и др. подотстали от своего великого учителя. По замечанию критика, который сам стоит на почве чистого искусства, муза Пушкина и Лермонтова была не только музой красоты и природы – она была музой человеческих страстей, борьбы, страдания, всего безграничного и бурного океана жизни. Муза Майкова, Фета и Полонского значительно сузила поэтическую программу Пушкина и Лермонтова. Она боится бурь исторических и душевных, слишком резкого современного отрицания, слишком горьких и болезненных сомнений, слишком разрушительных страстей и порывов. По-видимому, она возобновила в поэзии мудрое правило Горация о мире во всем, об «aurea medio-critas» (золотая середина (лат.). – Примеч. ред.), и поклонилась античному идеалу. Это муза тихих книгохранилищ, уединенных садов, музеев, семейного очага, спокойных и созерцательных путешествий, мирных радостей и невозмутимой веры в идеал. Положительно, люди эти внушают зависть своим здоровьем: тишина патриархального детства и вкусные хлеба помещичьих обломовских гнезд пошли им впрок. Нестареющие певцы, вдохновенные в 70 лет, они моложе молодых поэтов более нервного и мятежного поколения. Если собрать все печали и сомнения, которые отразились за полвека в произведениях Фета, Полонского и Майкова, если сделать из этих страданий экстракт, то все-таки не получится даже и капли той неиссякаемой горечи, которая заключена в 12 строках лермонтовского «и скучно, и грустно, и некому руку подать» или в пушкинском «Анчаре». Вот в чем ограниченность этого поэтического поколения. Увлеченное служением одной стороне искусства, оно произвольно отсекло от поэзии, как «злобу дня», не только преходящие гражданские мотивы, но и все, что составляет, помимо красоты, важнейшую часть наследия Пушкина и Лермонтова, т. е. вечные страдания человеческого духа, мятежный, неугасающий огонь Прометея, восставшего на богов. Форма осталась совершенной, содержание обеднело и сузилось. Пушкин и Лермонтов не менее жрецы вечного искусства, не менее артисты, чем Майков, Фет и Полонский, однако это не мешает Пушкину и Лермонтову быть современными и близкими к действительности, понимать и разделять все, чем страдало их поколение[600].

С другой стороны, сам Пушкин хотя и клеймил «чернь» в тяжелые минуты, однако бессмертие свое основал на известности именно в народе, а не в кружке избранных; народу служил Пушкин, как ни возмущался подчас его непониманием, и, подводя итоги своей деятельности, в характеристику своей поэзии внес незабвенные слова:

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я свободу

И милость к падшим призывал.

Нельзя сказать, чтобы поэты чистого искусства забыли этот завет; они даже нередко, как особенно Майков и Полонский, служили ему, но служили вскользь, надеясь вполне осуществить его только в служении чистой красоте. Тот народ, в котором чувство красоты составляет потребность жизни, по убеждению графа А. Толстого, не может не иметь вместе с ним и чувства законности, и чувства свободы. Он уже готов к жизни гражданской, и законодательству остается только освятить и облечь в форму уже существующие элементы гражданства[601]. Осуществим ли такой идеал и не слишком ли долго придется ждать, покамест он осуществится? А потому не лучше ли сразу же взяться за исправление того, что слишком уж наболело и требует быстрого течения? Наступила пора, когда, наконец, весь строй и условия русской жизни не только резко поставили на очередь этот вопрос, но и подсказывали иной ответ на него, чем тот, какого держались поэты чистого искусства; в противовес этим последним выдвинулся кружок поэтов с Некрасовым во главе, которые старались пробуждать чувства добрые, славить свободу, призывать к падшим милость – более действительным, доступным массе способом, хотя бы то было даже в ущерб искусству. Обе партии, в сущности, лишь поделили между собой наследие Пушкина; гармонически сливавшиеся у Пушкина и взаимно умерявшиеся требования искусства и жизни, обособившись, обозначились сильнее и стали во враждебные друг другу отношения, но и здесь – конечная цель служения музам у той и другой партии осталась одинаковой; разница была только в средствах, и при известном даровании она становилась почти незаметной, так что подчас поэт чистого искусства создает произведения, под которыми охотно подписался бы поэт-гражданин, и, наоборот, чему не мало примеров можно найти у Майкова, Полонского, Некрасова или Плещеева, благородного энтузиаста-гражданина[602] и вместе возвышенного поэта, достойного стоять в ближайшем к Пушкину ряду. В основание если не всей вообще литературной деятельности Плещеева, то во всяком случае первой половины ее легли «слова страстного, благородного призыва в стихотворении «Вперед»; они, по замечанию биографа Плещеева, нашли отголосок в лучшей части образованного русского общества и сделались как бы лозунгом молодого поколения[603]; но эти же слова представляют не более как развитие заключительных аккордов пушкинского «Пророка», «Вакхической песни» 1825 года и следующих строк из юношеского послания к Чаадаеву:

Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, отчизне посвятим

Души высоте порывы!.. (I, 190).

Даже в частностях, при выборе и развитии гражданских мотивов, поэты вроде Некрасова шли зачастую по стопам Пушкина; касаясь этого, я, впрочем, не намерен злоупотреблять всем известными стихами Пушкина в защиту свободы и в обличение произвола, разных отдельных злоупотреблений и крепостного права; я хочу только напомнить про ту сторону пушкинской поэзии, которая нашла себе выражение, между прочим, в следующих строках стихотворения 1830 года «Шалость»:

Смотри, какой здесь вид: избушек ряд убогий,

За ними чернозем, равнины скат отлогий,

Над ними серых туч густая полоса.

Где ж нивы светлые? Где темные леса?

Где речка? На дворе, у низкого забора,

Два бедных деревца стоят в отраду взора,

Два только деревца, и то из них одно

Дождливой осенью совсем обнажено,

А листья на другом размокли и, желтея,

Чтоб лужу засорить, ждут первого Борея.

И только. На дворе живой собаки нет.

Вот, правда, мужичек; за ним две бабы вслед.

Без шапки он; несет под мышкой гроб ребенка

И кличет издали ленивого попенка,

Чтоб тот отца позвал да церковь отворил:

Скорей, ждать некогда, давно б уж схоронил!

Большинство поющих осенних мелодий Некрасова не является ли только вариациями на ту же тему? Заключительная картина приведенного отрывка почти полностью повторилась у Некрасова – правда, с несколько иною окраской:

Вот идет солдат. Под мышкою

Детский гроб несет детинушка.

На глаза его суровые

Слезы выжала кручинушка.

А как было живо дитятко,

То и дело говорилось:

«Чтоб ты лопнуло, проклятое!

Да зачем ты и родилося?»

Сравните эту сценку с пушкинской, проверьте ту и другую данными самой жизни и литературными изображениями народнической школы, например очерками Глеба Успенского, и, быть может, за некоторою наружною холодностью пушкинского наброска вы почувствуете тот обнаженный, глубоко драматичный народнический реализм, каким проникнуты лучшие произведения наших беллетристов-народников и какой у Некрасова весьма часто подкрашивался сентиментальничанием.

Отмеченным не исчерпывается потомство Пушкина. Едва ли не самое глубокое в пушкинской поэзии отразилось в излюбленной форме современного творчества – в романе и повести, к которым и сам Пушкин начал весьма заметно тяготеть во вторую половину своей деятельности. Как и в стихах, здесь прежде всего отразилась художественность формы Пушкина, и, например, мастер русского слова Тургенев скромно называл себя учеником Пушкина. Пушкин, говорил Тургенев, создал наш поэтический, наш литературный язык; нам и нашим потомкам остается только идти по пути, проложенному его гением[604]. Язык Пушкина, как это заметил Анненков по поводу «Арапа Петра Великого», прост, безыскусствен, но точен и живописен, а рассказ невозмутимо спокоен; в нем без всякого усилия являются лица и происшествия, вполне живые и законченные; твердыми стопами ведет он происшествие, не замазывая пустых мест и не пестря подробностей[605]. По собственному выражению Пушкина, «точность, опрятность – вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей; блестящие выражения ни к чему не служат»[606]. «Пишите с простотой; пишите просто, искренно то, что вас занимает», – повторяет позднее Тургенев, и те же мысли развивает Л.Н. Толстой в своем недавнем труде об искусстве. Ср. интересное сообщение г. Сергеенко о том, при каких обстоятельствах начата была «Анна Каренина».

Вечером 1878 года Лев Николаевич вошел в гостиную, когда его старший сын читал вслух своей тетке «Повести Белкина». При появлении Льва Николаевича чтение прекратилось. Он спросил, что читают, раскрыл книгу и, прочитавши: «Гости съезжались на дачу»[607], пришел в восхищение. Вот как всегда следует начинать писать! – сказал он: это сразу вводит читателя в интерес. Родственница Толстых заявила, что как бы хорошо было, если бы Л.Н. написал великосветский роман. Прийдя в свой кабинет, Л.Н. в тот же вечер написал: «Все смешалось в доме Облонских», и потом уже, когда начал писать роман, поместил в начале: «Все счастливые семьи…» и т. д.[608]

«Евгением Онегиным» Пушкин положил начало художественному бытовому роману русскому, как для повести он то же сделал «Домиком в Коломне» и «Повестями И.И. Белкина». Белинский, далее, отметил, что одна из глав «Арапа Петра Великого» своим появлением упредила все исторические романы Загоскина и Лажечникова; семь глав неоконченного «Арапа Петра» представлялись Белинскому «неизмеримо выше и лучше всякого исторического русского романа, порознь взятого, и всех их, вместе взятых»! Это замечание, при оценке художественных воспроизведений допушкинской Руси, не потеряло своего значения и по настоящее время, так как даже «Князь Серебряный» А. Толстого не чужд некоторой манерности и декоративной историчности. Только Л.Н. Толстой, в своем известном историческом романе из более близкой нам эпохи, обнаружил ту же глубину взгляда, широту размаха и спокойную прелесть рассказа, какими проникнуты «Арап Петра Великого» и «Капитанская дочка», которую Страхов совершенно справедливо поставил в непосредственную связь с «Войною и миром». Самая характеристика русского общества Наполеоновских войн, как она сделана Л.Н. Толстым, была до известной степени намечена Пушкиным в отрывке «Рославлев»[609].

Обращаясь к тому, что Пушкин дал в рамках этих произведенмй, заставим опять говорить такого компетентного судью, как Тургенев: «Пушкин (говорит он) в своих созданиях оставил нам множество образцов, типов того, что совершилось потом в нашей словесности»[610].

Еще сильнее высказывал то же другой великий писатель, ученик Пушкина Гончаров: «От Пушкина и Гоголя в русской литературе теперь еще пока никуда не уйдешь. Школа Пушкино-Гоголевская продолжается доселе, и все мы, беллетристы, только разрабатываем завещанный ими материал… Пушкин – отец, родоначальник русского искусства, как Ломоносов – отец науки в России. В Пушкине кроются все семена и зачатки, из которых развились потом все роды и виды искусства во всех наших художниках, как в Аристотеле крылись семена, зародыши и намеки почти на все последовавшие ветви знания и науки»[611].

Такой взгляд на Пушкина все более и более оправдывается, и, кажется, недалеко то время, когда он окончательно утвердится в нашей ученой литературе. Еще Белинский подметил значение «Капитанской дочки» и «Дубровского» как эпопей старого помещичьего быта; с этими именно произведениями находятся в ближайшей родственной связи такие картины былого, как всем известная «Семейная хроника» Аксакова[612] или «Пошехонская старина» Салтыкова и другие, менее известные. Троекуров – первое яркое изображение в литературе тех самодуров, с которыми так часто приходится встречаться в наших позднейших историко-бытовых романах из далекого и недавнего прошлого. Боярин Ржевский, старик Гринев и Дубровский – прототипы Багрова-деда и ему подобных, а также до известной степени и тех старинных русских бар, опорных столпов отечества, которыми и поныне любят украшать свои произведения наши мелкие исторические романисты. Молодое поколение того же закала, сильное не внешним блеском и образованностью, а цельностью и правдивостью своей натуры, нашло у Пушкина выражение в лице Гринева-сына. Если последнего и можно назвать «недорослем из дворян», то лишь в том смысле, что он ничему систематично не учился, а до всего доходил собственным умом и сметкой. Как военный, Гринев-сын, подобно капитану Миронову с Иваном Игнатьевичем, один из тех пехотных армейских офицеров, которые сделали нашу военную историю XVIII века, протоптали славный путь от Кунерсдорфа до Рымника и Нови, выражаясь словами Ключевского[613]. Пушкинские «незаметные герои» Белогорской крепости – это первое выражение того типа, который стал позднее излюбленным в русской литературе; ср. Максима Максимыча у Лермонтова, капитана Хлопова и Тушина у Льва Толстого[614]. Гринев-сын – прост, но не глуп, способен увлекаться литературой и даже пишет стихи, по тому времени довольно порядочные; как по долгу присяги он готов идти на смерть, так ради любимой девушки он способен на самопожертвование, оставаясь и здесь человеком не слова и позы, а дела; к сожалению, мы можем только догадываться, каким был Гринев-сын в деревне за хозяйством, но, по-видимому, и в той сфере он остался верен себе, явившись достойным, умелым преемником своего отца. Эта деловитость, чуждая увлечений, но не лишенная высоких порывов и благородства, представляется у нашего героя проблесками того, что позднее в «Обрыве» Гончаров пытался изобразить в образе Тушина, представителя нашей настоящей партии действия, в которой наше прочное будущее: «Когда настанет настоящее дело, явятся вместо утопистов работники Тушины, на всей лестнице русского общества»[615].

Утописты и у Пушкина оказываются несостоятельными перед людьми дела, простой жизненной правды. В заключительном аккорде над памятью Ленского звучит то разочарование в пылкой напускной восторженности и беспочвенных стремлениях куда-то вдаль, каким полна «Обыкновенная история» Гончарова. Великие «скитальцы» Пушкина, Алеко и Онегин, тоже утописты своего рода. Алеко и Онегин надолго привлекли к себе внимание нашей литературы; литературное потомство Онегина и теперь уж представляется немалым, а с лучшим выяснением не порешенного пока вопроса, что, собственно, должен изображать этот тип, оно увеличится еще более. В сложной и не вполне выдержанной обрисовки Онегина находили и находят черты, которые роднят его с самыми разнообразными героями наших романов. Понимаемый, как русский пережиток байронизма или «москвич в Гарольдовом плаще», Онегин стал родоначальником русских разочарованных очарователей, начиная с Печорина и кончая заурядным «гордым красавцем» плохенького романа. Но Онегину вовсе не чужды и типы вроде князя Андрея Болконского, с его отвращением к людской пошлости, недовольством окружающей жизнью, брезгливой апатией, сменившей былые порывы, и самой любовью к Наташе Ростовой, напоминающей во многом отношение Онегина к Татьяне. Даже Базарова считают возможным приравнивать кое в чем к Онегину[616]. С другой стороны, в Онегине чувствуется и то духовное бессилие, та неспособность найти себе место в жизни, та, наконец, чисто трагическая судьба не только нарушать покой других, но даже губить свое собственное счастье, какие в такой наготе изобразил Тургенев в своем «Дневнике лишнего человека».

Рядом с Онегиным, одним из самых глубоких и характерных для русской жизни и литературы мужских типов, стоит у Пушкина Татьяна – идеальный по своей красоте и правдивости тип русской женщины, непревзойденная провозвестница Лизы Тургенева, Наташи Л.Н. Толстого, Веры Гончарова. Пушкин же наметил и те две общие формы, в которых обыкновенно отливаются русские женщины, насколько их понимала и понимает русская литература. У нас в литературе, писал Гончаров, особенно два главных образа женщин являются в произведениях слова параллельно, как две противоположности; характер положительный – пушкинская Ольга, и идеальный – его же Татьяна. Один – безусловное пассивное выражение эпохи, тип, отливавшийся, как воск, в готовую, господствующую форму. Другой – с инстинктами сознания, самобытности, самодеятельности. Оттого первый ясен, открыт, понятен сразу (ср. Ольгу в «Онегине», Варвару в «Грозе»). Другой, напротив, ищет сам своего выражения и формы и оттого кажется капризным, таинственным, малоуловимым. (Ср. Татьяну в «Онегине», Лизу Тургенева, Наташу Толстого, Веру Гончарова, Катерину в «Грозе»[617].)

Замечу, кстати, что у Пушкина уже обозначилась та своеобразная особенность нашей литературы, что женские типы обыкновенно выходят выше и определеннее мужских. Говорят иногда, что причина этого кроется в самой жизни нашей, в которой мало сильных духом и выдержкой героев, много «средних» людей, незаметных тружеников и еще больше того «униженных и оскорбленных»; типы отрицательные, конечно, здесь в расчет не принимаются. Так или иначе, но во всяком случае мы должны отметить, что и у Пушкина «высокопарные мечтанья» былых годов мало-помалу рассеивались при столкновении с действительностью; жизнь, как она есть, жизнь во всей своей «прозаичности» повседневных отношений, с ее маленькими героями, та жизнь, которой посвятила свои силы натуральная школа нашей литературы, уже в произведениях Пушкина нашла себе выражение, которым, в сущности, и определилось все главнейшее наших писателей-натуралистов, с Гоголем во главе.

Иные нужны мне картины:

Люблю песчаный косогор,

Перед избушкой две рябины,

Калитку, сломанный забор,

На небе серенькие тучи,

Перед гумном соломы кучи

Да пруд под тенью ив густых,

Раздолье уток молодых;

Теперь мила мне балалайка

Да пьяный топот трепака

Перед порогом кабака.

Мой идеал теперь – хозяйка,

Мои желания – покой,

Да щей горшок, да сам большой.

Порой дождливою намедни

Я, завернув на скотный двор…

Тьфу! прозаические бредни,

Фламандской школы пестрый сор! (III, 408—9).

Весь литературный путь Пушкина усеян этими соринками фламандской школы; особенно же много их в «Повестях И.П. Белкина» и в «Истории села Горюхина», где они подчас, как, например, в обрисовке личности самого Белкина, принимают несколько юмористическое освещение, в лучшем смысле этого слова. Не признавать юмора у Пушкина – невозможно; только юмор его – иного рода, чем юмор Гоголя. Юмор Гоголя – нервически болезнен и производит гнетущее впечатление; неподражаемой, тонкий юмор Пушкина – спокойнее, добродушнее, бодрее, и Пушкина, как юмориста, невольно хочется сравнить с Диккенсом. Легкая усмешка играет у поэта, когда он представляет нам своего Ивана Петровича Белкина, но сколько теплоты и участия скрывается за этой усмешкой, участия к самому Белкину и ко всем вообще «малым сим»! Чредой проходят они перед нами, серенькие, как сера наша жизнь, простые умом и сердцем, с невеликими радостями и тяжелыми страданиями; их мирок ограничен и тесен, но полон жизни, и в последней, как ни мелочна она бывает, есть свой смысл и своя поэзия; даже пошлая сторона такой жизни заслуживает внимания: она представляет явление, в такой же мере естественное и законное, как и все то, чем живем мы сами. Пирушка немцев-ремесленников и пьяный бред гробовщика – тоже жизнь, без которой картина нашего общества была бы неполна; а горе отца, покинутого обольщенною дочерью, ничуть не меньше оттого, что этот отец – бедный станционный смотритель! Прав был поэтому А. Григорьев, когда в «Гробовщике» видел зерно всех наших позднейших отношений к т. н. низшим слоям жизни, а в «Станционном смотрителе» – зерно всей натуральной школы[618]. И Тихонравов много позднее повторил, что из школы автора «Повестей Белкина» и «Летописи села Горюхина» вышел Гоголь[619].

Таким образом, не за одно только общее облагораживающее влияние своей поэзии, не за отдельные эпиграммы и оды Пушкин мог написать в «Памятнике» известные слова, а за целое направление, глубокое, близкое нам и поныне. Вот почему и память Пушкина должна быть равно дорога всем, будут ли то поклонники чистого искусства или печальники горя народного, ибо Пушкин – это наше всё!

Отношение к Пушкину русской критики с 1820 года до столетнего юбилея 1899 года

П.В. Владимиров

Едва ли найдется другое имя писателя в русской словесности, которое бы так тесно было связано с научным изучением истории русской литературы, русской поэзии, русской критики, как имя А.С. Пушкина. Современник знаменитых русских критиков, Надеждина, Полевого, Белинского, великий русский поэт сам принимал деятельное участие в русской критике, в русской журналистике, особенно в течение 30-х годов. Без сомнения, критическое направление Пушкина выразилось не только в его заметках, составляющих видную часть его произведений, дошедших хотя бы и в рукописях; но и в его беседах с писателями 1820-х и 1830-х годов. К мнениям поэта прислушивались и писатели пушкинской школы, между прочим издававшие «Литературную газету» 1830–1831 годов, и Гоголь, и Белинский. Последний создал первый труд по истории русской поэзии на основании сравнительного изучения Пушкина и русских писателей XVIII–XIX веков. Произведения Пушкина сделались мерилом новых требований от русской литературы. Критика, признав художественное и общественное значение за сочинениями А.С. Пушкина, тем самым указала на их высоту достоинства в области воспроизведения русской жизни, русской истории и на самые приемы обращения с русским словом. Как ни изменялись взгляды русской критики, Пушкин оставался художником русского слова, поэтом в совершеннейшей форме и давал материалы для злобы дня. Поэтому переглядеть критические статьи и более или менее крупные труды, посвященные изучению А.С. Пушкина, представляет интерес, вызываемый настоящим воспоминанием об истекшем столетии со дня рождения величайшего русского поэта.

Ф.В. Булгарин

В «Вестнике Европы», издававшемся в Москве с перерывами Каченовским, впервые появились стихотворения А.С. Пушкина (1814 год); в этом же журнале в 1820 году впервые появились жестокие нападки на первое крупное произведение Пушкина – поэму «Руслан и Людмила» (СПб., 1820 г., 142 стр. и в журнале «Сын Отечества» 1820 г. № 15, 16 и 38). «Московский журнал», основанный Карамзиным, посвящал большое внимание вопросам русской истории. Поэтому даже «Освобожденная Москва» Волкова, в 10 песнях, 1820 года, в стиле Хераскова, подверглась обширному разбору. В области русской поэзии обращали на себя внимание «Двенадцать спящих дев» Жуковского 1817 года и «Древние российские стихотворения» (Кирши Данилова), изданные в 1818 году Калайдовичем. Критик «Вестника Европы», поклонник русских поэтов XVIII века, начиная с Ломоносова, последователь ложноклассической теории, восстал против новых явлений, связанных с балладами Жуковского, выбравши слабых его подражателей, против песен Кирши Данилова, связавши его имя с новым поэтом Пушкиным. Главные нападения критики направлены на народные выражения поэмы «Руслан и Людмила», который защитник «наших стариков» признавал дикими, ужасными, отвратительными для вкуса просвещенного человека. Эти нападения старого Аристарха были замечены, и в «Сыне Отечества» явилась антикритика в защиту «новейших преобразователей», сочинения которых сравнивались, с одной стороны, с «Одиссеей», «Роландом», «Обероном», с другой – с «Душенькой» Богдановича. Критик «Вестника Европы» уступил в новом ответе в пользу Карамзина, Жуковского, но к «неизвестному поэту Пушкину» отнесся с прежним раздражением.

Между тем и в Петербурге нашлись хулители «Руслана и Людмилы» в «Невском зрителе» 1820 года. Защитник правдоподобия в поэмах и нравственности в литературе, критик «Невского зрителя», нашел предмет, выбранный Пушкиным для поэмы, ничтожным, как подражание невероятным сказочным чудесам, как отступление от русской истории и русских народных преданий, хотя и похвалил за красоту некоторых стихов. Это были две «тяжкие» (по выражению Крылова, см. примечание Пушкина к «Руслану и Людмиле») критики, выставившие мужицкую грубость и безнравственность, даже более, поэмы молодого поэта: «Он (заметил критик «Невского зрителя») между необыкновенными героями своей поэмы поместил и историческое лицо: Великого Князя Владимира – просветителя России. Всякий Русский, всякий христианин при одном имени его исполняется чувством благоговения. Впрочем, хорошо, что он показывается только в первой и последней песнях поэмы». Очевидно, «новейшие преобразователи» русской литературы должны были вступиться за Пушкина. И вот в «Сыне Отечества» 1820 года появляется обширный разбор «Руслана и Людмилы», подписанный буквой В., но, несомненно, принадлежащий Воейкову, как отметил сам поэт в 1828 году в предисловии ко 2-му изданию «Руслана и Людмилы»: «При ее появлении в 1820 г. тогдашние журналы наполнились критиками более или менее снисходительными; самая пространная писана г. Воейковым и помещена в «Сыне Отечества». Воейков изложил содержание поэмы по отдельным песням, разобрал характеры действующих лиц, остановился на красотах изложения, выражений и ограничился немногими упреками в отступлениях «Руслана и Людмилы» от эпопей, оговоривши ее ближайшее отношение к поэмам романтическим, шуточным, волшебным, богатырским. Защитник Пушкина, указавший его «почтенное место между первоклассными отечественными нашими писателями» за «лебединое перо поэта», за кисть художника, вызвал в Пушкине, находившемся в это время в Киевской губернии, некоторое неудовольствие, может быть за обвинение в безнравственности и за следующее замечание: «Прелестные картины на самом узком холсте, разборчивый вкус, тонкая, веселая, острая шутка; но всего удивительнее то, что сочинитель сей Поэмы не имеет еще двадцати пяти лет от рождения!» Пушкин начал с этого замечания свое предисловие ко 2-му изданию «Руслана и Людмилы»: «Автору было двадцать лет от роду, когда кончил он «Руслана и Людмилу». Пушкин в письме к Гнедичу 1820 года искал уже защиты от более «умных» критиков, находя своих критиков или «тяжкими», или «благонамеренными» (II, 199)[620]. Собственно говоря, Воейков кое в чем согласился и с мнением старинных Аристархов, и в «Сыне Отечества» 1820 года нашелся новый защитник Пушкина, упрекнувший Воейкова за указания «грешных и мужицких» стихов в «Руслане и Людмиле». Существует мнение, что эта новая защита сделана самим А.В. Воейковым, под псевдонимом П. Б-ва (VI, 12, примеч. 5), сославшимся уже на лорда Байрона. Не была ли эта критика вызвана друзьями Пушкина, если принять во внимание заключение статьи Воейкова: «Отдавая полную справедливость отличному дарованию Пушкина, сего юного гиганта в словесности нашей, мы, однако, уверены, что основательный разбор его поэмы, поясненный светом истинной критики, был бы полезен и занимателен. Мы желаем только, чтобы труд сей на себя принял писатель: опытнее, ученее и учтивее г-на В.».

Поэма Пушкина была признана критикой Измайлова в «Благонамеренном» 1820 году «прекрасным феноменом в нашей словесности», в дальнейших статьях «Сына Отечества» – «одним из лучших произведений литературы 1820 года». Не пересматривая замечаний и «за», и «против» Пушкина в семи статьях «Сына Отечества» 1820 года, заметим только, что поэма молодого поэта вызвала необыкновенное оживление в русской литературной критике и споры привели к признанию таланта за первым крупным трудом Пушкина. Очевидно, и в обществе много говорили о «Руслане и Людмиле», если в предисловии ко 2-му изданию его Пушкин, цитируя своих критиков 1820 года, упоминает о «мнениях увенчанных первоклассных отечественных писателей» (Дмитриева и Карамзина), которые сводились к полному порицанию поэмы. В действительности это было преувеличено, так как Карамзин хотя и называл «поэмку молодого Пушкина сметанной на живую нитку», но защищал ее перед Дмитриевым за «живость, остроумие, вкус». Очевидно, эта частная переписка двух светил русской литературы хорошо была известна в кругу молодых литераторов и о ней известили Пушкина из Петербурга и Москвы на юг – в Киев, Крым или в Кишинев. Пушкин оставил обычную форму торжественных посвящений, хотя впоследствии и прибегал к ней, и к вольностям своей поэмы прибавил: «Посвящение одним красавицам-девицам».

В критике 1820–1821 годов Пушкин получил почетный титул «певца Руслана и Людмилы». Журналисты составили даже представление о мере литературного таланта Пушкина по этой поэме и впоследствии неодобрительно отзывались о других произведениях поэта, которые отступали от приемов и цели первой поэмы молодого поэта. Только просвещенные друзья Пушкина понимали, как и сам поэт, недостатки «Руслана и Людмилы». Критику вызвали некоторые поправки во 2-м издании поэмы, преимущественно со стороны безнравственных намеков. Одна черта осталась неизменной и, вероятно, заставляла задумываться поэта – это взгляд на Пушкина как на автора «небольших» поэмов. В самом деле, авторы обширных поэм, с содержанием, захватывавшим вопросы стран, народов, вождей, должны были казаться титанами перед автором «Людмилы», «Черкешенки», «Марии и Заремы», «Цыганки», и пр. А поэт и в лирике отдавал всю свою душу женщине или пробовал воспевать в небольших произведениях Наполеона, вождей 1812 года или карать русских временщиков. По-видимому, задумавшись над требованиями читателей, поэт остановился на Петре Великом, и этот труд не был им довершен, как ошибся в этом и ранее Ломоносов со своей «Петриадой». Времена неустройств, Лжедимитрия, пугачевщины дали Пушкину более верные очерки; но он не был способен и здесь погрузиться в многотомную работу. Вот исходный пункт в оценке русской критики, которую при жизни Пушкина представляют в неблагосклонном свете с 1830 года.

Как бы то ни было, посылая Гнедичу новую свою поэму «Кавказский пленник», которую автор идиллии и переводчик Гомера издал в 1822 году, с приложением портрета Пушкина (издатель прибавил и подпись к портрету: «Думаем, что приятно сохранить юные черты Поэта, которого первые произведения ознаменованы даром необыкновенным»), последний писал Гнедичу (VII, 31): «Я что-то в милости у русской публики» – и далее выражал недоверие, признавая за отзывами публики случайную прихоть и указывая «людей, которые выше ее» (публики). В приписках к новой поэме Пушкин (II, 298) намекает на злобу критиков «Руслана и Людмилы». «Повесть – Кавказский Пленник» – новое «небольшое, изящное стихотворение» («Сын От.»), «поэма» (по выражению Измайлова) была встречена дружными похвалами критики: в «Вестнике Европы» 1823 года историк Погодин (М. П.), соглашаясь со «строгими требованиями знатоков» от «Руслана и Людмилы» (не писал ли первую критику в «В.Е.» московский профессор Мерзляков или Каченовский?), поставил выше «Кавказского пленника», приветствовал обещание Пушкина выбрать новый исторически сюжет поэмы из отношений кн. Мстислава к Кавказу и, как и другие критики, упрекнул автора за противоречия в характере Пленника. Князь Вяземский и Плетнев сопоставляли новое произведение Пушкина с произведениями Байрона, особенно с «Шильонским узником» (которого Пушкин выбрал неудачно для «Братьев-разбойников») и побуждали молодого поэта развиваться в этом направлении давать поболее новых произведений, обогащать бедную русскую литературу. Особенно понравилось поэтическое изображение Кавказа и горских нравов. Пушкин занял теперь первое место в ряду русских писателей.

Князь Вяземский сделался истолкователем Пушкина и приложил к первому изданию поэмы «Бахчисарайский фонтан» 1824 года, вместо предисловия, «Разговор между Издателем и Классиком с Выборгской стороны, или с Васильевского острова» (интересно вспомнить, что первый суровый московский критик назвал себя «Жителем Бутырской слободы»). Это истолкование, с побуждением Пушкина писать как можно более, выражает мнения той «новой школы» русских писателей, которая нашла выразителя в лице молодого автора поэм. Мнение классика выражены в следующем: «Ныне завелась какая-то школа новая, никем не признанная, кроме себя самой; не следующая никаким правилам, кроме своей прихоти, искажающая язык Ломоносова, пишущая наобум, щеголяющая новыми выражениями, новыми словами; и где же достоинство поэзии, если питать ее одними сказками?» Романтик-издатель восстает против теории и указывает на требование одной «народности в словесности», которая «не в правилах, но в чувствах».

«Вестник Европы», поддерживавший себя авторитетами университета («Самонадеянность, свойственная всем нынешним природным рецензентам! – Жаль, что вы не учились ни в каком Университете: вы не сказали бы этого», Зелинский I, 143), восстал против «Разговора» кн. Вяземского и стал защищать классиков русских и французов, причислив и Пушкина к классикам. Упреки романтикам и особенно слабым последователям романтизма сводятся к указаниям на «смесь мрачности с сладострастием, быстроты рассказа с неподвижностью действия, пылкости страстей с холодностью характеров, а у плохих подражателей новой школы с разбросанностью, неоконченностью картин, темнотой языка». Оригинальная критическая заметка принадлежит «Литературным листкам» Булгарина: «Автор сей поэмы писал к одному из своих приятелей в Петербурге (см. VII т., стр. 72: А.А. Бестужеву, от 8 февраля; ср. письмо к Булгарину, от 11 февраля с жалобой на Бестужева): «Не достает плана (ср. подлинная слова Пушкина: «Недостаток плана – не моя вина»); не моя вина, я суеверно перекладывал рассказ молодой женщины». И эти слова Пушкина, притом искаженные, послужили поводом к обвинению его. «Говорить ли нам о правилах, – заключает критик «Литературных листков», – где каждый стих, каждая черта обворожают и заставляют забываться». Позднее Булгарин лично заступился за Пушкина с беспристрастием, объявив себя ни классиком, ни романтиком, прибавив свои редакторские замечания к статье Олина, раскритиковавшего «Бахчисарайский фонтан» за недостатки в плане, за отсутствие характеров, завязки, возрастающего интереса и развязки, наконец, за байронизм. Полемика по поводу «Кавказского пленника» становилась настолько оживленной, что сам автор в «Сыне Отечества» заступился за кн. Вяземского и отметил «несправедливость и непристойность» критических статей по поводу его сочинений. Оставляя в стороне все временное в этих спорах, можно отметить только, что Пушкин сделался главным предметом борьбы партий, классиков и романтиков, старой партии и новой.

В 1824 году в № 4 «Литературных листков» появилось следующее первое известие о новом труде А.С. Пушкина, привлекшем такое внимание читателей и критики: «Один просвещенный любитель словесности писал к нам из Киева, что поэма «Онегин» есть лучшее произведение неподражаемого Пушкина. Мы просим извинения у почтенного автора, что без его ведома осмеливаемся поместить несколько стихов из Онегина, которые завезены сюда в уме и продиктованы наизусть, а потому, может быть, и с ошибками, по крайней мере для нас неприметными». Первая глава «Евгения Онегина», появившаяся в 1825 году, нашла себе истолкователя в критике Полевом («Московский телеграф» 1825 года), который сравнил Пушкина с Байроном, причем отметил и самостоятельность русского поэта. В первой же рецензии Полевой выставил превосходство «Евгения Онегина» перед шуточными русскими поэмами прежних сочинителей: «Поэт освещает перед нами общество и человека: герой его – шалун с умом; ветреник с сердцем, он не скопирован с Французского или Английского. Мы видим свое, слышим свои родные поговорки, смотрим на свои причуды, которых все мы не чужды были некогда». Когда в пространной критике «Сына Отечества» старались принизить Пушкина, Полевой снова стал доказывать его самостоятельность и народность. Последний взгляд так интересен, что мы приведем выдержку из критики Полевого: «Надобно думать, что Г-в (критик в «Сыне От.») полагает народность русскую в русских черевиках, лаптях и бородах, и тогда только назвал бы Онегина народным, когда на сцене представился бы русский мужик, с русскими поговорками, побасенками и проч.! – Народность бывает не в одном низшем классе: печать ее видна на всех званиях и везде. Наши богачи подражают французам, Петербург более всех русских городов похож на иностранный город; но и в быту богачей и в Петербурге никакой иностранец совершенно не забудется, всегда увидит предметы, напоминающие ему Русь: так и в Онегине. Общество, куда поставил своего героя Пушкин, мало представляет отпечатков Русского народного быта, но все эти отпечатки подмечены и выражены с удивительным искусством. Ссылаюсь на описание Петербургского театра, воспитание Онегина, поездку к Талону, похороны дяди, не исчисляя множества других черт народности». «Московский телеграф» Полевого продолжал защиту Пушкина и романтизма по поводу дальнейшего появления «Евгения Онегина».

Каждая новая глава «Евгения Онегина» приветствовалась общим восторгом журналов, свидетельствовавших о быстроте творчества Пушкина, о распространенности его произведений в публике, которая запоминает наизусть и повторяет при всяком случае сладкозвучные стихи поэта. При появлении первых глав распространялись слухи, что вся поэма-роман будет состоять из 20–25 глав. Так «Московский вестник» 1828 года сообщал по поводу 4-й и 5-й песен «Евгения Онегина»: «4 и 5 песни Онегина составляют в Москве общий предмет разговоров: и женщины, и девушки, и литераторы, и светские люди, встретившись, начинают друг друга спрашивать: читали ли вы Онегина, как вам нравятся новые песни, какова Таня, какова Ольга, каков Ленский». Однако недоговорки Пушкина, игривый и субъективный тон изложения вызывали недоумения и осуждения. Таков был отзыв «Атенея» 1828 года по поводу 4-й и 5-й песен Онегина. С мелкими придирками к точности понятий критик соединял заключения об отсутствии в «Онегине» достоинств внешних и внутренних: ни характеров, ни действия, ни изложения, ни занимательности не видел он в прославляемом другими журналами романе Пушкина. «Московский телеграф» сравнил эту критику с нападками журналов 1820 года на «Руслана и Людмилу», который в 1825 году казались уже забавными. И странно – поклонники Пушкина снова заговорили, при появлении второго издания «Руслана и Людмилы» в 1828 году, о его превосходстве перед всеми последующими сочинениями Пушкина.

В сборнике г. Зелинского «Русская критическая литература о произведениях А.С. Пушкина» (ч. II, стр. 112–125) не отмечено необходимое и известное указание, что статья в «Московском вестнике» 1828 года «Нечто о характере поэзии Пушкина» принадлежит И.В. Киреевскому (см. Полное собрание сочинений Ивана Васильевича Киреевского, т. I, 1861 г., стр. 5—18). Статья эта выделяется из ряда современных критик серьезным направлением: в ней нет придирок к отдельным выражениям и голословных порицаний или похвал, нет многословия о романтической поэзии и Байроне. Вместо того, критик, признавая Пушкина первоклассным русским поэтом, рассматривает его произведения по трем периодам развития, различающимся друг от друга. Первый период поэзии Пушкина, к которому Киреевский относит «Руслана» и некоторые из мелких стихотворений, характеризуется влиянием школы итальянско-французской: Парни и Apиocтa. «Руслан» вылился законченно, полно, в блестящих, светлых красках, как легкая шутка, дитя веселости и остроумия. Киреевский думает, что и самые приступы к песням (Руслана) заняты у певца Иоанна (но в «Сочинениях» Киреевского читаем «Иоанны» стр. 8, I т. непростительный недосмотр г. Зелинского: ведь по его опечатке можно заключить, что Пушкин подражал Хераскову, а по изданию Кошелева – Жуковскому). В первом периоде Пушкин-поэт – творец, во втором периоде – подражатель Байрона, поэт-философ. Второй период начинается «Кавказским пленником»: в нем нет уже доверчивости к судьбе «Руслана»; но нет еще презрения к человеку «Онегина». Противоречия и обманутые надежды в целом мире, отсутствие в человечестве высокого присущи убеждениям Пленника, как и разочарованным героям Байрона. По поводу более совершенного произведения «Бахчисарайский фонтан» Киреевский высказывает общее суждение о байроновском роде поэзии: «Вообще, видимый беспорядок изложения есть неотменная принадлежность Байроновского рода, но этот беспорядок есть только мнимый, и нестройное представление предметов отражается в душе стройным переходом ощущений. Чтобы понять такого рода гармонию, надобно прислушиваться к внутренней музыке чувствований, рождающейся из впечатлений от описываемых предметов, между тем как самые предметы служат здесь только орудием, клавишами, ударяющими в струны сердца». Чем далее, тем более Киреевский отмечает удаление от байроновских образцов у Пушкина и приближение к самостоятельности и народности. Уже в «Цыганах» критик усматривает эти новые черты развития Пушкина и еще более – в «Евгении Онегине». И не в герое, не в Онегине, Киреевский видит самостоятельность, народность, а «в посторонних описаниях». Евгений Онегин для Киреевского – пустой, ни к чему не способный, модный франт. Самобытная неотъемлемая собственность Пушкина заключается, по мнению Киреевского, в Ленском, Татьяне, Ольге, Петербурге, деревне, сне, зиме, письме и пр. Это черты третьего периода поэзии русско-пушкинской: в «Цыганах», «Онегине», в «Борисе Годунове». Киреевский очень высоко ставил Пушкина и в 1829 году не стеснялся назвать его представителем современной ему эпохи литературы, таким же образцом для подражателей, как ранее в XIX веке, были Карамзин и Жуковский. Критик указывает на Подолинского с его поэмой «Борский» как на подражателя Пушкина.

К концу 20-х годов Пушкин занял уже прочное место в русской литературе: в 1829 году явились две части его Стихотворений, приветствованные как творения гениального поэта (критики в «Московском телеграфе»). Журналы, альманахи и издания сочинений Пушкина сопровождались портретами поэта, биографическими заметками и обильными похвалами. Вот образчик критики «Полтавы» 1829 года в «Московском телеграфе» (статья К.С. Полевого): «Сей необыкновенный человек (Пушкин), еще в самых юных летах ознаменовавший себя прекрасными стихотворениями и каким-то оригинальным взглядом на предметы, тотчас обратил на себя общее внимание знаменитых современников, Карамзина, Жуковского, Батюшкова. Может быть, дружба с последним и раннее знакомство с итальянскою поэзиею, ибо в доме Пушкиных итальянский язык был в употреблении, породили мысль о «Руслане и Людмиле». Замечательно, что критик справедливо указал на несоответствие поэмы Пушкина «превосходному образцу – Слову о Полку Игореве». Интересны также и следующие замечания Полевого: «Пушкин повторил собою всю историю русской литературы. Воспитанный иностранцами, он переходил от одного направления к другому, пока наконец нашел тайну своей поэзии в духе своего отечества в мире русском». Однако «Полтава» встретила и нападки со стороны исторической достоверности. Первым журналом высказался в этом смысле «Сын Отечества»: за надругательство над Мазепой и Карлом XII (Зелинский, II, 154–156). Греч и Булгарин выразили это даже в такой фамильярной форме: «Помилуйте, Александр Сергеевич! Это уж вольность поэтическая, через край!»

Итак, Булгарин, Греч, Каченовский в «Вестнике Европы» и «Атеней» высказались против направления Пушкина. Как чутко относилась критика 20-х годов к Пушкину, свидетельствует следующее замечание о «Полтаве» в журнале «Галатея» 1829 года: «Почти все журналы высказали свое мнение о «Полтаве». Еще молчат «Атеней» и «Вестник Европы»; но их молчание красноречиво для того, кто о будущем судит по прошедшему». «Вестник Европы» не преминул откликнуться в статье, напоминающей первый грозный разбор пушкинского «Руслана», с подписью статьи о «Полтаве» 1829 года «Патриарших прудов». Естественно, что историческая поэма Пушкина должна была возбудить интерес среди научных специалистов, и в «Атенее» одновременно появилась другая подробная статья о «Полтаве» московского профессора Максимовича. Остановимся подробнее на этих критиках Надеждина и Максимовича. Надеждин, вызвавший суровые эпиграммы Пушкина в 1829 году (II, 80–81) и вместе на Каченовского – редактора «Вестника Европы» (II, 75–80), прикрывшийся личностью любопытного странника по Москве «с Патриарших прудов», подслушавшего разговор о «Полтаве» Пушкина между Флюгеровским – ярым поклонником романтизма и Пушкина и незнакомцем – стариком, классиком – простым корректором университетской типографии. Сочувствие классика-критика на стороне старика корректора «Правдивина». Надеждин придал необычную форму критике. В рамку местной «Московской панорамы», представляющей сцены из произведений Пушкина, он вставил разговоры об эстетическом и историческом значении поэм Пушкина. Вот упреки, обращенные в сторону этих поэм: его картины запачканы обыкновенно грязными пятнами; «Руслан» представляет обилие уродливых гротесков, самых смешных карикатур, и в остальных произведениях проявляется привычка зубоскалить, в выражениях много подделки под народность, много своеволия. И снова заключение статьи с вежливым обращением к «Александру Сергеевичу», которому «голос истины будет приятен», а «безусловные похвалы прискучили». В «Атенее» 1829 года появилась небольшая, но дельная критика «Полтавы» профессора Максимовича под заглавием: «О поэме Пушкина «Полтава» в историческом отношении». Новый беспристрастный критик, читавший «с размышлением Историю Малороссии», находил несправедливыми нападки предшествующей критики на искажения истории в изображении характеров действующих лиц и даже событий, в которых обвиняли Пушкина. «Очевидно, – говорит Максимович в заключение своей статьи, – что характеры действующих лиц в Поэме Пушкина совершенно таковы, какими представляет их история». Все это показано критиком на проверке характера Мазепы.

Н.И. Греч

Такова была критика 20-х годов, наполненная перебранками по поводу сочинения А.С. Пушкина. В 1830 году стала выходить «Литературная газета, издаваемая Бароном Дельвигом» (СПб.) – другом Пушкина, при участии и полном сочувствии поэта. Выберем несколько замечаний о сочинениях Пушкина, составляющих даже предмет обширной полемики по поводу личности гениального поэта, мечтавшего создать орган печати для читателей с высшим литературным вкусом – для аристократов, как определяли современные писатели враждебного лагеря. Это было естественно, так как в «Литературной газете» участвовали поклонники и подражатели А.С. Пушкина, как кн. Вяземский, Погорельский и др. «Литературная газета» 1830 года высказалась за «Полтаву» как лучшую поэму Пушкина (I, 63), за благопристойность и беспристрастие, несмотря на личные, хотя бы и враждебные отношения критиков, отдающих должное и врагам (слова самого А.С. Пушкина, I, 98), за «благородную сатиру» Пушкина в «Евгении Онегине» на «странности, пороки, ошибки слабости» нашего века, поколения, его чувствований и надежд (I, 135), за непристойность «Учебной книги Русской Словесности» (Греча), признавшей лучшим романом при отсутствии русских романов вообще «Ивана Выжигина» Булгарина (I, 146). Здесь мы должны остановиться в выписках отзывов о Пушкине, чтобы сказать о полемике «Литературной газеты» с «Северной пчелой» Греча и Булгарина из-за Пушкина, вызвавшей известное стихотворение поэта «Моя родословная». Год 1830-й был критическим в жизни Пушкина. Разбор «Истории Русского Народа» Полевого, напечатанный Пушкиным в «Литературной газете», вызвал суровый отзыв «Московского телеграфа» 1830 года о «Евгении Онегине» как слабом подражании Байрону с растянутыми, повторяющимися мыслями и заметками. «Галатея» Раича также напала на VII главу Онегина; «Северная пчела» присоединилась надолго к этим зловещим развенчиваниям поэта и «знаменитых» имен писателей. Выходки сатирических писателей, как Байрона и его неудачного подражателя Пушкина, по мнению «Северной пчелы», означают падение литературы. Кроме балагурства о пустяках, критики «Пчелы» увидали еще в «Онегине» заимствования из грибоедовского «Горе от ума» и «просим не погневаться, из другой известной книги». «Литературная газета» тотчас же объяснила, что речь идет об «Иване Выжигине» (I, 61). «Литературная газета» не убереглась от жестокой перебранки. Отражая Булгарина и Полевого – двух заправил тогдашней журналистики, – «Газета» коснулась вопроса о даровитых и бездарных писателях, о литературной аристократии – вопроса, как известно, связанного со стихотворениями Пушкина о литературной «черни», с его статьями о значении поэзии, дворянства и пр. Между тем и «Иван Выжигин», при всяком удобном и неудобном случае, служил предметом сопоставлений «Литературной газеты» с «Евгением Онегиным» Пушкина: «Хорошо близоруким критикам «Северной пчелы» полагать, – говорила «Газета» в июне 1830 г., – что песни «Евгения Онегина» безделица, потому что в них нет шестистопных стихов, что они не торжественные оды, что в них описываются простые события ежедневной жизни». Ведь «Иван Выжигин» отличается «несвязностью в происшествиях, бледностью, безличностью в лицах», рассказом холодным, бездушным, языком бесцветным, без признаков жизни. За «бедного моего Выжигина» вступился Булгарин во втором письме из Карлова на «Каменный Остров» («Северная пчела» 1830 г. № 94), соединив нападки «Литературной газеты» с остротой над «Негром, купленным шкипером за бутылку рома». «Думали ли тогда, – выразился Булгарин, – что к этому Негру признается стихотворец!» Пушкин отвечал поэту брань эпиграммой «На Булгарина» (II, 89, которая тотчас же была подхвачена в рукописи и с дерзостью напечатана в «Сыне Отечества» самим Булгариным) и «вольным подражанием лорду Байрону. Моя родословная, или Русский мещанин»:

Смеясь жестоко над собратом,

Писаки русские толпой

Меня зовут аристократом…

………………………………………..

Видок Фиглярин, сидя дома,

Решил, что дед мой Ганнибал

Был куплен за бутылку рома

И в руки шкиперу попал.

Надеждин также не оставлял нападок на Пушкина во имя своей приверженности в эстетике классиков. Он по-прежнему оставался при том убеждении, что из Пушкина должен был выработаться «русский Apиocтo», если бы он держался «в пределах эстетического благоразумия» и если бы не «прикрывал романтической славой антиклассического невежества». Надеждин намекал на то, что «без истинного образования» талант писателя выдыхается, что у Пушкина подражательного таланта поэта хватает только на картинки, расположенные без плана и рассчитанные главным образом на веселый смех. Это, говорил Надеждин, «резвое скакание разгульной фантазии» Пушкина связано с его условиями придавать своему неподдельному таланту фальшивый блеск, выворачивая природу наизнанку, представляя карикатуры пародии. «Бориса Годунова» Надеждин присуждал к сожжению. Так высказался Надеждин в шутливой форме разговора с Тленским, ярым поклонником Пушкина, в эпоху журнального «ожесточения» против поэта: «Превышающими всякую меру хвалебными взрывами (редкое народное выражение) вы забросили его за облака и, не ссилив поддержать там, – уронили в преисподнюю!»

«Литературная газета» 1830 года подняла вопрос о высоких достоинствах «Бахчисарайского фонтана» (3 изд.) и «Бориса Годунова» (I, № 22). Но мы приведем сначала отзыв П.А. Катенина, которого мнения ценил и сам Пушкин, мельком брошенный в «Размышлениях и Разборах» (I, 43) о «Руслане и Людмиле»: анахронизмы – недостаток, который «холодит Руслана и Людмилу вопреки обольщению стихов: читателю хочется того времени, того быта, тех поверий и лиц; вокруг ласкового князя Владимира собирает он мысленно Илью Муромца, Алешу Поповича, Чурилу, Добрыню, мужиков Залешан, видит их сражающихся с Соловьем-разбойником, с Ягой-бабой, с Кащеем бессмертным, со Змеем Горынычем, и, встретив вместо их незнакомцев, не знает, где он, и ничему не верит».

М.Т. Каченовский

Ввиду того что одна из обширных критик на «Бориса Годунова» 1830 года принадлежит автору «Руководства в познании истории литературы» (1833) Василию Плаксину, мы приведем два отзыва учебных книг по русской словесности. Греч во 2-м издании своей книги 1830 года (IV, L: Краткая история русской литературы) дал уклончивый отзыв о Пушкине: «Не смеем произнесть решительное суждение о его характере: юный орел еще не свершил половины своего полета… бесспорно (он) первый из нынешних поэтов наших». Плаксин в обширной статье (Сын Отечества 1831 года), по поводу «Бориса Годунова», выразил односторонний взгляд на Пушкина с точки зрения классической теории: «Большая часть его поэм отличается бедностью содержания, недостатком единства идеи, целости, поэтической истины, а часто смелость и удальство героев заменяют доблесть». Отсюда критик указывал даже на вредное влияние Пушкина в нашей литературе. Отдавая должное некоторым сценам драмы Пушкина, критик более всего указывает в ней отступлений от ложноклассической теории. Это были последние звуки замирающего невольного классицизма. Тридцатые годы – годы деятельности Пушкина – ознаменовались расцветом русской критики. Надеждин, Полевой и Белинский поставили русскую литературную критику на недосягаемую высоту, немыслимую в предшествующее время русской литературы. Пушкин отзывчивый на все явления литературы принял участие в критике и в журналистике своего времени. Но «аристократическая» «Литературная газета» не прожила более года, пушкинский «Современник» 1836 года тоже не мог дать направления русской критики. Однако русская критика 30-х годов продолжала заниматься вопросами о достоинстве сочинений Пушкина и находила свои требования, свои основания в том или ином отношении именно к Пушкину. Самый коренной вопрос русской критики 30-х годов – о самобытности, о народности сочинений русских писателей и особенно Пушкина – вызван был поэзией А.С. Пушкина и без него не имел достаточных оснований.

Н.И. Надеждин

В 1832 году Надеждин видел падение таланта Пушкина и не признавал за ним прав на название русского народного поэта, так как «его народность ограничивалась тесным кругом наших гостиных, где русская богатая природа вылощена подражательностью до совершенного безличия и бездушия». Полевой, повторяя прежние свои похвалы Пушкину, разбирал его сочинения как вполне законченные и выразившие уже в 1833 году вид русской поэзии, не самобытной, а следственно, и не вполне народной. Критика Надеждина и Полевого, небольшие замечательные статьи Киреевского подготовили первое веское выражение новой исторической критики Белинского 1834 года «Литературные мечтания». Теперь Пушкин и его период литературной деятельности соединены были в целую цепь развития русской литературы от Тредиаковского и Ломоносова. Белинский и по смерти Пушкина возвращался с новой силой к первому своему историческому сопоставлению Пушкина с русскими писателями XVIII–XIX веков, завершившемуся капитальными разборами 1841–1842 годов. Вот что говорил Белинский в первой статье своей 1834 года, в «Молве»: «Пушкинский период был самым цветущим временем нашей словесности. Его надобно б было обозреть исторически и в хронологическом порядке… Можно сказать утвердительно, что тогда мы имели если не литературу, то, по крайней мере, призрак литературы; ибо тогда было в ней движение, жизнь и даже какая-то постепенность в развитии». Белинский примкнул к общему голосу критики 30-х годов, что «Пушкин 1834 года не то, что был Пушкин в 1829 г.». Оттого новый критик допускал шутя даже два новых периода после пушкинского, называя один из этих периодов «прозаическо-народным». Речь, конечно, идет о Гоголе, о котором в следующем же 1835 году Белинский написал большую статью под названием «О русской повести и повестях Гоголя», в которой указал в Гоголе – преемника Пушкину, нового главу поэтов. В маленькой статейке 1835 года о «Повестях» Пушкина Белинский сказал, что «они не художественные создания, а просто сказки и побасенки», и как бы советовал поэту приняться за исторический роман. Такой же «закат таланта» критик отметил в 1836 году по поводу четвертой части «Стихотворец» Александра Пушкина». Вообще при жизни Пушкина Белинский, говоря при удобном и неудобном случае о великом поэте, только и отмечал, что Пушкин уже пережил себя, что у него еще сохранилось «одно умение владеть языком и рифмою» (Сочинения Белинского, II, 5, 186 стр.). Вот приблизительно каковы были отзывы критики о Пушкине при его жизни.

Поэт при жизни много раз высказывал свое отношение к журнальным похвалам и порицаниям; но примиряющий беспристрастный взгляд выражен им в известном месте «Памятника» 1836 года:

Веленью Божию, о Муза, будь послушна:

Обиды не страшись, не требуя венца,

Хвалу и клевету приемли равнодушно

И не оспаривай глупца.

«Через две недели после смерти Пушкина» в 1837 году Полевой написал горячую статью о гибели великого русского поэта – «великого лирического поэта и полного представителя своего современного отечества». «Державин и Пушкин – оба вполне выразили свой народ», но Пушкин – гений переходного века. И это сравнение повторилось в критике 40-х годов (например, в «Библиотеке для чтения», в «Москвитянине» 1841 года, Зелинский, часть 4, стр. 129, 260). В 1838 году Белинский уже начал говорить о «мнимом периоде падения таланта» Пушкина (II, 321), о его «гениальной объективности в высшей степени» (414), например, даже в «Сказке о рыбаке и рыбке» (454), в «Каменном госте» (III, 58). «Великий, неужели безвременная смерть твоя, – говорил Белинский в 1839 году, – непременно нужна была для того, чтобы мы разгадали, кто был ты?» (59). В 1840 году критик ставит Пушкина выше просто русского поэта, признавая его «великим мировым поэтом» (IV, 202). Мало-помалу критик добирается до процесса развития поэтического творчества Пушкина. И вот, когда завершено было первое посмертное издание «Сочинений» поэта в 11 томах, в 1838–1841 годах, Белинский выступил с целым рядом статей в «Отечественных записках» 1843–1846 годов, образовавших первую обширную монографию о Пушкине, первый ценный труд по истории русской поэзии и вообще по истории русской литературы. Без преувеличения можно сказать, что статьи Белинского о Пушкине, слившиеся в цельный объемистый труд, представляют его лучшую литературную работу, по которой можно составить определенное представление о критике Белинского вообще. Он признавал значение личности писателя для характеристики его произведений, он открывал дух времени в сочинениях русских писателей, следил за изменением направлений в литературе; и тем не менее Белинский не останавливался на биографических подробностях, не высказывался даже за необходимость их изучения, ограничивая свою задачу исследования личности писателя внимательным пересмотром общих воззрений поэта, критика. Вот его замечание, вызывающее ожидания биографических разысканий: «Пушкин от всех предшествовавших ему поэтов отличается именно тем, что по его произведениям можно следить за постепенным развитием его не только как поэта, но вместе с тем как человека и характера» (VIII, 5, 308). Точно так же Белинский не углублялся и в исторические отношения времени писателя, в непосредственное взаимодействие русской и иностранных литератур. Таковы недостатки исторической критики Белинского. Но зато в критике Пушкина и его предшественников Белинский свел все, что можно было извлечь из непосредственного знакомства с русскими поэтами. Пушкин явился у него как завершение целой истории русской литературы, русской поэзии. Ввиду высокого значения критики Белинского, самого живого истолкователя Пушкина, – человека, пережившего пушкинский период, развивавшегося под его влиянием, мы остановимся подробнее на статьях его, входящих в т. н. восьмой том прежнего издания Сочинений Белинского.

Определяя в разных местах одиннадцати (11) глав своего труда задачи работы, Белинский, заканчивая обзор предшественников Пушкина, так говорит о своей цели: «Предлагаемая статья есть не что иное, как только введение в статьи собственно о Пушкине. Мы имели в виду показать историческую связь пушкинской поэзии с поэзией предшествовавших ему мастеров… Задуманный и начатый нами ряд статей нисколько не принадлежит к разряду обыкновенных и случайных журнальных критик; это скорее обширная критическая история русской поэзии, а такой труд не может быть совершен наскоро и как-нибудь, но требует изучения, обдуманности, и труда, и времени… Оценить критически такого поэта, как Пушкин, – труд немаловажный, тем более что о нем мало сказано, хотя и много писано. Обыкновенно восхищались отдельными местами и частностями или нападали на частные недостатки – и потому охарактеризовать особенность поэзии Пушкина, определить его значение как поэта русского, показать его влияние на современников и потомство, его историческую связь с предшествовавшими и последовавшими ему поэтами – значит, предпринять труд совершенно новый» (VIII, 336–337).

Белинский не совершил всего этого громадного труда, обозрев только предшественников Пушкина и хронологически его сочинения, предпочитая такой метод разбору по видам и родам поэзии. Задачи критики, свои приемы Белинский определяет подробно в сопоставлении с предшественниками. Первые русские критики, каковыми Белинский признает Карамзина (разобравшего сочинения Богдановича) и Макарова (критика сочинений Дмитриева), обращали внимание на частности поэтического произведения без отношения их к целому, выписывали лучшие или худшие места, восхищались ими или осуждали их как стилисты. Новый период русской критики начинается с Мерзлякова, который хотя и основывался на устарелых авторитетах ложноклассиков-теоретиков вроде Батте, Эшенбурга, однако рассматривал завязку и изложение целого сочинения, говорил о духе писателя, заключающемся в общности его творений. С 20-х годов (т. е. с критики Полевого) критика русская заговорила о народности, о требованиях века, о романтизме, о творчестве и тому подобных вещах. Эта романтическая критика подорвала ложноклассические основы и авторитеты вроде Сумарокова, Хераскова, Дмитриева и др., возносив Ломоносова, Державина, Фонвизина, Крылова. Однако романтическая критика не поняла Пушкина и его современников. Также отнеслась к великому русскому поэту и эклектическая критика (с конца 20-х годов, критика 30-х годов, т. е. Надеждин), опиравшаяся на эстетические теории, на германскую философию, на сравнения русских писателей с признанными мировыми гениями (Шиллером, Шекспиром, Байроном). В противоположность этим литературным староверам, сухим моралистам, черствым резонерам, Белинский так определяет приемы и основания своей критики. Такого поэта, как Пушкин, должно изучить из него самого беспристрастно, основательно, забыв о чужеземных гениях, как Байрон, уловить в многоразличии и разнообразии его произведений тайну его личности, т. е. те особности его духа, который принадлежит только ему одному. Рассматривая поэзию Пушкина как целый и особый мир творчества, Белинский отыскивает пафос его поэзии, определяя художественную и нравственную стороны ее. Мы уже заметили выше, что Белинский ни словом не обмолвился о биографических фактах, связанных так или иначе с сочинениями Пушкина. Даже из лирики величайшего национального поэта критик извлек только черты нравственной личности писателя, характеризуя его сильную, живую, субъективную, высокогуманную натуру. Не мог критик подробнее указать и на то, что он разумел под «генеалогическими предрассудками» Пушкина. Если оставить в стороне эти недостатки критики Белинского, присоединив в них незаконченность статей о Пушкине, удивительное пренебрежение в повестях и прозаических статьях поэта, в том числе и в «Капитанской дочке», то все-таки нельзя не войти в подробности рассматриваемого капитального труда, после только что сделанных общих замечаний. Уже из послединих следует, что Белинский признавал Пушкина первым самобытным русским поэтом. Не раз повторялась в литературе знаменитая фраза Белинского: «Русская поэзия – пересадок, а не туземный плод. Русская литература есть не туземное, а пересадное растение» (VIII, 5, 101, 363). И вот критик подробно рассуждает о западноевропейском классицизме и романтизме. Старые споры русской критики впервые находят трезвое обсуждение в приложении к выдающимся русским писателям XVIII–XIX веков, сочинения которых выступают у Белинского в живых обстоятельных очерках. Делая общее заключение, со своей точки зрения, на относительные достоинства и особенно на недостатки этих первых русских поэтов XVIII века, Белинский не забывает уравновешивать суровые приговоры критики снисходительными и восторженными похвалами современников. Несмотря на последние в применении к Сумарокову и Хераскову, Белинский не задумывается поставить выше их Ломоносова – первого поэта Руси: «Только один Державин был несравненно больше поэт, чем Ломоносов: до Державина же Ломоносову не было никаких соперников» (105). Это второй период русской литературы с Державиным, Фонвизиным, Хемницером, Богдановичем и Капнистом. Рассматривая вымиравшие формы русской литературы XVIII в., Белинский не совсем справедлив в отзывах о Майкове и преувеличенно снисходителен к поэтам карамзинской школы. Несмотря на богатство и разнообразие замечаний о значении Карамзина, Жуковского, Батюшкова, критик не мог еще привести в связь с европейской литературой сочинений Карамзина. Однако сколько верных и фактически подтвержденных замечаний об отношении некоторых сочинений Пушкина к его предшественникам, например к Державину (в проблесках Античности, в картинах русской природы), Жуковскому и особенно – Батюшкову! И эту преемственность Белинский указывает в сочинениях Карамзина и Жуковского. За последним критик не признает особенного значения, выделяющегося из ряда русских писателей: «Периода, означенного именем Жуковского, не было в русской литературе» (149). Не признает Белинский и следов народности в поэзии Жуковского. Но зато он ставит романтического русского поэта высоко как непосредственного предшественника Пушкина, опиравшегося в своих определенных, зрелых произведениях на почву, подготовленную Жуковским, открывшим впервые на Руси средневековую романтическую поэзию. И Белинский входит в подробности об европейском романтизме и жизненных основах этого болезненного явления (248–249): «Пора безотчетного романтизма в духе Средних веков есть необходимый момент не только в развитии человека, но и в развитии каждого народа и целого человечества… Мы, русские, позже других вышедшие на поприще нравственно-духовного развития, не имели своих Средних веков: Жуковский дал нам их в своей поэзии, которая воспитала столько поколений и всегда будет так красноречиво говорить душе и сердцу человека в известную эпоху его жизни… Одухотворив русскую поэзию романтическими элементами, он сделал ее доступною для общества, дал ей возможность развития, и без Жуковского мы не имели бы Пушкина» (249). Точно такое же влияние, если не большее, Белинский указывает и в поэзии Батюшкова, например, в повторении Пушкиным в стихотворении «Зима» 1829 года антологического стихотворения Батюшкова (VII, 254). Отсюда и из других примеров критик выводит заключение, что «Батюшков был учителем Пушкина в поэзии, он имел на него такое сильное влияние, он передал ему почти готовый стих» (269). Строгий критик сурово отзывается о литературных замечаниях Батюшкова в статье «О легкой поэзии» на Руси.

Насколько внимательно изучал Белинский сочинения Пушкина, можно судить уже по тому, что, находя безобразным порядок расположения сочинений поэта в издании 1838–1841 годов, он обратился к изданиям, выходившим при жизни поэта (309). Руководствуясь строго хронологическим порядком появления сочинений Пушкина, Белинский рассматривает сначала «лицейские» стихотворения, составляющие IX том издания 1841 года, затем лирические произведения последующих годов, поэмы, по мере их появления, «Евгения Онегина», «Бориса Годунова» и другие произведения.

В.Г. Белинский

В лицейских стихотворениях критик указывает не только влияние предшествующих поэтов, но и проблески оригинальности и самостоятельности. С 1819 года начинаются самобытные мелкие стихотворения Пушкина, в которых критик отмечает совершенство формы, стиха, простоту, естественность в изображении русской природы, действительности. И здесь Белинский приводит большие выдержки из статьи Гоголя 1832 года. «Несколько слов о Пушкине». Замечательно, как смотрит критик на известные эпиграммы и сатиры поэта первого петербургского периода: «Основываясь на каком-нибудь десятке ходивших по рукам его стихотворений, исполненных громких и смелых, но тем не менее неосновательных и поверхностных фраз, думали видеть в нем поэтического трибуна. Нельзя было бы более ошибиться во мнении о человеке!.. Он не принадлежал исключительно ни к какому учению, ни к какой доктрине». Естественно, что лирика Пушкина дает Белинскому возможность сделать интересные выводы о натуре, о личности Пушкина: «натура его была внутренняя, созерцательная, художническая» (390). В противоположность первым критикам Пушкина Белинский считает Пушкина нравственным поэтом более всех остальных, воспитателем и образователем юного, высокого и гуманного чувства. Поэзии его Белинский приписывал изящную элейность, кротость, глубину и возвышенность. И вот тут же Белинский решает вопрос, возбужденный критикой 30-х годов, о падении таланта, о причинах охлаждения к Пушкину того восторга, который возбудили первые его произведения: «Он не пел, а только сделался самим собой… но его взгляд на свое художественное служение, равно как и недостаток современного европейского образования!.. были причиною постепенного охлаждения» (400). Последние произведения поэта Белинский естественно считает более совершенными, чем все предшествующие. Точно так же и в развитии поэм критик усматривает постепенность. В «Руслане и Людмиле» – фантастической сказке – нет ни истории, ни народности: «Вероятно, Пушкин не знал сборника Кирши Данилова в то время, когда писал «Руслана и Людмилу». Иначе он не мог бы не увлечься духом народно-русской поэзии, и тогда его поэма имела бы, по крайней мере, достоинство сказки в русско-народном духе, и притом написанной прекрасными стихами» (424). Точно так же, со стороны развития характеров, несовершенными кажутся критику все следующие поэмы и первые шесть глав «Евгения Онегина». И только с «Бориса Годунова» начинаются безукоризненные произведения со стороны художественной формы (473). И «Борису Годунову», и «Евгению Онегину» критик посвящает целых две главы. Особенно высоко Белинский ставит «Онегина» – эту энциклопедию русской жизни (603), картину русского общества, это национально-художественное произведение. Много внимания и самого тонкого анализа посвящает критик объяснению характеров главных действующих лиц, особенно Татьяны. В лице Татьяны Пушкин первый поэтически воспроизвел русскую женщину, натуру глубокую и сильную, тип русской женщины. При всей подкупающей цельности ее натуры Белинский не скрыл и того впечатления, какое возбуждает Татьяна в читателе, рассматриваемая рядом с эгоистической натурой Онегина: «Создание страстное, глубоко чувствующее и в то же время неразвитое, наглухо запертое в темной пустоте своего интеллектуального существования, Татьяна, как личность, является нам подобною не изящной греческой статуе, в которой все внутреннее так прозрачно и выпукло отразилось во внешней красой, но подобною египетской статуе, неподвижной, тяжелой и связанной. Без книги она была бы совершенно нежным существом» (587). В «Борисе Годунове» рядом с огромными недостатками Белинский указал необыкновенную художественную высоту. Соглашаясь с предшествующими критиками, Белинский упрекает Пушкина за рабское отношение к Карамзину: он не верит ни в величие Бориса, ни в его преступление – умышленное убийство царевича Димитрия. Необыкновенно высоко ставил Белинский «Каменного гостя» и все, что относится у Пушкина к личности Петра Великого. Итак, по Белинскому, в сочинениях Пушкина заключаются две стороны: одна – преходящая, историческая, представляющая отражение времени Пушкина в его сочинениях, в его воззрениях, как сына своего века, другая сторона – переходящая в будущее, в постоянное значение Пушкина как величайшего русского поэта, имеющего громадное эстетическое, литературное и нравственное значение. «С Пушкиным, – заключил Белинский, – русская поэзия из робкой ученицы явилась даровитым и опытным мастером».

Критика Белинского, несмотря на ее неполноту, неравномерность в разборе сочинений Пушкина, сделалась надолго руководящим направлением. Так ее вполне принял автор «Очерков Гоголевского периода русской литературы» («Современник» 1855–1857 годов, Чернышевский). Сущность этого воззрения – более определенно проведенного, так как в статьях Белинского о Пушкине усматривались некоторые отличия в оценке, – сводится к следующим положениям: Гоголь, а не Пушкин должен считаться главой нового прозаического (т. н. натурального или критического) направления новейшей русской литературы, сатирическое направление Пушкина незначительно («Евгений Онегин» относится к сатирическим произведениям), ввиду того что вообще Пушкин стоял вне какого-либо определенного направления, школы, будучи художником формы, стиха, его самыми выдающимися произведениями являются кроме «Евгения Онегина» сочинения последних годов – «Каменный гость», «Русалка», «Медный всадник» и др. Мы увидим естественный односторонний вывод критики 60-х годов из этих посылок Белинского, в которых вся сущность вращалась на нравственной оценке героев Пушкина, его воззрений, чувств и мыслей в мелких произведениях.

Белинского нельзя строго судить за невнимание к фактам биографии Пушкина. Достаточно того, что он первый указал потребность в новом лучшем издании сочинений величайшего русского поэта. Фактически сведения о Пушкине стали собирать только с 50-х годов, а ранее ограничивались такими характеристиками личности поэта, какую дал, например, в 1838 году Плетнев (в «Современнике», см. в сочинениях П.А. Плетнева, 1885 г. I т., 364–386 стр.), посвятивший свою небольшую статью не столько биографии Пушкина, сколько рассуждениям о поэзии, о таланте, о критическом достоинстве произведений поэта. Между тем Плетнев владел письмами Пушкина, знал и обстановку поэта и отношение к нему публики. Как интересны, например, следующие замечания, оброненные Плетневым: «Много было журнальных толков во время оно о новой поэме («Руслан и Людмила»). Все они, как ведется в журналах, не касаются существенного в искусстве. Одни обращены на события, другие на рифмы, третьи на фразы, четвертые на шутки и т. д. Никто не заметил, что это была первая на русском языке поэма, которую все прочитали, забывши, что до сих пор поэма и скука значили одно и то же… «Онегин» то отрывками, то стихами, то фразами перешел во всенародные поговорки, остроты и пословицы. Пока автор не издал его вполне, отдельные главы составляли выгодный промысел досужих и сметливых переписчиков, продававших тетрадки их в столицах и внутри России по ярмаркам». В таком же роде и замечания Плетнева о частной жизни поэта, придающие маленькой статейке значение свидетельства одного из современников, значение источника.

Отзывы старой критики о Пушкине до статей Белинского 40-х годов, борьба из-за Пушкина при его жизни занимали долго внимание русской литературы 50-х годов. Так, этого вопроса касается Гаевский в статьях о Дельвиге («Современник» 1854 года), Чернышевский и др. Но еще более выступили теперь вопросы о жизни и деятельности Пушкина в небольших статьях Гаевского, Бартенева, Лонгинова и в первом хорошем издании «Сочинений Пушкина», с приложением материалов для его биографии и оценки произведений П.В. Анненкова (1855–1857, 7 томов). В руках нового издателя и первого биографа поэта находились почти все черновые бумаги Пушкина и большая часть его писем[621]. Эго было ценное приобретение русской литературы, вызвавшее множество критических статей и частных заметок. Первым откликнулся Гаевский, автор исследования о Дельвиге («Отечеств. записки» 1855 года, июнь, отд. III). Похвалив издание Анненкова, ввиду недостатков прежних изданий сочинений Пушкина, выражавшихся в произвольном размещении, и неполного, в искажении текста, Гаевский указал существенные недостатки в изложении собственно биографии поэта, например о родственниках его, о детстве, о лицейской жизни, и пр. «Взамен биографических подробностей, – говорит Гаевский (69), – г. Анненков представляет множество новых фактов для изучения литературной деятельности Пушкина, знакомит читателей с историею его произведений, с приготовительными к ним работами и в высшей степени любопытными приемами его поэтического творчества». Упрекая Анненкова за отсутствие, или вернее – незначительность, собственно-биографических фактов, Гаевский указывает на интерес, представляемый статьями г. Бартенева о роде, детстве и других фактах из жизни А.С. Пушкина (1853 и 1854 гг. «Отеч. зап.», «Москов. вед.»). Другой критик в «Современнике» 1855 года (т. XLIX–LII) коснулся личности поэта и отношения к нему критики. Этот благосклонный к Анненкову критик, едва ли не Чернышевский, высказал полное согласие о значении биографических фактов для объяснения отдельных произведений Пушкина и пытался обобщить некоторые стороны в миросозерцании поэта. Чернышевский не развивал, не доказывал, но замечал, что Пушкин «не был поэтом какого-нибудь определенного воззрения на жизнь, как Байрон, не был даже поэтом мысли вообще, как Гёте и Шиллер». С этим мнением соглашается и современный нам исследователь Алексей Никол. Веселовский (журнал «Жизнь» 1899 г., май, стр. 119; приводим выдержку из критич. статей Чернышевского 1893 года по цитате профессора Веселовского). Еще более значения имеет в этом отношении вполне сочувственная Пушкину критика Дружинина (1855 г. в Собрании сочинений А.В. Дружинина, VII т., стр. 30–32), интересная по сопоставлениям нашего поэта с западноевропейскими, причем критик считает Пушкина почти ничем не уступающим великим европейским поэтам. Как оригинальны выводы Дружинина, можно судить из следующего: «Из беседы своей с классиками Франции Александр Сергеевич вынес, кроме поклонения особе Буало, несколько начал, впоследствии им расширенных и примененных к делу – как то: сдержанность, осторожность поэзии, уважение к своим предшественникам, определенность в своем критическом взгляде на искусство» (37). «Уступая Байронову «Дон Жуану» («Евгений Онегин») во многих частностях, насколько превосходит он эту великую поэму по своей стройности, внешней занимательности, мастерскому сочетанию рассказа с лиризмом, неожиданностью развязки, своему влиянию на любопытство читателя?» (65). «Вполне сознавая, – заключает свою интересную статью Дружинин, – что в Пушкине готовился поэт европейский, что ранняя смерть отняла у него место возле Данте, Шекспира и Мильтона, мы не желаем унижать и того, что уже было сделано нашим начинающим Пушкиным» (82). К 1855 году относится речь казанского профессора H.Н. Булича под заглавием «Значение Пушкина в истории русской литературы» (введение в изучение его сочинений), представляющая разбор предшественников Пушкина. «В наше время, – говорил Булич, – много критиков вооружаются против исключительной художественности в созданиях поэзии; они хотят от нее служения общему делу развития. Но не станем забывать, что поэзия, как и другие искусства, принадлежит к особенному кругу созданий человеческого духа». Сколько помнится нам, в современной журналистике 50-х годов речь профессора Булича вызвала ярые нападки (например, в «Современнике» 1856 г., май, отд. IV, Библиографил). Но автор нигде не дал заметить о несправедливости этих нападок и, как увидим дальше, возвратился к Пушкину в 1887 году, в новой речи. Жаль, что не появлялась в печати работа Булича, посвященная Пушкину, введение к которой составляет речь 1855 года, имеющая еще другое значение, как отклик на текущие события времени. Речь профессора Булича, при всей ее отвлеченности, ближе к критике Белинского, чем современная ей речь профессора Ришельевского Лицея Зеленецкого, напечатанная в Журнале Министерства народного просвещения, часть LXXXV, 1855 года, стр. 217–246, «О художественно-национальном значении произведений Пушкина». Не придавая никакого значения «Руслану и Людмиле», «Русалке», сказкам «О рыбаке и рыбке» и др., Зеленецкий только указывает художественно-национальное содержание таких пьес, как «Телега жизни», «Дорожные жалобы», «Зима», «Пир Петра В.», «Гусар», «Бесы», «Капитанская дочка» и пр.

Из журнальных статей 50-х годов, вызванных изданием Анненкова, замечательны статьи Каткова в «Русском вестнике» 1856 года. Написанные толково, живо и бойко, они касаются всего более значения Пушкина в истории русского литературного языка и поэзии как искусства. И Катков стоит за общие положения эстетики, высказываясь против оппозиции всякой теории. Мы увидим, что оппозиция эта получит определенное выражение в статьях Чернышевского, Писарева и др. Катков разбирает известные стихотворения Пушкина о значении поэзии и поэта как жреца («Чернь» и др.) и восстает против романтических воззрений на бессознательность, на болезнь творческого процесса. Напротив, критик признает, что состояние творчества есть состояние здравого и трезвого духа, что художник, как и мыслитель, сохраняет в минуту деятельности всю свою умственную свободу и что даже, напротив, такая минута есть в человеке состояние высшей внутренней ясности (Р.В. 1856 г., т. I, 161 стр.), «цельности сознания» (163), постижения истины как знания и творчества языка, литературной формы как красоты. Отсюда вдохновение есть только творческое созерцание жизни и истины (308). Касается критик и вопроса, который в статьях Писарева получил резкое выражение. «Требуйте, – говорит Катков (313), – от искусства прежде всего истины; требуйте, чтобы художественная мысль уловляла существенную связь явлений и приводила к общему сознанию все то, что творится и деется во мраке жизни; требуйте этого, и польза приложится сама собою, польза великая, ибо чего же лучше, если жизнь приобретает свет, а сознание – силу и господство?» Итак, Катков принял теорию великого поэта о свободе творчества; однако критик не увлекся безусловным поклонением Пушкину, признавая за ним главное значение как художника и великого объединителя в области русского слова. В таком смысле подчинения русской народности как культурной силе разнообразных племен, населяющих Россию, Катков растолковал известные стихи «Памятника» 1836 года. Особенностью пушкинской поэзии и как бы ее недостатком Катков считает отсутствие в ней последовательного развития, сухость прозаического изложения, увлечение лирикой, отдельными моментами, мгновением, искусственной формой стиха. «Капитанская дочка», – говорит Катков, – изобильная прекрасными частностями, не составляет определенного и сильно организованного целого. В рассказе нельзя не заметить той же самой сухости, которою страдают все прозаические опыты Пушкина. Изображения либо слишком мелки, либо слишком суммарны, слишком общи. И здесь также мы не замечаешь тех сильных очертаний, которые дают нам живого человека или изображают многосложную связь явлений жизни и быта» (т. II, 294). Здесь уместно привести выдержку из «Отеч. записок» 1856 года (т. CVI, Отд. III, 78–79) по поводу статей Каткова: «Отдадим полную справедливость автору, поставившему себе целью по поводу нового издания сочинений Пушкина, коснуться общих вопросов эстетики, пересмотреть основные понятия об искусстве. Действительно, вопрос о художестве следовало поднять. Художественная критика (стр. 80: с разбора Кронеберга «Макбета» в 20-х годах и еще более с половины 30-х годов, с критики Пушкина и Гоголя), некоторое время господствовавшая у нас исключительно, не умерла (она и не может умереть), а разве замерла. Сначала вытеснила ее критика, обращавшая главное свое внимание на современные вопросы общества, иногда вовсе не литературные. Интерес разбора сосредоточивался не на отношении поэтического произведения к требованиям искусства, а на согласии или несогласии его содержания с понятиями, критика об идеале общественного устройства. В первом случае произносилось одобрение, во втором – осуждение. Заметим, что эта точка зрения производила весьма сильное и весьма полезное действе на читателей, которые, признавая критериум критики законным, не требовали от нее других оснований, ближайших к области литературы. Иногда ничтожная книжонка, которую легко было исключить даже из библиографического списка, представляла благоприятный случай поговорить о чем-нибудь очень дельном и важном. Зато библиография имела в то время свое значение как критика общественных нравов, как толки о предметах, достойных размышления. Потом, с установлением понятия о литературе как выражении общества, наступила критика историческая, показывавшая отношение словесных произведений к современной им эпохе, к состоянию народной жизни в известное время. Художественная критика не лишилась при этом ни своего существования, ни своего назначения: только в ней принято соблюдать тот же исторический метод на том основании, что литературные теории вообще, художественные в особенности подлежат также развитию и, следовательно, также имеют свою историю; почему прежде всего надобно относить словесные произведения в современной им литературной или художественной теории, а не осуждать их без милосердия на основании позднейших, в наше время постановленных начал. «Как бы то ни было, но интерес художественной критики уступил свое место другим, более существенным и насущным интересам».

Между тем в «Современнике» с 1856 года стали издаваться стихотворения А.С. Пушкина, не вошедшие в издания его сочинений, и между ними оказались или сомнительные, или непринятые и до сих пор в полные издания сочинений поэта (например, 1856 г., март: «За днями дни бегут толпой» и пр. С подписью А. Пушкин помещено было в альманахе 1835 года «Весенние цветы» и пр.). Разысканиями о неизданных стихотворениях Пушкина в «Современнике» занялся в это время Лонгинов, в статьях под названием «Библиографические записки». Как жаль, что этими материалами до сих пор не воспользовались издатели полных собраний сочинений Пушкина (просим, например, сличить стихотворение в изд. 1887 года Литерат. фонда, II т., 145 стр. «Когда б не смутное влечение» и и пр. с тем же стихотворением, помещенным в «Современнике» 1837 года, январь). «Библиографические записки» 1858–1861 годов также представили ряд поправок и дополнений к изданию Анненкова, вызвавшему необыкновенный интерес к жизни и деятельности Пушкина. Даже Чернышевский в своем популярном издании 1856 года «А.С. Пушкин, его жизнь и сочинения – Чтение для юношества», написанном с большой любовью в поэту, заметил: «До сих пор мы еще не имеем подробных рассказов о том, как любил он проводить время по возвращении из Южной России в Петербург» (69).

Не так отнесся к Пушкину автор популярного в 50-х годах «Очерка истории русской поэзии» (2-е, дополненное изд. 1858 года) А. Милюков, принявший отчасти вывод современной Пушкину критики о падении его таланта с 30-х годов, но более всего следовавший Белинскому. Рассматривая жизнь и деятельность Пушкина по трем периодам – по подражательному французской шкоде (с ее цинизмом или девственностью античной музы), байроновскому, нечисто художественному, но зато чуждому общественных потребностей и идей, Милюков упрекает Пушкина за безнравственность некоторых его произведений, за плохое понимание Байрона, за сословные предрассудки и пр. Добролюбов в разборе книги Милюкова не нашел ошибочным воззрения на Пушкина и старался только подкрепить их новыми соображениями. Ввиду высокого положения, которое занимал талантливый критик конца 50-х – начала 60-х годов, мы приведем суждения Добролюбова о личности и о значении поэзии Пушкина: «Натура неглубокая, легкая, увлекающаяся, вследствие недостатка прочного образования», полная художнической восприимчивости, но чуждая упорной деятельности мысли, его генеалогические предрассудки, его эпикурейские наклонности, первоначальное образование под руководством французских эмигрантов конца прошедшего столетия… все препятствовало ему проникнуться духом русской народности. Мало того, он отвращался даже от тех проявлений народности, какие заходили из народа в общество, окружавшее Пушкина… Оттого-то он и не пристал к литературному движению, которое началось в последние годы его жизни. Напротив, он покарал это движение еще прежде, чем оно явилось господствующим в литературе, еще в то время, когда оно явилось только в обществе. Он гордо воскликнул в ответ на современные вопросы: подите прочь! Какое мне дело до вас! и начал петь Бородинскую годовщину и отвечать клеветникам России» (Сочинения Добролюбова, 1871 г., I т., 600–601). Смягчив несколько этот взгляд, Добролюбов горячо приветствовал заключение издания Сочинений Пушкина VII томом под редакцией Анненкова: «После вялости и мелкоты, которою отличалась наша литература за семь или за восемь лет пред тем (1857—58 г.)., память Пушкина как будто еще раз повеяла жизнью и свежестью на нашу литературу, точно окропила нас живой водой и привела в движение наши, окостеневавшие от бездействия члены» (515 стр., I т.). Теперь Добролюбов признал в Пушкине здравый природный ум, но вместе с тем какую-то двойственность в отношении к 20-м годам, поклонение грубой силе и боязливую попечительность о соблюдении нравственности вместе с генеалогическими предрассудками.

В то время как г. Бартенев разрабатывал биографию Пушкина («Русская речь 1861 г., «Русск. Арх.» 1866 г.), преимущественно из времени пребывания поэта в Южной России, а Гаевский из эпохи лицейской жизни («Современник» 1863 г.), выступили два новых критика, рассматривавшие с противоположных сторон значение деятельности Пушкина. Это были Григорьев и Писарев. Взгляд А. Григорьева на Пушкина выразился в различных его заметках. Не имея возможности собрать журнальные статьи критика, мы воспользуемся только что появившейся работой г. Шах-Паронианца: «Критик-самобытник Апполон Александрович Григорьев» (в XXXV лет со дня его смерти, СПб., 1899). Пользуясь, однако, и собственными справками, считаем важным следующее замечание Григорьева в его статье «Народность и литература» («Время» 1861 г., т. I, № 1, стр. 102): «Вслед за ними (писателями XVIII – начала XIX в.) явился поэт, явилась великая творческая сила, равная по задаткам всему, что в мире являлось не только великого, но даже величайшего: Гомеру, Данте, Шекспиру – явился Пушкин. Я не могу и не хочу здесь коснуться значения Пушкина как нашего величайшего народного поэта, величайшего представителя нашей народной физиономии. Я беру здесь моральный процесс, совершившийся в его натуре и для нас высокопоучительный. Пушкин начал не скажу с подражания, но с поклонения Байрону, с протеста против действительности, и Пушкин же кончил «Повестями Белкина», «Капитанской дочкой» и проч., стало быть, смирением перед действительностью, его окружавшей. Еще прежде грозил он нам, великий протестант, давший нам уголовных преступников (по толкованию «Маяка» и «Домашней беседы») в виде «Пленника», «Алеко», «Мазепы» – примирением с действительностью, какова она есть… Мы долго ему не верили в его разубежденьях… Наконец, он выступил перед нами совершенно новый, но одинаково великий, как и прежде, в своих новых созданьях, в «Капитанской дочке», «Летописи села Горюхина»… Мы изумились. Перед нами предстал совершенно новый человек. Великий протестант умалился до лица Ивана Петровича Белкина… Пушкин был весь – стихия нашей духовной жизни, отражение нашего нравственного процесса, выразитель его, столько же таинственный, как сама наша жизнь». Если мы прибавим к этой выдержке из критики А. Григорьева выводы Страхова, цитуемые г. Шах-Паронианцем (86–87), то взгляд Григорьева на Пушкина и его произведения определяется различием двух типов хищных и смирных (как Белкин, Татьяна, опирающаяся на нравственные понятия предков). Смирный тип олицетворяет национально-христианскую кротость, соединяющую критику с страданием, правдивостью, искренностью, здравомыслием. Таким образом Григорьев определил ту сторону в развитии Пушкина, которую оставил без внимания Белинский, именно – последний период его поэтической деятельности в области повести, которую А. Григорьев признал зерном натуральной школы.

Во всяком крупном вопросе бывает резкая критика, скептическое предубеждение, после которых чаще всего расчищается атмосфера, как после грозы, и солнце еще веселее глядит на возмущенную природу. Такова была бурная критика Писарева под названием «Пушкин и Белинский» («Русское слово», 1865 г., апрель и июнь; см. III т. Сочинений Писарева). Поклонник тургеневского Базарова, в собственном толковании, Писарев упрекает Белинского в такой же ошибке: «Если бы критики и публика поняли роман Пушкина («Евгения Онегина», героев которого – Онегина и Ленского – критик приравнивал к праздношатающимся джентльменам, Митрофанам, скучающим от кутежей, с детскими отрицаниями, а героине – Дон Кихоту – Писарев советовал бросить мужа, бросить затем Онегина и умереть или от нищеты, или от разврата, как героине), так как он сам его понимал, если бы они смотрели на него как на невинную и бездельную штучку, подобную «Графу Нулину» или «Домику в Коломне», если бы они не ставили Пушкина на пьедестал, на который он не имеет ни малейшего права, и не навязали ему насильно великих задач, которых он не умеет и не желает ни решать, ни даже задавать себе, тогда я и не подумал бы возмущать чувствительные сердца русских эстетиков моими непочтительными статьями о произведениях нашего т. н. великого поэта». Насколько были непочтительны отзывы Писарева о Пушкине, можно судить из множества выражений вроде: «Усыпительные творения Пушкина, легкомысленного версификатора, опутанного мелкими предрассудками, погруженного в созерцание мелких личных ощущений и совершенно неспособного анализировать и понимать ведшие общественные и философские вопросы нашего века, создавшего себе кумир самохвальством, столь ветхий, что перед ним преклоняется пишущее филистерство только по старой привычке и по обязанности службы». Одним словом, Писарев хотел доказать мыслящим читателям, что о Пушкине не стоит толковать и пора сдать его в архив, как старых поэтов вроде Державина и др. Писарев восстал против всякой эстетики, которую признавал еще Добролюбов, восстал во имя реализма, практического применения литературы к жизни, во имя ремесла. Пушкин, по мнению Писарева, – это только великий стилист, время которого уже прошло; настоящего поэта надо еще ждать, хотя вообще поэзия – только низший вид литературы. Очевидно, это крайний вывод из т. н. прозаического периода литературы после Гоголя.

Д.И. Писарев

Критика Писарева отвечала своему времени. Вот почему только Лонгинов и особенно Страхов сказали «несколько запоздалых слов» о брани Писарева на Пушкина. Страхов выступил единственным защитником Пушкина в 60-х годах, если не считать педагогических статей Водовозова. В двух статьях «Отечественных записок» 1866–1867 годов Страхов, опираясь на критики Каткова, А. Григорьева, объясняет глубокий смысл таких произведений Пушкина, как опозоренный Писаревым «Поэт», «Чернь», «Эхо», «Памятник», с одной стороны, и «Летопись села Горюхина», с другой стороны, в которой великий поэт «позволил себе лукавую и веселую дерзость. далеко превосходящую дерзости современных нам нигилистов».

Не богаты были и 70-е годы статьями о Пушкине: несколько статей того же Страхова, почтенный труд Анненкова – биографа поэта («Александр Сергеевич Пушкин в Александровскую эпоху», 1799–1826 гг., 1874 г.; первоначально появившийся в виде статей в «Вестнике Европы» 1873–1874 годов) и замечания А.Н. Пыпина в его «Историческпх очерках» под названием «Общественное движение в России при Александре I» и «Характеристики литературных мнений от двадцатых до пятидесятых годов» – вот почти все, что явилось о Пушкине за время, не ознаменованное даже каким-либо изданием полного собрания сочинений поэта. После неудовлетворительных изданий Геннади 1859 и 1869 годов только в 1880 году явилось 4-е издание сочинений Пушкина книгопр. Исакова под редакцией Ефремова (здесь впервые напечатаны письма Пушкина). Между тем в течение 70-х годов подготовлялось грандиозное дело приготовлений к постановке памятника Пушкину в Москве, что и осуществилось в 1880 году. «Ввиду близкого открытия памятника, – писал Анненков в предисловии к своему труду 1873–1874 годов, – которым Россия намеревается почтить заслуги Пушкина делу воспитания благородной мысли и изящного чувства в Отечестве, на совести каждого, имеющего возможность пояснить некоторые черты его нравственной физиономии и тем способствовать установлению твердых очертаний для будущего его облика – лежит обязанность сказать свое посильное слово» («Пушкин в Александровскую эпоху» 1874 г.). Можно пожалеть, что Анненков не продолжил этого стройного изложения биографии поэта, написанной в целях беспристрастной оценки личности и деятельности Пушкина. В книге Анненкова особенно интересны главы (III и IV), посвященный политическому, умственному и нравственному состоянию общества, окружавшего Пушкина в Александровскую эпоху. Здесь впервые получают объяснение эпиграммы, сатиры и непечатные произведения Пушкина первой поры его жизни в Петербурге до ссылки на юг. «Соблазнительными, но остроумными произведениями отчасти эротической, а отчасти революционной своей музы он устраивал себе какое-то особенное положение, создавал из себя какое-то подобие силы, правда ничтожной до крайности, ребячески беспомощной и легко устранимой при первом движении противников, но все же такой, мимо которой нельзя было долго проходить без внимания» (84). Анненков вообще обратил особенное внимание на историю развития Пушкина, с которой связана и психическая сторона общества. Это был как бы ответ на резкий приговор Писарева и др. (т. е. отчасти Добролюбова) о пустоте в направлении и содержании Пушкина. Не успев развить своего беспристрастного исследования (в 1880 году, как увидим ниже, Анненков прибавил исследование об общественных идеалах Пушкина), Анненков так определяет в общих чертах развитие поэта, смену его направлений: «Развиваясь необычайно быстро, он (Пушкин) переходил постепенно от бессознательной роли великосветского радикала, которую играл в Петербурге, к отчаянному протесту личности, ничего не признающей, – кроме самой себя, к неистовому байронизму, которым заражен был в Кишиневе, и от него, через умеряющее действие романтизма и через изучение Шекспира к объективности, историческому и критическому созерцанию, и наконец, и к задачам, которые представляют для творчества и для анализирующей мысли русской старый и новый быт. Когда Пушкин снова очутился в столичном нашем обществе, он принес с собой только зачатки последнего из этих направлений, но потребовалось еще четыре беспокойных года (с 1826 по 1830-й) для того, чтобы превратить эти зачатки в обдуманную теорию, которая открыла бы разум и цели современного русского существования… С обретением упроченного положения в свете (1830–1831 гг.) весь тяжелый искус этот, казалось, должен был кончиться и уступить место мирному труду, ровной деятельности и светлой жизни. В голове его действительно стали накопляться все те замыслы поистине громадных созданий, о которых мы можем судить теперь только по отрывкам, сравнительно бедным, оставшимся в бумагах, после его смерти… Но в душе Пушкина жила потребность, мешавшая ему замкнуться исключительно в кругу своих художнических идей. Он сгорал жаждой многосторонней общественной жизни, которая гнала его в большой свет, где он думал найти ее, но еще сильнее томился он мучительною страстью осмыслить современный ему быт, открыть законные причины его явлений, уверовать в его необходимость и разумность и, наконец, угадать смысл самой русской истории как лучшего оправдания народа и страны» (328–331). Вот лучшее оправдание нравственной личности поэта, его умственных интересов, его отношения к лучшим стремлениям своего времени, наконец, его страданий, разлада и самой трагической смерти. Анненков указывает как бы влияние на этот роковой исход того самого общества, «об оправдании и интересах которого (он) так много хлопотал» (332). Труд Анненкова можно считать первой исторической работой в области изучения Пушкина и его времени. Он хотел указать отношение между жизнью поэта, его современников и его творчеством, в котором усматривал не только историческое значение, но и безусловно высокое – эстетическое и даже философское.

Две большие работы А.Н. Пыпина, под названием «Исторических очерков», касаются Пушкина с той же самой стороны, с какой рассматривает воззрения поэта Анненков, с тем отличием, что Пыпин не придает особенного значения сословной точке зрения Пушкина. В «Онегине» Пыпин видит не представителя времени, а только известный тип из тесного круга светской жизни. Пыпин почти согласен со взглядами известной части современников Пушкина, которые помнили первое вступление поэта в общественную и литературную жизнь. Поэтому он не разделяет взгляда Белинского и колеблется между историческим исследованием Анненкова и взглядами на Пушкина отрицательной критики. Мы увидим далее, что почтенный критик сделал много уступок в другую сторону при суждении о значении поэзии Пушкина, о мировоззрении поэта. Отмеченная точка зрения критика в 70-х годах объясняется его общими крупными задачами, положенными в основание «Исторических очерков». Пыпин не отличает воззрений Пушкина от несимпатичных ему воззрений Карамзина и рассматривает эти воззрения поэта, как и всю его деятельность, в отделе романтизма, считает Пушкина явлением переходным между сентиментальным консерватизмом, романтизмом, как его понимали в русской литературе, и самобытным направлением, отвечающим потребностям времени и общества.

Страхов в статьях «Заметки о Пушкине» и «К портрету Пушкина» («Складчина» 1874 г. и «Нива» 1877 г.) снова стремился восстановить все высокое значение поэзии Пушкина, его поэтического гения. Вот частные подразделения первой статьи, указывающие на общие положения Страхова: «Нет нововведений – Пушкин не был первовводителем» (указывается связь, с одной стороны, с Байроном и Шекспиром, с другой – с русскими поэтами), «переимчивость» (опять указываются влияния лучших русских поэтов), «подражания» (восточной поэзии в Коране), «пародии» (на Данте, на Карамзина), «прямодушие», «истинная поэзия». Во второй статье Страхов отмечает глубокое психологическое значение поэзии Пушкина. И выводом из этих наблюдений над лирикой Пушкина является определение высокой душевной красоты поэта. Страхов как бы призывал русское общество к готовившемуся торжеству открытия Московского памятника 1880 года. Для характеристики 70-х годов в русской литературе заслуживают внимание два отзыва о Пушкине романиста Достоевского в «Дневнике писателя». Эти отзывы полнее выразились в речи Достоевского на Пушкинском празднестве – речи, составившей событие. Еще в 1873 году Достоевский в «Гражданине» по поводу «Книжности и грамотности» в народе называл Пушкина провозвестником общечеловеческих начал (см., например, издание «Нивы», т. IX, ч. I, стр. 100 и далее). В 1877 году Достоевский еще полнее развил мысли о всечеловечности, всеобъемлемости русского духа, о народной правде, выразившихся в поэзии Пушкина, о его способности перевоплощаться в гения чужих наций. Прибавим еще биографический очерк Пушкина и его письма, появившегося в 1879 году в «Русской старине», выходивший и в следующем, 1880 году.

Этот 1880 год ознаменовался открытием памятника А.С. Пушкину в Москве и необыкновенным чествованием памяти поэта по всей России. Если мы возьмем Pusckinian’y Межова 1886 года («Библиографический указатель статей о жизни А.С. Пушкина, его сочинений и вызванных ими произведений литературы и искусства» с появления Пушкина в печати 1813 года до 1886-го, т. е. за 70 лет), то из 4000 статей и произведений четвертая часть, около 1000, приходится на несколько месяцев 1880 года. Даже по частным вопросам поражает обилие статей: 22 статьи посвящены поискам о доме, в котором родился поэт в Москве, 18 статей о доме, в котором жил поэт в Одессе, 23 статьи о дуэли Пушкина в Петербурге и т. д. Прекрасные описания Пушкинского празднества даны в статьях Пятковского «Пушкинский праздник в Москве» (Из истории нашего литературного и общественного развития, 2-е изд; I т., 265–298), Страхова «Пушкинский праздник» (Биография, письма и заметки из записной книжки Ф.М. Достоевского, 1883 г., 304–315; в измененной редакции: «Заметки о Пушкине», Киев, 1897 г., VI) и в книжке под названием «Венок на памятник Пушкину. Пушкинские дни в Москве, Петербурге и провинции. Адресы, телеграммы, приветствия, речи, чтения и стихи по поводу открытия памятника Пушкину. Отзывы печати о значении Пушкинского торжества. Пушкинская выставка в Москве. Новые данные о Пушкине» (СПб., 1880). Это были июньские дни в Москве, дни небывалого торжества русской словесности, когда вместе с уличными торжествами, заседаниями в университете и в Думе, с обедами соединились и чествования живых представителей русской литературы, произнесших речи, Тургенева и Достоевского. Речь последнего считалась событием и вызвала необыкновенный энтузиазм. Замечательны были речи и ученых Тихонравова, Ключевского, Сухомлинова и др. Катков в речи на думском обеде призывал к примирению, и, действительно, почти все представители литературы свидетельствовали о мире и любви во имя памяти великого поэта. Это был, в самом деле, голос из-за могилы Пушкина, призывавшего и чувства добрые и милость к падшим. Страхов в своих воспоминаниях о Пушкинском празднестве 1880 года называет эти июньские дни турниром, состязанием русских писателей. И в самом деле, достаточно назвать имена этих писателей, говоривших речи в честь Пушкина, чтобы понять необыкновенный литературный праздник в Москве. Здесь были и говорили: Тургенев, Достоевский, Островский, Аксаков, Потехин, Майков, Плещеев, Катков, митрополит Макарий, Тихонравов, Ключевский, Стороженко, Юрьев, Грот, Анненков, Бартенев. Мы должны хотя в самых общих чертах передать сущность этих речей, чтобы показать новые точки зрения на Пушкина, новые задачи критики, выдвинутые ораторами, подвинувшие вопрос о Пушкине. Так понял это петербургский профессор О.О. Миллер, пытавшийся со своей точки зрения свести «Пушкинский вопрос» в статье «Русской мысли» 1880 года, XII книжка. Страхов заметил о речах митрополита Макария, академиков и профессоров, что «в этих статьях были интересные факты, точные подробности и верные замечания, но вопрос о Пушкине не был поднимаем во всем своем объеме» (Заметки о Пушкине, 2-е изд., 109 стр). «Очевидно, – заметил Страхов, – западники и славянофилы были тут равно побеждены; славянофилы (игнорировавшие Пушкина, преклонявшиеся перед Гоголем) должны были признать нашего поэта великим выразителем русского духа, а западники, хотя всегда превозносили Пушкина, тут должны были сознаться, что не видели всех его достоинств. Одна из провинциальных газет «Тверской вестник» («Венок», 121 стр.) еще резче оттенила вспышку внимания к Пушкину и почти полное отсутствие ровного и яркого света от его гения: «Одно лишь печалит нас на Пушкинском празднике, это тот факт, что великого русского народного поэта не знает русский народ… А интеллигентное наше общество? Разве оно много интересуется Пушкиным и его художественно-поэтическим творчеством? За 43 года, протекшие со смерти поэта, мы имеем только пять изданий его сочинений. Последнего издания (1873 г., Геннади) давно уже нет в продаже. С 1873 г. из отдельных произведений Пушкина печатались только «Евгений Онегин», сказки да хрестоматические отрывки для школ. В 66 лет с того для, как появилось в печати первое стихотворение Пушкина, у нас вышло всего десять книг о нашем поэте, ни одного цельного труда, который выяснил бы жизнь, деятельность, общественное и литературное значение Пушкина во всех подробностях и со всех сторон».

Итак, мы обращаемся к пересмотру речей выдающихся представителей русской литературы, не соблюдая хронологического порядка, с тем чтобы извлечь из них оригинальные воззрения на Пушкина и его творчество. Мнения эти, как новинки в изучении Пушкина, отразились на богатой разработке жизни и деятельности нашего великого поэта в 80—90-х годах.

Начнем с речи Достоевского, которая примкнула к словам Аксакова и Чаева. Славянофилы первые сблизили Пушкина с Мицкевичем («Русская мысль» 1880 г., кн. VI: речь Чаева, вся сотканная из уподоблений богатырского и сказочного эпоса), первые возвестили о радостной весне русской поэзии, которой не повториться после Пушкина, о радостном благовесте нашего мужающего самосознания (Аксаков), об объединении всех верящих в русское слово, в его народную силу. И славянофилы, и профессор О. Миллер («P. м.», 1880 г., кн. VI, 28–31) не поскупились заклеймить почти весь предшествующий период русской словесности и подражательные произведения Пушкина именами – рабства, ночи отрицания, чужеземным хламом, игом (даже «властителя дум» Байрона), после которых явились: перерождение нашего поэта, примирение прошедшего с настоящим, чистая радость народной жизни, простая, скромная, общительная, сочувствующая к жизни иностранной. Достоевский сказал большую речь 8 июня в заседании Общества любителей российской словесности. К этой речи он присоединил «Объяснительное слово». В Онегине, Алеко и других героях Пушкина Достоевский усмотрел беспокойный тип скитальца, разошедшегося с народом, ударяющегося в крайности всяких западнических и других теорий. Не таковы простые типы (Татьяны, бытовые типы, инока, мелькавшие в стихотворениях, в рассказах, записках) положительной красоты человека русского и души его, взятые из народного духа. «Смирись, гордый человек, – говорил Достоевский, – и прежде всего сломи гордость. Смирись, праздный человек, и прежде всего потрудись на родной ниве», – вот это решение по народной правде и народному разуму. «Не вне тебя правда, а в тебе самом, найди себя в себе, – овладей собой и узришь правду. Не в вещах эта правда, не вне тебя и не за морем где-нибудь, а прежде всего в твоем собственном труде над собою. Победишь себя, усмиришь себя – и станешь свободен, как никогда и не воображай себе, и начнешь великое дело, и других свободными сделаешь, и узришь спасение, ибо наполнится жизнь твоя, и поймешь, наконец, народ – свой и святую правду». В сущности, повторился взгляд Писарева на Онегина, но уничтоженный идеалом самого Пушкина, вложенным в Татьяну – как апофеоз русской женщины. Достоевский присоединился и ко взгляду А. Григорьева на все остальные типы Пушкина. Итак, речи восторженных поклонников Пушкина подняли его значение для нашего времени, значение – постоянное, непреходящее, мировое, поскольку русская народность входит в интересы Европы, образования и высших идеалов. Отсюда в поэзии Пушкина Достоевский указал братское единение сердца русского со всемирным, всечеловеческим: «Способность всемирной отзывчивости и полнейшего перевоплощения в гении чужих наций». Эта способность принадлежит из всех всемирных художников только Пушкину одному, и Тургенев в своей речи подкрепил значение Пушкина в европейской литературе, сославшись на французских писателей, на иностранные сюжеты у Пушкина, на великое национальное значение поэта, создавшего и язык для литературы, и содержание и формы для нее. И Тургенев, и Гончаров (в письме, напечатанном в «Венке», стр. 79–81) одинаково назвали Пушкина именем «учителя». «С Онегина, – писал Гончаров, – хлынули потоки правды и поэзии и вообще жизни. Какая школа изящества, вкуса, для впечатлительной натуры!»

Обращаемся к речам московских профессоров Тихонравова, Ключевского и Стороженко. Тихонравов старался указать в своей речи поэтическую самостоятельность, гениальность Пушкина, его раннее сознание ложности направления старой и современной ему русской литературы, его широкие взгляды на творчество, критику и науку. Путем внимательного изучения Тихонравов старался доказать все высокое значение Пушкина в истории русской литературы как преобразователя литературного языка, как начинателя романа и повести (причем Гоголь явился только продолжателем дела Пушкина как деятеля в области критики, наконец, как бессмертного поэта (Сочинения, III т., 1 ч., 1893 г.). Ключевский также подтвердил в своей речи («Русская мысль» 1880 г., VI кн., 20–27 стр.) глубокое историческое значение произведений Пушкина, относящихся к XVIII веку, жизненное значение типов, выведенных Пушкиным, их связь со всей русской историей, самый процесс т. н. формации этих типов, их отношения к русской истории, жизни. Однако профессор Ключевский и не преувеличивает значения Пушкина, указывая на недостатки, на отсталость некоторых воззрений поэта с точки зрения нашего времени. Несмотря на невысказанность пушкинских произведений по условиям времени и другим причинам, по мнению профессора Ключевского, «без Пушкина нельзя представить себе эпохи 20-х и 30-х годов, как нельзя без его произведений написать истории первой половины нашего века. При каком угодно взгляде на Пушкина значение его поэзии за ним останется страница в нашей истории». Мы еще возвратимся к генеалогии пушкинских типов – по прекрасным характеристикам Ключевского.

Профессор Стороженко впервые подробнее остановился на сопоставлении Пушкинских произведений с произведениями иностранных писателей («Венок», стр. 216–227). Профессор Сухомлинов, как отметим ниже, коснулся в своей речи условий, особенно цензурных, при которых совершалось развитие деятельности Пушкина. Не будем касаться упомянутых статей О. Миллера, в которых также отмечены противоречия во взглядах на личность и деятельность Пушкина, но выводы клонятся на сторону славянофильских воззрений.

Постановка простого, но многоговорящего памятника Пушкину в Москве в 1880 году вызвала необыкновенное внимание к всестороннему новому изучению А.С. Пушкина. Исторические журналы, как «Русская старина» и др., дали новые материалы в виде писем, воспоминаний. В газете «Берег» 1880 года и в «Русском архиве» напечатана была статья князя П.П. Вяземского «А.С. Пушкин (1816–1837). По документам Остафьевского архива и личным воспоминаниям». Интересные подробности в этой статье извлечены: из писем H. М. и Е.А. Карамзиных, кн. П.А. Вяземского и А.И. Тургенева, из биографии сестры поэта, из записки барона Корфа, с примечаниями кн. П.П. Вяземского в защиту поэта против Корфа. Последняя действительно резка; барон Корф рассказывает о гнусных болезнях Пушкина, низводивших его не раз на край могилы, об отталкивающем характере его и т. д. Кн. Вяземский высказал даже сомнение в принадлежности этой записки товарищу Пушкина. Интересны вести о поэте с 1822 по 1825 год: «Кишиневский Пушкин… пропадает от тоски, скуки и нищеты». Для характеристики нравов того времени и в видах снисхождения к поэту интересно читать откровенную заметку о крепостных девушках, которых покупали ценою от 150 до 200 р. (стр. 394 «Русского архива»). В 1825 году кн. Вяземский уведомляет о «ссылочном Пушкине», жившем тогда в Михайловском. Вообще беглые заметки кн. П.П. Вяземского дают любопытную характеристику времени и личностей. «Для нашего поколения, – замечает он, например, о воинственном удалом духе Пушкина, – воспитывавшегося в царствование Николая Павловича, выходки Пушкина казались уже дикими. Пушкин и его друзья, воспитанные во время Наполеоновских войн, под влиянием героического разгула представителей этой эпохи, щеголяли воинским удальством и каким-то презрением к требованиям гражданского строя» (429). Сообщает Вяземский и о не дошедших до нас произведениях Пушкина, например, о «ненапечатанном монологе обезумевшего чиновника перед Медным Всадником, около 80 стихов, производившем при чтении потрясающее впечатление» (429). В этом монологе слишком энергически звучала ненависть к европейской цивилизации. Припомним сравнение Пушкина с Грибоедовым, которое делала критика по поводу «Евгения Онегина». Вот еще выдержка из письма А.О. Смирновой, быть может, подтверждающая подлинность ее подверженных сомнений «Записок» (1826–1845), изданных редакцией журнала «Северный вестник» 1895–1897 годов: «Воспоминание о нем (о Пушкине А.О. Смирновой) сохраняется во мне недостижимым и чистым. Много вещей имела бы я вам сообщить о Пушкине, о людях и делах; но на словах, потому что я побаиваюсь письменных сообщений» (438). Не менее интересны подробности и о дуэли Пушкина, и о личностях Геккерена и Дантеса, игравших роли вольных иностранцев в эпоху строгостей военной дисциплины (см., например, отступление от формы у Дантеса, стр. 437), далее, подробности о похоронах Пушкина с военной охраной и пр. «Сообщаю с полной откровенностью мои воспоминания и впечатления, – заключает кн. П.П. Вяземский свою статью, – может быть, иногда и ошибочные, в твердом убеждении, что откровенность не можете вредить Пушкину и что приторные и притворные похвалы и умалчивания недостойны памяти великого человека. Заслуга Пушкина перед Россией так велика, что никакие темные стороны его жизни не могут омрачить его великого и доброго имени» (439). Как не похожи эти воспоминания на трогательное описание последних минут Пушкина, сделанное поэтом Жуковским, хотя и Вяземский подтверждает впечатление, оставленное грустной, страдальческой и христианской кончиной А.С. Пушкина в современниках, забывавших ходившие слухи о пылком нраве поэта, о его слабостях, выходках, эпиграммах.

П.В. Анненков

Интересна попытка Анненкова («Вестник Европы» 1880 г., № 6) определить «Общественные идеалы А.С. Пушкина» (из последних лет его жизни) по его бумагам, в форме набросков, недоговоренных положений и отрывков, относящихся к черновым планам, что дало детство, что дала школьная жизнь, что дало общество, на юге, в селе Михайловском, скитальческая жизнь и женатая жизнь. Стоюнин старается так же, как и Анненков, представить возможно беспристрастнее личность поэта в связи с общими явлениями времени. Биограф видит в начальной поре жизни поэта много счастливых случайностей, которые спасали его в критические минуты. Эта бурная жизнь поэта в Петербурге и на юге отразилась в его поэмах, что могло произойти и без влияния Байрона. Таким образом, Стоюнин видит непосредственную зависимость произведений Пушкина, его типов и пр. от его личной жизни. Стоюнин вообще не столько биограф поэта, сколько его критик, характеризующий поэта по его произведениям. Только конец Пушкина рассказан у Стоюнина со многими подробностями, как нервное напряжение, помрачавшее рассудок поэта, взывавшего к покою и воле. Биография Стоюнина оставляет желать большей цельности, единства взгляда, несмотря на видимое стремление автора придать эти качества своей работе вложенными началами взаимодействия природы поэта и благоприятных или неблагоприятных обстоятельств времени. Все-таки остается какая-то черта между идеалами поэта и обрывками его внешней жизни (часто мелочными, противоречивыми). Работа Стоюнина основана на внимательном изучении материалов и читается легко.

Более серьезно, как исследование, написана неоконченная работа профессора Незеленова «Александр Сергеевич Пушкин в его поэзии. Первый и второй периоды жизни и деятельности (1799–1826). СПб., 1892 г.». Автор нового исследования так определяет свое отношение к предшественникам: отсутствует определенный взгляд на поэзию и личность Пушкина, существуют непримиримые противоречия в больших трудах о Пушкине, а частные верные замечания в восторженных речах 1880 года остаются как бы минутными вдохновенными прозрениями, после которых успели уже возникнуть раздраженные, недовольные голоса, порицающие то самый праздник поэта, то те или другие мысли, высказанные о нем; наконец, нет у нас и биографии Пушкина, достойной его великого имени. Задачей своего сводного труда автор поставил проследить внутреннюю жизнь великого поэта и развитие его характера по его произведениям, освещая их событиями его внешнего бытия. Автор является в своей критике последователем А. Григорьева. Поэтому в третьем периоде, до которого не успел дойти профессор Незеленов, в высшей эпохе развития Пушкина он «видит соединение в душе и деятельности поэта тревожных, энергических и страстных западноевропейских начал с простыми, смиренными и добрыми началами русской народной жизни». Вообще Незеленов более ссылается на авторитеты, чем высказывает свои мнения, или подвергает подробному разбору сочинения исследуемых авторов, например предшественников Пушкина. Зато в его сочинении наблюдается полнота биографических подробностей, какие только мог собрать автор в свое время. Многое, конечно, теперь оставляет желать в проверке или дополнениях; так как являлось в виде отрывочных отзывов и заметок, каковые автор вносил в свой труд для полноты. Я уже имел случай в другом месте заметить о некоторых неосновательных заключениях Незеленова (в статье «Руслан и Людмила» «Университ. известия» 1895 г., Киев, № 6). После труда Незеленова попытки написать стройную и полную биографию А.С. Пушкина прекратились, и новые биографы поэта вдались в интересные детальные разборы. Точно так же и исследование произведений Пушкина, особенно народно-бытового содержания, подвинулось настолько вперед, что книга Незеленова. важная для изучения Пушкина вообще, требует критики. Укажу, например, на его неосновательные заключения о стихотворениях «Старица-пророчица» (32), «Жених» (191) и др.

Еще в 1881 году отзывались впечатления Московского празднества 1880 года. Актовая речь профессора В.В. Никольского об «Идеалах Пушкина» (изд. 3, СПб., 1899. С приложением статей того же автора «Жобар и Пушкин» и «Дантес – Геккерен») обратила внимание теплотой отношения в поэту. Наблюдая переделки произведений Пушкина, автор говорит: «Причина этих переделов заключается вовсе не в художественных требованиях, а в глубоком нравственном чувстве, если бы мы захотели определить самую сокровенную сущность души поэта, мы назвали бы ее целомудрием. Отсюда замешательство, робость, застенчивость, неловкость там, где Пушкин должен был выразить свое истинное чувство» (25). Далее автор отмечает добровольное юродство Пушкина (26). Этот общий взгляд смягчает резкость суждений о распущенности семьи и школы, после которой Пушкин впал в либерализм и неверие. Но поэзия его с постепенным развитием представляет все более высокие нравственные идеалы: долга, труда, взглядов на правительство, религию.

В VII томе «Полного собрания сочинений кн. П.А. Вяземского» (СПб., 1882 г., стр. 306 и др.) помещена статья его под заглавием «Мицкевич о Пушкине». Это не только извлечение из французского сочинения польского поэта о Пушкине, но и интересные личные воспоминания кн. Вяземского. В разработке частных вопросов о Пушкине заслуживают внимания статьи академика Сухомлинова «Император Николай Павлович – критик и цензор сочинений Пушкина», «Полемические статьи Пушкина» («Историч. вестник» 1884 г. Исследования и статьи по русской литературе М.И. Сухомлинова, т. II, стр. 249 и др.), касающиеся вопроса об отношении к Пушкину цензуры, что, как увидим ниже, затронуто в специальном сочинении г. Скабичевского о цензуре. Статьи академика Сухомлинова написаны на основании документов. Здесь мы впервые находим рассказ о любопытной критике цензурной «Комедии о Борисе Годунове» и последовавших изменениях в истории драмы Пушкина. Здесь же рассказаны и все распри поэта с Булгариным.

С 1884 года стали появляться в «Русской старине» подробные извлечения, описания и исследования рукописей Александра Сергеевича Пушкина, хранящихся в Румянцевском музее в Москве В.Е. Якушкина. Несмотря на то что этими рукописями пользовались уже начиная с Анненкова почти все последующие издатели сочинений Пушкина, Якушкин представил массу интересных данных для изучения творчества поэта. Автор, однако, не извлек всего, ограничивши свою задачу более важным. Отсюда и после его труда мы встречаем в литературе о Пушкине много дополнений по изучению румянцевских рукописей Пушкина. Тетради, судьба которых рассказана Якушкиным («Рус. ст.», февраль, 1884 г.), оказываются с оборванными и вырванными листами. Нередко стихотворения сопровождаются в тетрадях прозаическими программами и переводами, набросками. Эти извлечения, по крайней мере некоторые, сделались необходимой принадлежностью изданий Пушкина, начиная с издания 1887 года Литературного фонда. Как интересны вообще данные, извлеченные Якушкиным, можно судить по следующим указаниям, являющимся впервые («Рус. стар.» 1884 г., май, стр. 334), что Пушкин уже на юге занимался простонародными русскими сказками, например, в 1822 г. сказкой о царе Салтане («Р.С.», август, 1884 г., стр. 329), что Пушкин списывал польские тексты из Мицкевича в подлиннике, значит – понимал по-польски, и пр.

Тому же автору принадлежат статьи «Радищев и Пушкин» (Чтения в обществе истории и древностей российских, 1886 г., II кн., 3—58 стр.). Г. Якушкин показывает настоящее значение статей Пушкина о Радищеве, их настоящий смысл.

К 1886 году относится «Библиографический указатель статей о жизни А.С. Пушкина его сочинений и вызванных ими произведений литературы и искусства. Puschkiniana» (СПб.,1886 г.) Межова, очень важный для изучающих биографию, критику и вообще библиографию, относящуюся к Пушкину.

Наступил 1887 год, и 29 января истекло 50 лет со дня смерти А.С. Пушкина. Снова в Москве, Петербурге и в других университетских городах (Одессе, Киеве, Казани) раздались речи в честь великого поэта. Грустный оттенок их выступил естественно. В Московском обществе любителей российской словесности были прочитаны речи профессором Тихонравовым «Пушкин и Гоголь» (Сочинения H.С. Тихонравова, III т., 2 ч., 182–195 стр.), Ключевским «Евгений Онегин и его предки» («Русская мысль», 1887 г., февраль, 291–306 стр.). Тихонравов называет Гоголя продолжателем дела Пушкина, а Пушкина – воспитателем, образователем Гоголя, что подтверждал и сам сатирик своими воспоминаниями о Пушкине, статьями, хотя у нас и нет пока сравнений произведений Гоголя с пушкинскими. Только критика Гоголя сличена обстоятельно с пушкинским направлением в рассматриваемой статье, цель которой – поднять значение Гоголя против исключительных голосов ревнивых оберегателей Пушкина в дни 1880 года. Значение речи Тихонравова, при ее фактических основаниях, можно понять, припомнивши взгляды Белинского, Чернышевского и др., отрицавших достоинства пушкинской прозы и превозносивших Гоголя как родоначальника прозаического периода в русской литературе. Еще недавно это мнение было высказано г. Скабичевским как общий взгляд на всю новейшую русскую литературу. Речь профессора Ключевского содержит теплое отношение к поэту из личных и исторических воспоминаний. Это второй очерк автора для истории русской культуры после упомянутой речи его 1880 года о «Капитанской дочке»: те же приемы, та же историческая связь поколений служилого дворянства, которое то несло военную повинность, то вдвигалось в ряд образованных людей Европы посредством обучения, книг, поездок за границу. Таков генезис типа Онегина, подвергшегося слишком быстрым, головокружительным и неустойчивым направлениям. Профессор Ключевский ставит вопрос о посмертной истории пушкинской поэзии, т. е. о значении ее для нашего и всего будущего времени.

В Петербурге читали профессора Морозов, Незеленов и Жданов. Речь г. Морозова «Пушкин в русской критике» (Годичный акт II С.-Петербургского университета, 1887 г.) и, сколько помнится нам, прочитанная в Обществе Литературного фонда, эта же речь полнее была напечатана в одном из петербургских журналов: «Северный вестник» определяет в самых общих чертах отношение к Пушкину лучшей критики, оправданное текущими воспоминаниями. В речи профессора Незеленова в самом сжатом виде определен ход развития Пушкина. Теплотой дышит и речь профессора Жданова «Несколько слов о значении Пушкина в истории русской литературы» 1887 года. Припомним, что еще в 1880 году профессор Жданов прочел в Киеве «Несколько слов о драматических произведениях Пушкина» («Киевлянин», 1880 г. № 132, 133). Мы еще увидим ниже, как г. Жданов воротился к этой теме и дал интересные указания на новые источники для драмы Пушкина. В речи 1887 года г. Жданов указал на «высокую, примирительную, объединяющую роль, которой Пушкин оставался верен во всю свою жизнь».

В Одессе появился в это время сборник профессора Яковлева под заглавием: «Отзывы о Пушкине с юга России» (1887). Здесь перепечатаны статьи о Пушкине, появившиеся в Одессе с 1837 года, т. е. со смерти Пушкина, или написанные одесситами. Между ними интересны: «Г-жа Ризнич и Пушкин» Зеленецкого, «Пушкин и Людмила И-зи» А. Требова, одесские и кишиневские предания о Пушкине. 1 февраля в Одесском университете были произнесены речи профессорами Некрасовым, Яковлевым и Кирпичниковым[622]. Профессор Некрасов произнес речь «О значении Пушкина в истории русской литературы», в которой указал на высокое значение поэта в деле объединения русского языка и литературы. Речь профессора Кирпичникова «Пушкин как европейский поэт» отличается обстоятельностью соображений об отношении иностранной литературы к Пушкину. Профессор Яковлев говорил о «значении нашего края в жизни и деятельности А.С. Пушкина», сопоставляя Мицкевича с Пушкиным.

В Казани появились статьи, предназначавшиеся к прочтению на 29 января 1887 года. Из них замечательна по краткости и полноте статья профессора Булича «В память пятидесятилетия смерти Пушкина, 29 января 1887 года» (Казань, 1887 г., 50 стр.). Написанная тепло, живо и талантливо, эта статья профессора Булича показывает глубину эрудиции автора и труда, приложенного к изучению поэта. Задачей своей статьи автор поставил отметить «влияние, под которыми вырастала и гениальная личность Пушкина, и его удивительные создания… указать, и то в самых общих чертах, те более других сильным влияния, духовные и жизненные, которые с необходимостью выразились в содержании и направлении его поэтического творчества». Статья профессора Архангельского «Пушкин в его произведениях и письмах, по поводу пятидесятилетия со времени его смерти (1837–1887 гг.)» написана в историческом направлении и содержит определенные направления европейского романтизма, его борьбы с классицизмом предшественников Пушкина, его литературных мнений и пр. В казанском «Вестнике славянства», издаваемом профессором Качановским (1888 г., кн. I, стр. 19–83), помещена довольно большая и оригинальная статья самого редактора об «А.С. Пушкине как воспитателе русского общества». Собранный материал автором и его освещение вызывают внимание к общественным течениям рассматриваемого времени.

Не касаемся других речей, произнесенных в 1887 году. Но упомянем о речи академика Грота «Пушкин в Царскосельском лицее», входящей в книгу 1887 года «Пушкин, его лицейские товарищи и наставники. Несколько статей Я. Грота, с присоединением и других материалов» (СПб., 1887 г.). Статья Грота впервые беспристрастно оценивает нравственное значение личности Пушкина-лицеиста и его стихотворений. По словам Грота, Пушкин, «воспевая лень, сон и кутеж… любознательным умом своим безустанно работал», подражал другим поэтам, написал массу стихов, выработал язык и стих, проявил обширную начитанность. Так точно и в статье «Царскосельский лицей» Грот показал хорошие стороны этого заведения и тем уничтожил предыдущие голословные утверждения о вреде, принесенном Пушкину этим заведением со стороны нравственности и образования, науки. Об этом же свидетельствуют и письма лицеистов, их воспоминания о времени Пушкина и прежняя статья автора о Пушкине, как то о «Личности Пушкина как человека». Множество мелких замечаний о сочинениях поэта (автограф лицейской годовщины с поправками, дополнения к прежним изданиям) и особенно подробная хронологическая канва для биографии Пушкина составляют достоинство этой книги, ценной в ряду источников для изучения личности и времени Пушкина. Эти живые сведения Грота о Лицее дополняют фактические сухие данные, представляемые книгой г. Селезнева «Исторический очерк Императорского бывшего Царскосельского ныне Александровского Лицея за первое его пятидесятилетие с 1811 по 1861 год» (СПб., 1861 г.), как об общем состоянии заведения, так и о личности Пушкина (Приложения 6–7, 13–14 стр.).

В «Вестнике Европы» 1887–1888 годов помещены статьи Спасовича «Пушкин и Мицкевич у памятника Петра Великого» и «Байронизм у Пушкина и Лермонтова, из эпохи романтизма». Обе статьи интересны и отмечают влияние на Пушкина, хотя и ограничивают степень влияния Байрона. В «Северном вестнике» 1887 года г. Южаков рассматривает «Любовь и счастье в произведениях русской поэзии» (февраль, 1887 г.). Не останавливаясь на этих статьях, скажем подробнее о двух замечательных изданиях 1887 года сочинений Пушкина. Издание Общества для пособия нуждающимся литераторам и ученым, под редакцией и с объяснительными примечаниями П.О. Морозова, в 6 томах, – без сомнения, до сих пор лучшее издание по полноте, точности и удобствам при пользовании. Морозов воспользовался черновыми рукописями поэта, объяснениями и библиографическими замечаниями своих предшественников. Другое издание 1887 года, в 5 томах, сочинений Пушкина, с объяснениями их и сводом отзывов критики, – издание Льва Поливанова для семьи и школы, несмотря на неполноту, важно по прекрасным объяснениям к отдельным произведениям, составленным из критических статей о Пушкине, из биографических очерков. Об издании г. Зелинского «Русская критическая литература о произведениях А.С. Пушкина» с 1887 года мы уже говорили выше. Кое-какие недомолвки, опущения, неточности не мешают этому полезному сборнику быть справочной книгой для всякого занимающегося пушкинским вопросом.

Иной, более стройный, труд представляет работа г. Трубачева «Пушкин в русской критике, 1820–1880 гг.» (СПб.,1889 г.). Здесь определены и направления критики, и отношения ее к Пушкину. К сожалению, этот труд остановился на 1880 годе. В книге г. Пыпина «Характеристики литературных мнений от двадцатых до пятидесятых годов» (2-е исправленное изд. 1890 г.) целая глава II посвящена Пушкину, представляющая собой переработку двух статей из «Вестника Европы» 1887 года, октябрь – ноябрь. Статья написана, в противоположность предшествующим статьям автора о Пушкине, с большим увлечением и уважением к таланту Пушкина. Мы еще скажем о взгляде автора ниже по поводу статей его 90-х годов о Пушкине. С этим новым взглядом на высокое народное значение деятельности поэта г. Пыпин ввел Пушкина и в свою «Историю русской этнографии» (т. I, 1890 г., 390 стр. и др.) как представителя «великого переворота» в изучении, в изображении народности. Теперь Пыпин приблизился к характеристике Белинского, по которой вся «предыдущая литература была только приготовлением Пушкина, последующая – только исполнением программы, которая была широко намечена его деятельностью» (391). В сжатом очерке Пыпин излагает содержание пушкинских произведений, имеющих этнографическое значение.

Мы не имеем возможности останавливаться подробно на всех статьях, относящихся в Пушкину за рассматриваемое время, и потому доскажем в самых сжатых чертах ход изучения Пушкина. В «Очерках истории русской цензуры (1700–1863 гг.)» А.М. Скабичевского (СПб.,1892 г.) есть несколько замечаний о Пушкине (166 стр. и др.). Из статей 1892 года заслуживают внимания речь профессора Жданова «О драме Пушкина «Борис Годунов», Незеленова «Шесть статей о Пушкине» и г. Майкова «Сказка о рыбаке и рыбке Пушкина и ее источники» (Журнал Министерства народного просвещения 1892 г., май). В речи профессора Жданова обстоятельно рассмотрено изучение «Бориса Годунова» Пушкина и прибавлены важные указания на новые источники, помимо истории Карамзина. «В то время, – говорит автор, – когда работал Пушкин, было уже издано несколько памятников, имеющих первостепенную важность при изучении смутной эпохи: так называемый Новый Летописец, Житие царя Феодора Ивановича, составленное патриархом Иовом, Сказание Авраамия Палицына, Грамота об избрании Бориса Годунова. Много известного о времени Бориса и самозванца собрано было Щербатовым в VII томе его Истории Российской. Присматриваясь к трагедии Пушкина, мы найдем в ней следы знакомства поэта с такими известиями, которых нет у Карамзина и которые свидетельствуют об исторической начитанности автора «Бориса» (14 стр.). Книга профессора Незеленова составлена из прежних его статей, уже упомянутых нами выше, и из нескольких новых, среди которых заслуживает внимания статья о «Новых отрывках и вариантах сочинений Пушкина из рукописей Румянцевского Музея». Автор извлек новые данные о Радищеве, Борисе Годунове и других произведениях Пушкина, указав еще раз на важное значение румянцевских рукописей для будущих биографов и критиков величайшего писателя русской земли. Статья г. Майкова представляет интересный вывод об отношении поэтического творчества поэта к народной сказке, сообщенной Пушкину Далем во время их оренбургской поездки: «Поэтическое творчество поэта распространяло и развивало в новые образы почти незаметные черты своих источников, нисколько не уклоняясь от общего художественного колорита народной сказки».

В 1895 году в «Вестнике Европы» А.Н. Пыпин поместил статью о «Пушкине, его историческом значении и сверстниках», в которой остановился преимущественно на собственно литературном развитии Пушкина, оставивши в стороне рассмотренные им ранее общественные и политические взгляды. Рассматривая отношение Пушкина к его литературным предшественникам, автор совершенно основательно пользуется отзывами самого Пушкина, придавая им значение веских определений русской литературы и ее деятелей, начиная с Тредиаковского и Ломоносова. Точно так же автор пользуется сочинениями поэта как автобиографическими материалами, дополняя их трудами Анненкова, и др.

В 1896 году, во втором переработанном издании «Историко-сравнительных очерков» профессора Алексея Веселовского «Западное влияние в новой русской литературе» (М., 1896 г., 186–198 стр.) вопрос о Пушкине затронут в общих чертах со стороны его источников, влияний на поэта и со стороны его переводов. Нельзя не высказать сожаления, что знаток европейской литературы не коснулся различия в оценке источников и пособий Пушкина. А такое различие показало бы критический такт нашего поэта, его увлечения. Между тем в интересном очерке профессора Веселовского только затронуты с высоты европейской литературы усвоения русского поэта – даже в области переработки русских народных сюжетов. Факт интересный, как интересны заключения о том, что Пушкин первый из русских поэтов представлял и русскую литературу, и свою поэтическую деятельность в рамках европейской литературы, приписывая и свои оригинальные труды существовавшим и несуществовавшим европейским поэтам. Профессор Веселовский принял и существовавшие взгляды на отношение к Пушкину Байрона, из которого наш поэт усвоил не все, а только более подходившее к нему, и притом в сложных соединениях: из Беппо, Дон Жуана и Чайльд Гарольда истекает Евгений Онегин и т. д. В «Русском обозрении» 1896 года (II–XII) помещены статьи г. Черняева «Капитанская дочка» Пушкина, историко-критический этюд». Автор рассматривает всех своих предшественников, не оценивших должным образом это величайшее, по его мнению, произведение Пушкина. Полемическая цель автора помешала ему отнестись более беспристрастно и более серьезно к прекрасной исторической повести Пушкина. Автор пытался разобрать «Капитанскую дочку» во всех отношениях: сравнительно с русскими и иностранными историческими романами, с историей пугачевского бунта и пр. Кроме того, он подверг подробному анализу характеры действующих лиц с исторической и психологической сторон.

В кратких заметках о критике Пушкина мы не можем все-таки обойти молчанием упоминания о критиках Белинском, Писареве и Чернышевском в большом труде г. Волынского «Русские критики» (СПб.,1896 г.), причем заметим только, что автор является защитником Пушкина от неполных, неточных и строгих приговоров Писарева и Чернышевского.

Более интересны работы, посвященные детальному разбору отдельных произведений Пушкина, как «Этюды об А.С. Пушкине» профессора Н.В. Сумцова, выходящие выпусками с 1893 года (появилось 5 выпусков до 1897 года, в виде оттисков из «Варшавского русского филологического вестника»). Это историко-литературные комментарии к небольшим стихотворениям Пушкина, задачу которых автор определяет необходимостью «отмечать сходные черты в других пушкинских стихотворениях и следить по отношению к некоторым стихотворениям, как в душе поэта постепенно формировался, укреплялся и развивался художественный образ и как укладывались и варьировались в сознании Пушкина поэтические мотивы, заимствованные им из недр русской народной поэзии и из литератур народов иноплеменных». С точки зрения фольклора рассмотрены следующие произведения Пушкина: «Пророк» и «Путник усталый», «Редеет облаков летучая гряда», «Ненастный день потух», «Зачем крутится ветр в овраге», «Няне», «Сонет», «Кто знает край», «Казак», «Гусар», «Аршин», «Дорожные жалобы», «Чудный сон», «Стансы», «Стихи, сочиненные ночью», «Стихи о лампаде», «Мадонна», «Романс», «Поэт», «Эхо», «Шотландская песня», «К А.П. Керн», «Откуда к нам», «Что свет зари», «Осень», «Зимний вечер», «Анчар», «Соловей», «Мне бой знаком», «Татарская песня», «Подражания Корану», «Стансы», «Стихи о слезах», «Воспоминание», «Желание», «Опять я ваш», «Дар напрасный», «Красавица», «Глухой глухова», «Притча», «Стихи о рифме», «Прозаик и поэт», «О дева роза», «Жених», сказки Пушкина и дополнения к предшествующим статьям. Этюды профессора Сумцова, без сомнения, будут полезны и для биографа Пушкина, и для критики его произведений. Но общая точка зрения возможна только для исследователя, который овладеет всем литературным материалом, относящимся к Пушкину.

Тот, кто будет составлять полную библиографию отзывов о пушкинских произведениях, конечно, упомянет и о книге г. Головина «Русский роман и русское общество» (СПб.,1897 г.), также относящейся в критике Пушкина, как не упомянутая нами выше книжка г. Авдеева 1874 года под названием «Наше общество (1820–1870) в героях и героинях литературы». Г. Головин следит отражение байронизма в трех периодах развития Пушкина, с выходом его в последнем периоде на самостоятельную дорогу, причем Онегин явился развенчанным байроновским типом. Оставаясь на почве общих соображений и психологического анализа, г. Головин ставит высоко роман Пушкина, не касаясь, однако, повестей Белкина и исторических романов Пушкина.

С 1897 г. начинается ряд семейных записок и воспоминаний о Пушкине, которые освещают с новых сторон личность поэта. Едва ли это движение в изучении Пушкина не вызвано «Записками А.О. Смирновой». Такова статья г. Францевой «А.С. Пушкин в Бессарабии» (из семейных преданий, с неизданными стихотворениями, отрывками первой редакции «Цыган» и шуточным донесением генералу Инзову А.С. Пушкина. «Русское обозрение» 1897 г., январь – март). В «Русском же обозрении» 1897 года г. Черняевым разобран «Пророк Пушкина в связи с подражаниями Корану». Автор упрекает профессора Незеленова за произвольное натянутое толкование «Пророка» (написан на смерть княгини М.А. Голицыной, урожденной Суворовой, и представляет иносказательную исповедь поэта в любви к усопшей), а Анненкова за легенду о том, что «Пророк» был в кармане у поэта во время представления его императору Николаю I и оканчивался еще стихами «Возстань, возстань, пророк России!», каковые автор считает даже не принадлежащими Пушкину, что принято Стоюниным и др. Таким образом, г. Черняев возбуждает вопрос о подложных стихотворениях Пушкина.

Небольшая, но интересная брошюра В.С. Соловьева «Судьба Пушкина» (СПб.,1898 г.) касается вопросов о гении с сильной чувственностью, с постоянной борьбой между требованиями рассудка, стремлениями к высшим идеалам и увлечениями сердца, и страстей. Автор иллюстрирует несколькими стихотворениями Пушкина разновременное и противоположное отношение его к одному и тому же предмету страсти. Отсюда объясняется раздвоение между поэзией, т. е. жизнью, творчески просветленною, и жизнью действительною или практическою». И автор держится примиряющего безразличного взгляда на трагический исход судьбы Пушкина, вовлеченного своими страстями и оправданного Провидением Божьим в своих страданиях.

Не в первый раз мы уже встречаемся в дни воспоминаний о великих поэтах с неожиданными появлениями не бывавших в печати прибавлений, окончаний и т. п. к существующим уже произведениям великих поэтов. Таков вопрос, возникший в наши дни о подлинности окончания «Русалки» Пушкина по записи г. Зуева. Самый подробный и всесторонний разбор этого вопроса принадлежит известному лингвисту академику Коршу, интересный и вообще для изучения Пушкина.

В Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона 1898 года (том XXV) помещена подробная биография Пушкина профессора А.И. Кирпичникова, к которой присоединены: Собрания сочинений Пушкина, Переводы главнейших произведений Пушкина на иностранные языки и Библиография важнейших сочинений о Пушкине, его критики, празднования юбилеев. Судя по этому очерку, мы можем ожидать от автора подробной биографии Пушкина. Из изданий, явившихся в настоящем году, заслуживают упоминания следующие. Второе издание, дополненное (несколькими новыми статьями и дополнительными заметками), с приложением неизданного письма Пушкина, под ред. К.Я. Грота «Пушкин, его лицейские товарищи и наставники», статьи и материалы Я. Грота (СПб., 1899 г.). Вот важнейшие дополнения в этом новом издании: Письмо А.С. Пушкина к И.И. Мартынову, к В.Д. Вальхонскому; Еще о лицейских товарищах Пушкина: Декабрист в Сибири, И.О. Гревениц, Вдова поэта барона А.А. Дельвига, Заметка издателя. Для биографа Пушкина это издание чрезвычайно важно. Полезным также трудом является издание г. Каллаша «Русские поэты о Пушкине, сборник стихотворений» (М., 1899 г.), посвященное обращениям к поэту с первых шагов его на литературном поприще до настоящих дней. Здесь не только панегирическая критика Пушкина, но и эпиграммы. И все это дополняет история отношений к Пушкину читателей и критики.

Пересмотр частных вопросов о Пушкине, не только отдельных произведений его, но и влияния, под которыми развивался поэт, характеризует изучение историков литературы нашего времени. Такова интересная брошюра г. Сиповского «Пушкин, Байрон и Шатобриан (Из литературной жизни Пушкина на юге)» (СПб.,1899 г.). Автор с обычной смелостью и удачей выступает против установившихся голословных утверждений о влиянии Байрона на Пушкина и указывает на большее влияние Шатобриана, настроение которого овладело нашим поэтом, «подсказывая ему меланхолические мотивы тоски и разочарования не только при создании поэмы «Кавказский пленник», но и некоторых лирических произведений более ранней эпохи».

Обращаемся теперь к трудам академика Л.Н. Майкова по изучению Пушкина, связанным с академическим изданием «Сочинений Пушкина», том первый которых явился на днях в великолепном издании, обнимающем «Лирические стихотворения 1812–1817 гг.». Ряд статей автора, посвященных предварительному изучению Пушкина, соединен в двух «историко-литературных очерках» 1895 года и 1899 года, первый под названием «Историко-литературных очерков», второй – «Пушкин, биографические материалы и историко-литературные очерки». Содержание первого издания составляют: Бессарабские воспоминания Вельтмана и его знакомство с Пушкиным, Из сношений Пушкина с H. Н. Раевским, Воспоминания Шевырева о Пушкине, Пушкин о Батюшкове, О поездке Пушкина на Кавказ в 1829 г., Пушкин и Даль, О стихотворениях Пушкина «Туча» и «Аквилон». Содержание нового сборника «Пушкин» включает некоторые предшествующие статьи и еще новые: Молодость Пушкина по рассказам его младшего брата, записки Пущина о дружеских связях его с Пушкиным, А.Н. Вульф и его дневник, Воспоминания Марковой-Виноградской (Керн), Князь Вяземский и Пушкин об Озерове (по материалам Остафьевского архива), Знакомство Пушкина с семейством Ушаковых (1826–1830), Наталья Кирилловна Загряжская. С обычной обстоятельностью и проникновением в новые материалы автор дает интересное объяснение среды, в которой жил поэт, и объясняет нам действительное течение жизни Пушкина в своеобразных условиях современной ему жизни. Все это является необходимым объяснением тех случайных, нередко анекдотических крайностей, в которых до сих пор рисовалась жизнь и деятельность Пушкина. Действительно, будущему биографу поэта предстоит изобразить жизнь поэта в такой обстановке русской жизни, которая уже ушла от нас в глубь прошлого. Воскресить это прошлое, хотя бы в существенных чертах, – значит объяснить личность великого поэта. Так изменились условия изучения Пушкина со времени его первых критиков. Для Белинского достаточно было проникнуть в идеи печатных произведений Пушкина; для последующих критиков его понадобились справки с воспоминаниями и письмами; далее стали изучать секретные материалы цензуры сочинений Пушкина; наконец, теперь восстановляются личности выдающихся современников поэта в их отношениях. Действительно, как выразился кто-то, биография Пушкина будет картиной умственной жизни русского общества первой половины настоящего столетия, по крайней мере до 50-х годов. Не будем останавливаться, чтобы не увеличивать размеров наших кратких заметок, писанных не при особенно благоприятных условиях, разбором других книг и статей, например Педагогического сборника г. Острогорского, г. Бороздина и др. Извиняемся перед читателями за библиографический характер наших заметок, притом далеко не полный. Критика Пушкина во всем объеме своем и войдет и входит в издание его Сочинений, предпринятое Императорской академией наук в том же направлении, как издание Сочинений Державина. Нельзя не порадоваться появлению II тома Сочинений Пушкина. Но пока будет доведено до конца это издание – национальное и, конечно, обещающее новое развитие науки русской литературы, как не раз уже было при изучении великого русского поэта, – думаем, что и случайные заметки обозревателя главных направлений в изучении Пушкина, в отношении к нему русских поклонников, будут приняты со снисхождением к тому, что уже сказано нами о Пушкине ранее.

Заключим наши заметки об отношении русской критики в широком смысле к Пушкину и обзором появившихся статей, отчетов о речах в наши дни празднования столетнего юбилея со дня рождения величайшего русского поэта. Кто-то выразился, что 26 мая – не один день чествования, а чествование предстоит, по русскому обычаю, целый год – вплоть до нового стиля. Составится не одна книга для обзора передуманного и пережитого празднующими память русского поэта, русского писателя, слова которого хоть изредка, хоть иногда приходят на память всякому знакомому с этой неумирающей поэзией. Но мы возьмем несколько журналов, несколько газет и укажем, что нам понравилось из сказанного современниками, особенно если сказанное дополняет, разъясняет прежнее недосказанное о Пушкине.

Журнал «Жизнь» 1899 года, за май, богат статьями о Пушкине, которые составили целый сборник. Здесь мы находим интересную статью профессора Овсянико-Куликовского «А.С. Пушкин как художественный гений», в которой критик-психолог указывает глубокое значение и типов Пушкина (Онегина, Татьяны, Дон Жуана, Сальери, Скупого Рыцаря) и его лирики. Онегин – такой же лишний человек, как Рудин и Лаврецкий, Татьяна – более общечеловеческий тип, Дон Жуан в «Каменном госте» – хищник любовной страсти, Моцарт и Сальери – представители гениальности и зависти и т. д. Типы Пушкина – это богатые материалы для психологии страстей. Лиризмом характеризуются почти все произведения Пушкина, и сила этого лиризма очень велика у поэта, как у Гейне, у Мицкевича и др. Очевидно, Пушкин – такой же прекрасный материал для новейшей науки (психологии, теории литературы, истории общества), как и другие гениальные поэты старого и нового мира. И это можно признать помимо сожаления о его преждевременно прерванной деятельности, об унесенных в могилу сокровищах духа, художнической энергии, отзывчивости и развивавшегося таланта обобщения, образности, гармонии. Г. Соловьев в статье «А.С. Пушкин в потомстве» делает краткий очерк отношения к Пушкину критики, читателей и задается вопросом: чем же дорог для нас поэт? Поэт этот, ввиду отсутствия сносной биографии его и критики сочинений, все еще загадка для нас. Но светлый взгляд Пушкина на жизнь и мир, но его противоречие жестокому веку, его гимн свободе дают право на бессмертие в потомстве. Критик, вспоминая Белинского, не придает значения ни речи Достоевского, ни прославленным выводам А. Григорьева, ни новому взгляду В.С. Соловьева на судьбу Пушкина. Последнему он посвящает особенное внимание, упрекая философа Соловьева за сухость и схоластику. Интересная статья профессора Алексея Н. Веселовского «А.С. Пушкин и европейская поэзия» еще раз рассматривает вопрос об отношении Пушкина к европейской литературе, и нет голоса за его отсталость, за неполноту образования. Напротив, глубокие сведения нашего поэта в европейской литературе соединяются в его творчестве с национальным богатым содержанием, независимостью, самобытностью. Здесь есть и несколько новых самостоятельных указаний на отношение поэзии Пушкина к Беранже («Моя родословная» и Le vilain), Мольеру, английским поэтам и пр. Опять сильный довод против холодных рассуждений о падении таланта Пушкина в конце его жизни, о трагическом конце его как исходе из неудач, из замиравшей жизни. В статье г. Изгоева «Смерть в поэзии А.С. Пушкина» затронут вопрос об отношении Пушкина к последующей литературе, именно к выдающимся русским романистам, хотя и не полно; но вывод о глубоких сомнениях современного человека, которые разделял Пушкин, о пантеистическом мировоззрении его придает новое значение поэзии Пушкина. «Пушкин, – говорит автор, – является поэтом будущего, многие произведения его будут с одинаковым наслаждением читаться в конце XX века, как читаются и теперь. Русской поэзии и русской творческой философской мысли еще предстоит вернуться к Пушкину». Невольно припоминается предсказание Гоголя в статье 1832 года «Несколько слов о Пушкине»: «Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится чрез 200 лет».

К статье «О дружбе Пушкина и Мицкевича» можно добавить, что «Воевода» и «Будрыс и его сыновья» 1833 года не представляют дословных переводов из Мицкевича: мной и имена переделаны, многие подробности изменены Пушкиным. В статье г. Славинского «О дружбе Пушкина и Мицкевича» не решен вопрос о том, насколько знал Пушкин польский язык. В статье г. Андреевича «А.О. Смирнова об А.С. Пушкине» вопрос о подлинности «Записок» Смирновой остается открытым. Упоминание о слоге «Мамаева побоища» в сопоставлении с «Словом о полку Игореве» (на стр. 200) наводит на некоторые сомнения, если этот разговор происходил в 1831 году. Наконец, в этом обильном статьями журнале находим статью профессора Некрасова «К вопросу о значении Пушкина в истории русского литературного языка».

Также интересны статьи, помещенные в «Русской старине», за май – июнь, например г. Сиповского «Татьяна, Онегин и Ленский (к литературной истории Пушкинских типов)». Интересен метод автора, состоящий в анализе чтения героев и других сличений с иностранной литературой. Онегин-байронист, Чайльд Гарольд, Ловлас Ричардсона, Грандисон, герой из «Новой Элоизы» Руссо. Онегин таким образом мозаичный, коллективный тип, пародия на иностранных героев, представитель обезьяничанья русского общества. Но это не только литературный тип, а вместе с тем и действительный герой, поскольку поэт находил его в собственных думах, впечатлениях и в наблюдениях над такими современниками, как А.Н. Раевский. Так и в Ленском отразились черты Карамзина, Андрея Тургенева, Жуковского, С. Аксакова, С. Глинки, Одоевского. В тех же книжках «Русской старины» помещена статья г. Залкинда «Литературно-критические воззрения А.С. Пушкина», в которой указывается верность критического взгляда поэта на иностранную и русскую литературы.

Таким же богатством статей отличается «Исторический вестник» за май, в котором находим следующие статьи, посвященные А.С. Пушкину: «Наш великий поэт» П.Н. Полевого; «Пушкин и поэзия действительности» А.Б. Бороздина, «Поэт и читатель в лирике Пушкина» Б.В. Никольского, «А.С. Пушкин в Казани (из истории Казанской общественности 30-х и 40-х годов)» П.П. Загоскина, «Анна Петровна Керн и романс – Я помню чудное мгновение» В.А. Тиханова, «Похороны Пушкина и его могила» М.П. Каспийского, «Кто впервые принялся переводить Пушкина и прототипы переводов его на 60 языков и наречий мира» П.Д. Драганова. Статья «Наш великий поэт» касается вопроса о влиянии среды на Пушкина. Биографический интерес ее выше, чем в «Истории русской литературы в очерках и биографиях», и это естественно, так как интересный в свое время цельный труд того же автора по истории русской литературы в отделе о Пушкине был основан на одних «Материалах» Анненкова. Интересно отметить замечание автора о том, что ему «пришлось слышать балладу «Утопленник» в самом незатейливом исполнении одного псковского крестьянина, между прочими народными песнями» (476). Вопрос этот настолько интересен, что я позволю себе здесь отметить еще два-три факта. Всякий знает, в каком виде появляются стихотворения Пушкина в народных песенниках и на лубочных картинках. Сюжетов этих немного, и нередко искажены они до грубости, соответствующей общему тону подобного рода произведений. Остается хрестоматия для народной школы, составленная людьми образованными, в которых Пушкин действительно является в своем настоящем виде, и то смотря по вкусу издателя. Так что факт, засвидетельствованный г. Полевым, заслуживает полного внимания. В статье г. Бороздина «А.С. Пушкин и поэзия действительности» есть несколько соображений, заслуживающих внимания. Онегин – тип сатирический, Татьяна, не представляя ничего особенного, тип идеальный по своему простодушию. В «Клеветниках России» и в «Бородинской годовщине» нет злобы по отношению к полякам, а, напротив, выражается гуманное, незлобивое чувство. Г. Никольского в статье «Поэт и читатель в лирике Пушкина» останавливается на вопросе о разладе между читателями и поэтом в последний период его деятельности, о теории отношения поэта к читателям, созданной в это время Пушкиным. Автор очень внимательно пересматривает эти вопросы с духовной точки зрения. Очерк написан с большой любовью к делу. В этом щекотливом вопросе Пушкин находит оправдание, ввиду стремления его к положительному идеалу – служению делу, а не людям, служению идее долга. Отсюда выводится, что поэт стоял выше своих современников, был гениальный поэт. Не будем останавливаться на остальных статьях «Исторического вестника», касающихся в интересных очерках частностей в житейских отношениях поэта.

Для полноты нашего очерка упомянем и о газетных известиях по поводу выдающихся речей в Москве и Петербурге, произнесенных 26 мая и в следующие дни. «Русские ведомости» дали следующий ряд статей о Пушкине. В № 143, 26 мая, помещены статьи г. Якушкина «Пушкин и его литературная работа» и Веневитинова «О чтениях Пушкиным «Бориса Годунова» в 1826 г. в Москве». Естественно, что Москва обратила внимание на все, что так или иначе связано с именем Пушкина. Статья г. Веневитинова так же интересна, как статья г. Базанского «Отношения А.С. Пушкина к Москве» в «Русской мысли», за май. Когда говорят о поэте, невольно является противопоставление умственной жизни суете т. н. света, или грибоедовской Москве. По словам г. Казанского, эта Москва является в сочинениях и письмах Пушкина скучной, бедной, пустой. В № 144 приводится речь профессора Стороженко, по всей вероятности, в сокращении, но и в этом виде она является столь же живой, как речь профессора Ключевского. Когда появятся эти речи вполне в печати, то, конечно, они дадут, с одной стороны, интересные сопоставления с западноевропейской литературой, с другой стороны, с русской жизнью. В № 145 приведена целиком речь профессора Кирпичникова «Пушкин и Московский университет». Как ни незначительны эти отношения в речи профессора Кирпичникова, они рассказаны вполне обстоятельно и живо. И настоящие воспоминания, как и предыдущие юбилейные, принесли оправдания «личности Пушкина», которые выразились в речи г. Иванова, помещенной в № 146.

Этим мы ограничиваемся в передаче отзывов о Пушкине, вызванных настоящими празднествами, ожидая со всеми почитателями памяти поэта появления описаний торжеств и исследований на основании массы прежних и новых сведений о выдающемся русском писателе.

Примечания

П.В. Владимиров

А.С. Пушкин и его предшественники в русской литературе

1 Все ссылки на сочинения А.С. Пушкина сделаны нами по известному полному изданию «Общества для пособия нуждающимся литераторам и ученым»: «Сочинения А. С. Пушкина», 6 томов, 1887 г.

2 Университетские известия 1895 г., Киев, № 6 – июнь.

3 Нередко желудь малый таит огромный дуб в себе (фр.). – Примеч. ред.

4 Ср. Стихотворения В.А. Жуковского, 1895 г., I т., стр. 33 и III т., 176 стр., дословный перевод 1839 года.

5 So helf one Gott, und geb’ uns Gott

’nen guten Tag, und b’hüt’ uns Gott!

Wir beten um ein christlich Herz.

Es thut uns Noth in Freud’ und Schmerz;

Wer christlich lebt, hat frohen Muth;

Der lieb’ Gott steht far alles gut.

Ввиду точной передачи подлинника ограничиваемся приведенным переводом. У Жуковского иначе:

Везде молитва началась:

«Небесный Царь, услыши нас;

Твое владычество приди;

Нас в искушенье не введи;

На путь спасения наставь,

И от лукавого избавь».

6 Вот общие черты первой поэмы Пушкина с «Полтавой»: «На встречу утренним лучам» (II, 233); «То был Руслан. Как Божий гром» (272); ср. описание битвы киевлян с печенегами (271). Связь «Руслана и Людмилы» с летописями отмечена автором: «Монах, который сохранил потомству верное преданье о славном витязе моем» (II, 266).

7 Превоначально Пушкин своего героя называл Островским. – Примеч. ред.

8 Летописи отечественной литературы. Телескоп 1832 г.

Н.П. Дашкевич

Пушкин в ряду великих поэтов Нового времени

9 Речь, произнесенная 26 мая 1899 года, в сокращении.

1 °Сочинения А.С. Пушкина, Издание Общества для пособия нуждающимся литераторам и ученым, под редакцией и с объяснительными примечаниями П.О. Морозова, СПб.,1887, т. I, 260. В последующих ссылках, где будут указываемы тома и страницы без других пояснений, выдержки будут приводимы по этому изданию.

11 См. А.И. Кирпичникова «Пушкин как европейский поэт», Од. 1887, и в книге: «Очерки по истории новой литературы», СПб., 1896, и нашу речь: «Пушкин – поэт общеевропейский», 1887 (оттиск из газ. «Киевлянин» 1887). См. еще Ю. Веселовского, «Пушкин как европейский поэт», газ. «Новости», 1899, № 143.

12 Справедливо выразился о себе Пушкин, говоря о себе и о Дельвиге (исключенное обращение к Дельвигу в стихотворении «19 октября» (1830; I, 126):

Явилися мы рано оба

На ипподром, а не на торг,

Вблизи Державинского гроба,

И шумный встретил нас восторг…

Воронцов писал в 1824 г. (см. «Вед. Од. Градонач.», 1899) об «экзальтированных поклонниках поэзии Пушкина», «экзальтированных молодых людях».

13 Ср. V, 130: «Произведения великих поэтов остаются свежи и вечно юны – и между тем как великие представители старинной астрономии, физики, медицины и философии один за другим стареют и один другому уступают место, одна поэзия остается на своем неподвижно и никогда не теряет своей молодости».

14 I, 292.

15 I, 72, ср. 35–36 и II, 161–162.

16 I. 244–245.

17 I, 219, также Ода «Вольность» в берлинском издании не разрешенных цензурою стихотворений Пушкина.

18 VII, LXI.

19 I, 296.

20 I, 260.

21 I, 317.

22 I, 318.

23 II, 2 и Ответ на вопрос имп. Николая.

24 Письмо в с. Михайловское.

25 См., напр., V, 14 и «Ост. арх.».

26 II, 29–30: «Друзьям».

27 II, 37.

28 Письмо В.Г. Белинского к Н.В. Гоголю с предисловием М. Драгоманова, Geneve, 1880, стр. 7: «Разительный пример Пушкин, которому стоило написать только два-три верноподданнических стихотворения и надеть камер-юнкерскую ливрею, чтобы вдруг лишиться народной любви!» Ср. в цит. заметке Мицкевича.

29 V, 132: «Habent sua fata libelli. Полтава не имела успеха. Может быть, она его и не стоила, но я был избалован приемом, оказанным моим прежним, гораздо слабейшим произведениям» и т. д. Там же, 126: «Наши критики долго оставляли меня в покое… Первые неприязненные статьи, помнится, стали появляться по напечатании четвертой и пятой песни Евгения Онегина», т. е. в 1828 г.

3 °Cм. V, 72–73: «О литературной критике»; «Критические заметки», V, стр. 111 и след. Отметим: «обвинения нелитературные… нынче в большой моде»; «оскорбления личные и клеветы ныне, к несчастью, слишком обыкновенные»; «сам съешь есть ныне главная пружина нашей журнальной политики» и т. п. К Белинскому Пушкин отнесся мягче.

31 Об отношении молодежи к Пушкину в момент его смерти см. хотя бы в воспоминаниях Гончарова и в известном стихотворении Лермонтова на смерть Пушкина.

32 V, 130: «В одном из наших журналов было сказано, что VII глава (Онегина) не могла иметь никакого успеха, ибо наш век и Россия идут вперед, а стихотворец остается на прежнем месте». Ср. Сочинения Белинского, ч. VIII, изд. 4-е. М., 1880, стр. 341: «Даже собственно романтическая критика, та самая, которая несколько лет сряду провозглашала Пушкина «северным Байроном» и «представителем современного человечества», даже и она отложилась от Пушкина и объявила его чуждым «высших взглядов и отставшим от века»… Несмотря на смешную сторону этого факта, в нем нельзя не признать большого шага вперед, и нельзя не одобрить этой строгости и требовательности».

33 Напр., «Каменным гостем», который, по его мнению (VIII, 692), «в художественном отношении есть лучшее создание Пушкина».

34 VIII, 693–694: «В 1831 году вышли повести Белкина, холодно принятые публикою и еще холоднее журналами. Действительно, хотя нельзя сказать, чтобы в них уже вовсе не было ничего хорошего, все-таки эти повести были недостойны ни таланта, ни имени Пушкина. Это что-то вроде повестей Карамзина, с тою только разницею, что повести Карамзина имели для своего времени великое значение, а повести Белкина были ниже своего времени». Знаменитый критик упустил из виду хотя бы столь излюбленный им реализм в некоторых из этих повестей.

35 VIII, 696–697.

36 II, 631: «Вообще, надобно заметить, что чем больше понимал Пушкин тайну русского духа и русской жизни, тем больше иногда и заблуждался в этом отношении. Пушкин был слишком русский человек и потому не всегда верно судил обо всем русском»… Что до утверждения Белинского, что Пушкин «увлекся авторитетом Карамзина и безусловно покорился ему», то напомним хотя бы слова Пушкина: «Карамзин под конец был мне чужд» (VII, 268) – и укажем на лекцию И.Н. Жданова «О драме А.С. Пушкина: «Борис Годунов» (СПб.,1892, стр. 12 и след.). О Белинском в оценке произведений Пушкина можно сказать прямо противоположное его отзыву о Пушкине, так как «все русское» не «слишком срослось с ним», он не понял некоторых существенных достоинств «Капитанской дочки», хотя и признал ее «одним из замечательных произведений русской литературы» (VIII, 694). См. об этом произведении Н.И. Черняева «Капитанская дочка» Пушкина, историко-критический этюд». Оттиск из журнала «Русское обозрение» 1897 г. М., 1897.

37 См., напр., VIII, 632: Пушкин «в душе был больше помещиком и дворянином, нежели сколько можно ожидать этого от поэта». Заметим по этому поводу, что и сам Белинский долго добивался утверждения в дворянском звании и его ходатайство о том увенчалось успехом лишь незадолго до его смерти. См. ст. А.С. Архангельского. Приведем далее столь же неосмотрительные и поверхностные суждения Белинского: «Первыми своими произведениями Пушкин прослыл на Руси за русского Байрона, за человека отрицания. Но ничего этого не бывало: невозможно предположить более антибайронической, более консервативной (sic) натуры, как натура Пушкина. Вспоминая о тех его «стишках», которые молодежь того времени так любила читать в рукописи, – нельзя не улыбнуться их детской невинности и не воскликнуть:

То кровь кипит, то сил избыток!

Пушкин был человек предания гораздо больше, нежели как об этом еще и теперь думают. Пора его «стишков» скоро кончилась, потому что скоро понял он (sic; а стремление Пушкина к публицистической деятельности в последние годы его жизни?), что ему надо быть только художником, и больше ничем, ибо такова его натура, а следовательно, таково и призвание его». Можно бы и еще указать подобные неверные рассуждения у Белинского, срывавшиеся с пера не после глубокого и спокойного изучения предмета, а в пылу страстного увлечения излюбленной идеей, как, напр., разобранный г. Кирпичниковым (Очерки, стр. 145 и след.). См. еще у Трубачева: Пушкин в русской критике. СПб.,1889, стр. 310–311 и в статье Краснова. «Книжки недели», май 1899.

38 В оригинале статьи Белинского о втором издании «Мертвых душ» (юбилейное издание «Семь статей Белинского». М., 1898, стр. 153), писанной незадолго до его кончины, величайшим произведением русской литературы были признаны «Мертвые души». Точно так же и Чернышевский (Очерки Гоголевского периода русской литературы, Изд. М.Н. Чернышевского. СПб., 1892, стр. 10–11) писал: «Мы называем Гоголя без всякого сравнения величайшим из русских писателей, по значению».

39 Статья Мицкевича в «Globe» 1837 г. Теперь русский перевод с польского ее текста дан в «Mиpe Божием» 1899, № 5.

4 °Cм. в начале этюда Мережковского.

41 См., напр., «Очерки Гоголевского периода», стр. 18: «Что касается сатирического направления в произведениях Пушкина, то оно заключало в себе слишком мало глубины и постоянства, чтобы производить заметное действие на публику и литературу. Оно почти совершенно пропадало в общем впечатлении чистой художественности, чуждой определенного направления (sic), – такое впечатление производят не только все другие лучшие произведения Пушкина – «Каменный гость», «Борис Годунов», «Русалка» и пр., но и самый «Онегин».

42 Справедливую оценку аргументации Писарева касательно Пушкина представил В.С. Соловьев (Судьба Пушкина. СПб., 1896, стр. 22–23).

43 См., напр., в его статье «Гейне и Бернс» (Русское слово, 1863, № 9, стр. 27): «Мы не современники Пушкина, однако не можем серьезно относиться к его шалостям, вроде «Оды к свободе»; иностранец, для которого личность Пушкина сама по себе совершенно неизвестна, удивится такому взгляду на произведение, которое может на него произвести сильное впечатление. Мы бы тоже, может быть, испытали это впечатление, но нам мешает чувствовать его другое впечатление, впечатление всего того, что мы знаем о личности поэта. Оно приходит нам на память при чтении «Оды к свободе», и мы можем только презрительно улыбаться, читая ее» и т. п.

44 Справедливо заметил A. Daudet, Notes sur la vie, La Revue de Paris, 15 Mars 1899, p. 337: «La jeunesse moins prise par les poètes, les romanciers, que par les critiques, les historiens, doctrinaires, dogmatiques, qui continuent l’école». Cp. в ст. по поводу «Отцов и детей», в журнале «Время» 1862, № 4, стр. 50 и след. замечаю я об искании «поучения, наставления, проповедей», составлявшем «признак тревожного, болезненного, напряженного состояния нашего общества». И.С. Тургенев объяснял охлаждение к Пушкину в 60-х годах тем, что «настало новое время, появились неожиданные, небывалые потребности, стало не до художественности, восхищаться которой могли наравне с народными нуждами только записные словесники. Чувства Пушкина стали анахронизмом». Ф.Б. Венок на Памятник Пушкину. СПб., 1880, стр. 50. В этих словах немало неудачных замечаний, начиная с указания в духе критики Белинского и его последователей на художественность как на существенную черту пушкинской поэзии, и оставлено без внимания общественное значение ее и ее более глубокий смысл, а также и то, что охлаждение либеральной партии к Пушкину вело начало издавна.

45 Анненков. Воспоминания и критические очерки, отдел второй. СПб., 1879, статья 1856 г.: «Старая и новая критика» (из «Русского вестника»), стр. 12: «В последнее время мы видели попытки заслонить, если не отодвинуть на второй план нашего художника по преимуществу, Пушкина; именно за его исключительное служение искусству. Критики, с выражением глубокого уважения и горячих симпатий к его деятельности, принуждены были, однако ж, ради последовательности в убеждениях и во имя существенного содержания и направления, пожертвовать этим именем, столь любезным еще нашей публике. Явление печальное, особенно потому, что следствием его, если бы мнение укоренилось, было бы непременно загрубенье литературы». Стр. 13–14: «Кто же не отнесет к числу практически полезных предметов науку благородно мыслить и благородно чувствовать, в которой Пушкин был учителем, не превзойденным доселе». Как видно из этих строк, Анненков стоял на той же точке зрения, что и Белинский, во взгляде на Пушкина и отстаивал лишь право чистой художественности, не придавая значения ни сатирической, ни публицистической струе в деятельности Пушкина, ни другим ее сторонам, на которые стали обращать внимание с 1880 г., присмотревшись к ней повнимательнее.

46 Сочинения Аполлона Григорьева, т. I. СПб.,1876, стр 237 и след. «Да, вопрос о Пушкине мало подвинулся к своему разрешению со времени «литературных мечтаний», а без разрешения этого вопроса мы не можем уразуметь настоящего положения нашей литературы. Одни хотят видеть в Пушкине отрешенного художника, веря в какое-то отрешенное, не связанное с жизнью и не жизненно рожденное искусство, – другие заставили бы «жреца взять метлу» и служить их условным теориям…» Григорьев уже пролагал путь взгляду, развитому полнее в речи Достоевского 1880 г. Он писал в 1859 г.: «Пушкин – наше всё: Пушкин – представитель всего нашего душевного, особенного, такого, что остается нашим душевным, особенным после всех столкновений с чужим, с другими мирами. Пушкин – пока единственный полный очерк нашей народной личности… не только в мире художественных, но и в мире всех общественных и нравственных наших сочувствий – Пушкин есть первый и полный представитель нашей физиономии. Гоголь явился только меркою наших антипатий и живым органом их законности, поэтому чисто отрицательным» и т. п. (стр. 238–240).

47 Белинский отметил, что Пушкин «в высшей степени обладал тактом действительности, который составляет одну из главных сторон художника». Первоначально монография г. Пыпина в виде отдельных статей явилась в «Вестнике Европы» 1872–1873 гг. и затем отдельной книгой, второе издание которой, с исправлениями и дополнениями, вышло в СПб., 1890. На 91–92 стр. последнего читаем: «Художественная высота Пушкинской поэзии, кроме изумительных по красоте произведений личной лирики, выразилась первым установлением того глубокого реализма в изображении русской действительности, который стал с тех пор господствующей чертой нашей литературы и источником ее дальнейшего успеха и современного европейского значения… Трезвое чутье действительности, кроткое, гуманное чувство, запечатленные в его произведениях, классическая форма, остались его художественным заветом, который остался памятен для его преемников, ощущавших на себе его влияние… В этом, а не в какой-либо общественно-политической доктрине заключается историческое зиачение Пушкина и великое наследие, оставленное им дальнейшему развитию литературы».

48 Венок на памятник Пушкину, 13. См. еще воспоминания Буквы в «Русских ведомостях» 1899 г.

49 Ср. Русскую мысль 1887, № 2, Внутреннее обозрение, стр. 197; отмечая «проявившийся в 1887 г. в самой печати недостаток единодушия, обозреватель замечает: «Правда, и семь лет тому назад произошли такие эпизоды, как возвращение билета одною московскою редакцией и отказ от рукопожатия. Но все-таки вся журналистика в то время имела своих представителей на московском празднестве и на одновременном с ним петербургском».

50 Речь Ф.М. Достоевского явилась тогда в «Московских ведомостях» и «Дневнике писателя», затем в «Венке»; в настоящем году она перепечатана в отдельном издании: Пушкин (очерк). СПб., 1899.

51 Вестник Европы, 1880, № 6; изложение содержания есть также в «Венке».

52 Было ярко подчеркнуто значение Пушкина как народного поэта и то, что «все общечеловеческое слил он в своих созданиях с тем прекрасным, святым, что заложено в основные природы нашего русского духа» («Венок», стр. 41 – слова Юрьева). Ауэрбах заявил тогда, что Пушкин, «при сохранении нацюнальной своей самобытности и своеобразности, принадлежит к мировой литературе, имевшей Гёте своим провозвестником» (Ib, 46). Теперь в том же направлении взглянул на поэзию Пушкина П.И. Вейнберг в своем слове.

53 Идеалы Пушкина, СПб.,1887. Первоначально речь эта была произнесена в 1881 г. на акте в С.-Петербургской дух. академии и напечатана в № 3–4 «Христианского чтения» 1882 г. Промахи этюда Никольского указаны в статье А.Н. Пыпина: «Первые объяснения Пушкина», Вестн. Европы, 1887, № 10, стр. 642–647. Новое (третье) издание речи Никольского, с приложетем двух других статей того же автора, вышло СПб.,1899.

54 А.С. Пушкин. Характеристика. Первоначально эта статья явилась в книге П. Перцова «Философия течения русской поэзии». СПб., 1896 (2-е издание вышло в 1899 г.) и затем перепечатана в книге Мережковского «Вечные спутники», вышедшей вторым изданием в настоящем году. Автор справедливо указал на важное значение «Записок Смирновой» и попытался осветить мировое значение поэзии Пушкина. У Пушкина, как и у Гёте, Мережковский видит «веселую мудрость, олимпийскую ясность и простоту». Ранее эти черты подметил в Пушкине De Vogüé, Le roman rosse (Вогюэ «Русский роман»), Par. 1886. «Пушкина Россия сделала величайшим из русских людей, но не вынесла на мировую высоту, не отвоевала ему места рядом с Гёте, Шекспиром, Данте, Гомером, места, на которое он имеет право по внутреннему значению своей поэзии… В XIX веке… Пушкин в своей простоте – явление единственное, почти невероятное. В наступающих сумерках, когда лучшими людьми века овладевает ужас перед будущим и смертельная скорбь, Пушкин, кажется, один из учеников Гёте, преодолевает дисгармонию Байрона, достигает самообладания, вдохновения без восторга и веселия в мудрости, – этого последнего дара богов… Если предвестники будущего возрождения нас не обманывают, то человеческий дух от старой, плачущей, – перейдет к этой новой, Олимпийской ясности и простоте, завещанной искусству Гёте и Пушкиным». По-видимому, этюд г. Мережковского имел в виду В.С. Соловьев на 23 и след. стр. брошюры «Судьба Пушкина».

55 См. ст. А.Н. Пыпина «Новые объяснения Пушкина». Вестн. Евр., 1887, № 10. Во 2-м изд. «Характеристик литературных мнений», стр. 56, читаем: «Сравнив те нравственно-общественные выводы, какие делались в эти последние годы из деятельности Пушкина, с теми, какие делались в сороковых годах, мы едва ли не должны отдать предпочтение решениям Белинского… мы должны будем признать в Пушкине известную двойственность, другими словами, известное разноречье, и чтобы определить его, должно будет признать именно то различие между Пушкиным-художником и общественным человеком, которое было видно Белинскому и которое новейшие критики хотят слить в представление Пушкина как поэта-гражданина… Если мы спросим себя: как могли, однако, эти разнородные элементы новейшего общества соединиться в единодушном чествовании Пушкина, объяснение найдется именно в этой высшей черте личности Пушкина, в этой необычайной художественности, которая некогда увлекала его первых полусознательных читателей, которая сделала его могущественным двигателем последующей литературы и которая продолжала теперь неодолимо властвовать надо всеми, кто только поддается поэтическому очарованию, без различия «направлений».

56 Приблизительно таково было и воззрение Пушкина на поэзию. «Стихи, которые производят виечатление на душу, на сердце, на ум, – сказал он однажды, – запечатлеваются в памяти, действуя сразу на все наши способности». Записки А.О. Смирновой, изд. редакции журнала «Северный вестник», ч. 2. СПб., 1895, стр. 207. Ср. в «Черновых набросках» 1826 г. (II, 8):

О ты, который сочетал

С глубоким чувством разум верный,

И точный ум, и слог примерный,

О ты, который избежал

Сентиментальности манерной…

и I, 359:

Служенье муз не терпит суеты,

Прекрасное должно быть величаво.

В 1834 г. Пушкин назвал стихи «важной отраслью умственной деятельности человека» (Мысли на дороге, V, 248). Пушкин как бы требовал гармонического и равномерного сочетания сил, создающих поэзию, и в этом отношении его взгляд вернее взгляда Белинского, утверждавшего, что «в искусстве фантазия играет самую деятельную и первенствующую роль». Пушкин отличал восторг от вдохновения и понимает вдохновение как «расположение души к живейшему принятию впечатлений и соображений понятий, следственно, и объяснению их. Восторг исключает спокойствие – необходимое условие прекрасного. Восторг не предполагает силы, ума, располагающего частями в отношении к целому. Восторг непродолжителен, непостоянен, следовательно, не в силах произвесть истинное, великое совершенство… Ода исключает постоянный труд, без коего нет истинно великого» (V, 21). Ср. изречение Бюффона о том, что «гений есть труд». Известно, как медленно работал Пушкин над иными из своих произведений и как долго вынашивал их в своей душе. Он сам признал одним из своих отличительных качеств медленность в литературном труде, а эта медленность обусловливалась процессом упорной и тщательной умственной работы, предшествовавшей и сопутствовавшей созданию его произведений.

57 См. ст. Chamberlaine’a: Richard Wagners Philosophie – в «Beilage zur Allgemeinen Zeitung» 1899, № 47.

58 Замечания по поводу этого слова см. в ст. Пыпина: Вестн. Евр., 1887, № 10, стр. 635–641. Далее покойного архиепископа пошли теперь те люди, которые приглашали христиан не следовать за «крикунами, хотя бы и избранными руководителями народа», и не «чтить убийц-самоубийц».

59 См. статьи Павлищева в «Новом времени» 1899 г. и сведения о предсмертных моментах Пушкина, сообщенные В.А. Чуковским и другими.

6 °Cр. наблюдение А.И. Тургенева в письмах кн. П.А. Вяземскому: «…вообрази себе двенадцатилетнего юношу, который шесть лет живет в виду дворца и в соседстве с гусарами, и после обвиняй Пушкина за его «Оду на свободу» и за две болезни нерусского имени!» Остафьевский архив князей Вяземских, I, СПб.,1899, стр. 280.

61 «Меня не так-то легко с ног свалить», – писал однажды Пушкин (VII, 258).

62 II, 37.

63 В юности Пушкин был весьма взбалмошен, и, по выражению Карамзина, у него не было «в голове ни малейшего благоразумия». По словам А.И. Тургенева, относящимся к 1813 г., Пушкин «исшалился», вел «беспутный образ жизни», и только болезни, связанные с любовными похождениями, могли заставить его сидеть дома и работать. Остафьевоский архив, I, 74, 117, 119. Недавно изданное Пушкинской комиссией Одесского литературно-артистического общества дело о взыскании с Пушкина 2000 р. ассигнациями с процентами долга, сделанного 20 ноября 1819 г. в С.-Петербурге у барона Шиллинга, показывает, что Пушкин сделал карточный долг, от уплаты которого потом отказался, ссылаясь на то, что он «проиграл заемное письмо, будучи еще в несовершенных летах и не имея никакого состояния движимого и недвижимого».

64 II, 1. Ср. ib 4, 7, 11, 12, 12–14 и др., в особенности 33:

Каков я прежде был, таков и ныне я.

Беспечный, влобчивый. Вы знаете, друзья,

Могу ль на красоту взирать без умиленья,

Без робкой нежности и тайного волненья.

65 I, 189.

66 II, 186.

67 См. заметку Н.О. Сумцова: «Женская ножка в стихотворениях Пушкина». Р. старина, 1899, № 5, стр. 335–336.

68 II, 134.

69 I, 10.

7 °Cм. ниже во II главе.

71 II, 36.

72 Дантовское выражение. Ср. в стихотв. «Три ключа» (1827):

В степи мирской, печальной и безбрежной,

Таинственно пробились три ключа…

Кастальсий ключ волною вдохновенья

В степи мирской изгнанников поит.

73 II, 37. Можно бы привести и ряд других выражений раскаяния поэта, изложенных в стихах (см., напр., «Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы», 1830 г., стр. 113: «Мне не спится, нет огня…» и в прозе, напр.: «Начал я писать с 13-летнего возраста и печатать почти с того времени. Многое желал бы я уничтожить, как недостойное даже и моего дарования, каково бы оно ни было. Многое тяготеет, как упрек на совести моей» (V, 113; написано в 1830 г.). См. еще в письмах отречения от «грехов отрочества» и юности: «Молодость моя прошла шумно, но бесплодно. До сих пор я жил иначе, как обыкновенно живут. Счастья мне не было» (VII, 260).

74 Воскресенье, гл. XXVIII.

75 А.Н. Вульф записал в своем дневнике, что Пушкин «погиб жертвою неприличного положения, в которое себя поставил ошибочным расчетом» (Майкова Л.П. Пушкин. СПб.,1899, стр. 217).

76 VII, 1: «Уверяю вас, что уединение в самом деле вещь очень глупая, назло всем философам и поэтам, которые притворяются, будто бы живали в деревнях и влюблены в безмолвие и тишину». Ср. французское стихотв. 1814 г.:

J’aime et le monde et son fracas.

Je hais la solitude…

Я люблю свет и его шум.

Уединение ненавижу…

77 VII, 260.

78 Вспомним, напр., его отношение к г-же Ф. Ризнич и др.: см. еще I, 261: «Десятая заповедь» и I, 353.

79 VII, 21 письмо 1821 г.; ср. там же, 15, пародирование молитвы «Господи, владыко живота моего» и пр. и стихотв. 1836 г. «Отцы-пустынники».

80 VII. 260.

81 См. ниже во II и главе.

82 См. ниже в III главе.

83 II, 101.

84 Уныние, 1819: I, 201. См. также ниже в гл. II.

85 Возрождение, 1819: I, 208.

86 Незеленов. Речь о Пушкине. СПб.,1887 (вошли в книгу его же «Шесть статей о Пушкине». СПб., 1892) удачно различает два главных периода в творчестве Пушкина, первый – до 1824 г. включительно, «когда великий художник усваивал себе блестящие и могучие западноевропейские идеалы», и «высший период его творчества» с 1828 г., «время органического, живого слияния в его душе и в его поэзии тревожных и страстных западноевропейских начал с простыми и добрыми началами русской народной жизни».

87 Об этом влиянии см. речь П.В. Владимирова «А. С. Пушкин к его предшественники в русской литературе и данные о занятиях литературы в Лицее» (в статьях Гаевского и др. – см. ниже).

88 Кое-где есть и у Пушкина проблески юмора, напр., в «Капитанской дочке» и «Истории села Горюхина», но их не так много.

89 Это признал и Пушкин. Записки Смирновой, I, 43. См. еще V, 292 о «Вечерах на хуторе»: «Все обрадовались этому живому описанию племени поющего и пляшущего, этим свежим картинам малороссийской природы, этой веселости простодушной и вместе лукавой. Как изумились мы русской книге, которая заставляла нас смеяться, мы, не смеявшиеся со времен Фон-Визина!» Ср. VII, 287.

90 Остафьевский архив, I, 175, слова А.И. Тургенева 1818 г.: «Мнение отечестволюбцев о неподражании нностранцам безбожно. Где же Провидение, если мы не должны пользоваться его уроками? На что же оно? На что же жертвы народов, если не для других народов? Не безбожно ли не видеть цели Провидения в спасительных уроках, которые дает оно миру, и не бесчеловечно ли ими не пользоваться?»

91 «Горе от ума».

92 II, 351.

93 III, 357–358.

94 См., между проч., Fiérens-Gevaert. La Tristesse contemporaine. Par. 1899 и этюд Faguet под тем же заголовком в Revue bleue 28 Janvier 1899.

95 Cм. лекции Алексея Н. Веселовского «Накануне Пушкина».

96 Справедливо заметил в 1880 г. Юрьев, что Пушкин «дал нам в своих творениях великий поэтический синтез тем направлениям мысли, которые до сих пор борются между собою в сознании нашего общества». Венок, стр. 41.

97 Граф Жозеф де-Местр.

98 Ламене учил, что основание всякого общества заключается во «взаимном даре человека человеку», а эта социальная основа дается лишь религией.

99 Руссо сомневался в божественном откровении и отбрасывал в сторону пророчества и чудеса, как засвидетельствованные людьми, могущими ошибаться, и как недопустимые разумом, но признавал красоту христианства и его благотворное воздействие в течение многих веков. Шатобриан хотел изобразить все величие и прелесть христианства, все неоцененные блага, которыми ему обязано человечество во всех сферах, и говорил, что «из всех религий, когда-либо существовавших, христианская религия – самая поэтичная, самая человечная, наиболее благоприятствовавшая истинной свободе, наукам и искусствам».

100 По словам Руссо, «философия» (в том широком смысле, в каком понимали это слово в XVIII в.) «не может сделать никакого добра, которого религия не сделала бы еще лучше, и религия не приносит такого блага, которого философия не смогла бы сделать».

101 Только христианско-практический спиритуализм XIX в., составлявший особенность верующих людей XIX в., развивал начинения предшествовавших (IV–XIII, XVII) веков в создании в синтетическом единстве науки о трех сферах существования (о Боге, человеке и природе) и о законах, возвышающихся над указанными уже общими законами.

102 Со второй половины XIX в.

103 Как прежде с решительностью ставили метафизику, так Конт категорически отверг ее.

104 См., напр., y Альфреда де Виньи, который в 1832 г., в великие дни политического действования французского романтизма, один из романтиков осмелился выставить формулу, что не дело литераторов играть политическую роль. В 7-й главе Stello, носящей заглавие «Исповедание веры», излагается теория автора касательно того, что «поэт дает для себя мерку своим произведениям». Идеалист Стелло спрашивает реалиста Черного доктора: «Где вы были?» Черный доктор отвечает с ужасающим равнодушием: «У постели умирающего поэта. Но, прежде чем продолжать, я должен задать вам вопрос: не поэт ли вы?» Стелло вздохнув отвечал: «Я верю в себя, потому что в природе нет такой красоты, такого величия, такой гармонии, которые не производили бы во мне пророческого содрогания, которые не вносили бы глубокого волнения в мою утробу, и не наполняли бы моих век слезами вполне божественными и неизъяснимыми. Я твердо верю в возложенное на меня несказанное признание, и верю в него по причине безграничного сострадания, которое внушают мне люди, мои товарищи в несчастии, и также по причине чувствуемого мною желания протягивать им руку и беспрестанно возвышать их словами сострадания и любви… Я чувствую, как угасают молнии вдохновения и ясность мысли, когда неопределимая сила, поддерживающая мою жизнь, любовь, перестает наполнять меня своею горячею мощью; а когда эта сила переливается во мне, ею озаряется вся моя душа; мне кажется, что я сразу понимаю вечность, пространство, творение, создания и рок; лишь тогда иллюзия, златоперый феникс, располагается на моих устах и поет… Я верую в вечную борьбу нашей внутренней жизни, плодотворной и призывающей, против жизни внешней, иссушающей и отталкивающей, и я призываю свыше мысль, наиболее способную сосредоточить и воспламенить силы моей жизни, самопожертвование и жалость». Устами Стелло в этом credo, исповедании веры, говорил сам поэт, А. де Виньи: поэт представлен здесь высшим существом, одаренным Богом. Несмотря на различие, отделявшее младшее поколение французских романтиков, выступившее после 1830 г. и проникшееся реализмом, от де Виньи, теория последнего об отрешении поэта от прямого вмешательства в жизнь распространилась среди художников младших поколений и достигла у них особого успеха. Теофиль Готье основал «L’école de l’art pour l’art» (школа «искусство для искусства». – Примеч. ред.), последователи которой называли себя художниками фантазии (artistes fantaisistes).

105 См. Revue critique 1899, № 13, Lettre de M. Lichtenberger (по поводу заметки Espinas в Revue critique о книге Lichtenberger: Socialisme et la Révolution française).

106 I, 44.

107 Остафьевский архив, I, 20 (письмо кн. П.А. Вяземского А.И. Тургеневу весной 1814 г.): «…дела великие и единственные. Наполеоны бывали, Александра другого нет в веках. Роль его прекрасная и беспримерная. Цель его побед: завоевание свободы и счастья царей и царств; история нам ничего прекраснее, славнее и безкорыстнее не представляет» и т. д., стр. 21 – приписка В.Л. Пушкина: «Какая радость!.. какая слава для России!.. Велик государь наш, избавитель и восстановитель царств!»

108 Там же, письмо Вяземского из Варшавы, 3 апреля 1818 г., стр. 97–96: «Воля Николая Михайловича, а нельзя не пожелать, чтобы и на нашей улице был праздник. Что за дело, что теперь мало еще людей! Что за дело, что сначала будут врать! Люди родятся и выучатся говорить. А теперь разве не врут в Совете? И зачем им не врать с одобрения начальства… «Ум хорошо, а два лучше», – говорит пословица: пусть будет она девизом конституции». Письмо Н.И. Тургенева князю Вяземскому 23 мая 1818 г., стр. 103: «Нельзя… русскому не пожалеть, что, между тем как поляки посылают представителей, судят и отвергают проекты законов, мы не имеем права говорить о ненавистном рабстве крестьян, не смеем показывать всю его мерзость и беззаконность. При этом нельзя не подивиться, что если запрещают рабство бранить, то вместе запрещают и хвалить его. Примеры же на наше дворянство не действуют. Курляндцы и эстляндцы искореняют рабство, даже виленское дворянство произвольно отказывается от печального права владеть себе подобными. Мы же продолжаем пребывать во грехе». См. еще стр. 105, в особенности 142.

109 «Записка о народном воспитании», поданная в 1826 г. V, 43.

Речь идет о 1818 г.: «Отрывки из романа в письмах», IV, 358. Онегин (Евг. Он. I, VII):

…читал Адама Смита

И был глубокий эконом.

110 IV, 356. Конечно, мелкопоместные дворяне, не служившие и сами занимавшиеся «управлением своих деревушек», отличались еще «дикостью»: «Для них еще не прошли времена Фон-Визина, между ними процветали Простаковы и Скотинины»: IV. 357. Но Н.И. Тургенев в своей деревне «привел в действие либерализм свой: уничтожил барщину и посадил на оброк мужиков, уменьшил чрез то доходы свои»: Остафьевский архив, I, 121.

111 Между проч., либералом называл Карамзин и Пушкина (в письме к Дмитриеву). Остафьевский архив, I, 102, письмо Н.И. Тургенева в Варшаву: «Некоторые либеральные идеи, которые у вас переводят законосвободными, а здесь можно покуда назвать арзамасскими…» См. еще 106, 134: «либеральные стихи» и т. п.

112 А.Н. Вульф записал о ней в своем дневнике под 1834 г. (Майков, Пушкин, стр. 208): «Ее у нас нет, разве только в молодежи». Так же было и при Александре I. Она ютилась в среде служилой молодежи и проявлялись иногда лишь в интимных дружеских беседах и переписках. См., напр., в письмах кн. Вяземского: «У нас и самое самовластие умеет еще подгадить; эту ядовитую траву употребляют, только чтобы отравливать людей, а никогда не воспользуются ею, где придется случай выжать из нее сок, для иных болезней целебный»; 142: «Язык мой – враг мой». У него ничего того ни на уме, ни на сердце нет, а все это так говорится для виду, для близиру. А дураки-то и разинули рот! Впрочем, государствование – выученная роль… Поверь, в этом режим, от престола до лубочного поля, всегда есть примесь диавольского» и т. п. Ср. замечания Мицкевича о русской оппозиции в его некрологе Пушкина: Мир Божий, 1899, № 5.

113 Тургенев кн. Вяземскому: «Недавно у меня вымарали английскую свободу в библейской речи. Скоро ее, вероятно, и в лексиконе не останется». «Благословенный брег великого народа!» (Остаф. арх., 137, ср. 142); кн. Вяземский Тургеневу: «Теперь метафизическая философия уступила место метаполитической философии, и родимый край ее – все тот же Париж. В Англии учиться труднее, чем во Франции; там задачи уже разрешены, а здесь их еще решают» (Ост. арх., 161). Ответ Тургенева – на стр. 178: «Во Франции история делается еще, в Англии она уже давно сделана и даже написана» и т. д.

114 Отзыв этот был сделан после первой беседы императора с Пушкиным (в 1826 г.).

115 I, 316; «Рославлев» (1831 г. IV, 114).

116 IV, 111–112; ср. III, 420 (1825 г.): «Говорят, что наши дамы начинают читать по-русски».

117 Венок, стр. 50.

118 Весьма здравую и правильную оценку важнейших литератур Запада и их взаимоотношений, сделанную Пушкиным в одной из литературных бесед, см. в Записках Смирновой, I, 147 и след. Опровержение сомнений относительно «Записок Смирновой» см. в Заметке ее дочери. Русский Арх., 1899, № 5.

119 I, 42–44: «Городок» (1814).

120 I, 44.

121 V, 195–196: «Лица, созданные Шекспиром, не суть, как у Мольера, типы такой-то страсти, такого-то порока, но существа живые, исполненные многих страстей, многих пороков; обстоятельства развивают перед зрителем их разнообразные многосторонние характеры». Немногосложность характеров ставил Пушкин в вину и Байрону.

122 Знал ли Пушкин это толкование Гофмана, вообще пользовавшегося известностью в русской литературе 20-х и 30-х годов, нельзя определить. Знакомство же нашего поэта с либретто Моцартова «Дон-Жуана» не подлежит сомнению и обнаруживается уже из эпиграфа «Каменного гостя». О Моцарте на нашей сцене см. статью Р.: «Моцарт на Петербургской сцене». Вестник Европы, 1868, № 3.

123 III, 198, 202 и др.

124 В дневнике Пушкина читаем (V, 9): «Plus ou moins jai été amoureux de toutes les jolies femmes que j’ai connues; toutes se sont passablement morguées de moi; toutes, à l’exception d’une seule, ont fait avec moi les coquettes». («Я более или менее влюблялся во всех красивых женщин, которых встречал; все они изрядно пренебрегали мною; все они за исключением одной со мной кокетничали».)

В «Гаврилиаде» (берлинское издание):

…Я был еретиком любви,

Младых богинь безумный обожатель,

Друг демона, повеса и предатель…

125 Ср. Аверкиева. О драме. Три письма о Пушкине. СПб.,1893, стр. 40; Полтавского. Перевоплощенпый Дон Жуан. Вестн. иностр. литерат., 1899, № 6.

126 Дон Жуан говорит Лепорелло о женщинах страны, в которой пребывал в изгнании (III, 196):

…Да, я не променяю,

Вот видишь ли, мой глупый Лепорелло,

Последней в Андалузии крестьянки

На первых тамошних красавиц – право.

Они сначала нравилися мне.

Глазами синими, да белизною,

Да скромностью, а пуще новизною;

Да, слава Богу, скоро догадался:

Увидел я, что с ними грех и знаться;

В них жизни нет – все куклы восковые…

А наши!..

127 III, 197, 202.

128 lb., 208.

129 Ib., 212 и 221.

130 Е. Deschanel. Le romantisme des classiques, quatr. éd» Par. 1885, p. 350–354; «l’oeuvre de Pouchkine, saisissante dans sa brièveté, mais qui ressemble plutôt à une belle ébauche qu’à une oeuvre achevée» – замечание, ничем не оправдываемое. Сближение Доны Анны с матроной Ефесской не выдерживает критики, потому что, по всему видно, брак ее с командором не был браком по любви («мать моя велела дать мне руку Дон Альвару»: III, 217); равно и Инезе была несчастна в супружестве.

131 Венок, 50.

132 См. Южакова. Любовь и счастье в произведениях А.С. Пушкина. Од. 1896 («Русская библиотека», № 6).

133 III, 302:

И сердцу женщина являлась

Каким-то чистым божеством.

134 В письме от 25 августа 1823 г. читаем: «Я прочел (Туманскому) отрывки из «Бахчисарайского фонтана», сказав, что я не желал бы ее напечатать, потому что многие места относятся к одной женщине, в которую я был очень долго и очень глупо влюблен, и что роль Петрарки мне не по нутру» (VII, 52). О презрении к платонизму см. Соч. II., I, 189; ср. I, 217–218.

135 I, 351 (1825 г.).

136 См., напр., романс: «Жил на свете рыцарь бедный» (IV, 328–329 и 333–334). Ср. в моей книге: «Романтика Круглого Стола в литературах и жизни Запада», I, К., 1890, стр. 40 и след.

137 См., напр., стихотворение, относящееся к А.А. Олениной (1829; II, 63):

Я вас любил безмолвно, безнадежно,

То робостью, то ревностью томим;

Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам Бог любимой быть другим.

138 II, 112 («Заклинание», написанное в 1830 г. – через четыре с лишним года после смерти г-жи Ризнич):

Я тень зову, я жду Леилы:

Ко мне, мой друг, сюда, сюда!

…тоскуя,

Хочу сказать, что все люблю я,

Что все я твой. Сюда, сюда!

139 Разумею лирику Ламартина, посвященную воспоминаниям о любви и печали об утрате. Ср., напр., стихотв. Ламартина о Грациэлле со стихотв. Пушкина: «Для берегов отчизны дальной» (II, 119), в котором поэт опять вспоминал г-жу Ризнич.

140 «Гаврилиада» 1823 г. Уже в письме 1816 г. читаем, что поэта «дергает бешеный демон бумагомаранья» (VII, 1). Ср. I, 310:

Какой-то демон обладал

Моими играми, досугом;

За мной повсюду он летал,

Мне звуки дивные шептал,

И тяжким, пламенным недугом

Была полна моя глава.

141 Ср. в письме 1830 г. (VII, 425): «Vous êtes le démon, e’cst-à-dirc celui qui doute et nie, comme dit l’Écriture». Ср. еще в стих. 1830 г.: «В начале жизни школу помню я…» (II, 116–118):

…два чудесные творенья

Влекли меня волшебною красой:

То были двух бесов изображенья.

Один (Дельфийский идол) лик младой —

Был гневен, полон гордости ужасной,

И весь дышал он силой неземной.

Другой – женообразный, сладострастный,

Сомнительный и лживый идеал,

Волшебный демон – лживый, но прекрасный.

Ср. у Лермонтова. См. еще в «Онегине» (III, 296):

Кто ты: мой ангел ли хранитель,

Или коварный искуситель (ср. III, 367),

и в «Каменном госте» (III, 221):

Вы сущий демон.

142 II, 9: «Ангел» (1827). Ср. название возлюбленной «ангелом» в стихотворении, припиисываемом Пушкину (II, 323), и в целом ряде других стихотворений.

143 Соч. II., 295.

144 II, 127: «Красавица» (1832). См. еще стихотворение «Мадонна» (1830), заканчивающееся стихами:

Исполнились мои желания. Творец

Тебя мне ниспослал, тебя, моя мадонна,

Чистейшей прелести чистейший идеал.

145 См., напр., стих. «Княжне А.Д. Абамелек» (1832; III, 142):

Вы расцвели: с благоговеньем

Вам ныне поклоняюсь я,

или же стих. (Ib., 1832):

Нет, нет, не должен я, не смею, не могу

Волнениям любви безумно предаваться!..

Нет, полно мне любить! Но почему ж порой

Не погружуся я в минутное мечтанье,

Когда нечаянно пройдет передо мной

Младое, чистое, небесное созданье?

и т. д.

146 III, 221.

147 В искренности этого уверения не сомневается Южаков. Дешанель замечает по поводу заключительного восклицания Дон Жуана, проваливающегося в пропасть: «O, dona-Anna!»; «Cе qui semble l’indication, très peu marquée il est vrai, d’une idée.: l’amante invoquée comme future libératrice et rédemptrice de celui qui l’a perdue».

148 IV, 370. Ср. «Из романа в письмах», IX (IV, 358): «Охота тебе корчить г. Фобласа и вечно возиться с женщинами» и в Онегине I, XII:

Его ласкал супруг лукавый,

Фобласа давний ученик.

См. еще III, 303.

149 V, 61. В письме 1825 г. (VII, 117) Пушкин назвал «бессмертного» Тартюфа «плодом самого сильного напряжения комического гения».

150 Ib., 14.

151 V, 123.

152 IV, 409–410.

153 Записки Смирновой, I, 153.

154 V, 249 и 246.

155 III, 241.

156 Зап. Смирновой, I, 154. Письмо к Катенину 1822 г.: «Ты перевел Сида; поздравляю тебя и старого моего Корнеля. Сид кажется мне лучшею его трагедией. Скажи: имел ли ты похвальную смелость оставить пощечину рыцарских веков на жеманной сцене 19 столетия? Я слыхал, что она неприлична-смешна, ridicule» и т. д. (VII,36). «Les vrais génies de la tragédie ne se sont jamais soucié de la vraisemblance. Voyez comme Corneille a bravement mené le Cid» (VII, 157).

157 Зап. Смирновой, I, 153.

158 Ib, 149: «Герои французских трагедий не христиане (кроме Полиевкта)». Стр. 150: «Вообще Корнель блестящ в тех сценах, где каждый отстаивает себя; именно в Горациях есть подобная любопытная сцена, но она нисколько не трогает… потому что страсть, которая трогает, не рассуждает, она красноречива отсутствием рассуждений и тем, что Паскаль назвали «доводами сердца».

159 V, 145 Ср. Ост. арх. I, 285.

160 III. 155.

161 Сочинения Пушкина. Изд. И. ак. наук. Приготовил и примечаниями снабдил Л. Майков. T. I. СПб.,1899, стр. 70. Это издание в цитатах будем означать. Соч. II., I.

162 Ib, 253.

163 V, 141 и 142.

164 V, 143–144.

165 lb, 247.

166 VII, 69: «Чем и держится Иван Иванович Расин, как не стихами, полными смысла, точности и гармонии! План и характер «Федры» – верх глупости и ничтожества в изобретении» и т. д.

167 Соч. II., I, 69–70; о чтении Горация и Лафонтена – ib. I, 130.

168 Соч. II., 1,70. См. еще другие сопоставления Лафонтена с Крыловым (V, 19–20: «Крылов превзошел всех нам известных баснописцев, исключая, может быть, Лафонтена»; ср. 30: «Мы, кажется, можем предпочитать ему Крылова») и с Богдановичем (V, 19: «В «Душеньке» встречаются стихи и целые страницы, достойные Лафонтена»).

169 VII, 107 и V, 123 и 125; V, 122: «шутливые новости».

170 V, 301. О Фенелоне см. интересное упоминание в V, 341 (1836): «В позднейшие времена неизвестный творец книги «О подражании Иисусу Христу», Фенелон и Сильвио Пеллино в высшей степени принадлежат к сим избранным, которых ангел господний приветствовал» именем человеков благоволения.

171 Соч. II., I, 137 (1815), VII, I (1816) и Соч. II., 253 (1817). См. еще III, 250 и VII, 63.

172 II, 160–161 (1833). Ранее (III, 155; 1830) «степенный Буало» был охарактеризован Пушкиным также как «поэт-законодатель. Гроза несчастных рифмачей».

173 V, 245–246 и 252.

174 Соч. II., I, 174–175 и 251–255. См. еще Ост. арх. I, 304.

175 V, 245.

176 VII, 259.

177 Ее отметил к сам Пушкин: Записки Смирновой, I, 160.

178 О влиянии легкой французской лирики на юношескую поэзию Пушкина до 20-х годов включительно см. в ст. Гаевского «Пушкин в лицее и лицейские его стихотворения», Современник, т. XCVII (1863, стр. 157, 165 и след.).

179 В стих. «Городок» (1814; Соч. II, I, 69).

180 По словам В.Л. Пушкина, нашему поэту «Вольтер лишь нравится один».

181 То же выражение в тексте «Руслана и Людмилы» 1820: II, 242.

182 Соч. II, V, 2.

183 Соч. II., 181; о «Кандиде» – ib., 209; 137 (ср. примеч. 74), 261–263. Шуточная поэма в стихах «Lа Tolyade», написанная в подражание «Генриаде», когда ему было одиннадцать лет, была уничтожена им. Оценку перевод. см. у Гаевского, стр. 168 и след.

184 Г. Кирпичников. Мелкие заметки об A.С. Пушкине и его произведениях. Р. старина, 1899, Л. 2, стр. 439–440, указал на некоторое подражание Вольтеровой «Девственнице» в «Руслане и Людмиле».

185 I, 189.

186 II, 14: «Княжне С.А. Урусовой».

187 См. ниже о влиянии Руссо, Гёте, Байрона.

188 VII, 129.

189 I, 371.

190 V, 248: «Мысли на дороге».

191 III, 398; ср. V, 227.

192 См. С. Радкевича Сборник эпизодов из жизни А.С. Пушкина – в газ. «Жизнь и искусство», 1899, X, 120, 121 в др.; Шутки и остроты А.С. Пушкина. СПб., 1899.

193 См., напр., Gross, Goetlie’s Werther in Frankreich, Leipz.

194 Также Ортис и художник Мюнстер в «Peintre de Salzbourg».

195 Рене.

196 Оберманн.

197 Revue d’Histoire littéraire de la France, 15 Octobre 1896, p. 623.

198 А. в. (внутри книги А. О.), Утехи меланхолии, российское сочинение. М., 1802.

199 Неблагоприятный отзыв о публицистической деятельности его в «Conservateur» см. в книге кн. Вяземского от 24 июля 1819 г. Ост. арх., I, 273.

200 Майков Л.П. Батюшков, его жизнь и сочинения. СПб., 1837.

201 См. его «Кольну», переложение в стихи из перевода Кострова. Соч. II., I, 22–26 и упоминание (II, 168; 1834 г.) о том, что поэта

То Рим зовет, то гордый Альбион,

То скалы старца Оссиана.

О внимании у нас к Оссиану см. в ст. Гаевского. Совр., 1863, стр. 144, 165.

202 Ост. арх., I, 60. Впоследствии Вяземский перевел этот роман и издал в 1831 г. с посвящением Пушкину. О Сбогаре см. Ост. арх., 1, 133 («Тут есть характер разительный, а последние две или три главы – ужаснейшей и величайшей красоты. Я, который не охотник до романов, проглотил его разом»), 137, 142, 244 («что ни говорите, очаровательный роман»). У Пушкина (III, 286), в числе модных романтических героев, назван и «таинственный Сбогар».

203 Ост. арх., I, 95, 240 («здесь (в Варшаве) удивительно как самоубийства часты»), 263.

204 Ibid., 300–301: «Мы утратили слабости отцов наших, но с ними и многие наслаждения… Их счастье увивалось розами, наше – терниями. И в заблуждениях своих следуем мы всегда правилам; они жили для себя, мы – для других. Они говорили: «День мой – век мой»; мы говорим: «Век – день мой»… Таково направление умов. Прежний крик был: наслаждений! Нынешний: польза!.. Конечно, не все действуют для общей пользы, но, по крайней мере, все прикрывается вывескою пользы… Мы – поколение Катонов, как ни говори; а отцы наши были сибариты».

205 Ibid., 43; ср. 155: «Я сам некогда призывал самого себя, понадеясь, что пока со страхом и омерзением смотрю на душевное свое запустение, надежда еще не совсем потеряна. Mais je désespère à force d’avoir espéré toujours. С поэтом это еще легче случиться может».

206 Ост. арх., I, 193.

207 Ib., 288.

208 Ib., 294; ср. 316: «Это письмо с начала до конца мрачно и похоже на жизнь нашу, потому что исполнено смерти».

209 Ib., 227.

210 I, 193.

211 Соч. II, I, 110. Анненков. А.С. Пушкин. Материалы для его биографии и оценки его произведений, издание 2-е. СПб., 32, говорит: «В стихотворении 1816 года «Друзьям» есть уже первые черты той тихой в светлой грусти, которая составляла впоследствии отличительную черту его элегий»; стр. 34: «В основании его элегической задумчивости нет никакого действительного события, еще менее настоящей страсти; но эти неясные и неопределенные жалобы, опережающие жизнь, истинны сами по себе».

212 Соч. II., I, 201–202: «Послание к князю А.М. Горчакову».

213 Ср. подобные же выражения. Соч. II., I, 213:

Где мир, одной мечте послушный?

Мне настоящий опустел!

На все взираю равнодушно;

Дышать уныньем – мой удел.

и Соч. II., I, 233–234:

Уж я не тот… Невидимой стезей

Ушла пора веселости беспечной…

Отверженный судьбой несправедливой,

И ласки муз, и резвость, и покой,

Я все забыл: печали молчаливой

Рука лежит над юною главой…

Перед собой одну печаль я вижу:

Мне скучен мир, мне страшен дневный свет;

Иду в леса…

Умчались вы, дни радости моей!

а также 212:

Не тот удел судьбою мне назначен.

214 Соч. II, I, примеч., стр. 316.

215 Ср. Соч. II, I, 220:

Я слезы лью – мне слезы утешенье.

Моя душа, объятая тоской,

В них горькое находит наслажденье.

216 Соч. II, I, 203.

217 Соч. II, I, 227 и 220, ср. 237: «И сердце медленно хладело, закрывалось». Душу поэта жег «пламень страстный и огонь мучительных желаний» (Соч. II., I, 239–240).

218 Ср. Соч. II, 1, 221: «тяжелый жизни сон»; I, 201: «сладкий жизни сон».

219 Соч. II, I, 226: «Я видел смерть…»

22 °Соч. II, I, 237: «Душе наскучили парнасские забавы», и 271: «Как дым, исчез мой легкий дар». Ср. I, 212.

221 Соч. II, I, 239 и 222.

222 Соч. II, I, 262, ср. I, 190:

Любви, надежды, гордой славы

Не долго тешил нас обман.

223 Соч. II, I, примеч., 380 (ср. 273).

224 I, 188.

225 Соч. II, I, 237.

226 I, 200—20 и; ср. Соч. II, I, 258: «Усердствуй Вакху и любви» и пр. См. еще 265 («Добрый совет»).

227 I, 200.

228 I, 192.

229 I, 201: «Уныние».

230 I, 190.

231 I, 196.

232 Соч. II, I, 283.

233 I, 211.

234 I, 205–206.

235 I, 212, 198, 211.

236 I, 212.

237 Ср. I, 199 («В.В. Энгельгардту») со стихотв. Маро: «Adieu aux dames de la court». Пушкин был знаком со стихотворениями Маро, поэта XVI в. (см. Соч. II, 1, 111 и примеч., 113, и V, 215 и 217), как и Вяземский (Ост. арх., 1, 285).

238 I, 214–215.

239 I, 197; ср. Соч. II, I, 203 (1816):

Ужель умру, не ведая, что радость?

Зачем же жизнь дана мне от богов?

240 I, 201.

241 Быть может, в числе их и те, о которых говорится в стих. «Безверие» (Соч. II, I, примеч., 392; 1817 г.):

Взгляните: бродит он с увядшею душой,

Своей ужасною томимый пустотой;

То грусти слезы льет, то слезы сожаленья,

Напрасно ищет он унынью развлеченья,

и т. д.

242 I, 212.

243 I, 213.

244 Ibid.

245 I, 222–228.

246 Childe-Harold’s pilgrimage, Canto I, XIII.

247 Ср. слова Чайльд Гарольда:

With thee, my bark, I’ll swiftly go

Athwart the foaming brine.

Nor care what land thou bear’st me to.

So not again to mine.

Но из уст Пушкина не слышим:

Му greatest grief is that I have

No thing that claims a tear.

248 I, 223–224; cp. 225: «Сердечной думы полный… я влачил задумчивую лень».

249 Ср. II, 336:

Опомнись! долго ль, узник томный,

Тебе оковы лобызать,

и пр.

250 I, 224. Интересен вариант к последним двум стихам:

И краткий миг уединенья

Несносен для души моей.

251 II, 276–277: «Кавказский пленник», посвящение; VII, 30: «В нем есть стихи моего сердца».

252 Сопоставьте характеристику жизни Пленника до прибытия его на Кавказ (II, 279):

…пламенную младость

Он гордо начал без забот,

…первую познал он радость,

…много милого любил,

…обнял грозное страданье,

…бурной жизнью погубил

Надежду, радость и желанье,

И лучших дней воспоминанье

В увядшем сердце заключил,

с данными о душевной жизни Пушкина, заключающимися в его лирике 1816–1820 гг., и вы найдете в последней то же: и ранние ожидания счастья от жизни, и безнадежную любовь, и презрение к светской суете, и охлаждение будто бы сердца, ослабление интереса даже к поэзии (Пленник также «охолодел к мечтам и лире»), и сохранение будто лишь любви к свободе, и в то же время тоску по оставленной вдали любимой личности. Поэт еще в 1822 г. писал в заключении «Бахчисарайского фонтана» (II, 336):

Я помню столь же милый взгляд

И красоту еще земную;

Все думы сердца к ней летят;

Об ней в изгнании тоскую…

и пр.

253 См. у Синовского, Пушкин, Байрон и Шатобриан. СПб., 1899, стр. 24–25 и 30. Должно заметить, однако, что фабула поэмы заимствована из рассказа одного из московских знакомцев Пушкина.

254 II, 280.

255 Соч. II, I, 281.

256 Гусары, по словам поэта (I, 175),

…живут в своих шатрах,

Вдали забав, и нег, и граций,

Как жил бессмертный трус Гораций

В тибурских сумрачных лесах;

Не знают света принужденья,

Не ведают, что скука, страх…

257 II, 280. Что до любви к природе, то она у Пленника отличается уже характером, напоминающим лермонтовскую: так (II, 281),

…пленник с горной вышины,

Один, за тучей громовою

Возврата солнечного ждал,

Недосягаемый грозою,

И бури немощному вою

С какой то радостью внимал.

258 V, 121. «Характер Пленника неудачен», – писал Пушкин (V, 25) уже в 1821 г. См. еще VII, 30 и 166 и IV, 420. Ср. А.И. Соболевского «Значение Пушкина». К., 1887, стр. 9.

259 VII, 25.

260 VII, 30.

261 II, 308. «Как сюжет, c’est un tour de force» (VII, 54), отозвался сам Пушкин.

262 II, 322–323, 325, 326.

263 I, 226–227: «Фонтану Бахчисарайского дворца». Ср. заключение «Бахчисарайского фонтана» (II, 336):

Невольно предавался ум

Неизъяснимому волненью,

И по дворцу летучей тенью

Мелькала дева предо мной…

264 II, 333–334.

265 Следующее затем описание:

Он часто в сечах роковых

Подъемлет саблю, и с размаха

Недвижим остается вдруг,

и пр.,

вызывало насмешки (см. V, 121).

266 Мы расходимся в этом случае с суждением самого поэта, находившего, что «Бахчисарайский фонтан» слабее «Пленника» (V, 121). Ранее Пушкин писал (VII, 54): «Бахчисарайский фонтан», между нами, дрянь, но эпиграф его – прелесть» (ср. V, 133).

267 II, 329.

268 V, 248.

269 Записки Смирновой, I, 305: «Его роман, когда мне было 12 лет, казался мне чудом».

27 °Соч. II, I, 24 («К сестре», 1814):

Чем сердце занимаешь

Вечернею порой?

Жан-Жака ли читаешь?

271 III, 244 (Евг. Онег., I, XXIV, 1822):

Руссо (замечу мимоходом)

Не мог понять, как важный Гримм

Смел чистить ногти перед ним,

Красноречивым сумасбродом.

Но вслед за тем Руссо назван «защитником вольности и правым». Еще Записки Смирновой, I, 305–306: «Быть может, Руссо нисколько не менее Ловласа и Кребильона унизил любовь, сказал Пушкин, – у него все фальшиво, даже природа. Даже Рене в сто раз выше его Новой Элоизы, так как чувствуется, что Шатобриан излил свою душу в своих книгах, но Руссо, у которого были такие жалкие и любовные похождения… кончил служанкой… при чтении некоторых страниц я хохотал, как сумасшедший, особенно когда они все плачут: Сан-Пре, Жюли, ее скучный и добродетельный супруг. Эмиль несравненно менее скучен, что же касается Савойского Священника, то я в этой книге не нашел трех строк, которые бы дышали истинным религиозным чувством» и т. д.

272 В «Первом послании цензору» (1824) Руссо дважды поставлен впереди Вольтера (I, 316 и 318), хотя в первом случае того не требовали ни размер стиха, ни рифма.

273 V, 355.

274 Соч. II, I, 20.

275 III, 382 (Евг. Он., VIII, III):

И я в закон себе вменяя

Страстей единый произвол…

О Лафонтене см. в стихотворении «Городок» (Соч. II, I, 69–70), где, впрочем, он охарактеризован как

…певец любезной,

Поэзией прелестной

Сердца привлекший в плен,

…лентяй беспечный,

Мудрец простосердечный.

В цит. уже «Послании к сестре» (Соч. II, I, 14) читаем;

Иль с Греем и Томсоном

Ты пронеслась мечтой

В поля, где от дубравы

Вдоль веет ветерок,

И шепчет лес кудрявый

И мчится величавый

С вершины гор поток?

Заметим, что оба названных здесь поэта явились в начале нашего века в русских переводах, первый – в стихах, второй – в прозе. Любовь Пушкина к природе ярко выразилась в стихотв. «Не дай мне Бог сойти с ума» (II, 154–155; 1833 г.):

Когда б оставили меня

На воле, как бы резво я

Пустился в темный лес!

и т. д.

276—277 Это заметил уже Достоевский в речи о Пушкине. Ср. у Мережковского.

278 II, 364. См. еще III, 383 (Евг. Он., VIII, 4).

279 VII, 264.

280 II, 97–98: стих. «Цыганы» (1830).

281 II, 347 и 349.

282 II, 349–350.

283 II, 351. Ср. начало «Воскресенья».

284 Ср. I, 305:

Судьба людей повсюду та же:

Где капля блага, там на страже

Иль просвещенье, иль тиран.

285 II, 351.

286 Пожив с ним, Земфира говорит: «Мне скучно, сердце воли просит…» (II, 356). Старик, на вопрос Алеко о причине оставления безнаказанною измены матери Земфиры, отвечает (II, 359): «К чему? Вольные птицы младость» и т. д., а после убийства Земфиры говорит Алеко: «Оставь нас, гордый человек» (II, 363).

287 II, 364.

288 В подлиннике стоит: «ваш».

289 II, 97–96.

29 °Сиповский. Татьяна, Онегин и Ленский. Русская старина, 1899, № 6, стр. 329.

291 III, 292 (Е. О., III, XXII).

292 III, 292 (Е. О., III, XXV); см. еще III, 274 (Е. О., II, XXII):

Задумчивость, ее подруга

От самых колыбельных дней…

293 III, 390 (Е. О., VII, XX).

294 III, 284 (Евг. Он., III, IX).

295 III, lb., строфа X.

296 III, 275 (Евг. Он., II, XXIX).

297 См. выше о сестре Пушкина. «Полина в «Рославлеве» (около 1811 г.) «Руссо знала наизусть» (IV, III). Ср. о княжне Полине в «Евгении Онегине» II, XXX (III, 275).

298 III, 274 (Е. О., II, XXVII).

299 III, 324 (Е. О., V, V).

300 III, 379 (Е. О., VII, III).

301 III, 360 (Е. О, VII, I).

302 III, 369 (Е. О., VII, XXVIII).

303 III, 403 (Е. О., VIII, XLVI). Любовь к сельскому кладбищу (ср. II, 188–189: «Когда за городом задумчив я брожу…» 1836 г.) получила отчетливую форму в душе вашего поэта впервые не под влиянием ли известной элегии Грея, переведенной Жуковским?

304 III, 887 (Е. О., VIII, XIV).

305 III, 403 (Е. О., VII, XLVII).

306 Г. Сиповский подбирает аналогии к выражениям в письме Татьяны из различных мест «Новой Элоизы».

307 III, 295 (Е. О., III, XXXI).

308 III, 404 (VIII, V):

Прости ж…

И ты, мой верный идеал,

и 405 (VIII, LI):

А ты, с которой образован

Татьяны милый идеал.

Ср. III, 258 (Е. О., I, LCII):

Так я, беспечен, воспевал

И деву гор, мой идеал…

и III, 383 (Е. О., VIII, V):

И вот она (муза) в саду моем

Явилась барышней уездной

С печальной думою в очах,

С французской книжкою в руках.

Термин «уездная барышня» см. еще III, 312 (Е. О., IV, XXVIII). Об «уездных барышнях», тип которых так нравился Пушкину, имеются интересные указания в его произведениях. См. в особенности IV, 76–77 («…что за прелесть эти уездные барышни!… главное из их существенных достоинств: особенность характера, самобытность (individualité), без чего, по мнению Жан-Поля, не существует и человеческого величия» и «Отрывки из романа в письмах» (1831 г.). В «Письме Лизы» читаем: «Вообще здесь более занимаются словесностью, чем в Петербурге… Теперь я понимаю, почему Вяземский и Пушкин так любят уездных барышень; они – их истинная публика» (IV, 353). Ср. там же в конце X письма (о Лизе): «…час от часу более в нее влюбляюсь. В ней много увлекательного. Эта тихая, благородная стройность в обращении – главная прелесть высшего петербургского общества, – а между тем что-то женское, снисходительное, доброродное. В ее суждениях нет ничего резкого, жестокого. Она не морщится перед впечатлениями… Она слушает и понимает вас. Редкое достоинство в наших женщинах…» Там же далее о другой «милой девушке»: «Эта девушка, выросшая под яблонями, воспитанная между скирдами, природой и нянюшками, гораздо милее наших однообразных красавиц, которые до свадьбы придерживаются мнения маменек, а после свадьбы мнения мужьев» (IV, 359). См. еще в V плане «Русского Пелама» (1835 г.): «Балы, скука большого света, происходящая от бранчивости женщин». Конечно, далеко не все и из «уездных барышень» были одобряемы Пушкиным. См., напр., характеристику псковских барышень – III, 308.

309 Ср. признание самого Пушкина в «Путешествии Евгения Онегина»: Бычков. Вновь открытые строфы романа «Евгений Онегин». Р. старина, 1888, № 1, стр. 250: «Иные нужны мне картины» и пр. (III, 408–409).

31 °Соч. II, I, 209–210 («Сон», 1816):

Ах, умолчу ль о мамушке моей.

По рассказам современника, Пушкин «как же еще любил-то Арину Родионовну… И он все с ней, коли дома, чуть встанет утром, уж и бежит ее глядеть: «Здорова ли, мама?» – он ее все мама называл». На ее возражение: «Какая я тебе мать», отвечал: «Разумеется, ты мне мать: не то мать, что родила, а то, что своим молоком вскормила». Тимофеева К. Могила Пушкина и село Михайловское. Русская старина, 1899, № 5, стр. 271. Ср. III, 315 (E. О., IV, XXXV):

Но я плоды моих мечтаний

И гармонических затей

Читаю только старой няне,

Подруге юности моей.

311 Шевырев не без основания усматривал в Онегине «ходячий тип западного влияния на всех ваших светских людях».

312 VII, 81 (письмо к кн. П.А. Вяземскому 1824 г.): «С другой стороны деньги, Онегин, святая заповедь Корана – вообще мой эгоизм». В «Е. О.», I, XXV (III, 244) читаем:

Второй Каверин, мой Евгений…

О Каверине см. данные у Л.Н. Майкова. Соч. П., I, примеч., стр. 358 и след. Об А.Н. Раевском см. Л. Грота. Первенцы Лицея и его предания в «Складчине». СПб., 1874, стр. 373 и в ст. Сиповского. Р. стар., 1899, № 6, стр. 566–568. См. еще Зап. Смирновой, 1, 307: «Ты слишком нравишься женщинам! – воскликнул Пушкин, – ты смотришь прекрасным и печальным юношей, ты можешь быть и есть мой Онегин, хотя задумал я его, когда ты еще тайком читал Селику».

313 III, 236 (Е. О., I, V).

314 III, 237 (Е. О., I, VII).

315 III, 243 (Е. О., I, XXIII).

316 III, 367 (Е. О., VII и XXII).

317 III, 398 (Е. О., VIII, XXXIV–XXXV).

318 III, 367 (Е. О., VII, XXIII).

319 III, 365 (Е. О., VII, XIX):

…столь с померкшею лампадой,

И груда книг, и под окном

Кровать, покрытая ковром,

И видь в окно сквозь сумрак лунный,

И… бледный полусвет,

И лорда Байрона портрет,

И столбик с куклою чугунной

Под шляпой с пасмурным челом,

С руками сжатыми крестом.

Байрон и Наполеон I – вот чьи изображения нашли место в кабинете Онегина согласно с романтическими идеалами.

320 III, 366–367 (VII, XXII). См. еще III, 282:

В постеле лежа, наш Евгений

Глазами Байрона читал…

321 В предисловии в изданному им в 1831 г. русскому переводу романа «Адольф». Новое издание русского перевода, принадлежащего Львовичу-Кострице, выпущено Ледерле (Моя библиотека, № 123 и 124. СПб.,1894). Об этом романе см. ст. Ch. Glauser-a: Benjamin Constant’s «Adolph» – в Zeitschrift für franzôsische» Sprache and Litteratur, XVI, Heft 5 (1894).

322 Онегин мог

Вести и мужественный спор

О Байроне и Бенжамене (III, 236).

323 По словам кн. Вяземского, «характер «Адольфа» – верный отпечаток времени своего. Он прототип Чайльд Гарольда и многочисленных его потомков. В этом отношении творение cиe не только роман сегодняшний (roman da joar), подобно новейшим светским, или гостинным, романам, оно еще более роман века сего. Все свойства Адольфа, хорошие и худые отливки совершенно современные». Пушкин также признавал Адольфа идеалом женщин своего времени (см. IV, 351). Вторым из романов, «в которых отразился век и современный человек», мог быть «Мельмот» Maturin-а, упомянутый в «Онегине» (III, XII–III, 286). Пушкин называл Мельмотом Теплякова; см. П. Бартенева: «Пушкин в Южной России». Русский архив, 1866, 1148–1149.

324 III, 284 (Е. О., III, IX).

325 О чтении Онегина см. выше. См. еще III, 251 (Е. О., I, XLIV: «Читал, читал, а все без толку»). Адольф много читал, испытывая душевные страдания в горе любви, как и Онегин.

326 Онегин назван «философом в осьмнадцать лет».

327 Первоначально Онегин испытывал «тоскующую лень» (III, 237, Е. О., I, VIII). Затем (ib., 219–250, XXXVII–XXXVIII):

…рано чувства в нем остыли;

Ему наскучил света шум…

…русская хандра

Им овладела понемногу…

…к жизни вовсе охладел…

328 III, 351 (Е. О., I, XIV):

Мне нравились его черты,

Мечтам невольная преданность…

III, 352:

Открыл я жизни бедной клад.

329 III, 360 (Е. О., VII, V):

Отшельник праздный и унылый.

330 III, 252 (к Е. О., I, XIV):

Я стал взирать его очами…

В замену прежних заблуждений,

В замену веры и надежд

Для легкомысленных невежд.

331 III, 268 (Е. О., II, к XVI):

В прогулке их уединенной

О чем ни заводили спор…

…Евгений

Немилосердно поражал.

332 III, 267 (Е. О., II, XIV):

Хоть он людей, конечно, знал

И вообще их презирал;

Но (правил нет без исключений)

Иных он очень отличал.

Ср. VII, 95: «Онегин нелюдим для деревенских соседей. Как полагаем, причиной тому то, что в глуши, в деревне все ему скучно и что блеск один может привлечь его».

333 III, 251 (Е. О., I, XI):

…резкий, охлажденный ум.

– 252 (Е. О., I, XLV):

…Онегина язык

Меня смущал, но я привык

К его язвительному спору,

И к шутке, с желчью пополам,

И к злости мрачных эпиграмм.

III, 416:

…легкомысленное мненье

О всем… полное презренье

Ко всем.

334 III, 250 (Е. О., I, XXXVIII): угрюмый, томный.

– 252 (Е. О., I, XIV): угрюм…

Кто жил и мыслит, тот не может

В душе не презирать людей.

Ср. III, 307 (IV, XV):

Всегда нахмурен, молчалив,

и 367 (VII, XXIV):

Чудак печальный и опасный.

335 III, 309 (Е. О., IV. XVIII):

…людей недоброхотство

В нем не щадило ничего;

– 252 (I, XIV):

…ожидала злоба

Слепой Фортуны и людей.

III, 251 (Е. О., I, XV): неподражательная странность;

– 384 (VIII, LIII): корчить чудака;

– 404 (VIII, L): Мой спутник странный.

336—337 III, 384 (Е. О., VIII, VII):

Стоит безмолвный и туманный.

Для всех он кажется чужим.

338 III, 251 (Е. О., I, XLIII): Томясь душевной пустотой…

339 См. III, 237–240 (Е. О., I, IX–XIII, XV) и 304–305 (IV, X).

340 III, 251 (Е. О., I, XLIII, XLIV):

…Труд упорный

Ему был тошен:

….преданный безделью.

341 III, 291 (Е. О., III, XXV):

Татьяна любит не шутя,

И предается безусловно

Любви, как милое дитя.

– 342 (VI, III):

«Погибну, Таня говорит:

Но гибель от него любезна.

Я не ропщу: зачем роптать?»

и пр.

342 «Ma douleur était morne et solitaire, je n’espérais point mourir avec Ellénore; j’allais vivre sans elle, dans ce désert de monde que j’avais souhaité tant de fois de traverser indépendant. J’avais brisé ce coeur, compagnon du mien, qui avait persisté à se dévouer à moi dans sa tendresse infatigable» («Моя скорбь была томная и одинокая. Я не надеялся умереть с Элеонорою; я готовился жить без нее в сей пустыне света, которую желал столько раз пройти независимый. Я сокрушил существо, меня любившее; я сокрушил сие сердце, бывшее товарищем моему – сердце, которое упорствовало в преданности своей ко мне, в нежности неутомимой») (Перевод П.А. Вяземского).

343 III, 386–387 (E. O., VIII, XII):

Дожив без цели, без трудов,

До двадцати шести годов,

Томясь в бездействии досуга,

Без службы, без жены, без дел,

Ничем заняться не успел.

344 III, 257 (E. О., I, LIX):

Хандра ждала его на страже,

И бегала за ним она,

Как тень иль верная жена.

– 387 (VIII, XIII):

Им овладело беспокойство,

Охота к перемене мест

(Весьма мучительное свойство,

Немногих добровольный крест)…

И путешествия ему,

Как все на свете, надоели…

345 III, 255 (Е. О., I, XVIII):

С душою, полной сожалений,

И опершися на гранит,

Стоял задумчиво Евгений…

346 Ср. III, 270 (Е. О., II, XIX):

…пламенная младость

Не может ничего скрывать…

– 322 (IV, l):

И тайна брачная постели,

И сладостной любви венок

Его восторгов ожидали.

347 См. III главу «Адольфа».

348 Так, напр., Онегин не был застенчив, как Адольф, не был столь слабохарактерен, столь чувствителен и, с другой стороны, столь жесток; в отличие от Адольфа этот «повеса» (III, 235) был свободен от таких крайностей; выделяясь «холодной душой», Онегин все-таки, по словам поэта, не лишен иногда благородства (см. III, 309, Е. О., IV, XVI); нет в нем и нерешительности; наоборот, в нем чувствуются уже особенности русского характера, выступившие еще ярче в «Герое нашего времени».

349 III, 250 (Е. О., I, XXXVIII):

Недуг, которого причину

Давно бы отыскать пора,

Подобный английскому сплину,

Короче – русская хандра.

350 Так, у IIIатобриана престарелый père Souël преподает Рене, выслушав историю последнего, наставление, в котором называет этого героя тоски юным мечтателем, жертвующим общественными обязанностями своим бесполезным мечтаниям; в неприязненном созерцании света еще нет гениальности. Но тем не менее Рене не отрицает в повествовании от своего ореола.

351 III, 367–368 (Е. О., VII, XXIV–XXV).

352 III, 385 (Е. О., VIII, IX).

353 Сближение хандры Онегина со сплином встречается несколько раз в поэме.

354 Разочарование Онегина относилось не только к обществу людей (III, 225. Е. О., I, XII–XIII), но и вообще к «мира совершенству» (III, 267. Е. О., II, XI). В беседах Онегина с Ленским

…все рождало споры

И к размышлению влекло:

Племен минувших договоры,

Плоды наук, добро и зло,

И предрассудки вековые,

И гроба тайны роковые,

Судьба и жизнь, в свою чреду,

Все подвергалось их суду.

355 Онегин страстно влюбляется лишь под конец повествования, как Вертер, и притом в замужнюю даму, но на отличие его от Вертера намекает Пушкин в словах (III, 250. Е. О., I, XXXVIII):

Он застрелиться, слава Богу,

Попробовать не захотел.

356 Поэт прибегал, между прочим, к форме представления Онегина своим знакомым и другом, влиянию которого подпал отчасти в силу сходства положения (III, 252. Е. О., I, XLI):

Я был озлоблен, он угрюм;

Страстей игру мы знали оба:

Томила жизнь обоих нас:

В обоих сердца жар погас;

Обоих ожидала злоба

Слепой Фортуны и людей

На самом утре наших дней

и т. п.

Многое сближало Пушкина по выходе из Лицея, да и потом, с Онегиным, напр., хандра (см., напр.,VII, 123), образ деревенского житья (VII, 182), но поэт протестовал против полного отожествления автора с его героем (см. III, 258. Е. О., I, LVI):

Всегда я рад заметить разность

Между Онегиным и мной,

Чтобы насмешливый читатель,

Или какой-нибудь издатель

Замысловатой клеветы,

Сличая здесь мои черты,

Не повторял потом безбожно,

Что намарал я свой портрет

и пр.

357 Разумею не столько пресыщенных жизнью бар екатерининского времени, о скуке которых упоминала уже поэзия прошлого века (Державин), сколько истинно образованных русских, побывавших за границей и выносивших оттуда много благородной тоски, как Радищев; об А.А. Петрове, друге Карамзина, см. в ст. г. Сиповского. Р. старина, 1899, №. 6, стр. 565. У него же см. и о Лиодоре, разочарованном герое одной из повестей Карамзина.

358 Ср. резкие суждения Онегина и самого поэта о русской литературе: III, 268 (Е. О., II, к строфе XVI), 251 (Е. О., I, XVI), 398 (VIII, XXXV). В III гл., стр. XXVII (стр. 292) читаем:

Я знаю: дам хотят заставить

Читать по-русски. Право, страх!

Могу ли их себе представить

С «Благонамеренным» в руках!

Ср. в предисловии к первой части Онегина (1823 г.; III, 420); см. выше в начале II главы.

359 Обращаем внимание читателей на это выражение, важное для понимания таких произведений, как «Поэт» и «Чернь».

360 IV, 111–113. Ср. любовь Татьяны к народу.

361 «Вернуться в Россию зачем? Что делать в России?» писала из Венеции еще Елена, героиня новости Тургенева «Накануне».

362 О том свидетельствуют отзывы критики, современной «Онегину»; см. у В.В. Сиповского. Р. стар., 1899, № 6, стр. 560 и в отдельном оттиске: «Онегин, Татьяна и Ленский (К литературной истории Пушкинских «типов»). СПб., 1899, стр. 23.

363 IV, 77; «сверх того носил он черное кольцо с изображевием мертвой головы».

364 Сколь ни далек Базаров от Онегина, но все-таки он потомок последнего в полном следовании модному течению западной культуры и отрицательном отношении к русской действительности.

365 См. предисловие Пушкина к первой части Онегина 1825 г. (III, 419–420). Ср. еще VII, 59: «забалтываюсь донельзя» и 62: «захлебываюсь желчью». Н. Раевский нашел сатиру и цинизм «в Онегине» (VII, 70), но сам поэт говорит, что о сатире и помина нет в «Евгении Онегине» (VII, 117). Тем не менее он опасался, что цензура не пропустит этой поэмы (VII, 72, 79, 82, 81). «Горе от ума» гораздо ýже по замыслу. Суждения Пушкина о нем разобраны в ст. А. Залдкина «Литературно-критические воззрения А.С. Пушкина». Р. старина, 1859, № 6, стр. 553. Изображение общества времени Пушкина по произведениям последнего см. в речи И.A. Малиновского «Русская общественная жизнь в поэтическом изображении А.С. Пушкина». Томск, 1899.

366 Ср. выше (стр. 102) о Мельмоте.

367 Русская старина, 1888, № 1, стр. 240.

368 Ост. арх., I, 183, письмо кн. Вяземского из Москвы 1818 г.: «В одних женщинах нахожу я здесь удовольствие, ибо точно имею в них много друзей. Большая часть наших женщин двумя столетиями перегнала наших мужчин. У здешних бригадиров ум еще ходит в штанах с гульфиками».

369 Справедливо выразился кн. Вяземский, что «Адольф не идеал».

370 Р. стар., 1888, № 1, стр. 250.

371 Ib., 258.

372 lb., 258 и 250.

373 Записки Смирновой, I, 159: «У французов прежде был Lignon, затем пасторали великого века и пастушеские идилии XVIII столетия. Все это только салонная литература. Подобные сюжеты можно рисовать на ширмах, на экранах, на веерах, на панно над дверями и, наконец, на потолках вместе с олимпийскими богами и апофеозом короля-солнца».

374 lb., 150–151.

375 Ib., 151: (читал) «Жан-Жака – очень молодым, а позже никогда, потому что он для меня очень скучен». Ср. выше. Разочаровалась потом в Руссо и сестра нашего поэта Ольга: Павлищев Л. Из семейной хроники. Воспоминания об А.С. Пушкине. М., 1890, стр. 20.

376 Влияние Руссо отзывается еще в «Повестях Белкина» (IV, 54): «Я вас люблю, – говорит герой «Метели» своей не узнанной пока жене. – Я поступил неосторожно, предаваясь милой привычке, привычке видеть и слышать вас ежедневно…» (Марья Гавриловна вспомнила первое письмо St. Preux).

377 II, 98. Пушкин, по-видимому, не разделял мнения Байрона об этом поэте. Следы знакомства с ним открываются хотя бы в словах: «We are seven»: Зап. Смирн., I, 144.

378 Соч. II, I, 287.

379 V, 22.

380 «Деревня» 1818 г. (I, 205–206). Поэт приветствует «пустынный уголок, приют спокойствия, трудов и вдохновенья». См. выборку мест, свидетельствующих об «идиллических стремлениях» Пушкина, в брошюре Б. Никольского «Поэт и читатель в лирике Пушкина». СПб., 1899, стр. 115 и след.

381 I, 207.

382 I, 297.

383 II, 30.

384 II, 13. Ср. у Б. Никольского стр. 46, примеч. 2.

385 Оставляем А.Н. Радищева в стороне, потому что речь идет о поэтах.

386 Картины, изображавшие крепостного пахаря (см. Киевскую старину, 1899, № 4, стр. 152–153), как бы иллюстрация стихов Пушкина:

Здесь рабство тощее влачится по браздам

Неумолимого владельца.

387 I, 206. Это стихотворение – одно из целого ряда тех, которыми поэт «чувства добрые пробуждал», по выражению Пушкина, быть может, повторившего слова Александра I.

388 Зап. Смирновой, I, 157: «Полетика рассказывал мне, что некоторые из пьес Шекспира играют в праздник Рождества на фермах. Вот это слава! Если когда-нибудь крестьяне поймут моего «Бориса Годунова» – это тоже будет слава. Я буду знать, что сделал нечто хорошее, настоящее, понятное для всех».

389 II, 193 (к жене): «Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит…»

39 °Cр. слова Руссо о том, что «Il n’y a rien de beau que ce qui n’est pas» (Прекрасно лишь то, чего нет на свете), и Шиллера в стих.: «Начало нашего века»:

…На всей земле неизмеримой

Десяти счастливцам места нет.

Заключись в святом уединенье,

В мире сердца, чуждом суеты.

391 Ср. Зап. Смирновой, I, 340: «Я смотрю на Неву, и мне безумно хочется доплыть до Кронштадта, вскарабкаться на пароход… Если б я это сделал, что бы сказали? Сказали бы: он корчит из себя Байрона. Мне кажется, что мне сильнее хочется уехать очень, очень далеко, чем в ранней молодости, когда я просидел два года в Михайловском…» «Мне именно теперь бы следовало уехать с женой в деревню, по крайней мере на год».

392 Там написано одно из самых замечательных юношеских стихотворений Пушкина – «Деревня». Там же для поэта позднее

…безмолвно пролетали

Часы трудов, свободно вдохновенных;

там совершился в нем и нравственный переворот, ознаменовавший наступление зрелости в его мысли. См. II, 173–181 и ниже в III главе. Оставляем в стороне Каменку, где были написаны элегии «Редеет облаков летучая гряда…», «Я пережил свои желанья», окончание «Кавказского пленника» и др.

393 См. ст. Н. Овсянникова «Малинники и воспоминание об А.С. Пушкине». Моск. вед., 1899, № 68.

394 См. Н. Овсянникова «Болдино и воспоминание о А.С. Пушкине». Моск. вед., 1899, № 96.

395 В письме, напр., к Плетневу в марте 1831 г. (VII, 261) Пушкин выражал желание «не доехать» в Петербург и «остановиться в Царском Селе. Мысль благословенная! Лето и осень, таким образом, провел бы я в уединении вдохновительном…»

396 Прямой поэт, по словам Пушкина (К Н**, 1831 – прибавочные стихи: II, 168),

…сетует душой

На пышных играх Мельпомены.

397 См. ниже о стихотворении «Из Пиндемонте».

398 Ср. статью Н. Котляревского в декабрьской кн. «Cosmopolis» a 1898 г.

399 III, 238 (Е. О., I, IX).

400 III, 273 (Е. О., II, XXIX–XXX).

401 lb., 284 (III, IX–X). Об увлечении русского общества XVIII в. романами см. в книге Сиповского В.В. «Н.М. Карамзин, автор «Писем русского путешественника». СПб., 1899; там же на стр. 456 указаны другие статьи и монографии, содержащие данные о том.

402 III, 286–286 (Е. О., III, XI–XIII).

403 III, 366 (Е О., VII, XXI).

404 III, 312 (Е. О., IV, XXII). Ср. 332 (Е. О., XXIII): («для Татьяны наконец» «кочующий купец» Задеку

…уступил за три с полтиной,

В придачу взяв еще…

…Мармонтеля третий том.

405 III, 322 (E. О., IV, L): разумеется роман семейственный.

406 III, 319 (Е. О., IV, XLIII). Ср. ib., 89 («Граф Нулин»):

В Петрополь едет он теперь…

С романом новым Вальтер-Скотта…

407 Пушкин читал «Клариссу» в Михайловском в 1824 г. и писал о ней брату (VII, 92): «Читаю Клариссу: мочи нет, какая скучная дура!» Такой резкий отзыв значительно смягчен позднее: «Многие читатели согласятся со мною, что Кларисса очень утомительна и скучна, но со всем тем роман Рнчардсонов имеет необыкновенное достоинство» (V, 216 – 1834 г.; ср. ib., 249).

408 IV, 350–351.

409 Ib., 350.

410 Ibid.

411 Ср. подобное же наблюдение Поливанова: Сочинения А.С. Пушкина с объяснениями их и сводом отзывов критики, т. IV. М., 1887, стр. 161.

412 IV, 356, 353, 255. В конце отрывков Владимир Z. пишет другу: «Кроме Лизы есть у меня для развлечения одна милая девушка, моя родственница» и т. д. Весьма благосклонный отзыв о последней не есть ли предвестие, что Лизу должна была постигнуть участь Татьяны?

413 III, 286 (Е. О., III, XIII):

Быть может…

Унижусь до смиренной прозы:

Тогда роман на старый лад

Займет веселый мой закат.

Не муки тайные злодейства

Я грозно в нем изображу,

Но просто вам перескажу

Преданья русского семейства;

Любви пленительные сны

Да нравы нашей старины и т. д.

Ср. в тексте суждения Пушкина о Вальтере Скотте. Роман в письмах и задуманный Пушкиным «Русский Пелам» (ср. Зап. Смирн., I, 307) не были ли попыткой осуществления этого плана?

414 IV, 353.

415 См., напр., в ст. Галахова «О подражательности наших первоклассных поэтов». Р. старина, 1888, № 1, стр. 27 и след.: «У Пушкина в конце «Капитанской дочки», именно в сцене свидания Марьи Ивановны с императрицей Екатериной II, есть тоже подражание. Здесь образцом служит Вальтер Скотт, романы которого очень ценились нашим поэтом, назвавшим их, в одном письме, «пищей для души». Дочь капитана Миронова поставлена в одинаковое положение с героиней «Эдинбургской темницы» Дженни, дочерью шотландского фермера» и т. д. Ср. замечание Пушкина: «Пафоса много в «Эдинбургской темнице», в характере Дженни Динз; сцена ее свидания с королем Яаковом очаровательна» (Зап. Смирновой, I, 159 и у Черняева стр. 80–82 и 206–207).

416 VII, 159 («Что за чудо Дон-Жуан» и т. д.) и 56 («пишу… роман в стихах… – вроде Дон-Жуана»), но в другом письме (VII, 117–118) Пушкин, однако, просил не сравнивать Онегина с Дон Жуаном Байрона.

417 V, 302.

418 Зап. Смирновой, I, 158.

419 Другие суждения Пушкина о Вальтере Скотте приведены у Черняева, стр. 64–65.

420 Зап. Смирновой, I, 159; см. еще там же стр. 165–168, в особенности: «Вальтер Скотт сделал одно характерное замечание: «Нет ничего более драматичного, чем действительность». Я того же мнения. И еще есть разница между действующими лицами Дюма и Скотта. Bcе герои Скотта одушевлены политической идеей; они действительно играли политическую роль» (стр. 167; ср. стр. 208).

421 V, 32: «О романах Вальтер-Скотта» (1825 г.). См. еще V, 303: «чопорность и торжественность романов Арно и г-жи Котен».

422 IV, 352.

423 Зап. Смирновой. I, 159. В письме из Михайловского 1821 г. (VII, 87) читаем: «Les conversations de Byron! Walter-Scott! Это пища души».

424 I, 219.

425 См. Анненкова Материалы, 96–96, Л.Н. Майкова «Пушкин», 10 и Зап. Смирновой, I, 165. Подражания и переводы Пушкина из Шенье начинаются с 1820 г. (I, 216).

426 I, 337, 340, 342.

427 Зап. Смирновой, I, 147.

428 См. Черняева «А.С. Пушкин как любитель античного мира и переводчик древнеклассических поэтов». Каз., 1899. Анненков. Пушкин, Материалы, 69 признает, что «большая часть антологических стихотворений Пушкина навеяна чтением Андре Шенье, но есть между обоими поэтами и существенная разница» (мера и изящество, «тонкий психологический анализ»). Ср. Б. Никольская. Поэт и читатель в лирике Пушкина, стр. 39.

429 Зап. Смирновой, I, 152. Ср. V, 43: «Поэт, напитанный древностью, коего даже недостатки проистекают из желания дать французскому языку формы греческого стихосложения».

430 Несколько точнее оно в черновике письма 1823 г.: «Он истинный грек… C’est un imitateur savant», но рядом и с этими словами читаем: «От него так и пахнет Феокритом и Анфологиею». Пушкин забыл, что А. Шенье своим пристрастием к античной древности и ее созданиям примыкал к родным ему поэтам XVIII и даже XVI вв. и в этом отношении внес мало новизны: он только имел более вкуса, таланта и лучше писал в античном стиле. Но А. Шенье подобно Ронсару смешивал безразлично все произведения древности, подражал подражателям, не был поэтом свободных порывов вдохновения, а был по преимуществу поэтом ученого мозаического мастерства, и о чистом элленизме у него не может быть и речи: этот хороший ученик древних был также истинным сыном XVIII в.

431 См. то же письмо: VII, 56. В поэзии Шенье были уже некоторые ноты, предвещавшие поэзию Ламартина, Гюго и Альфреда де Мюссэ.

432 I, 258–260: «К Овидию».

433 VII, 56.

434 I, 342 и 338.

435 Когда Васильчиков доложил в 1821 г. Александру I об обширном политическом заговоре, император долго был безмолвен и затем, после глубокого раздумья, сказал: «Дорогой Васильчиков, вы, который находитесь на моей службе с начала моего царствования, вы знаете, что я разделял и поощрял эти иллюзии и заблуждения… Не мне карать!..»

436 См. выше в конце I главы.

437 Ост. арх., I, 240.

438 I, 252.

439 Шляпкин. К биографии Пушкина, стр. 27–28. См. еще статью А. Слезскинского «Преступный отрывок элегии «Андре Шенье» (Из судебного процесса А.С. Пушкина, А. Леопольдова, Коноплева и др.)». Р. стар., 1899, № 8. Сенат в окончательном приговоре обратил вннмание на неуместность выражения «несчастным».

440 Напр., в словах (I, 388):

Я зрел твоих сынов гражданскую отвагу,

Я слышал братский их обет,

Великодушную присягу

И самовластию бестрепетный ответ.

Выше было уже сказано, что либералы 20-х годов «самовластием» называли самодержавие.

441 См. в записках барона М.А. Корфа (Р. стар., 1899, № 8, стр. 310) слова импер. Николая о свидании с Пушкиным после коронации в Москве: «Что вы бы сделали, если бы 14 декабря были в Петербурге, спросил я его между прочим. Был бы в рядах мятежников, отвечал он, не запинаясь». Должно, впрочем, сказать, что некоторые подробности в рассказе Корфа возбуждают сомнения: так, судя по словам самого Пушкина (см. выше – во вступлении), «царственную руку подал» поэту сам император, а не наоборот. Б. Никольский (Поэт и читатель в лирике Пушкина, стр. 45) приписывает элегии «Андре Шенье» весьма важное значение в творчестве Пушкина: она «в области его гражданских воззрений знаменует такой же поворот, как «Пророк» во всем его мировоззрении… С нее начинается совершенная ясность и определенность в мыслях Пушкина о свободе. Мятеж, революция осуждены им окончательно и как поэтом, и как гражданином; в трибуны он боле не метит, – он сознает, что его гражданский подвиг не выходит за пределы поэзии. Но он не отрекся ни от народной, ни от личной свободы»… Это утверждение не совсем верно, как явствует из письма Пушкина к кн. П.А. Вяземскому (VII, 137: «Читал ты моего А. Шенье в темнице? Суди о нем как иезуит – по намерению) и из стихов (о свободе, I, 338):

…ты придешь опять со мщением и славой

И вновь враги твои падут,

и из обращения Шенье к самому себе (I, 341):

Гордись и радуйся, поэт:

Ты не поник главой послушной

Перед позором наших лет;

Ты презрел мощного злодея;

Твой светоч, грозно пламенел,

Жестоким блеском озарил

Совет правителей бесславных:

Твой бич настигнул их, казнил

Сих палачей самодержавных…

Ты пел Маратовым жрецам

Кинжал и деву-эвмениду…

Падешь, тиран! Негодованье

Воспрянет наконец…

442 Запрещенный цензурою 1825 г. отрывок элегии «Андре Шенье»: I. 338.

443 Ср. И. Житецкого «Из первых лет жизни Пушкина на юге России». Р. стар., 1899, № 5, стр. 302. Якушкин. О Пушкине. М., 1898, стр. 46–47.

444 I, 230: Задумчивый, забав чуждаюсь я… I, 259:

С душой задумчивой…

Соч. II, I, 287:

И гул дубрав горам передавал

Мои задумчивые звуки.

I, 236: Приду ли вновь…

Воспоминать души моей мечты?

I, 383:

Простите, сумрачные сени,

Где дни мои прошли в тиши,

Исполнены страстей и лени

И снов задумчивых души.

То же почти буквально в «Е. О.» (IV, XIV) – III, 37: «…Дни мои текли, исполнены… снов задумчивой души». И т. п.

445 Triste et pensivejeunesse (грустно и задумчиво), по выражению Шенье.

446 Ср. с цитированными выше элегическими стихами Пушкина слова, влагаемые в уста Шенье (I, 393–340):

«…Надежды и мечты,

И слезы и любовь, друзья, сии листы

Всю жизнь мою хранят…»

Пора весны его с любовью, тоской

Промчалась перед ним… Красавиц томны очи,

И песни, и пиры, и пламенные ночи,

Все вместе ожило…

«Куда, куда завлек меня враждебный гений?

Рожденный для любви, для мирных искушений,

Зачем я покидал безвестной жизни сень,

Свободу и друзей, и сладостную лень?

Судьба лелеяла мою златую младость,

Беспечною рукой меня венчала радость,

И муза чистая делила мой досуг:

На шумных вечерах друзей любимый друг,

Я сладко оглашал и смехом, стихами

Сень, охраненную домашними богами».

Читая это, как бы слышите повествование Пушкина о его собственной юности.

447 III, 314 (Е. О., IV, XXXII–XXXIII).

448 Зап. Смирновой, I, 196. Пушкин сближал себя с Шенье (VII, 169 и 168).

449 Мы видели, что, по мнению Пушкина, «цель художества есть идеал».

450 II, 22. У Шенье (Oeuvres poétiques de André de Chénier. Avec une notice et des notes par M. Gabriel de Chénier, T. I. Par. MDCCCLXXIV, p. 129) последним четырем стихам Пушкина соответствуют:

…Comme lui je me plais à chanter

Les rustiques chansons que j’aime à répéter.

Adoucissent pour moi la route de la vie.

Route amère et souvent de naufrages suivie.

Cp., однако, также p. 251.

451 Поливанов. Соч. Пушкина, I, 245 и 260. Народ, имеющий, по словам поэта, для своей глупости и злобы «бичи, темницы, топоры» – не французы ли, возведшие А. Шенье на плаху?

452 См. выше – в I главе.

453 II, 50.

454 Ср. у А.Н. Пыпина. Истор. р. лит., т. IV. СПб.,1899, стр. 382 и след.

455 Майкова Л.Н. Пушкин, стр. 343–344.

456 II, 2–3. См. об этом стихотворении Н.Ф. Сумцова. Этюды об А.С. Пушкине, вып. I. Варш., 1893, стр. 11–15.

457 II, 190 (1836):

Веленью Божию, о муза, будь послушна,

Обиды не страшась, не требуя венца,

Хвалу и клевету приемли равнодушно

И не оспаривай глупца.

458 Вкратце см. о них в заметке Е. Porçbowicza: «Gdzie jest zrôdło wiary Mickiewicza w godność proroczą poety? – Pamiçtnik Towarzystwa literackiego imienia Adama Mickiewicza rocznik VI, We Lwowie 1898, str. 310–315.

459 Уже в послании «К П.П. Каверину» (1817 г. Соч. II, 1, 258) читаем

И черни презирай ревнивое роптанье.

Ср. там же I, 265: Пусть чернь слепая суетится…

Затем в «Деревне» 1819 г. (I, 205):

Я здесь от суетных оков освобожденный,

Учуся в истине блаженство находить…

Роптанью не внимать толпы непросвещенной…

В стих. «Никите Всеволод. Всеволожскому» (1810, 1, 209):

Итак, от наших берегов,

От мертвой области рабов,

Капральства, прихотей и моды

Ты скачешь в мрачную Москву…;

«Кн. А.М. Горчакову» (также 1819 г.; I, 211):

Опасною прельщенный суетой,

Терял я жизнь, и чувства и покой;

Но угорел в чаду большого света

И отдохнуть убрался я домой.

И т. п.

46 °Cм. у Л.Н. Майкова. Пушкин, стр. 144, 149–151. Пушкин «перечитывал Кольриджа» в 1830 г.: V, 187.

461 В марте 1824 г. Пушкин писал из Одессы (VII, 74): «Читая Библию, святой дух иногда мне не по сердцу», а осенью того же года из Михайловского (VII, 92): «Библию, библию! и непременно французскую»; ср. еще ib., 98; Зап. Смирновой, I, 266–267 – о заимствовании идеи «Пророка» из Иезекииля (?) и там же 140. Незеленов. А.С. Пушкин в его поэзии. СПб., 1882, стр. 216–247, указал для «Пророка» на 6-ю главу пророка Исаии.

462 См. VII, 168 («Я пророк» и пр.) и выше, во вступлении, ссылку на II, 3, где приведено сведение о том, что стихотв. «Пророк» оканчивалось стихами:

Восстань, восстань, пророк России!

Позорной ризой облекись

И с вервьем вкруг смиренной выи

К царю… явись!

463 IV, 357–358 (Е. О., VI, XLVI–XLVII); выдержку полностью см. выше.

464 Выше приведены уже из Зап. Смирновой, I, 196, слова Пушкина: «Альфред де Виньи говорил кому-то, что люди платят черною неблагодарностью поэтам, открывающим им идеалы. Говорил он это по поводу Андрея Шенье и его смерти».

465 I, 337 («Андрей Шенье»):

Меж тем, как изумленный мир

На урну Байрона взирает…

Зовет меня другая тень.

466 «Il lit dans les astres la route que nous montre le doigt du Seigneur» (Он читает по звездам дорогу, которую указует Господь), – восклицает Чаттертон о поэте.

467 В «Египетских ночах» Чарский назначает темой импровизации: «Поэт сам избирает предметы для своих песен, толпа не имеет права управлять его вдохновением» (IV, 392). Чарский – сам Пушкин: Майков. Пушкин, 11.

468 В «Пророке» учение Пушкина о призвании поэта достигает своей вершины; другие стихотворения об отношении поэта к толпе – лишь частное раскрытие общего возвышенного понятия о поэте, выразившегося в стихотв. «Пророк».

469 См., напр., V, 247: «Публика, о которой Шамфор спрашивал так забавно: сколько нужно глупцов, чтобы составить публику…» Ранее те же слова читаем в переписке кн. П.А. Вяземского: Остафьевский архив, I, 291.

470 Зап. Смирновой, I, 252, слова Пушкина: «Существует одно основное положение: это что миром управляла мысль; разумная воля единиц или меньшинства управляла человечеством».

471 II, 128: «Эхо» (1881).

472 I, 208:

И неподкупный голос мой

Был эхо русского народа.

473 См. выше стихотв. «Близ мест, где царствует Венеция златая…».

474 Оттуда одобрение Пушкиным «Моисея» Альфреда де Виньи: «Поэт прекрасно понял то чувство одиночества, которое должен был испытывать Моисей среди людей, так мало понимавших его» (Зап. Смирн., I, 196). Иначе, по-видимому, относился Пушкин к «Чаттертону», где так же, как и в «Стелло», провозглашается возвышенная роль поэта; см. Зап. Смирн., 289 и след.

475 См. выше. Это отметил и г. Венгеров в своей характеристике русской литературы XIX в.

476 II, 50: «Чернь». См. выше выдержку из V, 302 о том, что «цель художества есть идеал, а не нравоучение».

477 I, 287 (1822 г.):

Я говорил пред хладною толпой.

Но для толпы ничтожной и глухой

Смешон глас сердца благородный, —

Я замолчал…

Ср. замечание об «обезьянах просвещения», о «светской черни» в «Рославлеве» (1831 г., – IV, 113) и не раз выступающий в его поэзии протест против нелепостей «общественного мнения» (напр., III, 345. Е. О., VI, XI). См. еще Сумцова. Этюды III, 10 и Зап. Смирн., I, 293.

478 Соч. II, I, 95.

479 II. 190. Ср. выше о желании Пушкина, чтобы крестьяне поняли когда-нибудь его «Бориса Годунова».

480 I, 324. Это та же «светская чернь» (III, 385. Е. О., VIII, X).

481 I, 259.

482 Уже в 1824 г. Пушкин назвал Гёте «полупокойником» (VII, 82).

483 Пушкин поставил их рядом в словах (III, 238. Е. О., I, IX):

Любви нас не природа учит,

А Сталь или Шатобриан.

484 См. о том в Записках Смирновой, I, 308–308. Ср. подробности разговора о m-me de Staёl («У Коринны только и видны, что руки да сверкающие глаза. В Коринне сказываюсь волнение женщины, которая хочет нравиться без красоты, но… она была несравненно лучше своей подруги, искреннее и простодушнее…»; «Г-жа де Сталь пустилась в описание ландшафтов…»; «…гений в тюрбане») с характеристикой ее в «Рославлеве» (напр.: «…были по большей части недовольны ею. Они видели в ней толстую бабу, одетую не по летам. Тон ее не понравился, речи показались слишком длинны и рукава слишком коротки… проницательные черные глаза m-me de-Stаёl» и т. п.; IV, 112–118). Эти и подобные совпадения, не раз отмечаемые нами, интересны, между проч., и как одно из доказательств подлинности и верности записок Смирновой при некоторой неточности их по местам в передаче отдельных выражений.

485 Пушкин вспоминает об этом посещении в «Рославлеве» (IV, 113): «…она видела ваш добрый, простой народ, и понимает его» и проч. См. выше.

486 V, 23: «Читая ее книгу Dix anniels d’éxil (Десять лет мучения), можно видеть ясно, что, тронутая ласковым приемом русских бояр, она не высказала всего, что бросилось ей в глаза. Не смею в том укорять красноречивую, благородную чужеземку, которая первая отдала полную справедливость русскому народу, вечному предмету невежественной клеветы писателей иностранных. Эта снисходительность, которую не смеет порицать автор рукописи, именно и составляла главную прелесть той части книги, которая посвящена описанию нашего отечества. Г-жа Сталь оставила России, как священное убежище, как семейство, в которое она была принята с доверенностью и радушием. Исполняя долг благородного сердца, она говорит об нас с уважением и скромностью, с полнотою душевною хвалит, порицает осторожно, не выносит сора из избы».

487 IV, 113.

488 Ibid.

489 V, 34: «….удаленная от всего милого ее сердцу, семь лет гонимая деятельным деспотизмом Наполеона, принимая мучительное участие в политическом состоянии Европы»… IV, 113: «…десять лет гонимая Наполеоном, благородная добрая М-mе de Staël, насилу убежавшая под покровительство русского императора…» V, 25: «Эту барыню удостоил Наполеон гонения, монархи доверенности, Европа уважения».

490 IV, 115: в ответ на замечание: «Пусть мужчины себе дерутся и кричат о политике; женщины на войну не ходят, им дела нет до Бонапарта», Полина сказала: «Стыдись, разве женщины не имеют отечества? разве нет у них отцов, братьев, мужей? разве кровь русская для нас чужда? Или ты полагаешь, что мы рождены для того только, чтобы на бале нас вертели в экосезах, а дома заставляли вышивать по канве собачек? Нет! Я знаю, какое влияние женщина может иметь на мнение общественное. Я не признаю уничижения, к которому присуждают нас. Посмотри на M-me de Staël. Наполеон боролся с нею, как с неприятельскою силой… А Шарлотта Кордэ? а наша Мария Посадница? а княгиня Дашкова? Чем я ниже их? Уж верно не смелостью души и решительностью». Должно, впрочем, заметить, что после этих слов читаем такое замечание ее подруги: «Увы, к чему привели ее необыкновенные качества души и мужественная возвышенность ума?» Затем приведены слова: «Il n’est de bonheur que dans les voies communes», о которых см. ниже.

491 Пушкин называет раз де Сталь «сочинительницею Коринны» (IV, 112); см. еще V, 24: «Какое сношение имеют две страницы «Записок» с Дельфиною, Коринною, Взглядом на французскую революцию и проч.». Г. Сиповский (Р. стар., 1899, № 5, стр. 324 и сл., отд. отт., 16) находит, что «поразительно близка к Татьяне Дельфина г-жи Сталь – и по характеру и по судьбе… Этот образ положительно необходим для критики Пушкинской Татьяны, так как он уясняет многие стороны ее души, остающиеся без этого сближения в тени… Как и «Дельфина», роман Пушкина – чисто «психологический», в котором сквозит очень ясная тенденция автора провести ту же идею, что вложена в роман г-жи Сталь. В лице нашей Татьяны тоже изображена борьба личности со средой, борьба, известная нам из жизни Дельфины». Мнение г. Сиповского страждет преувеличением. Общая идея пушкинского романа, не исключая борьбы самого поэта с «общественным мнением», гораздо шире определения г. Сиповского: это – «шуточное описание нравов» (III, 420) со включением, конечно, психологического анализа характеров героя и героини, принадлежавшего к технике повествовательных произведений, как ее понимал Пушкин. Татьяна не может назваться представительницею сознательной «борьбы личности со средой» – борьбы, какую вел сам поэт и которую в эпической форме выразил впервые в «Кавказском пленнике», а не в «Онегине». Сходство между Татьяной и Дельфиной не простирается на все подробности, которые указывает г. Сиповский. Так, неясно, почему бы и у Татьяны признать mauvaise tête. Но, конечно, может быть, не без знакомства с типами романтических героинь в романах и в жизни Запада конца прошлого и настоящего века (Valérie г-жи Криднер и Corinne M-me de-Staël) Пушкин вознес высоко образ женщины с идеальными стремлениями, причем, однако, его Татьяна реальнее и в то же время выше романтических героинь Запада (см. о последних статью R. Deberdt: «Femmes sensibles et exu-bérances romantiques» в Revue des Revues, 15 Septembre 1899): в ней нет излишка восторженности, и не признает она и теории свободной любви. Что до развязки «Онегина», то она не есть сколок с заключения романа де Сталь, и см. об этой развязке объяснение Пушкина в Зап. Смирновой, I, 311: «Я как-то не вижу развязки, конца, который был бы логичным, возможным и естественным». Пушкин указывал затем на то, что «впрочем, Горе от ума не имеет развязки, Мизантроп также, Байроновский Дон Жуан тоже ее лишен»…

492 Соч. Пушкина, I, 70: в библютеке его за целым рядом поэтов,

…хмурясь важно,

Их грозный аристарх

Является отважно

В шестнадцати томах:

Хоть страшно стихоткачу

Лагарпа видеть вкус,

Но часто, признаюсь,

Над ним я время трачу.

О переводе Пушкиным статьи «Об эпиграмме» из «Cours de Littérature» Лагарпа см. Майкова. Пушкин, стр. 47, 87. Пушкин выказывает знакомство и с другими произведениями Лагарпа (VII, 157).

493 V, 252: «Французская обмельчавшая словесность envahit tout. Знаменитые писатели не имеют ни одного последователя в России, но бездарные писаки, грибы, выросшие у корней дубов: Дорат, Флориан, Мармонтель, Гимар, М-ме Жанлис овладевают русской словесностью…» Пушкин принял, однако, под свою защиту новейшую французскую литературу против нападок Лобанова в 1836 г. (V, 300 и след.). Об отношении Пушкина к младшим французским современникам его будет сказано далее.

494 С сочинениями де Сталь Пушкин был несомненно знаком уже с 1822 г. (V, 14). В письме 1822 г. (VII, 34) читаем: «Английская словесность начинает иметь влияние на русскую. Думаю, что оно будет полезнее влияния французской поэзии, робкой и жеманной». V, 303,1836 г.: «Ныне влияние французской словесности было слабо» и т. д. Ср. сходные суждения кн. Вяземского.

495 См., напр., III, 200 (примеч. к Е. О., I, XIII); V, 227.

496 V, 23–25: «О Г-же Сталь и Г-нe Муханове».

497 VII, 164.

498 Пушкин признавал Шатобриана первым французским писателем своего времени и не совсем благоволил, как то вскоре увидим, к романтикам, выступившим в 20-х годах, считая и Гюго непервостепенным талантом. «Пушкин находит, что проза Шатобриана стоит всех стихов молодых поэтов с 1815 г. У него есть проблески гения, которых Пушкин не находит у поэтов» (Зап. Смирн., I, 140). По словам Пушкина, относящимся в 1886 г. (V, 301), французский народ «и ныне гордится Шатобрианом и Балланшем». В следующем году Пушкин опять назвал Шатобриана «первым французским писателем», «первым мастером своего дела» (V, 361), «первым из современных французских писателей, учителем всего пишущего поколения» (V, 366). Последнее выражение весьма достопримечательно. Оно верно в отношении французских романтиков, лиризм которых ведет начало с Шатобриана, и в то же время, быть может, не лишено значения для уразумения западноевропейских отношений к поэзии Пушкина.

499 Покровитель и друг Пушкина А.И. Тургенев был, по словам Пушкина, «апостолом Бонштетена и Шатобриана в России». Зап. Смирн., I, 139.

500 IV, 115.

501 Приводимые (в 1831 г.) Полиною слова Шатобриана: «Il n’est de bonheur qne dans les voies communes» – повторил в том же году и сам Пушкин в одном из своих писем (VII, 260). Прямые следы чтения Шатобриана встречаются несколько раз в произведениях Пушкина, именно: I, 259; III, 276; V, 119.

502 Соч. II, I, 233–234. Отмечаем в особенности такие, напоминающие приключения Рене, интересные выражения, как: «Иду в леса», «Оставь меня пустыням и слезам». Ср. «пустыню» в стихотв. «Сон» 1816 г. См. еще в первоначальной редакции стихотв. «Друзьям» того же 1816 г. (Соч. II, I, примеч., 316):

Среди беседы вашей шумной

Один уныл и мрачен я….

…пролетел миг упоений,

Я радость светлую забыл…;

в «Послании Дельвигу» (ib., примеч., 377):

…для меня прошли, увяли наслажденья!..

…все прошло на век – и скрылись в темну даль

Свобода, радость, восхищенье!

См. также зачеркнутые первоначальные стихи «Безверия» (1817; Соч. II, I, примеч., 492):

Найдите там его, где илистый ручей

Проходит медленно среди нагих полей,

Где сосен вековых таинственные сени

Шумя на влажный мох склонили вечны тени.

Взгляните: бродит он с увядшею душой,

Своей ужасною томимый пустотой,

То грусти слезы льет, то слезы сожаленья;

Напрасно ищет он унынью развлеченья…

503 I, 241. 213. Ср. в стихотв.: «Ты, сердцу непонятный мрак» (1822; VII, LVII):

Мечтанье жизни разлюбя,

Счастливых дней не знав от века…

504 I, 242; вместо «его», поставленного мною ради лучшего согласовала со всем изложением, в подлиннике стоит «меня».

505 Cм. указание этих упоминаний Пушкина о «лени» – у А.Н. Пыпина. Ист. р. лит., IV, 381.

506 V, 366: «Два тома столь же блестяще, как и все прежние его произведения».

507 Ibid.: «Поминутно из-под пера его вылетают вдохновенные страницы».

508 Ibid.: «Несомненные красоты».

509 Ibid.: «Он поминутно забывает критические изыскания и на свободе развивает свои мысли о великих исторических эпохах, которые сближают с теми, коих сам он был свидетель».

510 lb.: «Много искренности, много сердечного красноречия, много простодушия (иногда детского, но всегда привлекательного) в сих отрывках, чуждых историй английской литературы, но составляющих главное блистательное достоинство «Опыта». Отметим, в связи с этим, еще рельефное указание у Пушкина на «неподкупную совесть» Шатобриана, «который, поторговавшись немного с самим собою, мог бы спокойно пользоваться щедротами нового правительства, власти, почестями и богатством, предпочел им честную бедность»… Видимо, Пушкин уважал Шатобриана как личность, а не только как писателя.

511 Зап. Смирновой, I, 153 (Пушкин о «Гении христианства»): «Шатобриан за исключением «Рене» ни в чем меня не трогает; десять строк Данте стоют всей его книги…» Ib., 305: «Рене» в сто раз выше «Новой Элоизы», так как чувствуется, что Шатобриан излил свою душу в своих книгах». В этом отношении Пушкин представлял противоположность Грибоедову, который не любил мечтательности: Кадлубовский. Несколько слов о значении А.С. Грибоедова в развитии русской поэзии. К., 1896, стр. 9.

512 Пушкин еще незадолго до своей кончины назвал Шатобриана «первым из современных писателей».

513 Мы видели, что

«…недугом,

…которого причину

Давно бы отыскать пора,

был одержим «современный человек!»

С его безнравственной душой.

Себялюбивой и сухой,

Мечтанью преданной безмерно,

С его озлобленными умом,

Кипящим в действии пустом».

514 II, 145 (1833 г.). См. сейчас цит. «le vogue des passions» Шатобриана и выше выдержки о «задумчивости» поэзии Пушкина. Напрасно поэт говорил в 1822 г. (см. выше), что он «разлюбил мечтание жизни».

515 Ср. замечание Пушкина об этой стороне деятельности Шатобриана: «Во Франции, после XVII века, религиозный элемент совершенно исчезает из произведений изящной словесности. Он появляется снова только с Шатобрианом, который ставит в заголовке книги слово «христианство» – хотя он главным образом поражен эстетическими красотами католицизма, и Ламартином, который в заглавии поэтического произведения употребляет слово «религиозные» (Зап. Смирн., I, 149).

516 V, 188–189 («О книге А.Н. Муравьева: Путешествие к св. местам». СПб., 1832): «Молодого нашего соотечественника привлекло туда не суетное желание обрести красок для поэтического романа, не беспокойное любопытство, не надежда найти насильственные впечатления для сердца усталого и притупленного. Он traverse (проходит через) Грецию – préoccupé (обеспокоен) одною великой мысли; он не старается, как Шатобриан, воспользоваться противоположностью мифологий Библии и Одиссеи; он не останавливается, он спешит…»

517 V, 313: «Шатобриан и Купер представили нам индийцев с их поэтической стороны, и закрасили истину красками своего воображения… и недоверчивость к словам заманчивых повествователей уменьшала удовольствие, доставляемое их блестящими произведениями».

518 Childe Harold’s Pilgrimage. I, iv:

…long ere scarce a third of his pass’d by.

Worse than adversity the Childe befell;

He felt the fulness of satiety:

Then loathed he in his native land to dwell,

Which seem’d to him more lone than Eremite’s sad cell.

в расцвете жизненного мая,

Заговорило пресыщенье в нем,

Болезнь ума и сердца роковая,

И показалось мерзким все кругом:

Тюрьмою – родина, могилой – отчий дом.

(Перевод В. Левика)

519 В 1819 г., по словам А.И. Тургенева, Байрон был «гением-воскресителем» Жуковского (Ост. арх., I, 286: «Жуковский им бредил и им питался; в планах его было много переводов из Байрона, которого мы все лето читали. Я нагреваюсь им и недавно купил полное издание в семи томах» (Ib., 334). Тургенев, как и Вяземский, восхищался Чайльд Гарольдом и «уродливым произведением Байрона: «Манфред», трагедия. Жуковский хотел выкрасть из нее лучшее» (Ib., 286). Вяземский «читал и перечитывал лорда Байрона, разумеется, в бледных выписках французских» и замечал: «Что за скала, из коей бьет море поэзии» (Ib., 326) И.И. Козлов, «бывший танцмейстер (лихой танцовщик), лишившийся ног и приобретший вкус к литературе», выучился в три месяца по-английски и перевел Байронову «Bride of Abydos» («Абидосская невеста») (Ib., 336 и 551) и Португальскую песню.

520 I, 248.

521 I, 299.

522 Выражение гр. М.С. Воронцова (1824 г.). Уже Смирнова заметила (1, 46): «Пушкина сравнивают с Байроном только для того, чтобы уронить Пушкина и сказать, что он подражает Байрону. Чаще всего это говорят люди, никогда не читавшие Байрона, как, напр., Катон» (гр. Бенкендорф).

523 См. названную брошюру г. Сиповского «Пушкин, Байрон и Шатобриан», стр. 3—14 и рецензию на нее в № 8 «Русского богатства», 1899. К сожалению, свод г. Сиповского не полон, и даже из русских трудов не названа, напр., речь Н.И. Стороженко: «Влияние Байрона на европейскую литературу («Р. вед.» и «Пантеон литературы», 1888, март, современная летопись, II – 25). В дополнение к перечню суждений о байронизме Пушкина, приведенному у г. Сиповского, можно бы прибавить еще ряд заслуживавших внимание разысканий, каковы: Harnack, Poschkin und Byron (Zeitschrift für Vergieichende Litteraturgeschichte und Renaissance – Litteratur, N. F., I Bd. (1888), 5-tes и 6-tes Heft, 396–410), M. Zdziechowski, Byron i jego wiek, t. II, Krak. 1897, 156–212, Tretiak, рецензия на книгу II (в Kwartalnik Historiczny 1898, zesz. IV, 800–817: «Bajronizm w literaturach slowiaûskich») и статья: «Mickiewicz i Puszkin jako bajronisci» (Ateneum 1899, Maj, 267–278, Czerwiec, 460–478); Weddigen, Lord Byron’s Einfiuss auf die europäischen Litteraturen der Neuzeit», Hannover 1883, 111–114 и т. д. В последнее время явилась брошюра Н. Тихомирова Пушкин в его отношении к Байрону», Витебск, 1899.

524 Ср. отзыв Мицкевича в некрологе Пушкина, помещенном в «Globe» 1837 г. Обвиняя Пушкина в том, что он слишком подражал Байрону, даже Мицкевич заметил: «Il n’était pas un fanatique Byroniste, nous l’appelerions plutôt Byroniaque» («Он не был фанатиком Байрона, мы бы назвали его байроньяком»).

525 Пушкина укоряли уже довольно рано в том, что он подражал Байрону в аристократизме. См. еще стих. «Моя родословная, или Русский мещанин». Вольное подражание лорду Байрону (II, 107):

Родов униженных обломок,

И, слава Богу, не один,

Бояр старинных я потомок.

526 VII, 182: «Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног… Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России? Если царь даст мне свободу, то я месяца не останусь… Услышишь, милая, в ответ: он удрал в Париж и никогда в проклятую Русь не воротится. Ай да умница!»

527 III, 258. Привожу здесь и ниже более ранние суждения Пушкина о Байроне, относящиеся ко времени увлечения нашего поэта Байроном и непосредственно следовавшему; отзывы, сделанные после перелома в воззрениях Пушкина, будут изложены впоследствии.

528 VII, 80.

529 VII, 158.

530 VII, 159.

531 I, 280.

532 I, 304–305.

533 См. выше – в начале II главы (стр. 54–55).

534 I, 292. Уже со времени появления этого стихотворения в печати (в 1824 г.) многие в лице Демона, изображенного поэтом, усматривали А.Н. Раевского, и тоже повторяют иные и теперь (Сиповский «Онегин, Татьяна и Ленский», стр. 29–31 отдельного оттиска). Но Поливанов в статье «Демон Пушкина. На основании нового пересмотра рукописей поэта» (Русск. вестник, 1886, № 8) справедливо заметил, что это – «не портрет действительного лица, как толковала любопытствующая публика» (стр. 849; ср. стр. 843). Нельзя только согласиться с выводом Поливанова, что «Демон Пушкина есть прекрасный эскиз великого художника, набросанный им при создании одной из знаменательных картин своего романа, а именно в тот момент его создания, когда он окончательно определял фигуру его героя» (Онегина). Обратим внимание на указание поэта, с какого момента стал являться ему Демон: для нас не важно упоминание о том, что поэта привлекали тогда еще новизной

И взоры дев, и шум дубравы,

И ночью пенье соловья;

гораздо определеннее указание, что тогда

…возвышенные чувства,

Свобода, слава и любовь,

Так сильно волновали кровь.

Из этого упоминания, кажется, можно вывести с полным основанием, что первые явления Демона восходили еще к поре петербургского житья поэта (в последнее время пребывания в Лицее и по выходе из последнего) до перехода на юг, когда Пушкина еще не постигло разочарование в грехах о свободе и доброй славе. Это подтверждается также и приведенным уже выше, относящимся к 1816 году упоминанием:

…пролетел миг упоения,

Я радость светлую забыл;

Меня печали мрачный гений

Крылами черными покрыл.

Ср. в стих. «В.Л. Давыдову» (1821; VII, 21): «Клянусь, не внемля сатане», и в «Разговоре книгопродавца с поэтом»:

…ярые виденья,

С неизъяснимою красой.

Вились, летали надо мной

В часы ночного вдохновенья.

Все волновало нежный ум:

Цветущий луг, луны блистанье,

В часовне ветхой бури шум,

Старушки чудное преданье.

Какой-то демон обладал

Моими играми, досугом;

За мной повсюду он летал,

Мне звуки дивные шептал,

И тяжким, пламенным недугом

Была полна моя глава…

Ясно, что в образе демона мы имеем олицетворение мрачного раздумья, начавшего посещать поэта уже с последних лет пребывания в Лицее. Такое толкование согласно с объяснением, данным самим поэтом (Анненков. Александр Сергеевич Пушкин в Александровскую эпоху. СПб., 1874, стр. 153): «Не хотел ли поэт олицетворить сомнение? В лучшее время жизни сердце, не охлажденное опытом, доступно для прекрасного… противоречия существенности рождают сомнение. Оно исчезает, уничтожив наши лучшие поэтические предрассудки души… Недаром великий Гете называет вечного врага человечества – духом отрицающим. И Пушкин не хотел ли в своем «Демоне» олицетворить сей дух отрицания или сомнения и начертать в приятной картине печальное влияние его на нравственность вашего века?» Нет никакого основание не доверять вслед за г. Сиповским этому свидетельству поэта, вполне согласному с приведенными выше и собранными также в статье Поливанова данными о продолжительной неоднократной работе Пушкина над образом Демона. К A.Н. Раевскому, как его описывают знавшие его лица, вряд ли подходят такие выражения, сохранившиеся в черновых рукописях поэта, как следующее:

Непостижимое волненье

Меня к лукавому влекло.

И я мое существованье

С его навек соединил…

С его неясными словами

Моя душа звучала в лад…

или (I, 286):

Ужели он казался прежде мне

Столь величавым и прекрасным?

Ужели… глубине

Я наслаждался сердцем ясным?

Кого ж… возвышенной мечтой

Боготворить не постыдился!..

Быть может, в этих стихах речь идет об образе, сродном тому, о котором говорилось еще в стихотв. 1830 г. (см. выше) как о «волшебном демоне – лживом, но прекрасном». Пушкину, по-видимому, с раннего времени был известен величавый образ Мильтонова сатаны. В стихотв. «Бова» (1815 г.; Соч. II, I, 95) читаем:

За Мильтоном и Камоэнсом

Опасался я без крыл парить,

Не дерзал в стихах бессмысленных

В серафимов жарить пушками,

С сатаною обитать в раю…

Но вернее, что Пушкин под своим Демоном разумел кого-то другого. Вряд ли то был Вольтер, хотя в сейчас названном отрывке «Бова» (ib., 96) Пушкин выразился об авторе «Жанны Орлеанской»:

О Вольтер, о муж единственный,

Ты, которого во Франции

Почитали богом неким,

В Риме дьяволом, антихристом,

Обезьяною в Саксонии…

и хотя не без воспоминаний о сатире Вольтера «Le diable» Пушкин мог затеять в 1821 г. «сатиру, в которой выступал сатана» (I, 267). Согласно с указанием самого Пушкина, следует иметь в виду гётевского Мефистофеля, с которым наш поэт мог быть рано знаком благодаря Кюхельбекеру. К Мефистофелю хорошо подходит пушкинская характеристика «Демона». Но вспомним, что и Байрон казался Пушкину демоном в «Гяуре» и «Чайльд Гарольде». По словам Анненкова, («Пушкин в Александровскую эпоху», стр. 151), согласным со свидетельством П.Л. Чаадаева, переданным г. Бартеневым (Р. архив, 1866, стр. 1140: с Байроном он начал знакомство в Петербурге, где учился по-английски и брал для этого у Чаадаева книжку Газлита «Рассказы за столом»), «Пушкин принялся на Кавказе за изучение английского языка, основы которого знал и прежде». Не поэзия ли Байрона толкнула Пушкина к этому изучению уже в Петербурге? При том увлечении английским поэтом, о котором свидетельствуют приведенные выше выдержки из переписки в 1819 г. друзей Пушкина, кн. П.А. Вяземского и А.И. Тургенева, странно было бы, если бы Пушкин не интересовался уже тогда великим британским поэтом. С последним он мог знакомиться во французском переводе, подобно Вяземскому, читавшему «Чайльд Гарольда» также во французском переложении. Что до усвоения Пушкиным английского языка, о том см. примеч. на стр. 648 Ост. архива. К собранным там данным следует прибавить, что составленную Пушкиным фразу на английском языке находим уже в его письме от 12 марта 1825 г. (VII, 113). Конечно, «Демон» Пушкина не вполне подходил к самому Байрону, но обрисовка первого не далека от демонического типа, как последний представал в целом ряде произведений Байрона, сделавшихся известными Пушкину к 1823 г. Усматривает отношение пушкинского «Демона» к Байрону и г-н Третяк: Ateneum, 1899, Maj, str. 284–286.

535 I, 201.

536 I, 281:

Увидел я толпы безумной

Презренный, робкий эгоизм…

…мне дружба изменила,

Как изменила мне любовь…

В стихотворении «К***», написанном до 12 апреля 1822 г., читаем (I, 286):

И свет, – и дружбу, – и любовь

В их наготе отныне вижу.

Но все прошло! остыла в сердце кровь,

И мрачный (вар.: ужасный) опыт ненавижу.

Разоблачив пленительный кумир,

Я вижу…

537 I, 265.

538 V, 60: «Каин… относится к роду скептической поэзии Чайльд-Гарольда».

539 В «Чайльд Гарольде» мысль названа «демоном». Свободная мысль является единым уцелевающим нашим благом. См. Сh. Наг. Pilgr., IV.

540 I, 200.

541 III, 268.

542 III, 268–269.

543 I, 271. Первоначальная редакция (VII, XVII) несколько предшествовала I песне «Онегина» и написана до 28 мая 1823 г. В этом первичном наброске также речь идет о «сердцу непонятном мраке, приют отчаянья слепого, ничтожественен, пустой призрак», но поэт превозмогает ужасную мысль о том, обращаясь к ничтожеству со словами:

Ты чуждо мысли человека,

Тебя страшится гордый ум…

и затем задаваясь вопросом:

Ужели с ризой гробовой

Все чувства брошу я земные

И чужд мне станет мир земной?..

Не буду ведать сожалений,

Тоску любви забуду я?

Всего этого не находим в окончательной редакции.

544 Childe Harold’s pilgrimage, II, VII–IX:

Pursue what Chance or Fate proclaimed best;

Peace waits us on the shores of Acheron…

Yet if, as holiest men have deem’d, there be

A land of souls beyond that sable shore,

To shame the doctrine of the Sadducee

And sophists, madly vain of dubious lore;

How sweet it were in concert to adore

With those who made our mortal labours light!

To hear each voice we fear’d to hear no more!..

There, thou! – whose love and life together fled,

Have left me here to love and live in vain —

Twined with my heart, and can I deem thee dead

When busy Memory flashes on my brain?

Well – I will dream that we may meet again,

And woo the vision to my vacant breast:

If aught of young Remembrance then remain,

Be as it may Futurity’s behest,

Forme 't were bliss enough to know thy spirit blest!

……… Все лучшее, что рок дает, возьмем,

Нам берег Ахерона даст забвенье.

Там сытый гость под гнетом принужденья

Не явится на пир: покой им куплен сном.

Но если бы, наперекор безверью,

Как думают святые, край такой

Нашелся бы, где за могилы дверью

Нас к жизни призывали бы иной,

Там Бога мы б усердно прославляли,

Сродняясь вновь с друзьями, что не раз

Нас утешать старались в дни печали;

Вкушая сладость встреч, что мы не ждали,

И чествуя мужей, добру учивших нас.

Мой друг! любя расстался ты с землею…

В том мире смерть соединила б нас!

Когда моя душа полна тобою,

Мне верить ли, что ты навек угас?

В осиротелом сердце образ милый

Носить я буду; светлые мечты

И память о былом дают мне силы

Надеяться на встречу за могилой…

Возликовал бы я, узнав, что счастлив ты.

(Перевод В.В. Левика)

545 Оттуда выражение о загробном мире:

…там, где все блистает

Нетленной славой и красой,

Где чистый пламень, пожирает

Несовершенство бытия…

Вообще Пушкин не порывал резко с воззрениями и обычаями своей среды и в годы увлечения Байроном, напр. (I, 277), «в чужбине» свято наблюдал

Родной обычай старины

и, «выпустив на волю птичку»

При светлом празднике весны,

…стал доступен утешенью;

За что на Бога мне роптать,

Когда хоть одному творенью

Я мог свободу даровать?

Это были стихи на «трогательный обычай русского мужика в Светлое воскресенье выпускать на волю птичку» (VII, 82).

546 I, 286. Ср. I, 238: «Я разлюбил свои мечты…»

547 Там же.

548 I, 287.

549 В прощании Чайльд Гарольда этому рефрену несколько соответствует стих:

Welcome, welcome ye dark blue waves!

к которому следует прибавить еще из Ch. Har. Pilgr., IV, clxxix:

Roll on, thou deep and dark blue Ocean-roll!

550 Остаф. арх., I, 338 и 353.

551 См. выше выдержку из заметки Пушкина по поводу «Демона», приведенной Анненковым. Ср. V, 55: «Скептицизм, во всяком случае, есть только первый шаг умствования».

552 Сам Пушкин сравнивал «Графа Нулина» с «Беппо» (VII, 179).

553 Период, когда Пушкин сравнительно чаще подпадал по временам настроению, навеваемому поэзией Байрона, закончился собственно с написанием стихотворения «К морю». Но, как увидим, отдельные вспышки байронического настроения повторялись до 30-х годов, и манеру Байрона готовы усматривать еще в «Домике в Коломне».

554 См. выше, где указаны места писем Пушкина, выясняющие отношение «Евгения Онегина» к «Дон Жуану». Поэт писал в конце (VII, 117–118), что в Дон Жуане «нет ничего общего с Онегиным»… «если уже и сравнивать Онегина с Дон Жуаном, то разве в одном отношении, кто милее к прелестнее (gracieuse), Татьяна или Юлия?» Интересно, что Пушкин хотел было свести Онегина и Байрона: Зап. Смирн., I, 311.

555 III, 236 (E. О., I, IV).

556 III, 319 (E. О., IV, XVI).

557 III, 250 (E. О., I, XXXVIII).

558 III, 285 (Е. О., III, XII).

559 III, 251–213 (E. О., I, XII, XIII).

560 III, 252, 267 (E. О., I, XVII, XV).

561 См. в указанной выше стат. Поливанова.

562 III, 252:

Открыл я жизни бедной клад

В замену прежних заблуждений,

В замену веры и надежд

Для легкомысленных невежд.

563 I, 293:

Меня к лукавому влекло…

Я стал взирать его глазами,

Мне жизни дался бедный клад.

564 III, 386 (Е. О., VIII, XV).

565 III, 402 (Е. О., VIII, XII).

566 III, 305 (Е. О., IV, XI).

567 III, 394 (Е. О., VIII, XXX).

568 III, 404 (Е. О., VIII, l).

569 III, 380. Татьяна же, как мы видели, была, по словам поэта, «русская душой».

570 VII, 50; ср. VII, 153. Взгляд Тэна на эту особенность поэзии Байрона в сущности тот же.

571 III, 258 (E. О., I, VII).

572 III, 386 (Е. О., III, XII).

573 VII, 15.

574 II, 38. Павлищев. Воспоминания, 21, называет это стихотворение «любимыми стихами» Пушкина.

575 Ср. в «Каине», акт II, сц. II, слова Каина:

…Why do I exist?

Why art thou wretched? wy are all things so?

Ev’n he who made us must be, as the maker

Of things unhappy! To produce destruction

Can surely never be the task of joy etc.

Ср. выше слова Пушкина (V, 50) о принадлежности «Каина» «к роду скептической поэзии Чайльд Гарольда». О следах воздействия Байрона на те или иные образы и мысли в лирике Пушкина см. у H.О. Сумцова. Этюды, II, 15; III, 72; IV, 2, 9. 62.

576 V, 302–303.

577 В 1830 г. Пушкин писал (V, 131) в последней главе «Онегина»: «Осьмую главу я хотел было вовсе уничтожить и заменить одною римскою цифрою, но побоялся критики… Мысль, что шутливую пародию можно принять за неуважение к великой и священной памяти, также удерживала меня. Но Child Harold стоял на такой высоте, что, каким бы тоном о нем ни говорили, мысль оскорбить его не могла во мне родиться».

578 Уже Фарнгаген (в «Jahrbficher far wissenschaftliche Kritik», откуда статья его была переведена в «Сыне Отечества» 1839 г.) отметил, что Пушкина отличала от Байрона «свежая веселость». В этой черте сказался-де истинный поэт, потому что настоящая поэзия есть радость и утешение и «только для того снисходит ко всем скорбям и страданиям».

579 Из путешествия Онегина.

580 III, 356 (Е. О., VI, XLIII–XLIV). Ср. VII, 51–52: «Новая печаль мне сжала грудь» и пр.

581 III, 409.

582 Это было отмечено уже критикой, современной Пушкину, напр. Надеждиным, перепечатку суждений которого см. у Поливанова. Сочинения Пушкина, IV, 120–134; см., напр., замечание о «Фламандской картинке» отъезда Тани в Москву и о том, что описание Москвы в V главе Онегина «сделано истинно – Гогартовски».

583 См. стихотв. «On this day I complete my thirty sixth year».

584 I, 238.

585 III, 357 (Е.О., VI, XLV).

Подробному развитию и обоснованию некоторых мыслей, намеченных в настоящем этюде, будет посвящена особая статья в «Университетских известиях».

А.М. Лобода

Отзвуки Пушкинской поэзии в последующей русской литературе

586 Вопрос, затронутый мною, слишком серьезен и обширен, чтоб я мог претендовать на полное и независимое решение его, особенно в узких пределах моей речи. Мне хотелось только набросать общую схему решения этого вопроса, как она может представляться на основании сделанных уже наблюдений и сопоставлений.

587 Тургенев. Сочинения, изд. Маркса, ХП, стр. 334.

588 Сочинения А.Н. Майкова, изд. Маркса, 1893, т. I, стр. 498.

589 Современник 1855 г., т. 52, стр. 52.

590 Пушкин считал Рылеева своим учеником в стихе, это подтверждал и сам Рылеев. А.Н. Пыпин в «В. Европы» 1895 г., кн. XI, стр. 261.

591 А.Н. Майков, II, 458.

592 Письма гр. А. Толстого. В. Евр., 1895, кн. XI, 189–190 стр.

593 Майков, I, 29.

594 Майков, I, 482 – 4.

595 А. Толстой, I, стр. 221.

596 Л. П. Полонский, П. Перцова – Филос. течения р. поэзии, 1896 г., стр. 284, 287, 297 и др.

597 I, стр. 37.

598 Иллюзии поэтического творчества. Эпос и лирика гр. А.К. Толстого. Н.М. Соколова. СПб., 1890, стр. 223 и др.

599 Ср. Соколова passim, Страхова. Заметки о Пушкине и др. поэтах. Киев, 1897, стр. 239.

600 А.П. Майков Мережковского. Филос. течения р. поэзии, стр. 319 и др.

601 Стр. 190, В. Евр., 1895, XI.

602 Разумеем первую половину его деятельности.

603 Стихотворение А.Н. Плещеева 1898 г., XIII стр. Во вторую половину деятельности Плещеева поэзия его, сохраняя благородство настроений, лишена уже «страстности», жизнерадостности и веры в свои силы.

604 Сочинения, изд. Маркса, XII, стр. 336, 341.

605 Материалы 1855 г., стр. 127.

606 Сочинения, под ред. Морозова, V, 15–16. Ср. Жданова. Памяти В. Г. Белинского, 1899, 3.

607 II отр. «Египетских ночей».

608 Как живет и работает гр. Л.Н. Толстой, стр. 72. «У Пушкина», говорил Мериме, «поэзия чудным образом расцветает как бы сама собою из самой трезвой прозы». Тот же Мериме постоянно применял к Пушкину известное изречение: «Proprie communia dicere», признавая это умение самобытно говорить общеизвестное за самую сущность поэзии, той поэзии, в которой примиряются идеальное и реальность. Он также сравнивал Пушкина с древними греками, по равномерности формы и содержания, образа и предмета, по отсутствию всяких толкований и моральных выводов… Прочтя однажды «Анчар», он после конечного четверостишия заметил: «Всякий новейший поэт не удержался бы тут от комментариев». Мериме также восхищался способностью Пушкина вступать немедленно in médias res, брать «быка за рога», как говорят французы… Тургенев, XII, 336.

609 Н. Страхов. Критические статьи об И.С. Тургеневе и Л.Н. Толстом, изд. 3, стр. 278 и далее. Заметки о Пушкине, стр. 73.

610 Ibid, стр. 337.

611 Сочинения, изд. Маркса, I, стр. 44–45.

612 Ср. Сочинения А. Григорьева, I, стр. 237. Ср. Страхова: «Война и Мир» – «тоже некоторая семейная хроника. Именно это хроника двух семейств: семейства Ростовых и семейства Болконских. Это – воспоминания и рассказы о всех важнейших случаях в жизни этих двух семейств и о том, как действовали на их жизнь современные им исторические события. Разница от простой хроники заключается только в том, что рассказу дана более яркая, более живописная форма»… В самой обрисовке историч. лиц и событий Пушкин предтеча Толстого: «Пугачев, например, выведен на сцену (в Капит. дочк.) с такою удивительною осторожностью, какую можно найти только у гр. Л.Н. Толстого, когда он выводит пред нами Александра I, Сперанского и пр. Но мы не можем показать всего глубокого сходства между «Войною и миром» и «Капитанской дочкой», если не вникнем во внутренний дух этих произведений»… Крит. статьи, стр. 279–281 и др.

613 Венок на памятник Пушкину, стр. 277.

614 «Пушкин показал в «Капитанской дочке», как простые русские люди могут возвышаться в исполнении своего долга до истинного героизма; задолго до повестей Толстого он решил, в чем состоят истинная храбрость: капитан Миронов – предшественник капитана Хлопова (в рассказе Л.Н. Толстого «Набег») и даже Кутузова (как он изображен в «Войне и мире»). К старику Миронову в полной мере приложимо то, что у Л.Н. Толстого сказано о Хлопове: «В фигуре капитана было очень мало воинственного, но зато в ней было столько истины и простоты, что она необыкновенно поразила мена. Вот кто истинно храбр, – сказалось мне невольно»… Если через весь роман Толстого проходит красною нитью та мысль, что «нет величья там, где нет простоты, добра и правды», то ведь та же мысль проникает собою и произведение Пушкина. А.С. Пушкин П.П. Кудрявцева в Сборнике Пушкину. Киев, 1899 г., стр. 152.

615 Цит. соч., стр. 74.

616 См. статью Н.П. Дашкевича «Пушкин в ряду великих поэтов нового времени».

617 Ibid, стр. 45–46.

618 Сочинения, т. I, стр. 253.

619 Сочинения, т. III, ч. 1, стр. 520.

П.В. Владимиров

Отношение к Пушкину русской критики с 1820 года до столетнего юбилея 1899 года

62 °Ссылаемся и далее на «Сочинения А.С. Пушкина», 1887 г., 7 томов, издание П.О. Морозова. Выдержки из критических статей до Белинского приводим по изданию г. Зелинского «Русская критическая литература о произведениях А.С. Пушкина», 4 ч., 1887–1888 гг.

621 В 1851 г. жена Пушкина, во втором браке Ланская, передала, по денежному условию, все бумаги своего первого мужа – поэта и право издания его сочинений П.В. Анненкову. К этим важнейшим материалам издатель присоединил еще собранные им воспоминания о Пушкине от его родственников (брата, сестры и др.) и друзей.

622 Напечатаны в «Записках И. Новороссийского университета», том 45.

Примечания

1

Все ссылки на сочинения А.С. Пушкина сделаны нами по известному полному изданию «Общества для пособия нуждающимся литераторам и ученым»: «Сочинения А. С. Пушкина», 6 томов, 1887 г.

2

Университетские известия 1895 г., Киев, № 6 – июнь.

3

Нередко желудь малый таит огромный дуб в себе (фр.). – Примеч. ред.

4

Ср. Стихотворения В.А. Жуковского, 1895 г., I т., стр. 33 и III т., 176 стр., дословный перевод 1839 года.

5

So helf one Gott, und geb’ uns Gott

’nen guten Tag, und b’hüt’ uns Gott!

Wir beten um ein christlich Herz.

Es thut uns Noth in Freud’ und Schmerz;

Wer christlich lebt, hat frohen Muth;

Der lieb’ Gott steht far alles gut.

Ввиду точной передачи подлинника ограничиваемся приведенным переводом. У Жуковского иначе:

Везде молитва началась:

«Небесный Царь, услыши нас;

Твое владычество приди;

Нас в искушенье не введи;

На путь спасения наставь,

И от лукавого избавь».

6

Вот общие черты первой поэмы Пушкина с «Полтавой»: «На встречу утренним лучам» (II, 233); «То был Руслан. Как Божий гром» (272); ср. описание битвы киевлян с печенегами (271). Связь «Руслана и Людмилы» с летописями отмечена автором: «Монах, который сохранил потомству верное преданье о славном витязе моем» (II, 266).

7

Первоначально Пушкин своего героя называл Островским. – Примеч. ред.

8

Летописи отечественной литературы. Телескоп 1832 г.

9

Речь, произнесенная 26 мая 1899 года, в сокращении.

10

Сочинения А.С. Пушкина, Издание Общества для пособия нуждающимся литераторам и ученым, под редакцией и с объяснительными примечаниями П.О. Морозова, СПб.,1887, т. I, 260. В последующих ссылках, где будут указываемы тома и страницы без других пояснений, выдержки будут приводимы по этому изданию.

11

См. А.И. Кирпичникова «Пушкин как европейский поэт», Од. 1887, и в книге: «Очерки по истории новой литературы», СПб., 1896, и нашу речь: «Пушкин – поэт общеевропейский», 1887 (оттиск из газ. «Киевлянин» 1887). См. еще Ю. Веселовского, «Пушкин как европейский поэт», газ. «Новости», 1899, № 143.

12

Справедливо выразился о себе Пушкин, говоря о себе и о Дельвиге (исключенное обращение к Дельвигу в стихотворении «19 октября» (1830; I, 126):

Явилися мы рано оба

На ипподром, а не на торг,

Вблизи Державинского гроба,

И шумный встретил нас восторг…

Воронцов писал в 1824 г. (см. «Вед. Од. Градонач.», 1899) об «экзальтированных поклонниках поэзии Пушкина», «экзальтированных молодых людях».

13

Ср. V, 130: «Произведения великих поэтов остаются свежи и вечно юны – и между тем как великие представители старинной астрономии, физики, медицины и философии один за другим стареют и один другому уступают место, одна поэзия остается на своем неподвижно и никогда не теряет своей молодости».

14

I, 292.

15

I, 72, ср. 35–36 и II, 161–162.

16

I. 244–245.

17

I, 219, также Ода «Вольность» в берлинском издании не разрешенных цензурою стихотворений Пушкина.

18

VII, LXI.

19

I, 296.

20

I, 260.

21

I, 317.

22

I, 318.

23

II, 2 и Ответ на вопрос имп. Николая.

24

Письмо в с. Михайловское.

25

См., напр., V, 14 и «Ост. арх.».

26

II, 29–30: «Друзьям».

27

II, 37.

28

Письмо В.Г. Белинского к Н.В. Гоголю с предисловием М. Драгоманова, Geneve, 1880, стр. 7: «Разительный пример Пушкин, которому стоило написать только два-три верноподданнических стихотворения и надеть камер-юнкерскую ливрею, чтобы вдруг лишиться народной любви!» Ср. в цит. заметке Мицкевича.

29

V, 132: «Habent sua fata libelli. Полтава не имела успеха. Может быть, она его и не стоила, но я был избалован приемом, оказанным моим прежним, гораздо слабейшим произведениям» и т. д. Там же, 126: «Наши критики долго оставляли меня в покое… Первые неприязненные статьи, помнится, стали появляться по напечатании четвертой и пятой песни Евгения Онегина», т. е. в 1828 г.

30

См. V, 72–73: «О литературной критике»; «Критические заметки», V, стр. 111 и след. Отметим: «обвинения нелитературные… нынче в большой моде»; «оскорбления личные и клеветы ныне, к несчастью, слишком обыкновенные»; «сам съешь есть ныне главная пружина нашей журнальной политики» и т. п. К Белинскому Пушкин отнесся мягче.

31

Об отношении молодежи к Пушкину в момент его смерти см. хотя бы в воспоминаниях Гончарова и в известном стихотворении Лермонтова на смерть Пушкина.

32

V, 130: «В одном из наших журналов было сказано, что VII глава (Онегина) не могла иметь никакого успеха, ибо наш век и Россия идут вперед, а стихотворец остается на прежнем месте». Ср. Сочинения Белинского, ч. VIII, изд. 4-е. М., 1880, стр. 341: «Даже собственно романтическая критика, та самая, которая несколько лет сряду провозглашала Пушкина «северным Байроном» и «представителем современного человечества», даже и она отложилась от Пушкина и объявила его чуждым «высших взглядов и отставшим от века»… Несмотря на смешную сторону этого факта, в нем нельзя не признать большого шага вперед, и нельзя не одобрить этой строгости и требовательности».

33

Напр., «Каменным гостем», который, по его мнению (VIII, 692), «в художественном отношении есть лучшее создание Пушкина».

34

VIII, 693–694: «В 1831 году вышли повести Белкина, холодно принятые публикою и еще холоднее журналами. Действительно, хотя нельзя сказать, чтобы в них уже вовсе не было ничего хорошего, все-таки эти повести были недостойны ни таланта, ни имени Пушкина. Это что-то вроде повестей Карамзина, с тою только разницею, что повести Карамзина имели для своего времени великое значение, а повести Белкина были ниже своего времени». Знаменитый критик упустил из виду хотя бы столь излюбленный им реализм в некоторых из этих повестей.

35

VIII, 696–697.

36

II, 631: «Вообще, надобно заметить, что чем больше понимал Пушкин тайну русского духа и русской жизни, тем больше иногда и заблуждался в этом отношении. Пушкин был слишком русский человек и потому не всегда верно судил обо всем русском»… Что до утверждения Белинского, что Пушкин «увлекся авторитетом Карамзина и безусловно покорился ему», то напомним хотя бы слова Пушкина: «Карамзин под конец был мне чужд» (VII, 268) – и укажем на лекцию И.Н. Жданова «О драме А.С. Пушкина: «Борис Годунов» (СПб.,1892, стр. 12 и след.). О Белинском в оценке произведений Пушкина можно сказать прямо противоположное его отзыву о Пушкине, так как «все русское» не «слишком срослось с ним», он не понял некоторых существенных достоинств «Капитанской дочки», хотя и признал ее «одним из замечательных произведений русской литературы» (VIII, 694). См. об этом произведении Н.И. Черняева «Капитанская дочка» Пушкина, историко-критический этюд». Оттиск из журнала «Русское обозрение» 1897 г. М., 1897.

37

См., напр., VIII, 632: Пушкин «в душе был больше помещиком и дворянином, нежели сколько можно ожидать этого от поэта». Заметим по этому поводу, что и сам Белинский долго добивался утверждения в дворянском звании и его ходатайство о том увенчалось успехом лишь незадолго до его смерти. См. ст. А.С. Архангельского. Приведем далее столь же неосмотрительные и поверхностные суждения Белинского: «Первыми своими произведениями Пушкин прослыл на Руси за русского Байрона, за человека отрицания. Но ничего этого не бывало: невозможно предположить более антибайронической, более консервативной (sic) натуры, как натура Пушкина. Вспоминая о тех его «стишках», которые молодежь того времени так любила читать в рукописи, – нельзя не улыбнуться их детской невинности и не воскликнуть:

То кровь кипит, то сил избыток!

Пушкин был человек предания гораздо больше, нежели как об этом еще и теперь думают. Пора его «стишков» скоро кончилась, потому что скоро понял он (sic; а стремление Пушкина к публицистической деятельности в последние годы его жизни?), что ему надо быть только художником, и больше ничем, ибо такова его натура, а следовательно, таково и призвание его». Можно бы и еще указать подобные неверные рассуждения у Белинского, срывавшиеся с пера не после глубокого и спокойного изучения предмета, а в пылу страстного увлечения излюбленной идеей, как, напр., разобранный г. Кирпичниковым (Очерки, стр. 145 и след.). См. еще у Трубачева: Пушкин в русской критике. СПб.,1889, стр. 310–311 и в статье Краснова. «Книжки недели», май 1899.

38

В оригинале статьи Белинского о втором издании «Мертвых душ» (юбилейное издание «Семь статей Белинского». М., 1898, стр. 153), писанной незадолго до его кончины, величайшим произведением русской литературы были признаны «Мертвые души». Точно так же и Чернышевский (Очерки Гоголевского периода русской литературы, Изд. М.Н. Чернышевского. СПб., 1892, стр. 10–11) писал: «Мы называем Гоголя без всякого сравнения величайшим из русских писателей, по значению».

39

Статья Мицкевича в «Globe» 1837 г. Теперь русский перевод с польского ее текста дан в «Mиpe Божием» 1899, № 5.

40

См. в начале этюда Мережковского.

41

См., напр., «Очерки Гоголевского периода», стр. 18: «Что касается сатирического направления в произведениях Пушкина, то оно заключало в себе слишком мало глубины и постоянства, чтобы производить заметное действие на публику и литературу. Оно почти совершенно пропадало в общем впечатлении чистой художественности, чуждой определенного направления (sic), – такое впечатление производят не только все другие лучшие произведения Пушкина – «Каменный гость», «Борис Годунов», «Русалка» и пр., но и самый «Онегин».

42

Справедливую оценку аргументации Писарева касательно Пушкина представил В.С. Соловьев (Судьба Пушкина. СПб., 1896, стр. 22–23).

43

См., напр., в его статье «Гейне и Бернс» (Русское слово, 1863, № 9, стр. 27): «Мы не современники Пушкина, однако не можем серьезно относиться к его шалостям, вроде «Оды к свободе»; иностранец, для которого личность Пушкина сама по себе совершенно неизвестна, удивится такому взгляду на произведение, которое может на него произвести сильное впечатление. Мы бы тоже, может быть, испытали это впечатление, но нам мешает чувствовать его другое впечатление, впечатление всего того, что мы знаем о личности поэта. Оно приходит нам на память при чтении «Оды к свободе», и мы можем только презрительно улыбаться, читая ее» и т. п.

44

Справедливо заметил A. Daudet, Notes sur la vie, La Revue de Paris, 15 Mars 1899, p. 337: «La jeunesse moins prise par les poètes, les romanciers, que par les critiques, les historiens, doctrinaires, dogmatiques, qui continuent l’école». Cp. в ст. по поводу «Отцов и детей», в журнале «Время» 1862, № 4, стр. 50 и след. замечаю я об искании «поучения, наставления, проповедей», составлявшем «признак тревожного, болезненного, напряженного состояния нашего общества». И.С. Тургенев объяснял охлаждение к Пушкину в 60-х годах тем, что «настало новое время, появились неожиданные, небывалые потребности, стало не до художественности, восхищаться которой могли наравне с народными нуждами только записные словесники. Чувства Пушкина стали анахронизмом». Ф.Б. Венок на Памятник Пушкину. СПб., 1880, стр. 50. В этих словах немало неудачных замечаний, начиная с указания в духе критики Белинского и его последователей на художественность как на существенную черту пушкинской поэзии, и оставлено без внимания общественное значение ее и ее более глубокий смысл, а также и то, что охлаждение либеральной партии к Пушкину вело начало издавна.

45

Анненков. Воспоминания и критические очерки, отдел второй. СПб., 1879, статья 1856 г.: «Старая и новая критика» (из «Русского вестника»), стр. 12: «В последнее время мы видели попытки заслонить, если не отодвинуть на второй план нашего художника по преимуществу, Пушкина; именно за его исключительное служение искусству. Критики, с выражением глубокого уважения и горячих симпатий к его деятельности, принуждены были, однако ж, ради последовательности в убеждениях и во имя существенного содержания и направления, пожертвовать этим именем, столь любезным еще нашей публике. Явление печальное, особенно потому, что следствием его, если бы мнение укоренилось, было бы непременно загрубенье литературы». Стр. 13–14: «Кто же не отнесет к числу практически полезных предметов науку благородно мыслить и благородно чувствовать, в которой Пушкин был учителем, не превзойденным доселе». Как видно из этих строк, Анненков стоял на той же точке зрения, что и Белинский, во взгляде на Пушкина и отстаивал лишь право чистой художественности, не придавая значения ни сатирической, ни публицистической струе в деятельности Пушкина, ни другим ее сторонам, на которые стали обращать внимание с 1880 г., присмотревшись к ней повнимательнее.

46

Сочинения Аполлона Григорьева, т. I. СПб.,1876, стр 237 и след. «Да, вопрос о Пушкине мало подвинулся к своему разрешению со времени «литературных мечтаний», а без разрешения этого вопроса мы не можем уразуметь настоящего положения нашей литературы. Одни хотят видеть в Пушкине отрешенного художника, веря в какое-то отрешенное, не связанное с жизнью и не жизненно рожденное искусство, – другие заставили бы «жреца взять метлу» и служить их условным теориям…» Григорьев уже пролагал путь взгляду, развитому полнее в речи Достоевского 1880 г. Он писал в 1859 г.: «Пушкин – наше всё: Пушкин – представитель всего нашего душевного, особенного, такого, что остается нашим душевным, особенным после всех столкновений с чужим, с другими мирами. Пушкин – пока единственный полный очерк нашей народной личности… не только в мире художественных, но и в мире всех общественных и нравственных наших сочувствий – Пушкин есть первый и полный представитель нашей физиономии. Гоголь явился только меркою наших антипатий и живым органом их законности, поэтому чисто отрицательным» и т. п. (стр. 238–240).

47

Белинский отметил, что Пушкин «в высшей степени обладал тактом действительности, который составляет одну из главных сторон художника». Первоначально монография г. Пыпина в виде отдельных статей явилась в «Вестнике Европы» 1872–1873 гг. и затем отдельной книгой, второе издание которой, с исправлениями и дополнениями, вышло в СПб., 1890. На 91–92 стр. последнего читаем: «Художественная высота Пушкинской поэзии, кроме изумительных по красоте произведений личной лирики, выразилась первым установлением того глубокого реализма в изображении русской действительности, который стал с тех пор господствующей чертой нашей литературы и источником ее дальнейшего успеха и современного европейского значения… Трезвое чутье действительности, кроткое, гуманное чувство, запечатленные в его произведениях, классическая форма, остались его художественным заветом, который остался памятен для его преемников, ощущавших на себе его влияние… В этом, а не в какой-либо общественно-политической доктрине заключается историческое значение Пушкина и великое наследие, оставленное им дальнейшему развитию литературы».

48

Венок на памятник Пушкину, 13. См. еще воспоминания Буквы в «Русских ведомостях» 1899 г.

49

Ср. Русскую мысль 1887, № 2, Внутреннее обозрение, стр. 197; отмечая «проявившийся в 1887 г. в самой печати недостаток единодушия, обозреватель замечает: «Правда, и семь лет тому назад произошли такие эпизоды, как возвращение билета одною московскою редакцией и отказ от рукопожатия. Но все-таки вся журналистика в то время имела своих представителей на московском празднестве и на одновременном с ним петербургском».

50

Речь Ф.М. Достоевского явилась тогда в «Московских ведомостях» и «Дневнике писателя», затем в «Венке»; в настоящем году она перепечатана в отдельном издании: Пушкин (очерк). СПб., 1899.

51

Вестник Европы, 1880, № 6; изложение содержания есть также в «Венке».

52

Было ярко подчеркнуто значение Пушкина как народного поэта и то, что «все общечеловеческое слил он в своих созданиях с тем прекрасным, святым, что заложено в основные природы нашего русского духа» («Венок», стр. 41 – слова Юрьева). Ауэрбах заявил тогда, что Пушкин, «при сохранении национальной своей самобытности и своеобразности, принадлежит к мировой литературе, имевшей Гёте своим провозвестником» (Ib, 46). Теперь в том же направлении взглянул на поэзию Пушкина П.И. Вейнберг в своем слове.

53

Идеалы Пушкина, СПб.,1887. Первоначально речь эта была произнесена в 1881 г. на акте в С.-Петербургской дух. академии и напечатана в № 3–4 «Христианского чтения» 1882 г. Промахи этюда Никольского указаны в статье А.Н. Пыпина: «Первые объяснения Пушкина», Вестн. Европы, 1887, № 10, стр. 642–647. Новое (третье) издание речи Никольского, с приложетем двух других статей того же автора, вышло СПб.,1899.

54

А.С. Пушкин. Характеристика. Первоначально эта статья явилась в книге П. Перцова «Философия течения русской поэзии». СПб., 1896 (2-е издание вышло в 1899 г.) и затем перепечатана в книге Мережковского «Вечные спутники», вышедшей вторым изданием в настоящем году. Автор справедливо указал на важное значение «Записок Смирновой» и попытался осветить мировое значение поэзии Пушкина. У Пушкина, как и у Гёте, Мережковский видит «веселую мудрость, олимпийскую ясность и простоту». Ранее эти черты подметил в Пушкине De Vogüé, Le roman rosse (Вогюэ «Русский роман»), Par. 1886. «Пушкина Россия сделала величайшим из русских людей, но не вынесла на мировую высоту, не отвоевала ему места рядом с Гёте, Шекспиром, Данте, Гомером, места, на которое он имеет право по внутреннему значению своей поэзии… В XIX веке… Пушкин в своей простоте – явление единственное, почти невероятное. В наступающих сумерках, когда лучшими людьми века овладевает ужас перед будущим и смертельная скорбь, Пушкин, кажется, один из учеников Гёте, преодолевает дисгармонию Байрона, достигает самообладания, вдохновения без восторга и веселия в мудрости, – этого последнего дара богов… Если предвестники будущего возрождения нас не обманывают, то человеческий дух от старой, плачущей, – перейдет к этой новой, Олимпийской ясности и простоте, завещанной искусству Гёте и Пушкиным». По-видимому, этюд г. Мережковского имел в виду В.С. Соловьев на 23 и след. стр. брошюры «Судьба Пушкина».

55

См. ст. А.Н. Пыпина «Новые объяснения Пушкина». Вестн. Евр., 1887, № 10. Во 2-м изд. «Характеристик литературных мнений», стр. 56, читаем: «Сравнив те нравственно-общественные выводы, какие делались в эти последние годы из деятельности Пушкина, с теми, какие делались в сороковых годах, мы едва ли не должны отдать предпочтение решениям Белинского… мы должны будем признать в Пушкине известную двойственность, другими словами, известное разноречье, и чтобы определить его, должно будет признать именно то различие между Пушкиным-художником и общественным человеком, которое было видно Белинскому и которое новейшие критики хотят слить в представление Пушкина как поэта-гражданина… Если мы спросим себя: как могли, однако, эти разнородные элементы новейшего общества соединиться в единодушном чествовании Пушкина, объяснение найдется именно в этой высшей черте личности Пушкина, в этой необычайной художественности, которая некогда увлекала его первых полусознательных читателей, которая сделала его могущественным двигателем последующей литературы и которая продолжала теперь неодолимо властвовать надо всеми, кто только поддается поэтическому очарованию, без различия «направлений».

56

Приблизительно таково было и воззрение Пушкина на поэзию. «Стихи, которые производят виечатление на душу, на сердце, на ум, – сказал он однажды, – запечатлеваются в памяти, действуя сразу на все наши способности». Записки А.О. Смирновой, изд. редакции журнала «Северный вестник», ч. 2. СПб., 1895, стр. 207. Ср. в «Черновых набросках» 1826 г. (II, 8):

О ты, который сочетал

С глубоким чувством разум верный,

И точный ум, и слог примерный,

О ты, который избежал

Сентиментальности манерной…

и I, 359:

Служенье муз не терпит суеты,

Прекрасное должно быть величаво.

В 1834 г. Пушкин назвал стихи «важной отраслью умственной деятельности человека» (Мысли на дороге, V, 248). Пушкин как бы требовал гармонического и равномерного сочетания сил, создающих поэзию, и в этом отношении его взгляд вернее взгляда Белинского, утверждавшего, что «в искусстве фантазия играет самую деятельную и первенствующую роль». Пушкин отличал восторг от вдохновения и понимает вдохновение как «расположение души к живейшему принятию впечатлений и соображений понятий, следственно, и объяснению их. Восторг исключает спокойствие – необходимое условие прекрасного. Восторг не предполагает силы, ума, располагающего частями в отношении к целому. Восторг непродолжителен, непостоянен, следовательно, не в силах произвесть истинное, великое совершенство… Ода исключает постоянный труд, без коего нет истинно великого» (V, 21). Ср. изречение Бюффона о том, что «гений есть труд». Известно, как медленно работал Пушкин над иными из своих произведений и как долго вынашивал их в своей душе. Он сам признал одним из своих отличительных качеств медленность в литературном труде, а эта медленность обусловливалась процессом упорной и тщательной умственной работы, предшествовавшей и сопутствовавшей созданию его произведений.

57

См. ст. Chamberlaine’a: Richard Wagners Philosophie – в «Beilage zur Allgemeinen Zeitung» 1899, № 47.

58

Замечания по поводу этого слова см. в ст. Пыпина: Вестн. Евр., 1887, № 10, стр. 635–641. Далее покойного архиепископа пошли теперь те люди, которые приглашали христиан не следовать за «крикунами, хотя бы и избранными руководителями народа», и не «чтить убийц-самоубийц».

59

См. статьи Павлищева в «Новом времени» 1899 г. и сведения о предсмертных моментах Пушкина, сообщенные В.А. Чуковским и другими.

60

Ср. наблюдение А.И. Тургенева в письмах кн. П.А. Вяземскому: «…вообрази себе двенадцатилетнего юношу, который шесть лет живет в виду дворца и в соседстве с гусарами, и после обвиняй Пушкина за его «Оду на свободу» и за две болезни нерусского имени!» Остафьевский архив князей Вяземских, I, СПб.,1899, стр. 280.

61

«Меня не так-то легко с ног свалить», – писал однажды Пушкин (VII, 258).

62

II, 37.

63

В юности Пушкин был весьма взбалмошен, и, по выражению Карамзина, у него не было «в голове ни малейшего благоразумия». По словам А.И. Тургенева, относящимся к 1813 г., Пушкин «исшалился», вел «беспутный образ жизни», и только болезни, связанные с любовными похождениями, могли заставить его сидеть дома и работать. Остафьевоский архив, I, 74, 117, 119. Недавно изданное Пушкинской комиссией Одесского литературно-артистического общества дело о взыскании с Пушкина 2000 р. ассигнациями с процентами долга, сделанного 20 ноября 1819 г. в С.-Петербурге у барона Шиллинга, показывает, что Пушкин сделал карточный долг, от уплаты которого потом отказался, ссылаясь на то, что он «проиграл заемное письмо, будучи еще в несовершенных летах и не имея никакого состояния движимого и недвижимого».

64

II, 1. Ср. ib 4, 7, 11, 12, 12–14 и др., в особенности 33:

Каков я прежде был, таков и ныне я.

Беспечный, влобчивый. Вы знаете, друзья,

Могу ль на красоту взирать без умиленья,

Без робкой нежности и тайного волненья.

65

I, 189.

66

II, 186.

67

См. заметку Н.О. Сумцова: «Женская ножка в стихотворениях Пушкина». Р. старина, 1899, № 5, стр. 335–336.

68

II, 134.

69

I, 10.

70

См. ниже во II главе.

71

II, 36.

72

Дантовское выражение. Ср. в стихотв. «Три ключа» (1827):

В степи мирской, печальной и безбрежной,

Таинственно пробились три ключа…

Кастальсий ключ волною вдохновенья

В степи мирской изгнанников поит.

73

II, 37. Можно бы привести и ряд других выражений раскаяния поэта, изложенных в стихах (см., напр., «Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы», 1830 г., стр. 113: «Мне не спится, нет огня…» и в прозе, напр.: «Начал я писать с 13-летнего возраста и печатать почти с того времени. Многое желал бы я уничтожить, как недостойное даже и моего дарования, каково бы оно ни было. Многое тяготеет, как упрек на совести моей» (V, 113; написано в 1830 г.). См. еще в письмах отречения от «грехов отрочества» и юности: «Молодость моя прошла шумно, но бесплодно. До сих пор я жил иначе, как обыкновенно живут. Счастья мне не было» (VII, 260).

74

Воскресенье, гл. XXVIII.

75

А.Н. Вульф записал в своем дневнике, что Пушкин «погиб жертвою неприличного положения, в которое себя поставил ошибочным расчетом» (Майкова Л.П. Пушкин. СПб.,1899, стр. 217).

76

VII, 1: «Уверяю вас, что уединение в самом деле вещь очень глупая, назло всем философам и поэтам, которые притворяются, будто бы живали в деревнях и влюблены в безмолвие и тишину». Ср. французское стихотв. 1814 г.:

J’aime et le monde et son fracas.

Je hais la solitude…

Я люблю свет и его шум.

Уединение ненавижу…

77

VII, 260.

78

Вспомним, напр., его отношение к г-же Ф. Ризнич и др.: см. еще I, 261: «Десятая заповедь» и I, 353.

79

VII, 21 письмо 1821 г.; ср. там же, 15, пародирование молитвы «Господи, владыко живота моего» и пр. и стихотв. 1836 г. «Отцы-пустынники».

80

VII. 260.

81

См. ниже во II и главе.

82

См. ниже в III главе.

83

II, 101.

84

Уныние, 1819: I, 201. См. также ниже в гл. II.

85

Возрождение, 1819: I, 208.

86

Незеленов. Речь о Пушкине. СПб.,1887 (вошли в книгу его же «Шесть статей о Пушкине». СПб., 1892) удачно различает два главных периода в творчестве Пушкина, первый – до 1824 г. включительно, «когда великий художник усваивал себе блестящие и могучие западноевропейские идеалы», и «высший период его творчества» с 1828 г., «время органического, живого слияния в его душе и в его поэзии тревожных и страстных западноевропейских начал с простыми и добрыми началами русской народной жизни».

87

Об этом влиянии см. речь П.В. Владимирова «А. С. Пушкин к его предшественники в русской литературе и данные о занятиях литературы в Лицее» (в статьях Гаевского и др. – см. ниже).

88

Кое-где есть и у Пушкина проблески юмора, напр., в «Капитанской дочке» и «Истории села Горюхина», но их не так много.

89

Это признал и Пушкин. Записки Смирновой, I, 43. См. еще V, 292 о «Вечерах на хуторе»: «Все обрадовались этому живому описанию племени поющего и пляшущего, этим свежим картинам малороссийской природы, этой веселости простодушной и вместе лукавой. Как изумились мы русской книге, которая заставляла нас смеяться, мы, не смеявшиеся со времен Фон-Визина!» Ср. VII, 287.

90

Остафьевский архив, I, 175, слова А.И. Тургенева 1818 г.: «Мнение отечестволюбцев о неподражании нностранцам безбожно. Где же Провидение, если мы не должны пользоваться его уроками? На что же оно? На что же жертвы народов, если не для других народов? Не безбожно ли не видеть цели Провидения в спасительных уроках, которые дает оно миру, и не бесчеловечно ли ими не пользоваться?»

91

«Горе от ума».

92

II, 351.

93

III, 357–358.

94

См., между проч., Fiérens-Gevaert. La Tristesse contemporaine. Par. 1899 и этюд Faguet под тем же заголовком в Revue bleue 28 Janvier 1899.

95

Cм. лекции Алексея Н. Веселовского «Накануне Пушкина».

96

Справедливо заметил в 1880 г. Юрьев, что Пушкин «дал нам в своих творениях великий поэтический синтез тем направлениям мысли, которые до сих пор борются между собою в сознании нашего общества». Венок, стр. 41.

97

Граф Жозеф де-Местр.

98

Ламене учил, что основание всякого общества заключается во «взаимном даре человека человеку», а эта социальная основа дается лишь религией.

99

Руссо сомневался в божественном откровении и отбрасывал в сторону пророчества и чудеса, как засвидетельствованные людьми, могущими ошибаться, и как недопустимые разумом, но признавал красоту христианства и его благотворное воздействие в течение многих веков. Шатобриан хотел изобразить все величие и прелесть христианства, все неоцененные блага, которыми ему обязано человечество во всех сферах, и говорил, что «из всех религий, когда-либо существовавших, христианская религия – самая поэтичная, самая человечная, наиболее благоприятствовавшая истинной свободе, наукам и искусствам».

100

По словам Руссо, «философия» (в том широком смысле, в каком понимали это слово в XVIII в.) «не может сделать никакого добра, которого религия не сделала бы еще лучше, и религия не приносит такого блага, которого философия не смогла бы сделать».

101

Только христианско-практический спиритуализм XIX в., составлявший особенность верующих людей XIX в., развивал начинения предшествовавших (IV–XIII, XVII) веков в создании в синтетическом единстве науки о трех сферах существования (о Боге, человеке и природе) и о законах, возвышающихся над указанными уже общими законами.

102

Со второй половины XIX в.

103

Как прежде с решительностью ставили метафизику, так Конт категорически отверг ее.

104

См., напр., y Альфреда де Виньи, который в 1832 г., в великие дни политического действования французского романтизма, один из романтиков осмелился выставить формулу, что не дело литераторов играть политическую роль. В 7-й главе Stello, носящей заглавие «Исповедание веры», излагается теория автора касательно того, что «поэт дает для себя мерку своим произведениям». Идеалист Стелло спрашивает реалиста Черного доктора: «Где вы были?» Черный доктор отвечает с ужасающим равнодушием: «У постели умирающего поэта. Но, прежде чем продолжать, я должен задать вам вопрос: не поэт ли вы?» Стелло вздохнув отвечал: «Я верю в себя, потому что в природе нет такой красоты, такого величия, такой гармонии, которые не производили бы во мне пророческого содрогания, которые не вносили бы глубокого волнения в мою утробу, и не наполняли бы моих век слезами вполне божественными и неизъяснимыми. Я твердо верю в возложенное на меня несказанное признание, и верю в него по причине безграничного сострадания, которое внушают мне люди, мои товарищи в несчастии, и также по причине чувствуемого мною желания протягивать им руку и беспрестанно возвышать их словами сострадания и любви… Я чувствую, как угасают молнии вдохновения и ясность мысли, когда неопределимая сила, поддерживающая мою жизнь, любовь, перестает наполнять меня своею горячею мощью; а когда эта сила переливается во мне, ею озаряется вся моя душа; мне кажется, что я сразу понимаю вечность, пространство, творение, создания и рок; лишь тогда иллюзия, златоперый феникс, располагается на моих устах и поет… Я верую в вечную борьбу нашей внутренней жизни, плодотворной и призывающей, против жизни внешней, иссушающей и отталкивающей, и я призываю свыше мысль, наиболее способную сосредоточить и воспламенить силы моей жизни, самопожертвование и жалость». Устами Стелло в этом credo, исповедании веры, говорил сам поэт, А. де Виньи: поэт представлен здесь высшим существом, одаренным Богом. Несмотря на различие, отделявшее младшее поколение французских романтиков, выступившее после 1830 г. и проникшееся реализмом, от де Виньи, теория последнего об отрешении поэта от прямого вмешательства в жизнь распространилась среди художников младших поколений и достигла у них особого успеха. Теофиль Готье основал «L’école de l’art pour l’art» (школа «искусство для искусства». – Примеч. ред.), последователи которой называли себя художниками фантазии (artistes fantaisistes).

105

См. Revue critique 1899, № 13, Lettre de M. Lichtenberger (по поводу заметки Espinas в Revue critique о книге Lichtenberger: Socialisme et la Révolution française).

106

I, 44.

107

Остафьевский архив, I, 20 (письмо кн. П.А. Вяземского А.И. Тургеневу весной 1814 г.): «…дела великие и единственные. Наполеоны бывали, Александра другого нет в веках. Роль его прекрасная и беспримерная. Цель его побед: завоевание свободы и счастья царей и царств; история нам ничего прекраснее, славнее и безкорыстнее не представляет» и т. д., стр. 21 – приписка В.Л. Пушкина: «Какая радость!.. какая слава для России!.. Велик государь наш, избавитель и восстановитель царств!»

108

Там же, письмо Вяземского из Варшавы, 3 апреля 1818 г., стр. 97–96: «Воля Николая Михайловича, а нельзя не пожелать, чтобы и на нашей улице был праздник. Что за дело, что теперь мало еще людей! Что за дело, что сначала будут врать! Люди родятся и выучатся говорить. А теперь разве не врут в Совете? И зачем им не врать с одобрения начальства… «Ум хорошо, а два лучше», – говорит пословица: пусть будет она девизом конституции». Письмо Н.И. Тургенева князю Вяземскому 23 мая 1818 г., стр. 103: «Нельзя… русскому не пожалеть, что, между тем как поляки посылают представителей, судят и отвергают проекты законов, мы не имеем права говорить о ненавистном рабстве крестьян, не смеем показывать всю его мерзость и беззаконность. При этом нельзя не подивиться, что если запрещают рабство бранить, то вместе запрещают и хвалить его. Примеры же на наше дворянство не действуют. Курляндцы и эстляндцы искореняют рабство, даже виленское дворянство произвольно отказывается от печального права владеть себе подобными. Мы же продолжаем пребывать во грехе». См. еще стр. 105, в особенности 142.

109

«Записка о народном воспитании», поданная в 1826 г. V, 43.

Речь идет о 1818 г.: «Отрывки из романа в письмах», IV, 358. Онегин (Евг. Он. I, VII):

…читал Адама Смита

И был глубокий эконом.

110

IV, 356. Конечно, мелкопоместные дворяне, не служившие и сами занимавшиеся «управлением своих деревушек», отличались еще «дикостью»: «Для них еще не прошли времена Фон-Визина, между ними процветали Простаковы и Скотинины»: IV. 357. Но Н.И. Тургенев в своей деревне «привел в действие либерализм свой: уничтожил барщину и посадил на оброк мужиков, уменьшил чрез то доходы свои»: Остафьевский архив, I, 121.

111

Между проч., либералом называл Карамзин и Пушкина (в письме к Дмитриеву). Остафьевский архив, I, 102, письмо Н.И. Тургенева в Варшаву: «Некоторые либеральные идеи, которые у вас переводят законосвободными, а здесь можно покуда назвать арзамасскими…» См. еще 106, 134: «либеральные стихи» и т. п.

112

А.Н. Вульф записал о ней в своем дневнике под 1834 г. (Майков, Пушкин, стр. 208): «Ее у нас нет, разве только в молодежи». Так же было и при Александре I. Она ютилась в среде служилой молодежи и проявлялись иногда лишь в интимных дружеских беседах и переписках. См., напр., в письмах кн. Вяземского: «У нас и самое самовластие умеет еще подгадить; эту ядовитую траву употребляют, только чтобы отравливать людей, а никогда не воспользуются ею, где придется случай выжать из нее сок, для иных болезней целебный»; 142: «Язык мой – враг мой». У него ничего того ни на уме, ни на сердце нет, а все это так говорится для виду, для близиру. А дураки-то и разинули рот! Впрочем, государствование – выученная роль… Поверь, в этом режим, от престола до лубочного поля, всегда есть примесь диавольского» и т. п. Ср. замечания Мицкевича о русской оппозиции в его некрологе Пушкина: Мир Божий, 1899, № 5.

113

Тургенев кн. Вяземскому: «Недавно у меня вымарали английскую свободу в библейской речи. Скоро ее, вероятно, и в лексиконе не останется». «Благословенный брег великого народа!» (Остаф. арх., 137, ср. 142); кн. Вяземский Тургеневу: «Теперь метафизическая философия уступила место метаполитической философии, и родимый край ее – все тот же Париж. В Англии учиться труднее, чем во Франции; там задачи уже разрешены, а здесь их еще решают» (Ост. арх., 161). Ответ Тургенева – на стр. 178: «Во Франции история делается еще, в Англии она уже давно сделана и даже написана» и т. д.

114

Отзыв этот был сделан после первой беседы императора с Пушкиным (в 1826 г.).

115

I, 316; «Рославлев» (1831 г. IV, 114).

116

IV, 111–112; ср. III, 420 (1825 г.): «Говорят, что наши дамы начинают читать по-русски».

117

Венок, стр. 50.

118

Весьма здравую и правильную оценку важнейших литератур Запада и их взаимоотношений, сделанную Пушкиным в одной из литературных бесед, см. в Записках Смирновой, I, 147 и след. Опровержение сомнений относительно «Записок Смирновой» см. в Заметке ее дочери. Русский Арх., 1899, № 5.

119

I, 42–44: «Городок» (1814).

120

I, 44.

121

V, 195–196: «Лица, созданные Шекспиром, не суть, как у Мольера, типы такой-то страсти, такого-то порока, но существа живые, исполненные многих страстей, многих пороков; обстоятельства развивают перед зрителем их разнообразные многосторонние характеры». Немногосложность характеров ставил Пушкин в вину и Байрону.

122

Знал ли Пушкин это толкование Гофмана, вообще пользовавшегося известностью в русской литературе 20-х и 30-х годов, нельзя определить. Знакомство же нашего поэта с либретто Моцартова «Дон-Жуана» не подлежит сомнению и обнаруживается уже из эпиграфа «Каменного гостя». О Моцарте на нашей сцене см. статью Р.: «Моцарт на Петербургской сцене». Вестник Европы, 1868, № 3.

123

III, 198, 202 и др.

124

В дневнике Пушкина читаем (V, 9): «Plus ou moins jai été amoureux de toutes les jolies femmes que j’ai connues; toutes se sont passablement morguées de moi; toutes, à l’exception d’une seule, ont fait avec moi les coquettes». («Я более или менее влюблялся во всех красивых женщин, которых встречал; все они изрядно пренебрегали мною; все они за исключением одной со мной кокетничали».)

В «Гаврилиаде» (берлинское издание):

…Я был еретиком любви,

Младых богинь безумный обожатель,

Друг демона, повеса и предатель…

125

Ср. Аверкиева. О драме. Три письма о Пушкине. СПб.,1893, стр. 40; Полтавского. Перевоплощенпый Дон Жуан. Вестн. иностр. литерат., 1899, № 6.

126

Дон Жуан говорит Лепорелло о женщинах страны, в которой пребывал в изгнании (III, 196):

…Да, я не променяю,

Вот видишь ли, мой глупый Лепорелло,

Последней в Андалузии крестьянки

На первых тамошних красавиц – право.

Они сначала нравилися мне.

Глазами синими, да белизною,

Да скромностью, а пуще новизною;

Да, слава Богу, скоро догадался:

Увидел я, что с ними грех и знаться;

В них жизни нет – все куклы восковые…

А наши!..

127

III, 197, 202.

128

lb., 208.

129

Ib., 212 и 221.

130

Е. Deschanel. Le romantisme des classiques, quatr. éd» Par. 1885, p. 350–354; «l’oeuvre de Pouchkine, saisissante dans sa brièveté, mais qui ressemble plutôt à une belle ébauche qu’à une oeuvre achevée» – замечание, ничем не оправдываемое. Сближение Доны Анны с матроной Ефесской не выдерживает критики, потому что, по всему видно, брак ее с командором не был браком по любви («мать моя велела дать мне руку Дон Альвару»: III, 217); равно и Инезе была несчастна в супружестве.

131

Венок, 50.

132

См. Южакова. Любовь и счастье в произведениях А.С. Пушкина. Од. 1896 («Русская библиотека», № 6).

133

III, 302:

И сердцу женщина являлась

Каким-то чистым божеством.

134

В письме от 25 августа 1823 г. читаем: «Я прочел (Туманскому) отрывки из «Бахчисарайского фонтана», сказав, что я не желал бы ее напечатать, потому что многие места относятся к одной женщине, в которую я был очень долго и очень глупо влюблен, и что роль Петрарки мне не по нутру» (VII, 52). О презрении к платонизму см. Соч. II., I, 189; ср. I, 217–218.

135

I, 351 (1825 г.).

136

См., напр., романс: «Жил на свете рыцарь бедный» (IV, 328–329 и 333–334). Ср. в моей книге: «Романтика Круглого Стола в литературах и жизни Запада», I, К., 1890, стр. 40 и след.

137

См., напр., стихотворение, относящееся к А.А. Олениной (1829; II, 63):

Я вас любил безмолвно, безнадежно,

То робостью, то ревностью томим;

Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам Бог любимой быть другим.

138

II, 112 («Заклинание», написанное в 1830 г. – через четыре с лишним года после смерти г-жи Ризнич):

Я тень зову, я жду Леилы:

Ко мне, мой друг, сюда, сюда!

…тоскуя,

Хочу сказать, что все люблю я,

Что все я твой. Сюда, сюда!

139

Разумею лирику Ламартина, посвященную воспоминаниям о любви и печали об утрате. Ср., напр., стихотв. Ламартина о Грациэлле со стихотв. Пушкина: «Для берегов отчизны дальной» (II, 119), в котором поэт опять вспоминал г-жу Ризнич.

140

«Гаврилиада» 1823 г. Уже в письме 1816 г. читаем, что поэта «дергает бешеный демон бумагомаранья» (VII, 1). Ср. I, 310:

Какой-то демон обладал

Моими играми, досугом;

За мной повсюду он летал,

Мне звуки дивные шептал,

И тяжким, пламенным недугом

Была полна моя глава.

141

Ср. в письме 1830 г. (VII, 425): «Vous êtes le démon, e’cst-à-dirc celui qui doute et nie, comme dit l’Écriture». Ср. еще в стих. 1830 г.: «В начале жизни школу помню я…» (II, 116–118):

…два чудесные творенья

Влекли меня волшебною красой:

То были двух бесов изображенья.

Один (Дельфийский идол) лик младой —

Был гневен, полон гордости ужасной,

И весь дышал он силой неземной.

Другой – женообразный, сладострастный,

Сомнительный и лживый идеал,

Волшебный демон – лживый, но прекрасный.

Ср. у Лермонтова. См. еще в «Онегине» (III, 296):

Кто ты: мой ангел ли хранитель,

Или коварный искуситель (ср. III, 367),

и в «Каменном госте» (III, 221):

Вы сущий демон.

142

II, 9: «Ангел» (1827). Ср. название возлюбленной «ангелом» в стихотворении, припиисываемом Пушкину (II, 323), и в целом ряде других стихотворений.

143

Соч. II., 295.

144

II, 127: «Красавица» (1832). См. еще стихотворение «Мадонна» (1830), заканчивающееся стихами:

Исполнились мои желания. Творец

Тебя мне ниспослал, тебя, моя мадонна,

Чистейшей прелести чистейший идеал.

145

См., напр., стих. «Княжне А.Д. Абамелек» (1832; III, 142):

Вы расцвели: с благоговеньем

Вам ныне поклоняюсь я,

или же стих. (Ib., 1832):

Нет, нет, не должен я, не смею, не могу

Волнениям любви безумно предаваться!..

Нет, полно мне любить! Но почему ж порой

Не погружуся я в минутное мечтанье,

Когда нечаянно пройдет передо мной

Младое, чистое, небесное созданье?

и т. д.

146

III, 221.

147

В искренности этого уверения не сомневается Южаков. Дешанель замечает по поводу заключительного восклицания Дон Жуана, проваливающегося в пропасть: «O, dona-Anna!»; «Cе qui semble l’indication, très peu marquée il est vrai, d’une idée.: l’amante invoquée comme future libératrice et rédemptrice de celui qui l’a perdue».

148

IV, 370. Ср. «Из романа в письмах», IX (IV, 358): «Охота тебе корчить г. Фобласа и вечно возиться с женщинами» и в Онегине I, XII:

Его ласкал супруг лукавый,

Фобласа давний ученик.

См. еще III, 303.

149

V, 61. В письме 1825 г. (VII, 117) Пушкин назвал «бессмертного» Тартюфа «плодом самого сильного напряжения комического гения».

150

Ib., 14.

151

V, 123.

152

IV, 409–410.

153

Записки Смирновой, I, 153.

154

V, 249 и 246.

155

III, 241.

156

Зап. Смирновой, I, 154. Письмо к Катенину 1822 г.: «Ты перевел Сида; поздравляю тебя и старого моего Корнеля. Сид кажется мне лучшею его трагедией. Скажи: имел ли ты похвальную смелость оставить пощечину рыцарских веков на жеманной сцене 19 столетия? Я слыхал, что она неприлична-смешна, ridicule» и т. д. (VII,36). «Les vrais génies de la tragédie ne se sont jamais soucié de la vraisemblance. Voyez comme Corneille a bravement mené le Cid» (VII, 157).

157

Зап. Смирновой, I, 153.

158

Ib, 149: «Герои французских трагедий не христиане (кроме Полиевкта)». Стр. 150: «Вообще Корнель блестящ в тех сценах, где каждый отстаивает себя; именно в Горациях есть подобная любопытная сцена, но она нисколько не трогает… потому что страсть, которая трогает, не рассуждает, она красноречива отсутствием рассуждений и тем, что Паскаль назвали «доводами сердца».

159

V, 145 Ср. Ост. арх. I, 285.

160

III. 155.

161

Сочинения Пушкина. Изд. И. ак. наук. Приготовил и примечаниями снабдил Л. Майков. T. I. СПб.,1899, стр. 70. Это издание в цитатах будем означать. Соч. II., I.

162

Ib, 253.

163

V, 141 и 142.

164

V, 143–144.

165

lb, 247.

166

VII, 69: «Чем и держится Иван Иванович Расин, как не стихами, полными смысла, точности и гармонии! План и характер «Федры» – верх глупости и ничтожества в изобретении» и т. д.

167

Соч. II., I, 69–70; о чтении Горация и Лафонтена – ib. I, 130.

168

Соч. II., 1,70. См. еще другие сопоставления Лафонтена с Крыловым (V, 19–20: «Крылов превзошел всех нам известных баснописцев, исключая, может быть, Лафонтена»; ср. 30: «Мы, кажется, можем предпочитать ему Крылова») и с Богдановичем (V, 19: «В «Душеньке» встречаются стихи и целые страницы, достойные Лафонтена»).

169

VII, 107 и V, 123 и 125; V, 122: «шутливые новости».

170

V, 301. О Фенелоне см. интересное упоминание в V, 341 (1836): «В позднейшие времена неизвестный творец книги «О подражании Иисусу Христу», Фенелон и Сильвио Пеллино в высшей степени принадлежат к сим избранным, которых ангел господний приветствовал» именем человеков благоволения.

171

Соч. II., I, 137 (1815), VII, I (1816) и Соч. II., 253 (1817). См. еще III, 250 и VII, 63.

172

II, 160–161 (1833). Ранее (III, 155; 1830) «степенный Буало» был охарактеризован Пушкиным также как «поэт-законодатель. Гроза несчастных рифмачей».

173

V, 245–246 и 252.

174

Соч. II., I, 174–175 и 251–255. См. еще Ост. арх. I, 304.

175

V, 245.

176

VII, 259.

177

Ее отметил к сам Пушкин: Записки Смирновой, I, 160.

178

О влиянии легкой французской лирики на юношескую поэзию Пушкина до 20-х годов включительно см. в ст. Гаевского «Пушкин в лицее и лицейские его стихотворения», Современник, т. XCVII (1863, стр. 157, 165 и след.).

179

В стих. «Городок» (1814; Соч. II, I, 69).

180

По словам В.Л. Пушкина, нашему поэту «Вольтер лишь нравится один».

181

То же выражение в тексте «Руслана и Людмилы» 1820: II, 242.

182

Соч. II, V, 2.

183

Соч. II., 181; о «Кандиде» – ib., 209; 137 (ср. примеч. 74), 261–263. Шуточная поэма в стихах «Lа Tolyade», написанная в подражание «Генриаде», когда ему было одиннадцать лет, была уничтожена им. Оценку перевод. см. у Гаевского, стр. 168 и след.

184

Г. Кирпичников. Мелкие заметки об A.С. Пушкине и его произведениях. Р. старина, 1899, Л. 2, стр. 439–440, указал на некоторое подражание Вольтеровой «Девственнице» в «Руслане и Людмиле».

185

I, 189.

186

II, 14: «Княжне С.А. Урусовой».

187

См. ниже о влиянии Руссо, Гёте, Байрона.

188

VII, 129.

189

I, 371.

190

V, 248: «Мысли на дороге».

191

III, 398; ср. V, 227.

192

См. С. Радкевича Сборник эпизодов из жизни А.С. Пушкина – в газ. «Жизнь и искусство», 1899, X, 120, 121 в др.; Шутки и остроты А.С. Пушкина. СПб., 1899.

193

См., напр., Gross, Goetlie’s Werther in Frankreich, Leipz.

194

Также Ортис и художник Мюнстер в «Peintre de Salzbourg».

195

Рене.

196

Оберманн.

197

Revue d’Histoire littéraire de la France, 15 Octobre 1896, p. 623.

198

А. в. (внутри книги А. О.), Утехи меланхолии, российское сочинение. М., 1802.

199

Неблагоприятный отзыв о публицистической деятельности его в «Conservateur» см. в книге кн. Вяземского от 24 июля 1819 г. Ост. арх., I, 273.

200

Майков Л.П. Батюшков, его жизнь и сочинения. СПб., 1837.

201

См. его «Кольну», переложение в стихи из перевода Кострова. Соч. II., I, 22–26 и упоминание (II, 168; 1834 г.) о том, что поэта

То Рим зовет, то гордый Альбион,

То скалы старца Оссиана.

О внимании у нас к Оссиану см. в ст. Гаевского. Совр., 1863, стр. 144, 165.

202

Ост. арх., I, 60. Впоследствии Вяземский перевел этот роман и издал в 1831 г. с посвящением Пушкину. О Сбогаре см. Ост. арх., 1, 133 («Тут есть характер разительный, а последние две или три главы – ужаснейшей и величайшей красоты. Я, который не охотник до романов, проглотил его разом»), 137, 142, 244 («что ни говорите, очаровательный роман»). У Пушкина (III, 286), в числе модных романтических героев, назван и «таинственный Сбогар».

203

Ост. арх., I, 95, 240 («здесь (в Варшаве) удивительно как самоубийства часты»), 263.

204

Ibid., 300–301: «Мы утратили слабости отцов наших, но с ними и многие наслаждения… Их счастье увивалось розами, наше – терниями. И в заблуждениях своих следуем мы всегда правилам; они жили для себя, мы – для других. Они говорили: «День мой – век мой»; мы говорим: «Век – день мой»… Таково направление умов. Прежний крик был: наслаждений! Нынешний: польза!.. Конечно, не все действуют для общей пользы, но, по крайней мере, все прикрывается вывескою пользы… Мы – поколение Катонов, как ни говори; а отцы наши были сибариты».

205

Ibid., 43; ср. 155: «Я сам некогда призывал самого себя, понадеясь, что пока со страхом и омерзением смотрю на душевное свое запустение, надежда еще не совсем потеряна. Mais je désespère à force d’avoir espéré toujours. С поэтом это еще легче случиться может».

206

Ост. арх., I, 193.

207

Ib., 288.

208

Ib., 294; ср. 316: «Это письмо с начала до конца мрачно и похоже на жизнь нашу, потому что исполнено смерти».

209

Ib., 227.

210

I, 193.

211

Соч. II, I, 110. Анненков. А.С. Пушкин. Материалы для его биографии и оценки его произведений, издание 2-е. СПб., 32, говорит: «В стихотворении 1816 года «Друзьям» есть уже первые черты той тихой в светлой грусти, которая составляла впоследствии отличительную черту его элегий»; стр. 34: «В основании его элегической задумчивости нет никакого действительного события, еще менее настоящей страсти; но эти неясные и неопределенные жалобы, опережающие жизнь, истинны сами по себе».

212

Соч. II., I, 201–202: «Послание к князю А.М. Горчакову».

213

Ср. подобные же выражения. Соч. II., I, 213:

Где мир, одной мечте послушный?

Мне настоящий опустел!

На все взираю равнодушно;

Дышать уныньем – мой удел.

и Соч. II., I, 233–234:

Уж я не тот… Невидимой стезей

Ушла пора веселости беспечной…

Отверженный судьбой несправедливой,

И ласки муз, и резвость, и покой,

Я все забыл: печали молчаливой

Рука лежит над юною главой…

Перед собой одну печаль я вижу:

Мне скучен мир, мне страшен дневный свет;

Иду в леса…

Умчались вы, дни радости моей!

а также 212:

Не тот удел судьбою мне назначен.

214

Соч. II, I, примеч., стр. 316.

215

Ср. Соч. II, I, 220:

Я слезы лью – мне слезы утешенье.

Моя душа, объятая тоской,

В них горькое находит наслажденье.

216

Соч. II, I, 203.

217

Соч. II, I, 227 и 220, ср. 237: «И сердце медленно хладело, закрывалось». Душу поэта жег «пламень страстный и огонь мучительных желаний» (Соч. II., I, 239–240).

218

Ср. Соч. II, 1, 221: «тяжелый жизни сон»; I, 201: «сладкий жизни сон».

219

Соч. II, I, 226: «Я видел смерть…»

220

Соч. II, I, 237: «Душе наскучили парнасские забавы», и 271: «Как дым, исчез мой легкий дар». Ср. I, 212.

221

Соч. II, I, 239 и 222.

222

Соч. II, I, 262, ср. I, 190:

Любви, надежды, гордой славы

Не долго тешил нас обман.

223

Соч. II, I, примеч., 380 (ср. 273).

224

I, 188.

225

Соч. II, I, 237.

226

I, 200—20 и; ср. Соч. II, I, 258: «Усердствуй Вакху и любви» и пр. См. еще 265 («Добрый совет»).

227

I, 200.

228

I, 192.

229

I, 201: «Уныние».

230

I, 190.

231

I, 196.

232

Соч. II, I, 283.

233

I, 211.

234

I, 205–206.

235

I, 212, 198, 211.

236

I, 212.

237

Ср. I, 199 («В.В. Энгельгардту») со стихотв. Маро: «Adieu aux dames de la court». Пушкин был знаком со стихотворениями Маро, поэта XVI в. (см. Соч. II, 1, 111 и примеч., 113, и V, 215 и 217), как и Вяземский (Ост. арх., 1, 285).

238

I, 214–215.

239

I, 197; ср. Соч. II, I, 203 (1816):

Ужель умру, не ведая, что радость?

Зачем же жизнь дана мне от богов?

240

I, 201.

241

Быть может, в числе их и те, о которых говорится в стих. «Безверие» (Соч. II, I, примеч., 392; 1817 г.):

Взгляните: бродит он с увядшею душой,

Своей ужасною томимый пустотой;

То грусти слезы льет, то слезы сожаленья,

Напрасно ищет он унынью развлеченья,

и т. д.

242

I, 212.

243

I, 213.

244

Ibid.

245

I, 222–228.

246

Childe-Harold’s pilgrimage, Canto I, XIII.

247

Ср. слова Чайльд Гарольда:

With thee, my bark, I’ll swiftly go

Athwart the foaming brine.

Nor care what land thou bear’st me to.

So not again to mine.

Но из уст Пушкина не слышим:

Му greatest grief is that I have

No thing that claims a tear.

248

I, 223–224; cp. 225: «Сердечной думы полный… я влачил задумчивую лень».

249

Ср. II, 336:

Опомнись! долго ль, узник томный,

Тебе оковы лобызать,

и пр.

250

I, 224. Интересен вариант к последним двум стихам:

И краткий миг уединенья

Несносен для души моей.

251

II, 276–277: «Кавказский пленник», посвящение; VII, 30: «В нем есть стихи моего сердца».

252

Сопоставьте характеристику жизни Пленника до прибытия его на Кавказ (II, 279):

…пламенную младость

Он гордо начал без забот,

…первую познал он радость,

…много милого любил,

…обнял грозное страданье,

…бурной жизнью погубил

Надежду, радость и желанье,

И лучших дней воспоминанье

В увядшем сердце заключил,

с данными о душевной жизни Пушкина, заключающимися в его лирике 1816–1820 гг., и вы найдете в последней то же: и ранние ожидания счастья от жизни, и безнадежную любовь, и презрение к светской суете, и охлаждение будто бы сердца, ослабление интереса даже к поэзии (Пленник также «охолодел к мечтам и лире»), и сохранение будто лишь любви к свободе, и в то же время тоску по оставленной вдали любимой личности. Поэт еще в 1822 г. писал в заключении «Бахчисарайского фонтана» (II, 336):

Я помню столь же милый взгляд

И красоту еще земную;

Все думы сердца к ней летят;

Об ней в изгнании тоскую…

и пр.

253

См. у Синовского, Пушкин, Байрон и Шатобриан. СПб., 1899, стр. 24–25 и 30. Должно заметить, однако, что фабула поэмы заимствована из рассказа одного из московских знакомцев Пушкина.

254

II, 280.

255

Соч. II, I, 281.256

Гусары, по словам поэта (I, 175),

…живут в своих шатрах,

Вдали забав, и нег, и граций,

Как жил бессмертный трус Гораций

В тибурских сумрачных лесах;

Не знают света принужденья,

Не ведают, что скука, страх…

257

II, 280. Что до любви к природе, то она у Пленника отличается уже характером, напоминающим лермонтовскую: так (II, 281),

…пленник с горной вышины,

Один, за тучей громовою

Возврата солнечного ждал,

Недосягаемый грозою,

И бури немощному вою

С какой то радостью внимал.

258

V, 121. «Характер Пленника неудачен», – писал Пушкин (V, 25) уже в 1821 г. См. еще VII, 30 и 166 и IV, 420. Ср. А.И. Соболевского «Значение Пушкина». К., 1887, стр. 9.

259

VII, 25.

260

VII, 30.

261

II, 308. «Как сюжет, c’est un tour de force» (VII, 54), отозвался сам Пушкин.

262

II, 322–323, 325, 326.

263

I, 226–227: «Фонтану Бахчисарайского дворца». Ср. заключение «Бахчисарайского фонтана» (II, 336):

Невольно предавался ум

Неизъяснимому волненью,

И по дворцу летучей тенью

Мелькала дева предо мной…

264

II, 333–334.

265

Следующее затем описание:

Он часто в сечах роковых

Подъемлет саблю, и с размаха

Недвижим остается вдруг,

и пр.,

вызывало насмешки (см. V, 121).

266

Мы расходимся в этом случае с суждением самого поэта, находившего, что «Бахчисарайский фонтан» слабее «Пленника» (V, 121). Ранее Пушкин писал (VII, 54): «Бахчисарайский фонтан», между нами, дрянь, но эпиграф его – прелесть» (ср. V, 133).

267

II, 329.

268

V, 248.

269

Записки Смирновой, I, 305: «Его роман, когда мне было 12 лет, казался мне чудом».

270

Соч. II, I, 24 («К сестре», 1814):

Чем сердце занимаешь

Вечернею порой?

Жан-Жака ли читаешь?

271

III, 244 (Евг. Онег., I, XXIV, 1822):

Руссо (замечу мимоходом)

Не мог понять, как важный Гримм

Смел чистить ногти перед ним,

Красноречивым сумасбродом.

Но вслед за тем Руссо назван «защитником вольности и правым». Еще Записки Смирновой, I, 305–306: «Быть может, Руссо нисколько не менее Ловласа и Кребильона унизил любовь, сказал Пушкин, – у него все фальшиво, даже природа. Даже Рене в сто раз выше его Новой Элоизы, так как чувствуется, что Шатобриан излил свою душу в своих книгах, но Руссо, у которого были такие жалкие и любовные похождения… кончил служанкой… при чтении некоторых страниц я хохотал, как сумасшедший, особенно когда они все плачут: Сан-Пре, Жюли, ее скучный и добродетельный супруг. Эмиль несравненно менее скучен, что же касается Савойского Священника, то я в этой книге не нашел трех строк, которые бы дышали истинным религиозным чувством» и т. д.

272

В «Первом послании цензору» (1824) Руссо дважды поставлен впереди Вольтера (I, 316 и 318), хотя в первом случае того не требовали ни размер стиха, ни рифма.

273

V, 355.

274

Соч. II, I, 20.

275

III, 382 (Евг. Он., VIII, III):

И я в закон себе вменяя

Страстей единый произвол…

О Лафонтене см. в стихотворении «Городок» (Соч. II, I, 69–70), где, впрочем, он охарактеризован как

…певец любезной,

Поэзией прелестной

Сердца привлекший в плен,

…лентяй беспечный,

Мудрец простосердечный.

В цит. уже «Послании к сестре» (Соч. II, I, 14) читаем;

Иль с Греем и Томсоном

Ты пронеслась мечтой

В поля, где от дубравы

Вдоль веет ветерок,

И шепчет лес кудрявый

И мчится величавый

С вершины гор поток?

Заметим, что оба названных здесь поэта явились в начале нашего века в русских переводах, первый – в стихах, второй – в прозе. Любовь Пушкина к природе ярко выразилась в стихотв. «Не дай мне Бог сойти с ума» (II, 154–155; 1833 г.):

Когда б оставили меня

На воле, как бы резво я

Пустился в темный лес!

и т. д.

276

Это заметил уже Достоевский в речи о Пушкине. Ср. у Мережковского.

277

Это заметил уже Достоевский в речи о Пушкине. Ср. у Мережковского.

278

II, 364. См. еще III, 383 (Евг. Он., VIII, 4).

279

VII, 264.

280

II, 97–98: стих. «Цыганы» (1830).

281

II, 347 и 349.

282

II, 349–350.

283

II, 351. Ср. начало «Воскресенья».

284

Ср. I, 305:

Судьба людей повсюду та же:

Где капля блага, там на страже

Иль просвещенье, иль тиран.

285

II, 351.

286

Пожив с ним, Земфира говорит: «Мне скучно, сердце воли просит…» (II, 356). Старик, на вопрос Алеко о причине оставления безнаказанною измены матери Земфиры, отвечает (II, 359): «К чему? Вольные птицы младость» и т. д., а после убийства Земфиры говорит Алеко: «Оставь нас, гордый человек» (II, 363).

287

II, 364.

288

В подлиннике стоит: «ваш».

289

II, 97–96.

290

Сиповский. Татьяна, Онегин и Ленский. Русская старина, 1899, № 6, стр. 329.

291

III, 292 (Е. О., III, XXII).

292

III, 292 (Е. О., III, XXV); см. еще III, 274 (Е. О., II, XXII):

Задумчивость, ее подруга

От самых колыбельных дней…

293

III, 390 (Е. О., VII, XX).

294

III, 284 (Евг. Он., III, IX).

295

III, lb., строфа X.

296

III, 275 (Евг. Он., II, XXIX).

297

См. выше о сестре Пушкина. «Полина в «Рославлеве» (около 1811 г.) «Руссо знала наизусть» (IV, III). Ср. о княжне Полине в «Евгении Онегине» II, XXX (III, 275).

298

III, 274 (Е. О., II, XXVII).

299

III, 324 (Е. О., V, V).

300

III, 379 (Е. О., VII, III).

301

III, 360 (Е. О, VII, I).

302

III, 369 (Е. О., VII, XXVIII).

303

III, 403 (Е. О., VIII, XLVI). Любовь к сельскому кладбищу (ср. II, 188–189: «Когда за городом задумчив я брожу…» 1836 г.) получила отчетливую форму в душе вашего поэта впервые не под влиянием ли известной элегии Грея, переведенной Жуковским?

304

III, 887 (Е. О., VIII, XIV).

305

III, 403 (Е. О., VII, XLVII).

306

Г. Сиповский подбирает аналогии к выражениям в письме Татьяны из различных мест «Новой Элоизы».

307

III, 295 (Е. О., III, XXXI).

308

III, 404 (VIII, V):

Прости ж…

И ты, мой верный идеал,

и 405 (VIII, LI):

А ты, с которой образован

Татьяны милый идеал.

Ср. III, 258 (Е. О., I, LCII):

Так я, беспечен, воспевал

И деву гор, мой идеал…

и III, 383 (Е. О., VIII, V):

И вот она (муза) в саду моем

Явилась барышней уездной

С печальной думою в очах,

С французской книжкою в руках.

Термин «уездная барышня» см. еще III, 312 (Е. О., IV, XXVIII). Об «уездных барышнях», тип которых так нравился Пушкину, имеются интересные указания в его произведениях. См. в особенности IV, 76–77 («…что за прелесть эти уездные барышни!… главное из их существенных достоинств: особенность характера, самобытность (individualité), без чего, по мнению Жан-Поля, не существует и человеческого величия» и «Отрывки из романа в письмах» (1831 г.). В «Письме Лизы» читаем: «Вообще здесь более занимаются словесностью, чем в Петербурге… Теперь я понимаю, почему Вяземский и Пушкин так любят уездных барышень; они – их истинная публика» (IV, 353). Ср. там же в конце X письма (о Лизе): «…час от часу более в нее влюбляюсь. В ней много увлекательного. Эта тихая, благородная стройность в обращении – главная прелесть высшего петербургского общества, – а между тем что-то женское, снисходительное, доброродное. В ее суждениях нет ничего резкого, жестокого. Она не морщится перед впечатлениями… Она слушает и понимает вас. Редкое достоинство в наших женщинах…» Там же далее о другой «милой девушке»: «Эта девушка, выросшая под яблонями, воспитанная между скирдами, природой и нянюшками, гораздо милее наших однообразных красавиц, которые до свадьбы придерживаются мнения маменек, а после свадьбы мнения мужьев» (IV, 359). См. еще в V плане «Русского Пелама» (1835 г.): «Балы, скука большого света, происходящая от бранчивости женщин». Конечно, далеко не все и из «уездных барышень» были одобряемы Пушкиным. См., напр., характеристику псковских барышень – III, 308.

309

Ср. признание самого Пушкина в «Путешествии Евгения Онегина»: Бычков. Вновь открытые строфы романа «Евгений Онегин». Р. старина, 1888, № 1, стр. 250: «Иные нужны мне картины» и пр. (III, 408–409).

310

Соч. II, I, 209–210 («Сон», 1816):

Ах, умолчу ль о мамушке моей.

По рассказам современника, Пушкин «как же еще любил-то Арину Родионовну… И он все с ней, коли дома, чуть встанет утром, уж и бежит ее глядеть: «Здорова ли, мама?» – он ее все мама называл». На ее возражение: «Какая я тебе мать», отвечал: «Разумеется, ты мне мать: не то мать, что родила, а то, что своим молоком вскормила». Тимофеева К. Могила Пушкина и село Михайловское. Русская старина, 1899, № 5, стр. 271. Ср. III, 315 (E. О., IV, XXXV):

Но я плоды моих мечтаний

И гармонических затей

Читаю только старой няне,

Подруге юности моей.

311

Шевырев не без основания усматривал в Онегине «ходячий тип западного влияния на всех ваших светских людях».

312

VII, 81 (письмо к кн. П.А. Вяземскому 1824 г.): «С другой стороны деньги, Онегин, святая заповедь Корана – вообще мой эгоизм». В «Е. О.», I, XXV (III, 244) читаем:

Второй Каверин, мой Евгений…

О Каверине см. данные у Л.Н. Майкова. Соч. П., I, примеч., стр. 358 и след. Об А.Н. Раевском см. Л. Грота. Первенцы Лицея и его предания в «Складчине». СПб., 1874, стр. 373 и в ст. Сиповского. Р. стар., 1899, № 6, стр. 566–568. См. еще Зап. Смирновой, 1, 307: «Ты слишком нравишься женщинам! – воскликнул Пушкин, – ты смотришь прекрасным и печальным юношей, ты можешь быть и есть мой Онегин, хотя задумал я его, когда ты еще тайком читал Селику».

313

III, 236 (Е. О., I, V).

314

III, 237 (Е. О., I, VII).

315

III, 243 (Е. О., I, XXIII).

316

III, 367 (Е. О., VII и XXII).

317

III, 398 (Е. О., VIII, XXXIV–XXXV).

318

III, 367 (Е. О., VII, XXIII).

319

III, 365 (Е. О., VII, XIX):

…столь с померкшею лампадой,

И груда книг, и под окном

Кровать, покрытая ковром,

И видь в окно сквозь сумрак лунный,

И… бледный полусвет,

И лорда Байрона портрет,

И столбик с куклою чугунной

Под шляпой с пасмурным челом,

С руками сжатыми крестом.

Байрон и Наполеон I – вот чьи изображения нашли место в кабинете Онегина согласно с романтическими идеалами.

320

III, 366–367 (VII, XXII). См. еще III, 282:

В постеле лежа, наш Евгений

Глазами Байрона читал…

321

В предисловии в изданному им в 1831 г. русскому переводу романа «Адольф». Новое издание русского перевода, принадлежащего Львовичу-Кострице, выпущено Ледерле (Моя библиотека, № 123 и 124. СПб.,1894). Об этом романе см. ст. Ch. Glauser-a: Benjamin Constant’s «Adolph» – в Zeitschrift für franzôsische» Sprache and Litteratur, XVI, Heft 5 (1894).

322

Онегин мог

Вести и мужественный спор

О Байроне и Бенжамене (III, 236).

323

По словам кн. Вяземского, «характер «Адольфа» – верный отпечаток времени своего. Он прототип Чайльд Гарольда и многочисленных его потомков. В этом отношении творение cиe не только роман сегодняшний (roman da joar), подобно новейшим светским, или гостинным, романам, оно еще более роман века сего. Все свойства Адольфа, хорошие и худые отливки совершенно современные». Пушкин также признавал Адольфа идеалом женщин своего времени (см. IV, 351). Вторым из романов, «в которых отразился век и современный человек», мог быть «Мельмот» Maturin-а, упомянутый в «Онегине» (III, XII–III, 286). Пушкин называл Мельмотом Теплякова; см. П. Бартенева: «Пушкин в Южной России». Русский архив, 1866, 1148–1149.

324

III, 284 (Е. О., III, IX).

325

О чтении Онегина см. выше. См. еще III, 251 (Е. О., I, XLIV: «Читал, читал, а все без толку»). Адольф много читал, испытывая душевные страдания в горе любви, как и Онегин.

326

Онегин назван «философом в осьмнадцать лет».

327

Первоначально Онегин испытывал «тоскующую лень» (III, 237, Е. О., I, VIII). Затем (ib., 219–250, XXXVII–XXXVIII):

…рано чувства в нем остыли;

Ему наскучил света шум…

…русская хандра

Им овладела понемногу…

…к жизни вовсе охладел…

328

III, 351 (Е. О., I, XIV):

Мне нравились его черты,

Мечтам невольная преданность…

III, 352:

Открыл я жизни бедной клад.

329

III, 360 (Е. О., VII, V):

Отшельник праздный и унылый.

330

III, 252 (к Е. О., I, XIV):

Я стал взирать его очами…

В замену прежних заблуждений,

В замену веры и надежд

Для легкомысленных невежд.

331

III, 268 (Е. О., II, к XVI):

В прогулке их уединенной

О чем ни заводили спор…

…Евгений

Немилосердно поражал.

332

III, 267 (Е. О., II, XIV):

Хоть он людей, конечно, знал

И вообще их презирал;

Но (правил нет без исключений)

Иных он очень отличал.

Ср. VII, 95: «Онегин нелюдим для деревенских соседей. Как полагаем, причиной тому то, что в глуши, в деревне все ему скучно и что блеск один может привлечь его».

333

III, 251 (Е. О., I, XI):

…резкий, охлажденный ум.

– 252 (Е. О., I, XLV):

…Онегина язык

Меня смущал, но я привык

К его язвительному спору,

И к шутке, с желчью пополам,

И к злости мрачных эпиграмм.

III, 416:

…легкомысленное мненье

О всем… полное презренье

Ко всем.

334

III, 250 (Е. О., I, XXXVIII):

угрюмый, томный.

– 252 (Е. О., I, XIV):

угрюм…

Кто жил и мыслит, тот не может

В душе не презирать людей.

Ср. III, 307 (IV, XV):

Всегда нахмурен, молчалив,

и 367 (VII, XXIV):

Чудак печальный и опасный.

335

III, 309 (Е. О., IV. XVIII):

…людей недоброхотство

В нем не щадило ничего;

– 252 (I, XIV):

…ожидала злоба

Слепой Фортуны и людей.

III, 251 (Е. О., I, XV): неподражательная странность;

– 384 (VIII, LIII): корчить чудака;

– 404 (VIII, L): Мой спутник странный.

336

III, 384 (Е. О., VIII, VII):

Стоит безмолвный и туманный.

Для всех он кажется чужим.

337

III, 384 (Е. О., VIII, VII):

Стоит безмолвный и туманный.

Для всех он кажется чужим.

338

III, 251 (Е. О., I, XLIII): Томясь душевной пустотой…

339

См. III, 237–240 (Е. О., I, IX–XIII, XV) и 304–305 (IV, X).

340

III, 251 (Е. О., I, XLIII, XLIV):

…Труд упорный

Ему был тошен:

….преданный безделью.

341

III, 291 (Е. О., III, XXV):

Татьяна любит не шутя,

И предается безусловно

Любви, как милое дитя.

– 342 (VI, III):

«Погибну, Таня говорит:

Но гибель от него любезна.

Я не ропщу: зачем роптать?»

и пр.

342

«Ma douleur était morne et solitaire, je n’espérais point mourir avec Ellénore; j’allais vivre sans elle, dans ce désert de monde que j’avais souhaité tant de fois de traverser indépendant. J’avais brisé ce coeur, compagnon du mien, qui avait persisté à se dévouer à moi dans sa tendresse infatigable» («Моя скорбь была томная и одинокая. Я не надеялся умереть с Элеонорою; я готовился жить без нее в сей пустыне света, которую желал столько раз пройти независимый. Я сокрушил существо, меня любившее; я сокрушил сие сердце, бывшее товарищем моему – сердце, которое упорствовало в преданности своей ко мне, в нежности неутомимой») (Перевод П.А. Вяземского).

343

III, 386–387 (E. O., VIII, XII):

Дожив без цели, без трудов,

До двадцати шести годов,

Томясь в бездействии досуга,

Без службы, без жены, без дел,

Ничем заняться не успел.

344

III, 257 (E. О., I, LIX):

Хандра ждала его на страже,

И бегала за ним она,

Как тень иль верная жена.

(VIII, XIII):

Им овладело беспокойство,

Охота к перемене мест

(Весьма мучительное свойство,

Немногих добровольный крест)…

И путешествия ему,

Как все на свете, надоели…

345

III, 255 (Е. О., I, XVIII):

С душою, полной сожалений,

И опершися на гранит,

Стоял задумчиво Евгений…

346

Ср. III, 270 (Е. О., II, XIX):

…пламенная младость

Не может ничего скрывать…

– 322 (IV, l):

И тайна брачная постели,

И сладостной любви венок

Его восторгов ожидали.

347

См. III главу «Адольфа».

348

Так, напр., Онегин не был застенчив, как Адольф, не был столь слабохарактерен, столь чувствителен и, с другой стороны, столь жесток; в отличие от Адольфа этот «повеса» (III, 235) был свободен от таких крайностей; выделяясь «холодной душой», Онегин все-таки, по словам поэта, не лишен иногда благородства (см. III, 309, Е. О., IV, XVI); нет в нем и нерешительности; наоборот, в нем чувствуются уже особенности русского характера, выступившие еще ярче в «Герое нашего времени».

349

III, 250 (Е. О., I, XXXVIII):

Недуг, которого причину

Давно бы отыскать пора,

Подобный английскому сплину,

Короче – русская хандра.

350

Так, у IIIатобриана престарелый père Souël преподает Рене, выслушав историю последнего, наставление, в котором называет этого героя тоски юным мечтателем, жертвующим общественными обязанностями своим бесполезным мечтаниям; в неприязненном созерцании света еще нет гениальности. Но тем не менее Рене не отрицает в повествовании от своего ореола.

351

III, 367–368 (Е. О., VII, XXIV–XXV).

352

III, 385 (Е. О., VIII, IX).

353

Сближение хандры Онегина со сплином встречается несколько раз в поэме.

354

Разочарование Онегина относилось не только к обществу людей (III, 225. Е. О., I, XII–XIII), но и вообще к «мира совершенству» (III, 267. Е. О., II, XI). В беседах Онегина с Ленским

…все рождало споры

И к размышлению влекло:

Племен минувших договоры,

Плоды наук, добро и зло,

И предрассудки вековые,

И гроба тайны роковые,

Судьба и жизнь, в свою чреду,

Все подвергалось их суду.

355

Онегин страстно влюбляется лишь под конец повествования, как Вертер, и притом в замужнюю даму, но на отличие его от Вертера намекает Пушкин в словах (III, 250. Е. О., I, XXXVIII):

Он застрелиться, слава Богу,

Попробовать не захотел.

356

Поэт прибегал, между прочим, к форме представления Онегина своим знакомым и другом, влиянию которого подпал отчасти в силу сходства положения (III, 252. Е. О., I, XLI):

Я был озлоблен, он угрюм;

Страстей игру мы знали оба:

Томила жизнь обоих нас:

В обоих сердца жар погас;

Обоих ожидала злоба

Слепой Фортуны и людей

На самом утре наших дней

и т. п.

Многое сближало Пушкина по выходе из Лицея, да и потом, с Онегиным, напр., хандра (см., напр.,VII, 123), образ деревенского житья (VII, 182), но поэт протестовал против полного отожествления автора с его героем (см. III, 258. Е. О., I, LVI):

Всегда я рад заметить разность

Между Онегиным и мной,

Чтобы насмешливый читатель,

Или какой-нибудь издатель

Замысловатой клеветы,

Сличая здесь мои черты,

Не повторял потом безбожно,

Что намарал я свой портрет

и пр.

357

Разумею не столько пресыщенных жизнью бар екатерининского времени, о скуке которых упоминала уже поэзия прошлого века (Державин), сколько истинно образованных русских, побывавших за границей и выносивших оттуда много благородной тоски, как Радищев; об А.А. Петрове, друге Карамзина, см. в ст. г. Сиповского. Р. старина, 1899, №. 6, стр. 565. У него же см. и о Лиодоре, разочарованном герое одной из повестей Карамзина.

358

Ср. резкие суждения Онегина и самого поэта о русской литературе: III, 268 (Е. О., II, к строфе XVI), 251 (Е. О., I, XVI), 398 (VIII, XXXV). В III гл., стр. XXVII (стр. 292) читаем:

Я знаю: дам хотят заставить

Читать по-русски. Право, страх!

Могу ли их себе представить

С «Благонамеренным» в руках!

Ср. в предисловии к первой части Онегина (1823 г.; III, 420); см. выше в начале II главы.

359

Обращаем внимание читателей на это выражение, важное для понимания таких произведений, как «Поэт» и «Чернь».

360

IV, 111–113. Ср. любовь Татьяны к народу.

361

«Вернуться в Россию зачем? Что делать в России?» писала из Венеции еще Елена, героиня новости Тургенева «Накануне».

362

О том свидетельствуют отзывы критики, современной «Онегину»; см. у В.В. Сиповского. Р. стар., 1899, № 6, стр. 560 и в отдельном оттиске: «Онегин, Татьяна и Ленский (К литературной истории Пушкинских «типов»). СПб., 1899, стр. 23.

363

IV, 77; «сверх того носил он черное кольцо с изображевием мертвой головы».

364

Сколь ни далек Базаров от Онегина, но все-таки он потомок последнего в полном следовании модному течению западной культуры и отрицательном отношении к русской действительности.

365

См. предисловие Пушкина к первой части Онегина 1825 г. (III, 419–420). Ср. еще VII, 59: «забалтываюсь донельзя» и 62: «захлебываюсь желчью». Н. Раевский нашел сатиру и цинизм «в Онегине» (VII, 70), но сам поэт говорит, что о сатире и помина нет в «Евгении Онегине» (VII, 117). Тем не менее он опасался, что цензура не пропустит этой поэмы (VII, 72, 79, 82, 81). «Горе от ума» гораздо ýже по замыслу. Суждения Пушкина о нем разобраны в ст. А. Залдкина «Литературно-критические воззрения А.С. Пушкина». Р. старина, 1859, № 6, стр. 553. Изображение общества времени Пушкина по произведениям последнего см. в речи И.A. Малиновского «Русская общественная жизнь в поэтическом изображении А.С. Пушкина». Томск, 1899.

366

Ср. выше (стр. 102) о Мельмоте.

367

Русская старина, 1888, № 1, стр. 240.

368

Ост. арх., I, 183, письмо кн. Вяземского из Москвы 1818 г.: «В одних женщинах нахожу я здесь удовольствие, ибо точно имею в них много друзей. Большая часть наших женщин двумя столетиями перегнала наших мужчин. У здешних бригадиров ум еще ходит в штанах с гульфиками».

369

Справедливо выразился кн. Вяземский, что «Адольф не идеал».

370

Р. стар., 1888, № 1, стр. 250.

371

Ib., 258.

372

lb., 258 и 250.

373

Записки Смирновой, I, 159: «У французов прежде был Lignon, затем пасторали великого века и пастушеские идилии XVIII столетия. Все это только салонная литература. Подобные сюжеты можно рисовать на ширмах, на экранах, на веерах, на панно над дверями и, наконец, на потолках вместе с олимпийскими богами и апофеозом короля-солнца».

374

lb., 150–151.

375

Ib., 151: (читал) «Жан-Жака – очень молодым, а позже никогда, потому что он для меня очень скучен». Ср. выше. Разочаровалась потом в Руссо и сестра нашего поэта Ольга: Павлищев Л. Из семейной хроники. Воспоминания об А.С. Пушкине. М., 1890, стр. 20.

376

Влияние Руссо отзывается еще в «Повестях Белкина» (IV, 54): «Я вас люблю, – говорит герой «Метели» своей не узнанной пока жене. – Я поступил неосторожно, предаваясь милой привычке, привычке видеть и слышать вас ежедневно…» (Марья Гавриловна вспомнила первое письмо St. Preux).

377

II, 98. Пушкин, по-видимому, не разделял мнения Байрона об этом поэте. Следы знакомства с ним открываются хотя бы в словах: «We are seven»: Зап. Смирн., I, 144.

378

Соч. II, I, 287.

379

V, 22.

380

«Деревня» 1818 г. (I, 205–206). Поэт приветствует «пустынный уголок, приют спокойствия, трудов и вдохновенья». См. выборку мест, свидетельствующих об «идиллических стремлениях» Пушкина, в брошюре Б. Никольского «Поэт и читатель в лирике Пушкина». СПб., 1899, стр. 115 и след.

381

I, 207.

382

I, 297.

383

II, 30.

384

II, 13. Ср. у Б. Никольского стр. 46, примеч. 2.

385

Оставляем А.Н. Радищева в стороне, потому что речь идет о поэтах.

386

Картины, изображавшие крепостного пахаря (см. Киевскую старину, 1899, № 4, стр. 152–153), как бы иллюстрация стихов Пушкина:

Здесь рабство тощее влачится по браздам

Неумолимого владельца.

387

I, 206. Это стихотворение – одно из целого ряда тех, которыми поэт «чувства добрые пробуждал», по выражению Пушкина, быть может, повторившего слова Александра I.

388

Зап. Смирновой, I, 157: «Полетика рассказывал мне, что некоторые из пьес Шекспира играют в праздник Рождества на фермах. Вот это слава! Если когда-нибудь крестьяне поймут моего «Бориса Годунова» – это тоже будет слава. Я буду знать, что сделал нечто хорошее, настоящее, понятное для всех».

389

II, 193 (к жене): «Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит…»

390

Ср. слова Руссо о том, что «Il n’y a rien de beau que ce qui n’est pas» (Прекрасно лишь то, чего нет на свете), и Шиллера в стих.: «Начало нашего века»:

…На всей земле неизмеримой

Десяти счастливцам места нет.

Заключись в святом уединенье,

В мире сердца, чуждом суеты.

391

Ср. Зап. Смирновой, I, 340: «Я смотрю на Неву, и мне безумно хочется доплыть до Кронштадта, вскарабкаться на пароход… Если б я это сделал, что бы сказали? Сказали бы: он корчит из себя Байрона. Мне кажется, что мне сильнее хочется уехать очень, очень далеко, чем в ранней молодости, когда я просидел два года в Михайловском…» «Мне именно теперь бы следовало уехать с женой в деревню, по крайней мере на год».

392

Там написано одно из самых замечательных юношеских стихотворений Пушкина – «Деревня». Там же для поэта позднее

…безмолвно пролетали

Часы трудов, свободно вдохновенных;

там совершился в нем и нравственный переворот, ознаменовавший наступление зрелости в его мысли. См. II, 173–181 и ниже в III главе. Оставляем в стороне Каменку, где были написаны элегии «Редеет облаков летучая гряда…», «Я пережил свои желанья», окончание «Кавказского пленника» и др.

393

См. ст. Н. Овсянникова «Малинники и воспоминание об А.С. Пушкине». Моск. вед., 1899, № 68.

394

См. Н. Овсянникова «Болдино и воспоминание о А.С. Пушкине». Моск. вед., 1899, № 96.

395

В письме, напр., к Плетневу в марте 1831 г. (VII, 261) Пушкин выражал желание «не доехать» в Петербург и «остановиться в Царском Селе. Мысль благословенная! Лето и осень, таким образом, провел бы я в уединении вдохновительном…»

396

Прямой поэт, по словам Пушкина (К Н**, 1831 – прибавочные стихи: II, 168),

…сетует душой

На пышных играх Мельпомены.

397

См. ниже о стихотворении «Из Пиндемонте».

398

Ср. статью Н. Котляревского в декабрьской кн. «Cosmopolis» a 1898 г.

399

III, 238 (Е. О., I, IX).

400

III, 273 (Е. О., II, XXIX–XXX).

401

lb., 284 (III, IX–X). Об увлечении русского общества XVIII в. романами см. в книге Сиповского В.В. «Н.М. Карамзин, автор «Писем русского путешественника». СПб., 1899; там же на стр. 456 указаны другие статьи и монографии, содержащие данные о том.

402

III, 286–286 (Е. О., III, XI–XIII).

403

III, 366 (Е О., VII, XXI).

404

III, 312 (Е. О., IV, XXII). Ср. 332 (Е. О., XXIII): («для Татьяны наконец» «кочующий купец» Задеку

…уступил за три с полтиной,

В придачу взяв еще…

…Мармонтеля третий том.

405

III, 322 (E. О., IV, L): разумеется роман семейственный.

406

III, 319 (Е. О., IV, XLIII). Ср. ib., 89 («Граф Нулин»):

В Петрополь едет он теперь…

С романом новым Вальтер-Скотта…

407

Пушкин читал «Клариссу» в Михайловском в 1824 г. и писал о ней брату (VII, 92): «Читаю Клариссу: мочи нет, какая скучная дура!» Такой резкий отзыв значительно смягчен позднее: «Многие читатели согласятся со мною, что Кларисса очень утомительна и скучна, но со всем тем роман Рнчардсонов имеет необыкновенное достоинство» (V, 216 – 1834 г.; ср. ib., 249).

408

IV, 350–351.

409

Ib., 350.

410

Ibid.

411

Ср. подобное же наблюдение Поливанова: Сочинения А.С. Пушкина с объяснениями их и сводом отзывов критики, т. IV. М., 1887, стр. 161.

412

IV, 356, 353, 255. В конце отрывков Владимир Z. пишет другу: «Кроме Лизы есть у меня для развлечения одна милая девушка, моя родственница» и т. д. Весьма благосклонный отзыв о последней не есть ли предвестие, что Лизу должна была постигнуть участь Татьяны?

413

III, 286 (Е. О., III, XIII):

Быть может…

Унижусь до смиренной прозы:

Тогда роман на старый лад

Займет веселый мой закат.

Не муки тайные злодейства

Я грозно в нем изображу,

Но просто вам перескажу

Преданья русского семейства;

Любви пленительные сны

Да нравы нашей старины и т. д.

Ср. в тексте суждения Пушкина о Вальтере Скотте. Роман в письмах и задуманный Пушкиным «Русский Пелам» (ср. Зап. Смирн., I, 307) не были ли попыткой осуществления этого плана?

414

IV, 353.

415

См., напр., в ст. Галахова «О подражательности наших первоклассных поэтов». Р. старина, 1888, № 1, стр. 27 и след.: «У Пушкина в конце «Капитанской дочки», именно в сцене свидания Марьи Ивановны с императрицей Екатериной II, есть тоже подражание. Здесь образцом служит Вальтер Скотт, романы которого очень ценились нашим поэтом, назвавшим их, в одном письме, «пищей для души». Дочь капитана Миронова поставлена в одинаковое положение с героиней «Эдинбургской темницы» Дженни, дочерью шотландского фермера» и т. д. Ср. замечание Пушкина: «Пафоса много в «Эдинбургской темнице», в характере Дженни Динз; сцена ее свидания с королем Яаковом очаровательна» (Зап. Смирновой, I, 159 и у Черняева стр. 80–82 и 206–207).

416

VII, 159 («Что за чудо Дон-Жуан» и т. д.) и 56 («пишу… роман в стихах… – вроде Дон-Жуана»), но в другом письме (VII, 117–118) Пушкин, однако, просил не сравнивать Онегина с Дон Жуаном Байрона.

417

V, 302.

418

Зап. Смирновой, I, 158.

419

Другие суждения Пушкина о Вальтере Скотте приведены у Черняева, стр. 64–65.

420

Зап. Смирновой, I, 159; см. еще там же стр. 165–168, в особенности: «Вальтер Скотт сделал одно характерное замечание: «Нет ничего более драматичного, чем действительность». Я того же мнения. И еще есть разница между действующими лицами Дюма и Скотта. Bcе герои Скотта одушевлены политической идеей; они действительно играли политическую роль» (стр. 167; ср. стр. 208).

421

V, 32: «О романах Вальтер-Скотта» (1825 г.). См. еще V, 303: «чопорность и торжественность романов Арно и г-жи Котен».

422

IV, 352.

423

Зап. Смирновой. I, 159. В письме из Михайловского 1821 г. (VII, 87) читаем: «Les conversations de Byron! Walter-Scott! Это пища души».

424

I, 219.

425

См. Анненкова Материалы, 96–96, Л.Н. Майкова «Пушкин», 10 и Зап. Смирновой, I, 165. Подражания и переводы Пушкина из Шенье начинаются с 1820 г. (I, 216).

426

I, 337, 340, 342.

427

Зап. Смирновой, I, 147.

428

См. Черняева «А.С. Пушкин как любитель античного мира и переводчик древнеклассических поэтов». Каз., 1899. Анненков. Пушкин, Материалы, 69 признает, что «большая часть антологических стихотворений Пушкина навеяна чтением Андре Шенье, но есть между обоими поэтами и существенная разница» (мера и изящество, «тонкий психологический анализ»). Ср. Б. Никольская. Поэт и читатель в лирике Пушкина, стр. 39.

429

Зап. Смирновой, I, 152. Ср. V, 43: «Поэт, напитанный древностью, коего даже недостатки проистекают из желания дать французскому языку формы греческого стихосложения».

430

Несколько точнее оно в черновике письма 1823 г.: «Он истинный грек… C’est un imitateur savant», но рядом и с этими словами читаем: «От него так и пахнет Феокритом и Анфологиею». Пушкин забыл, что А. Шенье своим пристрастием к античной древности и ее созданиям примыкал к родным ему поэтам XVIII и даже XVI вв. и в этом отношении внес мало новизны: он только имел более вкуса, таланта и лучше писал в античном стиле. Но А. Шенье подобно Ронсару смешивал безразлично все произведения древности, подражал подражателям, не был поэтом свободных порывов вдохновения, а был по преимуществу поэтом ученого мозаического мастерства, и о чистом элленизме у него не может быть и речи: этот хороший ученик древних был также истинным сыном XVIII в.

431

См. то же письмо: VII, 56. В поэзии Шенье были уже некоторые ноты, предвещавшие поэзию Ламартина, Гюго и Альфреда де Мюссэ.

432

I, 258–260: «К Овидию».

433

VII, 56.

434

I, 342 и 338.

435

Когда Васильчиков доложил в 1821 г. Александру I об обширном политическом заговоре, император долго был безмолвен и затем, после глубокого раздумья, сказал: «Дорогой Васильчиков, вы, который находитесь на моей службе с начала моего царствования, вы знаете, что я разделял и поощрял эти иллюзии и заблуждения… Не мне карать!..»

436

См. выше в конце I главы.

437

Ост. арх., I, 240.

438

I, 252.

439

Шляпкин. К биографии Пушкина, стр. 27–28. См. еще статью А. Слезскинского «Преступный отрывок элегии «Андре Шенье» (Из судебного процесса А.С. Пушкина, А. Леопольдова, Коноплева и др.)». Р. стар., 1899, № 8. Сенат в окончательном приговоре обратил вннмание на неуместность выражения «несчастным».

440

Напр., в словах (I, 388):

Я зрел твоих сынов гражданскую отвагу,

Я слышал братский их обет,

Великодушную присягу

И самовластию бестрепетный ответ.

Выше было уже сказано, что либералы 20-х годов «самовластием» называли самодержавие.

441

См. в записках барона М.А. Корфа (Р. стар., 1899, № 8, стр. 310) слова импер. Николая о свидании с Пушкиным после коронации в Москве: «Что вы бы сделали, если бы 14 декабря были в Петербурге, спросил я его между прочим. Был бы в рядах мятежников, отвечал он, не запинаясь». Должно, впрочем, сказать, что некоторые подробности в рассказе Корфа возбуждают сомнения: так, судя по словам самого Пушкина (см. выше – во вступлении), «царственную руку подал» поэту сам император, а не наоборот. Б. Никольский (Поэт и читатель в лирике Пушкина, стр. 45) приписывает элегии «Андре Шенье» весьма важное значение в творчестве Пушкина: она «в области его гражданских воззрений знаменует такой же поворот, как «Пророк» во всем его мировоззрении… С нее начинается совершенная ясность и определенность в мыслях Пушкина о свободе. Мятеж, революция осуждены им окончательно и как поэтом, и как гражданином; в трибуны он боле не метит, – он сознает, что его гражданский подвиг не выходит за пределы поэзии. Но он не отрекся ни от народной, ни от личной свободы»… Это утверждение не совсем верно, как явствует из письма Пушкина к кн. П.А. Вяземскому (VII, 137: «Читал ты моего А. Шенье в темнице? Суди о нем как иезуит – по намерению) и из стихов (о свободе, I, 338):

…ты придешь опять со мщением и славой

И вновь враги твои падут,

и из обращения Шенье к самому себе (I, 341):

Гордись и радуйся, поэт:

Ты не поник главой послушной

Перед позором наших лет;

Ты презрел мощного злодея;

Твой светоч, грозно пламенел,

Жестоким блеском озарил

Совет правителей бесславных:

Твой бич настигнул их, казнил

Сих палачей самодержавных…

Ты пел Маратовым жрецам

Кинжал и деву-эвмениду…

Падешь, тиран! Негодованье

Воспрянет наконец…

442

Запрещенный цензурою 1825 г. отрывок элегии «Андре Шенье»: I. 338.

443

Ср. И. Житецкого «Из первых лет жизни Пушкина на юге России». Р. стар., 1899, № 5, стр. 302. Якушкин. О Пушкине. М., 1898, стр. 46–47.

444

I, 230:

Задумчивый, забав чуждаюсь я…

I, 259:

С душой задумчивой…

Соч. II, I, 287:

И гул дубрав горам передавал

Мои задумчивые звуки.

I, 236:

Приду ли вновь…

Воспоминать души моей мечты?

I, 383:

Простите, сумрачные сени,

Где дни мои прошли в тиши,

Исполнены страстей и лени

И снов задумчивых души.

То же почти буквально в «Е. О.» (IV, XIV) – III, 37: «…Дни мои текли, исполнены… снов задумчивой души». И т. п.

445

Triste et pensivejeunesse (грустно и задумчиво), по выражению Шенье.

446

Ср. с цитированными выше элегическими стихами Пушкина слова, влагаемые в уста Шенье (I, 393–340):

«…Надежды и мечты,

И слезы и любовь, друзья, сии листы

Всю жизнь мою хранят…»

Пора весны его с любовью, тоской

Промчалась перед ним… Красавиц томны очи,

И песни, и пиры, и пламенные ночи,

Все вместе ожило…

«Куда, куда завлек меня враждебный гений?

Рожденный для любви, для мирных искушений,

Зачем я покидал безвестной жизни сень,

Свободу и друзей, и сладостную лень?

Судьба лелеяла мою златую младость,

Беспечною рукой меня венчала радость,

И муза чистая делила мой досуг:

На шумных вечерах друзей любимый друг,

Я сладко оглашал и смехом, стихами

Сень, охраненную домашними богами».

Читая это, как бы слышите повествование Пушкина о его собственной юности.

447

III, 314 (Е. О., IV, XXXII–XXXIII).

448

Зап. Смирновой, I, 196. Пушкин сближал себя с Шенье (VII, 169 и 168).

449

Мы видели, что, по мнению Пушкина, «цель художества есть идеал».

450

II, 22. У Шенье (Oeuvres poétiques de André de Chénier. Avec une notice et des notes par M. Gabriel de Chénier, T. I. Par. MDCCCLXXIV, p. 129) последним четырем стихам Пушкина соответствуют:

…Comme lui je me plais à chanter

Les rustiques chansons que j’aime à répéter.

Adoucissent pour moi la route de la vie.

Route amère et souvent de naufrages suivie.

Cp., однако, также p. 251.

451

Поливанов. Соч. Пушкина, I, 245 и 260. Народ, имеющий, по словам поэта, для своей глупости и злобы «бичи, темницы, топоры» – не французы ли, возведшие А. Шенье на плаху?

452

См. выше – в I главе.453

II, 50.

454

Ср. у А.Н. Пыпина. Истор. р. лит., т. IV. СПб.,1899, стр. 382 и след.

455

Майкова Л.Н. Пушкин, стр. 343–344.

456

II, 2–3. См. об этом стихотворении Н.Ф. Сумцова. Этюды об А.С. Пушкине, вып. I. Варш., 1893, стр. 11–15.

457

II, 190 (1836):

Веленью Божию, о муза, будь послушна,

Обиды не страшась, не требуя венца,

Хвалу и клевету приемли равнодушно

И не оспаривай глупца.

458

Вкратце см. о них в заметке Е. Porçbowicza: «Gdzie jest zrôdło wiary Mickiewicza w godność proroczą poety? – Pamiçtnik Towarzystwa literackiego imienia Adama Mickiewicza rocznik VI, We Lwowie 1898, str. 310–315.

459

Уже в послании «К П.П. Каверину» (1817 г. Соч. II, 1, 258) читаем

И черни презирай ревнивое роптанье.

Ср. там же I, 265: Пусть чернь слепая суетится…

Затем в «Деревне» 1819 г. (I, 205):

Я здесь от суетных оков освобожденный,

Учуся в истине блаженство находить…

Роптанью не внимать толпы непросвещенной…

В стих. «Никите Всеволод. Всеволожскому» (1810, 1, 209):

Итак, от наших берегов,

От мертвой области рабов,

Капральства, прихотей и моды

Ты скачешь в мрачную Москву…;

«Кн. А.М. Горчакову» (также 1819 г.; I, 211):

Опасною прельщенный суетой,

Терял я жизнь, и чувства и покой;

Но угорел в чаду большого света

И отдохнуть убрался я домой.

И т. п.

460

См. у Л.Н. Майкова. Пушкин, стр. 144, 149–151. Пушкин «перечитывал Кольриджа» в 1830 г.: V, 187.

461

В марте 1824 г. Пушкин писал из Одессы (VII, 74): «Читая Библию, святой дух иногда мне не по сердцу», а осенью того же года из Михайловского (VII, 92): «Библию, библию! и непременно французскую»; ср. еще ib., 98; Зап. Смирновой, I, 266–267 – о заимствовании идеи «Пророка» из Иезекииля (?) и там же 140. Незеленов. А.С. Пушкин в его поэзии. СПб., 1882, стр. 216–247, указал для «Пророка» на 6-ю главу пророка Исаии.

462

См. VII, 168 («Я пророк» и пр.) и выше, во вступлении, ссылку на II, 3, где приведено сведение о том, что стихотв. «Пророк» оканчивалось стихами:

Восстань, восстань, пророк России!

Позорной ризой облекись

И с вервьем вкруг смиренной выи

К царю… явись!

463

IV, 357–358 (Е. О., VI, XLVI–XLVII); выдержку полностью см. выше.

464

Выше приведены уже из Зап. Смирновой, I, 196, слова Пушкина: «Альфред де Виньи говорил кому-то, что люди платят черною неблагодарностью поэтам, открывающим им идеалы. Говорил он это по поводу Андрея Шенье и его смерти».

465

I, 337 («Андрей Шенье»):

Меж тем, как изумленный мир

На урну Байрона взирает…

Зовет меня другая тень.

466

«Il lit dans les astres la route que nous montre le doigt du Seigneur» (Он читает по звездам дорогу, которую указует Господь), – восклицает Чаттертон о поэте.

467

В «Египетских ночах» Чарский назначает темой импровизации: «Поэт сам избирает предметы для своих песен, толпа не имеет права управлять его вдохновением» (IV, 392). Чарский – сам Пушкин: Майков. Пушкин, 11.

468

В «Пророке» учение Пушкина о призвании поэта достигает своей вершины; другие стихотворения об отношении поэта к толпе – лишь частное раскрытие общего возвышенного понятия о поэте, выразившегося в стихотв. «Пророк».

469

См., напр., V, 247: «Публика, о которой Шамфор спрашивал так забавно: сколько нужно глупцов, чтобы составить публику…» Ранее те же слова читаем в переписке кн. П.А. Вяземского: Остафьевский архив, I, 291.

470

Зап. Смирновой, I, 252, слова Пушкина: «Существует одно основное положение: это что миром управляла мысль; разумная воля единиц или меньшинства управляла человечеством».

471

II, 128: «Эхо» (1881).

472

I, 208:

И неподкупный голос мой

Был эхо русского народа.

473

См. выше стихотв. «Близ мест, где царствует Венеция златая…».

474

Оттуда одобрение Пушкиным «Моисея» Альфреда де Виньи: «Поэт прекрасно понял то чувство одиночества, которое должен был испытывать Моисей среди людей, так мало понимавших его» (Зап. Смирн., I, 196). Иначе, по-видимому, относился Пушкин к «Чаттертону», где так же, как и в «Стелло», провозглашается возвышенная роль поэта; см. Зап. Смирн., 289 и след.

475

См. выше. Это отметил и г. Венгеров в своей характеристике русской литературы XIX в.

476

II, 50: «Чернь». См. выше выдержку из V, 302 о том, что «цель художества есть идеал, а не нравоучение».

477

I, 287 (1822 г.):

Я говорил пред хладною толпой.

Но для толпы ничтожной и глухой

Смешон глас сердца благородный, —

Я замолчал…

Ср. замечание об «обезьянах просвещения», о «светской черни» в «Рославлеве» (1831 г., – IV, 113) и не раз выступающий в его поэзии протест против нелепостей «общественного мнения» (напр., III, 345. Е. О., VI, XI). См. еще Сумцова. Этюды III, 10 и Зап. Смирн., I, 293.

478

Соч. II, I, 95.

479

II. 190. Ср. выше о желании Пушкина, чтобы крестьяне поняли когда-нибудь его «Бориса Годунова».

480

I, 324. Это та же «светская чернь» (III, 385. Е. О., VIII, X).

481

I, 259.

482

Уже в 1824 г. Пушкин назвал Гёте «полупокойником» (VII, 82).

483

Пушкин поставил их рядом в словах (III, 238. Е. О., I, IX):

Любви нас не природа учит,

А Сталь или Шатобриан.

484

См. о том в Записках Смирновой, I, 308–308. Ср. подробности разговора о m-me de Staёl («У Коринны только и видны, что руки да сверкающие глаза. В Коринне сказываюсь волнение женщины, которая хочет нравиться без красоты, но… она была несравненно лучше своей подруги, искреннее и простодушнее…»; «Г-жа де Сталь пустилась в описание ландшафтов…»; «…гений в тюрбане») с характеристикой ее в «Рославлеве» (напр.: «…были по большей части недовольны ею. Они видели в ней толстую бабу, одетую не по летам. Тон ее не понравился, речи показались слишком длинны и рукава слишком коротки… проницательные черные глаза m-me de-Stаёl» и т. п.; IV, 112–118). Эти и подобные совпадения, не раз отмечаемые нами, интересны, между проч., и как одно из доказательств подлинности и верности записок Смирновой при некоторой неточности их по местам в передаче отдельных выражений.

485

Пушкин вспоминает об этом посещении в «Рославлеве» (IV, 113): «…она видела ваш добрый, простой народ, и понимает его» и проч. См. выше.

486

V, 23: «Читая ее книгу Dix anniels d’éxil (Десять лет мучения), можно видеть ясно, что, тронутая ласковым приемом русских бояр, она не высказала всего, что бросилось ей в глаза. Не смею в том укорять красноречивую, благородную чужеземку, которая первая отдала полную справедливость русскому народу, вечному предмету невежественной клеветы писателей иностранных. Эта снисходительность, которую не смеет порицать автор рукописи, именно и составляла главную прелесть той части книги, которая посвящена описанию нашего отечества. Г-жа Сталь оставила России, как священное убежище, как семейство, в которое она была принята с доверенностью и радушием. Исполняя долг благородного сердца, она говорит об нас с уважением и скромностью, с полнотою душевною хвалит, порицает осторожно, не выносит сора из избы».

487

IV, 113.

488

Ibid.

489

V, 34: «….удаленная от всего милого ее сердцу, семь лет гонимая деятельным деспотизмом Наполеона, принимая мучительное участие в политическом состоянии Европы»… IV, 113: «…десять лет гонимая Наполеоном, благородная добрая М-mе de Staël, насилу убежавшая под покровительство русского императора…» V, 25: «Эту барыню удостоил Наполеон гонения, монархи доверенности, Европа уважения».

490

IV, 115: в ответ на замечание: «Пусть мужчины себе дерутся и кричат о политике; женщины на войну не ходят, им дела нет до Бонапарта», Полина сказала: «Стыдись, разве женщины не имеют отечества? разве нет у них отцов, братьев, мужей? разве кровь русская для нас чужда? Или ты полагаешь, что мы рождены для того только, чтобы на бале нас вертели в экосезах, а дома заставляли вышивать по канве собачек? Нет! Я знаю, какое влияние женщина может иметь на мнение общественное. Я не признаю уничижения, к которому присуждают нас. Посмотри на M-me de Staël. Наполеон боролся с нею, как с неприятельскою силой… А Шарлотта Кордэ? а наша Мария Посадница? а княгиня Дашкова? Чем я ниже их? Уж верно не смелостью души и решительностью». Должно, впрочем, заметить, что после этих слов читаем такое замечание ее подруги: «Увы, к чему привели ее необыкновенные качества души и мужественная возвышенность ума?» Затем приведены слова: «Il n’est de bonheur que dans les voies communes», о которых см. ниже.

491

Пушкин называет раз де Сталь «сочинительницею Коринны» (IV, 112); см. еще V, 24: «Какое сношение имеют две страницы «Записок» с Дельфиною, Коринною, Взглядом на французскую революцию и проч.». Г. Сиповский (Р. стар., 1899, № 5, стр. 324 и сл., отд. отт., 16) находит, что «поразительно близка к Татьяне Дельфина г-жи Сталь – и по характеру и по судьбе… Этот образ положительно необходим для критики Пушкинской Татьяны, так как он уясняет многие стороны ее души, остающиеся без этого сближения в тени… Как и «Дельфина», роман Пушкина – чисто «психологический», в котором сквозит очень ясная тенденция автора провести ту же идею, что вложена в роман г-жи Сталь. В лице нашей Татьяны тоже изображена борьба личности со средой, борьба, известная нам из жизни Дельфины». Мнение г. Сиповского страждет преувеличением. Общая идея пушкинского романа, не исключая борьбы самого поэта с «общественным мнением», гораздо шире определения г. Сиповского: это – «шуточное описание нравов» (III, 420) со включением, конечно, психологического анализа характеров героя и героини, принадлежавшего к технике повествовательных произведений, как ее понимал Пушкин. Татьяна не может назваться представительницею сознательной «борьбы личности со средой» – борьбы, какую вел сам поэт и которую в эпической форме выразил впервые в «Кавказском пленнике», а не в «Онегине». Сходство между Татьяной и Дельфиной не простирается на все подробности, которые указывает г. Сиповский. Так, неясно, почему бы и у Татьяны признать mauvaise tête. Но, конечно, может быть, не без знакомства с типами романтических героинь в романах и в жизни Запада конца прошлого и настоящего века (Valérie г-жи Криднер и Corinne M-me de-Staël) Пушкин вознес высоко образ женщины с идеальными стремлениями, причем, однако, его Татьяна реальнее и в то же время выше романтических героинь Запада (см. о последних статью R. Deberdt: «Femmes sensibles et exu-bérances romantiques» в Revue des Revues, 15 Septembre 1899): в ней нет излишка восторженности, и не признает она и теории свободной любви. Что до развязки «Онегина», то она не есть сколок с заключения романа де Сталь, и см. об этой развязке объяснение Пушкина в Зап. Смирновой, I, 311: «Я как-то не вижу развязки, конца, который был бы логичным, возможным и естественным». Пушкин указывал затем на то, что «впрочем, Горе от ума не имеет развязки, Мизантроп также, Байроновский Дон Жуан тоже ее лишен»…

492

Соч. Пушкина, I, 70: в библютеке его за целым рядом поэтов,

…хмурясь важно,

Их грозный аристарх

Является отважно

В шестнадцати томах:

Хоть страшно стихоткачу

Лагарпа видеть вкус,

Но часто, признаюсь,

Над ним я время трачу.

О переводе Пушкиным статьи «Об эпиграмме» из «Cours de Littérature» Лагарпа см. Майкова. Пушкин, стр. 47, 87. Пушкин выказывает знакомство и с другими произведениями Лагарпа (VII, 157).

493

V, 252: «Французская обмельчавшая словесность envahit tout. Знаменитые писатели не имеют ни одного последователя в России, но бездарные писаки, грибы, выросшие у корней дубов: Дорат, Флориан, Мармонтель, Гимар, М-ме Жанлис овладевают русской словесностью…» Пушкин принял, однако, под свою защиту новейшую французскую литературу против нападок Лобанова в 1836 г. (V, 300 и след.). Об отношении Пушкина к младшим французским современникам его будет сказано далее.

494

С сочинениями де Сталь Пушкин был несомненно знаком уже с 1822 г. (V, 14). В письме 1822 г. (VII, 34) читаем: «Английская словесность начинает иметь влияние на русскую. Думаю, что оно будет полезнее влияния французской поэзии, робкой и жеманной». V, 303,1836 г.: «Ныне влияние французской словесности было слабо» и т. д. Ср. сходные суждения кн. Вяземского.

495

См., напр., III, 200 (примеч. к Е. О., I, XIII); V, 227.

496

V, 23–25: «О Г-же Сталь и Г-нe Муханове».

497

VII, 164.

498

Пушкин признавал Шатобриана первым французским писателем своего времени и не совсем благоволил, как то вскоре увидим, к романтикам, выступившим в 20-х годах, считая и Гюго непервостепенным талантом. «Пушкин находит, что проза Шатобриана стоит всех стихов молодых поэтов с 1815 г. У него есть проблески гения, которых Пушкин не находит у поэтов» (Зап. Смирн., I, 140). По словам Пушкина, относящимся в 1886 г. (V, 301), французский народ «и ныне гордится Шатобрианом и Балланшем». В следующем году Пушкин опять назвал Шатобриана «первым французским писателем», «первым мастером своего дела» (V, 361), «первым из современных французских писателей, учителем всего пишущего поколения» (V, 366). Последнее выражение весьма достопримечательно. Оно верно в отношении французских романтиков, лиризм которых ведет начало с Шатобриана, и в то же время, быть может, не лишено значения для уразумения западноевропейских отношений к поэзии Пушкина.

499

Покровитель и друг Пушкина А.И. Тургенев был, по словам Пушкина, «апостолом Бонштетена и Шатобриана в России». Зап. Смирн., I, 139.

500

IV, 115.

501

Приводимые (в 1831 г.) Полиною слова Шатобриана: «Il n’est de bonheur qne dans les voies communes» – повторил в том же году и сам Пушкин в одном из своих писем (VII, 260). Прямые следы чтения Шатобриана встречаются несколько раз в произведениях Пушкина, именно: I, 259; III, 276; V, 119.

502

Соч. II, I, 233–234. Отмечаем в особенности такие, напоминающие приключения Рене, интересные выражения, как: «Иду в леса», «Оставь меня пустыням и слезам». Ср. «пустыню» в стихотв. «Сон» 1816 г. См. еще в первоначальной редакции стихотв. «Друзьям» того же 1816 г. (Соч. II, I, примеч., 316):

Среди беседы вашей шумной

Один уныл и мрачен я….

…пролетел миг упоений,

Я радость светлую забыл…;

в «Послании Дельвигу» (ib., примеч., 377):

…для меня прошли, увяли наслажденья!..

…все прошло на век – и скрылись в темну даль

Свобода, радость, восхищенье!

См. также зачеркнутые первоначальные стихи «Безверия» (1817; Соч. II, I, примеч., 492):

Найдите там его, где илистый ручей

Проходит медленно среди нагих полей,

Где сосен вековых таинственные сени

Шумя на влажный мох склонили вечны тени.

Взгляните: бродит он с увядшею душой,

Своей ужасною томимый пустотой,

То грусти слезы льет, то слезы сожаленья;

Напрасно ищет он унынью развлеченья…

503

I, 241. 213. Ср. в стихотв.: «Ты, сердцу непонятный мрак» (1822; VII, LVII):

Мечтанье жизни разлюбя,

Счастливых дней не знав от века…

504

I, 242; вместо «его», поставленного мною ради лучшего согласовала со всем изложением, в подлиннике стоит «меня».

505

Cм. указание этих упоминаний Пушкина о «лени» – у А.Н. Пыпина. Ист. р. лит., IV, 381.

506

V, 366: «Два тома столь же блестяще, как и все прежние его произведения».

507

Ibid.: «Поминутно из-под пера его вылетают вдохновенные страницы».

508

Ibid.: «Несомненные красоты».

509

Ibid.: «Он поминутно забывает критические изыскания и на свободе развивает свои мысли о великих исторических эпохах, которые сближают с теми, коих сам он был свидетель».

510

lb.: «Много искренности, много сердечного красноречия, много простодушия (иногда детского, но всегда привлекательного) в сих отрывках, чуждых историй английской литературы, но составляющих главное блистательное достоинство «Опыта». Отметим, в связи с этим, еще рельефное указание у Пушкина на «неподкупную совесть» Шатобриана, «который, поторговавшись немного с самим собою, мог бы спокойно пользоваться щедротами нового правительства, власти, почестями и богатством, предпочел им честную бедность»… Видимо, Пушкин уважал Шатобриана как личность, а не только как писателя.

511

Зап. Смирновой, I, 153 (Пушкин о «Гении христианства»): «Шатобриан за исключением «Рене» ни в чем меня не трогает; десять строк Данте стоют всей его книги…» Ib., 305: «Рене» в сто раз выше «Новой Элоизы», так как чувствуется, что Шатобриан излил свою душу в своих книгах». В этом отношении Пушкин представлял противоположность Грибоедову, который не любил мечтательности: Кадлубовский. Несколько слов о значении А.С. Грибоедова в развитии русской поэзии. К., 1896, стр. 9.

512

Пушкин еще незадолго до своей кончины назвал Шатобриана «первым из современных писателей».

513

Мы видели, что

«…недугом,

…которого причину

Давно бы отыскать пора,

был одержим «современный человек!»

С его безнравственной душой.

Себялюбивой и сухой,

Мечтанью преданной безмерно,

С его озлобленными умом,

Кипящим в действии пустом».

514

II, 145 (1833 г.). См. сейчас цит. «le vogue des passions» Шатобриана и выше выдержки о «задумчивости» поэзии Пушкина. Напрасно поэт говорил в 1822 г. (см. выше), что он «разлюбил мечтание жизни».

515

Ср. замечание Пушкина об этой стороне деятельности Шатобриана: «Во Франции, после XVII века, религиозный элемент совершенно исчезает из произведений изящной словесности. Он появляется снова только с Шатобрианом, который ставит в заголовке книги слово «христианство» – хотя он главным образом поражен эстетическими красотами католицизма, и Ламартином, который в заглавии поэтического произведения употребляет слово «религиозные» (Зап. Смирн., I, 149).

516

V, 188–189 («О книге А.Н. Муравьева: Путешествие к св. местам». СПб., 1832): «Молодого нашего соотечественника привлекло туда не суетное желание обрести красок для поэтического романа, не беспокойное любопытство, не надежда найти насильственные впечатления для сердца усталого и притупленного. Он traverse (проходит через) Грецию – préoccupé (обеспокоен) одною великой мысли; он не старается, как Шатобриан, воспользоваться противоположностью мифологий Библии и Одиссеи; он не останавливается, он спешит…»517

V, 313: «Шатобриан и Купер представили нам индийцев с их поэтической стороны, и закрасили истину красками своего воображения… и недоверчивость к словам заманчивых повествователей уменьшала удовольствие, доставляемое их блестящими произведениями».

518

Childe Harold’s Pilgrimage. I, iv:

…long ere scarce a third of his pass’d by.

Worse than adversity the Childe befell;

He felt the fulness of satiety:

Then loathed he in his native land to dwell,

Which seem’d to him more lone than Eremite’s sad cell.

в расцвете жизненного мая,

Заговорило пресыщенье в нем,

Болезнь ума и сердца роковая,

И показалось мерзким все кругом:

Тюрьмою – родина, могилой – отчий дом.

(Перевод В. Левика)

519

В 1819 г., по словам А.И. Тургенева, Байрон был «гением-воскресителем» Жуковского (Ост. арх., I, 286: «Жуковский им бредил и им питался; в планах его было много переводов из Байрона, которого мы все лето читали. Я нагреваюсь им и недавно купил полное издание в семи томах» (Ib., 334). Тургенев, как и Вяземский, восхищался Чайльд Гарольдом и «уродливым произведением Байрона: «Манфред», трагедия. Жуковский хотел выкрасть из нее лучшее» (Ib., 286). Вяземский «читал и перечитывал лорда Байрона, разумеется, в бледных выписках французских» и замечал: «Что за скала, из коей бьет море поэзии» (Ib., 326) И.И. Козлов, «бывший танцмейстер (лихой танцовщик), лишившийся ног и приобретший вкус к литературе», выучился в три месяца по-английски и перевел Байронову «Bride of Abydos» («Абидосская невеста») (Ib., 336 и 551) и Португальскую песню.

520

I, 248.

521

I, 299.

522

Выражение гр. М.С. Воронцова (1824 г.). Уже Смирнова заметила (1, 46): «Пушкина сравнивают с Байроном только для того, чтобы уронить Пушкина и сказать, что он подражает Байрону. Чаще всего это говорят люди, никогда не читавшие Байрона, как, напр., Катон» (гр. Бенкендорф).

523

См. названную брошюру г. Сиповского «Пушкин, Байрон и Шатобриан», стр. 3—14 и рецензию на нее в № 8 «Русского богатства», 1899. К сожалению, свод г. Сиповского не полон, и даже из русских трудов не названа, напр., речь Н.И. Стороженко: «Влияние Байрона на европейскую литературу («Р. вед.» и «Пантеон литературы», 1888, март, современная летопись, II – 25). В дополнение к перечню суждений о байронизме Пушкина, приведенному у г. Сиповского, можно бы прибавить еще ряд заслуживавших внимание разысканий, каковы: Harnack, Poschkin und Byron (Zeitschrift für Vergieichende Litteraturgeschichte und Renaissance – Litteratur, N. F., I Bd. (1888), 5-tes и 6-tes Heft, 396–410), M. Zdziechowski, Byron i jego wiek, t. II, Krak. 1897, 156–212, Tretiak, рецензия на книгу II (в Kwartalnik Historiczny 1898, zesz. IV, 800–817: «Bajronizm w literaturach slowiaûskich») и статья: «Mickiewicz i Puszkin jako bajronisci» (Ateneum 1899, Maj, 267–278, Czerwiec, 460–478); Weddigen, Lord Byron’s Einfiuss auf die europäischen Litteraturen der Neuzeit», Hannover 1883, 111–114 и т. д. В последнее время явилась брошюра Н. Тихомирова Пушкин в его отношении к Байрону», Витебск, 1899.

524

Ср. отзыв Мицкевича в некрологе Пушкина, помещенном в «Globe» 1837 г. Обвиняя Пушкина в том, что он слишком подражал Байрону, даже Мицкевич заметил: «Il n’était pas un fanatique Byroniste, nous l’appelerions plutôt Byroniaque» («Он не был фанатиком Байрона, мы бы назвали его байроньяком»).

525

Пушкина укоряли уже довольно рано в том, что он подражал Байрону в аристократизме. См. еще стих. «Моя родословная, или Русский мещанин». Вольное подражание лорду Байрону (II, 107):

Родов униженных обломок,

И, слава Богу, не один,

Бояр старинных я потомок.

526

VII, 182: «Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног… Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России? Если царь даст мне свободу, то я месяца не останусь… Услышишь, милая, в ответ: он удрал в Париж и никогда в проклятую Русь не воротится. Ай да умница!»

527

III, 258. Привожу здесь и ниже более ранние суждения Пушкина о Байроне, относящиеся ко времени увлечения нашего поэта Байроном и непосредственно следовавшему; отзывы, сделанные после перелома в воззрениях Пушкина, будут изложены впоследствии.

528

VII, 80.

529

VII, 158.

530

VII, 159.

531

I, 280.

532

I, 304–305.

533

См. выше – в начале II главы (стр. 54–55).

534

I, 292. Уже со времени появления этого стихотворения в печати (в 1824 г.) многие в лице Демона, изображенного поэтом, усматривали А.Н. Раевского, и тоже повторяют иные и теперь (Сиповский «Онегин, Татьяна и Ленский», стр. 29–31 отдельного оттиска). Но Поливанов в статье «Демон Пушкина. На основании нового пересмотра рукописей поэта» (Русск. вестник, 1886, № 8) справедливо заметил, что это – «не портрет действительного лица, как толковала любопытствующая публика» (стр. 849; ср. стр. 843). Нельзя только согласиться с выводом Поливанова, что «Демон Пушкина есть прекрасный эскиз великого художника, набросанный им при создании одной из знаменательных картин своего романа, а именно в тот момент его создания, когда он окончательно определял фигуру его героя» (Онегина). Обратим внимание на указание поэта, с какого момента стал являться ему Демон: для нас не важно упоминание о том, что поэта привлекали тогда еще новизной

И взоры дев, и шум дубравы,

И ночью пенье соловья;

гораздо определеннее указание, что тогда

…возвышенные чувства,

Свобода, слава и любовь,

Так сильно волновали кровь.

Из этого упоминания, кажется, можно вывести с полным основанием, что первые явления Демона восходили еще к поре петербургского житья поэта (в последнее время пребывания в Лицее и по выходе из последнего) до перехода на юг, когда Пушкина еще не постигло разочарование в грехах о свободе и доброй славе. Это подтверждается также и приведенным уже выше, относящимся к 1816 году упоминанием:

…пролетел миг упоения,

Я радость светлую забыл;

Меня печали мрачный гений

Крылами черными покрыл.

Ср. в стих. «В.Л. Давыдову» (1821; VII, 21): «Клянусь, не внемля сатане», и в «Разговоре книгопродавца с поэтом»:

…ярые виденья,

С неизъяснимою красой.

Вились, летали надо мной

В часы ночного вдохновенья.

Все волновало нежный ум:

Цветущий луг, луны блистанье,

В часовне ветхой бури шум,

Старушки чудное преданье.

Какой-то демон обладал

Моими играми, досугом;

За мной повсюду он летал,

Мне звуки дивные шептал,

И тяжким, пламенным недугом

Была полна моя глава…

Ясно, что в образе демона мы имеем олицетворение мрачного раздумья, начавшего посещать поэта уже с последних лет пребывания в Лицее. Такое толкование согласно с объяснением, данным самим поэтом (Анненков. Александр Сергеевич Пушкин в Александровскую эпоху. СПб., 1874, стр. 153): «Не хотел ли поэт олицетворить сомнение? В лучшее время жизни сердце, не охлажденное опытом, доступно для прекрасного… противоречия существенности рождают сомнение. Оно исчезает, уничтожив наши лучшие поэтические предрассудки души… Недаром великий Гете называет вечного врага человечества – духом отрицающим. И Пушкин не хотел ли в своем «Демоне» олицетворить сей дух отрицания или сомнения и начертать в приятной картине печальное влияние его на нравственность вашего века?» Нет никакого основание не доверять вслед за г. Сиповским этому свидетельству поэта, вполне согласному с приведенными выше и собранными также в статье Поливанова данными о продолжительной неоднократной работе Пушкина над образом Демона. К A.Н. Раевскому, как его описывают знавшие его лица, вряд ли подходят такие выражения, сохранившиеся в черновых рукописях поэта, как следующее:

Непостижимое волненье

Меня к лукавому влекло.

И я мое существованье

С его навек соединил…

С его неясными словами

Моя душа звучала в лад…

или (I, 286):

Ужели он казался прежде мне

Столь величавым и прекрасным?

Ужели… глубине

Я наслаждался сердцем ясным?

Кого ж… возвышенной мечтой

Боготворить не постыдился!..

Быть может, в этих стихах речь идет об образе, сродном тому, о котором говорилось еще в стихотв. 1830 г. (см. выше) как о «волшебном демоне – лживом, но прекрасном». Пушкину, по-видимому, с раннего времени был известен величавый образ Мильтонова сатаны. В стихотв. «Бова» (1815 г.; Соч. II, I, 95) читаем:

За Мильтоном и Камоэнсом

Опасался я без крыл парить,

Не дерзал в стихах бессмысленных

В серафимов жарить пушками,

С сатаною обитать в раю…

Но вернее, что Пушкин под своим Демоном разумел кого-то другого. Вряд ли то был Вольтер, хотя в сейчас названном отрывке «Бова» (ib., 96) Пушкин выразился об авторе «Жанны Орлеанской»:

О Вольтер, о муж единственный,

Ты, которого во Франции

Почитали богом неким,

В Риме дьяволом, антихристом,

Обезьяною в Саксонии…

и хотя не без воспоминаний о сатире Вольтера «Le diable» Пушкин мог затеять в 1821 г. «сатиру, в которой выступал сатана» (I, 267). Согласно с указанием самого Пушкина, следует иметь в виду гётевского Мефистофеля, с которым наш поэт мог быть рано знаком благодаря Кюхельбекеру. К Мефистофелю хорошо подходит пушкинская характеристика «Демона». Но вспомним, что и Байрон казался Пушкину демоном в «Гяуре» и «Чайльд Гарольде». По словам Анненкова, («Пушкин в Александровскую эпоху», стр. 151), согласным со свидетельством П.Л. Чаадаева, переданным г. Бартеневым (Р. архив, 1866, стр. 1140: с Байроном он начал знакомство в Петербурге, где учился по-английски и брал для этого у Чаадаева книжку Газлита «Рассказы за столом»), «Пушкин принялся на Кавказе за изучение английского языка, основы которого знал и прежде». Не поэзия ли Байрона толкнула Пушкина к этому изучению уже в Петербурге? При том увлечении английским поэтом, о котором свидетельствуют приведенные выше выдержки из переписки в 1819 г. друзей Пушкина, кн. П.А. Вяземского и А.И. Тургенева, странно было бы, если бы Пушкин не интересовался уже тогда великим британским поэтом. С последним он мог знакомиться во французском переводе, подобно Вяземскому, читавшему «Чайльд Гарольда» также во французском переложении. Что до усвоения Пушкиным английского языка, о том см. примеч. на стр. 648 Ост. архива. К собранным там данным следует прибавить, что составленную Пушкиным фразу на английском языке находим уже в его письме от 12 марта 1825 г. (VII, 113). Конечно, «Демон» Пушкина не вполне подходил к самому Байрону, но обрисовка первого не далека от демонического типа, как последний представал в целом ряде произведений Байрона, сделавшихся известными Пушкину к 1823 г. Усматривает отношение пушкинского «Демона» к Байрону и г-н Третяк: Ateneum, 1899, Maj, str. 284–286.

535

I, 201.

536

I, 281:

Увидел я толпы безумной

Презренный, робкий эгоизм…

…мне дружба изменила,

Как изменила мне любовь…

В стихотворении «К***», написанном до 12 апреля 1822 г., читаем (I, 286):

И свет, – и дружбу, – и любовь

В их наготе отныне вижу.

Но все прошло! остыла в сердце кровь,

И мрачный (вар.: ужасный) опыт ненавижу.

Разоблачив пленительный кумир,

Я вижу…

537

I, 265.

538

V, 60: «Каин… относится к роду скептической поэзии Чайльд-Гарольда».

539

В «Чайльд Гарольде» мысль названа «демоном». Свободная мысль является единым уцелевающим нашим благом. См. Сh. Наг. Pilgr., IV.

540

I, 200.

541

III, 268.

542

III, 268–269.

543

I, 271. Первоначальная редакция (VII, XVII) несколько предшествовала I песне «Онегина» и написана до 28 мая 1823 г. В этом первичном наброске также речь идет о «сердцу непонятном мраке, приют отчаянья слепого, ничтожественен, пустой призрак», но поэт превозмогает ужасную мысль о том, обращаясь к ничтожеству со словами:

Ты чуждо мысли человека,

Тебя страшится гордый ум…

и затем задаваясь вопросом:

Ужели с ризой гробовой

Все чувства брошу я земные

И чужд мне станет мир земной?..

Не буду ведать сожалений,

Тоску любви забуду я?

Всего этого не находим в окончательной редакции.

544

Childe Harold’s pilgrimage, II, VII–IX:

Pursue what Chance or Fate proclaimed best;

Peace waits us on the shores of Acheron…

Yet if, as holiest men have deem’d, there be

A land of souls beyond that sable shore,

To shame the doctrine of the Sadducee

And sophists, madly vain of dubious lore;

How sweet it were in concert to adore

With those who made our mortal labours light!

To hear each voice we fear’d to hear no more!..

There, thou! – whose love and life together fled,

Have left me here to love and live in vain —

Twined with my heart, and can I deem thee dead

When busy Memory flashes on my brain?

Well – I will dream that we may meet again,

And woo the vision to my vacant breast:

If aught of young Remembrance then remain,

Be as it may Futurity’s behest,

Forme 't were bliss enough to know thy spirit blest!

……… Все лучшее, что рок дает, возьмем,

Нам берег Ахерона даст забвенье.

Там сытый гость под гнетом принужденья

Не явится на пир: покой им куплен сном.

Но если бы, наперекор безверью,

Как думают святые, край такой

Нашелся бы, где за могилы дверью

Нас к жизни призывали бы иной,

Там Бога мы б усердно прославляли,

Сродняясь вновь с друзьями, что не раз

Нас утешать старались в дни печали;

Вкушая сладость встреч, что мы не ждали,

И чествуя мужей, добру учивших нас.

Мой друг! любя расстался ты с землею…

В том мире смерть соединила б нас!

Когда моя душа полна тобою,

Мне верить ли, что ты навек угас?

В осиротелом сердце образ милый

Носить я буду; светлые мечты

И память о былом дают мне силы

Надеяться на встречу за могилой…

Возликовал бы я, узнав, что счастлив ты.

(Перевод В.В. Левика)

545

Оттуда выражение о загробном мире:

…там, где все блистает

Нетленной славой и красой,

Где чистый пламень, пожирает

Несовершенство бытия…

Вообще Пушкин не порывал резко с воззрениями и обычаями своей среды и в годы увлечения Байроном, напр. (I, 277), «в чужбине» свято наблюдал

Родной обычай старины

и, «выпустив на волю птичку»

При светлом празднике весны,

…стал доступен утешенью;

За что на Бога мне роптать,

Когда хоть одному творенью

Я мог свободу даровать?

Это были стихи на «трогательный обычай русского мужика в Светлое воскресенье выпускать на волю птичку» (VII, 82).

546

I, 286. Ср. I, 238: «Я разлюбил свои мечты…»

547

Там же.

548

I, 287.

549

В прощании Чайльд Гарольда этому рефрену несколько соответствует стих:

Welcome, welcome ye dark blue waves!

к которому следует прибавить еще из Ch. Har. Pilgr., IV, clxxix:

Roll on, thou deep and dark blue Ocean-roll!

550

Остаф. арх., I, 338 и 353.

551

См. выше выдержку из заметки Пушкина по поводу «Демона», приведенной Анненковым. Ср. V, 55: «Скептицизм, во всяком случае, есть только первый шаг умствования».

552

Сам Пушкин сравнивал «Графа Нулина» с «Беппо» (VII, 179).

553

Период, когда Пушкин сравнительно чаще подпадал по временам настроению, навеваемому поэзией Байрона, закончился собственно с написанием стихотворения «К морю». Но, как увидим, отдельные вспышки байронического настроения повторялись до 30-х годов, и манеру Байрона готовы усматривать еще в «Домике в Коломне».

554

См. выше, где указаны места писем Пушкина, выясняющие отношение «Евгения Онегина» к «Дон Жуану». Поэт писал в конце (VII, 117–118), что в Дон Жуане «нет ничего общего с Онегиным»… «если уже и сравнивать Онегина с Дон Жуаном, то разве в одном отношении, кто милее к прелестнее (gracieuse), Татьяна или Юлия?» Интересно, что Пушкин хотел было свести Онегина и Байрона: Зап. Смирн., I, 311.

555

III, 236 (E. О., I, IV).

556

III, 319 (E. О., IV, XVI).

557

III, 250 (E. О., I, XXXVIII).

558

III, 285 (Е. О., III, XII).

559

III, 251–213 (E. О., I, XII, XIII).

560

III, 252, 267 (E. О., I, XVII, XV).561

См. в указанной выше стат. Поливанова.

562

III, 252:

Открыл я жизни бедной клад

В замену прежних заблуждений,

В замену веры и надежд

Для легкомысленных невежд.

563

I, 293:

Меня к лукавому влекло…

Я стал взирать его глазами,

Мне жизни дался бедный клад.

564

III, 386 (Е. О., VIII, XV).

565

III, 402 (Е. О., VIII, XII).

566

III, 305 (Е. О., IV, XI).

567

III, 394 (Е. О., VIII, XXX).

568

III, 404 (Е. О., VIII, l).

569

III, 380. Татьяна же, как мы видели, была, по словам поэта, «русская душой».

570

VII, 50; ср. VII, 153. Взгляд Тэна на эту особенность поэзии Байрона в сущности тот же.

571

III, 258 (E. О., I, VII).

572

III, 386 (Е. О., III, XII).

573

VII, 15.

574

II, 38. Павлищев. Воспоминания, 21, называет это стихотворение «любимыми стихами» Пушкина.

575

Ср. в «Каине», акт II, сц. II, слова Каина:

…Why do I exist?

Why art thou wretched? wy are all things so?

Ev’n he who made us must be, as the maker

Of things unhappy! To produce destruction

Can surely never be the task of joy etc.

Ср. выше слова Пушкина (V, 50) о принадлежности «Каина» «к роду скептической поэзии Чайльд Гарольда». О следах воздействия Байрона на те или иные образы и мысли в лирике Пушкина см. у H.О. Сумцова. Этюды, II, 15; III, 72; IV, 2, 9. 62.

576

V, 302–303.

577

В 1830 г. Пушкин писал (V, 131) в последней главе «Онегина»: «Осьмую главу я хотел было вовсе уничтожить и заменить одною римскою цифрою, но побоялся критики… Мысль, что шутливую пародию можно принять за неуважение к великой и священной памяти, также удерживала меня. Но Child Harold стоял на такой высоте, что, каким бы тоном о нем ни говорили, мысль оскорбить его не могла во мне родиться».

578

Уже Фарнгаген (в «Jahrbficher far wissenschaftliche Kritik», откуда статья его была переведена в «Сыне Отечества» 1839 г.) отметил, что Пушкина отличала от Байрона «свежая веселость». В этой черте сказался-де истинный поэт, потому что настоящая поэзия есть радость и утешение и «только для того снисходит ко всем скорбям и страданиям».

579

Из путешествия Онегина.

580

III, 356 (Е. О., VI, XLIII–XLIV). Ср. VII, 51–52: «Новая печаль мне сжала грудь» и пр.

581

III, 409.

582

Это было отмечено уже критикой, современной Пушкину, напр. Надеждиным, перепечатку суждений которого см. у Поливанова. Сочинения Пушкина, IV, 120–134; см., напр., замечание о «Фламандской картинке» отъезда Тани в Москву и о том, что описание Москвы в V главе Онегина «сделано истинно – Гогартовски».

583

См. стихотв. «On this day I complete my thirty sixth year».

584

I, 238.

585

III, 357 (Е.О., VI, XLV).

Подробному развитию и обоснованию некоторых мыслей, намеченных в настоящем этюде, будет посвящена особая статья в «Университетских известиях».

586

Вопрос, затронутый мною, слишком серьезен и обширен, чтоб я мог претендовать на полное и независимое решение его, особенно в узких пределах моей речи. Мне хотелось только набросать общую схему решения этого вопроса, как она может представляться на основании сделанных уже наблюдений и сопоставлений.

587

Тургенев. Сочинения, изд. Маркса, ХП, стр. 334.

588

Сочинения А.Н. Майкова, изд. Маркса, 1893, т. I, стр. 498.

589

Современник 1855 г., т. 52, стр. 52.

590

Пушкин считал Рылеева своим учеником в стихе, это подтверждал и сам Рылеев. А.Н. Пыпин в «В. Европы» 1895 г., кн. XI, стр. 261.

591

А.Н. Майков, II, 458.

592

Письма гр. А. Толстого. В. Евр., 1895, кн. XI, 189–190 стр.

593

Майков, I, 29.

594

Майков, I, 482 – 4.

595

А. Толстой, I, стр. 221.

596

Л. П. Полонский, П. Перцова – Филос. течения р. поэзии, 1896 г., стр. 284, 287, 297 и др.

597

I, стр. 37.

598

Иллюзии поэтического творчества. Эпос и лирика гр. А.К. Толстого. Н.М. Соколова. СПб., 1890, стр. 223 и др.

599

Ср. Соколова passim, Страхова. Заметки о Пушкине и др. поэтах. Киев, 1897, стр. 239.

600

А.П. Майков Мережковского. Филос. течения р. поэзии, стр. 319 и др.

601

Стр. 190, В. Евр., 1895, XI.

602

Разумеем первую половину его деятельности.

603

Стихотворение А.Н. Плещеева 1898 г., XIII стр. Во вторую половину деятельности Плещеева поэзия его, сохраняя благородство настроений, лишена уже «страстности», жизнерадостности и веры в свои силы.

604

Сочинения, изд. Маркса, XII, стр. 336, 341.

605

Материалы 1855 г., стр. 127.

606

Сочинения, под ред. Морозова, V, 15–16. Ср. Жданова. Памяти В. Г. Белинского, 1899, 3.

607

II отр. «Египетских ночей».

608

Как живет и работает гр. Л.Н. Толстой, стр. 72. «У Пушкина», говорил Мериме, «поэзия чудным образом расцветает как бы сама собою из самой трезвой прозы». Тот же Мериме постоянно применял к Пушкину известное изречение: «Proprie communia dicere», признавая это умение самобытно говорить общеизвестное за самую сущность поэзии, той поэзии, в которой примиряются идеальное и реальность. Он также сравнивал Пушкина с древними греками, по равномерности формы и содержания, образа и предмета, по отсутствию всяких толкований и моральных выводов… Прочтя однажды «Анчар», он после конечного четверостишия заметил: «Всякий новейший поэт не удержался бы тут от комментариев». Мериме также восхищался способностью Пушкина вступать немедленно in médias res, брать «быка за рога», как говорят французы… Тургенев, XII, 336.

609

Н. Страхов. Критические статьи об И.С. Тургеневе и Л.Н. Толстом, изд. 3, стр. 278 и далее. Заметки о Пушкине, стр. 73.

610

Ibid, стр. 337.

611

Сочинения, изд. Маркса, I, стр. 44–45.

612

Ср. Сочинения А. Григорьева, I, стр. 237. Ср. Страхова: «Война и Мир» – «тоже некоторая семейная хроника. Именно это хроника двух семейств: семейства Ростовых и семейства Болконских. Это – воспоминания и рассказы о всех важнейших случаях в жизни этих двух семейств и о том, как действовали на их жизнь современные им исторические события. Разница от простой хроники заключается только в том, что рассказу дана более яркая, более живописная форма»… В самой обрисовке историч. лиц и событий Пушкин предтеча Толстого: «Пугачев, например, выведен на сцену (в Капит. дочк.) с такою удивительною осторожностью, какую можно найти только у гр. Л.Н. Толстого, когда он выводит пред нами Александра I, Сперанского и пр. Но мы не можем показать всего глубокого сходства между «Войною и миром» и «Капитанской дочкой», если не вникнем во внутренний дух этих произведений»… Крит. статьи, стр. 279–281 и др.

613

Венок на памятник Пушкину, стр. 277.

614

«Пушкин показал в «Капитанской дочке», как простые русские люди могут возвышаться в исполнении своего долга до истинного героизма; задолго до повестей Толстого он решил, в чем состоят истинная храбрость: капитан Миронов – предшественник капитана Хлопова (в рассказе Л.Н. Толстого «Набег») и даже Кутузова (как он изображен в «Войне и мире»). К старику Миронову в полной мере приложимо то, что у Л.Н. Толстого сказано о Хлопове: «В фигуре капитана было очень мало воинственного, но зато в ней было столько истины и простоты, что она необыкновенно поразила мена. Вот кто истинно храбр, – сказалось мне невольно»… Если через весь роман Толстого проходит красною нитью та мысль, что «нет величья там, где нет простоты, добра и правды», то ведь та же мысль проникает собою и произведение Пушкина. А.С. Пушкин П.П. Кудрявцева в Сборнике Пушкину. Киев, 1899 г., стр. 152.

615

Цит. соч., стр. 74.

616

См. статью Н.П. Дашкевича «Пушкин в ряду великих поэтов нового времени».

617

Ibid, стр. 45–46.

618

Сочинения, т. I, стр. 253.

619

Сочинения, т. III, ч. 1, стр. 520.

620

Ссылаемся и далее на «Сочинения А.С. Пушкина», 1887 г., 7 томов, издание П.О. Морозова. Выдержки из критических статей до Белинского приводим по изданию г. Зелинского «Русская критическая литература о произведениях А.С. Пушкина», 4 ч., 1887–1888 гг.

621

В 1851 г. жена Пушкина, во втором браке Ланская, передала, по денежному условию, все бумаги своего первого мужа – поэта и право издания его сочинений П.В. Анненкову. К этим важнейшим материалам издатель присоединил еще собранные им воспоминания о Пушкине от его родственников (брата, сестры и др.) и друзей.

622

Напечатаны в «Записках И. Новороссийского университета», том 45.

Content

Петр Владимиров, Николай Дашкевич, Андрей Лобода
Памяти Пушкина

От издательства

А.С. Пушкин и его предшественники в русской литературе П.В. Владимиров

Пушкин в ряду великих поэтов нового времени Н.П. Дашкевич

I. Основные вопросы мысли и творчества XIX века

II. Отношение поэзии Пушкина к западноевропейской

Отзвуки Пушкинской поэзии в последующей русской литературе А.М. Лобода

Отношение к Пушкину русской критики с 1820 года до столетнего юбилея 1899 года П.В. Владимиров

Примечания