Александра Елисеева

Волчьи ягоды. 2. Снежник

1. Великие волки

В ту ночь пришла голубая луна. Нежданная, тревожная. Опалила своим мёртвым светом понурые ели, заискрилась в снегах и во льдах. Запахло в воздухе смятением, беспокойством. А она, нежданная гостья, засияла гордо, с отвагой разгоняя мрак.

Дурная предвестница — так называли её…

— Не боюсь, — сказал он, щурясь на небо.

То был старый волк, чьё имя уже никто и не вспомнит. С голубыми глазами-льдинками на седой, дрожащей морде и серой шерстью, искрящейся, будто снег. Безымянный. Тот, кто помнил то, что и знать не положено.

Он, уставший, с тоскою смотрел на луну. Она, полная и круглая, ярко светилась и не думала растаять, подобно миражу.

Третий раз он видел её на своём веку… И каждый раз она приносила несчастья…

— Вы верите?.. В предзнаменования? — послышался позади мягкий, хрустящий голос.

Дарина, одетая в простое белое платье, аккуратно ступала босыми ногами по наледи. Лёгкая ткань струилась, подобно туману. В светло-русых волосах, стянутых по-человечески в косу, змеями вились тёмные ленты.

— Мне ли не верить, дитя. Мне ли не верить… — повторил он, а затем смолк. Не стоит кликать беду.

Она принесла ему ужин. Дарина… молодая волчица с горячим сердцем, что помнила о старике, которого все предпочли забыть. Милая, добрая Дарина… Пощадят ли тебя те перемены, что придут с голубой луной?..

Пока старик ел, она сидела рядом, задумчиво теребя косу. Потом прибежали волчата — Алейна и Веслав. Те, что родились ещё этой весной, принялись беззаботно играть друг с другом, кувыркаясь в снегу. После, набегавшись, они устали и сели, прижавшись к ногам матери.

— Матушка, расскажи сказку… — попросила маленькая Алейна, с надеждой заглянув в глаза. Услышав просьбу сестры, Веслав тоже заканючил:

— Сказку!.. Сказку!.. — громко заскулил он.

Дарина, уставшая от домашних хлопот, тяжело вздохнула. Каждый вечер она рассказывала детям истории, но те, которые она знала, постепенно подходили к концу. Волчица задумалась, чтобы ещё поведать щенкам, как её спас старик:

— А хотите, я поделюсь с вами рассказом? — сказал волк. Много всего он ведал. Но, хотя его истории многие считали тяжёлыми, все неизменно с замиранием ловили каждое слово.

— А там будет любовь? А даану? — восторженно спросила Алейна, завиляв хвостом.

— А сражения и великие подвиги? — проявил интерес её брат.

Старик хитро улыбнулся:

— История эта старая… Много всего в ней переплетено.

Волчата вместе со своей матерью замерли в ожидании.

— Говорят, что случилось это давным-давно, задолго до моего рождения и до вашего. Говорят, что тогда Айсбенг не слыл таким суровым и холодным краем, а на северных равнинах цвели пряные травы, которые так любят солнце. Но уже тогда здесь жили великие волки, чья кровь и сейчас льётся по нашим жилам. Они, наши предки, все были бравыми воинами: и женщины, и мужчины искусно владели оружием, и не находилось равных им в бою. И каждый… каждый! владел особым названным клинком, вылитым из живой стали. Великие волки защищали свой мир от тех, кого боятся в ночи. О них складывали легенды, пели песни… Ими восхищались, их боялись…

Но зависть взыграла в сердце заморского короля Найвена, названного в честь горного кремня. В его владениях росли удивительные растения, но не цвели они столь прекрасно и не давали таких вкусных плодов; его воины казались сильными, но не настолько, как великие волки; а женщины в стране рождались красивыми, но не такими чарующими, как северные волчицы. И захотел король покорить Айсбенг, подчинить его своей воле. И совершил страшное… Найвен обратился к подземному властелину за помощью, а у того — девять дочерей-валькирий. Пообещал властитель подземного мира, что не пройдёт и года, как полуостров уже никогда не станет прежним, и отдал в помощь королю свою дочь, Калукк.

Говорят, современники находили её необыкновенно красивой: волосы, тёмные, словно ночь, опускались волнами за плечами, а изумрудно-зелёные глаза ярко сияли. От блеска доспехов валькирии возникало северное сияние, разливаясь водными красками по небу. С гривы коня падала священная роса, пробуждавшая к жизни, а меч озарял непроглядную тьму пламенным светом.

Неудивительно, что король в неё вскоре влюбился. Но не желала дочь подземного властелина становится тому женою, её сердце жаждало свободы, как ястреб в небе, и лишь посмеялась она над глупым смертным.

Началась война. Люди, которых защищали великие волки, обнажили против тех мечи. Лилась кровь… Воины Найвена, наделённые небывалой мощью, не прогибались под тяжестью волчьих клинков, и не страшились мастерства, с которым орудовали айсбенгские воины зачарованными клинками.

Гибли люди, гибли волки-оборотни… Лишь по полю боя летала на крылатом коне Калукк да подбирала умерших. Души тех отправлялись к отцу девы за чертог. Валькирия же лишь беззаботно смеялась. Не было дела ей до хлопот смертных.

Люди, наделенные мощью подземного властелина, рушили дома своих недавних защитников, убивали их малых детей. Всюду царили лишь смерть и насилие.

Несокрушимые воины погибали.

Не существовало тогда отдельных стай, все волки объединились под началом одного вожака. Того звали Хейльден. Никто не мог сравниться с ним ни в мастерстве ведения боя, ни в мудрости и отваге. С болью он смотрел, как люди, в чьих глазах поселилось безумие, рушили всё ему дорогое. Волки не могли победить этой тьмы. Осознав, что поражение неизбежно, зверь позабыл о собственной гордости и направился к той, в чьих силах было всё изменить…

Каждый волк несгибаем, горд и выбирает смерть отступлению. Лишь вожак не может думать о своей гордыни, для него стая дороже собственной шкуры.

Склонив голову, встал Хейльден пред Калукк. В её изумрудных глазах разгорелся интерес. Она внимательно выслушала просителя. Для бессмертной валькирии жизнь человека, да и волка, ничего не значила, но отчего-то она согласилась помочь смертному. Причину этому она и сама тогда не знала…

Война остановилась. Люди, одуревшие от мощи, подаренной подземным властелином, покорно сложили оружие. Калукк развеяла пелену чар, и воины Найвена увидели свои руки, алые от звериной крови. Великих волков не осталось: одних уничтожили, других — не смогли удержать, когда те решили, что отныне люди сами в силах за себя постоять. Воспользовавшись помощью Калукк, стая ушла.

Найвен победил в сражениях, но выиграл ли он войну? Прекрасный Айсбенг пал жертвой его гордыни. Не увидеть нам более здесь цветущих садов, не послушать чудесного пения птиц. Прекрасный полуостров умер с уходом прежних хозяев.

А волку, любому волку, не знать отныне дружбы с человеком.

Глава 1

Искрится, переливается свежий снег. Это Айсбенг. Суровый север, вражеский солнцу. В нем властвуют стужа и холод. Айсбенг — мой дом, выкованный изо льда.

Негостеприимен он да неприветлив. Ветер колюч, а снег, что трясина, вниз тянет. Бежать в нем непросто, то и дело вязнешь.

Небо над головой темно, а земля всюду бела. Не знает Айсбенг иных цветов кроме черно-белой палитры. Но зрение мое сумеречно: не различить красок тому, кто был рожден во тьме.

Во мраке нет иных ориентиров помимо слуха и нюха. Я слышу зов своего брата, и я спешу к нему. Этой ночью нам предстоит охота, пьянящая и изнуряющая.

Как вдруг… Этот запах. Сначала лишь слегка уловимый, потом усиливающийся. Терпкий и резкий. Отдающий горечью и оставляющий оскомину во рту. Так пахнет только один зверь. Ему не место здесь, в Айсбенге он чужак.

Человек.

Шерсть на загривке дыбом встает.

Первое мое желание — скрыться. Спрятаться от этого ужасного запаха, зарыться носом в свежий снег. Почувствовать холодный привкус его вместо человечьего духа. Убежать от шума, что соседствует рядом с людьми. Не дать человеку оказаться рядом со мной. Бежать! Бежать, что есть мочи. Не позволить им даже понять, что я здесь была.

Странное дело, что люди эти двинулись на север. Но даже если и так, не задержатся же они тут. Не гостеприимен Айсбенг, не ведает жалости… А ночи холодны, да так холодны, что даже волкам с их шубами сейчас не сладко. Куда там человеку!

Но вместо того, чтобы бежать в противоположную от чужаков сторону, я делаю крюк. Лапы мои ведут меня к семье. Моя жизнь не так важна, как жизнь моей стаи.

Я бегу так быстро, как только способна. Завыть и то позволить себе не могу — тут же обнаружат. Приходится переставлять лапы по знакомым тропам. Из густого ельника выбираюсь на старую поляну, где раньше было наше дневное лежбище.

И словно оказываюсь в другом мире. Мне в нос сразу же ударяет запах — еще более резкий и сильный, чем раньше. Уши оглушают звуки. Глаза слепят огни.

Еще одни люди! Да сколько же их?! И что делают здесь? А главное: почему я со своих нюхом заметила их, только столкнувшись нос к носу? Не учуяла ни их терпкого запаха, ни костровой гари?

— Волк! — кричит один, заметив меня.

— Как прошел только? — ворчит второй, вставая со шкур. Серебрится клинок его в черноте ночи, горит, что белый огонь.

— Ха, давненько я мечтал о волчье шкуре!

Я рычу, когда один из них делает шаг ко мне. Убежать бы, да тяжело поворачиваться спиной к арбалету, что нацелен на меня.

Но не пустятся же они вдогонку? Я не дичь, на которую охотится человек. Он боится меня. Должен бояться.

Я позволяю себе развернуться, чтобы пуститься в бег. Делаю пару шагов, как вдруг бок пронзает резкая боль. Но я нахожу в себе силы переставлять лапы. Еще. Еще. Пока не понимаю, что я пала на землю. А снег мягок…

* * *

— Сдалась же тебе шкура волчья, Сат, — укоряет его Ильяс. Глаза его, что айвинский песок, светлые, внимательно смотрят во тьму.

— А ты-то что за мной пошел? — набычившись, отвечает Саттар, поглаживая рукоятку кенара.

— Да жаль тебя, дурня. Волки коварны. А мне твоя шея пока что дорога.

На снегу, что алая лента, лежит кровяной след. Не уйти далеко зверю с такой-то раной. Слышат они рядом протяжный стон.

— Ильяс!.. — пораженно восклицает Сат, что шел впереди.

Сначала тот ничего не видит, кроме крови, что вино, пролитой на снег. Потом понимает, что черное рядом — это не проталина, а темные волосы, что разметались по земле. Со снегом, чисто-белым, совсем слилась обнаженная бледная кожа. Но врут глаза ему, врут. Ибо на земле истекает кровью совсем не угольно-черная волчица.

* * *

Я слышу хруст снега под их сапогами. Люди. Мерзкие люди. Как ненавижу я вас. Нет зверю врага более подлого. Сама шелохнуться не могу. Хо-лодно. Зубы сводит. Стреляйте! Бейте! Не мучайте больше…

— Ильяс!.. — снова говорит один из них.

А больше… больше я ничего не слышу. Не могу. Не в силах я держать глаза открытыми.

Очнувшись, я удивилась. Еще дышу. Живая… Не прибили.

Меня несут. На руках несут, а не волокут тело по снегу. Силы были бы — вывернулась. Но мне и глаза открывать тяжело: веки тяжелые-тяжелые. А рана в боку огнем горит. Но все равно холодно. В Асйбенге по-другому не может быть.

Мы снова вернулись в человеческий лагерь. Я понимаю это по запаху гари, что въедается в нос, и по громкому шуму, что соседствует рядом с людьми.

— Саттар! Ну, хитрец! Пошел за волчицей, притащил бабу.

Шум смолкает. И сам говорящий, видимо, понял, что произнес. Человек в сердце Айсбенга, что вода в айвинской пустыне: вроде и может найтись, но чаще миражем вдали видится.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ А я теперь понимаю, почему Саттар этот не идет, укутанный в черную жесткую шубу, а бережно держит меня в руках.

Как глупо попалась…

И меня снова настигает тьма.

Потом бред… Веки тяжелые. Вижу лишь тени, снующие всюду. Бок обжигает боль. Она столь сильная, что выгибаюсь дугой. Но держат меня крепко, что и не вырваться. Думаю лишь об одном: лишь бы стая не искала меня. Лишь бы он не искал меня.

Как только открываю глаза, я вижу лицо. Он не стар и не малый щенок — человеческий возраст определять я не сильна. Глаза у него черные, как небесный свод, и смотрят внимательно, настороженно. Холодно мне от его глаз. Спрятаться хочется.

И пахнет еще горько-хвойно. По-другому.

Мужчина протягивает руку к моему лицу, но я дергаюсь, и он убирает ее.

— Меня зовут Ларре Таррум.

И ждет. Но я молчу. Еще чего, показать, что я знаю этот жесткий человечий язык. А выговор у него другой, не такой как у людей с Живой полосы.

Другое дело, почему он думает, будто я его понять могу.

Он улыбается. Но от улыбки этой дурно.

— Имя у тебя есть?

Я не слушаю его больше. Вернее, пытаюсь. Сама зорко смотрю по сторонам. Мы в шатре. Я такие видела только снаружи: когда торговцы приезжали на Живую полосу. Тогда я пряталась в тени лиственниц и смотрела, как немногочисленные люди, что живут на границе с Кобрином, покупали товары, каких у нас не сыскать.

Людей в Айсбенге, кроме как на Живой полосе, не найти. На границе теплее, но все равно холоднее, чем в любой стране Эллойи. А севернее и того студенее.

— Ты уйдешь только, если я тебя отпущу, — говорит Таррум, замечая мой тоскливый взгляд, направленный на виднеющийся позади него выход. Голос его тут же меняется. Кажущийся мягким баритон обрастает инеем. — Ешь, — ставит передо мною чашу с какой-то кашей и повторяет, — ешь. Не отравлено. Или предпочитаешь кусок свежего мяса? Знаешь ли, тут у вас не Лиес: дичи не так много, только волки все попадаются.

Бросает на меня беглый и последний взгляд, а затем — удаляется. В шатре я остаюсь одна.

Может иной бы и побрезговал подачкой от человека, но не я. Айсбенгу два слова синонимы, и один из них — голод. К тому же, как выбираться отсюда, еще надо подумать, а не на пустой желудок это делать приятнее.

Человеческую еду я прежде ела. Когда живешь на крайнем севере, даже вековая вражда покажется зыбкой. Вот и стае приходится, скрипя зубами, выходить на контакт с людьми.

Обычно на Живую полосу отправляли меня. Не каждому волку дано обретать человечью плоть. Вот только дар это или проклятье не знает никто.

Менять волчью шкуру мне неприятно. Жила бы я поюжнее, не стала бы точно. Но Айсбенг суров. И эта немилосердность его толкает порою на такие поступки, что от себя самой тошно…

Когда умирает волк старый и немощный, вся стая вздохнет с облегчением. Лишний кусок отпадет прибылым[1], больше шансов, что они переживут свою первую зиму.

Моя стая большая, возможно, даже самая крупная среди всех поселений волков. Иначе в Айсбенге не выжить. У нас и матерых не пара, а куда больше. Обычно такие, как я, живут семьями или небольшими группами: волки не приемлют соперников и не терпят чужаков. Но на севере иные законы.

Моя стая… Не дать врагам добраться до нее — это все, что я могу сделать.

Жаль, не могу тут же обернуться волчицею. Если сделаю это сейчас, кровь из раны мигом хлынет и деться я никуда не смогу.

Кутаюсь в шерстяную накидку. Пахнет овцами, краской и потом женщины, что надевала ее до меня. Шерсть щекочет и царапает голую кожу.

Мне не нужно откидывать полог шатра, чтобы узнать человека, охраняющего выход. Это Ильяс, что шел по моему следу. А рядом явно сидит охотник Саттар.

— Не велено… не велено выпускать вас, — неуверенно говорит первый, замечая меня. Он хмурится, смотря на меня, и отчего-то избегает моего взгляда. Лицо у Ильяса обветрено на ветру, и все обросшее светлой щетиной. Проведи я по ней — непременно покраснеет и поцарапается кожа.

Но он не боится меня. А вот Саттару неуютно побольше него. Запах страха выдает его, и хочется обнажить клыки. Он — слабая жертва.

— Вам не дали… одежду? — с недоумением произносит Ильяс. Его взгляд задерживается на моей руке, придерживающей накидку, чтобы та не сползла.

Отвечать я не собираюсь. Вместо этого я смотрю прямо в его светлые глаза, забавляясь и смело бросая вызов. Боязни он ко мне чувствует, но ему неуютно.

— Бросай разговоры с ней, Ильяс! Мало ли, что от твари этой ждать можно! — зло бросает мужчина из лагеря. У него курчавые грязные волосы и седые виски. Но под моим взглядом смолкает. Боится меня, а от того и злится. Будто я причина всех его бед.

В лагере помимо них я вижу еще с дюжину человек. Но их будет куда больше — стоит еще три больших шатра. И люди все вооруженные, а с их орудиями биться собрату моему — задача непростая.

— Норт, — почтительно говорят они при виде Таррума.

Ларре их будто не замечает и смотрит лишь на меня. Недобро щурится. И холодно мне, холодно. Не то от присутствия его рядом, не то от ветра нещадного.

— Разве я велел ее выпускать? — выговаривает страже моей, а затем бросает мужчине с седыми висками, — смолкни, Тош.

Ильяс жестами велит мне вернуться. Я подчиняюсь. Не потому что он вправе приказывать мне, а лишь затем, что не время пока что бороться. Не могу я уйти от них, скрыться ночью среди теней и вернуться к семье своей.

Таррум раздает указания, а затем за мной следует.

— Поела-таки? — говорит. Удивляет его это или нет, не могу понять. Ларре касается моих волос. Рядом с ним неуютно: хочу дернуться, но он удерживает меня. — Черные. И шерсть твоя черная, если люди мои не слепы. Что делает среди льдов волчица темная, что ночь?

Я могла бы ответить ему, что нет-нет да рождаются у нас щенки с шерстью, углю подобной, — наследие прошлого, старых времен. Кровь сильна, и даже через несколько веков не перевелось у нас темных волков. Но я молчу, лишь зубы скрепят. Неприятна мне близость его до мурашек, до дрожи в коленях. Он сильнее, опаснее. Страшный противник.

Он отпускает меня.

— Принесла? — спрашивает у женщины, что входит в шатер. Она столь крупна, что в обхвате будет как три меня.

— Да, господин, — отвечает. У самой голос дрожит, да все на меня поглядывает.

— Что замерла, Аина! Шевелись.

Женщина пахнет, как шерстяная накидка на мне. С той лишь разницей, что сейчас в ее запахе страх. Аина кладет передо мной вещи. Глаз моих избегает, все в пол смотрит. Легкая добыча.

Она разговаривает не со мной, с нортом:

— Наряды мои ей велики будут. Но юбки ушить могу. Взяла вещи мальчишки Бели — по ней не сядут, но хоть спадать не будут.

— Одевайся, даану, — велит Таррум и словно наотмашь бьет. Откуда человеку с южных земель ведомо будет, как обратиться к «старшей» самке из стаи?

Снимаю накидку и натягиваю принесенные Аиной вещи. На белой рубахе, по краям рукавовтянется вышивка: в каждой нити, вплетенной рукой мастерицы, висит довесок с защитой. Выбираю не брюки, а тяжелую юбку: двигаться в ней не так легко, вниз тянет, но зато в ней ощущаю себя свободно, а ткань не режет кожу. А еще тревогу Аины мне лишь хочется подстегнуть. Трясущимися руками женщина делает метки и тут же при мне, не раз уколяя пальцы иглою, подбивает юбку мне по размеру.

Волки любят играть, а еще провоцировать. Соревнуемся и с другими, и с самими собой. А страх на жертву нагнести дело привычное. Смогу ли еще сильнее испугать? Еще больше?

Таррум наблюдает за мной. В его глазах — любопытство. Рядом с ним я чувствую себя, как с доном чужой стаи. Он волк матерый, хоть и человек. И меня загрызть запросто сможет. Но ему это ни к чему. Волчицы вне соперничества своих мужей, у них свои игры и игры порою более жесткие.

Но я чувствую силу Ларре. Она сгибает, но я стою прямо. Он хищник, его тоже влечет страх. Достойный противник. И первый человек, к которому я испытываю уважение.

— В Кобрине подберем тебе платья получше, — замечает он, не рассчитывая на мой ответ.

Он не собирается меня убирать. Ему я нужна. Сама не ведаю почему, но нужна. Но планы его не волнуют. В Кобрин? Тем лучше. По дороге убежать куда проще, чем из лагеря, где стража сторожит каждый мой вздох.

Он отпускает Аину. Она и рада уйти, еще немного и в бег пустится, лишь бы не встречаться взглядом со мной. А противник тем временем так быстро оказывается рядом, что и шагу в сторону не успеваю ступить. И также ловко Ларре надевает мне на палец кольцо.

Словно почувствовал. Будто услышал мысли мои.

Волшба.

Не принять мне облика привычного, звериного, пока надевший металл мне на палец, того позволения не дарует. А кольца мне не снять.

Проклятый Таррум!

* * *

Она должна была вернуться и не пришла. Серебристо-серый волк идет по ее следу, надеясь, найти ее живой. Моля, уткнуться еще раз носом в ее черную шерсть и почувствовать запах, что не может не пленить его. Если ее не станет — он не выдержит.

Она сильная, ловкая и побыстрее многих будет. Она просто не имеет права пасть. Его волчица… Его…

Он замирает, уловив человечий дух. Люди в Айсбенге… Немыслимо! Так просто не может быть. Хорошо, хоть фетор шел с иной стороны. С другой. Не там, где был ее след.

Но он не сбивается с пути. Потом рядом чувствует ее запах сильнее. Но он другой. Кровь… А рядом витает дух чужаков. Странный… Вроде и не было его, а потом раз — появился. Сильный, резкий. Такой за версту почуешь.

Дальше волк идет осторожно. Внимательно носом водит и прислушивается к каждому шороху. Нет сомнений — люди совсем рядом. Только зачем человеку отбивать собственный дух? Зверь почувствует и не сунется. А так… случайно забрести проще простого.

К людям он подходит сзади. Они не видят его, увлеченные своими делами. Потом замечает… ее. Раненая, в людском облике, но живая. Не почувствует его присутствия в этой шкуре. Сама скинуть волчий облик не пожелала бы, а значит, пришлось.

А рядом с людьми колдовство рядом витает, ненасытное. Отбили след свой да ее, родную, заманили…

* * *

Я смотрю на людей Ларре и вижу, что они чего-то ждут. Прислушиваются, бросают друг на друга взгляды и не знают, чем себя занять. Таррум сидит в шатре со мной и читает книгу, сквозь листы поглядывая на меня.

Я чувствую себя, что в клетке. С каждой секундою стены из ткани все больше давят и душат. И мечусь туда-сюда.

Ларре уходит. Неожиданно без него, без его молчаливого присутствия в шатре пусто.

Вместо него появляется Ильяс. Он садится и вытягивает ноги. Выглядит усталым, под глазами — чернильные тени. Ильяс говорит мне:

— Не мельтеши, Лия.

Как он меня назвал?!

— Должно же быть у тебя имя, — улыбаясь, говорит он.

Он молчит. На щеках его тени от белесых ресниц.

— Не бойся меня, — просит Ильяс, удивляя меня того больше. Мне хочется сказать, что рядом с ним теплее, чем с любым из людей.

— Прости, что ранили тебя. Если бы я знал… Я бы остановил Сата. Он не злой. Просто иногда… перегибает. Теперь Таррум тебя не отпустит. Сейчас для него ты, что нежданный подарок. Никак не выпустить из когтей.

Я хочу узнать, для чего я нужна норту, но друг охотника смолкает. Когда я снова кидаю взгляд на него, то вижу, что Ильяс дремлет. Во сне он выглядит спокойным и безмятежным, совсем не как человек, рискнувший отправиться в царство Морфея, когда рядом — опасный хищник. Звери не ведают жалости, но сейчас я напасть не могу. Или же не хочу…

Голос Тоша столь резок, что хочется заткнуть уши руками. От шума просыпается Ильяс, в удивлении глядит на товарища. Я же чувствую запах злорадства — смрад, что исходит от воина Таррума. Хочется гнать его из шатра. Тош не скрывает ехидства:

— Сучку Таррум зовет, — и многозначительно добавляет, — ворон пришел.

Вороном кличут дона красноглазых волков, что живут восточнее наших, у берегов реки Эритры. Я рычу и скалю клыки. Так бы и вцепилась в горло. Ворон извечный противник, а волки стаи его — враги и мне, и семье моей.

Красноглазый на чужой земле.

Территория не его, моей стаи.

Тош ведет меня. Вижу Ворона, и из горла вырывает рык. Хочу сойтись с ним в борьбе, но чьи-то руки удерживают меня. Ильяс. Не смей трогать меня. Не смей…

— Не сейчас, — шепчет так, что только мне дано слышать.

Ворон смеется. У него снежно-белые длинные волосы, а цвет глаз мне не различить, но я знаю, что в любом облике у волков его стаи они ржавые, алые, будто кровь.

— Рад, видеть тебя, волчица, — приветствие на моем языке.

Он пахнет уверенностью, силой, за которую хочется растерзать. И на волчьем наречии отвечаю ему:

— Ты на чужой земле, — мой голос хрип после рыка.

— Пока что, — смеется Ворон. Сам смотрит прямо в глаза — вызов. Я взгляда не отвожу.

— Я передумал, — произносит он на людском языке, — отдай мне ее, Таррум. Такой платы желаю я больше.

Волна силы, что исходит от Ларре, едва ли не сносит меня. Подчинение. Он испытывает подчинение на доне красноглазых. Таррум не зверь, а повадки его будут все-таки волчьи.

— Нет, — так жестко говорит норт, что не будь я даану непременно бы заскулила. — Вы получите лишь то, что было обговорено ранее.

Ворон злится и зубами скрипит. Он не привык уступать, но сейчас сдается:

— Ладно, че-ло-век. Ладно…

Таррум приказывает меня увести. Хочу остаться за стеной шатра Ларре и подслушать разговор с волком. Тош не дает мне, раздраженно хватает меня за рукав. После встречи с врагом злость моя столь велика, что кровь в жилах просто кипит. Ярость застилает глаза. Хочу стать волчицей, но кольцо не дает мне.

— Надо было норту отдать тебя Ворону, — ехидничает Тош. — Нам тут волчьи суки совсем не нужны.

Зря он это сказал. Зря позволил себе глумиться надо мной. Слабый не смеет перечить более сильному. Я нападаю на него. Кусаю совсем по-звериному, и ощущение крови во рту лишь больше меня будоражит. Сбиваю Тоша с ног так, чтобы он оказался ниже. Я должна, я должна заставить глупого выскочку поджать хвост. Пусть боится. Пусть молчит. Не могу остановиться…

Меня отдирают. Я вижу — этот воин, этот мужчина, что посмел себя ставить себя выше меня, обмочился, как малый щенок. И уже не Тош, а я ощущаю злорадство.

Я выше тебя. Я сильнее.

Затем следует боль, обжигающая кожу лица. Размашистая и унизительная пощечина, которая меня отрезвляет. Красный след от руки Ларре на моем лице. Такой сильный удар, что в ушах моих — звон. Норт зол.

За Таррумом я вижу голую спину Ворона. Враг прыгает и волком приземляется в снег. Дон красноглазых уходит.

Черные глаза Ларре рядом с моим лицом. Кажется, сейчас зарычит.

— Увести, — приказывает.

Все.

Я могу спокойно дышать, а не переходить на звериный рык.

Но ударь меня кто-то иной — я бы билась. До конца билась, даже если б не смогла победить. Забыв о боли и обещании держаться, чтобы сбежать. Просто ярость — она такая горячая, что невозможно ей отказать. Но удар Ларре я стерпела. Как если бы меня приструнил мой дон. Ему позволительно. Остальным унижать меня — нет.

Кто ты такой, Ларре Таррум?

Кто ты такой, что волк ты больше, чем человек?..

Глава 2

Дни стоят нынче морозные, но ночи — того хуже. Когда тьма опускается, греет лишь кровь, текущая по жилам. День короток, а ночь длинна. Переживать ее каждый раз — то еще испытание.

Там, где властвует холод, соседствует страх. Глаза прикрыть без боязни нельзя, еще тревожнее — когда закрывает их кто-то другой. Цена сну не много ни мало жизнь, это наша кровавая дань, которую мы, сами того не желая, платим зиме.

Сначала она принялась за наших детей. Первым погиб первенец Серелуны — щенок, не успевший открыть глаза. В ушах стоит ее рев — отчаянный крик, который пронесся по лесу до самой Живой полосы. Потом была старая Нарда, что стала мне второй матерью.

Смерть подступала, и с каждой ночью нас становилось все меньше.

Надвигался холод, становясь все крепче и крепче. Каждый раз лето становилось все короче, а зима — могущественнее. Пока не пришла та, которой нет конца.

Поглотила зима, подмела да окрасила Айсбенг сплошь в белый цвет. Мелькают лишь одни вековые хвойные деревья, да серебрится под ногами снег. Еловые ветви не защищают от нещадного ветра, не прячут от снега, оседающего на шерсть. А до земли под ногами далеко — ее покрывает толстый слой вековой мерзлоты.

Быстроногим коням в ледяной айсбенгской пустыне нет места. Вместо бешеной скачки — увязанье в снегу, вместо стремени — деревянные снегоступы. Люди Таррума идут на таких легко, я же — то и дело проваливаюсь, падаю, цепляясь за корни.

После стычки с Тошом настроение в лагере только упало. Кто-нибудь да взял бы за шкирку, да выкинул меня к красноглазым, но никто не решается. Смотрят-смотрят, кривятся, да не могут отважиться под взглядом темных глаз норта.

Но за мной следят. Следят за каждым вздохом и шагом. Хотя на двух ногах да по снегу мне далеко не уйти…

С каждым падением все больше я злюсь. Так и хочется сломать снегоступы. Кольцо на руке крутить пытаюсь, но оно словно приросло, прилипло, и не снять его мне никак.

Зато у Тоша топор увидала. Такой взять… раз! И вот она свобода, родимая…

И жду. Жду, когда отвлекутся да отвернуться. Но до Живой полосы воли мне не видать.

То и дело ловлю задумчивый взгляд Ларре. Норт смотрит, а взор его словно парализует, и от глаз холодных его мне деться нельзя никуда.

От тяжелой дороги к вечеру я чувствую себя настолько усталой, что засыпаю, упавши в снег. Охота и та не выматывает столь сильно. А еще бодрствовать днем не привыкла, пока светит солнце — пора человека, волк же — порождение ночи.

Просыпаюсь, лежа на еловых лапах. Рядом — костер, и даже запаху гари рада. Без теплой шкуры мне тяжело, и огонь превращается в верного друга. Кто-то меня перенес, я думаю, Ильяс — иной бы побрезговал.

Он садится рядом со мной.

— Есть хочешь, Лия? — задает он вопрос. — На, держи, — протягивает кусок вяленого мяса. — Наши кашу делали… Не стал будить. По правде — та еще мерзость. Не знаю, зачем Аина в отряде сдалась — готовить она та еще мастерица. Но съели все подчистую.

Сама думаю: «Да даже если б не голод… Люди Таррума давились бы, но съели бы все. Чтоб крошкой и той со мной не делиться». Только Ильясу я отчего-то сдалась… Знала бы, почему.

Но вяленой оленине — я рада побольше прогорклой каши. Волку мяса — только всласть. Пока я ем, Ильяс любуется танцем огня.

— Знаешь, Лия… Не зли норта. Рука у него тяжелая, а на расправу он скор. У вас, у зверей, иные законы, а у нас… не столь просто. Это в Айсбенге тебе что-то с рук сойти сможет, а в Кобрине такого не будет.

Потом Ильяс уходит и возвращается с новым поленом. На минуту огонь затухает, а потом снова пускается в пляс.

— День тяжелый завтра будет. Ложилась бы спать. Хочешь, сказку тебе расскажу?..

И рассказал. Про багряные барханы и дюны, про палящее солнце, что так горячо. Про холодные ночи, про небо с множеством звезд… Про белую пустыню, где живут красные волки, а люди редки и смуглы…

И спала я так сладко, как не спала я давно. А на страже сидел волк с рдяной шерстью, не давая кошмарам проникнуть в мой сон…

* * *

Утро столь солнечно, что больно мне даже глаза открыть. А с первым лучом холодного айсбенгского солнца отряд Таррума снова продолжает свой путь. Все также я вынуждена идти вместе с ними, плененная извечным врагом — человеком.

Белым светом горит снег под ногами, а холодный ветер терзает голую, лишенную шерсти кожу. Поблизости чувствую жар от шагающих рядом людей.

— Не смотри, — говорит Ильяс, заметив, как внимательно я гляжу на торчащую рукоятку топора Тоша. Сам встает, закрывая меня спиной, чтобы Тош, почувствовав чужой взгляд, и подумать не смел на меня. Только одно волнует меня в тебе, Ильяс. Отчего ты, человек, улучив мой интерес, не спешишь выдавать меня своему господину?

— Я знаю про кольцо, Лия. Если вздумаешь избавиться от него таким способом, рискуешь потерять достаточно крови. А даже капли ее достаточно, чтобы норт тебя снова нашел. И тогда… и тогда он не будет милостив.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ Будто в Кобрине меня ждет лучшая доля. Будто Таррум вправе иметь надо мной власть. Пусть умру, попытавшись. Все равно я мертва с тех пор, как вышла на ту поляну.

— Упрямица… Вот же дикарка, все равно сбежишь. Эх, Лия… Сгинешь же, — вторит Ильяс моим нерадостным мыслям. — Я попытаюсь тебе помочь. Удивлена? Не место тебе будет в Кобрине, только беду накличешь. Хоть выглядишь по-людски, все равно не обманешь — звериное нутро превыше. Я знаю, что ты понимаешь меня. Играть ты в лесу не привыкла, и ложь мне твоя видна. Да и Таррум видит, что ты знаешь наш язык, хоть и позволяет пока водить себя за нос, — признается мужчина. — Слушай меня, волчица. До вечера обожди, тьма — всякому хищнику сила. Взойдет луна, тогда помогу я тебе.

Довериться ли мне тебе, человек? Довериться ли, чтобы выжить? Рискнешь ли ты, Ильяс, пойти против воли самого норта, да ради кого? Волчицы!

Но незачем тебе мне лгать. Нет выгоды тебе в этом. Остается мне лишь одно — верить.

И иду дальше. По снегу столь мягкому, что не один зверь не станет касаться его лапой, оставляя следы. Как наметет, так стоит выждать и лишь тогда отправиться дальше. Лишь человеку невдомек о ценных звериных привычках.

Кусаю губы, пока не чувствую вкуса собственной крови. Мы идем вроде бы по территории моей стаи, но там где наши патрули очень редки.

Мой дом, нещадный Айсбенг — ледяной полуостров на севере Эллойи. Выйти к материку можно лишь на западе, через Живую полосу, а для этого нужно пересечь целиком наши владения. Тарруму ведомо, как выбирать дорогу. Только узнать он мог лишь из одного источника.

Красноглазые. Те, что живут бок о бок с нами. Враги, которых не извести. Волки, посмевшие пойти на сделку с человеком. Знать бы еще, что затеяли они, какую игру начали.

И чем это обернется для моих волков. Ведь я не просто волчица, я даану. А значит, в ответе за судьбу своей стаи.

Вор-р-рон. Я убью тебя, пролью жгучую, проклятую кровь, что цвета радужки твоих глаз. Я должна преломить твой хребет, уничтожить, смять, подчинить.

— Завтра достигнем живой полосы. Наконец-то! — слышу голос из-за спины. — Устал как собака. Этот вйанов холод… Как тут вообще жить можно? А снег?.. Второй день идем, вернее, не идем — волочимся.

— Эх, Инне, и надо же было нам всем тащиться…

— Не слова больше! — непривычно резко бросает ведущим беседу Саттар. — Надейтесь, чтобы о вашем разговоре не узнал норт.

И охотник прав. Одного человека в Айсбенге попросту бы загрызли, а на небольшую группу нападать бы не стали. Но волки признают силу, титулы для нас не значат ничего. И если Таррум желал встретиться со стаей восточных берегов Эритры, прежде всего, ему стоило эту силу показать. Поэтому вместо пары-тройки человек Ларре Таррум привел с собой куда больше людей.

Знаешь что, норт? Для чужака ты знаешь слишком много о таких, как я. Слишком много.

С теми двумя друг Ильяса дальше ведет разговор. Саттар делится с ними, как любит охоту. Завалить зверя, пустить болт ему в сердце или стрелу точно в глаз. Ему нравится это чувство триумфа, когда дичь повержена и не может дать ему отпор. Нравится гнаться за зверем на лошади, а потом есть приготовленную на вертеле плоть.

Он не говорит о последней охоте. Тщательно избегает рассказа о том, как завалил угольно-черную волчицу, а на снегу обнаружил отнюдь не звериное, а женское тело.

Его не спрашивают. Но в мыслях у них лишь этот эпизод.

Они пришли к волкам, но не были готовы увидеть их без шкуры. Они не знали, что возможно обретать иную плоть.

Мы их удивили.

Но зла я на Саттара не держу. Кому как не мне дано разделить его страсть к охоте? Легко могу я понять этот азарт, что овладевает хищником всякий раз в погоне за добычей. Думая об этом, вспоминаю, как охотилась со стаей в свой последний раз.

Тогда бежала я так быстро, что только и проносилась чернильно-черным пятном моя шкура. А олени ведь тоже были быстры, очень быстры. Впереди только и мелькали их зеркальца с темной каймой. Их казалось и не догонишь. Как вдруг на счастье свое я заметила, что один из них, молодой самец, тяжело дышал, не выдерживая темпа погони, и хромал на одну из ног.

Казалось, вот же он, совсем рядом. Да только неверно это, что олень беззащитен и слаб. Своим сильным и острым копытом, на самом деле, он запросто может проломить даже твердый и крепкий волчий череп.

Подобралась к нему я совсем близко. Рядом со мной был Китан — моя пара, моя любовь, моя поддержка. Он подстраховывал меня. Быстрой стрелой я кинулась вперед, целясь в нежную оленью шею. И удалось сомкнуть мне челюсти на его шкуре. Мой волк был все это время рядом, помогая мне повалить сеголетку.

В тот раз охота удалась. Стае удалось повергнуть еще двух оленей. А не ели тогда мы уже больше недели. Еще не слишком большой срок, но уже и не слишком приятный.

Людям Таррума не знакомо, каково это — голодать. Идти на охоту, от которой зависит судьба не только твоя, а всей твоей стаи. Забыть о сытости и усталости. Ведь правда состоит еще и в том, что Айсбенг — это наша тюрьма.

Если могли бы мы, то уже давно бы сбежали — да только на юге волчья стая не одна. Чтобы отправиться вглубь материка, туда, где в Эллойе будет вдоволь еды для моего брата, нужно занять чьи-то владения. Уничтожить тех, кто жил бы там до нас.

И дело не в жалости — звери такого слова не знают. Правда в другом. Ее страшно признавать. Мы свирепые хищники с севера, чьи стаи самые крупные на материке. Но в то же время, мы не в силах одолеть наших сытых и сильных соперников. Айсбенг убивает своих жильцов и день за днем делает нас слабее. Наши кости уже торчат так сильно, что даже шерсть не может этого скрыть. А холод — оружие зимы, которое мы никак не в состоянии побороть.

Я вижу, как звери в Айсбенге все больше копят в себе злобу. Настанет день, когда потеряв всякий страх, хищники с полуострова, обессиленные и ожесточенные, в отчаянии двинутся на материк.

Они погибнут. Не все, так большинство. Но сперва плодородные южные земли наберут крови немало.

И я боюсь этих времен. Да только, хоть я и даану, мне нечего предоставить зиме. Остается лишь петь поминальную песнь над еще одним поверженным ею волком…

Признаюсь, была у меня тщедушная мысль, что одной на материке будет проще. Но выжить волчице удастся лишь, если найдет она себе достойную пару. Только тогда там, где солнце более милостиво, возможно, мне удалось бы встретить старость, а не пасть, ощущая, как холод добрался до сердца. Еще могла бы послушной стать воли норта. Как знать, может, люди тоже не позволили бы мне голодать. Но все же… Покориться человеку! Немыслимо. Не могу я побороть свою волчью гордость. Не могу и трусливо сбежать одна, бросив стаю в плену айсбенских льдов. Невероятно представить, что я могла бы вместо любимого волка с серебристой шкурой отдать предпочтение кому-то еще.

Ведь я люблю его, моего Китана. Мне нравится чувствовать себя желанной, равной кому-то в могуществе, разделять с ним победы и поражения. Вместе наделены мы с ним силой, какой не обладаем по одному. И здесь, окруженная чужаками, я чувствую себя как никогда одинокой.

Скоро ли я смогу прижаться к твоему теплому боку, мой волк?..

Вечером люди, усталые, обессиленные от тяжелой дороги, разводят огонь. И даже те из моего караула, что как коршуны следили за каждым неосторожным шагом, становятся менее бдительными, хоть и из виду бросать меня не спешат.

Саттар берет в руки дощечку — таких я еще не видала: вся гладкая, будто литая, из темного дерева, с узорами светлыми, искрящимися на свету. Она натерта до блеска, без острых углов, без зазубрин, что могли бы оставить занозы, саднящие в коже. А посередине блестят на ней тугие нити, всего пять штук, и каждая тоньше волоса с моей головы.

— Сыграй же нам, Саттар! — просит охотника мальчишка Бели. Его слова подхватывает общий слаженный гул.

Когда слышу музыку, не веря озираюсь по сторонам. Мои уши ласкает мелодия, не похожая ни на пение птиц, ни на волчий тоскующий вой. Никак не понять мне, как эта дощечка из мертвого дерева способна издавать звуки, сливающиеся в столь прекрасную песню. Саттар трепетно держит деревяшку в руках, и под его пальцами рождается творение, какого не знала прежде я никогда.

Поистине чудесно!

Мелодия обрывается. Сама я будто бы пробуждаюсь от наваждения и замечаю, что в лагере, кроме меня, музыканта и Ильяса, все спят. И воздух уже не полон чарующих звуков, а раздирается от дружного, слаженного мужского храпа.

— Торопиться нужно, пока норт отошел, — тихо говорит Ильяс. Тогда становится ясным мне, что Таррума среди спящих нет. Какой не была бы магия Сата, но не смогла она бы подействовать на сильного и уверенного в себе господина.

— Лия… Не мог сказать тебе этого раньше, но мне жаль, что все так вышло, — говорит мне охотник. Хоть и не злюсь на него, но признание слышать мне довольно приятно.

Но торопиться стоит, чтобы сбежать. Пока нет норта, пока он не успел окатить меня холодом своих глаз. Немного нужно, чтобы вернуться к своей семье, увидеть Китана, воротить жизнь на круги своя.

— Еще можно передумать, — неуверенно произносит Ильяс, беря в руки топор Тоша. Он не желает причинять мне боли, хоть и не мягок и всякого успел повидать. Но я непреклонна. Не могу позволить себе уйти, ведомая врагами своими на юг.

— Нет, — также тихо говорю я, уверенно кладя свою руку.

— Красивый же голос у тебя, волчица, — зачем-то говорит мужчина, занося топор.

Моя рука лежит на полене, и все пальцы сжаты в кулак. Только один, тот, на котором нежеланный подарок Норта — кольцо, лежит на дереве прямо, готовый выдержать тяжелый удар. Боли я не боюсь. В Айсбенге я научилась ее не страшиться.

Лезвие топора пронзает воздух со свистом — таким леденящим звуком, сродни ветру, завывающему в айсбенских лесах. Это длится мгновение, но, кажется, вечность. Вижу, как отвернулся Саттар, смотря на небо, скрытое пеленой облаков. Слежу, как кусок металла, серебрящийся в лунном свете, танцуя, опускается, готовый легко рассечь мой палец.

Всего миг, но какой долгий.

Появляется Таррум — бесшумный, что хищник, подбирающийся к жертве. С подветренной стороны, как зверь, скрывающий свой дух. Но даже если и так, за время, проведенное в человеческом лагере, я поняла, что люди, чужаки, пришедшие с кобринских земель, научились свой запах скрывать.

Пройдя там, где редко бывает мой брат, они надеялись, что мы, звери, знающие каждый прутик, лежащий на нашей земле, не обнаружим когда-нибудь их присутствия.

Они ошибались. Даже, если б не почувствовали их мерзкого человечьего духа, мы, волки, все равно нашли бы следы чужаков. Только Тарруму это было неведомо. Он свято верил, что его колдовство может обуздать чувствительный волчий нюх. Ларре думал, достаточно будет того, чтоб уйти людям скрытыми от моей стаи.

И все же я попалась к ним случайно. Так вышло, и норт вдруг отчего-то уверился, что я могу оказаться полезной его величеству, не знающему отказа.

И даже сейчас он против того, что я могу сказать ему «нет».

Раздается глухой звук. Это топор в твердых руках Ильяса вдруг стал непослушным под взглядом темных глаз норта. Вместо того, чтобы отсечь мой палец, лезвие пронзает дерево, на котором он лежит. Перед колдовством одного человека бессильна теплая, почти горячая магия Ильяса и Сата, не в силах дать отпор и то спокойное, холодное волшебство, что дремлет в моей крови.

А могущество норта почти что сминает. Вижу, как бледнеет Ильяс, наблюдая, как топор вдруг стал строптивым в его руках. Потом они оба, и Ильяс, и Саттар, смотрят на колдуна. И так, в упор, смотреть им никак нельзя. Кожа становится их белой, словно айсбенский снег, почти обескровленной. Ощущая слабость, впервые поймавшие меня люди, обессиленные, оседают на землю.

И даже странно как-то — мне их жаль. Никогда не чувствовала жалости. Презренное чувство.

На иного я бы напала, не раздумывая бросилась бы, кусая, вперед. Но этого противника мне не одолеть. Его сила такая, что даже я, даану, не могу ее не признать.

Страшный человек ты, Ларре. И эту битву с тобой я, еще не начав, проиграла.

— Я ожидал, что ты покажешь клыки, — признается Таррум. — Но что мои люди ослушаться могут, помогая тебе… Немыслимо!

Ты удивлен, Ларре? Не видишь, что верные тебе и те понимают, что в Кобрине волчице нет места. Надев на меня женское платье, ты не сделаешь меня человеком.

Он подходит ко мне так близко, что ощущаю холод от его кожи. На ресницах его осели снежинки, а сам он похож на ледяную скульптуру. Мне хочется сделать шаг назад, но я борюсь с этим чувством.

Мужчина смотрит мне прямо в глаза. Это вызов. Но я не могу его встретить, говорю себе «не сейчас», опуская лицо. Он стоит, ощетинившись. Так зол, что, кажется, по-звериному зарычит.

И я слышу рык. Но не его, Ларре. Это рычание сейчас милее мне музыки Саттара и не может не ласкать слух. Счастье по венам разливается теплой волной. «Я здесь, — говорит зверь. — Я помогу тебе».

За спиной чужака стоит серебристо-серый волк. Дон моей стаи. Китан.

Темные глаза Ларре вдруг сверкают во тьме. Он берется за кенар, весящий на поясе. Я выхватываю из ослабевших рук Ильяса древко топара. Таррум бросает Саттару:

— Буди. Живо!

В тот же миг волк нападает. Зажатый между мной и моей парой, норт вынужден повернуться ко мне спиной. Я заношу топор для удара, но сзади кто-то наваливается на меня и валит на землю. Чую, что Ильяс. И теперь он прижимает меня к земле, а под весом тела мужчины вывернуться мне нелегко. Снег всюду: за шиворотом и даже во рту. Змеей извиваюсь, пытаясь избавиться от тяжелой ноши, но айвинец сдаваться мне не желает. Напрямую пойти против своего господина Ильяс ни за что не решится.

Но он слаб. Спасибо за это Ларре, постарался. Мне удается ударить противника, а после — скинуть его с себя.

Китан сражается с Таррумом. Блестит клинок норта, едва не коснувшись шеи моего волка. Но Кит быстрее. Он то отступает, то нападает снова, изнуряя соперника и выискивая его слабые места. Жаль только это непросто. Пробыв в плену у Ларре, я начала сомневаться, что они у него есть.

Но все же у норта кровоточит плечо — левое, а кенар у него лежит в правой. У моего дона тоже есть рана, зияющая на боку. Они кружат друг против друга — свирепый волк и опытный воин. Каждый не готов уступить.

Когда просыпается лагерь от дурманящих, насланных снов, появляются остальные волки. Не медля, они тут же нападают и встречают достойный отпор. Люди, заспанные, хватаются за оружие, а волки бросаются на них, целясь в тонкие шеи, не защищенные от их острых зубов.

Пытаюсь помочь своей семье в этой битве, а это не так уж и просто — в непривычном-то, человеческом теле. Рублю топором, но для бывалых вояк я — лишь помеха, назойливая, докучная, от которой нужно лишь отмахнуться рукой. И все же я радуюсь, если удается отвлечь кого-нибудь из врагов от прыжка волков на его спину.

Прежде всего, мне стоит подобраться к норту. Китан силен, но против чужака выстоять тоже не столь просто. И все же, если удастся одолеть вожака — победу можно отпраздновать над всей стаей. Даже для людей этот закон непреклонен.

Я снова вижу их — черную и серебристую тень. Человек сражается против хозяина этих земель — волка. Рядом с нортом кружится вьюга, покорная его несгибаемой воле. Таррум — чужак, колдовством подчиняющий неистовый Айсбенг.

— Отзывай своих волков, дон, — не просит, приказывает мужчина.

«Нет», — упрямо отвечает зверь, подбираясь, чтобы снова напасть на врага. В глазах Китана неистово пляшет огонь, что погасит лишь гибель противника или смерть, унесшая силу его самого. Эта схватка бешенная и тяжелая, и кажется, что нет ей конца. И даже пусть норт откажется от меня, трофея, добытого средь северных льдов, не сможет это унять буйство пламени, поселившегося в доне айсбенских волков. Вот только ярость моего волка слепит, а ошибка, пусть даже одна, может жалить очень уж страшно.

— Сдавайся, — говорит норт. — Вам не победить, вы слишком слабы. Уходите!

Не сможет Китан поджать хвост, он дон, матерый волк, а не переярок[2]. В нас гордости столько, что всякому хватит с лихвой. Только ей погубить нас совсем ничего не стоит.

Я целюсь ни в шею, ни в сердце норта и даже не надеюсь переломить его железный хребет. Только пытаюсь ударить так, чтобы хватило одного раза. Мне нужно занести свой топор по правой руке врага, что держит клинок, пьянеющий от нашей звериной крови.

Вместо отдачи чувствую боль. Кенар прорезал жесткую ткань, до крови поранив мое плечо. Пресек на корню мой выпад жесткий удар, под которым легко оседаю на землю.

Таррум вонзает холодную сталь в тело противника — сребристого волка. Китан, хрипя, падает в снег, что тут же темнеет под ношей.

«Побежден», — шепчет Ларре одними губами, не произнося ни звука. Слышен дружный, слаженный волчий вой. Средь него громче всего слышен тот, что вырывается из моей груди. Эта песня проносится по предателю Айсбенгу, что не смог уберечь живущих среди его льдов. Мы хозяева этой земли, и сегодня мы проиграли. Наш дон пал, пораженный клинком чужаков.

И я вижу, как зима поглощает последний его вздох.

Глава 3

Впереди начинает расступаться лес, и уже виднеются огни Живой полосы — единственного места на севере, где осмеливаются жить люди.

— Как красиво… — мечтательно говорит Бели, юноша с копной светлых волос. — Даже небо другое тут — будто бы ярче. Лазурно-голубое…

— Не стой, мальчишка, замерзнешь, — насмешливо отвечают ему. — Меньше думай, а то останешься один здесь, хм, красоты созерцать.

— Брас, ну что же вы!.. Я никогда столько снега не видел. Не знал, что он может вот так глаза слепить. Айсбенг прекрасен, поистине прекрасен. А вы бывали здесь раньше?

— Слава богам, нет. И надеюсь, что еще раз мне не придется посещать север, — ухмыляясь, отзывается собеседник. — Ну и мечтатель ты, мальчик! Ты бы не о возвышенном думал, а о другом. Холод убивает… лишает воли даже того, у кого ее было с лихвой. Если б не помощь Кобрина, люди с Живой полосы и те бы померли. Что говорить о крайнем севере…

В этот миг путников окрикивает пролетающая мимо сойка. Сверкая голубым зеркальцем на крыльях, птица тут же уносится прочь. Ее зачаровано провожает взглядом Бели.

— И все же воздух здесь волшебства полон. Кто бы подумать мог, что волки могут скидывать шкуры!

— Тише, — шикает на мальчишку Брас. — И не смей волчице в глаза смотреть. Вон, Ильяса, чертовка, как приворожила! Эх, думал я, айвинца, ничто не возьмет… В пустыне, откуда он родом, всякого ведовства достаточно. А вон как вышло… А ты вообще малец городской. Такого волкам на зубок!

— А зверя вы все же одолели, — восхищается Бели.

— Да, — не без довольства подтверждает вояка. — Хотя вон, Инне, двоих завалил! Только руку мне гаденыш прикусил. Болит, зар-раза.

Но как бы не ворчал Брас, по-детски наивная восторженность Бели ему льстила. Хотя, как по мне, гордиться ему особенно нечем. Победитель волков великий! Тоже мне, нашелся хвастун. Велико дело — завалить переярка. А у самого шкурка белая Рата болтается на плече. На волчьей морде виднеются черные, прожженные овалы глаз.

Жить бы да жить волчонку. Убить его столь же низко, что прихлопнуть мальчишку Бели. Сражаться нужно лишь с равным, иного можно лишь приструнить. Когда я рычу, Бели испуганно отворачивается. Юный и чистый мальчик, любующийся красотами Айсбенга. Воспитанный сказками, он все еще верит, что добро непременно побеждает зло. Для него в моей стае сплошь чудища, поверженные славными и честными рыцарями.

Рат тоже таким был. Верил, наивный, что не все люди нам враги. И даже вчера, думаю, до последнего не бросился на вояк, убежденный в своей правоте. Только оружие в руках людей Таррума легко разрушило эту уверенность…

Так странно — смотреть на освежеванную волчью шкуру тем временем, как рядом виднеются отпечатки лап на чистом белом снегу. Волки, как всегда, прошли след в след. Но мне, хорошо знающей свою стаю, ничего не стоит догадаться, что то было три переярка: Рат, Диен и Ясна — неразлучная троица. Только Рата больше нет…

Любопытные молодые волки, что часто наведывались на Живую полосу. И не голод гнал их туда, а интерес. Столь жаждали посмотреть на людей, что шли тайком, завлеченные. Удержать таких и не стоит пытаться, все равно с цепи сорвутся.

Мне стоило бы гнать свою стаю оттуда прочь. Не дать им сразиться с людьми, не дать пасть пронзенными их клинками. Как горько… Закрываю глаза и вижу Китана. Не того волка, что мчится рядом со мной, разгоняясь так быстро, что, кажется, ветер вслед не может угнаться. Другого… Тень у ног норта. Поверженный, гордый волк. Мертвый… Надеюсь, там, где властвует Алланей, подземный бог, страшный и сильный, не узнаешь ты, Китан, больше голода, не будешь мерзнуть, скуля, на ветру.

Нет. Не мысли больше. Невыносимо об этом даже вспоминать.

В лицо дует беспощадный северный ветер, заставляя от холода слезиться глаза. Непослушные пальцы наощупь не теплее осколков айсбенгского льда. Ноги кажутся ужасно тяжелыми, и поднимать их каждый раз невероятно тяжело. Но нужно сделать шаг. Еще один… А потом новый… До того дерева… А затем до другого… И идти, хотя хочется рухнуть. Не щадить себя. Не поддаваться жалости.

На снегоступах я неуклюжа, а сук словно специально обвивается вокруг ноги и тянет, удерживая. В глазах рябит. Руки точно сами снег загребают. Они кажутся обагренными алой кровью. Кровью моих волков. Нет, не хочу видеть эти следы. Не хочу! Были бы они не ладны.

Я смотрю наверх. Снова начинает идти снег, и сейчас он словно благословенье.

Падают перья… Белые, как из подушки, на которой спит человек. Они оседают, заметая волчьи следы. Вместо них на земле лежит сплошное снежное покрывало. Будто и не было никакого глупого, наивного переярка Рата…

А вдалеке воют волки. И песнь их полна горечи, печали и смирения перед смертью, что завлекла их родных.

Хочется уши заткнуть, чтобы не слушать больше этого тягостного, надрывного воя.

* * *

Айсбенг жаден до душ: не пощадил он ни храбрых волков, ни чужаков, пришедших издалека. Вчера забрал себе он с половину отряда. А тех, кого пощадили волчьи клыки, добивает студеный ветер, терзающий кожу.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ Дородную Аину, кухарку, что отдала мне свою большую, тяжелую юбку, лихорадит с прошлого дня. Упрямо цепляясь за жизнь, она идет, едва поспевая за остальными. Она часто дышит, рывками глотая ледяной воздух. От озноба Аина все больше кутается в шерстяную шаль, но та не спасет от жара. Болезнью разит от женщины издалека. И чую я, что не суждено ей добраться хотя бы до Живой полосы.

На привале кухарка сидит полудремля. Бледная, что неживая, лишь из обветренных губ вырывается облачко пара. Считаю биенья ее слабого сердца. Наконец, оно замирает, замороженное зимой навсегда.

Что Аины не стало, другие замечают не сразу. Лишь потом понимают, что больная не разлепила глаза, не поднялась, чтобы снова отправиться в путь.

Тело оставляют там же, где женщину сморил сон. Лишь снег кутает ее останки белым саваном. Пришедшая издалека, Аина навсегда останется гостить в беспощадном холодном Айсбенге.

По ней не горюют. Только сетует Брас, что некому будет больше готовить кашу. Больше кухарку не вспоминают.

Отряд трогается в путь. Чем ближе к Живой полосе, тем быстрее идут люди, а мне тяжелее за ними поспевать, передвигаясь на неудобных деревянных снегоступах.

— Побыстрее бы в тепло, — жмурясь на свету, говорит Инне. — А там… Пройдем полосу, а до Кобрина рукой подать.

— Что бы там мальчишка не жужжал про распрекрасный Айсбенг, на материке все же милее, — кивает ему в ответ Брас.

— Тепличные вы все травки, — понуривает их Аэдан, хитрый лис, верный норту. — Ге-ро-и, — нараспев произносит он. — Морозов испугались! Бегите, бегите в столицу. Может, от вас там хоть прок будет.

Молчаливый Аэдан безликой тенью следует за нортом. Вынюхивать он горазд, а все, что узнает, непременно докладывает хозяину. А сам не просто хитер — коварен, и всюду у него найдется свой интерес.

— Смотри-ка смолкли, — жизнерадостно бросает Аэдан зачем-то мне. — Крысы! — подмигивает словно другу. — Красивые глазки у тебя. Янтарные. С искорками. Интересно… хе-хе! На твоих волков я вчера насмотрелся: сплошь светлые с голубыми льдинками глаз. Ты одна такая у них. Необычная. С твоей темной шкурой среди снега, наверное, нелегко, да?

От его лживого участия мне становится дурно. Не хочу давать ответ, но тут вмешивается норт. Нигде не спрятаться от него: он вечно, словно по волшебству, появляется рядом. Голос его сух и хрустит, словно снег. Таррум велит отвечать.

После вчерашнего глупо притворятся, что не способна их понимать. А если бы хотела, норт не даст. Его провести больше никак не выйдет.

На севере всякий зверь имеет светлую шерсть. Только ходит молва, что так было не всегда: прежде шкуры носили иные. А моя — наследие великих волков, что когда-то покинули Айсбенг. Кровь сильная не сгинет и через века. Так говорят… Но людям, жадным и любопытным, не следует рассказывать легенды наших земель.

Вместо этого я говорю:

— Черную шерсть легко спрячут тени. А что до глаз: рожденные во тьме цветов не различают. Янтарь или лед — того не ведаю я.

Их грубое, жесткое наречие отдает горечью после мягкого, древнего языка. Ложь дается легко и, кажется, умело слетает с языка. Может, зрение мое и сумеречно, но по рассказам я ведаю, каков цвет глаз моих или волков с восточных берегов Эритры.

Слышу неверие в голосе норта:

— И что же в человеческой шкуре тоже красок не видишь? — недоверчиво спрашивает он.

— Я не человек, — едва не рыча отвечаю. — Я волчица.

Оборотной древней крови, что текла в жилах великих волков, сейчас в моих братьях с каплю. Перевелась, изжилась она с уходом защитников-воинов. Теперь есть даже такие из нас, кто вид людской принимать уже не способен. А щенки, рожденные последней весной, все сплошь такие. И я, не знавшая проку от оборотного дара, не могу не испытывать зависть.

Таррум прекращает расспросы, когда видит дорожку из крови на девственно-чистом снегу. Она тянется к жалкому Тошу, чей кончины давно я желаю. Изворотливый трус, после битвы с волками раненный в ногу, пытался скрыть след от волчих зубов. Об этом давно знала я, по запаху, что рядом с ним вьется. Но Тарруму, человеку, его выдала кровь, неустанно из раны текущая.

Едва следуя вровень за всеми, Тош тайком делал себе перевязки. Чую, боится, боится, трусишка, навеки остаться заточенным в ледяной тюрьме. А Таррума его хитрость в ярость приводит: он-то не желает, чтобы звери впредь шли по нашему следу. Отогнать кровяной дух любая волшба бессильна.

Я прячу улыбку, но ее видит внимательный Аэдан. Недобро щурится, но ничего мне не решается говорить. Знаю, сострадания он тоже не ведает. Тош кричит и скулит, как жалкий щенок:

— Помилуйте, норт Таррум! Помилуйте! Прошу вас…

Но кто вздумает пойти против норта? Таррум сам вонзает клинок в тело Тоша. Тот смолкает, так и оставив разинутым рот. Лицо мертвеца остается застывшим в просящей посмертной маске: стеклянные глаза взывают к пощаде, язык отчего-то вываливается наружу. На него смотреть никто не желает. Мне же противно: после смерти он еще более мерзок.

Я чую, что каждый из выживших сейчас возносит хвальбу богам за их позволенье покинуть проклятый полуостров. В воздухе же витает облегчение. Облегчение от того, что в снегу лежит Тош, а не кто-то из них. Слишком боятся люди повторить судьбу своего попутчика.

Мы уходим, оставляя тело Тоша мерзнуть во льдах — точно как поступили с Аиной. Хотя люди привыкли своих мертвецов придавать земле, копать многолетнюю мерзлую твердь никому не с руки.

Ненависть Инне я чувствую за версту:

— Добилась-таки своего, гадина, — шепчет он так тихо, что слышу его только я.

Но, странное дело, я не ликую, хотя смерть этого трусливого человечишки после тяжелой ночи должна быть отдушиной для меня. Тоска по стае так захватила меня, что не оставила места для торжества.

* * *

Наконец, мы выходим на Живую полосу. В людях загорается радость, и я ощущаю их облегчение от того, что они вернулись назад живыми. И не зря: на полуостров зашло с два десятка народу, а вышло всего семеро человек. Тех, кто не пал в бою, поглотил холод, а смерти, подобные сегодняшним, за время, проведенное в Айсбенге, они видели не в первый раз.

Нас встречают недружелюбным лаем собаки. Они скалятся, но поджимают хвосты при виде меня. Не решаются подходить к дикому зверю, а людей порываются ухватить за штанины. Их разгоняет магия Таррума, и псины, скуля, убегают все прочь.

В деревне блестят позолоченные солнцем пологие скаты крыш, а из труб валит сизый дым. Дома утопают в выпавшем за ночь снегу.

— Как в шапках зефира, — вдохновенно подмечает мальчишка Бели.

Над ним смеются.

— Где ел-то его? — иронизирует Брас.

— Ильяс привозил… — тут же сникает юноша.

Я вздрагиваю. Не хочу слышать этого имени. Нет-нет-нет, мальчик, зачем напомнил мне о той ночи?

Ни Ильяс, способный проявить к врагу милосердие, ни искусный музыкант Саттар не должны были погибнуть. Усталый и изнуренный сражением норт пылал злостью. Ведь Ларре не терпит, когда кто-то ему перечит, осмеливается возражать. Нет, Таррум ждал, что я, его пленница, попытаюсь сбежать. Но поразило его, что помощь мне пришла внезапно от верных ему людей. Удивило, что даже клятвы, данные пред богами, не сумели их остановить.

«Запомни волчица, — злорадно сказал тогда он мне. — Это не я их убил. Это ты их убила!» И его голос даже сейчас отдает звоном в моих ушах…

Деревенские жители поглядывают на отряд настороженно. При виде меня жена старосты Заряна бледнеет. Это тут же подмечает Аэдан: от правой руки норта не скроется ничего. Пересвет, ее муж, приглашает путников пройти в дом.

Внутри все пылает жаром от печки. В доме вкусно пахнет едой и терпко-пряно сушеными травами. Дверь оставляют открытой, и внутрь вливается зимний студеный воздух. Кто-то из путников пытается закрыть ее на засов, но хозяйка препятствует:

— Нет, не надо, — дрожащим голосом просит она.

Знает, что волки, привыкшие к звездному небосводу над головой, не ведают стен, не желают быть заточенными. И как всегда заботится обо мне, даже сейчас, когда пришла я к ней в дом не по своей воле.

С ней так тепло и уютно, будто снова я здесь по делам своей стаи. И если б не ощущаемый запах, смогла бы легко я представить, что никаких чужаков рядом нет. А Аэдана любопытство все гложет:

— А отчего вы зимнюю стужу в свой дом пускаете, хозяева добрые?

— Так почему не пустить, — разводит руками Пересвет. — Не гоже зиму прогонять, она и, негодница, обидеться может. С ней ласково надо, по-отечески.

Тем временем Заряна накрывает на стол и привычно для меня говорит:

— Садитесь, в ногах правды нет. Поешьте сначала, а после разговоры вести будем.

Готовить же она настоящая мастерица. Даже мне, не терпящей ни костровой гари, ни запаха дыма, ее стряпня очень лакомой кажется. Другие же едят, никак не насытившись. А после горелой аиненой каши деревенские блюда особенно вкусны для языка.

Сама не ведаю, брать ли людские приборы, выдавая, что в этом доме я частая гостья. Хитрый лис Аэдан предвкушающее глядит на меня. У самого него лукаво смеются глаза. Тон норта, напротив, привычно суров:

— Не мучай ни себя, ни нас. Не заставляй смотреть, как будешь руками есть.

Я чувствую, как лицо опаляется жаром. Щеки чудятся горячее угля в печи. Хочется наперекор Тарруму отложить вилку в сторону, но тут вспоминаю, каким снежно-белым сделалось лицо Ильяса после вмешательства его господина. А норт может… может сделать то же самое с милой улыбчивой Заряной. А я, хоть и зверь, но благодарности к ней полна.

Не могу знать, кто поведал чужаку, что часто я наведывалась в этот дом, сложенный из бревен. Что Заряна не дала мне опуститься до варварства, как называла это она, — поедания ее еды руками, научив держать вилку. Что люди не раз делились со стаей пищей, когда в особенно голодное время им приходила провизия с материка. Хотя все же не все с Живой полосы были этим довольны, староста настоял, что помощь нужна и зверям, какими б дикими они не были.

Но в Айсбенг закрался предатель. Что же, какой бы долгой не была наша вражда, перед лицами чужаков с Эллойи нам стоило бы объединиться. Выходит, только красноглазым волкам иное кажется. Они задумали нечто, что и самих их может погубить. Тут уж каждый за себя.

После сытного обеда Заряна потчевает господ воздушными пирогами с мясом. Позже затевается разговор.

— Спасибо вам, хозяева, за хлеб и соль, — благодарит норт.

Пересвет по-доброму ему улыбается и говорит:

— Угодить путникам всяко радость. Что же, гости дорогие, решили дело, с которым пожаловали?

— Да, — кивает Таррум. — Решили. С вашей-то помощью.

Его слова бьют меня сильнее удара. Перед глазами будто мутнеет, в ушах слышу лишь звон да частые удары своего сердца. Неужели староста чужакам помогал? А Заряна? Не уж-то врали мне все это время, а сами со свету желали нас сжить?

— …Нам баньку бы растопить.

— Так растопим! Сейчас же. Заряна! — мигом откликается Пересвет.

— Сделаю все, дорогие мои.

— А ты, деточка, тоже иди, — вдруг говорит хозяин.

— И верно, — вдруг соглашается Ларре. — Наши разговоры слушать ей ни к чему.

Я иду вслед за Заряной, понурая, не желая видеть врага в ней. Она же как всегда бодрая, полная радости быстро движется впереди.

— Сейчас баньку затопим, а пока нет никого, и ты там побудешь.

Я ничего ей не говорю. В банную печь Заряна кладет затравку из щепы и нескольких бревен. Дерево, словно нехотя, разгорается лениво, не торопясь.

— Эх, волчья девочка! Чую в беду ты попала, хоть со мной ты молчишь.

— Неужели того сами не знаете? — резко, с откуда-то взявшейся злостью ей говорю.

— Да если бы! — вскликивает Заряна. — Твой брат обычно неуловим для чужаков. Как кто-то новый кажется, вас, волков, захочешь — не сыщешь. А тут сама с ними путь держишь. Ладно бы четырьмя лапами землю топтала, а ты нет — по-людски на двух идешь.

— Будь на то моя воля — ни за что б сама не пошла, — отвечаю.

— Знаю я, лесная гостья, что сама ты иной раз из леса носа не кажешь. А чужаков же чуешь ты за версту. Но тут ты с ними, а значит — стряслось что.

Тут я слова выдавить из себя не могу. В горле — ком, и дышать тяжело. Заряна думает вслух:

— Коль с людьми ты идешь, то не по своей воле. Тогда… — хозяйка смолкает. — Ишь какие!.. Да я их… Вот же ироды городские свои порядки чудить удумали! — ругаясь, замечает она.

— Против силы, что теплится в норте, мы с вами бессильны. Прошу вас, — вдруг пылко прошу. — Не спорьте с ними. Не время. Не сможем мы дать им отпор.

— Девочка, а как же волки твои?.. А Китан? Не уж-то не в силе?

Я горько смеюсь. Хочу плясать от тяжести этой.

— Китан мертв, — опускаю глаза.

— Ох, девочка! — всплескивает Заряна руками. — Да как же так, а?

«Да как же так?», — звучит у меня в голове. Как мог мой самый сильный и крепкий волк уступить чужаку? Почему погиб хозяин земель, а не наказан за дерзость чужак? Что за напасть…

Как же так?..

Больше мы ни о волках, ни о людях не говорим. Заряна берет в руки гребень, из дерева, с изящной резьбой. Прикосновения человека мне вынести нелегко, но мириться с ними приходится, как бы ни хотела я зарычать.

Заряна ругается, нещадно деря мои длинные волосы. Ее пальцы ловко распутывают колтуны, вытаскивают застрявшие хвойные иглы и тонкие ветки. От боли вырывается рык, раздается скрежет зубов — это я держусь, чтобы не вцепиться ей в руку.

Затем ставит катку с теплой водой. Трет кожу мне с мылом, до красноты. Моет волосы, смывает с них грязь.

— Этакие у тебя волосья… — приговаривает она. — Столько времени отходила, а жира на них нет. Волчица — одно слово.

Когда эта изящная человечья пытка кончается, хозяйка дает мне другую одежду. Тоже свободную, но из ткани помягче, не режущей столь сильно мою непривычную нежную кожу. После нерешительно говорит:

— Девочка, не знаю, что за дела привели кобриских господ к нам в Айсбенг, того Пересвет мне не сказывал. Но, может, тебе он это не утаит да и поведает, пока мужи эти париться будут. А ты не серчай на нас, старых… Не хотели мы зла для вас, хоть звери вы дикие…

Слезы женщины во мне не вызывают жалости. Но трогают — не хочу видеть ни тени печали на ее старом лице.

Возвращаемся в дом. Мужчины поднимаются с лавок и идут в баню. Вижу старосту: Пересвет после разговора с чужаками весь осунулся и будто бы постарел. На меня смотрит и горько так произносит:

— Не хотели беды да сама нашла она нежданная… Теперь уж и не выгонишь никак — столько дел натворили.

— Расскажете? — прошу.

— А что бы не рассказать… Теперь уж. Кто знал, что поганец без шкуры увидит вас?.. Эх, — взмахивает староста рукой. — Поздно все…

Он замолкает, собираясь с тяжелыми мыслями.

— Когда пришли люди с материка, сразу вздумал, что добра от них не дождешься. Коней расседлали да овса им оставили — велели нам приглядеть. Самих же есть — накормили, спать — уложили. Баньку вон, как сегодня, им натопили. Много их было — целый отряд. Ни то что сейчас осталось. Но ни тогда не сейчас не можем перечить. Сама пойми: кобринцы! Если бы не их император, с голоду бы у нас померли все. И вы бы померли — вам-то тоже перепадало. С нас платы за все никто не просил. Условие-то одно было: за провизию оказать помощь имперцам, если попросят. Мы посмеялись тогда. Какой от нас может быть прок! В Айсбенге-то… А недавно пришел этот отряд. Так вот, хотели они дело темное провернуть.

— Что за дело? — тихо спрашиваю у замолчавшего старика.

— Дело… Не говорят такого при свете дневном. Но беда уже к нам пришла — не прогонишь. Через Айсбенг, да-да, Айсбенг! Должен путь держать один человек. В Кобрин…

— Через Айсбенг? Как, как это возможно? — пораженно вскрикиваю, потом догадка приходит ко мне. — Через море?

Слышала я, что человек способен обуздать даже неукротимый океан, пускает шхуны, что диво — не тонут. Только трудно поверить в такие истории. Неужели сказки верны?

— Да, права ты волчица. Только к нам отродясь никто не плыл. А тут с этой… как ее… Назании? Надании?.. О такой земле я даже не слышал.

Я тоже не знала, хотя волчьи сказы корнями крепки и уходят так далеко, что человек тех времен и не вспомнит.

— Хотели они, чтоб этот человек смерть свою нашел здесь, в Айсбенге. Да так, чтоб с людьми его ничего не случилось иль несчастье настигло не всех. Чтобы остались те люди, что смогли б рассказать… ни об бесчинствах!.. о том, что смерть пришла ни от чужой руки…

— Ни от кобринцев, — понимающе киваю я.

— Да, — подтверждает Пересвет.

— Они попросили этого человека с другого материка отравить?

— Нет, — рассмеялся старик. — Яд вызовет подозренье. Всякую отраву кладет рука человека. Такой исход — тень на Кобрин. Любое несчастье, чтоб погубило этого беднягу, случайностью своей вызывает ненужные мысли. Нет, Таррум просил иного. Такого, чтобы все знали наверняка: имперцы того не творили.

— Чего же? — спрашиваю, хотя сама уже знаю ответ.

— Волки.

Волки!

Глава 4

Лишь пока гости в бане мы можем спокойно поговорить. На дворе вечереет, и хозяевам приходиться жечь кобринские свечи. Огонь мерно мерцает, словно яркий неживой мотылек. А пахнет — мягко-медово.

— Они думали на чужеземца волков натравить, — дальше рассказывает Пересвет. — Сами не ведали как, но хотели. Погибель от ваших клыков — вот идеальное преступление. Тогда вспомнили и о нас… Как по деревне в студеной мороз волки бродят. Да только разве трогал нас из зверей кто? Вы ж свои… И даже этот… охотничий справочник эти ироды приволокли! Загнать матерого, притравить на человека… Так объяснили. Про вас ничего господам не сказал. Сам пошел…

— К Ворону? — недовольно уточняю у старика.

— Нет, к красноглазым потом явился. По волчьим тропам ступал, чтобы сразу приметили. Знал, какие метки оставить, чтобы тотчас нашли. Не то что эти чужаки, — голос старосты полон печали. — Столько дней провели в самом сердце Айсбенга, а скольких своих потеряли… Нет, лесная гостья. Прежде всего я пошел к твоим волкам. К Китану.

Я удивленно смотрю на него. Сама я о том впервые слышу. Заряна тем временем заваривает северных трав, и дом наполняется их чарующим, маняще-пряным ароматом.

— Ты не серчай на него, — сокрушается хозяин. — Те волки, что нашли меня первыми, думали, что пришел я с вестями об откупных. Ты тогда, видно, совершала обход. Только одному волку из стаи просьбу поведал я — твоему. Он был зол. Сказал, что не будет мириться с прихотями господ и не даст никому из своих вершить их темное дело.

И был Китан прав. Если бы мы уступили даже за новые поставки на север, после эти же люди в Айсбенг б явились убивать моего брата. Этот гость, которому мы должны, как им думается, хребет переломить, тоже будет непрост. А чтобы кобринцам вину с себя снять, нужно затем будет покончить с убийцей.

— И мне пришлось обратиться к красноглазым. Сама уже поняла: они согласились. Только глупый волчонок, этот их дон… Решил перед нортом покрасоваться: скинул шкуру да в людском обличье сам вышел к Тарруму.

Я морщусь. Ворон любит произвести эффект, не помышляя, к чему тот приведет. Задаю старосте вопрос:

— А что тогда делали люди на наших землях?

— Дон красноглазых желал обсудить все на своей территории. Пришлось норту идти, а путь его лежал по владениям твоей стаи. Да и плату нужно было обещанную волкам принести…

Плату! Болт в спину — вот ваша плата. Только когда все свершится, иные люди придут мстить, губя волков без разбору. А прежде всего тех, кто ближе к Живой полосе. Мою семью. Мою стаю.

— А потом Тарруму ты уж попалась… Помочь бы тебе да никак не могу — он пригрозил. Сама знаешь. За себя не боюсь, за людей своих. Ты уж прости, дочка. Но кому, как не тебе, меня понимать.

И прав Пересвет — я его понимаю. Как никто другой понимаю.

Возвращаются чужаки. Староста нашел всем дома, в которых можно остановиться. Таррума, меня, Аэдана и часть людей из отряда селят в пустующее жилище. Пересвет с грустью говорит норту:

— Мало-помалу люди с полосы уезжают. Лучшего здесь уже никто и не ждет. А молодые не рады уже жить на севере, все хотят сбежать из Айсбенга в Кобрин. Этот дом, — поясняет староста, — не один. Таких пустых у нас масса. Многие еще с тех времен, когда сам был ребенком. Только все избы, оставшиеся без хозяев, для жилья уже не годятся. Отсюда недавно владельцы ушли, тут темноту переждать еще можно.

Мы остаемся на ночь на Живой полосе, чтобы утром, выспавшись, отправиться в империю. Даже смыкая глаза, Ларре неустанно ведет за мной слежку. Перед сном, угрожая, шипит:

— И не вздумай бежать. Я тебя всюду найду, волчица. Не сможешь уйти — я почую. А если снова сбежать попытаешься, в этот раз пощады не жди.

Я огрызаюсь:

— Я слышала, люди перед сном обычно желают хороших снов.

Слышу тихий смех Лиса. Аэдан весело подмечает:

— Смотрите-ка, норт, в лесу манерам обучают получше элитных школ!

Кровь моя закипает. Так и хочется вцепиться в кого-нибудь да порвать, но сила Таррума подминает. А он вроде бы спит, но некрепко, прислушиваясь к каждому шороху. И просыпается, недобро на меня щурясь, когда я вроде бы тихо едва-едва шевелюсь.

Я засыпаю, но пытаюсь просыпаться почаще. И каждый раз, когда мое дыханье меняется, норт открывает глаза. Вот же… неуемный!

Потом посреди ночи мне шепчет:

— Напрасно стараешься. Если б даже тебе удалось от меня скрыться, я бы прежде уничтожил всех тех, кто тебе дорог. Пожалуй, начал бы с семьи старосты. Не слишком ли крепко они привязаны к тебе?

Дальше то ли от его угроз, то ли от усталости сплю я крепко.

Мне снится Китан. Во сне мы вместе, я и он, дома, в айсбенгском лесу. Бок оба бежим то медленно, то ускоряясь и переходим на рысь. Свобода пьянит.

Настигаем оленей. Они мерзнут и жмутся теснее друг к другу. Многие объедают кору. Невкусную, жесткую, но единственно доступную пищу. Звери быстро нас замечают, но мы не охотимся, так, наблюдаем. Олени отходят немного, но дальше не двигаются. Знают, сегодня мы не опасны. Лишь самый мощный самец с грузным телом и рогами ветвистыми недобро разворачивается к нам.

Мы с моим волком огорчены, но удивления нет: не находится в стаде больных или увечных животных — легкой добычи для стаи.

Вдруг чуем чужака. Волк. Матерый. А силы у него — много больше, чем стоило ожидать. С подветренной стороны сидит, тоже поглядывая на оленей. У него темные, почти черные глаза и серая жесткая со светлыми подпалинами шерсть. Тоже нас замечает.

Мы рычим: чужак все-таки. Посмел зайти на наши владения. Волк встает и движется к нам. Хвост поджать матерый не спешит. Уходить тоже не хочет, а с Китаном драку завязывает. Мой волк выступает вперед, защищая меня. Они скалятся и кружат друг около друга. Оба крупные, закаленные в битвах. Я против чужака выступить не могу — не моя схватка. Делаю вид, будто прячусь под защиту своего волка. А на самом деле, закрываю любимому горло. Одичалый самец не станет нападать на меня.

Но в пылу схватки не чужак, а Китан падает навзничь. Я скулю, подзывая его встать, и лижу его морду. Но все бестолку: мой волк умирает.

Ощущаю ненависть к матерому, не весть как забредшего сюда.

И я чувствую странный запах: крупный страшный самец пахнет, ни как должен, а как человек. Как Ларре. И у зверя его лицо.

Я просыпаюсь в холодном поту. Странный, бессмысленный сон. И все-таки от бессилия мне хочется выть…

Дальше от него заснуть не могу. Похоже, теперь Ларре преследует меня и во снах, и наяву. Правду он говорит — не скрыться от него никуда.

Скоро просыпаются люди. Позавтракав, мои тюремщики решают отправиться в путь. Идут брать лошадей, что оставили местным. Но вместо нужного числа коней стоит меньше. Таррум гневается, хотя нам столько лошадей все равно не с руки.

Староста лишь руками разводит:

— Никто не верил, что вы вернетесь в том же составе, что и ушли.

— И что с лошадьми-то сделали? — злится норт.

— Да съели их… — спокойно сообщает местный житель. — Но только самых слабых, вы не подумайте. А лучшие вот они, здесь.

— Съели! — пораженно восклицает Таррум. Ему, живущему в сытости, тяжело представить, на что люди могут пойти, когда рядом — свежее мясо.

При виде меня кони беснуются. Еще бы — волчицу чуют. Некоторые гарцуют, другие — встают на дыбы.

— Пока снежно в санях поедешь. А потом — повозку возьмем, — обещает Аэдан.

Затем Лис окидывает меня задумчивым взглядом и говорит:

— Сейчас уж не скажешь, что рана когда-то была. А Саттар ведь метко стрелял. Даром, что говорят на вас, песьих детях, заживает все быстро.

— Я не собака, — скалюсь в ответ.

— Разумеется, нет, — ухмыляется поверенный норта. — Но человек от раны так скоро не отойдет, хоть и сперва тебе с ней помогали, — намекает Аэдан о колдовстве, что вывело меня из беспамятства. — Вроде только охотник тебя подстрелил, а уже скоро силы бежать были.

Тон его меня злит, но в перебранку я не вступаю.

Зверь не может позволить себе слабости. Иначе найдется тот, кто легко его одолеет. Если уступить хоть на миг, то рискуешь слечь навсегда. Таковы законы мест, откуда я родом.

Мы еще не покинули Айсбенг, но я уже тоскую по нему: по борьбе с холодом, по красоте вечных льдов. Но прежде всего, я скучаю по стае — моей семье, которую еще раз могу не увидеть. И с грустью вспоминаю о своей потерянной свободе…

Пока мы еще не успели отъехать, ко мне подбегает Заряна. Ее лицо розово и румяно, ко лбу и вискам липнут волосы. Жена старосты сует мне кулек. Он горяч, и на морозе из него тянется пар.

— Там пирожки. Как ты любишь, — заботливо мне поясняет. Но это ненужно — я давно почуяла запах печеного теста и мяса.

С благодарностью беру из рук ее ношу. Тут же женщина горько вздыхает и просит:

— Ты уж побереги себя, лесная девочка. Кобрин опасностями полон, а защиты сыскать тебе будет непросто.

И все же предчувствую, что и там, в империи, полной людей, Ларре Таррум тоже будет моей главной бедой. Заряна же будто мысли читает. Она совсем тихо шепчет:

— Берегись норта. Я знаю, что людей волки не думают опасаться, но это может обернуться напротив. А Таррум опасен… И так смотрит: хищно, исподлобья, будто бы зверь. Такой не ведает жалости. Он легко может тебя погубить, но в твоих силах не допустить этого.

И совсем неожиданно для меня добавляет:

— Волчица… Тебе тяжело, но не враждуй с ним столь рьяно. Возможно, и он к тебе иначе относиться будет. Попробуй обернуть его силу против неприятелей, а не тебя. У нас как говорят: держи друзей близко, а врагов — того ближе. А там уж как сложится… Может, и перестанешь видеть в нем одно только зло.

Ее просьба меня сердит: не могу стать милостивой к своим врагам. Тем, кто погубил мою стаю, убив сильных молодых волков. Но Заряна не дает мне перечить и отдает последний свой дар — мазь из жира и трав.

— Вот, тебе приготовила. Раньше шкура тебя от ветра нещадного защищала. А кожа нежная его боится.

Раньше меня удивляло, как щепетильны люди в уходе за собой. Теперь, в их облике с лихвой побывав, начала понимать их страсть к грумингу. Лицо и правда от ветра щиплет и ноет, а кожа на нем, шелушась, отпадает.

— Береги себя! — на последок просит Заряна.

Она уходит, и я остаюсь одна, наедине с теми, кто мне ненавистен. Впервые познала я это страшное чувство — одиночество. Мне, привыкшей к поддержке стаи, к тому, что близкие всегда находятся рядом, нелегко расстаться с ними и отправиться в путь. Туда, где меня не ждут. На материк, где сплошь чужаки.

С тяжелым сердцем я сажусь в сани. Таррум поглядывает на меня сверху, водрузив свое мощное тело на серого в яблоках большого коня.

— Волчица! — кличет он меня. — Какое твое настоящее имя? Нарекают же как-то ваших волков.

Я внимательно смотрю на него, пытаясь понять, есть ли в вопросе для него какая-то выгода. Наконец, отвечаю:

— Ивира.

— Вот что, Ивира, — будто пробуя мое имя на вкус, медленно произносит мой враг. — Забудь его! Это северное наречие для волчицы со льдов. Оставь для империи то имя, что дал тебе Ильяс. Отныне ты кобринская девушка Лия, которую мы подобрали в пути.

Вот и все.

Бросаю последний взгляд назад, любуясь лесом, виднеющимся вдалеке. Деревья, припорошенные снегом, стоят и жмутся друг к другу. А рядом бежит дорожка оленьих следов и уходит дальше, вглубь леса.

Прощай, Айсбенг.

Мы отправляемся на материк.

* * *

В тот момент счет шел ни на секунды, а на биения его сердца. И все же Ильясу удалось остановить его — до того, как это сделал бы его норт. Дальше он ничего не помнит. Но очнулся, в снегу, едва не на смерть замерзший. Значит, люди сочли его мертвецом и ушли. А главное — айвинским тактикам удалось провести Ларре Таррума.

Норт сделал ошибку — бесчисленную за время, что провел в Айсбенге. Словно холод губит не его тело, а разум. С самого начала Ильяс не понимал, зачем мужчине сдалась волчица из леса. Ясное дело, этот опрометчивый шаг погубит не только Лию, но самого норта. Тот сам еще этого не осознал, но Ильяс ощущает промах столь четко, как если бы мог видеть сквозь пелену времени.

Место господ в довольстве, зверей же — в диких лесах. А волку, познавшему дух свободы, ошейник служит лишь удавкой на шею. А в Кобрине Лия будет чахнуть, изнемогать в тоске по своей стае, слабеть взаперти. Закончится эта пытка только тогда, когда зверь покажет клыки. И тогда — кто кого: ее убьет в слепой ярости норт или же она сумеет найти способ прервать жизнь своего господина.

Тело Саттара, все окоченевшее, лежит рядом. Ему даже не потрудились закрыть глаза несмотря на то, что южанин преданно служил своему норту и даже прикрывал тому тыл в Красной битве. Оттуда втроем живыми вышли. Не дружили — какое приятельство может быть с господином? Но все же чувствовали, что совместно пролитая кровь их сплотила. А когда все кончилось, норт сам предложил взять двоих на службу. Слово свое он сдержал, да только жизнь сохранить обещаний никто не давал.

Лицо Саттара покрыто слоем льда. Кожа вся синяя, с искорками блестящих снежинок. Самому бы избежать еще такой доли…

Снег мягок, а встать, когда в грудь дует ветер — то еще испытание. Особенно, если учесть, как он слаб. Если бы не горячая кровь да умения, что некогда передал учитель, Ильяс так и остался бы умирать на земле.

Волки воют вдали. Он смеется — представил, что человека, обманувшего самого Ларре Таррума, может ждать смерть от острых, что бритва, волчьих зубов.

Надежда на одно, что стая не станет идти по следам чужаком. Иначе одинокий путник станет отдушиной для душ зверей, жаждущих мести. А путь его лежит на Живую полосу. В холодном Айсбенге попросту некуда деться. Радует, что Таррум будет спешить, а значит — не выйдет случайной встречи с «восставшим» из мертвых. По крайней мере, так думает Ильяс. А еще надеется, что в деревне жители самого его не прибьют. Хотя почему же так? Скорее правильнее говорить «добьют» с его-то дурным состоянием.

Боги, как тяжело же идти. Он не сходит с пути, по которому шли бывшие спутники. Идет строго по их следам: там, где протоптано и куда не должны сунуться волки. Особенно тяжело ему ночью: до ужаса страшно заснуть, не проснувшись. А еще Ильяс чувствует дрожь, когда будто бы рядом слышится голос волков.

Хорошо в карманах подбитого мехом плаща держал во время дороги с Таррумом вяленые колбаски. Если б не привычка в радости ждать горя, с голоду б сдох.

В пути находит два тела. Мертвецы, посиневшие, лежат, укутанные снегом. Ильяс старается на них не смотреть, не думать, как близок он стать таким же почившим.

Когда деревья редеют, ему хочется от счастья кричать. Осталось немного, но уже сейчас он близок к тому, чтобы рухнуть. Но нет: откажут ноги — будет ползти. Ведь если поддастся жалости, то тоже встретит смерть в ненавистном сияющем Айсбенге.

На подходе к деревне Ильяс пытается закричать, чтоб его слабого, замученного холодом заметили местные жители. Но из его горла не вырывается ни звука. Делает шаг и тут чувствует, что силы теряют его. Меркнет свет в глазах. И вроде бы тихо, но даже шум ветра кажется столь громким, что оглушает.

Вспышка. Ильяс проваливается во тьму. А она только и рада распахнуть ему свои объятья…

Последняя мысль проносится в голове: «Неужели все было напрасно?» Боги посмеялись над ним, дав шанс. А выходит он так и останется в Айсбенге, найдет свой покой там же, где и его друг.

Глава 5

Сперва пейзажи мелькают все те же. Оглянешься — повсюду белым-бело. Но чем дальше, тем ощутимее становится меньше снега.

Как и обещал Лис, меня усадили в широкие сани. Только об одном утаил — разумеется, меня привязали. Не трущей до зуда крученой веревкой, которую б могла перегрызть, а пугающим колдовством, жестко оплетающим тело. Тарруму оно нелегко дается: вижу испарину на благородно-бледном лице. Понятно, почему чародейством своим вздумал воспользоваться в последний момент.

Рядом со мной, на санях усадили наивного Бели. Он-то умеет и держаться в неудобном седле, и пустить вскачь строптивую своенравную лошадь. Но, несмотря на все волшебство, кто-то должен следить за мной: вдруг ненароком спрыгнуть решу, а удавка быстро сожмется на шее.

Старую кобылу мальчишки закололи жители полосы. Он весь серый был, стоило Ларре ему сказать. Так и сидит рядом, понурый, а смотрит с огнем — будто я клячу ту завалила.

Вначале мне даже нравится ехать в деревянных санях, быстро скользящих по снегу. Потом меня обуревает тоска, что одна не могу пробежаться. То ли дело самой выбирать путь, наслаждаться погоней за быстро летящим ветром.

Но накинутая нортом злосчастная тугая удавка отлично напоминает, что свобода моя осталась далеко позади.

Упрямые глупые лошади недобро на меня фырчат, а на первых порах порываются даже всадников понести. Но мне за тем наблюдать только в радость. Потом тяжелые плети касаются их узких точеных спин. Тогда враждебные звери теряют свой пыл: приходится им смирно выполнять громкие приказы наездников, никак не щадящих своевольных ретивых коней.

Чем дальше от Айсбенга удаляемся, тем скучнее становится юному Бели. Но хоть он и любит поговорить со всеми, со мною начинать разговор не спешит. Боится, сидит, весь напуганный угрозами Браса. Я же и зачаровать могу! Да только, коль была б я столь сильна, давно бы дома была, раны зализывала.

О том месте, куда направляюсь, я знаю ничтожно мало. Лишь то, что жители там не ведают холода, не знают, как выглядит вечно голубой лед. В империи климат мягкий, приятный: летом не случается губительной засухи, зимой теплые течения, омывавшие восточные берега Кобрина, не дают наступить ужасной и лютой мерзлоте.

А у людей своя иерархия — такая, что мне не понять. Волк подчиняется тому, кто кажет свою могучую силу. Люди же не имеют воли пред теми, кто родился в иной семье.

Если бы кто сказал мне, что такое бывает — я бы смело ему заявила: такое существование обречено на провал. Но все же человек не знает горестей, живет почти что без бед.

В Кобрине белое снежное покрывало сменяется на тянущуюся за копытами лошадей грязь. Падающие сверху мягкие хлопья быстро таят, едва коснувшись земли. Вокруг проносятся деревья сплошь голые, с будто изрезанной темной корой.

Едва мы достигаем империи, меня пересаживают в крытую маленькую повозку, что короб волочащуюся за лошадьми. Мне остается смотреть только в узкое кривое окошко с мутным дешевым стеклом. Серые унылые пейзажи быстро пролетают, сменяясь один за другим. В самой кабине ужасно тесно, так и хочется из нее выбраться да самой куда-нибудь побежать. А она тяжело скачет, ударяясь об камни, то и дело взлетая вверх.

Каждый день в пути похож один на другой. Но однажды вечером, проезжая по чужому лесу, я слышу манящий, влекущий вой. Это зов не моей стаи, но даже он заставляет сердце в груди биться чаще и чаще.

В повозке меня сторожит Аэдан.

— Мы едем в столицу, — сообщает он. — Знаешь, как она называется? Аркана. Один из самых крупных и древних городов Эллойи. Легенды рассказывают, что она существовала еще тогда, когда все материки были слиты воедино.

Его речь мне надоедает, но, словно назло, он никак не желает замолкнуть. Когда опускается тьма, Лис произносит:

— Ехать осталось всего ничего. Сегодня на ночь в таверне останемся. Думаю, на настоящей кровати ты никогда не спала — на полосе же почивали на лавках. В Аркане на перине спать будешь. А она так мягка! — восклицает он и добавляет. — И еще, волчица. О том, кто ты, будешь молчать. Самой начинать разговор с незнакомцами норт тебе запретил. А сможешь сбежать — он не поленится в Айсбенг вернуться покончить с твоей семьей.

В таверну я вхожу будто бы под конвоем. Плотным кольцом меня окружают беспощадные воины Таррума. Пока готовят комнаты на ночь, мы идем ужинать. Нам подают кашу с тушеными куриными потрохами. Такое я ем впервые: в Айсбенге птиц не держали.

Помимо нас здесь столуются и другие путники. Большинство, как и мы, движутся по главному тракту в Аркану. Объявляется музыкант — менестрель из гастролирующего театра. Он начинает играть, и музыка его что оазис в пустыне. Она льется, только лаская слух.

Но даже с ней в этом душном, полном людей помещении мне до тошноты дурно. А в воздухе стоит вонь от их потных тел, от кислого вина, что несут подавальщицы.

— Кра-са-а-вица! — раздается над ухом.

Едва морщусь от близкого присутствия пьяного человека. «Уходи», — думаю, «Что же ты стоишь? Подавальщица уже вперед давно ушла». Но он по-прежнему находится у меня за спиной и не пытается двигаться с места.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ — Кра-са-а-вица! — повторяет мужчина.

В этот момент его рука, вся жирная и сальная, оказывается на моем плече. Кто позволил ему, недалекому человечишке, коснуться меня, даану? Я сбрасываю его грязную пятерню и встаю, вся пылая гневом.

— Составишь компанию? — нетрезво выговаривает он, пытаясь обнять меня и притянуть к своей пылающей жаром волосатой груди. Рубашка его расстегнута, и я явственно чувствую аромат нечистого потного тела. А еще ощущаю в воздухе запах. Его… похоть.

Он испытывает возбуждение… ко мне?

Как он может не понимать, что я чужачка? Неужели не чувствует мой дикий звериный дух?

Неужели человек вот так, не зная, может принять волчицу за человека?

Это все не укладывается у меня в голове. Люди ведь тоже должны чуять меня. Разве нет? Хотя ведь этот… мужчина пьян. От вина захмелел, и теперь не может отделить правду от лжи.

Нападать на такую падаль желания нет. Лишь брезгливо морщусь, легко выворачиваясь. Слышу скрип, с которым за нашим столом отодвигается скамья. И чую чужую ярость, столь заразительно-сильную, что самой хочется зарычать.

— Отойди от нее, — слышу грозное. Этот голос, что искорки от пожара. В глазах норта столбами клубится тьма.

— Тоже хочешь ее? — мужской хохот. — Так и быть, потом ее тебе уступлю.

Тогда Таррум бьет его — сильно, размашисто, от души. Бьет, никак не насытившись. Но пьяница уже после первого удара оказывается возле ног норта. Потом только Ларре останавливается и вытирает с костяшек пальцев кровь.

В таверне все глазеют на нас, а я во все глаза пораженно смотрю на мужчину, меня пленившего. И причина даже не в том, что уязвлена, не давши обидчику отпор. Просто… зачем защищать ему меня?

Норт смотрит презрительно прямо в глаза и резко с грубостью мне бросает:

— Пошли.

Потом сам волочет меня за руку. Мы выходим из таверны. Я жадно глотаю свежий воздух, с наслаждение делаю каждый вдох.

Таррум набрасывается на меня — быстрый и ярый, словно буря. Даже шага в сторону не дает ступить. А потом… а потом его губы накрывают мои. Пытаясь вывернуться: мне неприятна его близость. Но разве кто-то может препятствовать сильному, разрушительному ненастью?

Сначала думаю: задохнусь. Потом удушье проходит. Он дает мне сделать маленький вдох. Потом снова его губы терзают мои. Чужой язык врывается внутрь. В него вонзаюсь зубами. Они остры, но недостаточно: этот укус — ничто в человеческой шкуре.

Ощущаю привкус чужой крови. Она кажется странной. Но почему? Эта мысль ускользает…

Наконец, Ларре отстраняется от меня. Он тяжело дышит, в общем-то, как и я.

Что это было? Неужели ему это так же тяжело далось, как и мне?

Я рычу и впиваюсь когтями ему в кожу. Клыки задействовать не решаюсь. Мало ли снова решит повторить? Из царапин на его щеке сочится кровь. Он бросает мне:

— Дура!

И уходит, но удавка, снятая в таверне, возвращается на шею. Только поводок длиннее. В бессилии опускаюсь на землю. И отчего-то чувствую себя еще так гадко, будто вся извалялась в грязи. Прикладываю руку к опухшим губам.

Что это было? И главное: почему позволил пролить его ценную, благородную кровь?

Мои щеки горят. Ощущаю себя, как в лихорадке. Сердце гулко бьется в груди. Что он со мной сделал?

Делаю шаг вперед, но удавка предупреждающе напрягается, врезаясь в кожу. В это время из таверны выходит приезжий с подавальщицей. Девушка громко смеется. На ее талии лежит сильная мужская рука. И в тот момент, когда я уже хочу отвернуться, мужчина склоняется, накрывая ее губы своими.

Я жадно смотрю. Но кажется, что эта удушливая близость им даже нравится. Вожделение, что дурман кружит им головы. Мужчина нежно проводит рукой по ее мягкой щеке. А на смотрит на него доверчиво, ласково и одновременно страстно. Легко притрагивается к его длани губами, и это касание подобно дрожанию крыльев хрупкого невесомого мотылька.

Они выглядят отрешенными от всего внешнего мира, и я отвожу взгляд, словно увидела нечто, непредназначенное для меня. Но потом раз и этот волшебный момент разрушается, бьется подобно стеклу. Из таверны выходит хозяин и грозно кричит паре:

— Хватит миловаться! Сначала поцелуи, потом в подоле приносите, негодницы! Иди работать, вертихвостка, — и для мужчины добавляет. — А ты ишь какой наглец! Еще один. Всех девок нам тут поперепортили! — в сердцах произносит он.

Выходит, это был… поцелуй? В Айсбенге мне не случалось видеть, как целуются люди. При мне они так себя не вели. Но то, что творил со мной Таррум… Столь жесткое, что даже губы болят. Жадный, ненасытный порыв, не оставляющий права на выбор. Совсем непохожий на ту нежность, которую незнакомец дарил приглянувшейся девушке. Неужели это был всего лишь один обычный человеческий поцелуй?

А если так… Зачем же он это сделал?

Если бы речь шла о волке, то я бы подумала, что после случившегося в таверне это проявление собственничества. Метка, что я принадлежу ему. Чтобы не повадно было кому-то претендовать на понравившуюся самку.

Но Таррум человек. А поведение людей мне не столь знакомо. Его же понять сложно вдвойне.

Голос Лиса будто бы отрезвляет:

— Тут ночевать собралась, Лия? Пойдем.

И подобрался ведь еще так тихо, что даже я не успеваю заметить. Он ведет меня назад, в таверну, но я идти не хочу. Засыпать в тесной удушливой комнате — удовольствие не для таких, как я. Ведь вместо серого, поросшего плесенью потолка привыкла я видеть бескрайнее синее небо, а вместо пропахшего сыростью белья — ощущать мягкость свежего снега.

Лежу на старой скрипящей кровати. Смыкаю глаза, но сон не идет. За стеной, в другой комнате слышу чужой разговор:

— …и надо же было тебе обязательно внимание к себе привлечь, — голос Лиса.

— А что я должен был сделать? — огрызается норт.

— Ничего, — спокойно говорит Аэдан. — Иногда лучше всего не пытаться вообще что-то делать. Не геройствуй зазря. У девчонки самой зубы есть, забыл? И весьма остренькие.

— Не забыл, — недовольно сообщает Таррум. — Но она бы внимание привлекла побольше, чем я.

— А все из-за какого-то ничтожества.

— Не стоило нам останавливаться здесь. Тут сброда разного достаточно. По некоторым так и плачет виселица.

— Другого выхода не было. Никто не должен знать, что ты отбывал из столицы, — говорит Лис. — И, кстати, Ларре. Кто тебе личико разукрасил? Не наша ли принцесса, которую ты спас сегодня от грозного дракона?

— Не твое дело, Аэдан, — холодно отвечает ему собеседник. — Разговор окончен.

— Только кажется мне, что скоро к нему мы вернемся…

Больше ни звука не слышу. Но сегодня я выяснила одну важную вещь: Аэдан приблизился к норту ближе, чем смела я даже предполагать. Говорить привык Лис, не боясь господского гнева, а общался сейчас, пока нет никого, с Таррумом будто на равных.

* * *

Как только небо светлеет, мы тут же трогаемся в путь. Пока люди седлают своих лошадей, вижу вчерашнюю пару. Мужчина, как и мы, уезжает, а девушка стоит с порозовевшим и опухшим лицом. Глаза ее влажно блестят. И веет от нее… так тоскливо.

— Он вернется? — спрашиваю и тут же пристыжено смолкаю, испытывая неловкость за свое неуемное любопытство. Не нужно мне, волчице, лишний раз общаться с людьми.

— Нет, — отвечает Аэдан, странно поглядывая на меня.

— Но она же… понравилась ему, — недоумеваю я.

— Не настолько, чтобы остаться.

Это не укладывается у меня в голове. Как можно оставить борьбу за ту, что тебе мила? Не могу понять, как человек легко отбрасывает то, что некогда ему было дорого, обращается с другими хуже, чем с собственным камзолом.

Но ведь это не должно меня удивлять. Всякий волк знает, что ненавистный нами враг не ведает верности, не знает, каково быть истинно преданным кому-то.

Ведь предавший однажды не сохранит надежности впредь.

И все-таки мне не хочется в это верить. Надежда — вот, что мне остается. Мы, волки с севера, слишком привыкли ею питаться, чтобы потом отступать.

* * *

После смерти во льдах Ильяса ждет чернильная тьма, поглощающая его без остатка. Он поднимается, обессиленный, слабый, и, пошатываясь, делает шаг.

— Очнулся? — слышит рядом мягкий шелестяще-звенящий голос.

— Кто вы? — тихо спрашивает. — Я мертв?

— Что ты, мальчик! Сплюнь. Стольких уберегла я от смерти… Ложился бы. Слабость, небось, замучила.

Снова переиграл черную вестницу. Она же не чаяла его будто к себе отвести. Неужели он жив? Сам поверить не может.

— А меня Голубой кличут, — представляется женщина, чьего лица он не видит — один лишь непроглядный мрачнеющий в ночной темноте силуэт. — Знахарка я.

— Спасибо вам, — искренне молвит.

До него доносится смех:

— Рано благодарить меня, мальчик. Сперва сил наберись, — и добавляет. — А тебя-то как звать?

Спасенный нерешительно медлит, не зная, стоит ли честно ответить. Но все же решается:

— Ильяс.

— Южанин? — хмыкает женщина. — С виду похож.

Он кивает:

— Айвинец.

— Вот оно как… А все же ложился бы спать. Утро вечера мудрёнее будет.

— Лягу, — соглашается Ильяс.

Ночь придала ему сил: наутро встает бодрым и свежим. Знахарка тут же отварами поит. Терпко-пряные, горчаще ложатся они на язык.

— Как вы нашли меня? — интересуется рожденный в Айвине.

— Шла я — вижу: чернеет что-то в снегу, — охотно рассказывает Голуба. — Сперва решила, что зверь прибился, лежит — дохнет, несчастный, в сугробе. Потом разглядела, что человек. На помощь молодцев позвала: те мигом тебя и вытащили. Ко мне в избу принесли, я печь растопила. Тебя ведь отогреть надобно было.

— Вы спасли меня, — до сих пор не имея мочи поверить, с удивлением он говорит.

Она лишь рукой на то машет:

— Как не помочь?..

На севере, где властвует стужа, люди всегда добрее всего. Последнее отдадут, но другому помогут. Будто холод губителен для всего дурного, плохого, что селиться привыкло в человечьих сердцах.

— Почему не спросите, что меня привело?

Знахарка мигом серьезнеет. Лоб ее рассекает морщина, ложась резкой пронзительной складкой.

— Мое дело — тебя полечить. А чем норту своему насолил, я ведать того не желаю, — уверенно отвечает спасительница. — Гнать же тебя не хочу, но придется: по твоим стопам беды идут. На ноги встал, да боги поберегут. А конь для тебя найдется.

— Вы и так с лихвой угодили. Так и быть поспешу.

— Зла не будешь держать? — спрашивает Голуба.

— Да как держать? — искренне изумляется Ильяс. — Вы сделали больше, чем смел ожидать.

Женщина с облегченьем вздыхает:

— Пути тебе легкого, мальчик. Пусть уж боги поласковее будут с тобой.

* * *

Уже к обеду мы достигаем Арканы. Город обнесен каменной крепостной стеной. Она поднимается так высоко, что кажется, касается потемневшего серого неба. А на нем тушью нарисованы тяжелые свинцовые облака. От них на купола башен спускаются грозные черные тени.

Когда Таррум проходит через охрану, он называет ненастоящее имя. Также поступает и Аэдан. Остальные же скрываться не думают и идут не утаивая, как их зовут. Моя повозка проезжает вперед, затем останавливается. Стражник распахивает дверь в кабину и кричит мне:

— Имя!

Я молчу, не желая испытывать на себе людские игры. Ларре зло на меня смотрит и отвечает сам:

— Лия.

— А родовое? — не унимается мужчина.

— Ты, в самом деле, думаешь, что у этой девки оно есть? — издает норт смешок.

Стражник растерянно замирает и неуверенно произносит:

— А держится, как гордячка, словно из благородных. И ручки не труженные, — подмечает он.

— Просто умело может себя подать… или продать. Понимаешь о чем я? — иронично говорит норт. Его голос приторно-сладкий от злой лжи, но, даже чуя ее, мне хочется на него зарычать. И пахнет он еще как-то горько, что запах режет мне нос.

— Отчего не понять, — понимающе кивает страж. — Да и надела бы госпожа, в самом деле, драное платье. Эй, Мико! Пропускай, давай!

Так мы попадаем в Аркану.

Запахи сносят меня: чувствую вонь нечистот, въевшихся в сизо-серый булыжник, вдыхаю резкий смрад сточных вод. Всюду веет сырым холодом от каменных городских стен, пахнет дымом и стелющимся туманом. Никуда не деться мне и от удушливой горечи копоти. А повсюду, что крысы, снуют люди — никогда их столько не видела. И у каждого свой особенный рьяный запах, разливающийся по грязным столичным улицам.

К горлу тут же подкатывает тошнота. Мерзкие человеческие поселения! Боги, это зловонье ощущать мне поистине тяжело. Как можно жить здесь, в этом каменном вонючем склепе?

Открываю дверь повозки и вываливаюсь наружу. Невидимая веревка на шее вдавливается в кожу и душит меня. Я хриплю. Мутнеет в глазах.

Рядом оказывается Таррум, крепко вцепляется руками мне в плечи. Держит меня, ослабляя свои чары. Но я не думаю бежать. Я того осуществить еще не пыталась.

Меня выворачивает прямо на мостовую. После горло неприятно саднит. Норт брезгливо морщится, с омерзением смотря на меня. Губы приходится вытереть своим рукавом, и тот пропитывается отвратительной рвотной вонью.

Аркана для меня не лучше сущей отравы. Она, что яд, проникает сквозь кожу и медленно мучительно убивает, лишая сил и легко пробивая защиту.

А пленивший меня человек насильно сажает в повозку. Ложусь, клубком сворачиваясь, на дно узкой кабины, ощущая сквозь одежду неровный холодный пол. В душе моей селится тягостное, жгучее опустошение, теплится горькая досада к накатившей недавно слабости. Я позволяю себе поскулить, зная, что никто все равно не услышит.

Этот город хуже охотничьего капкана, а я только что в него угадила. Острыми зубцами он вонзается в тело, мучая и терзая его.

Мой нюх, острый даже в человеческом облике, слаб перед его яркими резкими запахами. Они неистово изводят меня, кружат голову, без труда лишают сил.

А звуки снаружи никак не походят ни на бархатный хруст снега под лапами, ни на грустную волчью песнь, ни на мягкий шум холодного моря. Город гудит: слышны громкие крики, гулко грохочут повозки, ударяются о камни железные подковы на лошадиных копытах. Аркана звучит столь сильно, что уши с непривычки закладывает. Никогда не слышала такого пронзительно-громкого шума.

И в этом живом неугомонном городе я одна против всех этих лживых людей. И кажется мне, что выстоять будет непросто.

Что же, теперь я знаю, как чувствует себя зверь, которого пленили и посадили на цепь. Ныне я сама в такой оказалась.

А от внешнего мира отделяют меня всего лишь покатые стены повозки. И то ровно до момента, пока Таррум не откроет в ней дверь. Но вскоре он и это делает.

Тогда привыкшие к полумраку глаза ослепляет ворвавшийся внутрь солнечный свет. Я иду вслед за Таррумом, за его мускусно-хвойным запахом, переставляя отяжелевшие от бессилия ноги. Мы поднимаемся по ступеням в мое новое, но временное жилище. Ведь если не буду так думать, от безнадеги точно помру.

Впереди возвышается грозно сооружение из безликого серого камня — столичное поместье самого норта Таррума. Этот уродливо-страшный дом и есть моя новая клетка, в которую заточит меня враг. А в ней невзгод достаточно будет.

Но жди меня, Айсбенг, я обязательно вернусь. К твоему холоду и ветру, продирающему до костей. К свежему воздуху и многовековой мерзлоте. И даже голод не страшен более мне. Ведь главное — на севере меня обязательно будут ждать.

А силы найдутся: никакому человеку не дано сломить мятежного духа волка, привыкшему к свободе и к вольной, хоть и тяжелой жизни. Так будет всегда, ибо могущество любого колдовства не способно одолеть силу одного чувства — надежды.

И я вернусь. Не поджав хвост, сбежав, рискуя облечь на родных гнев моего ненавистного врага-человека, а победив его в этой жестокой изощренной игре.

Тогда и возвращусь в Айсбенг. К своей семье, к своей стае.

2. Лунный город

Говорят, что в те времена всей Эллойей правил один император, а дочь его была столь хороша, что любой мужчина был беззащитен пред ее чарами. Голос ее был прекрасен и мягок, как пение птиц, волосы сияли, что золотое руно, а стан тонок и гибок. Когда она смеялась, всем становилось немного легче, и улыбка ее согревая вызывала в чужих сердцах радость.

При рождении дитя нарекли Луной. Пока девочка росла, она была окружена лишь вниманием и заботой. И было сердце ее добро, душа крепка, а дух полон благодати. В Эллойе ее все любили, и сам император не мог нарадоваться своей красавицей-дочкой. А жила она, не ведая бед и не видев горестей.

Когда девушка расцвела, повзрослела, то из-за моря стали съезжаться к ней женихи. Приносили они в дар тяжелые сундуки, полные блестящего золота, ценных камней и мягкого редкого меха. Обещали преподнести императору плодородные бескрайние земли и молили, чтобы тот позволил им взять в жены Луну. Но суровый правитель Эллойи был непреклонен. Раз за разом он отвергал претендентов, не желая расставаться со своей любимицей-дочкой, так похожей на покойную красивую мать.

Однажды отправился весь двор на охоту. Сам император мчался на лошади, желая завалить быстроногую лань. Как вдруг в листве мелькнул серый бок матерого волка. Увидел зверь прекрасную деву да так и замер, остолбенев. Влюбился матерый столь сильно и крепко, что в миг забыл о былой вражде с коварными изменниками, предателями — людьми.

Днём позже во дворец прибыли дары новые, роскошные, богатые, каких ещё никто не мог преподнести никогда. Среди них были украшения такие искусные, каких не видели в Эллойе за все времена. Даже самого императора поразило богатство неизвестного, таинственного дарителя. И алчность так одолела его, что понял — наконец-то нашел достойного наследнице жениха. Тогда же пообещал он отдать в жены любимую дочку. И тотчас с жаром поклялся властитель, что рука златокудрой Луны принадлежит отныне лишь одному — дарителю щедрому, хозяину несметных редких сокровищ, даже будь тот не благородных королевских кровей.

С наступившим рассветом пришёл к императору волк, и молвил он слово:

— Пришёл я за твоей дочерью, человек. Обещание дал ты мне, теперь пришла пора выполнять. В ответ дарую я тебе столько золота, сколько ты пожелаешь и столько бесценных камней, сколько будешь просить.

Но отец красавицы-дочери не мог ожидать, что даритель придет к нему не человек. И правитель разгневался, глядя на явившегося к нему щедрого жениха:

— Ты, видно, обезумел, зверь, — презрительно сказал ему император. — Разве могу я отдать свою дочь в жены какому-то волку?

А Луна же, как только увидела своего нареченного, в него тоже влюбилась — судьба есть судьба. Но фатум изменчив и порою бывает ужасно жесток.

Однако матерый, узревший злой умысел человека, отступать от любимой никак не желал. Уверен был зверь, что данные клятвы нужно всегда, обязательно без подлости исполнять. И вздумал тогда он, обманутый, выкрасть Луну. И решил, что боги ему непременно сподобят. Да только, что за дело им до одного наивного волка?

Предчувствовал исход такой обещание давший правитель. Обратился он к известному своими могучими чарами коварному, темному колдуну. Так не хотел отец, чтобы пошла дочь в жены дикому волку, что готов был расстаться с той навсегда. Решил, опозорила наследница честь своего древнего рода, поддавшись соблазну, связавшись с врагом.

Пришёл за любимой зверь из дремучего леса да только поздно было уже — волшба состояться успела. И на глазах его, слепо влюблённого, Луна исчезла и возродилась на темном небе ночном.

Тогда обманутый императором волк завыл в горе. До любимой коснуться ему впредь больше не суждено. Пообещал в отчаянии зверь колдуну все блага. Но тот в ответ вымолвил только, что назад Луну ему не вернуть уже никогда.

Император же так испугался волчьего гнева, что воздвиг новый город, обнесенный огромной из камня стеной. И была она столь высока, что волку из стаи самому преодолеть ее никак не под силу. А землю, где вершилось страшное колдовство, звери впредь стали обходить стороной.

Этот город-крепость и поныне живёт. И назван он грозно — Аркана.

А на небе ночном Луна и поныне сияет. На нее до сих пор люди, привороженные, смотрят, поражаясь ее неземной красотой. Волки же в память о той любви своего предка и сейчас поют песни и любуются ликом ее бледным, бессмертным.‌‍

Глава 6

Ее визг меня оглушает. Прижимаю руки к ушам, чтобы не слышать этого омерзительно громкого крика. А служанка все не смолкает. Тело другой лежит у моих ног.

— Убийца! — визгливо обвиняет меня.

Сама же стоит, вся вжатая в стену, замерев в ожидании, будто я нападу. Только зачем мне? Теперь резона мне нет, но спорить с напуганной женщиной я не спешу. А все же она неправа: другая лежит отнюдь не мертва. И слышу, как бьется сердце упавшей.

Ударить ее наперед не хотела — сама обстановка вынудила меня. Стоило только незнакомо пахшей служанке оказаться у меня за спиной, как это уже начало волновать. А потом она сама виновата: зачем, дуреха, коснулась меня? Тогда во мне взметнулись инстинкты, и было их уже не унять. Сама не помню, как взяла статуэтку. А потом запустила ее неприятелю в лоб.

Могла убить, но служанка живая. Только это не я милосердие проявила, это ей повезло. Знала бы только прежде она, как опасно к зверю подходить со спины. Правда, в поместье для всех я лишь человек — очередная игрушка для норта.

А другая все верещит, но замолкнуть бы ей не мешало.

В комнату врывается хозяин жилища. За ним тенью следует Лис. Он тут же бросается к женщине у моих ног и касается сосуда на шее. Аэдан выглядит хмурым, но произносит без лукавства:

— Живая.

Таррум тут же бросает команду своим людям, что по приказу замерев на пороге стоят:

— Уведите их обеих и немедленно окажите помощь Тае.

Потом мне говорит:

— Твое положение в этом доме зависит лишь от меня. Захочу — в шелка одену, пожелаю — в тряпье полы мыть будешь.

Ему в ответ хочу засмеяться. Будто дело мне есть в чем ходить одетой. Но он продолжает:

— Или розгами избить прикажу. Отныне я твой хозяин, и величать меня будешь не иначе как «норт». Поняла?

Сквозь зубы ему отвечаю:

— Да.

Тут вмешивается Аэдан:

— Да, норт, — поправляет меня. Я покорно за ним повторяю, хотя так и хочется переврать.

— Да, норт.

— Хорошо, — говорит Таррум.

Они уходят, дверь запирают на ключ. Окна и те в моей комнате зарешечены: из нее не деться мне никуда.

Из коридора улавливаю яростный разговор.

— Одумайся, Ларре! — уговаривает Аэдан. — Ты держишь дома не девушку, а дикого волка! И повадки у нее дикие, звериные, хоть и обмануться хочется, видя женское тело.

Тон Таррума холоден, как зимний студеный ветер:

— Для вас, Аэдан, я не Ларре, — одергивает Лиса хозяин дома. — Вы, верно, забыли, как следует обращаться ко мне.

— Простите, норт, — пораженно говорит собеседник. — Но молю меня выслушайте. Сегодня Лия едва не убила служанку. А что будет дальше? Разве сможет кто ее удержать?

— Разве я желал услышать вашего мнения? Смолкните Аэдан, пока мне не пришлось вам приказать.

И, по шагам слышу, уходят.

С сего дня слуги начинают меня бояться. Бледнеют, стоит мне показаться. За спиной слышу я их тихий шелестящий шепот. И кличут ведьмой еще, думая, я не услышу. А сами, глупые, об истинном колдовстве не ведают ведь ничего.

Острый слух ловит докучливые лживые сплетни, которыми, что шерстью, я обросла. Не знала я, что и взглядом проклясть могу, и проказу кому навести.

Но зато одевать меня никто помогать не спешит, и волосы завивать, как столичной барышне, желающих нет. А норт же обо мне будто не помнит и занят делами, что скопились за время отъезда. Только на ужине меня видеть меня почему-то все же желает.

Вечером я надеваю платье из легкой струящейся ткани. По запаху чую, что до меня его никто не носил. Вопреки светским суровым канонам, оно без шнуровки, туго доспехами оплетающей стан. Волосы гребнем расчесываю, как учила Заряна. Иначе они комьями виснут, причиняя достаточно неудобств.

По коридорам меня ведет Лис. Как и Ильяс, Аэдан не верит, что в Аркане могу я, волчица, прижиться. Только помогать, как айвинец, верный вояка норта мне не спешит. Лишь, чувствую, достаточно бед причинить может. И сейчас, после того как с Ларре повздорил, враждебностью вообще от него несет за версту.

По пути люди расходятся, стоит мне на виду показаться. Одни слуги пытаются скрыться прочь, другие — наоборот, жадно внимают, чтобы было о чем другим рассказать. Вижу, как одна служанка неповоротливо отступает, почему-то прикрывая руками живот. Глаза ее, что у испуганной лани, глядят со страхом и широко. А вместо одного сердца, я слышу двое: ее и детеныша, растущего в чреве.

Глупая, даже мы, звери, без надобности нападать не спешим. А уж волки тем более не тронут понесшую самку. Хотя она об этом не знает, опасается не меня — колдунью во мне, о кой слышала со слов остальных. Только будь я действительно истинной ведьмой, ей тем паче я была б не страшна. Ведь ягши, рожденные с чародейством в крови, ценят дар жизни побольше всех остальных и до безумия им дорожат.

Я даже завидую ей — этой служанке. Ибо я прежде мечтала, что этой весной в моем логове родятся волчата — слепые, беспомощные и ласки просящие, комочки, покрытые сплошь пухом мягким и серым. Но Таррум, мой неожиданно обретшийся враг, разбил вдребезги все, о чем я смела прежде желать, и вожделенное будущее тотчас исчезло, унеслось легко, будто пыль.

И никогда не будет такого, что Китан, мой волк, учить примется охотиться прибылых, а я не смогу окружить заботой наших желанных детенышей. Теперь все мечты превратились лишь в прах, а меня ждет лишь клетка, сотворенная мне человеком.

Тяжелые мысли преследуют меня столь сильно и яро, что замечаю, как остановился Аэдан, лишь налетев на него. А он на меня тут же озлоблено и свирепо шипит:

— Послушай меня, девочка. Не знаю, что ты сделала с нортом, раз он вдруг одержимым столь стал и тебя при себе держит вопреки здравому смыслу. Да ладно просто б у себя поселил! Тебе ж с рук все так и сходит.

Как занятны бывают чужие думы, но еще удивительней человеческая гибкая память. Иногда забыть приятнее прошлое и верить в другое, если есть в этом свой интерес. Вот и Лис, стоило Ларре показать зубы, нашел виноватого — меня. И теперь вдруг не помнит, что моей воли пойти вслед за Таррумом не было. Нет, Аэдану сейчас слишком удобно верить, будто норт воспылал приязнью ко мне. Я-то знаю, что это не так. Пусть даже если б взбрело врагу осыпать мое тело сплошь при всех поцелуями, ложь я почую от него в тот же миг. И всегда рядом с противником ощущаю, как несет от него жгучей и яростной ненавистью, столь сильной, что она дурманит его. Хотя он и сам ведать не может из-за чего это так происходит.

Нет, все дело в другом. Аэдан страшится, что Таррум перестал доверять своей тени. И я чую, что есть в том резон. И если раньше Лис был со мной мягок, пока я не вставала, как он думал, у него на пути, то теперь вдруг стал врага во мне видеть. Удобно ведь винить не себя, а кого-то еще.

А между тем Аэдан говорить продолжает:

— Не смей мешать мне. Я знаю, у тебя найдется в этом корысть, — с угрозой предостерегает меня. — Я всегда найду способ избавиться от тебя, что никто и не вздумает, кто виноват.

А вот этого бояться мне стоило: от изворотливого и хитрого Лиса удар из-за спины могу получить. Если он и впрямь считает, что во мне таится причина изменения отношения к нему норта Таррума, то ожидать от подлого неприятеля можно всего.

Но при Ларре Аэдан со мной ведет себя по-прежнему благодушно. И когда мы входим в столовую общую залу даже, как это у благородных принято, придерживает мне тяжелую дверь.

Странное дело, почти все лица я вижу те же. Хотя аристократы обычно не жалуют низшую кровь. Впрочем, и в Айсбенг отправиться они чаще всего не стремятся. А Таррум не боится и жгучих морозов, и не брезгует усадить волчицу рядом за стол.

Но жареной оленине я рада безумно, хоть и лучше б мне дали кусок свежего мяса. И пока ем, даже исподволь кидаемые взгляды, мне насытиться совсем не претят. Ведь сколько не дай тому, кто познал истинный голод, вдоволь наесться никогда он не сможет.

Остальные выбирают не одно только мясо. Только Таррум, как я, овощей не берет. Я пью воду, он же запивает вином, темнеющим в кубке, блестяще-серебряном, холодностью соперничающим с айсбенгским голубым льдом. В напитке дух винограда оплетает горьковато-приторный запах, который, только принюхавшись, могу различить.

Большинство за столом — верные воины Ларре. Имена одних мне знакомы, других я знаю только в лицо. Вот напротив Инне сидит, за ним исподлобья на меня Брас глядит. А рядом с ними в тарелке ковыряется немой воин, которого я Молчуном прозвала. Вместе с другими он прикрывал спину Ларре, когда они отправились в дальний путь в Айсбенг. А некоторых вижу лишь в первый и единственный раз.

Тем временем в залу входит сутулый седовласый слуга, в руках неся зеркальный посеребренный поднос. На нем лежит конверт из плотной белой бумаги, запечатанный киноварно-восковым сургучом. Распечатав письмо, Таррум пристально вглядывается в ажурно-чернильные строчки. Мне их смысла никак не понять, ведь меня читать по-людски никто не учил. Норт же хмурится, всматриваясь в послание, но, о чем оно, не говорит никому.

Между тем Аэдан с издевкой, обращаясь ко мне, произносит:

— Лия, отчего пирожные не ешь?

Таррум же нашего разговора будто не замечает, весь поглощенный в собственные нелегкие занятные мысли. А вопрос Лиса тихо комментирует Инне, но мой слух ему провести не дано:

— Волк сладости дивиться не будет… — бормочет друг Браса.

От десерта исходит приторный запах, и попробовать его я, действительно, не желаю. Ведь что человеку вкусное лакомство, то волку принесет один только страшный вред. А иным кушаньям мне мясо дичи дороже.

Аэдан, напротив, отправляет пирожное в рот:

— Девушки сладости рады обычно, — глумится он надо мной, зная, что суть свою истинную по приказу норта я не смею показывать. Хочу ему в ответ лишь дерзить, но при Тарруме я не решаюсь.

— Обычно не значит всегда, — откликаюсь, игнорируя колкости неприятеля.

Пригубив вина, норт откладывает письмо и тут же сжигает, поднося его к горячей свече. Вечером его лицо кажется особенно бледным, подобным неживой восковой маске. А на ней зияют непроглядно-черные глаза и смотрят пристально, щурясь недобро.

Когда ужин оканчивается, норт встает, но походка его нетверда. Напоследок в глазах его замечаю лихорадочный блеск, а на щеках — нездоровый румянец.

Провожаю взглядом его удаляющуюся фигуру, впервые за время, проведенное с ним, чувствуя прекрасное злорадное чувство — радость победы. Ловлю заинтересовано-лукавый взгляд. Молчун мне дарит кривую усмешку и, пока никто не видит, салютирует хрустальным бокалом. Пальцы его, прижатые к узорчатым стенкам, хранят все тот же горьковатый, едва уловимый приторно-чарующий запах, что был в серебряном кубке Ларре.

И я позволяю себе улыбнуться. Кто ж знал, что Таррум не одной только мне досадил?..

* * *

В мутно-белом тумане отныне виднеется все для него. Неловкой поступью Ларре сначала направляется в свои покои, затем оседает, теряя дух. Его тут же под руки подхватывают — и думается ему, что это Аэдан — воин, которому верит больше других. Но все же чувство доверия Тарруму не знакомо, он привык ждать предательства от всех, кто вокруг.

И чудное дело, недуг напал на Ларре внезапно, как странный ужин прошел. Набросился, легко пробивая защиту. А сначала нахлынула на него легкая слабость, потом его одолел страшный озноб. И в мозгу все стучит чужое, тревожное: «Вино отравлено было… Яд!». А еще слышится яростный крик: «Лекаря! Немедленно!».

Но Ларре уже глубоко ныряет, с головой погружаясь во влекущий за собой тягостный бред. Тело горячее его, словно в огне. Будто под ним — раскаленные угли. Перед собой видит разноцветные пестрые пятна, и кружатся они в безумном путаном танце. А среди них самым ярким мелькает отцовское бледно-голубое лицо, каким он его видел в последний лишь раз.

И смотрит Ларре в глаза, при жизни сиявшие, как драгоценные небесно-грозовые сапфиры, а после кончины превратившиеся в стеклянные и ледяные пустышки. Смотреть в них так страшно, что озноб до самых костей продирает. А видел ведь он столько смертей, что и сам искупался в жгуче-алой горячей крови. И все же родного человека терять все равно страшнее. Хоть и умер тот, по милости богини Морзаны, легко и мгновенно, храбро, в бою, в тяжелых доспехах, как истинный воин. Мечтать бы о такой смерти…

Но то случилось зиму назад. А призрак отца, и в посмертии неугомонный, все равно витает где-то рядом. Иначе, отчего он не отпускает сына своего, не дает жить спокойно? И даже в бреду, в лихорадке он снова видит этот страшный посмертный лик. Никак не избавиться от него, от этих невидящих мертво-стеклянных глаз.

И смотрят они ведь еще так ужасно насмешливо. Будто сейчас мертвец разинет рот, изогнет, ухмыляясь, синие губы и скажет ему:

— Ну что, сдался? Готов подохнуть? Отравы наелся. Ну, не постыдно ли тебе, моему отпрыску, так позорно по-предательски помирать?

И будет ведь прав. Бороться нужно хотя бы, чтобы виновного наказать. А ведь за тем столом, помимо волчицы, были все те, от которого удара в спину норт Таррум не ожидал. За Лией же он все то время следил, незаметно, придирчиво, не давая ей ощутить его взгляд. У нее шанса отравить Ларре не было, но у других зато таких возможностей было с лихвой.

И кто из них, кто?.. Кто среди тех, кто вместе с ним воевал, провел годы, служа своему господину? А ведь яд мог подсыпать не каждый. Рядом оказывались вовсе не все. Но все же отраву в кубок подмешали непременно во время злополучного ужина: ведь личная посуда норта хранится отдельно от остальной.

Думай, Ларре, думай…

Кто?..

* * *

Весь следующий день я провожу запертой в своей комнате-клетке. Мечусь в ней туда-сюда. Потом отворяется дверь и влетает Аэдан. Он тут же яростно кидается на меня.

Я рычу, вырываюсь, кусаю. Но это ничто по сравнению с крепким мужским кулаком. Мне бы шкуру волчью, привычную: вот тогда против меня и Лис бы не вздобровал. Но сейчас повержена я, а вовсе не мой противник. Лежу на скользком гладком полу, а он в приступе гнева молотит ногами мое человечье хрупкое тело, оставляя на нем подтеки из крови и жалящее-сизые кошмарные синяки.

Мне больно ужасно, но я не скулю. Нельзя, чтобы он ощутил мое пораженье. У самого глаза дикие, яростные. Потом останавливается и мне ненавистно, неистово говорит:

— Уничтожу тебя, сука! Убила, гадина, норта…

И снова замахивается, размашисто бьет. Пока потом его вдруг некая сила от меня отбрасывает далеко прочь. Лис вырывается, истошно вопя. Во мне же подняться сил нет ни капли. И кажется, будто внутри меня лишь месиво, талая мягкость, порожденная его твердым, железным большим кулаком.

А я ведь даже голову и ту не могу повернуть. Улавливаю звонкий громкий хлопок: это Аэдану с силой влепляют затрещину. Слышу отрешенно громкий скользящий звук. Могу догадаться, что держат его, но все же он пытается выйти вперед. И чей-то низкий и раздраженный голос рвет по шву царящую тишину:

— Да успокойся ты! Жив, твой норт, жив! Лекарь сказал, самое страшное теперь позади.

Я издаю стон, полный разочарования и боли от нещадных ударов. Спасли… Они спасли Ларре, хотя эту ночь он не должен был пережить. Видно, боги, шутя, играют со мной. До чего же обидно!

— Сука! Она Тарруму яду подсыпала, — яростно орет в припадке Аэдан.

С ним не согласны:

— Еще выяснить нужно, кто в действительности это сделал, — холодно ему отвечают. — Может, девчонку зазря ты избил…

Но напавший на меня мужчина не сдается:

— Да знали бы вы, кто она! — опустошено произносит он.

— Какая разница? А вот кто виноват — это норт будет думать.

— Я знаю, что это она, — сплевывая, упрямо говорит Лис. — И что бы ни решил Таррум, она за это ответит…

Это последнее, что я успеваю услышать. Ведь дальше тяжело слипаю распухшие веки и в тот же миг проваливаюсь в бездумно холодную тьму…

* * *

Пробуждение Ларре настигает не из приятных. Очнулся он, ощущая сухость и мерзкую горечь во рту. Видя, что больной пришел в себя, лекарь тут же дает ему воду, пряно пахшую целебными горчащими травами. Голос Таррума слабый и хриплый:

— Сколько? — почти беззвучно, одними губами он произносит.

— Ничего не говорите, норт! Силы берегите, — советует лекарь.

— Сколько я здесь пролежал? — Ларре с трудом повторяет вопрос.

— Три дня вы не размыкали глаз, норт.

И еще столько же он не может подняться с постели, ощущая непосильную тяжесть своего тела. Но приказ приближенным все же быстро дает: всех, кто присутствовал в тот день за длинным деревянным столом, подливал ему в кубок отравленное вино, рубиново-красного цвета, велит не выпускать пока из поместья.

А самому думать обо всем этом противно. Неприятно и мерзко искать виноватого, по крупицам восстанавливая события того злосчастного, досадного вечера. И все же подозрения у норта имеются, они крутятся у него в голове, что юркие и неуловимо-быстрые вьюны, черные и скользкие. Но Ларре пытается гнать неприятные мысли от себя прочь, подальше, чтобы не мучить себя и без того еще больше.

Слишком давно норт Таррум перестал полагаться на людскую благодетель. А ведь, как любил сказывать его покойный отец, вера в добро погубила куда больше людей, чем иные кровавые войны.

И еще обуревает его огненно-красная злость. Ведь сидела за столом дурная лесная шавка. Сам, дурак, ее усадил! Не могла она не почуять отраву в терпком вине. Но смотрела, как он глоток за глотком сам верную смерть в себя неспешно льет. Глядела, молчала да, видимо, наслаждалась: его-то смерть ей только в радость будет.

Сука.

И все же среди тех, кто был с ним в тот вечер, только одному под силу безошибочно указать на виновного. С ее-то нюхом этого и не знать! Но соврет ведь, гадина, специально умолчит. Позлить его для нее лишь одна безумная, веселая злая потеха. Хотя все же есть способ заставить ее лживый язык говорить то, что действительно истинно…

* * *

Это из-за Таррума волнение охватило весь дом, из-за него сбился с ног, обессилел молодой лекарь, и из-за него, врага моего, никто в поместье покоя не знал. Почти. Одну лишь меня накрывала нещадная изнуряющая дурнота, когда слышала за стенами тихие перешептывания. Это слуги воодушевленно рассказывали друг другу, что их драгоценный, чудесный норт, наконец, открыл глаза, очнувшись из крепкого, смертельного забытья.

Про меня же, запертую в своей конуре-клетке, все забыли, оставили в кои-то веки в покое и бросили одну… помирать. А что я выжить могу без ценной лекарской помощи, никто из них и думать не смеет. Мне же не привыкать справляться в одиночку с недугом.

Черные саднящие синяки сходили с меня будто бы нехотя. Но сейчас вместо них на моем теле красуются лишь уродливые бледные пятна. А еще теперь могу глаза разлепить, заплывшие после накрывшего меня марева лисьего гнева. Меня беспокоят лишь ребра: бока-то Аэдан мне знатно помял. Поломанным хрупким костям нужно время срастись, стать снова едиными, целыми.

Но спустя неделю долгожданного покоя обо мне вспоминают. В мою комнату-клетку входит сам норт. Уверенный, собранный, будто он и не лежал недавно, умирая в бреду. Кожа его идеально и гладко выбрита, и пахнет он по-человечески сильно и приторно-ярко.

Цепко, пристально он оглядывает меня, подмечая безобразные пятна на коже и полосы от заживающих ссадин. Его глаза в тот же миг темнеют. И я чувствую от него странную помесь — мягкое и сладкое удовлетворение вперемешку с сильным и бурным гневом.

Он не говорит мне сперва ничего, сжимая сухие губы в тонкую линию. Садится неспешно в большое светлое кресло. Ведь, хоть и силится всем показать свою мощь, я по-прежнему от него ощущаю слабый душок болезни. Потом иронизирует:

— Вижу, тебе без меня не слишком сладко было, — ухмыляясь, он мне сообщает.

И Таррум неправ: устройте мне бойню того пуще, хлеще, но избавьте меня от назойливых людей-насекомых, всюду исступно преследующих меня. Не могу больше находиться среди них, их навязчивого яркого запаха.

— Хотел тебе сказать «спасибо» за то, что предупредила о яде заранее меня. — Ларре нагло продолжает. — Но об этом, похоже, уже позаботились и без меня. Пришел задать тебе лишь один вопрос. Кто подсыпал отраву в вино?

Я смеюсь ему прямо в лицо. А оно тут же искривляется, пораженное яростью.

— Думаешь, скажу тебе? — с ненавистью бросаю ему.

Норт смотрит мне прямо в глаза, нагло, нахально. Кидая мне вызов. И с довольством мне уверенно отвечает:

— Да.

В тот же миг мое тело скручивает в пружину тугая досадная боль. Я морщусь, но прямо стою, хотя ноги от его мощи трясутся. Норт давит силой, заставляя упасть и поджать хвост. Но кем бы он ни был, меня, даану, ему не сломить. Я родилась с такой же силой в древней, могучей крови. Хотя иной другой бы уже давно, подчиняясь, ниц пред ним пал, на духу выкладывая все, что он знает…

— Кто? — повторяет он.

Отступать норт Таррум отнюдь не привык. И тут у меня, его магией лишенной сил, рождается странная, безумная мысль. Сама, как он желает, встаю на колени, на холодный дощатый ледяной пол.

Всем телом ощущаю его радость от моего пораженья. И с поддельной яростью, будто он меня действительно одолел, легко вру:

— Аэдан.

На его бледно-неживое лицо падает тень. Предательство бьет его сильнее кинжала. А думаешь, Ларре, не больно мне было, когда ты убивал моего дона? Легко, когда твои люди один за другим резали моих волков, окропляя чистый снег их жгуче-горячей кровью?

Твои мучения, мой норт, мне слаще всего иного. Пусть тебе будет больно, пусть! Как хочу, чтоб сторицей тебе вернулись все несчастья, на которые ты меня обрек. Только тогда успокоюсь.

А тем временем Таррум встает, и поднять ему непросто отяжелевшее от болезненной слабости тело. И он покидает покои, опостылевшие мне, не проронив больше ни слова. А я с облегчением перевожу дух.

Не поймал! На моей лжи меня не поймал. Удалось мне-таки его провести, убежденного в своем собственном непоколебимом могуществе.

А на следующее утро я узнаю, что волей Таррума Лиса не стало. Ларре убил-таки его за измену, клятвопреступничество. Ведь всего более претит непоколебимому холодному норту предательство. А у меня стало на одного врага меньше.

И все ближе я к своей такой желанной, но все еще далекой цели.

Глава 7

Когда я вижу эти светлые глаза с искорками, мне становится дурно. Потому что гляжу прямо в лицо Ильяса. И у призрака, стоящего предо мной, такие же волнистые мягкие волосы, что цветом не темнее песка, и те же, будто высеченные кенаром, острые скулы.

А пахнет мужчина… знакомо, но не так. И стоит понять мне это, как наваждение быстро спадает. Тогда я понимаю, что глаза незнакомца не столь ярки, как были у Ильяса, а кожа моложе и глаже. Другой. Не тот, что желал мне помочь вопреки воле всесильного норта.

— Дарий! — слышу за спиной громкий грохочущий голос.

— Инне! — приветствует его незнакомец.

Они обнимаются, будто друзья. И я чувствую исходящую от обоих невесомо-сладкую радость. Только в запахе Инне она смешивается с неприятной и затхлой горечью…

— Вот, слышал — вернулись вы, — делится Дарий. — Повидаться приехал. А Ильяс, не знаешь, где?

Инне встречается со мной взглядом. От него веет злостью и леденящим холодом боли. Он молчит, не спеша дать ответ на нежеланный, неприятный вопрос, повисающий в воздухе. И избегает смотреть на приехавшего издалека старого друга.

— Дар… — наконец, Инне с трудом произносит. — Ильяс… Он… Он… погиб. С нами нет его больше…

Кожа Дария будто сереет. Он разнимает вмиг онемевшие губы и тихо шепчет:

— Ты шутишь, да? — сам себе не веря, он говорит. — Шутишь?..

— Нет, — отвечает твердо Инне.

Дарий вытирает вдруг выступившие на лбу капельки горклого пота. Его сердце стучит бешено, быстро.

— Он не мог умереть. Не мог! — кричит мужчина отчаянно, и в голосе его мне чудится пронзительно острая талая боль. — Он жив! — не в силах найти в себе силы поверить, он машет головой.

— Нет, — подходит к нему вдруг появившийся Брас. — Твой брат мертв. Мы все видели.

— Как? — едва-едва произносит весь бледный, словно неживой Дарий.

Инне смотрит на меня с яростной поглощающей ненавистью и сквозь зубы шипит:

— Волки его загрызли.

Потухший взор брата Ильяса вдруг проясняется:

— Какие волки в Кобрине? — спрашивает он, и в его тихом голосе мне чудится след появляющейся надежды. Вот только он не ведает, где, на самом деле, скончался светлоглазый айвинец…

— Что ты говоришь, Инне? — ругает приятеля Брас и почти беззвучно, чтобы Дарий не слышал, угрожающе добавляет. — Таррум услышит — за такие слова следом отправишься за почившим, — и только после мужчине, узнавшему страшную весть, поясняет. — Ильяс ослушался приказа норта. А тот, сам знаешь, на расправу скор…

— Ослушался? — Дарий, не веря, переспрашивает. — Ильяс?..

— Да, — отвечает Инне, смотря куда угодно, но не на того, кому говорит.

— Да быть того не может! — гневно восклицает брат погибшего. — Ильяс воевал с Таррумом в Красной битве! Прикрывал ему спину! Верен был!

— Твой брат хорошо служил своему норту, — примирительно говорит Брас. — Но все-таки обстоятельства сложились так, что он вынужден был поступить так, как поступил.

— Приказа, сказываешь, ослушался! Да что сделал Ильяс такого? Почему Таррум не проучил его, не сослал моего брата долой с глаз в провинцию? Почему норт предпочел выбрать ему смерть? Ведь Ильяс не раз жизнь тому спасал, раны чужие на себя принимая.

— Не могу рассказать тебе, Дарий. Прости. Но за тот приказ, поверь, убить норт вправе был.

— Лжете вы! — кричит Дарий с яростью.

— Дар, послушай… — просит Инне. Но друг его прерывает:

— Нет! Ни слова больше!

Дарий уходит. Лишившийся сил, он ступает тяжело, грузно. Звук его шагов уносит вдаль по коридору звучное эхо. А на темнеющий впереди силуэт смотреть мне столь нелегко, что в грудной клетке чувствую, как боль изнутри режет.

— Как бы дел не натворил, — бормочет Инне.

— Не натворит, — машет Брас головой, а затем мне ожесточенно, пока нет никого постороннего рядом, бросает. — Что застыла, шавка? Чего вылезла из своей конуры?

Я рычу, скаля клыки. И хоть не страшна я должна быть ему, Брас все равно на шаг отступает. Но все же в чем-то он прав: сама жалею, что здесь оказалась. Не хочу до дрожи, до одури видеть больше брата Ильяса, глядеть в белесо-светлые знакомые большие глаза.

И сама я виновата, что из комнаты вышла. Мою дверь-то закрывать прекратили, жаль только из поместья так легко не выберешься — тут за мной неустанно следят: прислушиваются к каждому едва слышному шороху, внимательно наблюдают за малейшими колебаниями черных теней, не давая мне и шанса, намека, на такой желанно несбыточный и прекрасный побег.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ Ведь зверя сколь не корми, все равно его, дикого, в лес тянуть будет…

* * *

Поморщившись, норт пьет холодную горькую воду. Оскоминой ложится она на язык, жалит его иглами. Но все же проглатывает Ларре неприятное и терпко-кислое лекарство, вяжущее рот. А сам ведь уже ни слабости, ни сил упадка не чувствует. Между тем лекарь его поучает:

— Виллендский снежнеягодник крайне опасен, — терпеливо разъясняет он. — А плоды его самые ядовитые среди кустарников этого рода. Вам, норт, повезло, что у меня оказался нужный антидот. А яд этот ведь очень коварен: если вы сейчас прекратите отвары пить, недуг к вам вскоре вернется.

Меж тем перед глазами Ларре стоит лицо бывшего друга. Того, что сам отраву в вино терпкое ему и добавил. Предал он своего норта. Не пожалел. Не поскупился на яд.

И до последнего ведь свое участие отрицал. Божился, клялся, обещанья давал. А лицо ведь до боли честное, что так поверить ему и хочется. Лицемер. Обыграл Ларре да как легко!

А подчинить его, как прежде волчицу, Таррум уже не мог — не в силах был. Больной, он и Лию-то с трудом прижал, а как она рвалась, гадина! Сдавленная силой его могущества, солгать ему не могла — пришлось ей поверить, не пытаясь снова прибегнуть к дремлющему в крови беспокойному колдовству, не пытаясь на Аэдана-предателя его нагнести.

А рука у норта ведь чуть не дрогнула. Чего стоило ему держать ее прямо, протягивая другу чашу с гадкой презренной отравой, что пришлось у лекаря взять. И Аэдан принял ее, обхватил, дрожа всем телом. Заглянул в злюще-черные глаза своего господина и тихо так произнес:

— Пусть это будет последняя ваша ошибка, норт. Береги себя, Ларре!

Береги себя… Таррум безумно смеется, вспоминая. Чего ради ему сейчас думать об этом? Родителей давно унесла незрячая, а друзей и подавно нет. Одна служба тягостная теперь осталась ему.

Ларре закрывает глаза. И сквозь тонкие на них веки видит, как оседает Аэдан и хрипит, хватаясь за горло. Изо рта его катится белая буйная пена, а малахитово-серые глаза закатываются и наверх смотрят. На белках виднеются кровяно-красные извитые ленты-сосуды. Лопаясь, они все сплошь в страшно-алый окрашивают. Аэдана рвет, выворачивает прямо на пол, на дорогой прежде мягкий бергский ковер.

Его не жаль. Жаль, что Ларре доверился ему, этому мерзкому, гнусному ничтожеству. А тот ведь не выдал таинственного врага даже, умолчал, кого ради старался.

Интересно, Таррум тоже валялся так, в бессилии хватаясь за горло, будто желая то разорвать? «Мучайся, друг, — тогда подумал Ларре. — Страдай, как я!»

Потом жизнь в глазах Аэдана погасла: сперва напоминала она тлеющий уголь, затем огонь силы притих, чтобы навсегда исчезнуть. Поверженное тело предателя унесли слуги. Ларре не желал знать, что с ним стало потом.

Сейчас Таррум думает о другом. О письме, что в тот проклятый вечер, когда отравили его, за ужином получил. Которое читал, наслаждаясь лиеским выдержанным рубиново-блестящим вином.

Его просили приехать как можно скорее. А он подвел из-за яда, что в кубке серебряном был. Спешить придется ему только сейчас.

Садится Ларре в глухую карету. На двери виднеется высеченный родовой герб — колючий чертополох, овивающий крупного матерого волка. Тот самый геральдический знак, что еще прадед придумал. А Таррум ведь не принадлежит ни к древней, близкой к императору ветви, ни к иному старому кобринскому роду. И потому сиятельным ему никогда не стать. Остается ему лишь ощущать снисходительность высшей знати да ловить их надменные, презрительно колкие взгляды. Много крови еще уйдет прежде чем, наконец, род Таррумов избежит этой ядовитой чванливой спеси.

А крышу покатую глухо бьются холодные дождевые капли. Размеренно, негромко стучат они, ударяясь о пласт ровный железа, блестящего даже в тусклом свету. Слушает Ларре их песнь и думает, что зима в Аркане совсем не похожа на ту недавно увиденную им, невообразимо, бескрайне прекрасную. Другую — морозную, студеную, снежную. Ту, что царствует в ледяном воинственно суровом далеком Айсбенге.

И нет ведь в зимнем Кобрине только чарующего волшебства, что и сейчас манит на полуостров так сильно. А Айсбенг все не желает его отпускать. Легко же забыться, так просто перестать мыслить о холоде, сводящем с ума, и о голоде, сводящем желудок. И о волках, что его так рьяно, так яростно, сильно всем духом своим ненавидят…

Айсбенг прекрасно немилосердно жесток. И любого погубить запросто может.

Но не его. Ларре выбрался из этой липкой, приставучей узорчатой паутины. Да только как перестать думать о ней?

На снежный сияющий холм похож виднеющийся вдали арканский дворец императора. А выше этого здания в Кобрине не сыскать. По фасадам его обрамляет изящная, искусная колоннада — тридцать мраморных статуй натиров, тех самых, что по преданиям на сильных плечах своих держат тяжелое бескрайнее небо. А стены дворца не просто светлые, как принято в Кобрине, они как белила ярко искрятся. Белый — цвет императорского древнего рода.

По велению покойной императрицы окружает двор прекрасный сад, которого нигде больше не сыщешь. Деревья растут в нем сплошь светлых пород, а по весне виднеются цветы лишь с белыми лепестками. Их столь много, что как зацветут — кажется даже, будто все засыпано снегом ярким, слепящим глаза.

Раньше Ларре так тоже думал — пока на полуострове далеком не побывал. Теперь дворец потерял для него былую прелесть: поглощающее очарование больше не кажется норту бесконечным и сильным. И чудится Тарруму в нем, в каждом холодном камне и в каждой светлой ветви — обман.

Ларре проходит уж мимо него, как, вздрогнув от страшной разящей догадки, назад оборачивается. А изящные кроваво-багряные ветви все никак не желают скрыться от его зоркого, цепкого взора…

— Что это? — спрашивает норт у прислуги.

— Господин, это снежнеягодник или снежник по-нашему, — охотно поясняет садовник. — Вы не смотрите, что ветви красные. Это сейчас он такой. А как зацветет… Цветы у него молочно-белые и пахнут, что дурман, а плоды, как снег упавший…

Он еще продолжает рассказывать про редкий и ценный кустарник, но Ларре его больше не слушает. Уходит, стараясь не думать, что, возможно, именно с этих ветвей некогда собрали те округлые сочные ягоды. А они ведь лишили его верного друга и едва не погубили его самого…

Во дворце Таррум проходит, не заглядываясь ни на вычурные богатые фрески, ни на бесценные картины, висящие в старинных напыщенно-золотых рамах. Идет он уверенно, твердо, направляясь в холодное западное крыло, и минует скучающую охрану, несущую пост в форменных мантиях.

А ведет его Кастар, личный секретарь сиятельного лорда Вингеля Альвеля. И сразу же провожатый бесхитростно затевает с появившимся Таррумом непростой разговор:

— Слышали новость, норт? — делится с Ларре Кастар, — На днях во дворец налару явился.

— Как? — удивляется Таррум. — Наданию отделяет от нас… — произносит он было. Но его, не слушая, в тот же миг уверенно, но без злого умысла прерывают:

— Океан, знаю, — вмешивается секретарь сиятельного лорда. — И оттуда до Эллойи плыть, вйан знает, сколько времени. Только Амислер Вайссел не плыл, а легко перенесся.

Но Ларре в это трудно поверить:

— Да быть того не может, Кастар! Разыгрываете вы меня, — недоуменно он говорит.

Собеседник догадку же не подтверждает:

— Если бы так, норт. Кого хотите — спросите, все подтвердят. Да только оказывается, некоторым доступны такие силы, о которых обычные люди и помыслить не могут…

— И что же вы, Кастар, хотите меня убедить в то, что в Надании живут сплошь одни колдуны? — хмурясь, иронизирует Ларре.

— Отнюдь нет. Что вы, норт, — сокрушаясь, советник качает головой. — Но правитель их, налару, все же относится к таковым. Кто и подумать мог только?

Кто и подумать, действительно, мог? А Кастар ведь не тот человек, что врать будет, придумывать, домысливать или хитростно сочинять. И все же сейчас поверить ему Тарруму трудно. А тем временем советник Альвеля говорить продолжает:

— Вайссел прибыл к нам злющий, как вйан, — рассказывает дальше Кастар. — Ну и страху же он на дворец нагнал! Один император наш не дрогнул, не испугался. А налару дурную весть узнал, вот и примчался. Подумал, что мы, кобрицы в том виноваты.

— Что за весть? — спокойно спрашивает Ларре, хотя в его душу, черство привычную, когтями вцепляется жалящий холод.

— Говорят, посол наданский ехал к нам, Новвел, — отвечает ему собеседник. — Он приходился молочным братом налару. Да прибили его. Только оказалось, что не у нас это было, а на полуострове, в Айсбенге. Разобрались — волки вроде загрызли. А мы ни при чем. Жаль не знаю я, поверил ли Вайссел нашему императору, но уехал он с миром.

— А уехал когда?

— Вчера на ночь глянули в покои его — исчез. Видно, тем же путем домой отправился…

«…Если бы не отрава в вине, с налару я встретился, — думает Ларре. — А тот, говорят, и мысль чужую уловить легко может, что мотылька, и узнать даже самую бережно хранимую страшную тайну». Только мог ли помыслить о приезде правителя Надании человек, что так ловко распоряжался Аэданом, побуждая преподнести своему норту крепкий яд, коварный и подлый?.. Или это случайность, нелепое совпадение?

А Кастар тем временем отворяет тяжелую резную дверь, что открывается будто нехотя, с пронзительным и режущим скрипом. Ведет же она в зеленый императорский кабинет, где заседает сиятельный лорд Вингель Альвель. Уходит секретарь, чтобы предупредить своего господина о прибытии Таррума. Затем провожатый назад возвращается и прощается с Ларре. Кастар исчезает, легко затерявшись среди путаных, бесчисленных коридоров дворца.

Норт же находит Альвеля, сидящим в мягком глубоком кресле. Вингель приглаживает свои знатные густые усы, завивающиеся кольцами на острых концах. Сиятельный в своих думах не замечает, как начинает постукивать пальцами по громоздкому столу, сделанному из благородного дуба. А руки его, несменного, закаленного жестокими битвами, грубые, в мозолях и трещинах.

Вингель никак не походит на других приближенных лордов кобринского императора, на тех, что и кенара никогда не держали. Только опасны другие сиятельные пуще клубка разъяренных змей, а росчерком их перьев вершатся судьбы иных людей, не столь родовитых.

— Сиятельный, — склоняется Таррум в чинном, благородном поклоне.

— Таррум! — радуется встречи с ним Альвель. — Давненько не слышал я о тебе! Говорят, недавно к праотцам тебя кто едва не отправил?

Ларре скрежет зубами, вспоминая о предательстве бывшего друга. Лорду не без горечи отвечает:

— Как видите, жив, хоть и лекарю моему пришлось слегка поднапрячься.

Альвель же только смешок издает да рукой на него машет:

— Сколько шкур с тебя не сдери — все бегать будешь, — сетует Вингель, хотя и сам отнюдь не привык себя щадить: приходится лорду порою вставать с постели да раненому идти воевать. Но даже слабый врагу он никогда не дается. Прибить самого Вингеля Альвеля, вояку бывалого, это каким не воином, мастером, нужно непременно противнику быть?

Норт же Вингелю говорит:

— Ваше письмо, мой лорд, ко мне пришло вовремя, а дальше я валялся в забытье. Вы писали, что дело срочное… Надеюсь, еще все возможно решить?

— Какое письмо, Таррум? — удивляется Альвель. — Ничего я тебе не писал! Или то в бреду тебе это приснилось?

Таррум стоит ошарашенный.

— Разумеется, нет, — машет он головой. — Почерк был ваш да и вензель стоял.

— И где же оно? Не мог же я, право, забыть? — хмурится лорд. — Тут суматоха такая была… Налару явился.

— Слышал, — Ларре кивает. — Кастар рассказал, пока шли. А письмо… Поступил, как вы прежде велели. Сжег я его.

— Так, — твердит Альвин. — Все же мне думается, что ничего я тебе не отправлял.

Но Ларре стоит на своем:

— Оно было.

А лорд передразнивает:

— Было-было, — иронизирует он. — Не мешало бы тебе отдохнуть, норт.

— А если мне писали не вы? — решается предположить Таррум.

— Почерк мой, говоришь, был?

Ларре кивает:

— Да. И вензель стоял.

— Да кому только нужен ты так во дворце, чтобы так изгаляться? — не верит норту лорд. — Нет, скорее ты просто устал.

«…Или кто подставить меня пред налару желал, — думает Ларре, — если знал о приезде». Но все же то не сходилось. Неужели мастер такой найдется, что повторит знакомый до каждого завитка аккуратный лордовский почерк? А нет пусть, могло ли Тарруму потом показаться таинственное письмо в изнурительном безумном бреду?

Но норту приходится отступить:

— И что же каким показался вам Амислер Вайссел? Встречались с ним? — заговаривает с Альвелем норт о другом.

— Виделись, — не скрывает лорд. — Налару же как скала — ни за что не отступит. Воздух от силы его, что не трещал. Даже наши лишенные чародейского духа люди то ощущали. А что говорить о фасциях… Они брезгливо лишь морщились, но против Вайссела выступить не решались. Куда там мощи их инквизиции! С таким врагом они еще не боролись…

— Тогда, выходит, нам лгали, что налару мысли читать может, — заключает Таррум.

— Отчего же врали? — недоумевает Альвель. — Для Вайссела думы наши совсем не загадка.

— Но как же… А ваши? — холодеет Таррум.

— И мои, — со спокойным неживым безразличием отвечают ему.

Норт восклицает:

— Сиятельный!.. Но как же Айсбенг?

— А что Айсбенг? — хмурится Альвель. — Не думаешь ли ты, норт, что я могу быть причастен к убийству? — с угрозой он заключает.

«Именно вы меня о нем и молили», — скользит в голове у Ларре неуемная, беспокойная мысль. Но Альвель же слушать его не желает. Только зачем ему сейчас, наедине, притворяться?

С осторожностью норт произносит:

— Но налару в том кобринцев винил. Разве нет?

— Ты прав, — успокаивается сиятельный лорд. — Но он узрел наши мысли. Помыслами все мы были чисты. А люди нашего императора Надёна расследование честное провели. По совести. Ничего от чужеземца не хотели скрывать.

«Чисты? — удивляется Ларре. — Неужели я и вправду вконец сошел с ума, стал действительно больным и безумным?» Но стоит ли доверять словам сиятельного лорда, что обычно стоит в стороне от изящных дворцовых интриг? Может ли быть так, что он решил убить Ларре, а сейчас отчего-то решил разыграть странный и блестящий спектакль?

И все же то зачем-то присланное письмо у Ларре из головы не выходит…

«Светлого дня вам, норт.

Вынужден вас просить приехать во дворец как можно скорее. Не буду таить, возможно, вопрос касается нашего прежнего дела.

В.А.»

* * *

В последнее время думы в голове у Вингеля смешались. Иной раз кажется ему, что какая-то неумемная мысль, что назойливая летающая муха, препятствует его покою. Но стоит ему ее поймать, ухватить за тонкий угасающий хвост, так она тут же от него ускользает, улетает далеко прочь.

Когда Таррум уходит, это ощущение вновь возвращается. А потом вновь сполна повторяется в странных, будто насланных снах. После них он встает изнуренный, будто после долго бега, покрытый гадкой и липкой испариной. И ощущает внутри пустоту. Словно кусок его вырвали, оставив лишь истекать, умирая, жгучей, горячей кровью.

А он ведь не помнит ничего после этих сновидений. Только чудятся ему горящие глаза-изумруды, насыщенно-зеленого сочного цвета. Блестящие, что молодая трава. И налитые теплым живым и таким манящим его, что по ночи мотылька, ярким светом…

И до чего же хочется ему заснуть снова. Только там, в своих снах, он ощущает, наконец, настоящий покой. Тихий и дурманящий, сладкий…

Глава 8

Мне повезло родиться весною, ощутить волшебный запах талого снега, насладиться ароматом мигом зацветших северных трав. В логове матери нас было трое: я, моя сестра да наш непутевый брат.

Родились мы, как и все волчата, слепыми, а разлепить веки сумели только спустя пару недель. Все это время мы жили, лишь пользуясь нюхом. Благо волка тот не подведет.

Шерсть наших щенков поначалу темно окрашена. Но в помете черной осталась одна моя только шкура. У остальных она посветлела, стала едва ли не такой яркой, как белый, лежащий в Айсбенге снег.

Как подросли, мы со взрослыми пошли на охоту. Сперва матерым только мешали, потом научились им помогать. После с другими долго играли, кувыркаясь в мягком и свежем снегу.

А весна к нам больше не приходила, оставив у зимы Айсбенг в суровом плену. И вернулись холодные ночи, что сменялись леденящим недлинным днем.

Однажды мой брат не проснулся, не разлепил тонких кожистых век. С сестрой моей, Сияной, мы лизали его застывшую морду, пока не поняли, что прибылой давно уже безвозвратно стал мертвецом.

Тогда впервые я страх ощутила. Поняла, что рассказы матерых не докучливые трусливые сказки, а лишь то, чего я не желала так долго вопреки признавать. Правда же меня ужасала, била, оставляя болящие гнойные раны.

Когда мать обнаружила окоченевшее тело нашего брата, это едва не подкосило ее. Тогда она выла, горько, надсадно, глядя на бездушно холодный лик далекой луны, проклиная жестокий безжалостный Айсбенг и моля его проявить милосердие к нам.

Поддержали ее и другие волки. Скорбная, горестная песнь их летела по северу. А в моем сердце разгоралась пугающая досадная пустота.

Так и жили. Пока как-то наша мать, волчица, не вернулась с обхода. Отчего вышло так, нам с Сияной матерые не сказали. И все же для нас в том тайны не было. В каждом рыке, грозном скрежете острых звериных зубов нам слышался лишь один звук — красноглазые.

Им будут наши беды в лишь радость. Ведь мы — их сильные и непримиримые противники, которых пока они не в состоянии одолеть.

А отец наш на глазах угасал… Прежде темная его морда поседела, шерсть окрасилась старческим серебром. Потом же он сам стаю покинул. Ушел далеко к скалам, на запад, без нас помирать.

Мы с сестрою одни остались. Хорошо, с нами стая была. Иначе не знаю, как выжили бы.

Потом настали суровые, нещадные времена. Желудок постоянно сводило от голода, а холод проникал даже сквозь густую жесткую шерсть. Волки гибли один за другим, а иные звери двигались дальше, на юг, ускользая вглубь бескрайнего материка. Нам же такая роскошь была недоступна.

И когда надежды уж совсем не осталось, в Айсбенг пришла короткая, что вспышка, долгожданная согревающая весна — вторая, что за всю жизнь повидать я сумела.

Тогда в стаю с материка пожаловал незнакомый и сильный матерый. Наш дон сам напал на него. Первым. Хоть и знал, что выстоять против чужака постаревшему, обветшавшему волку не суждено, ни по силам. Мы наблюдали за их боем, смотрели, как незнакомец из Эллойи раз за разом нерешительно отступает, не желая убивать храброго и повидавшего достаточно битв вожака.

Но наш дон сам матерого провоцировал, желая в битве погибнуть: от его острых клыков, от опасных и жгучих когтей. Понимал он, что только сильная и новая кровь сможет спасти потерявшую на надежду уцелеть стаю. Ведь хоть и пришла в Айсбенг снова весна, никто не верил, что продержится она долго. А суждено ли нам увидеть снова другую, никто и не смел предсказать.

Сражение матерых между тем стремительно продолжалось. Они кружились, насмерть бились, то нанося безжалостный и точный удар, то быстро, незаметно для всех отступая. Бой их тянулся, никак не кончаясь, пока чужак наконец не повалил нашего мудрого дона. Из горла его вырвался хрип, брызнула терпкая кровь, прожигая насквозь заледеневший от холода снег. А из пасти разгоряченного битвой победившего волка валил клубами сизый и теплый пар.

И стал пришедший издалека незнакомец нашим новым могущественным доном. Назвал он всем свое диковатое имя, что для нас, северян, ложилось на язык непривычно. Было она звучное, что шелест листьев в лиеских лесах, пьянящее, как родниковая вода после зноя. А звали его так — Китан. Уверенный волк из Эллойи, без которого едва ли бы выжила моя стая.

И как-то сразу так вышло, что он заприметил меня. Я стала той, кто бегал с ним по лесу, смотрел на бескрайнее небо, слепящее блеском далеких и ярких звезд.

Подолгу мы оставались наедине рядом друг с другом, и меня, больше других одиночество жаждущей, его присутствие никак не тяготило. Вместе мы слушали лес, что никогда не молчал: всюду он пел, и каждый раз его баллады были новые, разные. Внимали мы, как переговаривались меж собою летящие птицы, как пищали под снегом шустрящие мыши. Я прижималась к теплому волчьему боку, когда где-то там, вдали, разносился грозный медвежий вой…

Под нашими лапами хрустел рыхлый, мягкий снег, а ветер шелестел, перебирая шерсть на загривке. Рядом с Китаном я наконец-то нашла такой манящий и теплый покой.

И был он со мной, уютный, родной, пока в нашу жизнь с моим волком не ворвался стремительно, резко, сметающий все вокруг ураган — человек.

* * *

В Ларре я не могу понять лишь одного: зачем норт держит меня при себе? Ведь не отпустит же, бережет, а самому, зачем я сдалась, понять не могу. Иной раз пройдет мимо меня и сверкнет взглядом. А мое присутствие рядом его и злит, и радость приносит — мучить меня ему лишь дикое, странное развлечение.

С тех пор как на моем пальце очутился чародейский перстень, я сама не своя. До чего же скучаю по лесу! По воздуху свежему, по снежному духу. По завыванию холодного ветра. Устала носить наряды из ткани вместо мягкого меха, облегающего стан.

И чувствую еще себя так среди людей… одиноко. Тоскливо мне без волков.

Вижу Инне, как всегда идущего с Брасом. Со злорадством он щурится и мне говорит:

— Велели тебе, сучка, вниз спускаться, — не рискуя приближаться поближе, он сообщает мне.

Я ухожу, но ощущаю, как спину буравит недобрый взгляд Браса. Думая, что не слышу уже я, он говорит хмурому Инне:

— Это зачем еще?

Тот ему не без резкости отвечает:

— А я почем знаю?

Самого его любопытство ведь тоже гложет, оно скользкой змеей в черном сердце сидит. Но вместе со мной не решается спуститься вниз. Запах его оплетает липкий и приставший крепко-накрепко страх.

Иду туда, ожидая увидеть Ларре, заглянуть, что в бездну, в его ледяные глаза. Но, спускаясь по лестнице, замираю в удивлении намертво, не почувствовав ни такого привычного уже его духа, ни запаха постороннего, чьего-то еще. Сперва я думаю, что нет в нижней зале неприятных мне людей, как вдруг слышу угасающий, тихий, неясно трепещущий шум.

Там я нахожу незнакомого, чуждого человека, и мне хочется подбежать к нему да прижаться носом к молчащей, не пахнущей коже. Должна я ведь убедиться, что прежде верный нюх меня не подводит. Не ощущая запаха чужака, я чувствую себя беззащитной и слабой. Словно часть меня выдрали да отбросили за ненадобностью далеко прочь.

А глаза незнакомца на меня зорко глядят из-под накинутого белесого капюшона. Его кожа испещрена черными изгибами вен. Они бьются вьюнами по бледной пергаментной, ссохшейся коже. На одном его глазу вижу мутное, уродливое бельмо, оплетающее бесформенной кляксой темный и широкий зрачок. А на щеке нежданного гостя красуется старый изогнутый шрам.

Незнакомец приоткрывает рот мне в улыбке, и я замечаю острые, будто звериные, конусы белых зубов. И хоть его дух мне никак не почуять, в его оскале ощущаю неприятный смрад опасности.

Мужчина чудится мне похожим на застывшего ящера, покрытого чешуйками сухой кожи, ороговевшей от сильного ветра. Он стоит, будто готовый в любой момент сделать резкий прыжок и молниеносно, без заминки напасть. А ногти на его грубых и жестких руках похожи на звериные твердые когти. Под ними я чую застывшую грязью чужую железную кровь.

Биенья его неживого сердца не слышу. Будто ничто не разгоняет по его венам вяло текущую и грязную кровь.

Я чураюсь его страшно мертвого присутствия, не желая завести разговор. Он искал меня? Этот отвратительный ящер?

А мое сердце за двоих в комнате бьется, разбавляя осевшую инеем мрачную тишину.

Он тянет ко мне свою руку с изогнутыми корявыми пальцами, осеняя мое тело странным, немыслимым знаком. От нее отделяется крючьями тень и, что змея, по стене ползет, медленно движется.

По-звериному я рычу, с тут же осевшей во мне неприязнью, отгоняя ее. И ощущаю, как копится во мне, теплится, мрачное омерзение. А она похожа на огромного черного паука, что водится в южных пустынях.

Там, где вечно стоит зной, а земля горит жаром. Солнце слепит, оставляя, что пламень, на теле пятна ожогов. А небо бескрайнее, огромное, яркое.

Сердце стучит. А призрачная рука будто касается его и крепко сжимает. По моим вискам катится холодный пот, остужающий горящую кожу. А тело от чужого неживого присутствия оковывает прутьями сильный и поглощающий ужас.

А сердце все громко, оглушающее бьется в груди.

Айвин. Пустыня. Тепло. Ильяс…

Страх перед тенью назад отступает. Я делаю жадный глоток, вдыхаю желанный и кислеющий воздух. Чувствую, как он проникает далеко внутрь, расправляя туго сжатые легкие. Позволяю надавить дремлющей в крови древней силе и изгнать, отторгнуть из себя прочь враждебный мне, страшный чернеющий дух.

С хлопком тень вырывается из моей груди и, что стрела, летит назад, к своему господину. А тот с удивлением глядит на меня.

— Сильна, — со странной угрожающей похвалой мне говорит.

Как раздается другой, спасительный голос:

— Что вы здесь делаете? — Таррум стоит, словно подернутый инеем, не шелохнувшись.

— Норт, — почтительно кланяется ящер, убирая опасное оружие — тень, вводя ее в призрачные, незримые ножны.

— Вы не ответили, — холодно отвечает Ларре.

— Долг привел меня в ваш дом, — отвечает ящер, и голос его по-змеиному тихо шипящ.

— Зова не было, фасций, — отрезает Таррум.

Ящер шипит в ответ, а я вздрагиваю, как от удара. Инквизитор. Так вот, кто он! Недаром таких, как он, ягши столь сильно боятся. Только что он делает в доме норта?

— Не было, — соглашается фасций. — Вы правы, мой господин. Но, видно, лишь потому, что вы сами, норт, правды еще не узрели. Вас ведьма околдовала.

Это меня-то он ведьмой назвал? Меня, волчицу из леса?..

Хотя для Кобрина, лишенного красок, любое, даже невесомое и легкое колдовство — лишь дерзкая и темная сила. Ее готовы и с корнем содрать, и целиком безжалостно вырвать, даже не боясь рук поранить об изогнутые шипы с острым краем. В серой империи магия — это нечто, запретное и опасное, то, что нужно лишь поскорей уничтожить.

И тогда кобринцам на помощь приходит верный меч, пожирающий всякие чары, — каратель.

Говорят, что все инквизиторы уж давно мертвы, и нет в них ни искры пламенной жизни. Рассказывают, что они годны, лишь чтобы мучить и насмерть забивать нечистую силу. Что не осталось в них жалости или состраданья, а от чужих мук они наполняются только клокочущей и страшной радостью.

И во все эти россказни мне поверить легко. Ибо сердце инквизиторское не бьется, не раздается в каменной неживой тишине ни редкого, ни затухающего удара, а глаза его полны безумной и ледяной одержимости. А еще он столь не похож на человека, что ощущаю в нем лишь силу гадливого ящера, порождающего во мне дурноту и приторно вязкое омерзение.

Все ли они такие, эти инквизиторы в серых плащах с белой вышивкой по краю, я не знаю. Ведь это первый фасций, которого я успела повидать. Для него, презирающего всякие даже зыбкие чары, что волчица, что ягши — все едино.

Ведал бы он, что волки, когда-то выжитые его предками из негостеприимной, недоброй Кобринской империи, нашли пристанище среди айсбенгских прозрачных голубых льдов. Знал бы, что люди, веками живущие на Живой полосе, поделятся с теми зверями последним, но не дадут помереть им от нещадного голода, терзающего невыносимо их дух.

Тогда каратели бы уничтожили Айсбенг. Погубили его, чтобы впредь колдовство, против воли растущее, сгинуло б прочь.

Только знали б они, что чем больше волшбу губить примешься, тем сильнее и более рьяно она будет расти. Ведь даже самое дрянное и темное колдовство — лишь неизбежное продолжение жизни.

Но пока инквизиторы губят не магию, а один только Кобрин. С каждой зимою все больше сгущаются над ним тяжелые мрачные тучи, и тусклее становится свет, прежде яркий, от летнего слепящего солнца. А земля все твердеет и иссыхает, покрываясь изломанными глубокими трещинами.

Прихотливые травы на ней тяжело растут. И приходится даже в теплую благодатную пору закупать урожай из далеких землей: из еретичного Лиеса и враждебно настроенного сильного Берга. А те не чураются древними силами, колдовскими, могучими.

Что не спасают, а изводят прежде великую империю, карателям, убежденным в своей правоте, объяснить нелегко. Они-то верят, что приносят одно лишь добро и благодетель.

Вот только, чтобы познать инквизиторам истинное лицо страшной одержимости, заглянуть им, прежде всего, стоит в стекло, горящее зеркальным блеском …

И не одной только мне страшиться нужно их. Если почует объявившийся фасций в крови Ларре крупицы старого возродившегося волшебства, то и его, благородного, слушать не будут.

Но на Таррума плащ серый страха никак не наводит. Норту хватает духа твердить, смело встречаясь с пришедшим глазами:

— Могу я узнать, чем вызвано столь серьезное обвинение? — хмуро он говорит.

Фасция же вопрос не вводит в смущенье:

— Разумеется, норт, — отвечает. — Известно нам стало, что в приграничных с Лиесом лесах объявилась ведьма с горящими, как у кошки, глазами. Цвета они желтого янтаря. Боялись мы ее вторжения на наши земли. И, разумеется, мы были готовы к ее вероломному нападению.

— Дальше, — велит норт.

— Стража заметила при въезде с вами странную женщину: простоволосую, как презренные нами ягши, одетую по-простецки, но с не тружеными руками. И глаза. Глаза! Главное, были все те же.

А я чувствую гнев, и он лишь растет, подстегиваемый яростью Ларре. Но люди, что стоят на въезде в Аркану, — лишь глаза острые вездесущей, омерзительной мне инквизиторской власти.

— Вот что, фасций, — недовольно замечает Таррум. — Я тоже слышал о той ведьме. Но, сколь помню, ее зрачки были вовсе не круглые, а вытянутые, узкие.

— Непостижимы чары ягши, — не стушевывается собеседник.

Норт того более злится. Еще немного и заклубится рядом с ним его сила. Но вижу, как он нехотя сдерживается, прячет ее, было выскользнувшую наружу, прочь.

— Эта девушка останется вместе со мною, — почти по-звериному он рычит. — Она моя кузина, что осталась совсем сиротой, — легко он врет.

Зря, Таррум, зря. Льстивый, подобострастный взгляд фасция тут же меняется. Глядит он на норта презрительно, но и цепко, внимательно. Ведь, если и не был уверен инквизитор, что я не чиста, то, сама как не знаю, подкрепила лишь подозрения, отогнав приставучую мерзкую тень.

— Если это правда, — угрожающе молвит каратель, — то вы не просто ведьмин пособник, норт, что укрывает колдовское отродье вопреки священной воли инквизиции. В вас может течь та же скверная, нечистая кровь. И вас самого надлежит уничтожить.

— Она не ведьма, — выговаривает Таррум. — А что до вас, фасций… Не желаю впредь вас больше видеть и слышать. Вы оскорбили честь моего рода.

— Я желал вас спасти, — отрицает ящер.

— Уходите. Вон! — кричит Ларре. — И не смейте больше приходить в мой дом, оскорблять мой род и мою двоюродную сестру.

— Я уйду, — шипит каратель, сверкая на меня глазами. — Но ее все равно найдут другие.

Этот будто мертвый, не имеющий запаха человек уходит. Слышу, как хлопает за ним дверь. А я словно наконец могу спокойно дышать.

По полу скользит сквозняк, и кости от его незримого присутствия тут же зябнут. До меня доносится тихий и приглушенный шепот:

— Я запомнил твой запах, демоново отродье, — напоследок шелестит принесенный ветром голос карателя.

И впервые в жизни я чувствую дрожь.

* * *

Покинув дом знахарки, Ильяс скачет на лошади, уходя все дальше, вглубь родного материка, давно им покинутого. Он движется по западному кобринскому тракту, не желая встречаться со столь неприятным теперь ему нортом.

А у самого нет ведь даже жалкого медяка: не раздается в карманах его громкого монетного звона, не отяжеляет ничего износившегося дрянного плаща, полного, что проплешин, круглых дыр. Ночевать на студеной земле он давно уж привык, но его припасы скоро закончатся.

По побережью лежит его путь, там, где из путников лишь шайки разбойников да снуют одни бедняки, сродни ему самому. А война ведь выковала, закалила его железное сердце, не оставив места робеющему пред неясностью жгучему трусливому страху.

Умеет же он лишь одно — убивать. Жалить противника острым тяжелым кенаром, кружиться, что в вихре, в опасном, губительном танце. А в согласии, в спокойном, желанном мире, жизнь такому вояке, как он, дается лишь в неприятную тягость.

Он находит в пути через Кобрин неприметную и косую лачугу. Над ней черным маревом быстро воронье кружит. И Ильяс заходит в рухлый дом, когда иной бы мимо прошел.

Он зовет:

— Рогвор!

Ему навстречу выходит не человек, а полудохлый кот с седой мордой усатой. Шерсть зверя клоками торчит, а по бокам его темнеют плешивые пятна. Котяра громко мяучит, и этот резкий звук нещадно бьет по ушам.

Ильяс, брезгливо морщась, вслух говорит:

— Прекрати, Рогвор.

Зверь тут же меняет облик. Он стоит с трудом, одной рукой опираясь о стену, а другой — хватаясь за больную спину. И смотрит вроде бы прямо, но далеко. Его глаза почти что слепы, и, кажется, будто выцвели, посерели.

Старик, щурясь незряче, молвит Ильясу, сокрушаясь с тоской:

— Прости. Давно уж я не был человеком, — сожалеет.

— А что со спиной? — сочувствует айвинец коту.

— Да пришли тут одни в дом мой, ночь скоротать… Я не против был, но меня не спросили. А один сапогом с силой пнул, чтобы я ему, с дороги уставшему, впредь не мешался.

Ильяс ругается сквозь сжатые зубы.

Старику ведь показываться не стоило вообще пред забредшими путниками. Кто знал, кем они могли статься. Этот вред — самый меньший, что мог случиться с Рогвором. А так и на инквизиторов-то можно нарваться.

Со стариком же мелочиться не будут. Они колдуна давно ищут. А тот, хоть и нашел заклинанье, как скрыться, стать дрянным, оборванным котом, не сможет с лживым и жестоким фасцием никак совладать.

Рогвор же, упрямец, не хочет покинуть ему родной Кобрин — немилосердную и лживую землю. А в Лиес отправиться он тоже не горит желаньем. И он живет в империи там, где почти уж никого не бывает. Надеется, старый, в Кобрине помереть.

Самому же сил колдовских едва ли хватает.

— Недавно смерть тебе подарила свой поцелуй, — глядя сквозь Ильяса, Рогвор замечает.

— Но удержать она не сумела… — тот молвит в ответ. И затем говорит:

— Пойдем со мной. Сам знаешь, куда, — просит.

Старик лишь качает седой головой:

— Нет, — улыбается. — Ответ ты мой знаешь и так. Меня не проси.

— Я волков видел, — делится Ильяс. — Помнишь, ты говорил?

Рогвор вопросу не удивляется:

— Спас? — спрашивает колдун, хотя знает ответ.

— Нет, как и ты предрекал.

— Но по совести сделал, — в голосе старика скользит невесомо приятная другу похвала.

— По-другому не смог.

— Ничего. Путь волчицы в Кобрин лежал. Давно уж пора… — бормочет Рогвор.

Айвинец переспрашивает его:

— Что?

— Не думай об этом. Случилось с ней, что было давно предрешено.

А Ильяс лишь сожалеет:

— Как же мог я сразу тебе не поверить… О волках. Но как же тяжело видеть пред собой человека, а думать о звере!

— От них людского только личина. Не мое это зыбкое заклинанье… Я человек, но котом могу статься. А они — дикие звери, какое обличье надеть не решат. Я тебе ж говорил, — старик сообщает.

— Было дело… А что ее, волчицу ту, ждет?

Колдун беззубо улыбается, расправляя губы хоть в страшной, но добродушной ухмылке:

— То узнает лишь только она. Время придет… А тебе говорить я не вправе.

— Предрекатель, — посмеивается без злобы айвинец.

Помедлив, старик говорит:

— А брат ведь о «смерти» твоей вскоре узнает. Побыстрее написать ему нужно письмо.

— Перьев нет? — серьезнеет Ильяс.

— Там, — машет рукою колдун. — Были.

Айвинец пишет письмо, затем в руки другу дает. Старик алым, что кровью, сургучом на нем ставит печать. Сквозь оконную раму, старую, сгнившую, летит к ним чернеющий ворон с сизым блеском на мощных боках. К его лапе срочное послание они тут же тонкой бечевкой крепко и туго вяжут.

Птица назад вылетает, наружу, и стремительно исчезает вдали.

— Найдет? — сомневается Ильяс.

— Найдет обязательно, — старик подтверждает и журит мужчину. — В Айвин, домой, хочешь вернуться? — спрашивает.

— Да. Скоро удастся?

Предсказатель уверенно молвит в ответ:

— Никогда.

Слово больно бьет Ильяса плетью, но без страха он колдуну задает вопрос:

— Умру?

— Не надейся так скоро. Но в Лиесе наконец ты обретешь душевный покой.

Айвинец облегченно вздыхает, но, что домой однажды он не захочет, верится мужчине с трудом.

«Прощай, Ильяс… Больше тебя не увижу, друг», — беззвучно шепчет старик.

Глава 9

Едва различимый слышится звук в тишине:

— Шшш….

Это тихо, вытягивая тонкий раздвоенный язык, шипит в стеклянном резервуаре удав. Весь он покрыт ржаво-бурыми круглыми пятнами, что яркой радугой отливают в приглушенно неярком свету. Скользит он бесшумно по гладким и влажным камням, изгибая разноцветный блестящий свой хвост.

Ему в аквариум кидают дымчато-серую мышь, издающую писк, едва уловимый и тонкий. Змея ту легко заглатывает и в тот же миг, расширяясь, раздвигает внутри себя ребра.

— Радужный удав, не так ли? — раздается у двери клокочущий голос.

— Он самый, — отвечает хозяин змеи. — Встречали?

— Видел на островах, — поясняет гость, объявившийся к ночи.

Собеседник, лишь удивляясь, приподнимает вверх бровь:

— Странствовали в Ашахане? — интересуется.

— Нет. Жил там… давно, — раздается в ответ ему голос.

— Загадок вы полны… господин.

— Довольно, лорд Донвель. Не за тем я сюда пришел.

— О скандале слыхали, что в Кобрине был? — сиятельный задает вопрос.

— Как, Эйрих, мог я не слыхать? — щурит гость глаза-изумруды.

— В том ведьмы замешены? — серьезно спрашивает сиятельный лорд Эйрих Донвель.

Пришедший недавно пристально на хозяина смотрит:

— Был у них интерес. Погибший Рикардо Новвел, что из Надании был, страсть, как ягши не любил.

Эйрих ругается, проводя рукой по лысеющей седой голове:

— Вот демоновы дочери… Фасциев на них нет. А на границе еще одна колдунья у нас объявилась. Из Лиеса, гадина желтоглазая, вылезла.

— Знаю ее. Хочет в княжества вернуть старую веру.

— Там и так раздолье черной волшбе… — недовольствует лорд.

— А старых богов из рода, что предки верны были, в Лиесе давно позабыли. А верят сейчас же, страшно подумать, во что.

— Инквизиторам давно стоит Лиес посетить, — сетует Эйрих.

— Их не пропустят, — спокойно ему сообщают.

— Глупцы… Но, господин, мне скажите, зачем ведьме запускать в империю свои грязные, загребущие когти?

— И здесь того же хочет она. Играет… — тихо сетует гость.

— Знаете ее имя?

— Слышал лишь только, что Ищейкой прозвали ее.

— Отчего?

— Говорят, женщин сбивать с пути она мастерица. Сестер новых, ведьм, по всей Эллойи находит.

— Спасибо, дорогой господин. Ведьму мы уничтожим.

Гость уходит. На его хитром и лукавом лице горит улыбка, что довольства полна. А глаза, зелено-травянистые, ярко и слепя от радости блестят.

— Поиграем наконец уже вместе, родная… — беззвучно шепчет он, исчезая.

А щуплый и низкий ростом сиятельный лорд веселится, что сумел обдурить колдуна. Он садится в свое любимое мягкое кресло да курить начинает в трубке дурную траву из богатого лиеского леса…

* * *

Служанка в темноте ниши стоит, в испуге прикрывая ладошкой свой рот. Смотрит, как некто, кого сам сиятельный лорд величал господином, на глазах ее вмиг пропадает. Будто с усталости то и привиделось…

А за дверью Донвеля раздаются шаги. Хоть бы он не заметил! Только знает ли он, что сам, магию нетерпящий на духу, пригласил к себе могучего черного колдуна?

Как лист на ветру, она трясется… Страшно. Как бы кто не увидел ее. Знала бы, убираться ни за что б не пошла. Только думала, не будет лорда в покоях. А потом услышала то, о чем не смела даже мыслить.

И интересно же. Любопытство сводит с ума, отравляя ее ядом. Кого мог сам сиятельный лорд, что лишь пред императором склонить может колени, ни много, ни мало уважительно величать господином?..

* * *

Фасций с бельмом на черном глазу, одетый в серую мантию, по краям с белой узорчатой вышивкой, заходит в кабинет старшего инквизитора.

Того самого, от чьего имени, словно в припадке, трясутся бесстыжие коварные ведьмы. Того, чей сверкающий во тьме меч, горящий священным холодным огнем, разит неверных и уничтожает нечистых созданий, рожденных в темный и колдовской час.

Его лица никому не дано различить. Оно словно подернуто, что белой вуалью, невидимой мутнеющей дымкой. А его твердый голос никто не может запомнить, лишь слова, беззвучные, врезаются в память.

— Покажи, — не шевеля губами, приказывает зашедшему.

Воспоминания, что цветные стеклышки в искусном калейдоскопе кружатся перед ними, переставляются, накладываются одно на другое. Одно из них, теплое и янтарное, никак не желает идти к ним в руки: ощетинивается, вырывается.

Те осколки памяти, что наполнены колдовством, всегда не похожи на остальные. Старший внимательно всматривается в янтарное стеклышко, крепко его держа, не позволяя рукам, в которые вцепляются острые зубы, разжаться.

Наконец он заключает:

— Это не ягши, — без сомнений он говорит.

Младший фасций, не скрывая своего удивления, отвечает ему:

— Но она смогла отразить теневую атаку!

Кажется, будто могущественный инквизитор с нисхождением ему, более слабому, дарит скупую улыбку.

— Не одним только ведьмам такое под силу. Есть и другие лесные дети…

— Другие? — переспрашивает человек с неживым и будто пергаментным лицом, рассеченным изогнутым шрамом.

— Да, те, чья кровь колдовская достаточно сильна и крепка. Коварные волки, например. И ты, младший, недавно напал на такого зверя.

— Таррум назвал ее своей сестрой… — недоумевает фасций.

— Тебя сбить со следа хотел.

— Волчица могла на норта чары нагнать? — спрашивает у главного карателя.

— Нет, — молвит тот. — Не по зубам Ларре Таррум ей будет. В нем самого разной крови достаточно…

Инквизитор, чье имя воспето в древних легендах и вдохновенных сказаниях, облетевших весь материк, смолкает.

— Послушай мое слово, Баллион, — затем молвит. — Волчицу надлежит уничтожить. Но прежде нужно кое-что у нее вызнать. Дети леса помнят, что прежде было нами забыто.

Младший задает ему вопрос:

— Что именно, Ультор?

И тут же получает ответ, нагнетающий на безжалостного и жестокого инквизитора страх.

* * *

По спине Ларре катятся капельки пота, стеклянным бисером скользят по его обнаженной горячей коже. Но их я не вижу, а лишь чую из-за стены. И слышу приглушенные и томные стоны.

А еще несет из комнаты жгучей, горчаще сладостной похотью, оплетающий воздух цепким вьюнком. В запахе ощущаю примесь от женских ярких духов. Они пахнут цветами, которых не знаю, и пряной манящей корицей.

Потом снова до меня доносится шорох одежды. Ткань шелестит и трется о кожу.

Брезгливо я морщусь. Люди не слишком щепетильно выбирают партнеров.

Открывается дверь, тихо скрепя. Запах, подобный цветам, лживый, ненастоящий, волною разливается в коридоре, проникает сквозь щели в мои покои. Слишком приторно, сладко… Душит.

Шелестят юбки. Дама уходит. А моя дверь отворяется:

— К норту зовут. Иди, — приказывает мне Брас.

Вижу, как на другом конце коридора исчезает в темноте женщина Ларре. Лишь ярким и светлым пятном горят в полумраке ее длинные завитые локоны.

Слепит свет из комнаты Таррума.

— Что смелость всю растеряла? — смеется он. — Хватит на пороге мяться моем. Заходи.

От него веет запахом страсти. Его дух приподнят, и чувствую я насыщенную сочную радость, завладевшую им целиком.

— Что морщишься? — мне говорит.

Честно я отвечаю:

— Пахнет очень уж рьяно.

— Давно стоило тебя наказать за острый язык, — щурится на меня Ларре.

Ворот рубахи его по-простецски расстегнут. И я вижу бугрящийся шрам, что белым полозом скользит по его широкой груди, овивает сердце в древнем утерянном знаке.

Метка.

Одна из тех, какие волки встречают в замороженном, заколдованном Айсбенге. Та, чьего значения я не знаю.

Отметина, вырезанная на его теле. И оплетающая корнями сильное сердце Таррума. Сковывающая его, будто в узкую, тесную клетку.

Как давно она у него?..

— Что смотришь? — спрашивает, замечая мой пристальный и внимательный взор.

Не хочу проявлять любопытства, но оно, неуемное, крепко мной завладело. Отвожу взгляд от белесого шрама, до которого меня так и манит коснуться, провести пальцем по старой, зажившей давно уже ране. Встречаюсь взглядом с сумрачно-серыми глазами норта.

— На теле мужчин, волчица, иногда тоже отметины от битв остаются, — смеясь надо мной, говорит.

Досадное и липкое наваждение спадает с меня.

А норт мне сообщает:

— Я приглашен на прием к леди Сетлендской. Тебе надлежит пойти вместе со мной.

Ощути Ларре сейчас мой тягучий волчий запах, задохнулся бы от душащего горячего гнева. Но он того не может знать, лишь спокойно глядит в мои подернутые яростью желтеющие глаза.

— Приведи себя в порядок, — издевается.

— Я не человек, — рычу на него.

Мои клыки серебрятся в сумрачном свете. Во рту же я ощущаю жаркий привкус собственной крови.

А Таррум равнодушно бросает:

— Волчицей ты в Айсбенге была. Здесь, — с нажимом он произносит, — все иначе.

Затем приказывает стоящему поодаль Брасу:

— Уведи.

* * *

На лице у Ларре ходят от злости желваки. Инквизиторы ведь сунули всюду свой нос. А приписка от леди Сетлендской, в конце выведенная ее витиеватым и крупным почерком, перед глазами стоит. Укоряет его сиятельная, что очаровательную сестру свою от всех утаил, да просит взять ее на грядущий прием благородных…

Старой стерве спокойно совсем не живется, с фасциями она связалась. И ведь знает, что придется ему пойти на поводу у нее, Лию с собой взять.

Ку-зи-на. Она ведь держаться совсем не умеет! Манерам изысканным не обучена, сложную беседу поддержать не сможет. Он-то скажет, конечно, что из глуши девку привез. Бедную, несчастную сиротинушку это гнездо чешуйчатых змей пожалеет, снисходительно покивает. Да за спиной по всему его роду пройдется, все припомнит…

А ведь кузина у Ларре и правда на счастье имелась. Ее он помнил только маленькой шуганной девочкой, боящейся взрослых, как настигающего обжигающего огня. По углам в своем доме она испуганно ото всех пряталась, а смотрела на него, тогда подростка, по-звериному испуганно широко…

Странная она была, Лилиана. Таскала в дом, кого не попадя: то щенка чахлого и больного притащит, то уродливых бородавочных жаб. Ее нещадно лупили тонкими ивовыми розгами, до крови, до остающихся на девичей чистой коже уродливых шрамов. Но она не прекращала поступать наперекор родительской воли, будто слова взрослых да их наказанья для нее ничего не значили. Постоянно только молчала, звука за все время не произнесла. Говорить не могла. Не то, что, как положено благородной, чарующе петь. Немая.

Но об этом в Кобрине никто не знал. Ото всех Лили прятали, никому не желали показать. Стыдились ее, непохожую на других детей.

А когда помер дядя, его дочь из дома тоже улизнула куда-то. До сих пор не могут найти.

Но Ларре не верит, что кузина его жива до сих пор.

Хотя теперь она нашлась. Лие придется занять ее место…

А если игра не удастся, гнева фасциев опасаться нужно будет не только ей, но и ему, сильному норту, что не знает такого слова, как «проиграть».

* * *

Заснуть не могу. Лезут в голову ненужные и пустые упрямые мысли. Сама верчусь на мягкой пуховой перине, укрытая тяжелым одеялом, сковывающим меня будто рыбацкой сетью.

И думаю.

Зачем понадобилось Ларре вести меня на прием благородных? Неужели инквизиторы снова вылезли из своих темных укромных нор?

Воспоминание о встрече с уродливой инквизиторской тенью надо мной коршуном кружит, подбираясь, чтобы напасть. Мне от него никуда не деться, не спрятаться.

А черные тени на гладких стенах будто бы разевают рты, показывая кривые и острые зубы. И ощущаю я смрад от их гнилого дыханья …

Не могу. Душно мне, тесно. Выхожу в пустующий коридор. Как обманчиво… Будто легко из дому убежать, а на самом деле всюду поместье окружает бдительная и опасная стража. С кенарами, которые легко могут преломить мой хребет, рассечь нежное горло.

Что мотылек на огонь впереди лечу. Перехожу на бег, тяжело, надсадно дышу. Врезаюсь в кого-то. Запах знакомый.

Дарий…

Он держит меня в своих сильных руках. Близоруко щурится в полумраке:

— Вы? — слышу удивление в его мягком хрустящем голосе, похожем на сладкий айвинский лукум.

Его губ касается легкая, нежная улыбка. Словно он видит стародавнего друга, с которым уж и не ждал давно повидаться.

— Простите меня, — извиняется предо мной Дарий.

По моим вискам катится пот, сердце неуемно и часто, гулко звучит.

— За что? — говорю после бега я хрипло.

До чего теплы его светлые глаза… В них обжигающая горячая пустыня. Нагретый солнцем белый песок. Бескрайние барханы и дюны. И такие же они теплые, согревающие, как у его старшего брата — Ильяса…

— Помешал? — по-доброму надо мной Дарий смеется.

Не извиняюсь. Не могу я, не умею. Лишь почему-то грубо у него спрашиваю:

— Что вы здесь делаете?

Его мягкое лицо вдруг становится ранимым и грустным.

— По правде, мне пришлось. Пока что… — признается.

В моем голосе сквозит липкое терпкое недоумение:

— Почему? — удивляюсь.

— Книжник я… — объясняет Дарий. — А в поместье Таррума есть библиотека с ценными рукописями. Еще прабабка его собирала. Меня отправили сюда из-за них.

— Биб-лио-тека, — пробую на вкус это незнакомое и сложное слово.

— Были в ней? — спрашивает.

— Нет, — я машу головой. — Теперь хочу посмотреть.

— Пойдете, — приглашает он следовать меня за собой.

И ведет. Иду я за ним по запутанной сети из длинных и мрачных коридоров да узких и низких ходов. Пока не оказываемся мы в старом крыле, мне незнакомом.

Дарий отворяет тяжелую дверь. Пыль щекочет мне нос, и я отвернувшись громко чихаю.

Первое, что вижу я, — это искусный витраж, закрывающий собой всю высокую стену. На нем вижу я волчицу. Ее яркие глаза изнутри подсвечены льющимся светом полной луны. И выглядит она спокойной, расслабленной, но все же готовой показать свою силу.

А ее шерсть темна, но не так черна, как моя. У мощных лап растет колючий чертополох с крупными корзинами пушистых соцветий.

— Красиво, да? — с какой-то странной гордостью Дарий говорит мне. — Жаль, никого здесь не бывает. А я любуюсь каждый раз, как захожу. И глаза ведь такие у зверя синие… Вечно бы в них смотрел.

Я подхожу вплотную и провожу по стеклу руками, стираю с него осевшую серебристо-серую пыль. Смотрю на свои грязные пальцы, на появившийся темный ободок под отросшими и длинными ногтями.

Как горько. Ведь этот прекрасный витраж годами был похоронен под слоем напавшей губительной пыли.

— Говорят, такие серо-бурые волки в Вилленском княжестве водятся, — бормочет Дарий.

В Айсбенге таких уж точно не найти…

— Узнать бы, что за мастер делал этот витраж, — с грустью, мечтательно произносит айвинец.

— Так вы не знаете… — с сожалением почему-то я говорю.

— Искусник свой знак оставил. Видите? Рядом с вами, внизу… Мне только он незнаком.

А вот я его повидала достаточно. Встречала в ледяном Айсбенге на острых скалах, на бездушных холодных камнях. Была нарисована на них древняя метка, и поныне пахшая железной кровью, могущества которой истинного не знает никто.

И видела я знак, лежащий шрамом, на сильном теле Таррума. Старый рубец, от которого колдовством рьяно веет.

А теперь здесь. Витраж. Библиотека. Волки…

— В эту библиотеку, кроме норта, никто уж теперь не захаживает, — рассказывает Дарий. — А он весь в войне погряз, не до книжек ему.

Я отрываю свой внимательный взор от искусной картины, сотворенной из тонких осколков стекла. Повсюду от меня стоят высокие стеллажи, заполненные рядами старых и пыльных книг. На их корешках выведены чудные буквы незнакомых мне таинственных языков.

Но витраж по-прежнему манит меня. Зачаровывает, влечет…

— Глаз не оторвать? — ухмыляется Дарий.

Он прав… А черно-бурая волчица лишь лукаво глядит на меня.

В библиотеке я ощущаю покой, уютный, родной. Каким не стал мне ни один угол в холодном огромном поместье.

А Дарий будто пылает мирным и спокойным огнем. Так и хочется протянуть к нему холодные, остывшие руки. Погреться…

— Спросить я вас хотел… — нерешительно он говорит, тяжело собираясь с нелегкими мыслями.

Предчувствуя, вселяется в мое тело колючий озноб. Не хочу слушать, что он мне поведать решился. Но Дарий не желает молчать:

— Вы же были там с ними… — подбирать слова ему трудно. — Шли вместе с Таррумом. Знаете, что сталось с моим старшим братом, Ильясом?

Из моего горла не вырывается ни одного предательского, постыдного звука. С отчаянием я кричу себе в мыслях: «Нет! Нет! Нет!» А сама ему отвечаю наоборот:

— Нет, — лгу, ощущая, как в горле копится душащий ком. — Нет… — выговариваю тяжело. — Я с вашим братом тогда не встретилась. Норт позже меня отыскал.

Не знаю сама, почему ему не сумела признаться. Но вру человеку, не желая того пуще ранить. Хотя должна бить его больше, сильнее. Ведь люди же все одинаковы. Нет?..

Дарий стоит одинокий, потерянный. Студеная скорбь одолела его жаркое сердце, погасила неуемную яркую пламень.

И он сам будто бы высечен из айсбенгского прозрачного льда.

Потом мне говорит:

— Ну что же… — голос брата Ильяса хриплый и тихий. — Раз уж так… Погибших назад не вернуть.

Молвит, а сам, чую, верить мне не желает. Но не укоряет ни словом за мою наглую, злую и бесстыжую ложь. А я ощущаю во рту режуще-кислый привкус.

Мы молчим. Я провожу руками по старым кожаным книгам. Вглядываюсь в непонятные и тонкие строчки.

Потом Дарий задает мне вопрос:

— Умеете читать? — спрашивает наигранно бодро, без талого, будто весенний снег, уныния.

Говорю ему честно:

— Нет.

В его взгляде любопытство бесцветной тенью скользит:

— А хотели бы? — он проявляет свой интерес.

Ощущаю я смятенье, дать мне ответ нелегко.

— Не знаю… — произношу неуверенно. Вдруг это знание поможет одолеть Ларре?

— Могу научить вас, — улыбается Дарий. — Пока я здесь, в этом доме…

От признания айвинца, которого ждать я не смела, стынет моя звериная, дикая кровь. А улыбка его ровно та, что была у Ильяса, его брата…

Только не ведает он, кто на самом деле погубил его сильного родича. А тот ведь тоже когда-то легко мне, врагу, легко на помощь пришел, хотел спасти зверя от верной гибели…

А в голове по-прежнему я слышу голос сильного колдуна.

«Запомни волчица, — сказал Таррум мне в тот проклятый день. — Это не я их убил. Это ты их убила!»

И все дальше я понимаю сильнее, насколько он прав.

* * *

За ней гонится матерый чужак. Сама она бежит, переставляя от усталости тяжелые лапы. Подстегивает ее лишь остужающий ветер, летящий следом за телом.

Волку же мчаться, преследуя ее дивный запах, в одну только всласть. Легко ловит он яркий след, и разгоняется, несется вперед. За ней, за волчицей, быстрой, что ветер.

«Си-я-яна», — доносится вкрадчивый и чарующий голос.

А она все вперед бежит. Не желая думать о том, что он несется позади. Быстрее, быстрее… Сейчас нужно ей перепрыгнуть через огромный валун. И дальше к пепельно-серым и острым скалам, где бушует безумствующее холодное море…

И он все ближе. Почти что с ней рядом.

«Си-я-на», — доносит нещадный паршивый предатель — неистовый ветер.

Слышит, как его лапы касаются твердой, заледеневшей земли. Совсем близко он, чужак, матерый.

«Сияна!» — кричит ей, а сам почти что смеется.

И в тот же миг ее легко достигает. Догнавший, он валит волчицу на снег. Некуда деться, некуда спрятаться, скрыться… Везде ее он отыщет, найдет.

Она вырывается и слышит, как недовольно щелкают его острые зубы.

«Влас… отпусти», — она не просто просит, а отчаянно молит.

Его тело трясется лишь едва уловимо. Это он смеется странно по-волчьи. Ее слабость чарует его. До чего же прекрасно бессилье волчицы! Так и хочется его ощутить, носом почуять. А запах ее страха ведь столь желанен и свеж… Кровь в теле горит от него.

«Борись, маленькая волчица, — по-звериному молвит матерый, громадный волчара. — Мне твой страх слаще и желанней дурмана…»

И встречается она носом с его мордой. А глаза — что провалы. Безумные, дикие. Огонь в них стоит.

А их цвета не дано ей различить, но люди зовут его багряным и красным…

«Попалась», — радуется противник, нападая на нее.

Глава 10

От лохани с горячей водой вздымается пар. Воздух, влажный, тяжелый, мне тяжело вдыхать — обжигает. А из-за влаги, всюду повисшей, вокруг все мне видится мутным, неясным.

Рядом со мной стоит дородная Ольда, уперев руки грозно в бока. Пахнет от нее женским жарким потом и пряно резким чабрецом. Волосы женщины убраны под светлый чепец с пожухлыми кружевами.

Она мне приказывает:

— Залезай, — ее голос повелительный, властный.

Я зубами скриплю. Не уступаю.

— Нет, — ей отвечаю упрямо.

Рядом с Ольдой стоит служанка помладше. Исподлобья глядит испуганно на меня, прижимая к сердцу мочалку, пышную, жесткую. Боится ко мне она подходить. А стоит на девицу мне глянуть — взгляд она неуверенно опускает. Низшая, слабая…

На скулах у Ольды от ярости пятна появляются. Она переходит на крик:

— Залезай! Немедленно.

Я рычу. Юная девица на шаг назад отступает, а Ольда с места не желает сдвинуться даже на перст. Девушка ее, едва не моля, жарко и горячо просит:

— Госпожа, может, пустое это? Оставим ее, — и, тараторя, шепотом добавляет. — Приворожила она нашего норта… Ее, ведьму, инквизиторам нужно отдать. Те-то зазря не будут приходить!

Ольда грозно шикает на служанку:

— А ну, смолкла! Узнаю, что болтать будешь еще такое, — на пустую воду одну посажу, — угрожает она. — Поняла?

— Да, — тихо говорит ей девица. — Как скажете, госпожа.

— То-то же, — протягивает Ольда довольно. — А ты, чего глазенки вылупила? — заявляет мне. — Мигом в воду залезла!

Сдаваться я ей не желаю. С вызовом смотрю прямо в глаза, мечущие яркие искры. Друг против друга мы стоим уже с час. И кажется он длинным, бесконечным и долгим. Передник Ольды уж мокрый давно, и от брызг намокло платье юной служанки. Лишь моя голая кожа по-прежнему остается сухой.

— Ну, негодница! — возмущается Ольда, пытаясь с силой в воду меня затащить.

Но куда ей, пожилой женщине, воевать против строптивой и сильной волчицы? На ее руке, правой, горит след от моих острых зубов, но я кусаю не больно ее, ни до жаркой крови, пахшей железом.

Молодая служанка верещит во всю глотку. Хочется мочалку закинуть в ее рот. Режет ее пронзительный визг мой нежный и тонкий слух. До чего тяжело…

— Прекрати! Замолчала, чтобы немедленно. — Ольда недовольна девицей.

Та выбегает из господской парной.

— Ну что прикажешь с тобой делать? — качает грустно женщина своей головой, глядя на меня с тоскою.

— Отпустите, — устало советую.

— Нет, — затравлено она говорит. — Не могу. Норта приказ вымыть тебя. Как на прием ты пойдешь, сестрица его?

Слышу иронию, оплетающую кружевной паутиной заданный ею вопрос. Если даже слуги Тарруму не решатся поверить, пойдут ли на то хитрые лорды?

Ольда тяжко вздыхает:

— Инне держать тебя придется просить.

Я недовольно и свирепо рычу.

— Сама не пойдешь ведь? Вот мне и приходится…

Пожилая женщина выходит из горячей парной приговаривая:

— Вот ведь свалилась на седины мои…

Она отворяет тяжелую дверь, впуская внутрь студеный воздух. От холода я морщусь да думаю, как изнутри запереть. Что касания Инне, что Ольды, что кого-то еще — одинаково мне омерзительно, гадко.

А бежать куда-то — смысла ведь нет. Поймают меня и обратно затащат. В узкой клетке тугие прутья все сжимаются тесней и тесней.

Что делать мне, не успеваю решить. Время же меж пальцев легко ускользает — стремительно, быстро.

В парную влетает весь взъерошенный норт. Таррум гневно сверкает глазами, а по его благородному лицу ходят буграми вздымающиеся желваки. Он закатывает рукава белой рубахи, оголяя сильные руки по локти.

Удивленно смотрю на него. Будет бить?..

Нет, он мне говорит угрожающе:

— Давай-ка в воду немедленно залезай. Церемониться с тобой я не буду.

А сам на меня не желает смотреть, не кидает вызова, прямо глядя в глаза. Все куда-то в сторону взор отводит. Что это с ним?

— Еще чего, терпеть твои прикосновенья, — не могу ему не дерзить.

От моих слов на его бледной коже появляются пятна:

— Ваши, — поправляет меня.

— Ваши, — соглашаюсь я, усмехаясь.

— Да что б я, норт, у кого-то в служанках ходил! — восклицает яростно он.

Затем с отчаянием Таррум в тот же миг добавляет:

— Никто моей лжи на приеме том не поверит…

Я злорадно смотрю на него. Приятно и его затащить в могилу. Моя злость задевает его, распыляет сильнее.

— Залезай, ж-живо, — шипит на меня. Да давит все колдовской силой. Отступать назад мне уж поздно давно.

Я покорно залезаю в лохань. Морщусь, когда кожа обжигается от горячей воды. Позволяю Ларре к себе подойти. Подпускаю к лохани, но, предупреждая, громко рычу.

Он начинает нещадно тереть мое тело, будто желая в отместку еще больше боли мне причинить. Проводит мочалкой из пеньковых веревок по коже до скрежета, до потемневшего цвета. От боли зубы плотно смыкаю, не желая показать свою слабость ему.

Кожу мне щиплет, саднит. Жжет ее чайное мыло, мелкие ссадины легко обжигает.

А вода темнеет от грязи, стекающей с тела, и появляются в ее толще взвеси и муть. Начинает остывать влага в лохани. Теперь она как прежде не горяча.

Но с Ларре злость все сходит:

— Кто мог бы подумать, что я, благородный, заместо служанки голых девиц мыть примусь! — пыхтит с недовольством мужчина.

В ответ ему не молчу:

— Я не человек, — ненавистно напоминаю ему.

Таррум тоже безмолвствовать не желает:

— Да у барышень родовитых гордости поменьше будет, чем у блохастой волчицы! — разражено бросает он мне.

Ему я больше ничего говорить не решаюсь. Негодуя, вслух ни слова не произношу. Но Ларре, напротив, начинает успокаиваться. Его движенья становятся не столь жестоки и резки. Уверенно он принимается мыть мои густые и черные волосы. Осторожно перебирает, их мылит. Распутывает появившиеся за ночь колтуны.

Чую, как постепенно его злость переходит в умиротворяющий, уютный покой. И даже неожиданно чувствую вдруг, что его руки теплы и мягки.

Он смывает с моей головы мыльную пену, промывает с осторожностью волнистые длинные пряди. Я жмурю глаза, чтобы едкое мыло их не драло, не щипало. Но все равно ощущаю, что мне больно глядеть.

А в парной стоит тишина, спокойная, не ведающая тревоги. Лишь падают капли с моей головы да разбиваются, стекая по голой коже.

Воздух все также горяч, но к нему уже я привыкла. Почти я могу спокойно дышать в этом жаре и губительном, душащем зное.

Снаружи же тихо шумит обычный для Кобрина дождь. Едва слышу, как по пологим карнизам стучат холодные капли и как свистит вдалеке безмятежный, спокойный ветер.

* * *

И тогда я думаю. Вот живу же с людьми и почти что не ведаю горя. Не помню уже, каково голодать, гнаться за быстро бегущей дичью, увязая в рыхлом, глубоком снегу. Засыпать, страшась лютых морозов. А по утру не решаться глаза открывать, чтоб узреть, кто из моих волков проснуться, замерши, не смог…

Пусть позабуду я, каково это — мчаться, обгоняя встречный стремительный ветер, дышать свежим воздухом, айсбенгским, родным. Пусть я не стану нуждаться в ласке родных мне волков и песни наши петь отучусь. Пусть.

Только людям верить давно отучилась…

Помню тех, которые на Живой полосе в Айсбенге жили. Что приносили волкам откупного, и не чурались дикому зверю помочь.

А еще помню, как пришла на полуостров зима столь лютая, что мы перестали надеяться наперекор всему выжить.

Впрочем, даже тогда мяса нам снова передали — ведь поставкам из Кобрина холода, даже самые страшные, отнюдь не мешали. И первым накинулся на него наш молодняк: переярки и прибылые. А мы, постраше, не лезли вперед, позволяя им сперва погрызться между собою. Ведь выживаемость всей стаи важнее, чем гибель одного из нас…

Они ели, ели, никак не насытившись. Пока куски, недавно проглоченные, не полезли назад… И малых волчат рвало с кровью на белый и чистый снег. Пенившись, слюна шла изо рта. В глазах лопались тонкие сосуды, окрашивая в темный белок.

Только самые слабые и хилые прибылые сумели тогда выжить. Им злополучного мяса просто не получилось достать…

До чего же злы были матерые волки! Как выли волчицы, теряя детенышей …

Людей, увидев, мы едва не загрызли. А те с нами бороться разве могли?

Вышла вперед них одна баба. Презренно и зло посмотрела на нас. И вдруг жутко она рассмеялась, сказала:

— Вкусно вам было-то, песьи дети?

Тогда же нам не дали напасть на нее. Вперед Пересвет, деревенский староста, вышел. Говорил ей:

— Что же, Бажена, ты наделала? — сокрушался.

От нее не пахло раскаянием, только веяло бесконечно и тягостно зло.

— А что ты хотел? Надоели мне твои подачки. Каких-то зверей кормишь получше, чем тех, кого должен. А людям твое мясо нужней! — громко, развернувшись ко всем, закричала Бажена.

Пересвет на нее с тоской поглядел да изрек:

— Разве ль ты голодала? — и воскликнул для всех. — Иль еще кто?

Никто не вышел вперед, стояли все люди, глядя на светлую землю, сплошь укрытую покрывалом из снега. Но женщина, что нас решила всех потравить, униматься никак не желала. С кислой желчью сказала она:

— Да зачем голодать, когда твои люди могут вдоволь питаться? — завистливо выговорила Бажена. — Иль зверей диких, Пересвет, ты боишься? Да только я, женщина, нашла способ справиться с ними. А ты, мужик, и не можешь? Да только, может, ты и не мужик? Неужто на всей полосе не найдется такого, что б с вилами на этих диких псов пошел?

Мы зарычали, зубами заклацали. Только женщине то и надобно было.

— Али не видишь, как опасны твои ручные питомцы?

Мы наступали. Пока Китан не приструнить вздумал волков:

«Стойте, — обратился он к нам. — Сперва нам надлежит подумать, убивать ли ее».

К нему вышла волчица Дарина:

«Что думать? — возмутилась она. — Сегодня из-за нее я потеряла долгожданного сына!»

Волки одобрительно зарычали, залаяли. Но Китан сохранял в сердце покой:

«Мы отомстим ей, и люди решат, что все, сказанное ею, правда. Что нас надлежит лишь уничтожить, изжить».

«Так давайте же сами порвем этих людишек!» — подозвал кто-то из стаи.

Другая матерая волчица тоже вышла вперед:

— Если мы начнем войну с людьми, они прекратят давать нам откупного. И мои дети, прибылые, погибнут. Голод убьет их, что клинок…

К Китану Пересвет подошел. С мольбой попросил:

— Пойдем, поговорим, волк…

Мой дон за человеком пошел. В доме старосты захлопнулась за ними деревянная дверь. Там, обернувшись иным ликом, вел мой волк разговор с Пересветом. А после вышли они оба, и сказал мудрый староста:

— Не должны люди повторять ошибки своих отцов. С волками в мире жить надлежит. А ты, Бажена, мое слово нарушила…

Женщина рассмеялась зло, широко:

— Кто ты князь иль король, чтоб жизнь мне вершить?..

— Ты сама его выбрала старостой, — не согласился с ней кто-то с Живой полосы.

— Да, сама, — гордо произнесла Бажена. — И что с того? Прежде он думал о нас…

Ей кто-то тут же сказал:

— И все же старостино слово надлежит выполнять…

Она сплюнула в снег и ненавистно вскричала:

— Никто он мне! Никто! А вы, — обратилась она к жителям полосы. — Лучше б думали побольше, а не кидались слепо его приказы выполнять.

Пересвет выслушал предательницу и вынес ей приговор. Изгнали ее, в Айсбенг, в самое сердце изгнали… А мы, волки, так и не тронули ее. Предоставили ей ту смерть, которую женщина так страшилась, боялась.

А умерла она, мучаясь от нестерпимого холода. И главное — одолел ее голод такой, что пришлось ей нас, ненавистных зверей, молить о пощаде…

Но мы не пришли.

Тогда я поняла, что удара ждать можно от человека, к которому прежде был полон доверия. Что в подачке от него может быть подлый, смертельный яд.

И сейчас даже я не верю в милость к нам Пересвета. Ведь, по правде, Бажена всем истину молвила: староста до дрожи в коленях боится наших острых клыков.

А там, хоть дочкой называет, хоть кем…

Страх я почую всегда.

* * *

Ларре дает мне плотную ткань, с мягким и мелким ворсом — полотенце из Берга. Сам по-прежнему не глядит на меня, смешно, по-человечески, чураясь моей наготы. Волки же к такому привычны. Это людская одежда моему брату смешна.

А сама вспоминаю… Айсбенг. Волков, что подыхают от голода. Красноглазых, что, должно быть, теперь над ними власть обрели. Подмяли под себя мою стаю, поглотили…

Страшно. Что с моими родными будет теперь?

— Ларре, — вдруг по имени его называю. — Чем ты Ворону за помощь тебе оплатил?

Он меня не одергивает как обычно, не просит обращаться к нему не иначе, как к норту. Удивлен. А я сама ошарашена того больше.

Услышал в моем голосе нечто такое, отчего честно мне дает ответ:

— Твоего дона убить, — без лжи и притворства он произносит.

Я застываю. Вот оно как… До чего же все просто!

Об этом вожак красноглазых ведь грезил давно. А где гибель дона, там и власть над всей его стаей будет.

А сама же что наяву слышу голос того мне мерзкого волка — Ворона: «Я передумал. Отдай мне ее, Таррум. Такой платы желаю я больше…»

И ведь заполучить меня ему было бы разумнее, выгоднее. Если бы он распоряжался моей жизнью, смог бы найти способ, как ослабить моего свирепого, сильного волка. А там повергнул бы он Китана… сам.

А его права повелевать моей стаей тогда бы никто оспорить не смог. И назвался бы Ворон нашим могучим доном, и не нашлось бы волка, что стал бы против него.

Но пока… Не казал еще красноглазый своей истинной силы, не доказал, что его могущество непреложно и неоспоримо.

Ведь Китана смог повергнуть не Ворон, а чужак, пришедший с материка. — Ларре.

Его и победа была та.

* * *

Сижу в другой комнате, чувствую, как по спине, между острых лопаток, стекают капли с моих мокрых волос. А влажные те ведь кажутся того темнее, чернее, будто снятая с печки густая и липкая смола.

Отворяется дверь, появляется грозная Ольда. На меня своими глазами сверкает, но не решается мне ни слова сказать. Кладет на кровать платье, по моде кобриской с тугим и узким корсетом.

На меня глядит женщина с тоскою, с печалью. А сама я на нее смотрю будто затравленно, дико. Она осеняет меня странным, чудным знаком и уходит, тихо шепча:

— Поберегли бы твои боги тебя, девочка…

В ее волосах светится, огнем горит светлая лента, блестящая серебром. Стучит за Ольдой дверь, и успеваю я подумать, что в Кобринской империи не привыкли верить во всесильных богов. Остерегаются рожденные здесь бергских золоченных храмов, лиеских старинных обычаев, напевных молитв, вознесенных к найриттам.

А Ольда богов всевидящих чтит. Носит в своих поседевших волосах узорную ленту, помнит знаки, которые в Кобрине для всех не в чести.

И даже просит найриттов меня поберечь…

А те ведь покровительствуют не только людям, но и могучим, лютым волкам.

Часы в передней бьют гулко и громко. Стучат они звучно, как мое сердце. Перебираю, чешу резным гребнем Заряны темные подсохшие пряди, раздираю в них путаные и мелкие узлы.

Возвращается Таррум. Мне велит:

— Одевайся.

И что-то опасливое он читает во взгляде моем. Потому добавляет:

— Если ты будешь выглядеть ни как нари, это вызовет подозрения. Или ты хочешь инквизиторов посетить?

Не боюсь, сразиться я с кем-нибудь в жестокой схватке, клыки показать. Не боюсь помереть от удара противника, что ломит хребет. Не страшусь смерти я, не боюсь острой ноющей боли, от которой сжать, терпя, хочется белые зубы.

Но фасциев… Не переношу на духу я, не способна найти силы увидеться с ними снова, побороться с их силой, гадкой и скверной.

Ощущая себя мерзко, противно, я облачаюсь в женское платье с пышными воланами из блестящей ткани. Тереблю давно уж надетый Таррумом перстень, не дающий мне вернуть прежний облик да домой возвратиться.

А Ларре тянет прочные и крепкие ленты, и корсет все туже жмет мою грудь. Дышать не могу, все мутнеет перед моими глазами.

— Хватит! — молю.

Но он властно настаивает:

— Нет, еще надо.

Корсет обхватывает мой торс столь узко и плотно, что лишает меня возможности сделать желанный, пьянящий вдох. Пошевелиться в нем я едва ли могу.

А сам он в платье выглядит обманчиво мягко, но в карманах приятной и нежной ткани спрятаны жесткие и упругие пластины. И пахнет от них так знакомо… будто бы морем.

— Что в нем? — спрашиваю.

— Китовый ус, вроде бы… — неуверенно говорит Ларре. — Сейчас у дам высшего света пошла мода на платья со вставленными корсетами. Раньше их носили отдельно, с нижними сорочками. А верхние платья приходилось им шнуровать отдельно, мелко и часто, тончайшими шнурками и лентами.

Как по мне, человеческие женщины зачем-то придумали себе каждодневною ужасную пытку, хуже, чем в пугающих инквизиторских подземельях.

— Волосы в порядок твои нужно еще привести. И хочешь не хочешь, а придется потерпеть прикосновения Ольды…

Зубами скриплю:

— Ладно, — соглашаться мне тяжело.

Женщина снова приходит. Жалостливо мне говорит:

— Хочешь ленту, как у меня заплету? — с участием мне произносит.

Я провожу пальцами по блестящей узорчатой ткани, серебрящейся, будто луна. Та, что светит на безоблачном айсбенгском небе. Дом…

— Да, — признаюсь Ольде я, на нее не смотря. Только так я могу согласиться.

Норт же глядит на пожилую женщину с сомнением, тягучим недовольством. Но все же ничего не решается ей говорить.

А она осторожно заплетает мои густые и черные волосы, вплетая в них широкую ленту, вьющуюся, будто змея. И чешуей на ней серебрятся россыпью мелкие знаки, что древней защиты полны.

Смотрюсь я в стекло, большое, зеркальное, и вижу, что светлая материя лунным серпом в моих прядях горит. По волосам рукой я провожу, и ощущаю в тот же миг такой странный и желанный покой.

Мои боги со мной…

А Таррум между тем мне говорит:

— На приеме будут сиятельные лорды, — сообщает.

О них я знаю немного. Только то, что лорды эти верные гончие кобринского императора Надёна II. И семеро их, будто глаз у свирепого подземного пса, лежащего у ног властелина смертей Алланея. А Ларре будет льстиво и лживо им кланяться всем, подгибая низко, до пола колени. Хоть и в нем самом течет родовитая, благородная кровь.

Он же рассказывать мне продолжает:

— Будет там Вингель Альвель, которому верно служу я. Умелый воин, не жалующий чванливости, льстивости. Эйрих Донвель посетит поместье еще, чьи хитрость и лютое коварство могут запросто тебя погубить. А оба ведь любого колдовства на дух не переносят. Возможно, прибудет и кто-то из рода Валлийских. И разуется, чета Сетлендских, что устраивают этот прием. Особливо опасайся их.

Таррум прерывается, и после паузы недолгой мне говорит:

— Кузины моей след потеряли давно уж. Когда дядя погиб мой… Будут спрашивать, скажешь, в поместье на западе Кобрина тебя я поселил, пока неспокойным было то время. Вот переждали, и позволенье мое в свет выйти ты «получила». Назовешься ты Лилианой.

— Хорошо, норт, — покорно ему отвечаю.

Он с подозрением щурит свои серые, темные глаза и придирчиво оглядывая мой человеческий облик. Его внимательный взгляд, словно омут глубокий, легко утягивает меня.

— Похожа на человека? — хмурюсь. Его волнение перед вечером, нам предстоящим, пристает ко мне, будто цепкий, колючий репей.

А Ларре вдруг растягивает губы в улыбке:

— Вполне, — говорит, точно не замечая мной завладевшей нервозности, и затем добавляет с хитрецой в своих глазах, обычно суровых. — Ты думай не о том, что лорды зверя в тебе почуют.

— А о чем же тогда? — недоуменно я спрашиваю его.

Он внезапно смеется:

— Да того, что вышивать ты не мастерица и со сребристыми пяльцами обращаться не умеешь.

Его забавляет мое тревожно ошарашенное лицо.

Мы спускаемся вниз, по ступенькам. И иду я медленно, с трудом волоча ноги, путающиеся в длинных и пышных юбках. А каждый вдох в тесном и узком ужасном корсете дается мне мучительно, тяжело. Мои ребра ноют от стягивающего их китового уса, словно от недавних жестоких побоев.

Спустя время, прошедшее медленно, впервые выхожу я из клетки — поместья. Вдыхаю городской воздух, грязный и влажный, и вдруг оседаю.

Мутнеет у меня все пред глазами. Кто-то, не вижу, но чую, что Ларре, легко подхватывает меня, не дает моему человечьему телу упасть на холодную, жесткую землю, замарать дорогое красивое платье.

Открываю глаза, ощутив душок мерзкого духа. Сама нос ворочу, но вонючую вату, подобную маленькому снежку, убирать не спешат.

— Может, не стоит ей ехать? — говорит тихо лекарь.

Таррум ему грозно и свирепо сквозь белесые зубы рычит:

— Это не обсуждается.

Я поднимаюсь, и меня придерживают, не давая упасть. Ребра корсета тисками впиваются в кожу. Воздух глотаю, будто морская рыбешка, выброшенная на пологий берег.

— Норт, — обращается к Ларре лекарь. — Возьмите, — протягивает он пузырь, пахший странно пряно и смолисто. — Пусть госпожа выпьет.

Таррум недоверчиво смотрит на лекарство и с подозрением спрашивает его:

— Что это?

— Отвар багульника. У нас этот кустарник по моховым болотам, лесным топям растет, — поясняет лекарь. — Его при простудных болезнях пить стоит. Бронхи он расширяет… Может, и госпоже он поможет полегче путы женского корсета перенести.

Ларре приказывает мне:

— Пей.

Я глотаю неприятное, горькое снадобье, надеясь, что меня оно спасет. Кучер отворяет мне дверь в поджидающую нас с нортом карету.

На дверце мелькает лик темной волчицы, и у ее ног, высоких лап, растет колючий, упрямый чертополох.

Мы садимся в повозку, и отправляемся в нелегкий нам путь. За окном начинает снова накрапывать дождь…

Глава 11

Пылает неистовым гневом оскаленная морда поверженного, израненного зверя. И мерещится даже яростный лязг его устрашающе острых зубов. Глаза, что выжжены смертью, горят углями. Но взгляд мертвых очей ненависти полон. Беспощадно пожирает он душу.

Хладнокровно, жестоко переломлен крепкий и мощный хребет, а бока того пуще изорваны варварски. На белый, нетронутый снег, льется чистая кровь. И она густа, остывшая, хладная. Ложится вязко она на землю треугольным платком, а среди этого красно-рдяного марева ярко белеет жесткая волчья шерсть.

В морозном воздухе разливается железный запах конченой битвы …

А охотник криво усмехается. До чего же прекрасно убивать кровожадного, дикого волка! А сколь тяжело… Коварны дети белых айсбенгских лесов да хитры. Выслеживать нужно их постоянно. Как почуяли его, чужака, так тут же все затаились, исчезли. Будто и нет на ледяном полуострове, вечно мрачном, никакого лютого, опасного волка.

Вокруг заблудшего человека лежат тела его страшных противников. И он бьет равнодушно ногами теплую тушу ближайшего матерого волка. Тот вдруг надсадно и горько хрипит.

«Жив еще», — думает удивленно немилосердный охотник. И руку заносит он для последнего, губительного удара…

«Скоро, совсем скоро…» — проносится у него в голове.

* * *

После горькой, постылой трагедии, жизнь унесшей брату налару Надании, на полуостров отправили с десяток имперских отважных охотников. А вместе с теми пришел и посланный Вайсселом странный мужчина, похожий на громадного чудовищного медведя.

Зверей же крушить он принялся одного за другим с нечеловеческой, страшной силой. А смертей ему было все мало, нуждался он в них того еще больше и ужасней.

Оттаскивают его сейчас от звериных туш и заклинают уйти с полуострова прочь, оставить это ледяное и проклятое место в покое.

Но наданец все рвется вперед. Дальше рвать ненавистных волков, зубами вцепляться в их плоть, податливо мягкую, железным мечом рубить их здоровые тела.

И битвы безумие его все сильней, горечей распыляет…

Берсеркиер этот, бешенством одержимый, ужас вселяет в кобринцев, которые вместе с ним на север явились. Они давно бы уже назад повернули, но он держит их, не оставить.

Как взглянет — своими очами сверкнет, что блестят лихорадочно. А один глаз охотника сер, будто остывший пепел, другой же — подобен искристо-голубому айсбенгскому льду.

И на дне его взгляда плещется ярость, от которой никому не спастись, не уйти, не избавиться…

* * *

Экипаж увозит нас с Таррумом из зловонной Арканы и везет на восток. Там в окружении повисших, плакучих ив, таится от посторонних глаз усадьба старинная рода Сетлендских. Мы достигаем уже к обеду ее.

Я выхожу из повозки и вдыхаю свежий и влажный воздух, так непохожий на стоящий в столице удушливый смог. И тогда мне хочется рысью пуститься вперед: земли, укрытой талым снегом, коснуться длинными лапами, с бушующим ветром наравне побежать. Думаю, и в тот же миг ощущаю, как на шее узлом ложится тугая удавка.

Ларре на меня настороженно смотрит:

— И не вздумай сбежать, — привычно и хладно предупреждает меня.

Я лишь плечами в ответ передергиваю. Он тянет меня за собой, в мрачный дом, полный омерзительных, страшных людей. Ведомая, иду вслед за ним. В усадьбе пред нами учтивые лакеи распахивают двери и кланяются, избегая глядеть напрямую в глаза.

Нас ведут — но я и сама дорогу б сумела найти. Слышу шум — человеческий гомон. Перед нами открываются двери, и яркий, лучистый свет меня ослепляет.

— А вот и он! Ларре, — слышу приветливый голос.

И чую знакомый запах, что тихо, едва уловимо, по коже мужчины неизвестного вьется. Да тут же его сильней ощущаю: он рядом на нас волной наступает. Цветочный и сладостно-резкий…

Я слышу голос, воркующе мягкий:

— Ну, наконец-то! Все тебя заждались, — заговорчески, игриво сообщает Тарруму женщина.

Светлые волосы незнакомки убраны в прическу, прикрытую блестящей сеткой. А глаза возбужденно сверкают.

— Не представишь? — просит Ларре ее спутник.

Таррум ему улыбается:

— Знакомься, друг мой, Лилиана, — называет меня.

— Вот уж встреча! — говорит ему мужчина. — Твоя блудная кузина, стало быть, объявилась? — и ко мне поворачивается. — Вы не подумайте, я рад встречи.

— Он порою бывает ужасно самонадеянно глуп, — порицает его дама, стоящая рядом. — Мой муж полагает, что его грубость можно простить, поддавшись коварному обаянию.

Тут Ларре вмешивается в их бурный разговор:

— Лия, позволить представить моих близких друзей. Этот мужчина бестактный — норт Лени Бидриж.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ — Можно просто Лени, — прерывают его.

— Вот же, наглец! — его супруга наигранно гневно сверкает глазами.

— А столь пылкая дама — жена его, нари Асия Бидриж.

Она мне дарит широкую улыбку:

— Позвольте мне, как Ларре, звать вас коротко Лия?

Хочу сказать ей, что мне все равно. Именем меня при рождении другим нарекли, волчьим. Но вместо этого ей сдержанно улыбаюсь:

— Как вам угодно, — произношу сухо.

Она громко хлопает в ладоши и радостно мне говорит:

— Ну вот и чудно! Только помните — для вас я Асия и никак иначе! Оставьте светскую льстивость для чванливых лордов.

Лени Бидриж на жену с укором смотрит, аккуратно оглядываясь вокруг — не услышал ли кто. И понизив голос, гневно одергивает ее:

— Асия!

Нари лишь отмахивается от него и мне продолжает рассказывать:

— До чего скучно было здесь! Но теперь все будет не так. Готовьтесь: для старых перечниц вы теперь, словно игрушка, о которой давно уже забыли. Но как та им сама в руки упала, так и былые забавы вспомнить настало самое время.

— А вот ты ей в том и поможешь, — тут же находится Таррум.

Ему вторит муж нари:

— На женской половине без тебя уже давно заскучали.

Асия брезгливо морщится:

— Зато я по ним нет. Там нет разговоров, одни только сплетни. Мой муж, у вас тут, — она улыбается хитро. — Все интересней гораздо.

Лени только возносит глаза к небу:

— Вот же посчастливилось мне! — сокрушается. — Деловые разговоры ей нравится слушать больше, чем крестиком вышивать или читать романтичный роман. За что мне так с женой повезло? — сетует Бидриж, хотя в его голосе слышится нежная и терпкая гордость.

Асия лишь на то сверкает глазами да подстрекательски мне говорит:

— Лия, дорогая, пойдем. Женщинам эти надменные мужчины не рады.

Я вынуждена за ней идти. Таррум немного удавку на мой шее ослабляет и кидает, предупреждая, свой мрачный взгляд.

А за нари летит следом сладкий, цветочный шлейф …

* * *

Таррум с Бидрижем остается наедине. Друг с него взволнованного взгляда не сводит.

— Хочу я узнать, что за дама с тобою пришла. — Лени шепчет тревожно. — В сказку про кузину, объявившуюся внезапно, я верю с трудом. Но сейчас и не время, не место.

— Ты прав, друг мой, — ему отвечает Ларре. — В другой раз я тебе расскажу, — обещает и сам думает, что волчицу не выдаст даже лучшему другу.

— Пойдем уж тогда! Асия правду сказала. Тебя уж, действительно, давно заждались.

В зале стоит удушливый дым табака. За дубовыми столами играют в карты. Приемы Сетлендских тем знамениты, что за баккара порою разрешали дела и заключали важные сделки. Приглашение в усадьбу иным благородным было сыскать за счастье.

Ларре вдруг замечают.

— Таррум! — увидев его, кричит лорд Вингель Альвель.

— Сиятельный, — почтительно норт произносит.

И в глубоком голосе Ларре нет ни лести, опасной и лживой, ни скользкой дурманящей фальши. Но замечает вдруг норт, что сиятельный лорд изрядно и тяжело пьян. Резко и неприятно разит от него за версту.

Но, наклонившись к уху Таррума, Альвель ему говорит:

— Проигрываю я, Ларре, — доверительно он произносит.

Таррум морщится, ощущая запах кислого пота и разящего от мужчины спирта. И сухо ему обещает:

— В другой раз вам, сиятельный, повезет.

Тот, пошатываясь, головой упрямо качает:

— Мне давно не везет. Как я встретил ее. И игра уж эта давно началась…

— О чем вы? — хмурится Ларре.

— Знаешь что? — качается лорд. — Только тебе я скажу. Император что-то подозревает. Да только что? Я не ведаю. Но для него теперь я в опале…

Лорд разворачивается, к другому столу уходя. Ларре его догоняет:

— Что вы имели в виду? Император узнал?

Вингель Альвель горько и безумно смеется:

— Сам я не помню ни-че-го. Ничего, понимаешь? Только чую, это ее рук дело. Хотя что б еще с ней встречался, тоже совсем нет воспоминаний …

Таррум непозволительно резко сиятельному лорду задает вопрос:

— Кто она, лорд? — произносит он отрывисто.

— Если я б знал… — Вингель икает. — Как же я пьян! Нет, я не должен был тебе ничего говорить.

Ларре понижает свой голос.

— Вы, действительно, не помните ничего? — спрашивает он шепотом. — Об Айсбенге.

Альвель зло отвечает:

— Вот ведь заладил! Как попугай с Ашаханы. Айсбенг, Айсбенг! — лорд восклицает. — Только знаешь, что Ларре — беги. Император еще не почуял, что в моих делах ты вечно замешен. А раз уж он на меня ополчился, не сдобровать и тебе.

Тихо норт ему говорит:

— Спасибо.

Но тот уж уходит, не слыша.

— Вот ведь напился! Сиятельный ведь, а такое себе позволяет, — слышит Таррум позади себя голос.

— Да кто он! Позор империи только.

— Этот «позор», — звучит так холодно голос, словно это айсбенгский, колючий ветер. — Из войны Кобрин вывел победителем.

Ларре оборачивается, ощущая гнев, видя двух юнцов — сына леди Сетлендской и его друга, не менее знатного рода. А рядом с ними, щуря свои хитрые глаза, стоит сиятельный лорд Эйрих Донвель.

— Норт Таррум, не так ли? — говорит он величественно.

Ларре кланяется. Но напряжение в нем нарастает.

— Истинно так, сиятельный, — отвечает.

— Вы воевали ведь тоже, — задумчиво говорит ему Донвель. — Дитя войны. Таким, как вам, привычным к звону оружия, порою в мирное время бывает отнюдь не легко. Осторожным, норт, будьте, — предупреждая, бросает лорд и тут же уходит.

Слышится шум. Набрав девять очков, победу одерживает хозяин усадьбы. Лорд Сетледский уже пожилой, но не теряет сноровку в баккара.

Рядом с Таррумом снова оказывается его друг Лени.

— Пойдем, новая партия сейчас начнется, — зазывает.

* * *

С Асией я иду по длинному мрачному коридору. Она начинает со мной странный разговор.

— В этом сезоне чрезвычайно моден бордо, — зачем-то сообщает мне нари. — Хотя еще недавно его считали верхом безвкусицы. Страшным моветоном было надевать платье этого цвета, — рассказывает она мне. — А вот лиловый совсем вышел из моды, не находите?

Не дождавшись ответа, она быстро в тот же миг продолжает:

— Его сейчас находят вульгарным и пошлым. А вам самой какой оттенок больше нравится: лиловый или бордо?

Эти разговоры вызывают у меня лишь головную боль. Признаюсь Асии, надеясь, что она не будет больше мучить меня:

— Цветов я почти что не различаю.

Она восклицает:

— Бедняжка! — сочувствует мне. — Недаром вы кузина Ларре. Он ведь протаноп… Не дано красный ему отличить, — поясняет. — Нелегко вам, наверное, с гардеробом. Но знайте: мне кажется, вам пошел бы бордо.

Мы заходим в светлый зал. Навстречу мне подскакивает одна нари в богатом и пышном платье. Она кричит:

— Лилиана!

И тут же предо мной нерешительно замирает.

— Кто вы? — тихо, с тоскою говорит мне.

— Лия, — коротко отвечаю ей.

— Вы не Лилиана, — уверенно замечает незнакомка.

Нари Бидриж ее прерывает:

— Пенни, ну что же такое ты говоришь, — повелительно произносит. — Это кузина Таррума, та самая Лилиана. Недоверием своим ты обижаешь ее. Вот скажи, — Асия спрашивает, — давно ли вы в последний раз виделись?

Девушка хмурится.

— Мне было лет десять… — с сомнением она говорит. — Но, — замечает. — Слишком уж она изменилась. Да и Лилиана разговаривать не могла…

Асия злится и гневно Пенни ругает:

— То было давно. Твоя Лили выросла. Да долго она не могла говорить, но потом языку разумела. Повзрослела и прошел ее страшный недуг… Ты не знала? — с горчащим ядом укоряет ее.

Бидриж уверенно стоит на своем, защищая меня перед Пенни. Хотя о странной болезни кузины Ларре, узнала впервые. Впрочем, Таррум мне говорил, что об этом никто не ведал — позор в его семье скрывали. Только мне с девушкой, с Лили лично знакомой, увидеться повезло…

Цепким, что стервятница взглядом, одна леди оглядывает меня. В ее крученой прическе серебрятся седые нити, а кожа вся в следах прожитых лет.

Асия, едва не шипя, шепчет мне:

— Книксен! — подсказывает она.

Я стою, замерев, не сгибая колени. Глядя женщине с хищным и глубоким взглядом, пронзительно также в глаза. Она, поджимая тонкие, бледные губы, с усмешкой презрительной мне говорит:

— Даром, что порицают провинциальное скудное воспитание, — брезгливо осматривает меня. — Впрочем, ваша репутация и без того не столь хороша.

Благодаря тонкому слуху, улавливаю чей-то шепот, тихо, змеею скользящий:

— Неизвестно где была кузина Таррума все это время…

— Теперь уж она, верно, обесчестена.

Нахожу говорящих своим холодным взглядом. Те замолкают в тот же миг и понуро опускают головы. А по позвоночнику каждой катится ледяной пот …

Я поворачиваюсь к знатной даме. Она пренебрежительно сидит, держа голову горделиво и высоко.

Я даану. Я не позволю столь низко и грубо обращаться с собой.

Асия же стоит рядом неживая. В испарине ее тонкие руки. Она шепчет мне на ухо:

— Перед сиятельной извинись.

Женщина гадко ухмыляется:

— Ваши подсказки, нари Бидриж, — гадко чеканит слова она, — ни к чему. Тут уж видно, что даже помощь учителей не помогла. Впрочем, — глаза леди победно блестят, — род Таррумов ведь молодой… Не столь давно к знати они примкнули, — с осуждением молвит она. — Благородные! Что намешано в их грязной крови? Откуда восходят Таррумы, не напомните?

Асия говорит едва слышно:

— Из Виллендского княжества, сиятельная.

Та в пышном платье сидит, не шелохнувшись, не двигаясь. А ее спина пряма, словно сосны ровной ствол.

— Верно, — сухо она подтверждает, хотя чую я — итак сама помнила. — Бастарды! — осуждающе морщится. — Хотя удивляться тут нечему: Лиес — оплот для похоти и разврата.

А я будто вся побираюсь. Кобринцы не любят Лиес за то, что ведьм и сильных колдунов там чтят. Боятся их, нелепым предрассудкам веря.

Нари Бидриж тактично поправляет даму:

— Виллендское княжество сейчас не входит в состав Лиеса, сиятельная.

Леди поднимает на Асию глаза и глядит прожигающе. Злится, что жена Лени на ошибку ее указала. А та лишь затравленно в сторону смотрит.

— Это пока, — властно произносит она. — Некоторые вещи никогда не меняются.

И одна женщина, что находится поодаль, ее слова подтверждает:

— Вы совершенно правы, леди.

Подобострастно, приторно…

Асия уводит меня. Ее руки нервно, будто замерзши, дрожат. Вдали от остальных мы садимся, но ощущаем ото всюду взгляды, смотрящие на нас выжидательно, хищно. Затем нари мне говорит:

— Вышивка или книги? — спрашивает, со страхом озираясь назад.

Вспоминаю слова Ларре. Отвечаю ей:

— Книги.

Она подает мне женский роман. Бездумно листаю страницы, затем остаюсь на одной. Гляжу на нее. Скучно мне и досадно тоскливо…

Нари Бидриж тихо мне говорит:

— Будьте поаккуратнее с леди Сетлендской, — советует. — Это иные женщины пред супругом робеют, но не она. Сиятельная опасна и, будто черная гадюка, страшна и ядовита. А ее муж выполнит все, что она пожелает.

Ответа от меня жена Лени не ждет. Осторожно у меня забирает книгу, вынимая из рук. Затем, перевернув наоборот, возвращает назад. И тогда сочувствие в ее нежном голосе мне чудится:

— На западе многие чтению не обучены, — говорит она горько. — Я знаю… У меня вся семья там.

И впервые мне не мерещится в этой женщине фальшь.

* * *

— На юго-востоке опять неспокойно, — рассказывает сиятельный лорд Лаорий Валлийский. — Участились случаи жестоких и варварских нападений на торговые обозы. Бергцы, разумеется, утверждают, что они ни при чем.

Елар Сетлендский, хозяин усадьбы, гневно бросает:

— Они всегда ни при чем! А потом острым кенаром по спине империи бьют.

Эйрих Донвель задумчиво змеиные свои глаза щурит:

— Думаете, снова биться нам с ними придется? — у Валлийского спрашивает.

— Кто знает… — неуверенно отвечает Лаорий.

Лени Бидриж говорит тогда Ларре:

— Слышал? — уточняет у друга. — Может, вскоре придется тебе оставить свою кузину.

Таррум его звонко хлопает по плечу:

— Не за меня волнуйся, а за себя. Думаешь, сможешь надолго покинуть жену?

И вопрос его остается без ответа повисать в душном, пахнущем горечью табака воздухе…

* * *

Когда Асия уходит, я остаюсь одна против женщин, получающих удовольствие от чужих страданий, против гиен, наслаждающихся зловонной и мерзкой падалью. И они соревнуются, кто принизит другого сильнее, кто добьет, больнее уколет.

Будто дурные самки во время гона грызутся.

А я интерес представляю для них. Как же, новая жертва! Только взглянут в мои волчьи глаза и подойти не рискнут.

От безделья замучившись, от них ухожу. Кружу по коридорам усадьбы — дальше поводок Таррума держит. Как вдруг слышу за одной дверью странные, надрывные звуки.

Пред ней становлюсь. Чую, что Лени жена за той стенкой. Сначала медлю, но потом коварное любопытство одолевает меня — я захожу туда.

Асия стоит у окна на ветру. По щекам катятся соленые капли, а воспаленные глаза от меня, посторонней, она прячет.

Затем глухо так просит меня:

— Нари… Простите мне мою несдержанность, — утирает слезы с лица.

Я не свожу с нее внимательного взора. Сама думаю: «Поддержать игру или нет?» Но пытливость мне не дает удержаться. Говорю ей:

— Что же случилось у вас, нари Бидриж?

Она закрывает руками лицо. Искусна ее игра — как не поверить? Из ее груди вырывается стон. Почти как тогда — в той комнате с Ларре…

А ведь ее запах я сразу узнала. Тот же цветок, ненастоящий и приторный, да южная терпкая корица с ним вместе.

Она горько, надсадно вздыхает:

— Как рассказать мне вам? Тяжко…

А сама ведь ждет, что я буду просить ее поделиться. И правила партии я принимаю. Легко ее я укоряю:

— Ну что же вы! Не волнуйтесь — мне довериться вы можете.

Она лишь всплескивает руками:

— Не подумайте! Вам я доверяю. Да только до больного стыдно мне об этом говорить.

Отвечаю я ей, будто с заботой:

— Не бойтесь.

Асия глаза опускает и затем со мной делится, будто нехотя, осторожно:

— По правде, помочь вы мне можете, — объясняет. — А дело как было: мой отец, соблазну поддавшись, с азартом сыграл с одним человеком в баккара. Да сильно он проигрался … Денег много оставил, а вместе с ними кулон — из лунного ашаханского камня. Сейчас, вы знаете, ценится он высоко. Но проблема не в том — его мать, покойная, мне завещала. Память…

— И как же в этом нелегком деле я могу вам помочь? — задаю ей вопрос.

Она с мольбою глядит на меня:

— Его выиграл Ларре.

Я удивленно гляжу нее:

— Вот как! И что же Таррум помочь жене друга не может? — равнодушно у нее узнаю.

Она старается — вся будто трепещет. Хороша ее странная, мастерская игра.

— Я просила, — она сокрушается. — Но он отказал — у самого сейчас проблемы с деньгами. После войны империя вся обнищала… А мой муж к другу с мольбой не пошел. Сказал, что карточный долг — дело мужской чести, не моего ума дело.

Она замолкает. Потом продолжает:

— Понимаете, этот кулон для меня очень дорог. Прошу вас, умоляю! — жарко произносит она. — Помогите! Вы Ларре — кузина. А родни не столь много у норта. В ваших силах на него повлиять.

Я смеюсь горько и грустно:

— Вы ошибаетесь.

— Пусть так, — она признает и затем с осторожностью намекает мне. — Но у вас есть доступ к его вещам… — потом вскрикивает. — О нет, то, чего я прошу, до чего недостойно!

— Хотите, чтобы я передала вам эту вещь? Без ведома Таррума? — уточняю.

Она смотрит на меня, и в ее глазах нет ни единой застывшей слезинки. Сухи они и холодны. Один трезвый и смелый расчет. Собравшись с духом, нари мои слова подтверждает.

И я знаю, понимаю, что нари Бидриж до мелких мелочей продумала заранее все, подгадала и нашла подходящий момент. Одно необычным мне кажется: почему любовника, ночи с которым любила проводить, сама не попросит? А Асия мне все обещает:

— Вы не подумайте, — говорит, — для вас я все сделаю. Деньги найду.

Задумчиво гляжу на нее:

— Ваши монеты мне не нужны, — также расчетливо, надеясь на выгоду, я ей отвечаю.

* * *

Оставшись одна, нари Бидриж достает бумагу из дубового секретера. Шелестеть она начинает белыми, чистыми листами и принимается срочное письмо тут же строчить. Водит пером, заточенным остро, и убористо пишет:

«У.,

Сделала все, как Вы просили. Похоже, что Ваша затея удалась.

А.Б.»

Затем Асия подзывает слугу. Не говоря ничего, протягивает ему в руки конверт. Тот кивает и покидает ее.

И послание вовремя достигает опасного адресата.

3. Лиес

Шла она со страхом, воровато оглядываясь назад. Прижимала к груди горячий сверток. У самой сил не было, но ступала вперед, дальше. А шаги были тяжелыми, грузными. И все чувствовала, как по ее ногам течет густая и теплая кровь.

А в лесу выли волки. Со страхом она смотрела на грозные силуэты деревьев, что на ветру покачивались и своими ветвями угрожая размахивали. По ее спине от боязни обильно лился пот. Шарахалась женщина от каждой едва мерещащейся, трепещущей тени. А сама богам всем молилась. Хоть бы волков в чаще не встретить! Хоть бы не столкнуться с дикими детьми этого леса.

Деревня же осталась далеко позади. Повезло — ее там никто не заметил. Не услышал, как она мычала, страшась вскрикнуть, мучаясь от нелегких потуг. Но ее ребеночек на счастье легко вышел, быстро. Седьмой. Крепенький мальчик…

Его завернула в свой старый платок и вышила немудрое имя простыми и крупными стежками. Азарий. Как прадеда звали. «Светом озаренный» — означало оно … Ну и пусть, что ее дитятко погибнет с самым первым лучом, ни дня прожить не сможет в страшном лесу. Зато его имя светло, будто ясный весенний день.

Не нареченные, как в народе ходила молва, дети к своим матерям потом возвращались. По ночам своих родительниц звали, прося их назвать, а потом того ужаснее наяву приходили. И там уж и к себе, за чертог, забирали…

Она остановилась и положила дитятко на ковер из мягкого болотного мха. А мальчик молчал, лишь голубые глазенки распахивал. И смотрел так пронзительно, что боялась в иной раз мать взглянуть на свое чадо. Сама не призналась бы она ни за что, как стыдно ей пред ним было.

Сперва ведь даже она решила, что плод из нее мертвым вышел. Не кричал, не плакал, на свет появляясь. Спокойный, смирной… Обрадовалась было, что проблема сама разрешилась. Но от беды не уйти никогда.

И вот положила его на студеную землю. Сама не нашла сил жизнь погубить, в колдовской лес притащила мать младенца. Седьмой ее отпрыск. А всех не прокормишь.

Так и ушла. Но в сердце тяжесть лежала.

Прошло время. Мерз младенец в тонком платке, но кричать не пытался. Ни звука, даже самого тихого, он не издал.

А волки выли и выли громко, все ближе. Пока совсем рядом они не показались. Ребенка почуяли, ветер донес до них запах.

Вперед вышел матерый. Склонил страшную морду, клыки показал. Порычал тихо и на других, что с ним были, волков он полаял. Обнюхал зверь живую находку. Прислушался. А маленькое сердце ребенка гулко, словно птичка в силках, билось в груди.

Волк его лицо осторожно лизнул шершавым языком. Теплый. Затем на зуб тонкий платок попробовал. Выдержит ли? Крепкий… Ухватился за сверток, аккуратно держа. И понес. Проклиная извечных врагов, что и своих детей не жалеют…

Волчица его, почуяв, ждала. Носом, унюхав, водила. Приняла хрупкую ношу волка. Затем также, как своих прибылых, вскормила младенца ценным молоком.

Ночь ребенок, своей матерью не желанный, пережил. Да и день за ним — тоже. Так и жили они дальше. Волки в логове, где вместе с пушистыми щенками находилось человечье забытое чадо.

Азарий рос, приласканный стаей. Делил игры с волчатами. И у лютых зверей, что его приютили, он принял дикие повадки.

Однажды пришли охотники в лес и напали на волчье логово. А вместе с щенками, испуганно сторонящимися их, обнаружили скулящего также ребенка. От людей, не знакомых ему, подкидыш прятаться думал, но его на уловке поймали.

А волчица вышла вперед, рыча, своих детей защищала. И чужого сына, который сумел стать родным, она тоже закрывала спиной. Но охотники направили на нее самострел и запустили болт в ее шею.

Ребенка же, покинутого родной матерью, решили забрать с собой. Ну и что, коль люди чужих детей не берут — своих ртов достаточно. Но только немыслимо отдать себе подобного на воспитание дикому волку.

А мальчик страшно дичился людей, рвался из цепких рук, кусаясь. По-волчьи скулил и все пытался подойти к мертвой волчице. Его, крепко держа, потащили с собой в ближайшею деревню.

Там жители тут же вспомнили, как некогда одна женщина понесла седьмого ребенка и тот, по ее рассказам, не встретил ярко-алый рассвет. Она же на дитя свое посмотрела с ужасом, будто тот, воскреснув, ее посетил.

На мать накинулись все люди, и мальчика ей назад к себе пришлось забрать в дом. Там он дальше и рос.

Азарий стал крепким, возмужал, но людей по-прежнему обходил стороной. Его тянуло в лес и порою ему хотелось выть с далекими волками на округлую сияющую луну.

И он был могуч, статен. Но следом за ним шла приставучая молва — будто впитал ребенком он свою силу с диковинным волчьим молоком.

Говорили про юношу, что он может поднять кобылу. Кличали в Лиесе богатырем. Из родного дома он рано ушел, ратные подвиги повсюду его путь освещали.

Молвили, что однажды он спас от страшных разбойников наследницу, ехавшую из Кобрина. Чужой император вздумал озолотить храброго лиесца по весу дочери, горячо им любимой. Но герой отказался от щедрой награды, заставив себя уважать.

Одно только его мучило и нещадно терзало: хладное чувство засело в его сердце. Простое — зовется тоскою. Одиночество изводило мужчину до самой кончины. Говорили, что перед смертью он, старик, уставился в пустоту пред собой и счастливо вымолвил: «Волчица, мать мне родная…» Так и умер с улыбкой, редко являвшейся на его устах.

Только слава о нем жива до сих пор. Облетела она весь материк, Эллойю. И мальчишки мечтают вырасти, хоть немного похожими на этого знаменитого воина. Чьему имени перевод — «светом озаренный». Азарий.

Глава 12

Впереди виднеется бескрайний и широкий лес. Закатное солнце золотит голые ветви и касается древесной коры алой кистью. В тишине раздается шепот летящего ветра, и слышны разговоры бурлящей горной реки.

А на синем небе появляются звезды: сначала красным пламенем загорается путеводный Таллий, затем за ним следуют остальные. По небосводу летит комета и, сверкая своим белым хвостом, рассекает глубокую, темную синь.

Ильяс видит над собой свергнутую богиню Ринойю, а рядом с ней созвездие покрупнее — ее свирепого медведя Бакху. Изящная рука охотницы указывает на впереди появляющийся волшебный Лиес. Там ждут бывшего воина Таррума массивы лесов, где разная нечисть живет вдоволь, узкие звериные тропки и люди, не ведающие суеверного страха перед таинственным, незнакомым им колдовством.

Но этой ночью Ильяс в последний раз засыпает на неплодородной твердой кобринской земле. И молит богиню-охотницу, что этой ночью обернулась слепящее-яркими звездами, ее отваги, храбрости и внутренней силы. А сидящего рядом с Ринойей зверя — покровительства, защиты для тех, кто остался в суровой империи. Встретиться бы с ними, свидеться… Сам читает их имена, словно ведовское заклятие: Дарий, Рогвор, Голуба-знахарка, волчица из Айсбенга, которую он не сумел спасти…

Сон ему приходит тревожный. Вдруг снова он видит мертвеца Саттара, глядящего на него безумными застывше-ледяными глазами. Почивший охотник тянет к нему свои покрытые белым снегом руки. Убитый хватается за рубаху крючьями пальцев и рвет к себе Ильяса. Айвинец вырывается, кричит, но Саттар будто не слышит его.

Слышится треск порванной льняной ткани. В чистый снег падает слетевшая с рубахи Ильяса сребристая пуговица и, растаяв легко, как снежника, красит в красно-багряный белую землю.

— Ты дол-ж-жен был умереть в-вмес-с-те с-со мной, — шелестит в беспробудном сне мертвый голос.

Саттар обхватывает руками его крепкую шею и с нечеловеческой силой давит. Ильяс задыхается и с трудом хрипит:

— Нет…

Чувствует, как не хватает ему дурманяще-сладкого воздуха. Пытается отбиться, но все без толку. Смерть к нему подступает… И будто бы за плечом Саттара Ильяс видит ее, вечно молодую старуху. Та выжидает, к нему не подходит. А взгляд безразличен… Ей все равно.

Слышится режущий визг. В заледеневшее лицо Саттара вцепляется теплыми когтями кот. Охотник расслабляет свою железную хватку, и Ильяс навзничь оседает на снег. Делает вдох. Кислеющий воздух достигает его легких.

До чего ему приятно снова дышать…

— Просыпайся! — кричит Рогвор, тут же становясь человеком. — Я его задержу!

Ильяс думает, отчего оборотное заклинание старого друга и здесь, в посмертном мире, действовать может. А Рогвор, теперь уже человек, дерется со страшным почтившим в Айсбенге охотником.

— А как же ты? — айвинец спрашивает у колдуна.

— А я уже мертв, — безразлично, легко его друг отвечает.

Тогда Ильяс вдруг замечает, что глаза того блестят, будто стекляшки, и похожи на иссиня-черный обсидиан.

— Давай же, Ильяс! — торопит Рогвор.

Ильяс видит, как Саттар наносит удары чародею один за другим. Рогвор пытается биться, но погибший воин ему не под силу. Кот падает в снег…

А у Ильяса мутнеет в глазах. Он хочет помочь другу, но сам руки не может поднять: словно ватным, тяжелым становится его тело.

Меркнут лица, сражение. Все вокруг теряет краски.

И Ильяс открывает глаза. Рассветает. Он лежит на поляне, впереди рассекает Лиес горизонт. Ни Сата, ни Рогвора — никого рядом нет.

Только рядом садится на корягу ворона и глядит на него с интересом. Рассветает. На небе исчезает Ринойя, Таллий покидает свое пристанище за ней вслед.

«Вот ведь, приснится», — думает Ильяс.

Отчего-то только дышать ему по-прежнему трудно. Горло саднит, а на шее лиловыми и черными пятнами лежат синяки, принося неудобство.

* * *

Таррум снимает с меня неприятное платье, сжимавшее грудь сильными прутами, не давая дышать. Я жадно глотаю воздух.

Вдох обжигает. Но сколь он прекрасен — не передать.

А тело болит после тугого корсета, как от жестоких ударов. Будто Аэдан помял мне снова бока.

Меж лопаток я чувствую невесомо легкое прикосновенье. Это Ларре проводит пальцами по моей голой коже. Едва дотрагиваясь, рукою скользит по спине. Я ощущаю его касанье, будто слабое дуновение ветра. Он доходит до пояса — и тогда я чувствую боль. Знаю, что там расцвели темные синяки, служащие напоминаньем о нелегком приеме.

Таррум непривычно молчит, не режет нещадно словами будто точеным лезвием. И также бесшумно уходит, не сказав ничего.

А я остаюсь одна. Тушу свечи, остаюсь в темноте. Затем ложусь на кровать и быстро от усталости засыпаю. Снится мне Айсбенг — прекрасный, холодный мой дом. Во снах вижу рядом Китана, призраком следующим рядом со мной. Только странно: нет той нити, соединявшей нас прежде. Словно и не привязана теперь я к нему так, как тогда.

Поутру открываю глаза и вижу — ночью окно распахнулось. Холод, пришедший снаружи, и принес Айсбенг в мой глубокий сон.

Одевшись, выхожу в коридор. И там я чую слабый дух смерти. По следу, что ищейка, в полумраке иду, пока не вижу на полу лежащее тело. А оно принадлежит Молчуну — мужчине, некогда отравившему Ларре.

Острое лезвие поразило сердце убитого. Из него торчит простая деревянная рукоятка кинжала. А под почившим мужчиной кровь густо лежит, и ее запах у меня в носу не исчезая стоит. Глаза Молчуна будто спокойно, равнодушно застывши, глядят в пустоту.

Слышу шаги. Судя по поступи — Инне. Оборачиваюсь и его замечаю. Его внимательный взгляд натыкается на лежащего на полу мертвеца. Затем он смотрит на меня и обвинительно произносит:

— Убила! Еще одного…

Тут появляются остальные. Впереди них решительно, грозно идет Таррум. Его голос раскатисто звенит по коридору:

— Что здесь происходит?

А после он видит тело убитого. Как и Инне, тут же переводит взгляд на меня. Только в его дымчато-серых глазах проносится не ярость — усталость.

Все они негласно винят меня в происшествии с немым мужчиной. А я убийцу не знаю, но что с событиями недавними связана коварная смерть, догадаться нетрудно.

Но кому Ларре помешал так же, как и мне, я не ведаю.

— Убирайся, — равнодушно он мне приказывает. — Дальше иди туда, куда держала свой путь.

Я поворачиваюсь спиной к ним и слышу знакомый голос:

— Но как же, норт?! — гневно возмущается Инне. — Так просто ее отпустите?

— Да, — доносится до меня ответ Ларре. — Отпущу. Я знал, на что шел, когда забирал ее из Айсбенга. И к такому исходу я был готов. Но сейчас все же она не повинна. Нужно найти настоящего преступника, совершившего убийство в моем доме.

— Почему вы уверены, норт, что это не она? — задает кто-то вопрос.

— Лия в это время спала, — сообщает Таррум. — И с этим довольно. Лучше подумайте, кто на самом деле мог всадить воину в сердце кинжал.

А я их покидаю. Но интересно мне, почему норт уверен, что не я Молчуна убивала? Или об этом остальным он соврал?..

* * *

Глаза ведьмы зелены, а лицо зачаровано так, что его и не вспомнить. Пахнет она пряно: зеленой весенней листвой и густым лесом. Волосы, золотисто-льняные, свободно спадают вниз по спине. Они не прикрыты ни простым платком, ни сеткой с камнями, не заплетены в толстые косы. Сама ягши сидит у камина, и горячие языки пламени лижут лаская ее босые ступни.

Сколь ни всматривается мужчина в нее, ничего, кроме ее изумрудных глаз не видит: вокруг все будто подернуто белесой дымкой и утоплено в колдовском мареве. Ведь мороки наводить — всякая ведьма искусная мастерица.

А ее голос звучит сродни нежному щебетанию птиц, дуновению прибрежного теплого ветра. Но сколь ни пытайся вспомнить эту песнь — не сможешь.

И, кажется, будто коснешься ягши — и она тут же растает, словно мираж в айвинской горячей пустыне: столь чарующей выглядит, ненастоящей. Походит на несбыточно-сладкий сон или на липкое наваждение.

Колдунья проводит ласково руками по его широкой груди и нашептывает на ухо слова, похожие на страшные заклинания. Мужчина внимает послушно ее речи. В один миг забывает и жену, нежно любимую, и малых детей, и любовницу, что прежде ночами ему грела постель. И все вокруг неважным становится, лишним.

А потом уходит эта таинственная женщина. Как и прежде, в воздухе она легко растворяется, исчезает, растаяв подобно льдинке. Кажется, будто и не было ягши, не приходила она. Только один тягучий запах после ее прихода остается, служа напоминанием. А пахнет всюду травой, согретой на солнце и теплым летним ливнем.

Наваждение с него спадает. И мужчина чувствует себя будто проснувшимся от колдовского сна.

— Да… — только и может он вымолвить.

Открывает окно, подставляя разгоряченное лицо студеному ветру. Снежинки, кружась, оседают на его протянутые руки и тают, соприкасаясь с жаркой кожей. А снег все идет, кутая ровным слоем блестящие крыши домов.

В покои входит немолодая служанка, принося ему ужин. Накрывает на стол, аккуратно расставляя серебреные столовые приборы. Как поздно она пришла…

Вдруг хозяин задает ей вопрос:

— Ты убирала травы, что приносила ведунья? — дотошно он допытывается до прислуги.

— Нет, сиятельный. Желаете, чтобы новых я принесла? Все помню я, она мне сказала … Полынь, крапива, ветви ивы, чертополох, зверобой, березовый цвет … — перечисляет служанка.

— Не стоит… Оставь меня, — приказывает Вингель Альвель. Его просьба немедленно выполняется.

Лорд берет в руки оставленные ведуньей растения и начинает их перебирать. А среди них, знакомых, что змея, таится неведомая гладкая ветвь. Сиятельный может поклясться — такой ведунья ему для защиты не приносила. И свежая… Словно сегодня ее срезали ножом. Гибка эта ветвь и красна, а на ней виднеются округлые, блестящие листья и белоснежные цветы…

Еще она кажется знакомой Альвелю. Где только он мог ее встретить?.. Но знахарем ему быть не нужно, чтобы понять — именно с помощью этого растения ведьма снова вошла в его дом. Альвель усмехается. А ведь прежде он отнесся с иронией к странной причуде жены защитить дом от злых пугающих духов. Считал лорд все ведовство ложным и лживым суеверием. Только вот оно как оказалось… Жаль, помочь все равно не сумело. Супруга не уберегла его от ведьминских, приставучих чар.

И лорд с нежностью кутает ветвь в клочок алого старого шелка. Ночь обещает ему быть тревожной…

* * *

В библиотеке Дарий усердно учит меня грамоте. В глазах у меня рябит от мелких строчек. А ведь его уроки длинные и сложные.

От айвинца сегодня веет странно тревожно. Его взгляд непривычно хмур и тяжел. И смотрит на меня так… пронизывающе. Словно дурная разгадка таится во мне. Затем он решается со мной заговорить:

— Вы говорили, будто не знаете, что с моим братом случилось.

— Да, — холодно отвечаю.

Дарий молчит, и тишина эта ранит меня острее кинжала. Она, словно ледяная стена между нами, повиснув, стоит.

— Ложь, — вдруг уверенно мне сообщает.

Это слово для меня, что тяжелый удар. Оно наотмашь бьет. Больно.

— Вы и Таррум что-то скрываете, — говорит Дарий. — Но мне все равно. Только знайте одно — я вам не верю.

И тут я понимаю, что именно меня весь вечер неустанно тревожило. Билась у меня в голове назойливая непонятная мысль.

Из кармана наставника выглядывает конверт, а пахнет он знакомо. Так привычно, что я не сразу заметила. Ильясом…

Но как же… Он жив?

Разве может такое быть? Ведь я сама слышала, как замерло его сердце и больше не билось. Как Таррум его погубил.

А Дарий между тем продолжает урок. Будто ничего не случилось. Но тщетно: мои мысли витают вдалеке от завитков человеческих букв.

Провожая, мужчина мне говорит:

— Ильяс просил передать: «Берегите себя».

И уходит. За ним грохоча закрывается дверь. Я остаюсь одна, среди толстых, не понятных мне книг. Лишь стеклянные глаза волчицы со стены зорко следят за мной, поселяя в сердце тревогу.

* * *

Вечером я дожидаюсь, пока на Аркану опустится тьма. На узкие улицы она густо ложится, непроглядно стелется. А высокое небо затягивает пелена черно-свинцовых туч. На нем не видно ни единой, даже слабо мерцающей блеклой звезды.

Поместье Таррума морит сон. Слышу храп из-за закрытых дверей и ночное сопенье. Пробираюсь одна по коридору, бесшумно и медленно двигаясь. Так аккуратно, что кажется, поджидаю, чтобы напасть.

Но на свое счастье я никого не встречаю. Нет вездесущего, следящего за мной Инне и мерзкого его друга Браса. Нет снующих шустрых служанок, нигде не шествуют зловещие люди Ларре. Видят они сны, заснув на мягких пуховых перинах.

Дохожу до двери в комнату Таррума и замираю за ней. Но слышу — он спит, тяжело дыша.

Осторожно я проникаю в его покои. Не разбудила ли? Вроде бы нет. Также часто выдыхает он воздух.

Едва дыша, пробираюсь. И все оглядываюсь — крепко ли дремлет. Но веки Ларре все также плотно сомкнуты, а на его лице лежат острые тени от длинных ресниц. Не замечает меня, сновиденьями завлеченный.

Подхожу к дубовому секретеру, покрытому блестящим лаком, отливающим в ярком свете луны. Медленно вытаскиваю ящик, надеясь не разбудить Таррума. Мне везет: не раздается пронзительно-громкого скрипа. Все удачно выходит. Внутри, как я ждала, лежит резная шкатулка. На ней вырезан родовой герб хозяина поместья.

Я вздрагиваю: вдруг в тишине раздается глубокий голос:

— Попалась, — неожиданно шепчет мне на ухо Ларре. И подобрался ведь так бесшумно, неожиданно, со спины. А я увлеклась, не заметила… Обидно.

На плечи он кладет мне руки. Его ладони обжигают меня. Сквозь тонкую ткань я ощущаю жар его тела. А стою ведь — не дернешься, я к нему прижимаюсь крепко спиной.

— Что взяла, на место возвращай, — медленно, вкрадчиво он мне приказывает.

Раздосадованная, назад опускаю шкатулку. Ларре меня разворачивает, заставляя глядеть ему прямо в глаза. А в них бездна: его зрачок широк во тьме и черен.

— Что за интерес к моим личным вещам? — спрашивает и, ответа не дожидаясь, вмиг свирепеет. — Отвечай!

Нет, не могу я сказать, о чем нари Бидриж просила. Это мой шанс вернуться назад домой. Иначе, если даже сумею обдурить коварного норта, за городские ворота охрана не пустит меня. Поймают… Даром тогда, по приезду, обратили сразу внимание. Стражи — острый взор инквизиции. А от фасциев мне никогда самой не уйти.

Но чую, отчего я не знаю сама, что в заветной шкатулке лежит искомый кулон из лунного камня. А там заполучу я его и из тесной клетки назад легко выберусь.

А норт громадной скалою надо мной нависает, опираясь руками о твердую холодную стену. Я же, что в тисках, прижата к нему. И деться из сильного захвата Таррума мне нельзя никуда.

Сам Ларре грозен и страшен. Глаза подобны глубокому, штормящему океану. Он беснуется, злится, едва ли не скалит клыки. Но есть в его запахе нечто еще. Предвкушение, дурманяще-сладкое.

Это чувство знакомо мне. Понравилась ли охота тебе, норт?..

Еще поиграем?

Я чувствую возбужденье. Оно, что бурлящий, клокочущий огонь, во мне легко разгорается. Но это чувство — лишь отражение того, что ощущает сейчас Ларре рядом со мной. Вижу, как его ноздри по-звериному раздуваются, чуя мой запах. Прямо как волк…

Ко мне наклоняется и жадно целует меня. Терзает, никак не насытившись. Как горячо… Я кусаю его и во рту ощущаю кровь. Его, странно железную, пьяную мной.

Мужчина скользит жадно ладонями по моему прижатому телу. Не дернешься ведь, не выпустит из захвата. Ларре меня к себе все тесней прижимает. И дразнит, ласкает. Будто он желает меня к своим ласковым рукам приучить. Как человек мыслит. Жаль…

И вдруг я вспоминаю. Китана, бежавшего рядом со мной, обгоняя стремительный ветер. Моего дона, делившего со мной азарт охоты. Родного волка, к чьему боку замерши я прижималась.

Будь я человеком, непременно возненавидела бы Ларре за то, что моего любимого он погубил. Но я зверь, признающий лишь силу, заточенную в справедливой жестокой схватке. И раз сумел дона моей стаи Таррум одолеть — значит, его победа бесспорна.

Но все же я его ненавижу. Ни за смерть Китана, за другое. За то, что свободы меня, волчицу, лишил, надев колдовское кольцо. Отправил в дурно пахнущий Кобрин, на цепь в зловонной Аркане меня посадил. Теперь лишь могу я мечтать, чтоб в шкуре, привычной мне, пробежаться, лапами родного снега коснуться.

Пленил, подчинить теперь думает…

Не бывать.

Я клыками вцепляюсь в него, гневно кусаю. Вырываюсь, но он держит, крепко, оплетая меня прутами. Как вдруг Ларре сам меня за холку кусает, по-звериному будто усмиряя мою непокорность.

Как вожак. Как дон со своей волчицей.

Такое странное привычное чувство. Повиновение. Могу ли я позволить это ему?

Мужчина ненасытно меня целует. Лижет и покусывает мою кожу. Снимает с меня одежду, едва не порвав ту. Его колдовской запах всюду. Разливается по моей коже. Терпкий, хвойный. Почти не чувствую я в этом духе человека, хочу его, манящий меня, жадно глотать.

— Что ты со мной творишь… — шепчет мой пленитель.

А я горю. Им, этим пламенем, сметающим мою айсбенгскую холодность. Ощущаю, как теплится внизу живота жар. А он все нарастает. Я не могу взять над ним верх, он сильнее меня. И меня влечет к человеку — Тарруму. Запретное предательское чувство.

И Ларре мне слишком мало. Я хочу почувствовать его, целиком поглотить. Он всюду, но мне этого недостаточно.

Я обхватываю его горячие бедра ногами. Он крепко держит меня в своих мощных руках. На его коже нет неприятной плотной ткани, и его тело вплотную соприкасается с моим. Позади стоящая стена режет мои выступающие лопатки, трет кожу на спине. Но это не приносит боли, не может погасить жар истомы.

Я вцепляюсь в его спину когтями, прижимаясь к нему еще ближе. Вплотную. Чтобы слиться с ним воедино. Жарче, горячее…

— Еще, — прошу я.

Ощущаю на своих пальцах что-то слизкое. Кровь. Я вцепилась в него столь яростно, что оставила саднящие раны.

До чего темны глаза Ларре… Замутненные, одурманенные. И вскользь думаю, что мои должны выглядеть сейчас ровно также.

Не сразу понимаю, что кричу. От этого завладевшего мной пламени, непокорного огня. И я взлетаю ввысь, стремительно, будто птица. Полет дурманит меня.

Ларре Таррум, мой враг, бережно держит меня в своих руках, не давая упасть. Мои ноги почти не держат меня. Всюду ощущаю его горько-терпкий мускусный запах. Если закрыть глаза, можно забыть, что рядом со мной не зверь — человек.

А потом он произносит:

— Твои ночные походы в мои покои могут окончиться только так. С любой иной целью лучше не суйся, — предупреждает меня, кусая за мягкую мочку уха.

И этот голос неожиданно остужает меня. Я падаю в перину из мягкого айсбенгского снега. Его холод гасит неожиданно появившийся жар. И потом добивает:

— А теперь уходи, — тяжело дыша, выставляет меня прочь норт.

Мои щеки все алые. А в сердце звенит пустота. Меня сожгли заживо, а пепел развеяли среди льдов. И мне понравилось это. Быть с человеком, наслаждаться близостью с ним. Но… от самой себя воротит. А норт добил, указал мое место.

Я ухожу, ощущая повсюду на себе его тягучий колдовской запах. И сколь не тру потом нещадно свою кожу пеньковой мочалкой, не могу его с себя смыть. Ларре намертво въелся в мое тело, проник, как пырей, корневищем мне в сердце. Не избавиться от него, не уничтожить.

Сегодня ты снова одолел меня, Ларре Таррум. Вновь победил.

Ненавижу тебя.

Глава 13

Со свистом рассекает воздух стрела. Она пролетает рядом с Ильясом, едва не задевая его плечо. И легко вонзается, как в мягкое масло, в ствол орешника, стоящий вблизи.

Ильяс внимательно щурит свои песчано-светлые глаза и различает впереди силуэт. Там среди зарослей лиеских лип притаился человек. Неизвестный стрелок стоит, совсем слившись с сухими прозимовавшими листьями и буро-пестрыми ветвями.

К айвинцу прыгает скалящий зубы серый пёс — грозный волкодав. Свирепо рычит на него, неистово скалит клыки. Но Ильяс его не боится.

Появляется таинственная лучница. У хозяйки собаки волосы подобны осенней листве. Они выбиваются из-под неприметного бурого платка, завиваются у тонкой шеи. А ее глаза сверкают, как раскаленные горячие барханы.

— Кто ты? — спрашивает его, не отпуская тонкую, будто бы волос, упругую тетиву.

Ильяс усмехается:

— Всех так встречаешь?

На лице незнакомки рассыпаны рыжие веснушки, будто яркие искорки. Она морщится и словно пренебрежительно ему говорит:

— Я задала тебе вопрос.

Ильяс серьезнет:

— Да путник я… Держу путь в пустыни.

Лучница не верит ему:

— Путник? С кенаром наперевес?

— Дороги нынче опасны, — кивает на нее Ильяс, ухмыляясь.

Девчонка молчит. Ее пес по-прежнему скалится.

— Послушай, — говорит айвинец, — зла я тебе не желаю. Я иду домой. Все верно ты подметила: я воин. Некогда в Красной битве я воевал против Берга. Теперь же… Охранником в пути возьмёт кто, рад буду. Ни медяка не осталось.

Лучница вздыхает.

— Ладно, — соглашается она. — Так и быть отпущу тебя, — и, предупреждая его, добавляет наигранно грозно. — Но Клык, если кому ты захочешь чинить вред, тебя может запросто завалить.

Волкодав, подтверждая, громко лает.

— Понял-понял. Испугался, — примирительно произносит Ильяс.

Девчонка опускает лук, не сводя с айвинца настороженных карих глаз.

— Ты, скажи мне, всех так пугаешь? — задает он ей вопрос.

Она смешно вздергивает свой нос:

— Вот еще. Да только в последнее время, какого только сброда из Кобрина не валит.

Мужчина окидывает взглядом ее хрупкую фигуру.

— И что же некому больше на страже лиеских лесов стоять, кроме тебя? — спрашивает Ильяс у хозяйки волкодава.

— А тебе какое дело? — злится она. — Думаешь, это случайно стрела мимо тебя пролетела? Я утке точно в глаз выстрелить могу. Пока ты только потянулся бы за своим кенаром, я бы уже смогла нанести решающий удар.

— Меткая, значит? — прячет айвинец улыбку.

— Быстрая, — серьезно она отвечает. — Лук позволяет угнаться за быстро тающим временем.

— А зовут тебя как? — интересуется путник.

— Марика, — говорит девушка.

— А я Ильяс, — представляется он. — Проводишь меня до ближайшей деревни?

Она соглашается:

— Провожу. До Ваишено к обеду выйдем.

Впереди них бежит ее пес, то и дело останавливаясь, чтобы подождать хозяйку. Волкодав настороженно водит носом по ветру, принюхиваясь к запахам.

На весь лес проносится звонкая отрывистая песнь теньковки. Маленькая приземистая птичка с зелено-бурым телом высоко сидит на ясене и неустанно повторяет: «Тень-тинь-тянь-тень». Услышав шорохи, она испуганно взлетает и уносится прочь, скрываясь в густой чаще.

— Зверей в лесу не боишься? — задумчиво спрашивает у лучницы Ильяс. Она лишь передергивает плечами:

— Людей страшиться нужно, а не живности, — утверждает Марика.

Она убирает с лица пряди, что ярче солнечных лучей, и говорит пришедшему из Кобрина путнику:

— Я раньше не встречала айвинцев. Не слишком вы любите покидать родные пустыни.

Мужчина отвечает, наблюдая, как ветер развевает ее алые волосы, горящие, словно языки пламени:

— Дом есть дом. Скучаю по нему.

— А что ушел? — спрашивает Марика. — Устал от кочевой жизни?

Глаза пустынника теплы, словно весеннее солнце. У его губ собираются маленькие морщины, когда он улыбается ей:

— Я и в Кобрине не знал крыши над головой. Когда империя затеяла войну с Бергом, Айвин решил оказать ей поддержку. Отправил воинов, ну и меня, конечно. А там уж… Приключений мне захотелось, свет посмотреть.

— Посмотрел? — фыркает лучница.

— Уж вовсю нагляделся. Представляешь, в Айсбенге побывал.

— Пустынник в Айсбенге! — смеется Марика. — Как не замерз? Что тебе там только понадобилось? Говорят, там люди не живут, одни только волки. А те — куда свирепее наших. Не порвали тебя?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ — Нет, — улыбается воин, вспоминая. — Так, потрепали.

— Врешь! — прыскает девушка.

— Конечно, — легко соглашается он.

— И что же, теперь службы ты снова ищешь? — интересуется лучница.

— Как прядильщица судеб решит, — смиренно произносит Ильяс. — Но был бы я рад стать стражем тем, кто будет на юг, как и я, держать свой путь.

Марика отвлекается от разговора и кричит своему волкодаву:

— Клык! Отрыщь[3]!

Пес, поджимая хвост, отступает. Под ним лежит зверь со светлым, охристо-серым мехом — попавший в силки заяц. На его спине виднеются не вылинявшие с зимы сизые подпалины. Длинные уши с черными концами сложены треугольником.

Ильяс вдруг инстинктивно хватается за висящий на поясе кенар. Айвинца обуревает тревога, навязчиво кружащаяся с ним рядом.

— Марика… Отойди, — зачем-то он ее просит.

— Поздно, — раздается голос внезапно появившегося незнакомца.

Другой быстро хватает брыкающуюся девушку и прижимает к ее горлу кинжал. Пес грозно рычит, его глаза налиты огненной лавой ярости. Мужчина, прижимающий к себе хозяйку собаки, довольно говорит своему напарнику:

— Хорошая пташка нам попалась!

Его потные горячие руки, лапая, скользят по телу Марики. Она морщится, ощущая смрад от его давно немытого грязного тела. Близость с незнакомцем, схватившим ее, доставляет лучнице одну лишь постылую неприязнь.

— Убрал от нее руки, — рычит Ильяс.

Один из беглых, а айвинец уверен, что это именно они, примирительно поднимает руки.

— Слушай, друг. Нам драться с тобой незачем. Забирай пса и уходи. Войди в положение: давно бабы у нас не было.

Марику от этого заявления всю передергивает. Кинжал от ее резкого движения вдавливается в кожу и оставляет буро-алую полосу.

Брат Дария не выпускает кенара. Он слишком убежден, что чужаки — беглые из Кобрина преступники, решившие скрыться в Лиесе от преследования.

— Вот с-сука! — ругается держащий девушку мужчина, когда она до крови вцепляется зубами в его руку. Айвинец в этот момент тоже не теряет времени: нападает на беглого, отбрасывая Марику в сторону.

Волкодав подбегает к своей хозяйке. Поскуливая, он лижет ее лицо горячим шершавым языком.

— Клык, фу, — сморщивается лучница. — Собака ты или кто… Взять! — приказывает она.

Пес послушно нападает на противников. Ильяс же легко уходит от их ударов и, умело орудуя кенаром, не позволяет одержать над собой верх.

Слышится холодный звон стали. В лесу стоит мертвенно-бледная тишина. Стихают птицы, не различимы нигде их песни и позывки. Даже ветер будто иссяк, и не шумят, соприкасаясь, голые ветви. Лишь раздается глухой звук шагов и резкий, пронзительно-острый — ударов.

Волкодав вцепляется в неприятеля, державшего его хозяйку, и Ильяс без труда быстро валит нападающих мужчин. Отточено, уверенно айвинец наносит им смертельные раны. В воздухе разливается сладко-железный запах пролитой крови. Земля наполняется ею, что дождевой водой, легко впитывая.

— Цела? — спрашивает у Марики.

— Да, — отвечает она, стирая пыль с саднящих ладоней. Те кровоточат. Кожу с них девушка содрала во время неудачного падения.

— А ты неплохо дерешься, — признает девушка, убирая с лица рыжие пряди.

Мужчина только фырчет:

— Неплохой комплимент… воину.

— Согласна, — с иронией соглашается хозяйка Клыка. — Думала, справишься быстрее.

На ее колкую насмешку Ильяс никак не реагирует. Мигом серьезнеет:

— И часто у вас бывают… гости из Кобрина? — интересуется айвинец.

— Достаточно, — пожимает Марика плечами. — В приграничье всегда было неспокойно. На западе империи много дезертиров и беглых, а те не видят ничего иного, кроме как отправиться к нам в Лиес.

— Как тебя жених только отпускает одну в лес? — сокрушается путник.

Марика мрачнеет, прячет от него свои темно-карамельные глаза.

— Не задавай лишних вопросов, айвинец, — резко обрубает она.

Она встает и, не оглядываясь назад, начинает идти вперед. Ее свирепый пугающий пес послушно семенит рядом. Ильяс смотрит на ее подсвеченный солнцем силуэт и двигается следом.

— Долго еще до деревни? — затем у нее спрашивает.

— До Ваишено? Нет, немного, — отвечает лучница, выныривая, что из омута, из своих нелегких навязчивых мыслей.

* * *

Впереди, над кронами деревьев, виднеется дым, поднимающийся из труб. Ильяс и Марика приближаются к деревне.

— А пес у тебя глупый, — замечает айвинец.

Девушка на него зло смотрит, щуря темные глаза цвета древесной коры:

— Вот же ценитель собак нашелся! — бросает ему.

— Я тебе правду говорю, — честно произносит мужчина. — Твой волкодав на зайца в силках отвлекся и о тебе забыл. А ведь должен был сперва чужаков приметить, голос подать.

— Хватит, — пресекает неприятные ей разговоры Марика. — Молчи лучше, если хочешь, чтобы я тебя проводила.

Ильяс больше ничего не говорит лучнице. Но сам думает, что один без труда бы мог добраться до Ваишено. Ему не привыкать… странствовать. Только неспокойно ему на душе оставлять девушку одну в дремучем лесу. Тревога неустанно обуревает его, и айвинец чувствует на сердце тяжесть волнения. И все озирается по сторонам. Но позади него виднеется все тот же весенний пейзаж: голые бурые ветви и проталины темно-серой земли, усыпанной пожухлыми листьями.

— Что ты все назад смотришь? Не знаешь, что возвращаться взглядом обратно — дурная примета? — ворчит девушка, родившаяся в Лиесе.

Воин, служивший в Кобрине, на ее выпад не обращает внимания. Беспокойство, коля холодными иглами, ползет по его хребту. Ильяс может поклясться: кто-то свербит его взглядом.

— Марика… — просит он. — Замри.

— Что ты затеял? — произносит она одними губами.

Летящую в девушку стрелу Ильяс не видит. Лишь всем своим существом выстрел он ощущает. Но все же успевает подумать, что притаившемуся стрелку следовало целиться не в его спутницу, а в него. Уничтожить нужно сперва более умелого, закаленного в битвах противника.

И он отбрасывает Марику в сторону. А затем чувствует, как его бок обжигает острая боль. До скрежета воин привычно стискивает зубы.

— Беги, — приказывает девушке. Но она его не слушает.

Волосы Марики развиваются за ее спиной, что пламень пожара. Глаза грозно сверкают. Она уверенно велит своему волкодаву:

— Клык, взять!

Но пес и без ее команды подбирается и прыгает вперед. Легко отталкивается лапами от земли и несется вперед, готовый порвать, загрызть того, кто посмел напасть на его хозяйку. В этот раз пощады противнику не ждать.

Ильяс рассмеялся бы, да силы терять не хочется. Второй раз за день в него стреляют из лука. И в последний — его неплохо потрепали. Он зажимает руками кровоточащую рану, ощущая тепло собственной жаркой пустынной крови.

А волкодав с рыком вцепляется в мужчину, пустившего стрелу. Тот отмахивается от собачьей пасти луком, но Клык смыкает челюсти на руке товарища убитых беглых, о котором никто даже и не подозревал.

— Марика! — со всех сил кричит Ильяс. — Не смей к нему подходить!

Но та лишь отмахивается от него. Охотница достает из голенища сапога мягкой лиеской выделки метательный нож и приближается к мужчине, которого сдерживает устрашающий пес.

— Кто ты? — спрашивает девушка, прицеливаясь.

— Какой резон отвечать мне тебе? — гнусаво произносит беглый.

Марика кажется Ильясу похожей на грозную богиню-охотницу Ринойю. Хозяйка Клыка хищно щурит глаза.

— Если хочешь остаться в живых, то придется все рассказать, — угрожает она.

Бывший воин Таррума пытается подобраться поближе, зажимая рану и морщась от боли. Он подбирает с земли округлый нагретый солнцем камень.

— Что ты хочешь знать? — обреченно спрашивает чужак. — Вы убили моих напарников и зарезали моего брата. Думаете, это может сойти вам с рук?

Лучница будто не слышит его:

— Вы искали меня?

— Девка! — смеется беглый. — Кому ты нужна! Вроде щуплая — а норова сколько.

Марика не обращает внимания на его подначки и оскорбления.

— Вы желали зла моему спутнику? — не унимаясь, задает снова вопрос.

— Этой дорогой много кто ходит, — признается нападавший. — Мы поджидали, чтобы поживиться. Мужика твоего сразу не тронули, хотели отвлечь. Я должен был напасть на него… со спины. Ты брату моему приглянулась — все ему развлеченье. А кенар воина и пса твоего мы бы продали.

Без сожаления охотница запускает метательный нож. Тот быстро рассекает воздух, но беглый легко уворачивается. Приседает, доставая кинжал, и наносит псу рану. Волкодав, скуля, от него отшатывается и оседает на землю. Его серая шерсть мгновенно пропитывается густой и липкой кровью.

— Сейчас ты мне, шлюшка, за все ответишь, — хрипло говорит мужчина.

Нападения Марика не ожидает, и противник застает ее врасплох.

Мысленно Ильяс на себя ругается: слишком безрассудным он был, невнимательным. Ошибку одну за другой допустил. Собрав всю силу, айвинец кидает в затылок беглого камень.

На счастье путников, неприятель подкашивается, закатывая глаза.

И тут раненый воин теряет сознание. Перед тем, как тьма полностью поглощает его, Ильяс успевает подумать, что предсказание колдуна Рогвора может оказаться правдой.

Друг никогда не ошибался.

* * *

Марика нещадно бьет его по щекам.

— Очнись! — кричит.

— Ну и голос у тебя… — морщась от громкого шума, сообщает Ильяс.

— Дурень! — ругается девушка, — Поднимайся! — слышит воин приказ, — Ты не в Кобрине. Тут тебя звери порвут, а одна я тебя дотащить не смогу.

— Что ж ты своего пса не щадишь? Он тебя спас, а сама в лесу кинешь?

— Он сильный. Сам дойдет, — с напускной уверенностью заявляет охотница. — Вставай! — дергает она его, пытаясь поднять.

— Может, звери меня не тронут, — полубредя признается Ильяс. — В Айсбенге мы волчицу поймали, а та ра-аз… и человек.

— Волки на то и лесными знахарями зовутся, что лес от слабых и хворых чистят, — говорит девушка и смолкает. — А ты, правда, на северном полуострове был?

— Да, — отвечает воин Таррума, смыкая глаза.

— Не смей! — ругается Марика. — Соберись и иди, если жить хочешь.

Она подставляет мужчине свое плечо и на себе тащит вперед. Волкодав сначала остается лежащим на земле, затем, поскуливая, медленно поднимается за ними следом.

— Хороший мальчик, — облегченно говорит псу хозяйка.

— Спасибо, — благодарит ее Ильяс.

Марика его иронию игнорирует. Веселья охотница не ощущает.

* * *

По столичному поместью Ларре Таррума мягко стелется сквозняк, овивает плечи и тычет в спину. Это ветер свободы — норт уезжает.

Новость по поместью разносится стремительно, быстро. Кто-то горюет, а иной — рад, безделья наивно желая.

А Ларре собирается на войну. Ходит хмурый, своих воинов собирая. Империя ведь не знает мирной жизни, а битвы с Бергом — что потехи для государей.

И все же некоторых своих людей норт оставляет в Аркане. Должен же кто-то сторожить любимую игрушку господина — меня. Инне, услышав удручающую его новость, принимается было спорить:

— Норт, — обращается он к Ларре. — Позвольте нам отправиться с вами. Возьмите волчицу с собой. Ее шкура толста, вон даже болт покойного Саттара не взял.

Но Таррум не приклонен:

— Я не намерен обсуждать это. Она остается в поместье.

— Наймите охрану тогда ей, норт, — поддерживает друга Брас, — и оставьте в Аркане, как изначально хотели. Наша поддержка в сражениях вам понадобится.

Но мужчина, наделенный над ними властью, лишь свирепеет:

— Довольно! Вы сами знаете, что другие не удержат ее. Не уследят…

Так и не дает Ларре Таррум Брасу и Инне себя переубедить…

Норт со мной не прощается. Но уезжает весь мрачный. Я-то знаю почему. Война больше не приносит радости его мятежному духу. Перестала пьянить норта кровь противника, пролитая в схватке. Насытился он сражениями, не способны они больше унять его дикую душу.

Нелегко ему меня оставлять, хоть и взгляда в мою сторону хозяин поместья не кинет.

Но все же он уезжает, а у меня на сердце остается лежать тягостное и неприятное чувство. И я не ведаю, как оно зовется. Только моя клетка еще более гнетущей начинает казаться. Пустой.

И все-таки надеюсь, Ларре Таррум, больше я тебя не увижу. Прощай…

* * *

С наступлением вечера в мою комнату заходит Ольда.

— Вот ужин тебе принесла, — говорит она мне. — А Дарий тебе передал букварь. Завтра его в поместье не будет.

В волосах у женщины змеями вьются сребристые ленты. Они то и дело привлекают мой взгляд, не могу на них не смотреть.

— Стой, — прошу я Ольду.

— Что тебе? — спрашивает она, снова поворачиваясь ко мне.

— Что с тобой?

Я смотрю на нее пристально, но женщину мое внимание смущает. Она быстро отводит взгляд.

— А что со мной может быть? — притворяясь, с беззаботностью она отвечает. Но я-то знаю. Чую. От меня такие детали не ускользают, будто скользкая рыбешка меж сухих рук.

— Ты ранена, — сообщаю я очевидное.

— Нет, — отрицает Ольда.

— Да, — упрямо киваю. — Удары. Синяки. Здесь, — указываю я на ее ребра.

Женщина бледнеет.

— Как ты узнала? Я же никому… — она осекается. — Это что видно, да?

— Только мне, — признаюсь я.

Она устало садится на мою кровать и опускает голову. В волосах блестят ленты…

— Мой муж. Он… Он…

— Ты ведь из Лиеса, да? — задаю я давно возникший в голове вопрос.

— Родители оттуда, а большую часть жизни я провела в Кобрине.

В комнате повисает тишина. По щекам Ольды бесшумно катятся соленые и горячие слезы.

— Что мне делать? — опустошенно спрашивает она у меня.

— Уходи от него, — горячо я советую. — Зачем тебе тот, кто приносит лишь боль и унижение? С кем невозможно разделить радость?

— Я не могу, — шепчет Ольда. — В империи мужчина имеет над женщиной полную власть. Мои дети… они… они… — она захлебывается в рыданиях.

Когда я была еще несмышленым переярком, одна волчица из моей стаи ушла к красноглазым. Сама. Ее умоляли, просили одуматься, но она была непреклонна. Так одурманил ее один матерый из стаи восточных берегов реки Эритры.

Первое время, когда мы встречали покинувшую нас волчицу, она была охвачена радостью, а ее глаза светились от счастья. Но потом… Ее взгляд потух. А затем мы перестали находить в лесу знакомые следы.

Она будто исчезла. Пока мы не нашли в снегу замерзшее тело. А пахло оно так… Родной запах.

Никто не знал, что с нашей волчицей случилось. Но те матерые, что хорошо ее знали, подозрения имели. И винили, страшно подумать, того, кто был ее парой.

Но я им не верила. Разве мыслимо такое? Чтобы волк… Так не бывает.

А вот многие люди в столь ужасном поступке не мыслят ничего дурного.

— Он отыграется на моих детях, — со страхом говорит Ольда.

— Забери их с собой, — предлагаю я.

— Нельзя, — мрачно она улыбается. — Любой их у меня сможет забрать и вернуть отцу. А меня никто не возьмет на работу… Для кобринцев женщина без мужа хуже пустого места будет, — она смолкает. — Ты не думай об этом. Я не должна… выносить сор из поместья.

— Ольда… — начинаю было я.

— Нет, не нужно, — пресекает она мои попытки еще поговорить.

Я беру в руки книгу, которую от Дария принесла Ольда. Из букваря вылетает сложенный пополам бледно-серый лист. Я поднимаю его с пола и раскрываю. И вижу вверху имя, которое некогда дал мне Ильяс. Выведенные три аккуратные буквы: «эла», «ину» и «яэ» — Лия. А дальше на эллойском языке, на котором говорят все на материке, написано послание. Мне? Я хмурюсь. Жаль, что дальше своего имени прочитать пока я не в силах.

— Прочитаешь мне? — прошу я женщину рядом.

Ольда соглашается и берет записку в руки.

— Лия, — зачитывает она. — Вы меня не знаете, но это не имеет значения. Поверьте, зла я вам не желаю. Скорее наоборот. Прошу вас, не теряйте голову. Ненависть — это яд, способный лишь на одно — убийство. Не верьте тому спасительному удовлетворению, которое она приносит. А вот любовь способна на многое. Даже уничтожить страшное заклинание, непоколебимо державшееся больше трех веков. Все в ваших силах. Но выбор за вами. Искренне ваш, Рогвор, — заканчивает Ольда. — Что это? — спрашивает она у меня.

— Я… не знаю, — отвечаю, чувствуя странное, обволакивающее меня смятение.

В передней гулко отбивают восемь часы. Шумят за стенами люди, завершающие дневные дела. Слышны повозки, снующие бесконечно снаружи, ржание запряженных в них лошадей.

А сердце в моей груди часто и сильно бьется. Так громко, что оглушает.

Заклятие… Кто ты Рогвор, что знаешь предания северных волков? Что понимаешь, кому о них стоит напомнить?

Даже я, волчица из Айсбенга, давно перестала полагаться на старые легенды, передающиеся от матерого к переярку…

Поздно.

Глава 14

В библиотеке мерно горят свечи, рассеивая в воздухе сладко-медовый запах. В комнате стоит тишина, лишь потрескивают поленья в камине и раздается скрип гусиного пера.

— Что за слово я написал? — назидательно спрашивает у меня Дарий.

— Коб-вин… Нет, Коб-рин, — медленно, по слогам я читаю.

— Правильно, — хвалит меня брат Ильяса. — А это? — выводит он на бумаге новое.

— Айс… Айс-бенг, — произношу я.

— Молодец, — довольно произносит он, дальше строча.

Айвинец, узнав о моей лжи, занятий со мной не бросает. Так же старательно учит меня грамоте, указывая на мои ошибки и хваля за успехи. Но моей дружбы больше не ищет. И меня это не беспокоит. Ни капельки. Совсем.

Вот только когда он хмурится, у меня на сердце отчего-то неспокойно, тревожно…

— Сейчас вернусь, — говорит Дарий и уходит.

Я провожу пальцем по витражу с волчицей, обрисовывая контур неведомой метки.

Таких полным-полно в холодном Айсбенге. Высеченных на каменных скалах рядом с Северным морем и кровоточащих, словно застарелые раны. Рубцы, служащие напоминаньем о том, что забыто. Я закрываю глаза, вспоминая.

Говорят, они лежат на нашей земле не один век. И легенды гласят, что их оставила валькирия: Гондукк обрекла Айсбенг на вечное ледяное проклятье, когда ее чувства отверг возлюбленный волк — Хейльден.

Но я этим историям не верю. Слишком уверена я, что они возникли гораздо позже того, как холод пришел на наш полуостров и поглотил его целиком, безвозвратно.

Айсбенг — наш ледяной склеп. И тут уж ничего не поделаешь…

Я касаюсь древних книг на полках и думаю, что некоторые из них могут быть написаны раньше, чем на мою родную землю навлекли губительные несчастья. И бумага в них цела лишь только потому, что в старинные рукописи было вложено немало силы.

Если закрыть глаза, можно ощутить их свет. А в современных книгах нет ни искорки священного колдовства. Инквизиция и тут постаралась… Если бы фасции знали о немыслимых сокровищах, таящихся в поместье Таррума, их всех, не колеблясь, бы уничтожили.

Мое внимание привлекает книга, горящая ярче остальных, что путеводная звезда среди вечного мрака. Она стоит на самом дальнем стеллаже, притаившись в неприметном углу. Не задумываясь, я подхожу к ней и пытаюсь достать. И ошеломление настигает меня.

Она новая. Написана в этом веке, а не раньше. И стоит мне опустить веки, горит немыслимо слепяще.

Вдруг я понимаю: вижу свет не самой книги, а того, что в ней. Раскрываю толстый талмуд и между страниц нахожу спрятанный, пожелтевший по краям, исписанный лист цвета моржовой кости.

Который старше всего, что находится в поместье Ларре, и, возможно, того, что только может быть в Аркане.

Мне нужно немало времени, чтобы разобрать все то, что написано на бумаге, но одно слово на ней сразу привлекает мой взгляд.

Еще бы! Его ведь совсем недавно выводил гусиным пером Дарий. Короткое. Родное. Знакомое.

Волки.

Слышу скрип отворяемой двери и быстро прячу листок среди складок своего платья. А уже не представляющую для меня интереса книгу ставлю на место.

— Если будешь достаточно усердно заниматься, сможешь скоро сама перечитать всю библиотеку Таррума, — обещает учитель. Но я в это не верю. Не собираюсь оставаться в столичном поместье Ларре так долго.

— Продолжим? — предлагает Дарий.

* * *

С тех пор, как хозяин поместья уехал, проходит уже больше недели. Все это время за мной по поместью неустанно следуют Инне и Брас. А я нередко мстительно думаю, как было бы хорошо, если бы Ларре не вернулся живым. Если бы на войне его достаточно потрепали…

Но чутье мне подсказывает обратное. Такого человека, как норта, пленившего меня, легко не возьмешь… Слишком силен, крепок.

А главное — ему есть, зачем возвращаться. Слишком держу его я. Ведь только рядом со мной не ощущает Ларре Таррум той тяжести груза, что всегда на нем, отпускают его волнение и беспокойство.

Кому как не мне это знать…

— …Если бы не твой взгляд, можно было бы забыть, кем ты, на самом деле, являешься, — однажды вечером с тоскою говорит мне Дарий.

— А что с ним не так? — тогда я спрашиваю его.

— Такой дикий… Исподлобья. Так лишь одни звери глядят, — признается айвинец.

А мой собрат найдет покой только в лесу — с теми, кто одной с ним крови. Стая делает нас сильнее. Поодиночке наследникам великих волков не выжить…

Одиночество нас убивает.

* * *

«Бум», — громко бьют в передней часы, — «Бум!» — разносится по поместью тревожно. Не просто напев — призыв. Словно пронзительное пение медного охотничьего рога, будто долгий удар набата колокольни… Раскатистый клич схватиться за ножны, пугающе оскалить клыки. Ведь когда-то волки тоже смели держать клинки из ледяной, что айсбенгский ветер, тяжелой стали.

А у меня в руках лишь кухонный нож. Тот, что стащила тайком, пока никто не заметил. На блестяще-сверкающем лезвии темнеют мутные пятна бычьей крови. Орудие мясник не успел вымыть и вычистить, как я подобрать умудрилась. Мне повезло…

«Бум…» — доносит до меня тихое эхо.

Втягиваю ноздрями запах. Густой, словно смола, и режущий, как кислый дух трактирного спирта. Сзади раздаются громкие, уверенные шаги.

— Что это ты тут делаешь? — недовольно спрашивает Инне.

Он не замечает скрывающегося в складках моего платья серебряного блеска стали, не ощущает сквозь ткань ее пронзительного мертвого холода.

Всего одно волнующее движение. Один шумный вздох. Один удар стучащего сердца. Мои пальцы вцепляются в дерево так крепко, что ногти царапают его твердую гладкую поверхность.

С разворота меж крепких ребер мужчины мне попасть не удастся. А вот шея его уязвима, хрупка…

— Я задал тебе вопрос, шавка, — брезгливо бросает друг Браса.

Он морщится, а я нападаю. Но Инне успевает вскинуть руки, защищаясь от моего удара. Но я не сдаюсь, дальше давлю, хотя воин Ларре сильнее.

Запах его человеческой крови пьянит. Она стекает на пол, усеивая холодный камень брызгами пятен. Горячая, слизкая…

Мужчине удается вывернуться, и я падаю на спину, увлекая его за собой. Инне пытается выхватить у меня нож, заломить руки. Но я не сдаюсь и дальше кидаюсь на него, пытаясь нанести снова удар. Его кровь ложится оскоминой у меня во рту, когда я вцепляюсь в него крепко зубами.

Порвать… Уничтожить. Кусаю его, лишая возможности еще раз атаковать меня.

— Сука, — взвывая от резкой боли, ругается противник.

А где-то рядом я слышу шаги. Нельзя допустить, чтобы кто-то пришел Инне на подмогу. Время у меня есть, лишь пока никто не услышал шума нашей драки. А тем временем, когда соперник оказывается уязвим, бью ножом его в бок. До шеи мне никак не дотянуться… Отбрасываю грузное тело в сторону, пытаясь подняться.

И слышу шаги. Не оборачиваясь, подбираю тяжелые юбки и убегаю, несясь так быстро, словно снова я в привычном зверином облике.

— Инне! — доносится до меня взволнованный голос Браса.

Но там меня давно уже нет.

А в руке у меня лежит поблескивающий на длинной цепи ключ, высеченный из хладного темного металла. Успела-таки у Инне его выхватить! Теперь мне нужно лишь поторопиться, пока воины Ларре не пошли по моему следу, что гончие псы.

И петляя по коридорам поместья, я выхожу к покоям хозяина — Ларре Таррума. Их не охраняют. Зачем? Кроме меня, красть никто не повадится… Боятся.

Я вставляю в узкую замочную скважину добытый у друга Браса ключ и легко поворачиваю его. Раздается тихий щелчок.

Ощущаю витающий в воздухе хвойно-мускусный запах норта, он въедается мне в нос, оставляя смолянистый привкус во рту. Словно Ларре Таррум рядом… Будто вот-вот могу почувствовать у основания шеи жар его горячего дыхания, касания грубых мужских рук. Кажется, будто хозяин поместья сейчас вернется. Но в этот раз никого не оказывается поблизости. Даже воины благородного еще далеко: не поняли, что у меня оказался бережно охраняемый ими ключ.

И, как той ночью, подхожу я к секретеру. Только теперь мне никто не мешает. Достаю шкатулку, а в ней блестит в полумраке кулон. Лунный ашаханский камень… Значит, так он выглядит. Красив. И в самом деле, похож на ночное светило… А в Эллойе этот самоцвет еще издревле зовут «волчьим». Говорят, в былые времена его носили на шеях мои предки: камень, подобный луне, отпугивал вйанов — демонов подземелий.

Но теперь и великих волков не стало, и извечных противников их, вольных лишь властелину смерти Алланею…

Я застегиваю цепь на своей шее и заправляю кулон за ворот неудобного платья. Камень, будто льдинка, холодит горячую кожу. Напоследок я оборачиваюсь назад и шумно вдыхаю запах Ларре, глотаю его, что лиеское выдержанное вино. В последний раз, норт. В последний.

Затем, не задерживаясь больше ни на миг, ухожу. Но закрыть за собой дверь я успеваю, а повернуть в замочной скважине ключ — нет: слышу шаги. Не медля, я подхватываю юбки, овивающие мои ноги крепко, подобно рыбацкой сети, и решительно бегу вниз по лестнице.

— Лия! — зовет меня проходящий мимо Дарий, но я не позволяю себе остановиться. Быстрее, быстрее! А гуляющий по поместью сквозняк тем временем доносит до меня запах Браса, будто говоря: «Противник близко!»

Будь друг Инне охотником, он бы устроил на меня облаву внизу и мне бы было не скрыться. Но на мое счастье воин Таррума ничего не мыслит в том, чтобы завалить волка. А тем более одолеть зверя, отчаянно скалящего клыки в западне.

Я проношусь по коридорам поместья, петляя между удивленно оглядывающихся на меня людей, не позволяя себе отдышаться.

— Вот она! Взять! — слышу позади голос.

— Стреляй, дурень, — ругается Брас.

Рядом со мной пролетает болт, до крови рассекая плечо, и врезается в стену. Но я не замираю ни на миг, так же быстро переставляя ноги, то и дело путающиеся в тяжелой ткани. Боли я не чувствую и думаю лишь о том, как бы скрыться.

— Сюда! — подзывает меня человек, отворяя передо мной дверь.

Вскользь смотрю на его неприметное платье слуги, на незапоминающееся блеклое лицо, скрытое тенью. Не имей я своего тонкого нюха, ни за что не смогла бы признать этого мужчину, выудить среди своих воспоминаний упоминание о встрече когда-то с ним. Но запах никогда не обманет.

Человек пропускает меня вперед, а сам несется следом. Мы оказываемся во внутреннем дворе столичного дома Таррума.

Мужчина опережает меня и проносится через стражу, выходя в город.

— Лия, ну что вы замерли? — торопит он меня. — Быстрее!

Я нерешительно застываю перед каменной стеной, ограждающей поместье от остальной Арканы, и, наконец, бегу вперед. Стража Таррума, находящаяся у входа, смотрит на меня лишь деланно-равнодушно, но я чувствую сквозящее от них приторно-едкое любопытство. Их взгляды жгут мне спину. Я успеваю подумать, что часть прислуги удалось-таки подкупить…

А у входа стоит неприметная повозка. На ней нет ни гербов благородных, ни слепяще-золотых богатых узоров. И рядом я ощущаю приторно-сладкий, цветочный знакомый запах…

Мужчина, одетый в ношеное платье слуги, распахивает мне дверь, и я сажусь внутрь.

Ну, здравствуй, Асия…

Повозка тут же трогается.

* * *

Лицо Асии Бидриж скрывает тонкая, что паутинка, гридеперлевая[4] вуаль, а мягкие жемчужные перчатки плотно обтягивают сложенные на коленях тонкие руки.

— Теперь в моде серый? — задаю я вопрос, глядя на ее платье чистого пепельного цвета. Оно не отливает вкраплениями других тонов — признак того, что это не другой, более насыщенный цвет. Ведь волку, рожденному среди сумерек, не различить ярких красок.

Губы нари трогает легкая улыбка:

— Но не серость, — с иронией отвечает она. Женщина окидывает меня беглым взглядом, задерживаясь на ране, оставшейся на плече после пущенного в меня болта. Под ее взглядом рука начинает снова саднить. Я морщусь.

— Надеюсь, все прошло успешно? — интересуется жена Лени, друга Ларре Таррума.

Я позволяю себе ухмыльнуться:

— А если нет, высадите меня? — зачем-то спрашиваю.

На ее лицо падает тень. Голос Асии не выдает ни единого чувства и цветом оказывается под стать надетому на нее сегодня платью.

— Тогда я буду вынуждена отвести вас назад, — произносит нари Бидриж, но я почему-то ей не верю. Меня по-прежнему не покидает ощущение в этой женщине лживой фальши.

Любовница Ларре теряет терпение:

— Кулон с вами? — уточняет она у меня.

— Да, — наконец, я признаюсь.

— Чудесно, — отмечает Асия, пытаясь изобразить радость, и протягивает ко мне руку.

— Нет, — подражая людям, машу я головой — движение, совсем не свойственное волку. — Отдам, когда покинем Аркану, — обещаю я.

Женщина недовольно поджимает губы и, передергивая плечами, просит меня:

— Тогда хотя бы покажите.

Я распахиваю душаще-узкий ворот платья, обнажая шею и плечи так, чтобы был виден переливчатый мутно-белый камень.

— Достаточно. Спасибо, — благодарит Асия, но я чувствую, что напряжение не покидает ее. Как положено благородной, она сидит, гордо выпрямив спину, но при этом в осанке собеседницы ощущается тревога.

— Долго едем, — вдруг замечаю я.

— Да, — рассеянно отвечает нари, задумчиво глядя сквозь меня. — По вечерам много повозок бывает, — поясняет она и затем резко приказывает, заметив, что я пытаюсь отодвинуть занавеску с окна. — Не нужно. Вас могут заметить.

Я щурю глаза и вижу, что ей не по себе от моего пристального взора, хотя лицо женщины не дрогнуло ни разу. Затем, наперекор ей, я открываю окно. Полумрак повозки озаряется кипенным лунным светом.

Ладони жены норта Бидриж все влажные. Я чувствую тонкий запах ее нервного пота. И эта тревожность передается мне. Разве она не должна радоваться тому, что заполучила дорогой ей кулон?

— Мы успеем до закрытия ворот? — задаю ей вопрос.

Я ловлю в ее голосе странное облегчение. Почему? Почему Асия ощущает его? А потом понимаю — потому что я сама подняла скользкую тему.

— Нет, — качает она головой. — Вы переночуете в моем доме и покинете Аркану завтра.

— Мы так не договаривались, — зло бросаю ей.

Нари Бидриж улыбается обманчиво мягко:

— Не переживайте. Вам не о чем беспокоиться.

Это меня и тревожит…

— А ваш муж уехал на границу с Бергом вместе с Ларре? — интересуюсь я.

— Да, — кивает женщина, не стремясь продолжить со мной разговор.

Мы едем в тишине. Слышен лишь шум стучащих по мостовой колес. Как вдруг неожиданно я ощущаю едкий, подобный кислоте, панический страх. Он, жаля, продирается по моему позвоночнику и обволакивает меня густым туманом.

— Остановите повозку! — громко кричу.

Асия переводит на меня взгляд и кажущимся спокойным голосом произносит:

— Не тревожьтесь, — мягко просит меня. А сама ведь ждала, что я так отреагирую. Ждала и боялась…

— Остановите, — рычу я совсем по-звериному.

А страх все нарастает. Непривычное, неприятное чувство. Когда оно еще раз так овладевало мной? И тут я вспоминаю. Фасций.

Чутье зверя не подведет. Рядом инквизитор. И не один, их много.

Повозка останавливается. Асия Бидриж смотрит на меня прямо, в упор и, уже не таясь, приказывает:

— Кулон! — жестко велит она.

Я ненавистно смотрю на нее:

— Снимете его с моего тела, — яростно говорю ей, скаля зубы.

— Договорились, — вдруг хладнокровно улыбается нари.

В тот же миг двери распахиваются. В повозку непрошеным гостем врывается яркий лунный свет. И я вижу людей, не имеющих запаха, но которых мне удалось недавно почувствовать. Они стоят замерев, словно ледяные скульптуры. Не шелохнутся. Даром, что в поверьях, старых сказках их зовут мертвыми…

Все-таки это была западня.

Я резко достаю из голенища сапога кухонный нож, что стащила в поместье Ларре Таррума. На серебряной стали все еще виднеются следы крови Инне, и я ощущаю его запах.

Не дамся! Живой не дамся…

И, разворачиваясь, вонзаю его в тело прекрасной нари. Той самой, что дала пред всеми богами клятву верности своему мужу Лени. Той, что находила утешение в объятьях Ларре. И, наконец, той, что сама вонзила нож мне в спину.

Лживая тварь.

Служащая серому гнету кобринской инквизиции. Даром, что платье Асия надела того же безликого цвета.

Она издает стон и удивленно смотрит на меня. Затем переводит взгляд на нож, торчащий из ее груди. Глаза нари широко и испуганно распахнуты. Кровь окрашивает ее светлое платье в чернильно-черный цвет.

Фасций с бельмом на левом глазу улыбается, но на его лице я не вижу ни радости победы, ни горечи от того, что я нанесла вред благородной, служащей карателям женщине. Лишь холод… Мертвецкий холод.

От его руки отползает ко мне непроглядно-черная змея. Тень движется по выложенной булыжником мостовой, вьюном изгибая свое тонкое тело.

Но я не боюсь. Не стою, замерев, как тогда, а готова напасть.

Кольцо, некогда надетое Ларре, чтобы я не обернулась волчицей, все горит, раскаленное. Волшба инквизицию чует…

А фасции кругом окружили повозку. Не выбраться, не скрыться…

Тень подползает.

А я вдруг понимаю, что ее тогда остановило. Ведь во время прежней встречи я думала о горячем пустынном солнце, о жарких раскаленных барханах. Извечная истина: тьма чурается света.

Творение карателя вьется у моих ног.

Жар, огонь…

И вспоминаю. Не Айвин. Ларре… Касания его рук, едва уловимое дыхание на моей коже.

Мои руки горят. Кольцо, что вода, растекается по пальцам. И скупые на эмоции инквизиторы стоят ошеломленные.

Я беру в руки тень, присланную карателем. Она бешено, будто на горящих углях, остервенело в агонии изгибается, но я держу ее крепко, не позволяя выбраться. Мои руки наполнены светом… Они слепят.

Тьма, зажатая меж моих ладоней, рассеивается, как сумрак, уходящий с рассветом. Исчезает, рассеваясь в воздухе, наполненном светом.

Я встречаюсь взглядом с карателем, что приходил в поместье Таррума. Его глаза полны черной бушующей ярости.

— Только оружие! Не применять теневую атаку! — громко приказывает он остальным. — И не убивать! Ее хочет заполучить Ультор.

Имя старшего инквизитора облетело весь материк. И даже достигло притаившегося на севере полуострова. Айсбенг полон хладного ужаса перед главным карателем. А я… Что же, мне давно было пора забыть трусливое слово «страх».

— …Но покалечить не возбраняется, — с вызовом глядя в мои глаза, мстительно добавляет неприятель, похожий на ящера.

А я уже стою на четырех лапах. Колдовство Ларре уничтожено вместе с перстнем, и я подбираюсь, чтобы напасть.

С тебя и начну, фасций…

* * *

Следом за Сияной мчится человек. Он ее загоняет к скалам, а назад пути нет. Берсеркиер сзади яростно ревет, будто медведь. У самого силы немерено: сколько волков в Айсбенге завалил, страшно подумать. Его боевой клич вселяет в волчицу страх.

По камням, покрытым тончайшей корочкой прозрачного льда, бежать нелегко: лапы соскальзывают, проваливаясь в расщелины. Но пока сестре Лии удается улизнуть. А наданец все наступает…

Ноздри берсеркиера по-звериному раздуваются. На его теле бугрятся мышцы, и выступают на руках жилы. Ветер доносит до мужчины запах соленой воды и водорослей, но даже яркие краски моря не способны скрыть терпкий дух волка. Охотник всюду почует новую жертву, где бы она не пряталась и за каким камнем бы не скрывалась. А для зверей в Айсбенге медвежий запах наданца сродни душаще-резкому сладкому смраду смерти. Его они пуще лютых морозов боятся…

Волчица бежит вперед, но охотник за ней подступает. Он несется быстрее, чем любой человек, и будто нипочем ему скользкий под ногами камень. А впереди бушует соленое море…

«Хоть от стаи его увела», — думает Сияна, готовясь встретиться с мчащейся на нее сокрушительной смертью. Ноздри мужчины вздуваются. Лицо рассекает свежий порез, а разноцветные глаза налиты яростным страшным безумством.

И вот-вот кинется на нее.

А над морем беснуются небеса. Ревет ветер, лежат порванные клочьями грозовые облака. Полуостров давно не знает иной погоды…

Охотник нападает. Волчица пятится назад, но еще немного — и кубарем упадет в море, останется погребенной под брызгами волн.

Боль не наступает.

Берсеркиера закрывает белая, что снежный ком, туша. Другой волк прыгает на охотника, спасая ее от погибели.

«Влас…» — с удивлением узнает Сияна. Зверь, живущей в стае с восточных берегов реки Эритры. Извечный враг. Чужак. Противник… Тот, что давно преследует ее, теперь защищает?..

Начинается ожесточенная схватка. Человек, похожий на громадного медведя, без жалости нападает на противника. Волк отвечает ему тем же, но успевает рыкнуть на не спешащую спрятаться глупую самку: «Уходи!»

Неужели она непросто странная забава для него? Как дико это: зверь, прежде вселявший в нее лишь страх, теперь защищает. Хотя гибель волчицы из другой, враждующей стаи должна быть ему в одну только радость.

Победить берсеркиера, уничтожившего столько волков, мыслимо ли? Но Влас не отступает. Он дерется жестко, подло, пытаясь одолеть противника. Нет времени на раздумья. Ни та эта схватка, чтобы, красуясь, напоказ выставляться. Сейчас важен лишь результат.

Жизнь против жизней — не одной, двух. Если волк погибнет, Сияну, увлекшую его, тоже погубит наданец. Выбора нет…

Кровь на покрытых изморосью скалах. Чья?..

Глава 15

С наступлением тьмы на Ольховой улице гаснут огни, исчезают идущие по делам прохожие. В маленьких, но добротных домах готовятся ко сну жители.

Вемиан Корри смотрит на посапывающую во сне супругу, и на цыпочках, тихо уходит. Пока его благоверная спит, он достает припасенную на такой случай маленькую чекушку. Мужчина уже открывает бергскую бутыль с ядреной водицей и, предвкушая, вдыхает ее резкий запах, когда слышит снаружи чьи-то шаги.

«Вот же кому-то не спится!» — думает Вемиан. Незнакомцы, нарушившие покой Ольховой улицы, приближаются к дому господина Корри и не проходят мимо, а останавливаются. Внизу раздается надсадно-неприятный стук в дверь.

С тоскою глядя на вожделенный напиток, полуночник прячет чекушку на прежнее место. И вовремя: из спальни доносится раздраженный спросонья голос супруги:

— Вемиан! Опять к тебе на ночь глядя пожаловали.

Настойчивый стук повторяется.

— Иду, иду! — недовольно сообщает ее муж.

Он отворяет тяжелые ставни и с силой тянет осевшую за зиму дверь. В переднюю врывается свежий воздух.

— По ночам я не принимаю, — рассерженно произносит мужчина.

— Нас примете, — твердо отвечают ему. Этот голос, похожий звучанием на осенний пронизывающий насквозь ветер, заставляет взглянуть Вемиана на неожиданно пришедшего гостя. И его сердце замирает от страха, когда он видит неприметно-серую мантию. Инквизитор. Что он забыл в доме обычного горожанина?

— Простите, фасций. Спросонья не признал, — как можно вежливее говорит господин Корри, а у самого поджилки трясутся.

— Вы не спали, — отмечает бесцветный, холодный голос. У Вемиана от него появляются на коже мурашки. Мужчина, которого посетил страшный гость, не решается ничего ответить. Карателям не знакомо ничто человеческое, они не ведают жалости и всегда внимательны к мелким, незаметным для всех остальных деталям.

— Вам нужно пройти за мной, — не ожидая возражений, требует инквизитор.

— Вам нужна моя… помощь? — с надеждой и страхом спрашивает неудачливый житель.

— Да, — сухо подтверждает фасций, и у Вемиена отлегает от сердца. — Поторопитесь, господин Корри, — шелестит безжизненный голос.

— Я должен взять свой чемоданчик, — бормочет мужчина, избегая смотреть гостю в глаза. Тот ничего не отвечает, и горожанин принимает молчание за согласие. Торопливо Вемиан собирает вещи.

— Куда собрался? — недовольно интересуется разбуженная супруга.

— Дорогая… — как можно тихо начинает оправдываться ее муж. — Там инквизитор.

— Как?! — хватается женщина за сердце. — Знала я, что ночью хороших вестей не бывает.

— Не беспокойся, — нежно просит Вемиан жену.

— Господин Корри! — подгоняет его в передней каратель.

Тот спешивается, бросая последний взгляд на свою благоверную. Та стоит на лестнице, босая, с тревогой смотря на собирающегося мужа. На ее лице в полумраке особенно выделяются глубокие, будто высеченные ножом морщины, делая ее еще старше и добавляя в образ волнения. Кто знает, на какое дело подвигнут ее супруга страшные каратели, что ходят в развивающихся на ветру серых мантиях. Может быть, она больше не увидит дорого ей мужчину…

Вемиан, видимо, думает о том же. Вероятно, именно поэтому он быстро целует жену и, пряча глаза, виновато просит:

— Береги себя.

Затем отправляется следом за внушающим ужас неживым гостем.

Как только они выходят, фасций разворачивается и начинает быстро, не оглядываясь назад, идти вперед. Господин Корри едва за ним поспевает, семеня рядом. Человек в серой, что пепел мантии, не произносит ни слова.

Они минуют Ольховую улицу, и выходят на соседней переулок, где их поджидает повозка, запряженная пегим мерином. Внутри Вемиан чувствует себя неуютно, сидя лицом к лицу со страшным инквизитором. Тот глядит в пустоту, и его неживые стеклянные глаза внушают ужас.

Они едут недолго, но мужчине, нехотя севшему в повозку, кажется, будто вечность. Когда они, наконец, выходят, он, тревожно озираясь вокруг, едва не падает, спотыкаясь о незамеченную им ступеньку.

А устами карателя говорит ветер:

— Не забудьте свой чемоданчик, господин Корри.

Вемиан хватает свой багаж, и повозка тут же дергается, уезжая. Назад пути нет…

— Пойдемте.

С виду дом небольшой, но внутри, под землей, он простирается широко. О длине катакомб инквизиторов слагают легенды… И мужчина, среди ночь в них попавший, назад найти выход бы точно не смог.

На стенах горят факелы. Огонь в них странный — кипенный. По вискам Вемиана, несмотря на сырость и холод, стекает солеными каплями пот.

Наконец, они приходят. Фасций отворяет дверь. Внутри так светло, что сперва идущий рядом с ним человек ничего не видит, щурится от слепящих огней. И лишь после замечает лежащий посреди подземной комнаты камень, так похожий на ведьминский алтарь. Только веет от него не теплом, а холодом…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ А на серой плите находится женское тело, и ткань платья незнакомки сливается цветом с монолитом. Из груди ее, не задев сердце, торчит нож…

Вемиан открывает свой чемоданчик, забывая и о присутствии рядом инквизитора, и о пугающем подземелье. В нем разгорается исследовательский интерес.

Берет руку женщины и мерит ее пульс, ощущая необычно редкие толчки. «Еще жива… Надо же…» — думает Корри, — «А по бледности лица и не скажешь…»

— Когда было совершено нападение? — спрашивает лекарь.

— Около двух часов назад, — спокойно отвечает инквизитор.

— Двух?! — удивляется Вемиан. — Как она может быть вообще жива? — теряя свойственную ему осторожность, шумно поражается мужчина.

Фасций лишь презрительно и холодно смотрит на него, никак не отвечая на вопрос.

— Просто делайте свою работу, господин Корри.

Тот принимается за дело и сразу же понимает, что каменная плита под женщиной не дает ей умереть, словно тормозя стремительно ускользающее время. С азартом Вемиан достает необходимые инструменты.

И радуется, что лезвие не прошло достаточно далеко, не задело жизненно важные органы. Хотя крови больная потеряла немало, возиться с ней долго придется.

Он начинает новую битву со смертью.

— Мне нужно будет осуществить переливание. У нее есть родственники?

— Нет, — холодно отвечает инквизитор. — Но у вас будет достаточно ресурсов.

Светлые волосы женщины, что снег, лежат на алтаре. Загрубевшая ткань платья впитала в себя кровь, окрасившись в буро-черный. Зачем им ее жизнь? Разве фасции могут дорожить кем-то?

Но думать некогда. Нужна выполнять свою работу, которая непросто занятие — долг.

Часы на руке лекаря тихо тикают, открывая отсчет.

* * *

«Кап-кап-кап…» — раздается раздражающий, постылый звук, — «Кап-кап-кап…» Сверху назойливо капает влага, и еще недавно это меня раздражало. Теперь же я раскрываю пасть, высовываю язык и ловлю падающие вожделенные капли. Жажда совсем замучила меня.

Затем я пытаюсь вылизать болящие раны. Они неустанно кровоточат, и это начинает беспокоить меня. Ощущаю во рту знакомый металлический привкус, разжигающий, рьяный, отдающий тоской.

Мое тело тяжелыми кандалами сковывает слабость, не давая подняться. Сколько я уже здесь? Кажется, прошла вечность с того момента, как меня посадили в каменную клетку.

Сменила одну на другую… Тут нет мягких перин, изысканных человеческих кушаний, но зато я могу лежать, свернувшись кольцом и прикрыв глаза звериным хвостом. Не притворяться… Быть. А к голоду я привыкла: для волков в Айсбенге он, что грозный, не дающий покоя старший брат.

Боль иглами впивается под кожу. Находиться здесь не просто мучение — ужасная пытка. Даже мне, волчице, имеющей в своей крови лишь жалкие крупицы древнего колдовства, выносить пребывание в инквизиторских подземельях нелегко. А что говорить о наделенных великой силой ягши?.. Катакомбы карателей действуют на нас пуще медленно отравляющего смертельного яда.

Вижу свет. Он пробивается сквозь закрытые веки и нещадно дерет глаза, а в них словно песка насыпали — режет. Вход закрывает громадная возвышающаяся надо мной тень.

— За мной, — повелительно раздается холодный голос.

Я не встаю — лежу, лениво поглядывая на фасция из-под полуприкрытых век.

Воздух со свистом рассекает плеть, задевая мой бок. Непроизвольно я издаю рык.

— За мной, — также спокойно повторяет инквизитор и разворачивается. Доля секунды уходит у меня на то, чтобы представить, как собрав последние силы, я прыгаю на него сзади и вцепляюсь в слабое незащищенное горло. Но потом понимаю, что, если сделаю так, меня тут же схватят остальные.

Жить хочет каждый. А я хочу еще вернуться домой, на свой ледяной полуостров. Но болт, когда-то пущенный в мою шкуру охотником Саттаром, решил все иначе. Теперь меня отделяют от Айсбенга долгий путь и враги, закрывающие дорогу на холодный, не терпящий жалости север.

Я понимаю, что из западни мне не выбраться. Что рано или поздно мое тело окажется беспробудным лежать в мрачных подземельях, и никогда его не найдут, невольно придав забвению.

Но мы, волки из Айсбенга, так привыкли полагаться на веру, впитывать ее, как сладкий, кружащий голову дурман, что теперь без нее мы не можем. И я буду бороться за свою жизнь до последнего, вцепляться в нее, не выпуская из острых когтей.

Огонь в катакомбах инквизиции неживой. Пламя, поддерживаемое странной силой наших врагов, воспаряет над факелами, не нуждаясь в подпитке из древесины и огнива, а над странными белыми языками не виднеется даже слабого, легкого дыма. Светочи ярко озаряют коридоры, слепя мне глаза.

Когда я только оказалась в катакомбах карателей, то сначала решила, что потеряла нюх. Лишь ощутив носом запах собственной шерсти, я поняла, что это неправда. Тут ничем не пахнет. Ни-чем. Даже не могу почувствовать затхлого, сырого аромата земли. Пристанище фасциев под стать им самим — безликое, не имеющее даже слабого, тонкого запаха.

Идти вслед за провожатым мне тяжело: лапы от слабости подгибаются. Но, наконец, мы приходим. Я вижу инквизитора с бельмом на черном глазу, лицо которого подернуто шрамом. Он-то и приходил тогда в поместье Ларре. И все также кажется мне похожим на уродливого чешуйчатого ящера.

— Баллион, — обращается к нему другой. — Я не терплю вони собачей шерсти.

— Простите, старший, — извиняется нашедший меня фасций.

Я внимательно смотрю на главного инквизитора. Здесь, в этом жутком месте, без своего нюха я чувствую себя так же нелегко, как ослепший человек, привыкший полагаться на зрение. Впрочем, даже приглядевшись, я не могу различить лица главного карателя. Оно словно подернуто дымкой, скрывающей черты, и размыто.

Он одет в такую же хламиду пепельного цвета, что и остальные его приближенные, только на поясе у него висит меч, сверкающий, подобно кипенным светочам в подземельях. От одного вида этого хладного оружия меня пробирает ужас. Сколько таких созданий, как я, он погубил, страшно подумать.

Фасций замечает мой взгляд.

Значит, вот какой ты, Ультор, о ком в Айсбенге рассказывают легенды, из-за которых мерзнешь сильнее, чем от продирающего насквозь студеного ветра.

— Баллион, я должен повторять?

Я смотрю в удивлении. Голос его звучит… никак. Лишь непроизнесенные слова врезаются в память, не давая понять, что за чувство говорящий в них вкладывает.

Другой фасций, по чьему желанию я здесь оказалась, складывает руки в странном для меня жесте. В тот же миг мое тело скручивает резкая, сильная боль.

— Так лучше, — замечает Ультор.

А я ощущаю холод лежащего на полу серого камня. Для голой кожи он не теплее айсбенгского льда. Обнимаю свое дрожащее тело руками, пытаясь совладать с промозглостью гуляющего по катакомбам сквозняка.

Фасций обернул колдовство в моей крови, управлял им, будто покладистой глиной. Но только раньше на такое Баллион был не способен. Что за властью теперь он стал наделен?

Уголки губ инквизитора приподнимаются вверх, холодно, мрачно, не обещая добра.

— Спасибо за подарок, — безразлично произносит фасций, приподнимая пальцами висящий на шее кулон. Я не сразу узнаю его. Ведь раньше камень был мутно-белого цвета, переливающегося на свету. А теперь он стал черен, как безлунная зимняя ночь.

— И за подпитку для него, — продолжает говорить Баллион, уставившись на меня своими непроглядно-темными глазами. — Оказывается, волчья кровь и через века не утратила силы.

Я по-прежнему ощущаю дрожь, но теперь не от зябкого воздуха. Ему причина — неведомое мне раньше чувство. Мною овладевает страх.

На что еще способен каратель?..

— Поднимись, — приказывает Ультор.

Я встаю с пола. Ощущаю голыми ступнями холод камня под босыми ногами. И кажется мне, что из той же породы, что лежит в подземельях инквизиторов, некогда были выточены они сами.

— Откуда это было у тебя? — спрашивает меня главный фасций, чье лицо подернуто дымкой.

В руках он держит бумажный лист цвета моржовой кости. Один в один тот, что я нашла в библиотеке Ларре Таррума. Тот, что, как мне казалось, так и остался лежать в складках разорванного при обращении платья.

— Отвечай, — приказывает Баллион. Мое тело скручивает боль, похожая на ту, которую насылал на меня норт, чтобы узнать, кто отравил его. Но эта гораздо сильнее и… холоднее. Ей невозможно противостоять. До чего же невыносимо! Сила карателя словно бьет меня изнутри.

— Мне дала его та женщина, — легко лгу я.

— Какая? — спрашивает меня мой дознаватель.

— Я не запоминаю человеческие имена, — сплевываю я. — Она ехала со мной в повозке.

— Ложь, — сообщает Ультор, не давая своему псу задать мне еще один уточняющий вопрос.

Не сразу понимаю, что стоящий в ушах громкий шум — мой собственный крик, полный боли. Сила Баллиона, отравляя, стекает по моей коже, будто ледяная вода. Я стискиваю челюсть и ощущаю скрежет зубов. Пытаюсь совладать с невыносимой пыткой, хотя странные чары инквизитора, все нарастая, режут, мучая и терзая меня. Но мои губы не разомкнутся, чтобы сказать заветное слово «хватит».

Нельзя называть силу фасциев колдовством. Волшбой владеют только презренные ягши, заклинатели и разнообразные страшные создания, которыми полна Эллойя. Так считают в Кобрине… Хотя как по мне, инквизиторы просто избавляются от тех, кто способен с ними управиться. А мощь карателей простирается столь же широко, как и у тех тварей, которых они истязают и убивают…

— Сначала вы все кричите. Потом начинаете лепетать и сбивчиво говорить…

Мое тело все покрыто тонкой корочкой льда. Не разлепить глаз от холода. Сердце все обросло белым инеем, а на черных волосах — снег. Я не вижу его, но чувствую. Это коварная искусная иллюзия или страшная правда?..

Когда же уйдет эта боль?

— Твари ночи всегда просят визирей прекратить, упрашивают, подгибая колени. Ты будешь, умолять меня, волчица?..

В моих легких сидят ледяные иглы, пробивая тонкие пузыри, впиваясь в покрывающие их сосуды. Мышцы в ногах, не способных сделать ни шага, холодны. Каратели не знают милости…

А передо мной открывается страшная правда: инквизиторы — маги, чья сила не терпит других. Она уничтожает, сминает нас, боясь погибнуть самой. Но с мощью Баллиона одной мне не справиться: не выдержу — она слишком для меня велика.

— Скажешь мне правду? — почти что лаская, клокочет голос карателя.

— Нет, — шепот вырывается из моих полураскрытых губ вместе с белесой дымкой теплого пара.

И затем я снова кричу, а мой вой уносит вездесущее подземное эхо.

— Довольно, Баллион, — останавливает Ультор. — Она нашла послание в поместье Таррума.

— Вы… прочитали ее?

— Это ясно и так. Но не надейся, даану. Некоторым пророчествам сбыться не суждено, — говорит главный инквизитор.

Он держит в руках лист, не рассыпаться прахом которому не дает лишь древняя волшба. На него падает свет от белоогненных светочей со стен. И сквозь просвечивающуюся бумагу видна метка — ровна такая же, как на айсбенгских скалах, как на груди Ларре. Похожая на знак, выведенный на витраже в поместье. Тот, что лежит у лап темной волчицы.

Я рвусь вперед, пытаясь выхватить, рассмотреть. Корю себя за то, что не успела и не осилила прочитать, не взглянула на послание на просвет, подставив к солнцу. Но Баллион снова бьет меня своей черной и липкой, ледяной силой.

Пророчество. Дающее надежду спастись моей стае, живущей в немилосердном Айсбенге. Неужели оно существует?

— А некоторым историям не стоит быть рассказанным, — заключает Ультор, и лист бумаги в его руке загорается ярким кипенно-белым пламенем.

И тут я в ужасе кричу:

— Нет!

Но поздно. В ладонях старший инквизитор теперь держит лишь горсть мелкого серого пепла. Его быстро уносит гуляющий по подземелью сквозняк.

— Баллион, выясни, что еще она может знать, — бросает похожему на ящера фасцию Ультор.

Главный каратель уходит, и за его спиной развивается грозными темными крыльями безлико-серое одеяние. По краям плаща виднеется белый узор из древних букв, значение которым знают только мрачные, подобные Ультору инквизиторы.

Взгляд Баллиона, обращенный ко мне, полон хищной, желчной злобы.

— Умоляй! — бьет меня ледяной невидимый хлыст.

Не в этот раз, фасций…

* * *

Лекарь устало протирает глаза.

— Я оставлю ей мази, — говорит он. — Нужно будет делать перевязки.

— Не так быстро, господин Корри, — отвечает ему инквизитор. — Вы уйдете, только когда женщина откроет глаза.

И Вемиану слышится в этом глухом «когда» ужасно звучащее слово «если».

Лицо раненой кажется мужчине знакомым. Где он только видел его? Неужели могло мелькать среди бесчисленных пациентов? Если бы… Благородная, ручки белы и тонки, без грубых пунцовых мозолей. Ясное дело, нари. Одна из тех, что живут в достатке, не ведая бед, с мужем и детьми, с которыми заняты няньки.

Только в грудь обычных нари не всаживают мясницкий тяжелый нож. Они и не ведают, как он выглядит, обходя жаркие кухни стороной в собственном доме, чураясь замарать свое платье из мягкой ткани. Обычные нари не лежат на каменном ложе, не дающем отойти им в иной мир, в холодных подземельях карателей. И к ним уж тем более не пускают городских целителей, лечащих бедняков.

У обычных нари нет старых шрамов на нежной коже…

— Не думайте, господин Корри, — предостерегает его фасций, будто читая приставучие мысли.

Но любопытство лекаря слишком сильно…

* * *

«Айсбенг освобожден», — слышится в дуновениях холодного ветра, в ночном вое волков. Берсеркиер, страшный охотник, побежден, убит в жестокой, стремительной схватке. Говорят, что противник его, волк, сам едва не погиб… А защищал он волчицу из чужой, враждебной ему стаи.

Сияна слышит тревожное завывание вьюги, похожее на надрывный плач. Перед глазами у нее стоит страшный охотник, похожий на громадного косматого медведя. Обманчиво неуклюжий… Но как был силен. Его рев, вырывающийся из пасти, до сих пор мерещится волчице. Он атакует, снова и снова поджимая Власа к обрыву, желая разорвать бросающегося вперед волка.

А у того из бока льется кровь, густо ложась на белую изморозь скал. Сияна не верит, что кто-то сможет одолеть наделенного страшной силой берсекиера. Но Влас бросает на нее взгляд… «Прощальный», — думает волчица. И зверь из чужой стаи резко кидается вперед и нападает, со всей силы вцепляясь в шею мужчины. А Сияна, желая помочь, атакует врага со спины.

Тело поверженного противника падает с отвесной скалы прямо в бушующее черное море и тут же скрывается под громадными, накрывающими его волнами.

«Он же не выживет?..»

«Нет…»

А потом волк зализывает раны, и она ложится рядом, закрывая его от порывистого холодного ветра. Они прижимаются боками, грея друг друга, пока сестра Лии не встречает взгляд темных глаз, которые зовутся красно-алыми. И все возвращается к началу. Сияна снова видит врага — одного из тех, что поглотили ее стаю под предводительством своего дона, Ворона. Вожака, от взгляда которого начинают трястись под телом лапы. Чьи длинные клыки внушают в нее ужас, острые когти, легко способные разорвать ее тело, — неуемную панику. Ворон ночной кошмар, воскресший из ее снов.

А ведь скоро начнется гон, и чужаки с восточных берегов реки Эритры будут крыть их самок, наравне с исконными жителями запада полуострова выбирая себе пару. И по весне родятся в их, теперь уже общем, логове волчата, чьи глаза с взрослением могут стать гранатово-бурыми, как у их отцов.

После гибели Кетана в Айсбенге стало не две, а одна стая. А волки в ней готовы друг друга порвать за малейшую припрятанную заначку от голода.

«В стае должны быть лишь самые сильные звери», — некогда велел Ворон, не давая делить тушу порванного оленя поровну, чтобы старики тоже могли насытиться, — «Вы сами должны завоевать свой кусок. А если не можете — значит, здесь вам не место».

И с принятием власти нового дона пришел на север мор такой силы, которого давно он не знал.

В животе у Сияны досадно и неприятно урчит от голода. Она скусывает горькую кору с ветвей, подобно травоядным зверям, на которые охотится ее стая. Но это жадное, уничтожающее ее чувство все не уходит.

А сил с каждым днем становится все меньше…

Глава 16

Марика тащит Ильяса на себе, кряхтя, словно древняя старуха.

— Ну и тяжел же ты, — жалуется она ему.

— Много каши ел, — с иронией отвечает айвинец.

Девушка часто и шумно дышит. Ее ноги сводит от нагрузки, и от усталости дрожат колени. По спине течет пот, оставляя на одежде влажные пятна.

— Все, — выдыхает лучница. — Больше я не могу. Нужно отдохнуть.

Ильяс сидит, облокотившись на массивный кленовый ствол, и зажимает рану рукой.

— Оставь меня здесь, — серьезно просит он Марику, чувствуя, что сил остается все меньше.

— Нет, — она упрямо машет головой. — Не могу.

— Ты даже не знаешь, кто я. Могу тоже оказаться беглым, который желает тебе зла.

— Ты воин, — с нажимом, убежденно произносит путница.

— Может, я солгал?

— Нет, — она улыбается. — Ты из тех людей, что предпочитают говорить правду даже, если она ранит, а если лгут — их неумелое вранье сразу видно.

— Так разбираешься в людях? — спрашивает Ильяс, прикрывая глаза от накатывающей на него слабости.

— Чтобы это понять, не нужно быть мудрецом.

— Марика, — обращается он к ней снова. — Прошу тебя, оставь меня здесь.

— Нет, — тихо говорит девушка и, почти шепча, добавляет. — Ты спас мне жизнь…

Больше она слушать его не желает.

Волкордав Марики от них отстал. Шел-шел позади и неожиданно исчез. Девушка не показывает мужчине, что тревожится, но руки ее нервно стучат по луку.

— Он найдет тебя, — обещает Ильяс.

— Угу, — бормочет хозяйка пса, не смотря на мужчину.

Они снова трогаются в путь, но только к вечеру наконец достигают деревни. К этому времени айвинец уже без сознания, и девушка едва ли не волоком тащит его тело. Ее руки и спина, жилистые, привыкшие к тяжелому труду и охоте на дичь с деревянным луком, все ноют от усталости.

С раненым мужчиной она буквально вваливается в дом знахарки, стоящий ближе всего к лесной чаще.

— Марика, — укоризненно морщится травница при виде ее мужских брюк. Она окидывает девушку презрительным взглядом, подмечая приставшую к одежде буро-коричневую грязь и тоненькие сухие веточки, застрявшие в огненных, словно закатное небо, волосах.

Но охотница выдерживает ее взгляд.

— Вот, помогите, — просит лучница.

— Принесла нелегкая же! — ругается женщина, помогая положить мужчину на лавку. — Непутевая ты девка… Один ветер в голове, дурная. Ровесницы твои вон детей уж сколько понарожали. А ты?

— Просто помогите, — повторяет Марика, скрипя зубами от досады и гнева.

Знахарка достает необходимые отвары и принимается обрабатывать рану.

— Он выживет? — решительно спрашивает девушка.

— Куда он денется! — строго отвечает жительница Ваишено. — Сколько ты его тащила… Такая неугомонная и в посмертии достанет!

Лучница облегченно вздыхает, чувствуя, как напряжение, наконец, отпускает ее.

* * *

Ларре Таррум рубит кенаром нападающих на него бергцев, ощущая, что все его лицо покрыто толстой коркой спекшейся крови, сводя до зуда кожу.

Он привычно наносит удар за ударом, с силой рассекая тела неприятелей. Воздух наполнен ярким мерзко-сладким запахом смерти, от которого у непривычного человека к горлу подкатывает тошнота, но норт почти не чует этого противного духа. Не пугают его и всюду раскиданные растерзанные тела своих людей и врагов империи.

— За Кобрин! — жарко кричат его люди.

Кровь, кровь… Всюду видна она, что зарево пожара. Ее запах разлит в промозглом воздухе, она лежит на серых камнях, выстилающих землю, рдеет пятнами на блекло-желтом песке. Горячая, жаркая…

— За Кобрин! За императора!

Лезвие чужого меча мелькает рядом, едва не задевая бок мужчины. Он разворачивается и, не глядя, рубит противника, слыша, как его клинок пронзает тело бергского воина. Ларре Таррум снова вскидывает кенар и наносит удар уже новому неудачнику, возникающему на его пути.

Глаза норта темны, что непроглядная черная бездна. Его мышцы привычно горят, опаляя кожу жаром. По спине катится пот, но мужчина не замечает его. Лик войны отражается в его яростном лице. Неугасающий танец битвы все накаляется в то время, как ускоряются движения.

Разворот и снова удар. Шаг назад, отступая. Влево, вперед… Резкий выпад. Падающий поверженный враг… Быстрая смерть. Еще одна жертва для подземного бога Алланея.

Ларре Таррум никому не признается, что война пьянит его сильнее крепкого вина, дурманит больше, чем айвинский порошок из шлисской колючки, и только жаркая битва способна распылить его дух и унять снежную вьюгу, засевшую в сердце. Ведь живя спокойно, не ведая кровопролитных сражений, кобринец чувствует себя покинуто и одиноко, и ни один человек не способен унять его неукротимое, мятежное беспокойство, и ни одна женщина не согревает его в постели, даря жар своего тела.

— Сзади, норт! — слышится предупреждение.

Ларре разворачивается и снова бьет, разя противника. Как вдруг резкая боль резко пронзает его тело, разливаясь леденящим холодом по жилам. Рука замирает, пальцы от неожиданности разжимаются и кенар выскальзывает на землю. Раздается громкий дребезжащий звук, когда металл встречается с камнем.

На секунду ему мерещится другое место. Там стоит темень, озаряемая лишь проскальзующим белым лучом через прутья крепкой решетки. И раздается свист рассекаемого тонким кнутом воздуха. Удар!..

Боль, снова боль… Но не та ледяная, жаркая.

Ларре падает, впечатываясь в землю лицом. Снова слышатся крики и встречаются со звоном кенары. А битва продолжается, накрывая, словно волна бушующего синего моря.

Но пока норт отвлекся, когда его настигло странное видение, противник напал на него со спины. И все же не добил — не успел, самого зарубили.

Кобринец лежит на твердой каменистой земле, и его веки смыкаются. Силы покидают мужчину вместе с железной кровью, вытекающей из зияющей раны.

* * *

Утром, когда солнце только едва касается голых деревьев, Ильяс просыпается и слышит звенящую трель зарянки, доносимую из открытого окна. Маленькая птичка с буро-рыжей грудью гордо сидит на суку и поет так звонко, что кажется, эти громкие звуки раздаются ни из ее горла, а из искусной музыкальной шкатулки — одной из тех, которые так любят благородные. На округлой голове, покрытой серо-зелеными кроющими перьями, виднеются любопытные бисеринки глаз.

— Светлого дня, — говорит Марика.

— И яркого солнца, — отвечает ей айвинец. Лицо девушки бледно-серое, а под глазами виднеются черные мешки. — Я не помню, что бы мы добрались до Ваишено… Сколько я был в беспамятстве?

— Две ночи, — рассказывает лучница. — Знахарка сказала еще день, и она сама проткнет тебе сердце кинжалом.

— Чтобы не мучился?

— Чтобы проваливал… — криво усмехается девушка. — Травница не слишком жалует… чужаков.

— Ясно. Стало быть, мне нужно уходить.

— Если сможешь подняться, — с иронией подмечает Марика.

— Что же, побудешь пока моей защитницей от грозной женщины?

— Куда я денусь…

Но уже на следующий день Ильясу приходится поднять отяжелевшее тело и, опираясь на с виду хрупкую девушку, пройти в ее дом.

— Ты живешь здесь? — удивленно спрашивает он, глядя на покосившуюся деревянную избу.

— Да, — с вызовом отвечает лучница.

Внутри в доме уютно, но, куда ни глянь, бросается в глаза запустение: доски в полу кое-где прогнили и провались, дверь просела и открывается с трудом, а скатерть на столе чиста и бела, но, если приглядеться, видны на ней залатанные дыры. В спертом воздухе пахнет сыростью. Все вокруг обветшало и износилось, выглядит удручающе-старым.

Марика помогает мужчине сесть на скамью, и он, облокотившись на стену, закрывает от усталости глаза. А сам думает, как так вышло, что молодая девушка живет в деревне совсем одна. В доме не видно ничьего присутствия: ни любящей матери, ни сурового отца, ни верного мужа или шебутных, непоседливых детей.

— Ты родилась в Ваишено?

— Да, — неохотно признается девушка.

На дне ее темных, как патока, глаз плещется тоска. Если бы Ильяс не видел на своем веку ягши, он бы подумал, что она ведьма, наделенная колдовским даром и чурающаяся чужого присутствия. Но хозяйка старого дома, сразу видно, на волшбу не способна. Тогда что?

— Марика, а где все твои? Почему ты живешь одна?

— Родители умерли, — отрешенно она говорит.

— А жених?

— Нет его… Но раньше я ждала, что он вернется. И только сейчас вдруг поняла, что нет. Он давно счастлив с… — не решается она сказать имя, — другой, — девушка мрачно улыбается.

А у айвинца в сердце щемит от этой грусти в ее глазах.

* * *

Марика неодобрительно морщится, наблюдая, как ее гость, едва затянулась кровящая рана, принимается колоть дрова. В стороны летят мелкие щепки, когда Ильяс, ловко орудуя топором, рубит дерево.

— Я могла бы сделать это сама, — произносит она, вздергивая маленький носик, покрытый россыпью рыжих веснушек.

Айвинец широко ей улыбается:

— Сама-сама, — дразнит он. — Сколько можно!

Еще недавно девушка сама хотела таскать из колодца воду, сама приподнимать тяжелые катки с оставшимися с зимы соленьями и чинить, после его замечания, свое жилище. Но мало-помалу Ильяс стал перекладывать этот тяжкий труд с ее хрупких плеч на свои, мужские и крепкие. И хотя Марика никому в этом не признается, даже самой себе, поведение айвинца и его помощь приносят ей тайное удовольствие, которое она пытается ото всех скрыть. И ощущает, что в ее маленьком шатком мире как будто бы снова возникает когда-то утерянное безмятежное спокойствие.

Рядом слышится жалкий скул. Они оборачиваются и видят исхудавшего, истощенного грязного пса. Волкодав подбегает к девушке, виляя хвостом, и вылизывает ее лицо и руки.

— Вернулся! — счастливо кричит она Ильясу. — Клык вернулся!

И мужчина чувствует, как по его телу разливается тепло. Он улыбается, видя ее радость. А затем принимается дальше колоть дрова.

А где-то в голове вдруг возникают слова старого друга…

— В Айвин, домой, хочешь вернуться?

— Да. Скоро удастся?

— Никогда.

— Умру?

— Не надейся так скоро. Но в Лиесе наконец ты обретешь душевный покой.

Ильяс понимает, что уже не сможет уехать из маленькой неприметной деревни Ваишено, в которую завел его путь. Разве сможет он оставить девушку, чья душа подобна жаркой айвинской пустыне?..

* * *

— Ларре! — раздается назойливый голос. — Ларре!

Он поворачивается на другой бок, не желая дальше слышать этот неприятный звук.

— Ларре, вставай!

Норт нехотя распахивает глаза.

— Нам нужно идти. Немедленно! Берг послал подкрепление… Это ловушка. Нам необходимо быстрей уходить.

Таррум недоуменно смотрит на лицо мужчины, нависающего над ним и закрывающего своей громоздкой фигурой ясное небо. Не сразу он узнает в этом чумазом, покрытом слоем грязи, копоти и запекшейся крови человеке своего друга, Лени Бидрижа.

— Поднимайся, давай, вйан тебя раздери! — ропщет муж Асии.

В висках у Ларре стучит. Любой звук отдает в ушах громким эхом. Перед глазами все шатается, растекается, будто акварельная краска по мокрой бумаге. А тело все тяжелое, непослушное, ватное.

Он удивленно озирается вокруг. Кровь лежит всюду, подобно осенним ярким листьям, и нигде нет даже маленького светлого пятна, клочка чистой и нетронутой земли. Видит тела, усеивающие ее, словно упавшие зрелые яблоки. Мертвецы страшны, и несет от них так, что из глаз от резкого запаха брызгают слезы. Кое-где поспевают полакомиться уже первые падальщики — вездесущие грифы.

Таррум подносит руку к лицу, пытаясь стереть с него застывшую, будто краску, сухую кровь. Осознание приходит к нему не сразу.

— Меня же ранили, Лени! — ошеломленно восклицает он.

— Глупости! — журит его друг. — На тебе ни царапины нет. Идем же!

Ларре поднимается, шатаясь и ощущая противную слабость. Недоуменно хмурится:

— Но я же почувствовал… Меня ранили. В спину.

— Нет. Тебе показалось. Ты потерял сознание.

Разве мог он упасть в обморок, будто кисейная, нежная барышня? Норт хорошо помнит тяжелый удар и внезапную, режущую огненную боль. Но не успевает все это обдумать потому, как Бидриж тянет его за собой.

— Нельзя, чтобы нас увидели, — предупреждает Лени.

Он не ведет — тащит Таррума за собой, не давая тому остановиться или упасть от накатывающей внезапно слабости. Кожа на спине Ларре жжет и зудит, словно от старого шрама, но нет даже легкой, будто мерещащейся, боли.

— Постарайся быстрее идти. Они думают, что здесь всех добили, но скоро двинутся обратно. Знают, куда выжившие кинутся…

Они спешиваются. Хватают лошадей, — чужих, — и стараются как можно быстрее скрыться с места сражениях. Когда звери под ними устают, они делают привал у старицы реки, давая животным напиться.

— Это была бойня, Ларре, — устало рассказывает друг. — Мы чудом спаслись. Хорошо, что тебя бергцы среди тел не приметили. Повезло… не убили.

— Как тебя только пропустили?

— Я живучий, — слабая улыбка трогает губы Лени. — Ты знаешь.

И норт Бидриж не врет: пущенная в него стрела проскочит, едва задев тело, а кенар не коснется, оставив разящую рану. Ему всегда везло, сколько Таррум с ним знаком. Но только сейчас Ларре думает, как все это странно.

— Почему ты жив, Лени? — невольно соскальзывает с языка вопрос. Друг смеется, но как-то натянуто, холодно.

— Предпочел бы, чтобы я умер?

— Нет. Но оттуда живым выйти как трудно было…

— Прядильщица судеб любит меня, — шутя, хвалится Бидриж.

— Да, — соглашается Ларре. А сам думает, думает… И тот удар в спину все покоя ему не дает.

— Как же есть хочется! Сейчас бы сочной оленины… — мечтательно произносит Лени.

— Они не могли не заметить, что ты жив, — настаивает на своем его друг.

— Ну что ты заладил, Ларре! Обмазался я чужой кровью и притворился мертвецом. Бергцы не внимательны были.

Ларре хмурится. На его лбу лежит глубокая складка, рассекающая кожу.

— Мы должны предупредить остальных.

— Они и так знают, сразу гонца отправили. Наши там, за тем пролеском, — показывает Бидриж. — Патрулируют границы… Но пока все спокойно.

— Почему Берг отступил?

— А вйан их знает. Они как псы: поиграли и ушли. Ты же знаешь, наш император с их правителем никогда не ладил. То шаткий мир, то короткая война… А приграничье страдает.

Лени задумчиво смотрит вдаль. Его кольцами вьющиеся светлые волосы выглядят черными, покрывшись сполна чужой кровью. Его взгляд устремлен на начинающее темнеть чистое небо: уже появляются первые звезды, зажигаясь по очереди, будто свечи на именинном пироге.

В лунном свете блестит лезвие клинка: Ларре Таррум достает припрятанный кинжал и, не колеблясь, резко бросает в друга. Тот летит точно, словно пикирующий быстрокрылый ястреб, стремительно пронзая воздух. Но совсем рядом от цели неожиданно проходит мимо и проскакивает, едва не задевая жертву и вонзаясь в стоящее позади дерево.

— Сдурел?! — поворачивается Бидриж, беспомощно размахивая кулаками.

В противовес его ярости, находящийся рядом с ним другой мужчина не имеет на своем суровом лице и тени блеклого чувства. Ларре выглядит собранным и решительным. Он не делает попыток больше причинить вред мужу Асии и не обнажает оружие, глядя на приятеля со спокойной холодностью. Наконец, напавший твердо произносит:

— Я никогда не промахиваюсь, Лени.

— Ты едва меня не убил!

Таррум выдерживает направленный на него обвиняющий взгляд и замечает:

— Я должен был тебя убить. Но, как я и думал, этого не вышло.

— Думал! — повторяет за ним Бидриж. — Тебе это не знакомо, Ларре! Ты слишком погряз в ощущении собственной непогрешимости.

Губы того, кто пустил кинжал, трогает легкая, словно мягкий мазок кисти, улыбка.

— И все-таки я оказался прав, да, Лени?

— Какая это сейчас разница… — опустошенно произносит друг, ежась, будто от холода, рядом с мужчиной.

Лени Бидриж садится на остывшую, холодную землю и ослабляет ворот. На его шее весит цепь с переливчато-черным, как застывшая лава, округлым камнем.

— Моя защита, Таррум.

Ларре насторожено смотрит на висящий кулон, выглядящий подобно голове ядовитой гадюки, которая овивает хвостом шею друга. Чешуйки ее тела серебрятся звеньями толстой цепи. А ведь раньше норт принимал темный камень за базальт, не ощущая в нем и проблеска силы.

— Амулет? — не рискуя касаться его, спрашивает Таррум.

— Это лунный камень. Представляешь?

— Но он же…

— Не белый, знаю, — усмехается Лени. — Волчьи камни можно заколдовать. Влить в них сильную кровь и зачаровать делать то, что угодно. Мой уберегает от смерти, Ларре. Не дает причинить носящему его боль или… затянет даже смертельные раны, если надеть на другого.

— Ты спас мне жизнь, — понимает Таррум.

— Да… Но это неважно! — восклицает Бидриж. — Это колдовство, понимаешь, кол-дов-ство! Если инквизиторы узнают… О, боги! Не должен был я его надевать… Уж лучше помереть!

Ларре со священным трепетом смотрит на черный камень, так не вовремя вспоминая тот, другой, лежащий в поместье. В шкатулке. Вот вйан! Это ж его хотела украсть волчица. А он гадал, что она забыла в его секретере…

— Я никому не скажу.

— Я знаю, — кивает друг. — Но его невозможно наверняка спрятать. Сейчас догадался ты, потом — кто-то другой…

— Откуда он вообще у тебя?

Лени смешливо, по-детски закусывает губу, думая, стоит ли рассказывать до конца. Но все-таки он решается:

— Асия дала… Боится за меня.

Ларре Таррум удивленно вскидывает бровь, припоминая нежную, хрупкую жену друга, чурающуюся всего, что только связано с запретным в Кобрине волшебством. Нари, которая с опаской брала в руки даже привезенные из Лиеса товары и не набирала в свое слуг, имеющих даже слабое кровное родство с теми, кто живет в ведовских лесах.

Как долго она страшилась его самого, опасаясь из-за грязного для империи происхождения…

— Асия?!

— Да, — понимающе улыбается ее муж. — Я многого не говорил тебе… О ней. Хотел уберечь. Нет, я доверяю тебе. Но некоторые разговоры просто не нужно заводить, если не хочешь быть услышанным. А в империи… Сам понимаешь.

— Кулон дала тебе жена… Она зачаровала его?

— Нет, что ты, — бледнеет Бидриж. — Асия не ведьма.

Разговор дается ему нелегко, но, видя выжидающий взгляд друга, он продолжает:

— Но, возможно… Это не совсем точно… — боится сознаться он. — К ягши имела отношение ее мать. Но это может быть неправдой! — взволнованно произносит муж Асии, боясь реакции приятеля. Но тот спокоен:

— Говори, Лени.

Бидриж нервно проводит рукой по волосам, не решаясь рассказывать дальше.

— Когда она была совсем малюткой, в ее селение пришли фасции. Инквизиторы вырезали всех… Это я потом выяснил. Они не чурались замазаться в крови дряхлых стариков, не боялись убивать беспомощных малых детей. Никакой жалости. И все за то, что в деревне укрывали ведьму… Хотя сейчас уж трудно выяснить, знали ли жители на самом деле, что среди них находилась ягши.

— А Асию, стало быть, пожалели? — мрачно улыбается Таррум.

— Нет… Каратели решили, что воспитанная ими женщина, имеющая родство с ведьмами, но не наделенная и каплей древней могущественной силы, может им пригодиться. Ты ведь знаешь, как ягши оберегают рожденных у них девочек, пусть даже и не способных навести чары. Встретившись с Асией, ни одна из них не станет опасаться ее. И потом так и случилось: все ведьмы доверяли ей… Полагались на нее, не опасаясь злого умысла или подвоха.

— Инквизиторы использовали ее, — догадывается Ларре.

— Да… Она помогала им, не имея возможности противостоять. Разве кто-то вообще на это способен?

— А кулон?

— Когда Асия по наказанию фасцию, вышла на одну из ведьм, та сама отдала ей его. Почувствовала тьму инквизиторов, поджидающих ее, и все равно подарила оберег. Моя жена сначала хотела избавиться от него, боялась, что каратели обнаружат, но потом…

— Решила, что ей чужая сила послужит лучше.

— Подумала, что он сможет меня уберечь, — упрямо стоит на своем Лени. — Асия очень хотела жить спокойно, Ларре. Она устала выполнять малейшие прихоти инквизиторов, но они долго не отпускали ее. Только недавно ей удалось избавиться от их гнета.

«Ты заблуждаешься, друг, — думает Таррум. — Фасции никогда бы не отпустили такую удачную наживку, как твою жену. И, очень возможно, что именно из-за них она и вышла за тебя замуж. Ты слеп, но это вижу я. Асия совсем тебя не любит… Дорожит, но не испытывает никаких чувств. Только больше пользы для нее было бы выйти замуж за сиятельного лорда. А не сделала она это лишь потому, что в таком браке ее происхождение бы точно вскрылось». Но вместо этого Ларре говорит:

— Хорошо, если так.

Как вдруг холодеет, понимая, что нари Бидриж в его доме искала вовсе не его ласки, а нечто другое. Ашаханский камень, о котором забыл сам норт, но могла помнить инквизиция. Тот, лежащий одиноко в шкатулке в его спальне. Переливчато-белый кулон, цвета полной луны, не налитый кровью и пока не способный наводить чары.

А что, если Лия тоже хотела найти его не потому, что знала о нем из волчих легенд?

Страшная догадка пронзает его сознание осиным жалом. Ему нужно срочно отправляться домой. Немедленно!

Они трогаются в путь, но в последний момент Ларре оборачивается к другу и благодарит:

— Лени, спасибо.

Ведь чей-то кенар действительно прошелся по его спине, опаляя ее, словно метка, оставленная раскаленным железом. И если б не уловка Асии, спрятавшей оберег на шее своего мужа, Ларре Таррум был бы уже мертв.

Глава 17

Я не помню, сколько я провалялась в беспамятстве, в бессилии лежа в своей конуре. Но когда я наконец открываю глаза, то вижу всю ту же темень, разбавляемую лишь блеклым светом, проскальзывающим через прутья решетки.

Меня мучает жажда, а живот до колик сводит от голода. От накатывающей слабости ломит все тело, и я не могу даже подняться, ощущая собственную непомерную тяжесть. Мое горло так болит, будто оно исколото тонкими иглами, садня после крика.

…И я все еще чувствую боль. Она проходится по мне, жаля своим мертвым холодом, нагнетая на меня ледяной ужас. Я не могу пошевелиться, так он сковывает меня. Будто бы пребывание в подземельях инквизиторов — это вечная предсмертная агония, которую я не могу остановить. Еще недавно я видела ее отражение в глазах своих жертв, не способных отразить атаку моих острых клыков и справиться с мощной челюстью, легко смыкающейся на беззащитном горле.

Пока сама не оказалась на месте более слабого, не способного побеждать…

Волк может продержаться без пищи куда больше, чем человек. Особенного удовольствия в этом нет, но в целом такое пребывание для нас вполне сносно. Фасции слишком хорошо осведомлены о звериной жизни и на меня тратиться не хотят. Но держат — на привези, не ведомо чего поджидая. И выпускают лишь, чтобы поиграть, в иной раз потренироваться выпустить наружу свою мертвею, насквозь прогнившую сущность.

А однажды я вижу ее. Асию. Она идет по коридорам катакомб — единственная имеющая здесь запах. Но мне вдруг кажется, что даже ее насыщенный приторно-цветочный аромат потух и угас во мрачном инквизиторском подземелье, и я едва чую его, слабо тлеющий следом за нари.

На секунду я испытываю сожаление от того, что мне не удалось ее убить. Не поквиталась… Упустила жизнь лживой женщины меж своих лап, ее невесомая душа в последний миг выскользнула из моих острых когтей. Я нанесла нари удар, но та выкарабкалась из того омута забвения, на которое должен был навлечь ее мой нож, стащенный в поместье Ларре Таррума.

Асия Бидриж внезапно поворачивается, будто ощутив прикосновение направленного на нее внимательного взора, и я замечаю ее взгляд. Силы были бы — вздрогнула. До того отчаянно пустым он выглядит. Лицо все изможденное, высохшее. Особенно выбиваются на нем торчащие острые скулы и покрытые трещинами, сухие губы, которые вдруг с надеждой неясно шепчут: «Помоги…»

Показалось? Нет. Но она тут же отворачивается, следуя за впереди идущим карателем. Только и развивается за спиной серый плащ…

Неужели ты думаешь, женщина, что я, оказавшаяся здесь из-за твоего злого умысла, захочу тебе помогать? Да и разве я в силах…

А сама снова пытаюсь слизать падающие сверху капли. До чего они сладки… Дурманят сильнее, чем лишающие воли цветы, растущие лишь на юге Лиеса. Если я когда-нибудь выйду отсюда, то выпью больше, чем смогла бы раньше только представить. Накинусь на воду, глотая ее так жадно, что она будет стекать по моей шее, делая шерсть противно-мокрой.

Вода… Мечтала ли я о чем-то больше, чем сейчас?

И Айсбенг, весь состоящий из нее, покрытый искрящимися снегами и прозрачными льдами, уже не кажется мне таким уж мрачным и страшным. Мой родной дом.

А здесь я уже потеряла ощущение времени. В тесном подземном мешке я будто бы провела уже вечность. Но все же он благословение от ужасающего внимания инквизиторов, наслаждающихся пытками, словно веселыми, шумными сборищами.

Шаги карателей отдают звоном в моих ушах. Из-за них я вся покрываясь мурашками, и жесткая шерсть встает дыбом от страха. Они приближаются, а мне хочется все сильнее прижаться к стене, слившись с чернильной тенью, и, когда они все-таки входят, как щенок, жалобно заскулить.

А где-то рядом, в таких же каменных клетках, мечутся и беснуются другие пленники, подобные мне. Только они сдерживают крики радости от того, что отворились не их решетки, получая хоть немного короткой вожделенной отсрочки, пока инквизиторы не посетят их.

Но в этот раз не повезло мне. А я вижу уже давно ставшее ненавистным мне лицо. Баллион. Инквизитор, чье лицо подернуто уродливым изогнутым шрамом, а один глаз невидяще слеп под омерзительным широким бельмом.

Он держит в руках тонкий кнут, на котором висят шипами, позванивая, кристаллы не тающего чистого льда. Их грани блестят в полумраке каменного мешка, отражая редкие лучи белого света, попадающие сквозь тонкие прутья. Силы были бы — полюбовалась. Но не сейчас…

Отрешенно я чувствую боль, которая туманит зрение, дурманит мой обезумевший в агонии разум. Фасций играет с моим телом, и я теряю над собой власть. Моя плоть меняет свой облик туда и обратно, подчиняясь воле висящего на шее карателя кулона.

И я проклинаю себя за то, что украла у Ларре бывший некогда белым ашаханский камень.

— Ты знаешь, откуда у норта Таррума этот амулет? — изогнув губы в жестокой спесивой улыбке, говорит Баллион. Мне хочется с силой ударить его, стереть с него это рисованное надменное выражение, чтобы увидеть кровь на разбитом лице.

Он задает вопрос так, будто уже сам знает ответ. И оправдав мое ожидание, инквизитор сам продолжает:

— Лунный камень достался ему в наследство от отца. Асия, разумеется, солгала тебе, поведав милую душещипательную сказку о своей нелегкой судьбе. Но это была ложь…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ Удар проходится по моему хребту. И мне так кажется, будто позвонки в нем отделятся друг от друга и движутся, вытягивая мне спину. Но я не знаю, правда это или страшная иллюзия, навеянная мне карателем.

— Никто не знает, откуда появился род Таррумов. Говорят, будто они выходцы из Виллендского княжества, граничащего с Лиесом. И некоторые даже уверены, что их предок — бастард князя, получивший в дар от нашего императора землю за верную службу. Но, я думаю, что это все красивые россказни, не имеющие и крупицы истины. Хотя они бы объяснили, почему в роду норта хранилась столь ценная вещь, — договаривает Баллион, указывая на кулон.

Он опускается на землю так, что его неживые глаза смотрят прямо в мои волчьи, желтые, наполненные болью. И я не могу даже шевельнуться, атаковать, чтобы он тоже познал это мерзкое чувство.

— Некоторые вещи, волчица, вы чуете лучше других, — будто выплевывает инквизитор признание. — Ларре Таррум использует некую силу. Он долго и тщательно ее скрывал, но нам все равно удалось ощутить отголосок некого колдовства, легкий, как морской бриз. Но вот природу его… — протягивает Баллион, — мне хочется узнать.

Он касается моего лица ледяными пальцами, и мне хочется дернуться, чтобы смахнуть его назойливое, неприятное прикосновение. И заставляет смотреть в свои страшные глаза.

— Я спрашиваю тебя: кто такой Ларре Таррум?

— Иди к вйану, — ненавистно сплевываю я.

Баллион одаривает меня ужасающе-ласковой улыбкой, не обещающей добра. И бьет размашисто по лицу. Из глаз сыпятся искры…

— Я все равно узнаю, волчица. Я все равно узнаю…

Мой крик уносит подземное эхо, когда он снова заставляет меня чувствовать боль.

— А знаешь почему? Ларре Таррум придет за тобой.

Мне хочется сказать ему, что он неправ, указать на его непростительную ошибку. Но совсем скоро я проваливаюсь в спасительное забвенье, в котором нет инквизиторских катакомб, неживого света и прищуренных злых глаз.

Просто гостеприимная, готовая распахнуть для меня свои объятия тьма.

* * *

Когда Ларре вместе со своим другом, Лени Бидрижем, въезжают в Аркану над городом куполом шатра провисает непроглядно-черная ночь. Небо затянуто свинцовыми тучами, и не видно ни единой звезды. А тонкий лик молодой луны появляется лишь затем, чтобы снова исчезнуть за темными облаками, зловеще нависающими над столицей.

— Командующий стражи недавно проигрался мне в баккара. Так что нас пропустят даже ночью, — хвалится Лени, подгоняя свою кобылу.

Они минуют городские ворота и проникают сразу во власть пустующих улиц. С наступлением сумерек жители Арканы теряют всякое желание покидать свои дома, не без основания опасаясь лихих людей и фасциев, не чурающихся тьмы. Норт тоже предусмотрительно не выпускает из вида скользящие по мостовой серые тени, когда вместе с приятелем направляется к своему поместью. Войны научили Ларре ждать вероломного нападения из-за спины, не полагаясь на милость и честность противника. А Аркана никогда не была миролюбивым городом. Даже в столице империи ночи не бывают спокойными.

— Стой, — с тревогой окликает его Бидриж. Он озирается, сжимая на шее кулон — почти точную копию того, что был у Таррума. Камень едва заметно трепещет, подрагивает в руках Лени. Полагаясь на чутье своего друга, Ларре решает замереть, но все же уточняет:

— Что случилось?

— Камень… неспокоен, — с волнением в голосе отвечает Лени.

— Как это понимать?

— Возможно, рядом инквизиторы.

Любой кобринец знает, что карателей нужно обходить стороной. Даже если не способен на самое слабое колдовство и не таишь от их взора в своем доме никаких магических амулетов. А иные жители империи опасаются глядеть фасциям в глаза, страшась проклятия, которым, по суевериям, они могут в ответ одарить.

— Они в твоем доме, Ларре, — поняв, произносит Бидриж. Его голос дрожит.

— Уходим, — мгновенно отзывается Таррум.

И они исчезают, скрываясь в тени городских улиц. Постоянно оглядываются назад, ожидая преследования, но за ними никого нет: мужчинам повезло быстро заметить опасность.

Копыта их лошадей кобринской чепрачной масти мерно стучат по мостовой. К дому Бидрижа оба подъезжают уже с осторожностью, но едва они подступают, хозяин черного кулона подает Ларре знак возвращаться. Оказавшись далеко от своих владений, Лени говорит другу:

— Да что ж это такое! Везде они нас достали.

— Куда теперь?

— Помнишь, я рассказывал тебе про командующего городской стражи?

— Было дело, — кивает Таррум.

— Он проигрался мне в баккара. Долг… достаточно большой.

— Настолько велик, что он будет готов спрятать тех, кого разыскивает инквизиция? — догадывается Ларре.

— Я надеюсь, — кивает Бидриж и оказывается справ: командующий соглашается принять у себя беглецов.

* * *

Гнев Ларре столь велик, что от него трещит и накаляется воздух. Даже его друг, Лени, в опаске пятится назад, не рискуя заглядывать в сумрачно-серые рассерженные глаза.

Раздается грохот: Таррум сбрасывает со стола все вещи. Звенит разбившаяся на полу хрустальная ваза, падают перья и складной нож для бумаги, разливаются по камню густые чернила. Норт разворачивается и впечатывает в стену кулак.

— Она сбежала, Бидриж.

Лени не рискует уточнить кто, хотя догадывается, вспоминая темноволосую женщину, сопровождавшую друга на недавнем приеме. По лицу того ходят желваки, на руках выступают буграми вены.

— Ее нет, а в моем доме хозяйничают инквизиторы.

Он комкает полученное минуту назад письмо и бросает его в пламень разожженного камина, а затем хватается за спинку стула, чтобы тоже кинуть его прочь, выпуская наружу гнев.

— Ларре! Это все-таки чужой дом, — предостерегая, останавливает его Лени.

— Я забыл. Прости, — извиняется Таррум, хотя совсем не ощущает сожаления. Он устало опускается в кресло и закрывает глаза, пытаясь успокоиться. Но его руки то и дело сжимаются в кулаки.

Клочок бумаги с дурной вестью тлеет в камине: сначала окрашивается ярко-алым, а потом, до серости потемнев, осыпается пеплом на бревна.

— Мы найдем ее, — обещает Бидриж.

— Ты не понимаешь? — с новой силой злится Ларре. — Она у них, Лени. Фасции ее все-таки нашли…

— Это твои домыслы.

— Нет. Ты живешь с женщиной, работающей на карателей. Кому как ни тебе знать, на что они способы и что все это значит!

— Ты прав, Ларре. А еще один мой друг никак не может найти в городе Асию. И это меня пугает.

Мысли Таррума уносятся прочь. Он все думает, может ли он как-то вызволить волчицу, но один за другим нещадно отвергает варианты, слишком невозможные, чтобы их осуществить.

— Мне нужна карта подземелий инквизиторов, — наконец, решается он произнести.

— Ты с ума сошел! — ошеломленно восклицает Бидриж, услышав столь нелепую мысль.

Но его друг упрямо стоит на своем, забывая о страхе, опасности и не желая заботиться о своей жизни.

— Я найду ее, — почему-то с угрозой говорит тот, кто некогда привез их Айсбенга волчицу, способную обретать людскую плоть.

Одержимость мужчины Лени пугает.

* * *

Лицо южанина скрыто в тени. На лоб низко надвинут капюшон, не дающий разглядеть его искристые светлые глаза. Сильные руки сложены на столе, открывая изящные пальцы человека, привыкшего держать точеное перо, а не тяжелый меч.

— Вы покушались на жизнь моего брата, а теперь желаете помощи? — с раздражением спрашивает он.

— Не смешите, — с досадой морщится Ларре, недовольный из-за напоминания о его промахе. — Я знал, что айвинские знания помогут Ильясу выжить.

— Пусть так, — соглашается пустынник. — Но это не означает, что я окажу вам поддержку.

Зрачки Таррума столь широки, что делают его глаза почти черными. Любой другой бы побоялся в них смотреть, но не Дарий.

— Я заплачу вам, — обещает норт.

— Пустое… Звон монет меня не волнует.

Ларре злится, но его гнев лишь забавляет айвинца.

— Тогда я прикажу вам, — угрожая, предупреждает наделенный древней силой мужчина.

— Думаете, поможет? — не испугавшись, отвечает с ироний брат Ильяса.

— Даже на волков действует.

— Только не на даану, — улыбается Дарий.

— Даже Лию моя сила прижимала.

— Ошибаетесь, — указывает на оплошность айвинец. — Выходит я своим замечанием попал в точку… Дурила она вас, норт.

Ларре задумывается над его замечанием. Неужели пустынник не врет? Но зачем волчице это? И тут Таррум вспоминает. Аэдан… Она же ему просто мстила! А Ларре повелся на звериную игру. Дурень… Выходит, старый друг вовсе и не предавал его, подливая отраву в вино. Но кто же тогда?

И норт догадывается. Загадочное убийство в его доме. Немой. Вот кто добавил в кубок яд! Но несмотря на ложь даану, Таррум не оставляет желания ее найти. Хотя бы, чтобы поквитаться.

— Мне нужен этот план, — давит он на собеседника. — Что вы хотите взамен?

Дарий задумывается лишь на миг, чтобы озвучить давно созревшее в голове решение:

— Вы больше не появитесь в Аркане.

Несмотря на неприятное для него условия, ценные бумаги норт получает той же ночью.

* * *

Я не пила уже так давно, что перед глазами начинают мелькать мушки. Я начинаю путать сон с явью, и порою мне кажется, что я давно на свободе. Тогда во сне я пью так жадно, как только могу, не способная насытиться.

А потом мне мерещится лицо Ларре с грозовыми серыми глазами и черными волосами, которые на ощупь куда мягче, чем кажутся. Меня шелковым коконом обволакивает его тягучий запах. Какой странный сон… Мужчина легко берет меня на руки, будто не ощущая тяжести моего тела, и куда-то несет.

— Там инквизиторы, — зачем-то предупреждаю его я. Мой голос слишком слабый, но он все равно слышит меня.

— Знаю, — мягко отвечает норт.

И даже после я будто бы различаю урывками его речь, то открывая глаза, то снова погружаясь в чернильный омут. Продержаться бы, выдержать еще немного, но не сдаться так быстро на милость тьмы.

Но она всесильна…

* * *

Мое пробуждение странное. К лицу подносят стакан горчащей воды, и я жадно пью его, но жажда все не уходит.

— Еще, — произношу я сухими губами, пытаясь тянуться за влагой. Открываю глаза и вижу рядом с собой человека.

— Пока вам больше нельзя, — с теплотой говорит мужчина. Я узнаю его: видела в подземельях. Не запертым, как я в клетке, а свободно идущим вслед за инквизиторами, хотя взгляд его, подобно всем пленникам, был тоже затравленным и уставшим. Фасции звали человека Вемиан Корри, и я запомнила его имя, сама не знаю почему.

— Кто вы? — даже обессиленная, я все равно желаю узнать правду. Но не могу даже подняться с постели, чтобы посмотреть ему глаза. От мужчины пахнет пряными травами и сухой зеленью. Такой насыщено-осенний запах…

— Лекарь, — отвечает он, отмеряя мне капли. Затем Вемиан подносит к моему рту железную ложку, и я послушно глотаю горькое лекарство, слишком обессиленная, чтобы сопротивляться.

— Умница, — хвалит мужчина. На меня снова накатывает дремота, и я снова засыпаю, не способная совладать с тьмой.

Мои сны уже не такие тревожные как прежде, когда мне снились лишь пытки Баллиона. Тогда было тяжело отличать реальность от наваждения. В подземельях же за временем уследить трудно. Но новые сновидения я не запоминаю, хотя просыпаюсь с ощущением чего-то приятного и светлого, а при пробуждении чувствую себя уже не так дурно, как раньше. Но все равно напоминанием о катакомбах мое тело по-прежнему сводит от боли.

Открыв глаза, я оглядываюсь, но не понимаю, где нахожусь. Я лежу на кровати, но от темного белья пахнет мне не знакомо: резкими духами, от которых я морщусь. Но в самой комнате разлит хвойно-мускусный запах Ларре, хотя помещение не выглядит похожим на его городское поместье.

Я так привыкла к тьме, что щурюсь, глядя на солнце, легко проникающее в покои, несмотря на плотные шторы. Мне хочется встать, но подняться я не могу — сил нет.

Сначала я даже не решаюсь поверить, что не нахожусь под землей, где лежу, сжавшись клубком от страха. Неужели мне не нужно снова бояться, что инквизиторы проникнут в мою клетку и достанут свой хлыст, весь унизанный кристаллами льда? А Ларре в самом деле вызволил меня и мне не померещился тогда его низкий голос?

— Светлого дня, — в комнате раздается холодное приветствие норта. Все мое тело покрывается от него мурашками. Поворачиваю голову и вижу его изможденное, усталое, но ужасно злое лицо.

— Светлого, — так громко, как только могу, произношу я, но изо рта вырывается лишь жалкий и тихий шепот. Самой неприятно, что он видит слабость, приковавшую меня к кровати. Мне хочется зарыться с головой под пуховой одеяло, скрывшись от досадного внимания человека, но я не могу даже пошевелиться. Все мое тело словно онемело под его немигающим взглядом.

— Как подземелья? — раздается ледяная насмешка.

— Прохладно, — равнодушно отвечаю я. А сама вспоминаю и плети, проходящиеся по телу, и тьму, кутающую меня, будто посмертный саван. Голод и жажда. Не иссякающая боль… Я вздрагиваю, вспоминая все это.

Мне повезло: Вемиан Корри обработал все увечья на моей коже. Прочистил раны, смазал тело мазью, наложил тугие повязки. На мне все заживает быстро, и скоро от пребывания в катакомбах на мне ни останется и следа. Но только не внутренне… Моя память полна пугающих воспоминаний, которые бьют не хуже, чем тонкий упругий хлыст Баллиона.

Помнится, когда болт охотника Саттара попал в мою шкуру, Таррум призвал свое колдовство, и оно почти исцелило меня. Сейчас бы мне не помешало немного той древней силы, но я вижу, как мужчина истощен после прогулки по подземельям.

— А тебе? — с иронией спрашиваю, опустив как всегда желанное для него обращение «норт». Он усмехается:

— Мрачновато.

Мы молчим. Он хочет мне что-то сообщить, но все отступает. А мне тяжело даже слово сказать.

— Поблагодарила бы! — раздраженно меня укоряет. Было бы за что… Серость Арканы не способна заменить ледяную красоту северного полуострова — Айсбенга.

— Много чести… — выдыхаю я.

Наконец, он говорит мне то, что все собирался. Встречается с моими глазами и отрешенно произносит:

— Я знаю, что ты соврала.

Я не чувствую удивления, на меня не накатывает тревожное волнение от его вскользь брошенной фразы. Мою ложь Ларре Таррум слышал лишь единожды. Может, я что-то умалчивала, но напрямую врать не решалась — боялась, почует. Но в тот раз все было иначе. Тогда он сам скрутил мое тело болью, и я могла ее побороть. Но не стала… Подчинилась, чтобы ловко его обдурить. Соблазн был велик — разве я могла удержаться?

Мне интересно, кто раскрыл ему правду, но вопрос не задаю. Что он изменит?

Я позволяю человеку почувствовать радость победы. Пусть ликует от того, что снова почуял мои помыслы и заодно провел инквизиторов, вызволяя меня.

— Яд ведь подлил немой?

— Кто же еще? — усмехаюсь я.

— Действительно, — бормочет он. Затем поднимает голову. В глазах — пустота. — Зачем? Зачем, Лия?

— Что тебе интересно?

— Ты ведь убила Аэдана… Моими руками.

Как всегда наблюдательно, норт. В моих жилах закипает огонь. Гнев накатывает на меня. От его нелепых вопросов, от которых я устаю, от этого отрешенного взгляда… Хватит мучить меня.

— Аэдан вел игру против меня. Ты сам знаешь… А что до твоих рук, — я мрачно улыбаюсь. — Ими же ты убил моего дона. А я не умею прощать.

Его лицо трогает злость — отражение моей ярости. А потом он вдруг начинает смеяться, хмуро и без радости, но мне хочется поддержать его смех. Так нелепо!

— Тогда мы в расчете, волчица.

— Похоже на то…

Если не считать, что я все еще нахожусь в сумрачной империи и надо мной имеет власть хозяин — человек. А в остальном — жизнь начинает налаживаться.

Глава 18

Ларре пьян. Он с трудом стоит на ногах, опираясь на стену, и со злостью бросает мне:

— Что ты сделала со мной?

Его язык заплетается, а тело шатает. Я морщусь, ощущая резкий хмельной запах. Сама тоже едва сдержусь: меня одолевает дикая слабость — до сих пор еще не отошла от пребывания в подземельях инквизиторов. Я не хочу ничего отвечать мужчине. Его нетрезвый, помутненный рассудок вызывает у меня лишь омерзение. Демонстративно молчу, но он хватает меня за грудки, заставляя смотреть прямо в его замутненные дурные глаза.

— Почему я не могу быть с другими людьми? Доверять кому-то? — спрашивает Таррум заплетающимся языком. — Что это за чувство… Мерзкое, скребущееся в душе, которое уходит лишь рядом с тобой?

От него несет спиртом. Этот дух просто сводит меня с ума, проникая в ноздри и вызывая подступающую к горлу тошноту. Мне от нее никак не избавиться.

— Отвечай, сука!

Его глаза неестественно блестят, а зрачок расширен. Взгляд осоловевший, тяжелый.

— Говори, вйан тебя раздери!

Он нависает надо мной, и я чую — вот-вот упадет. Ударит? Нет, держится. Не с руки норту бить всякую шваль, для этого у него есть верные слуги.

— Как же меня бесит твое молчание…

Он падает. Я не успеваю отскочить в сторону, и его громоздкое, тяжелое тело подминает меня под себя. Приходиться упираться ему руками в грудь, пытаясь оттолкнуть от себя, но проще неподвижную скалу сдвинуть, чем Ларре Таррума. Его близость мне неприятна. Едкий запах коконом окутывает меня.

Мне жарко под ним. Грудь мужчины пылает, будто раскаленная. Мне никак не удается вывернуться из его захвата.

— Мне кажется, я проклят, — выдыхает он мне в губы. Я дергаюсь, и он целует меня. Искушение — вот что в этом прикосновении. Терпкое, липкое, несмотря на запах хмеля. Он дразнит, проводя языком по моему рту, и проникает внутрь с жадностью страдающего от лютой жажды.

Я кусаю его, но Ларре почему-то мрачно смеется.

— Как всегда отталкиваешь меня…

— Слезь с меня, — рычу, сквозь сжатые зубы.

Он перекатывается, высвобождая мое тело из плена.

— Ли-и-я… Непослушная волчица.

Мне хочется опрокинуть на себя чан с водой или зарыться с головой в чистый снег, чтобы стереть с себя этот мерзкий запах.

— Ли-и-я…

Его нетрезвость для меня — такой соблазн. Наконец-то ответить, вывалить на него в отместку всю эту грязь. Все равно ведь забудет, одурманенный этой хмельной ночью. Хотя знаю, что человек не поймет, я решаюсь поделиться с ним своими давними догадками. Просто не могу больше молчать.

— В твоих жилах течет волчья кровь… — признаюсь я, выдавая тайну, которую до сих пор бережно хранила.

Все сходится: и обычный мускусный запах его тела, напоминающий звериный, и странности, сводящие Ларре с ума — его тяга к лесу и моим братьям, а еще жуткое одиночество среди людей, мучающее несмотря на видимость дружбы с Лени.

И он прав: для него это проклятье. Норт никогда не сможет его одолеть и лишь будет страдать, убиваемый и порабощенный им навсегда.

— Я могу превращаться в волка? — наивно спрашивает меня мужчина.

— Нет. Ты никогда этого не сможешь.

Он не понимает серьезности моих слов. Страшной правды, которую я от него скрывала. Даже ему, моему врагу, я не решалась причинить ужасную боль такой истиной. Но она тоже мучила меня, сводя с ума не меньше, чем его.

— Издеваешься?

Таррум мне не верит, не готов признать, что один из его дальних предков, принадлежал к волкам и передал ему это страстное желание быть со стаей, но кровь людей, изрядно оказавшаяся в его жилах, перечеркнула навсегда возможность это осуществить. Хуже нет такой жизни…

— Ли-и-я… — искушая, тянет он мое имя.

Я не ухожу — сбегаю от него, не давая оказаться со мной рядом и не предоставляя возможности задать новый коварный вопрос. Мне самой на них тяжело отвечать, а молчание — хуже горчащей правды.

Я хочу вырваться на волю, но сейчас, чтобы сдерживаться, мне не нужен даже его поводок: я и так знаю, что снаружи коршунами кружат инквизиторы, желая отыскать сбежавшую пленницу и того, кто пошел против их воли, освободив ее. Я не хочу снова попасть фасциям в лапы. Хватит! Достаточно насиделась в их подземельях.

Ночь и дальше, во снах остается тревожной. Мне снится моя стая и то, что сделали с ней игры людей. Гадать не нужно, чтобы понять: красноглазые волки теперь хозяйничают на моих землях. А я уже давно не даану, просто волчица, посаженная на цепь.

Утро бьет меня ярким светом. Меня будят солнечные лучи, и я с неохотой разлепляю глаза. Умываюсь, стирая с себя сон, и выхожу в коридор. Там я замираю, услышав голос Асии:

— Ларре, — обращается она к норту.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ Я не удивляюсь тому, что она тоже здесь. Лени до дрожи любит своих жену и ни за что не оставил бы ее у инквизиторов. Если бы она еще отвечала ему с взаимностью…

Они не успевают заметить меня, и я возвращаюсь за угол.

— Оставь, Асия. Не хочу ничего с тобой обсуждать.

— Мне есть, что сказать тебе.

— Не нужно…

— Выслушай меня, — прерывает Таррума нари Бидриж. — Я знаю, что они будут искать нас всех. Эти люди не умеют прощать или забывать тех, кто способен их провести. Но это все неважно, Ларре. Я прошу тебя, умоляю: убирайся. Хватай своего зверя и несись со всех ног прочь. Я еще могу выкарабкаться, если твоя тень не будет все омрачать.

— Боишься за свою жизнь? — уязвленный, мужчина задает ей вопрос.

— Да, — с удивившим меня вызовом произносит жена Лени. — Боюсь. А кто нет? Да, я признаю это.

— И мой друг тебе тоже нужен лишь для этого.

— Намекаешь на то, что я использую Лени? — она хищно улыбается. — Для разнообразия неплохо иногда и женщинам воспользоваться мужским доверием.

— О, ты, дорогая, сделала это с лихвой.

— Перестань, Таррум, — пресекает Асия его неуместную иронию, вызывая у меня какое-то странное уважение своей уверенностью и силой. — Не говори мне о своей дружбе. Какая разница, что сделала я? Подумай о себе. Хорош же ты, соблазнив жену лучшего друга.

— Не строй из себя невинность. Не получается, — шипит на нее норт.

— Глупости! Кому больше поверит Лени? А, Ларре? Хочешь узнать? — угрожает женщина. — Уходи! Убирайся из Арканы. Не заставляй меня причинять тебе зло.

Мужчина, пленивший меня, горько смеется.

— Ты уже вторая, кто просит меня об этом.

Он уходит в противоположную от меня сторону, так и озвучив женщине своего решения, но нари не трогается с места.

— Нехорошо подслушивать, Лия, — усмехнувшись, говорит она, догадавшись о моем присутствии.

— А я манерам не обучена, — бросаю ей, выходя из своего укрытия.

— Не удивлена, — признает она. — Знаешь, мы ведь на одной стороне.

— Боишься, что снова нападу?

— Нет, — с тоской отвечает женщина. — Тогда я так хотела умереть… Твой удар был почти освобождением, избавлением от безвольной жизни и службы у фасциев. Но теперь мне придется бороться. Я буду такой жалкой, если отступлю.

Ее мысли почти отражают мои. Несмотря на пережитое, Асия не выглядит сломленной. Усталая, но не утратившая надежды. У нее есть, чему поучиться.

— В твоих интересах тоже покинуть Аркану.

«А лучше империю», — домысливаю ее совет я.

— Что инквизиторы знают о норте? — сама не понимаю почему, спрашиваю у нее.

— Немного. Сама можешь догадаться.

Мы молчим, и я решаюсь озвучить то, что она и сама знает в глубине души, хотя и не может себе в этом признаться:

— Асия… Тебе некуда бежать. Здесь, в Кобрине, тебя будет разыскивать инквизиция, а за ее пределами найдутся ведьмы, желающие тебе отомстить. Служба у карателей имеет свои последствия.

— Не беспокойся, волчица. Я помню, что обречена на смерть с самого рождения, как только открыла впервые глаза. Иногда я смотрю на тебя и завидую. Так просто: надеть шкуру и кинуться от всего прочь. Как счастлива была бы я, умей обращаться. Ты не первый зверь, которого я повстречала. Ваша стая… О такой семье можно только мечтать. Выберись на волю, Лия. Раз не я, то хоть ты. Больше я мешать не буду. Наоборот, прошу: сделай это ради нас двоих.

Тоска в ее голосе трогает даже меня.

— Я обещаю не подвести.

* * *

Несмотря на недовольство, вызванное словами Асии Бидриж, тем же днем Таррум затевает со мной непростой разговор.

— Завтра же мы уедем. В стене Арканы есть брешь, которой пользуются контрабандисты.

— В каменной? — скептически уточняю у него.

— Это метафора, волчица, — его глаза улыбаются. — Мы пойдем по старому туннелю.

Мое тело дрожит, но не от холода. Я вспоминаю подземелье, в котором недавно побывала.

— Фасции о нем не знают, — добавляет норт, будто читая мои мысли, но с недавних пор погружение туда, где нет солнечного света, вызывает у меня лишь панический страх.

Он задумчиво оглядывает мое тело, подмечая уже зарубцевавшиеся раны, с которых не так давно Вемиан Корри снял повязки.

— На тебе все так быстро заживает…

— Я же волк, — напоминаю ему.

Он ничего не отвечает, думая о чем-то своем. А меня мучает вопрос, мог ли он запомнить тогда мои слова. Но я не жалею, что сказала ему. Может, ему действительно лучше знать? Хотя стая не любит выдавать свои секреты.

Звери иногда встречают своих дальних потомков, не знающих иной плоти, кроме человеческой. Мы испытываем жалость к их мукам, но все равно пытаемся закрыть на существование таких людей глаза. Волки предпочитают не рассказывать свои тайны. Тем более, такие, как я, знают, что ничего своими признаниями не способны изменить. А я нарушала это негласное правило.

Он уходит, но перед тем, как открыть перед собой дверь, вдруг замирает и, не оборачиваясь ко мне, тихо шепчет:

— Прости…

Неужели не померещилось?

Я даже не успеваю ничего сказать ему в ответ.

* * *

На мне темный плащ, скрывающий лицо и фигуру от внимания любопытных прохожих. Норт держит меня под локоть, ведя к тайному ходу, по которому мы должны выбраться из столицы. Мы смешиваемся с толпой, выходя на шумную площадь.

— Ларре, — предупреждая, зову его я.

— Знаю, — бормочет он.

Здесь инквизиторы. Мелькают их серые со светлой вышивкой мантии, ощущается неживое присутствие. Таррум тянет меня, не давая остановиться, оцепенев от присутствия врагов. Меня утешает лишь то, что фасции всегда присутствуют там, где находится много людей. Они могут быть здесь, не только из-за наших поисков. Но это не мешает им все равно почуять неладное, заметив глухие, не дающие нас опознать плащи:

— Откройте лица, — окликают нас каратели.

— Бежим! — тут же кричит мне мужчина, держащий мою руку, и мы кидаемся вперед, не медля ни минуты. Мы с трудом прорываемся сквозь толпу, противостоя препятствующему нашему движению потоку людей. Ларре не отпускает меня ни на миг и ведет прочь от инквизиторов, пытающихся нас окружить и устроить облаву.

— Быстрее!

Мы пересекаем оживленную площадь и вырываемся вперед, не сбавляя набранную скорость. Мои ноги сводит от бега по твердому камню. Мы сворачиваем за угол, пытаясь избавиться от преследования, и петляем по городу, в надежде сбить врагов со следа, но они все не отстают. В отличие от нас, инквизиторы не ведают усталости.

— Именем императора! — раздается позади.

Таррум ругается сквозь сжатые зубы.

Мы начинаем двигаться еще быстрее, но фасции тоже не снижают темп.

— Давай, Лия! — подгоняет меня мужчина.

Мы проносимся по узким улочкам Арканы, пролетаем между серых каменных зданий. Каратели безуспешно пытаются достигнуть меня и норта, но ни на миг не оставляют слежку. Нам никак не удается потерять их из виду. Преследователи все еще у нас на хвосте.

Неожиданно Ларре дергает меня в сторону, и мы оказываемся в каком-то доме.

— Я знаю здесь черный ход, — бегло поясняет Таррум.

На его и мое счастье инквизиторы, идущие по нашему следу, пользуются главным выходом, и нам удается оторвать от них. Мы бежим дальше так же быстро, не тормозя, хотя серые плащи перестают мелькать позади.

Когда мы наконец останавливаемся, я пытаюсь выровнять дыхание.

— Вы припозднились, — раздается рядом чей-то голос.

— Дарий! — узнаю его я.

— Здравствуй, волчица.

Айвинец ведет нас за собой. Мы входим в какой-то полуразрушенный неприметный барак. Он выглядит таким старым, что готов вот-вот развалиться. От стен и пола разит человеческой мочой. Всюду мелькают старые пахучие метки. Норт морщится, ощущая этот скверный резкий запах.

— До чего гладкое место!

— Так и есть, — кивает брат Ильяса. — Раньше здесь держали рабов из Ашаханы.

— Рабов? — переспрашиваю я.

— Империя только совсем недавно перестала захватывать пленников с островов и использовать их для своих нужд. Мерзкое время…

После его слов мне еще сильнее хочется покинуть Кобрин. Что за люди здесь живут, если готовы обрекать на такое жуткое существование себе подобных? Волк бы никогда не опустился до такой низости.

— Вот лаз, — показывает Дарий, с трудом отодвигая тяжелую крышку, закрывающую вход на полу.

— Сначала я, — говорит Ларре. Он смотрит вниз, на сгущающуюся темень, не дающую возможности разглядеть землю, и решительно залезает внутрь. Когда мужчина отпускает руки, я слышу, как он летит вниз и касается ногами твердой поверхности. — Порядок, — сообщает он мне, но я не спешу отправляться следом.

— Берегите себя, — прошу я книжника.

— А вам успешно добраться до родных.

— Лия! — торопит меня раздающийся во тьме голос Таррума. Больше не мешкая, я опускаюсь внутрь лаза и прыгаю вниз. Его руки ловят меня. Мы оба слышим скрежет — Дарий опускает крышку на место. Больше ни лучика солнечного света не проникает в темный туннель, мы оказываемся отрезанными от внешнего мира. Подняться назад не выйдет.

— Надеюсь, айвинец не солгал, — бормочет норт.

Я принимаю привычный для себя облик, и, полагаясь на свое звериное чутье, начинаю бежать вперед, перебирая длинными лапами, но в тот же миг на моей шее негласным напоминанием появляется неосязаемый поводок, а воздух начинает трещать от странного колдовства. Сколько же крови в тебе намешано, Ларре Таррум, раз ты способен на такие чары?

Отсутствие света не мешает ему двигаться наравне со мной. Не видя его, можно позабыть, что рядом человек, а не зверь.

— Снаружи нас ждут лошади.

Я фыркаю. Вот еще! Неужели он думает, что я сяду на какую-то кобылу?

Впереди начинает мелькать свет. Подземный ход заканчивается, и мы оставляем столицу позади. Мы выходим, и я в последний раз смотрю на Аркану — грозный и величественный город, выложенный из серого камня. Волки кличут его лунным.

— Залезай, давай, вйан тебя раздери! — ругает меня мужчина. Я только рычу в ответ. Сам он давно сидит в седле и смотрит на меня сверху. — Ладно, но если отстанешь — пеняй на себя.

Это я-то, волчица, не смогу догнать какую-то глуплю лошадь? Предназначенное для меня животное остается на привязи, а я бегу рядом с кобылой Ларре, держась поблизости. И все равно не жалею о принятом решении, несмотря на не до конца зажившие раны. Зверь под нортом заметно нервничает, тревожась из-за моего присутствия, но двигается послушано его воли.

Мы уходим на юго-запад, минуя сумрачные пустоши и серые луга с пожухлой после осени растительностью, и достигаем приграничья с его редкими голыми лесами. Как только показываются первые полосы из них, мы останавливаемся и делаем привал.

— Может, примешь другой облик? — устало просит Ларре, но я не обращаю на его призыв внимания, оставаясь в волчьей шкуре.

Я ложусь рядом со старым кострищем, куда мужчина сносит найденные поленья, но как только они разгораются, отхожу подальше, не желая чуять неприятный, горький запах гари.

Отдохнув, начинаю прислушиваться к лесным звукам. Слышу, как над озером, скрывающимся среди растущих рядом ломких ив, стремительно рассекают воздух летучие мыши. Они ловят надоедливую мошкару и, пролетая над самой кромкой воды, понемногу заглатывают ее, чтобы утолить жажду. Где-то вдали слышится бархатное уханье ушастых сов и крики сычей, выходящих к ночи на охоту. А под сухими листьями шебуршат мелкие грызуны, передвигаясь по своей бескрайней сети ходов.

Рядом со мной пробегает шустрая полевка, но не успевает скрыться в пожухлых ломких зарослях, как оказывается у меня во рту, и я быстро съедаю ее. Большее, на что я смею рассчитывать, оказавшись одна в чаще, — это только заяц. Против оленей или кабанов я могу выйти только вместе со стаей. Но даже ушастого зверя я смогу поймать, лишь надолго покинув лагерь, а Ларре отпускать меня не спешит.

Сам он приносит кролика. Разделывает тушку и готовит мясо на костре, неодобрительно поглядывая на мой звериный облик, но не пытаясь заставить меня принять иной вид. Я не знаю, способен ли он на это, и не ведаю, был ли тот колдовской перстень, который я не могла снять, творением норта.

К его еде я не притрагиваюсь. Не догадываясь о том, что вместо пахнущего гарью мяса я уже наелась проворных мышей и толстых полевок, Таррум с осуждением укоряет меня:

— Это что, голодовка?

Знал бы он, что зверь в лесу никогда не пропадет. А вот человек не всегда сможет голыми руками завалить дичь.

Мы проводим ночь там же, и впервые за долгое время я могу полюбоваться мягким сиянием звезд. Я засыпаю, но то и дело просыпаюсь и вожу ушами, улавливая лесные звуки, от которых за проведенное среди людей время успела отвыкнуть.

А к утру ударяют заморозки. Несмотря на то, что зима должна уже кончиться, в лесу все равно кое-где лежит снег, а из-за холодов порядком обмелевшее озеро покрывается местами тонкой коркой льда. Под ним виднеются пузырьки воздуха, поднявшиеся вверх с донной траншеи выхухоли.

Я разбиваю затвердевшую хрупким стеклом влагу, пробегая про кромке берега, и после напеваюсь воды перед тем, чтобы снова отправиться в дальний путь с человеком.

Когда мы останавливаемся на привал в следующий раз, мужчина уже привычным мне движением привязывает к дереву лошадь, а я сменяю облик, желая задать ему давно мучающий меня вопрос:

— Куда мы двигаемся?

Ларре поворачивается ко мне, и его взгляд скользит моей шее вниз, а я вся покрываюсь мурашками, как будто он на самом деле коснулся меня.

— В мое родовое гнездо — усадьбу, некогда пожалованную Таррумом самим императором, — снисходит он до ответа. Он снимает с себя плащ и протягивает мне.

— Мне не холодно, — с непониманием встречаю его внезапную заботу.

— Надень! — со злостью бросает норт и отворачивается, когда я встаю и закутываюсь в выданную им темную ткань.

— Это правда, что твой род восходит из Виллендского княжества?

Он улыбается, наконец удостоив меня взглядом.

— Что и до волков слухи дошли?

Я не нахожу нужным пояснять, откуда узнала это.

— Так гласят летописные книги, но мне кажется, что легенды про бастарда князя — просто сказки, выдуманные, чтобы можно было причислить моего предка к знати. В те времена наделить обычного простолюдина титулом не считалось простым делом: одни заслуги не являлись основанием. А вот хоть с «псевдородством», но с благородными… — он не договаривает, но смысл и так остается ясен.

Тайна его происхождения почему-то волнует меня. Это загадка, ответ на которую кажется простым, хотя его никак не удается ухватить за хвост. Виллендия всегда была самым волшебным уголком Лиеса, а после того, как покинула его состав, не потеряла былого очарования.

Ларре смотрит на меня, обрисовывая взглядом горловину отданного мне плаща. Вдруг ветер неожиданно меняет свое направление, и я с головой ныряю в воздушный шквал духа Таррума. Его мускусно-хвойный запах обрушивается на меня лавиной, и я неожиданно ощущаю в нем нотки дурмана. Желание…

Но он сам ведет себя так, будто ничего не происходит.

Я думаю о его прошлом, о том, как он стал таким, каков есть — одичалым псом своего императора, легко кидающегося в самую пучину сражений, чтобы не думать о чувстве, которое съедает его изнутри, и пытаясь забыть о рушащей все тоске.

Его звериная натура делает норта тем, кто он есть, но, между тем, стремительно убивает.

— Это правда? То, что ты сказала тогда?

— Я много чего тебе говорила, человек.

Я не смотрю на него, чураясь серых, внимательно прищуренных глаз.

— Конечно, ты солгала.

Ларре Таррум врет сам себе. Он знает, что в тот поздний вечер из моих уст не вырвалось ничего лживого, но предпочитает верить в придуманную самим истину. Мое признание — вот настоящая правда.

В нем течет волчья кровь.

Он закрывает глаза, будто принимая непосильное для себя, тяжелое решение. Поворачивается ко мне и тихо говорит:

— Уходи, Лия.

С моей шеи исчезает удавка, но я, не понимая его внезапной просьбы, не двигаюсь с места. Тогда он не просто решительно произносит, а кричит во всю глотку:

— Уходи!

Я сбрасываю с тела его плащ и, надевая на себя волчью шкуру, опускаюсь лапами на землю, чтобы в следующий же миг тронуться с места.

— Я отпускаю тебя…

Его голос звучит таким опустошенным, что мое сердце почему-то замирает. Когда я бегу, оставляя человека позади, эта фраза все еще стоит у меня в ушах, и даже счастье от наконец-то обретенной свободы меркнет от этой поселившейся в душе пустоты.

Крик Ларре Таррума, когда я покидаю его, напоминает жуткий вой раненого зверя.

Прощай…

4. Волчья песнь

Волки пели так, как умеют петь только они: протяжно, отчаянно. Так, что душа внутри звенела струною, а сердце билось, точно кролик в силках.

На лес будто чернила пролили, тени, лилово-красные, вились змеями под ногами. На черном небе дырою зияла снежно-белая луна, звезды искрами рассыпались рядом. Шептались меж собою понурые ели, цеплялись острыми иглами и гнали прочь.

Выставлял вон и могучий ветер, бил в грудь своей незримой десницей. Но мчался вперед быстроногий конь, и его копыта стучали по твердой земле. Всадник же, усталый, но не ослабший, стискивал поводья в руках и лишь подгонял вперед своего зверя.

И снова послышался волчий вой. Все ближе и ближе. А лес, такой родной и привычный, вдруг стал не гостеприимнее врага кровного …

Темная тень стрелой пронеслась под самыми лошадиными ногами, сверкнули во мраке ярко-белые острые клыки. И конь, испугавшись мелькнувшего привидения, в страхе встал на дыбы.

Пришлось всаднику придержать своего верного друга, ведь всюду, куда ни глянь, зияли огоньки нещадных волчьих глаз.

Мужчина снял с рук перчатки из тонкого сукна и устало вытер пот со лба.

— Ну давайте, сукины дети! Вот он я, вот! Берите меня всего, берите! — воскликнул он.

Но волки застыли, как статуи, вытесанные из мрамора. Лишь дышали тяжело от бешеной гонки, и пар вырывался из их пастей.

— Да больно ты нужен нам, княже. Иль решил, что кровь, твоя, драгоценная, ценнее, чем у прочего твоего племени? — раздался в ночи насмешливый голос.

Князь вздрогнул и обратил свой взор на ту, что заговорила с ним. Ее голос нежный, мягкий и человеческий, как и облик, что она приняла. Но он не поверил этому мороку: пусть и лик не звериный, но душа все равно дикая, волчья. Да и глаза, ясно-синие, горели во тьме, как ее у братьев. А они обступили ее верными стражами, тенями замерли, но готовы были тут же броситься на него и порвать в клочья.

— Что ты хочешь от меня, лесная колдунья? — молвил князь. — Для чего заманила?

— Я?.. Не позови я тебя, так бы и несся вперед. Бежал бы вперед, коня своего гнал. И ради чего? Думаешь, там, впереди, тебя благо ждет? Нет, ты найдешь там только Жнеца…

Он не знал, верить ли ей. Но волчица спокойно стояла пред ним, а ее сородичи не пролили пока и капли его крови.

— Предупреждение? Это все, чего ты хочешь? — с недоверием сказал князь. Волки редко когда первыми нападали на людей, но и в их милосердие поверить непросто.

— Нет, — усмехнулась хозяйка леса. Но улыбка эта была лишь луковой улыбкой насытившегося зверя, таящая в себе опасность. — Нет, это не все, что я хочу от тебя. Но смерть твоя не сделает мне радости.

Можно было ей не поверить. Можно было продолжить свой опасный путь. Но на предостережения хранители леса обычно скупились. Звери не вмешивались в людские дела, сторонились от интриг и человеческих забот. Но когда говорил волк — его слушали. Слово лесных жителей ценно. Так было и будет всегда.

И понял князь, что отпустил то, за что цеплялся. Волчьего предупреждения оказалось достаточно, чтобы он прекратил свой путь. А ведь еще недавно он гнал коня вперед, не мысля об остановке…

— Так и быть, волчица. Поверю тебе.

— И верно. Право дело, в Фольи тебя ничего благого не ждет.

— Отчего ты пришла мне на помощь? — спросил князь, но ему не ответили. — Хоть имя мне свое назовешь?

Волчицу такая просьба позабавила. Но все же она откликнулась:

— Можешь звать Виеррой, князь.

— И что теперь? — сказал он. Слишком много у него возникло вопросов. Откуда волки узнали, куда он держит свой путь? И отчего вмешались именно сейчас?

Мужчина мог поклясться, что его думы не были тайной для волчицы с горящими синими глазами. Но, разумеется, она предпочитала молчать. У волков всегда находилось слишком много секретов… Да и цели этих зверей были также загадочны и неясны, как и они сами.

— Твой конь устал, Всилемар, — неожиданно обратилась к нему волчица по имени. — Пережди ночь, а там уж отправляйся в путь. А что до того, что тебе делать после… То, твой выбор и только твой.

Он склонил голову, признавая ее волю.

* * *

Волки не жгли костров. Им милее казалось дрогнуть от холода, подставляя спину продирающему насквозь ветру. Они не величали огня, им, чурающимся новшеств, не близка была его непостоянная природа.

Но все же гостю развести костер они дали. Да, сами звери покинули путника. Но без благословления хозяев леса распоряжаться на их землях не стоит.

Князь подставил руки обжигающему пламени и почувствовал, как огненные языки лижут его пальцы. Волчица снова оказалась рядом незаметно: еще секунду назад, он мог поклясться, ее не было, и вот она затаилось незримой тенью. А потом он увидел ее силуэт, вычерченный, словно рисунок сангиной. Гибкое тело, сияющие локоны и ясно-синие очи, что не встретишь у человека…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ Она обратила колдовской взгляд своих глаз на него, и Всилемар мог поклясться, что мелькнуло в них на миг какое-то сожаление, затаилось — да тут же пропало.

Волчица подошла к нему, мягко, бесшумно ступая по холодной земле. Трава так и льнула к ее босым ногам, но покорно расступалась, пропуская.

— Жаль, — задумчиво произнесла Виерра, будто ни к кому не обращаясь — Из тебя бы вышел достойный волк.

Князь хотел спросить ее, но передумал, наткнувшись на немигающий взгляд. Туманная фраза повисла в воздухе…

— Чего добиваешься, волчица? — между тем задал он совсем другой вопрос.

Она не ответила, но слабая улыбка тронула уголки ее губ. Дочь леса протянула руку и медленно провела ею по его щеке, заросшей в пути щетиной. В этот миг волчьи глаза вдруг озарило чувство, более подобное человеку, чем зверю. Но мужчина находился в уверенности, что то луна отразилась в блестящих сапфирах ее очей.

Всилемар прижал ее горячую руку к своим губам, запечатлев поцелуй на обманчиво хрупком запястье. Сам себе подивился… Он не хотел допускать тех запретных мыслей, что роятся сейчас в его голове. Но князь вдруг почувствовал себя нерешительным юнцом, стыдящимся своих порывов. А волчица?.. Разве примет его порыв?

Но ее кожа пахла сладким дурманом. Ядом, что проник в его тело. И чудился в этом и соблазн, и запрет. Дочь леса лишь с лукавством смотрела, будто читая чужие мысли, и давала время собраться с духом.

Человек прогнал прочь свою нерешительность. Будь, что будет. Пусть не выйдет он живым из этого леса за то, что позволил себе посвоевольничать. Будь, что будет…

И как только он отпустил себя, все животное, что было заперто в нем, тут же проснулось… В тот же миг он позабыл свой страх и боязнь перед нелюдями. А волчица поборола бьющееся внутри предостережение.

Он сжал ее в кольце рук своих… Женское тело казалось покорным, что глина под его руками.

И больше не было князя. Не было волчицы. Не было имен. Одна лишь светлая ночь и два тела, сплетенные на вересковом ложе…

* * *

Он просыпался тяжело. Сон затягивал, как сыпучий песок, и лип к телу, словно клейкое тесто. И несмотря на свежее утро, всюду, ему казалось, все еще разливался тягучий колдовской запах.

Всилемар находился на поляне один, лишь только его конь стоял рядом, привязанный. Волчицы не было видно рядом, будто она растаяла от брызг утреннего света.

Но, впрочем, это ему показалось к лучшему. Тем проще затем отправиться князю домой, к семье и невесте.

Только сердце Всилемара грызло странное, доселе непривычное чувство… Но оно не помешало человеку как можно скорее исчезнуть из проклятого темного леса.

* * *

Минуло с тех пор три зимы. Князь уже и думать забыл о несостоявшейся поездке в Фольи. Но нет-нет да казалось ему, что жена не мила: стан ее казался недостаточно изящным, волосы слишком серы, а глаза и вовсе тусклы, хотя ночами покои молодой княгини пустовали нечасто. Только отчего-то в глазах ее мужа иногда мелькали грусть и надежда…

То было обычное утро. Одно из многих, ничем не лучше и не хуже других. Тогда Всилемару доложили, что к нему прибыли незваные гости.

Слуга, что принес новость, отчего-то тушевался. Он один из первых увидел гостей: богато одетых, с гордыми спинами. Такие не привыкли каждый день гнуться, опуская глаза к полу. Но незнакомцы не назвали титулов, чем немало удивили робкого юношу. Не смотря на это, заинтригованный князь велел пропустить нежданных гостей.

Всилемар страшно удивился. Ему показалось, что то было наваждением. Пред ним стояла прекрасная женщина, одетая, как царица: в длинное платье цвета синей ночи, расшитое драгоценными камнями. В ее ушах звенели тяжелые серьги, в волосах переливались алмазные нити. Но все в ее облике выдавало, что гостья нездешних мест.

И князь знал, откуда она… Слишком старался забыть ту ночь, что навсегда перечеркнула его жизнь на до и после.

— Виерра… — выдохнул он.

Женщина понимающе улыбнулась. Она держалась с волчьим достоинством, но в ней не ощущалось чванливости, что так свойственна человеку. Рядом с ней стояли два волчьих брата, с настороженностью посматривая вокруг. Не сразу Всилемар заметил и ребенка, державшегося за дорогую ткань материнской юбки. Волчий выкормыш притаился, щурясь на ярком свете.

Повисло молчание, тягучее, как смола.

— Зачем ты пришла сюда? Чего ты хочешь, Виерра? — гневно произнес князь. Но сам себе не признался бы, что за яростью его стоял страх: вдруг ему не удастся удержать маску безразличия? — Хочешь золота? Я откуплюсь!

Женщина молча выслушала его, не выдавая эмоций. Лишь сжатые в кулаках пальцы побелели.

— Мне не нужны твои деньги, князь. Я пришла не за этим.

— Тогда что? — растерянно воскликнул он. — Что ты хочешь за то, чтобы снять свои чары?

— Чары?.. — удивилась волчица. — Думаешь, я околдовала тебя? — она рассмеялась. — Если бы так…

Ее голос звучал печально. Она прошептала так тихо, что Всилемару пришлось сделать шаг ближе, чтобы услышать:

— Если б я позвала, князь, — ты бы тут же пришел. Бежал, что есть мочи, да так, что конь твой бы пал. Но я не звала…

Отчего-то Всилемар почувствовал стыд. Он опустил глаза.

— Мы никогда бы не смогли бы быть вместе, — признал он. — Не бывать такому, чтобы волчица стала княжеской женою.

Мужчина прошелся по ее коже своими словами, как солеными розгами, но Виерра выдержала и этот удар. Лишь тихо ответила:

— Я знаю, мой князь. Можешь быть спокоен, ваши золотые клетки меня не прельщают. Их блеск не заменит мне света луны. Я пришла не за этим… Посмотри на меня, князь мой. Имей смелость взглянуть мне в глаза. Ничего не замечаешь? Разве не понял ты сразу, для чего оказалась я в твоей обители?

Всилемар промолчал. Он боялся высказать свои предположения вслух, чувствуя, как нелепо алеют от стыда его щеки. Это волки всегда говорят прямо, целясь в лоб своими словами, как стрелами. Люди так поступать не привыкли.

— Поздоровайся со своим сыном, Всилемар, — сказала волчица.

Мальчонка, доселе державшийся за мамкину юбку, с мужеством вышел вперед. Синие глаза его сверкали на загорелом лице, янтарно-светлые волосы растрепались. В нем чувствовались волчий дух, сила детей леса и их бесстрашие. Но за всем этим в его венах, без сомненьях, текла княжеская кровь.

— Здравствуй, отец, — с вызовом произнес мальчишка.

Всилемару ничего не оставалось, кроме как протянуть ребенку руку.

* * *

Так, во владениях князя прибавился новый жилец. И пусть молодая княгиня была в ярости, гневаясь на неожиданно появившегося бастарда, волю Всилемара никто не смел нарушить. Это по людским законам мальчик никто, а по волчьим — законный его сын. Но всеми силами старался забыть Всилемар волчий дух, что засел в сердце первенца.

Все были удивлены и обескуражены. Неизвестно откуда появившегося ребенка окружили заботой и вниманием. Князь воспитывал его наравне со своими детьми, рожденными в браке.

И вроде бы ничем не выделялся среди них мальчик… Только глаз таких, ярко-синих, ни у кого не встретишь. Да тоска, что грызла его душу, с каждым днем становилась все сильнее.

Смотрел он часто на лес, что открывался за владениями князя, и слушал ночами волчьи песни. Сам он не ведал, отчего душа его выла, заключенная в клетку тела. А волки, такие далекие, жестокие звери, так и манили княжеского сына.

А волчья песнь все звенела отчаянно да летела, устремляясь навстречу луне…

Глава 19

Убрав с моей шеи удавку, Ларре Таррум думал, что я отправлюсь на север — туда, где меня ждет мой дом. Но он ошибся: как только свобода оказывается в моих лапах, я сворачиваю в край дремучих и непроходимых лесов, плодородной земли и яркого солнца. Я бегу так быстро, что кажется, обгоняю стремительный ветер, и вскоре достигаю Лиеса. Он встречает меня молодой зеленью, стелющейся под лапами и нежными молодыми листьями, трепещущими на тонких ветвях. Мне хочется замереть, остановиться и лечь на мягкий ковер, куда более приятный моему сердцу, чем увиденный в Кобрине, в поместье Таррума, — из дорогого сукна, бергский.

Горят, словно свечи во тьме, первоцветы. Всюду белеют искрами раскрывшие бутоны ветренницы, распускаются хрупкие и тонкие пролески, вдалеке мелькают пятна пестрых адонисов. А за ними, дальше, появляется сон-трава. Ее нежные стебли покрыты густым серебристым пухом, а цветы понуры, с заостренными лепестками, и пахнут тягуче-весенне. Айсбенг давно позабыл этот дух. Желанный медовый запах хочется пить глотками.

Собаки в деревне поднимают вой, когда чуют меня. Облаивают, но не подходят близко, лишь огрызаются, — боятся. Я рычу, и они поджимают хвосты, жалобно скуля. Чувствуют во мне даану.

— Всех распугала, — доносится до меня насмешливый, но в то же время укоризненный голос.

Я не могла бежать дальше, унюхав знакомый запах. Как не заглянуть?

— Сбежала? Или он отпустил?

Южная корица и молотый кардамон. Пустыня и палящее солнце. Горячий песок. Айвинец — Ильяс. Но в духе его тела в этот раз примешено что-то еще. Женщина, пахнущая пряностью осени и спелыми яблоками. Она рядом, и я почти ощущаю ее.

— У тебя шрамы, — сообщает мне человек.

«Я знаю», — хочу ответить ему. Они скользят по моему телу, служа напоминаньем о проведенном под землей времени, когда о солнце я могла только мечтать. Яркий луч, щекоча, касается моих глаз. Я жмурюсь и смыкаю веки.

Но тебе, Ильяс, не нужно ничего знать о фасциях. Свету стоит чураться тьмы. Мужчина молчит, и мы оба понимаем, что разговоры сейчас ни к чему.

Ясное небо застилает облако, и тень от него скользит по земле, подбираясь к моим лапам. Я лежу на молодой, еще низкой и несмятой траве и слушаю шум мягкого ветра, с нежностью перебирающего на загривке жесткую шерсть.

Лес звучит спокойствием. Безмятежность проливается по моим венам, наполняя меня стойкой уверенностью, что когда-то задуманное мною удастся осуществить.

Где-то вдали кричит, что драная кошка, красавица-иволга, а рядом раздается обычная для Лиеса трель зяблика. Песнь свистит, перекатывается и заканчивается звучным росчерком. Шелестят тонкие листья, и скрипят стволы могучих деревьев.

На меня накатывает дремота. Просыпаюсь от того, что не ветер, а чьи-то настырные руки касаются моей шерсти. Я рычу, борясь с желанием разорвать их на клочки. Ильяс смеется, и убирает свои ладони от меня прочь.

— Понял-понял, — примирительно говорит мужчина.

Мне кажется, он догадывается, что я задумала, хоть и не подает вида. Когда я поднимаюсь, человек сразу понимает, что я ухожу. Возможно, мы никогда не увидимся больше.

— Лия, береги себя, — просит меня айвинец. Всегда…

Он смотрит мне в след. Я оборачиваюсь и вижу, как пустынник за плечи обнимает мне незнакомую девушку. Корица и яблоки… Солнце и золото…

— Здесь был волк? — доносится до меня удивленный голос.

— Нет, — Ильяс тепло улыбается. — Даану…

На лбу женщины появляется складка. А я ухожу и сворачиваю туда, куда и не думала никогда заглянуть. В то место, где помнят вещи, о которых иные предпочитают забыть, рассказывают вечерами древние легенды, чтят волшебство и старых богов.

Лес впереди становится все гуще. Чем меньше света просачивается сквозь мозаику листьев, тем ближе я к княжеству, откуда восходит род Ларре.

А в Виллендии стоит не весна — вечное колдовское лето. Там, где живут ведьмы, зимы не бывает. Но к вечеру меня настигает непогода. Над чащей смыкаются рваные клочья грязно-сизых облаков. Начинают беспокойно свистеть на ветру широкие листья, раскачиваться тяжелые дубовые ветви. Где-то рядом гулко шумит вода: река, неуемная и тревожная, исступленно бьется об острые камни.

На поляне, поросшей медуницей, растет стройная лещина, а в тени от ее ветвей прячутся блестящие, темные оливиновые листья-сердца копытня. Всюду видны длинные, с опахалом белых волосков стебли осок.

Начинается гроза — по-летнему неожиданная и теплая. Вода стекает по моей морде, и неприятно застилает глаза.

Старый покосившийся дом выглядит так, будто готов вот-вот развалиться. Но это не так. Я-то знаю, что он продержится еще долго, приняв под свою крышу еще немало путников, сбегающих от невзгод. А в нем меня давно ждет ведьма. Ягши… И горячий пряный чай.

Я захожу внутрь.

Единственное окошко в комнате совсем маленькое, крошечное, не способное пропускать внутрь свет. Прореху в нем закрывает бычий пузырь — кусок слюды, пусть небольшой, дорого стоит. Старуха захлопывает старые ставни. Тяжелые капли неистово бьются и глухо стучат снаружи, но им никак не удается проникнуть внутрь жилища.

Хозяйка не оборачивается ко мне — внимательно слушает, что воспевает в лесу дождь.

— Говорят, будто Даждь был сыном подземного властелина… — мягко произношу я.

От моих слов ведьма будто пробуждается ото сна, в который погрузило ее ненастье.

— …И что отец его проклял. Оттого и пытается своими песнями вымолить себе прощенье, — договариваю я.

— Врут, — уверенно отзывается старуха и хитро смотрит на меня своими змеиными глазами. Ее губы таят усмешку. — Даждь слишком горделив для молитв. Такой на колени не встанет…

Мне остается только покорно кивнуть, принимая ее ответ. Холодные дождевые капли стекают с меня на теплый пол. Влажные черные волосы плащом кутают нагое тело. Я задумчиво облизываю губы, ощущая неясную, засевшую внутри тревогу, скребущуюся своими острыми когтями по моей душе.

Ягши с вызовом встречает взгляд моих янтарных глаз, не позволяя дать себе слабину. Звери быстро чуют такие вещи… Ведьма знает, что волки всегда смотрят на человека с невольным превосходством.

— Колдунья… — говорю я. — Ненастье подступает к Лиесу. В Айсбенге началась неслыханная стужа, такого холода даже дальний север не знал. А в Берг же, по слухам, напротив, пришла немыслимая жара. У них засуха и воздух так горяч, что и не продохнуть, — я замолкаю и лишь спустя время позволяю себе продолжить. — Чего не скажешь о Кобрине… Спокойствие, тишь и даже небольшой урожай. Словно кто-то великий оберегает их.

Старуха ничего мне не отвечает, только вновь погружается в пучину своих мыслей, тревожных, как морские воды накануне шторма. После она мне привычно сообщает:

— Я заварю тебе чай.

Ягши кладет в глиняную чашу кипрея. Я помню его растущим на пожарище, в соседней деревне. Обычно колдунья собирала молодые листья, как только поляна окрашивалась, по ее словам, бледно-розовым цветом. Как-то она их при мне перетирала и сушила в печи, а теперь заваривает в кипятке. Копорский чай в Лиесе и Виллендии любят: в каждой семье его готовят по-своему, а рецепты передают из поколение в поколение.

К листьям иван-чая старуха добавляет для меня и малиновые, и черной смородины, а также еще других трав, вдоволь растущих на озаренных солнцем лугах южного княжества. Чашу с напитком я принимаю с благодарностью — такого нигде еще больше не отведаешь. В Айсбенге о нем мне лишь приходилось мечтать.

Я с наслаждением вдыхаю приятный травяной запах и вдруг ощущаю, что, оказывается, ужасно замерзла, но горячий чай быстро согревает меня, наполняя мое тело теплом. Когда наши чаши пустеют, хозяйка дома убирает их со стола.

Во тьме мерцают свечи, наполняя полумрак комнаты тусклым светом. Ягши достает из сложенной ткани костяной нож, украшенный необычной резьбой, и принимается за свое колдовство. Ведьма берет мою руку и проводит по тонкой коже запястья острым краем лезвия. Капли крови из пореза падают в стоящий на столе кубок с речной водой. Его содержимое тут же темнеет и начинает неистово кружиться, закручиваясь воронкой. В моих ушах раздается свист.

— Холод, — читаю я по ее губам. — Проклятие…

Мне становится дурно. По вискам обильно течет пот, а голова кружится, и перед глазами все мутнеет. Я вцепляюсь пальцами в дерево и боюсь отпустить — чувствую, что если не удержусь, то тут же рухну со скамьи на пол. Шепот женщины, подобно ветру, касается моей обнаженной кожи.

Я поднимаю свой взгляд и пытаюсь всмотреться в ее лицо. Маска старухи во время волшбы невольно слетает с нее, открывая истинный облик. Только глаза те же, змеиные… Вокруг женщины полотном стоит воздух — защищает ягши. Мне больно смотреть на нее. Пытаюсь запомнить лицо, но в висках начинает стучать, как от пыточных чар инквизиторов.

Черты ведьмы все смазаны, будто нарисованы краской по мокрой бумаге. Но если постараться, можно оставить их в памяти. Ягши любят вводить в заблуждение. Сестры хозяйки дома не стареют, но любят притворяться немощными и дряхлыми. Молодость и сила пугают обычных людей, а рядом со старухой они теряют обычную настороженность.

Змеиные глаза… Молочная кожа… Светлые волосы… Родинка возле полных губ…

Все мутнеет. Отстраненно я различаю шум, и только потом недоуменно смотрю на свои пальцы, больше не сжимающие стол. Спина болит от неожиданного удара об пол.

А ведьма все неистово шепчет, ни на миг не прерывая своего колдовства.

— Айсбенг… — доносится до меня. Как будто она ведет разговор с кем-то неведомым, незримым для меня. И мне в этой беседе не место.

Только бы не закрыть глаза… Только бы не закрыть…

Она смолкает. В тот же миг успокаивается бившаяся в кубке вода, а снаружи стихает дождь. Но тишина кажется какой-то чужой, странной. Ненастоящей.

— Что, соблазн был слишком велик, волчица? — посмеиваясь над моими стараниями узреть ее истинный облик, спрашивает женщина и смотрит на меня сверху вниз. Я уже могу удержать на ее лице свой взгляд без боли, но зачем мне это теперь? Ее кожа теперь снова дряхла, испещрена морщинами и покрыта мерзкими пятнами. Волосы седы и висят клоками. Маска вернулась на прежнее место, а меня она не интересует.

— Ты никогда не называла мне своего имени, — говорю я, не находя сил подняться.

— Иногда можно просто задать вопрос.

— Я и так давно нашла на него ответ. Теперь лишь удостоверилась, Ксания.

О ее силе слагают легенды. О любви к ней, вечной, но не щадящей, сочиняют баллады. Говорят, слухи об этой ягши достигли других материков. А инквизиторы давно пытаются заполучить ее, не гнушаясь никакими методами.

Она молчит.

— Хочешь услышать об Айсбенге? — затем спрашивает у меня. Я киваю и с трудом встаю, хотя в глазах все еще ощущается рябь. — Небывалые события на других землях никак не касаются твоего дома. На нем лежит старое проклятье, но, как любые чары, эти тоже не вечны.

— Их можно снять?

— Когда придет время, они сами исчезнут. А предугадать когда именно… Тут я не в силах.

По крыше дома стучат капли, стекающие с крон высоких деревьев. Кожа ведьмы пахнет полынью и медуницей. Этот же запах скользил, покрывая тягучим сукном, тело Молчуна. Немой воин Ларре скончался в его же доме в агонии и мучениях. Но этот дух ощущался рядом с ним не только в его последний день жизни, а все время в поместье.

— Вы подговорили немого кобринца добавить Тарруму в вино яд, а после уничтожили свидетеля, — понимаю я.

— Надеюсь, ты не станешь меня обвинять, — равнодушно произносит Ксания.

— Но зачем вам это?.. — рассуждаю я. — Только если вы хотели избежать того, чтобы налару из Надании узнал правду о том, кто убил его брата. Рикардо Новвел скончался на наших землях и был загублен волками.

— Он слишком рвался помочь карателям. Рикардо хотел отнять наши владения. Я не могла допустить подобного.

— Мне понятно ваше желание. Но почему вы не попросили волков напрямую? Зачем стоило разыгрывать такую сложную партию?

Лицо ведьмы трогает улыбка. Мелькает, чтобы снова исчезнуть.

— Простые игры давно потеряли для меня свою прелесть. К тому же, если бы я обратилась к волкам — на меня упала бы тень. Подобного я не желала. А так… Я неплохо развлеклась с лордом Вингелем Альвелем.

— С кем? — недоумеваю я. Ягши лишь отмахивается от моего вопроса.

— Кроме тебя никто все равно не догадается.

— Разве вам страшен гнев налару?

— Я не всесильна, что бы обо мне не говорили, хотя с Амислером Вайсселом могу совладать. Но у меня были и есть причины, почему я не хочу, чтобы он узнал правду.

Она поднимается со скамьи. Если долго смотреть на нее, можно заглянуть внутрь чар: седые волосы на миг кажутся длинными и густыми, а тело юным и крепким, хотя ягши далеко не молода.

Ксания достает с полки припрятанный маленький мешочек из серого, грубого сукна и дает мне.

— Возьми, пригодится.

— Что это? — задаю ведьме вопрос.

— Защита.

Я с благодарностью принимаю подарок. Путь предстоит мне неблизкий, а проходить по землям чужой стаи — опасное приключение. Я избежала неприятных встреч, пока шла сюда, но обратная дорога такой легкой не будет. Повсюду слишком много моих следов. Обозленные волки обязательно будут меня поджидать.

— Спрашивай, — дает не дозволение ягши, заметив мой интерес.

— Случайно ли было то, что твой выбор пал на Ларре Таррума?

— Я не знала, кого Вингель Альвель отправит в Айсбенг.

— Но не могла не догадываться.

— Все сложилось удачно, волчица. Тебе ли меня укорять?

— Его род идет из Виллендии.

— Черно-бурые волки считаются едва ли не самыми мудрыми среди твоего племени. Они хранители прочих зверей и знают то, о чем ведать никому не положено.

— Как и ведьмы, — бормочу я, но ягши моего шепота будто не замечает.

— Волчья кровь в жилах Ларре Таррума удержала тебя от того, чтобы сомкнуть челюсти на его глотке. Хотя норт остается при том человеком. А вы, как известно, не слишком жалуете людей.

Я не решаюсь смотреть в ее проницательные глаза.

— Это неважно. Мой дом в Айсбенге.

— Разумеется, — соглашается женщина, пряча улыбку, а я чувствую, что она порядком мне не договаривает. Я вешаю полученный дар на шею. Ведьмин мешочек пахнет луговыми травами и сухой землей.

— Стая княжества пропустит тебя, но лиеская покажет клыки.

Я признательно ей киваю, выслушав предостережение, и принимаю привычный мне облик. Ксания выпускает меня наружу. Ветер сбивает с лещины дождевые капли, и они падают на мою успевшую высохнуть шерсть.

Мешочек на шее раскачивается, пока я бегу. Я чую запах чужих волков и стараюсь выбирать тропы, по которым они редко ходят. Иногда мне кажется, что трава рядом слишком громко шумит. Мне мерещатся шорохи и чьи-то шаги, но стоит обернуться назад, как никого не оказывается рядом. Но временами в виллендских лесах мне чудится чей-то взгляд. Среди поросли кустарников мелькают будто волчьи глаза, но стоит мне задержаться на них взглядом, как те пропадают, а я начинаю думать, что все увиденное мне пригрезилось.

В Лиес я выхожу лишь к ночи. Вся подбираюсь, когда не так далеко от себя слышу вой местной стаи. Мне бы поохотиться, поймать хотя бы мелкого кролика, но медлить нельзя. Я и так порядком задержалась. А если волки почуют на моей шерсти кровь, живой мне из густого леса не выйти. Нельзя кормится на чужих землях, если не можешь выстоять в битве против хозяев владений.

На небе сияет тонким серпом молодая луна. Тревожно завывает в кронах ветер.

Снова раздается вой… Почуяли! Я стремительно разгоняюсь, надеясь не дать им догнать меня. До границы бежать еще порядком далеко.

Волки переговаривается, и я понимаю, что они пытаются загнать меня. Один из них почти проносится рядом, едва не коснувшись моего бока. Его шерсть почти так же темна, как моя. «Переярок», — пренебрежительно мысленно фыркаю. Ему за мной не угнаться.

А вот пары матерых, бывших, на мое счастье, дальше остальных, когда обнаружился мой след, мне стоит опасаться. Но пока они далеко…

Я ловко перепрыгиваю через ствол упавшего дерева, отмечая, что молодому волку не хватает моих навыков, и он начинает отставать. Переярок тяжело дышит. Не привык гнать добычу по вязкому снегу, вот и сил ему не достает. Но зато гонора достаточно:

«Ты на чужих землях, волчица», — гневно рычит на меня. Я не замедляюсь даже на миг и проношусь вперед, так и не дав ему ответа.

Волки позади меня рычат, лают и завывают. Матерые вырываются вперед. Их всего двое — самец и самка. В отличие от нас, зверей, пытающихся выжить на голодном севере, лиеские волки могут позволить себе жить небольшими семьями. Для Айсбенга это кажется небывалой роскошью.

Мои ноги горят от нагрузки. Но я все равно несусь вперед с такой скоростью, о которой человек может только мечтать. Нельзя позволить себе дать слабину. В мире зверей нет места жалости.

Но в боку раздается, жаля меня, боль, и мне приходится немного сбавить скорость, чтобы она отступила. Еще больше крови поступает к моим горящим мышцам. Я снова возвращаю прежний темп, но матерые следуют за мной по пятам. Особенно ощущается ярость волчицы. Как же чужая самка по весне на ее землях! Если остановлюсь — без промедления растерзает. Ее волк кажется куда спокойнее, но на его милость рассчитывать не приходится.

Еще прыжок — легко рассекаю воздух, как пущенная из лука стрела. Рядом раздается лязг чужих зубов.

«Остановись… Сразись с нами!»

«Нет уж», — думаю я и снова вырываюсь вперед. Слышу недовольный рык волка, остающегося позади меня.

Кобрин все ближе, а там — зверю нет места. Они не станут преследовать меня на землях людей.

«Не догонишь!» — провоцируя, заявляю я глупому переярку. Он недовольно показывает клыки. Они сверкают во тьме, будто сделанные из заледеневшего снега.

Стремительная погоня. Ветви, цепляющиеся за шерсть. Ветер, подгоняющий вперед.

Ухожу в бок, когда какой-то зверь пытается повалить меня в прыжке. Его челюсти почти мелькают у моего горла. «Наверняка, самка», — мельком отмечаю я. Волчицы полны желчной ярости ко мне.

А потом встречаюсь с чьими-то глазами. Светлые, будто сделанные изо льда. Внимательный, расчетливый волчий взгляд. Затем еще попытка — новый прыжок. Я чувствую, как острые клыки сжимаются на моем горле, валя мое тело на землю, поросшую мягкой травой.

Хребет болит от резкого падения. Чужие лапы давят меня все ниже, сгибают под себя. Волчья челюсть легко, сжавшись, может меня погубить. Раз и звериные зубы вцепляются в мое незащищенное горло. Мне остается лишь заскулить, признавая свое поражение.

Ведьмин мешочек на моей шее разгорается, обжигая кожу своим жаром даже сквозь шерсть. Вижу во тьме вспышку — так ярко горит. Пламя окутывает меня, садня, но не причиняя болящих ожогов. Напавший на меня волк, скуля, отшатывается прочь. Ему огонь, напротив, причинил немало боли. Чую запах паленой шерсти и горелой плоти.

Рассматриваю противника. Волчица. Матерая. Все, как я ожидала. Остальная стая с недоумением глядит на нас двоих, а я дальше не позволяю себе медлить — разворачиваюсь и уношусь прочь. Звери глядят мне в след, но за мной больше не видно нет погони. Но когда я вырываюсь вперед, позади раздается волчий вой. Дар ведьмы горит на моей шее яркой меткой и гаснет, только когда я достигаю империи.

Лишь снова оказавшись в Кобрине, я позволяю себе перевести дух. Останавливаюсь, жадно вдыхая воздух, и борюсь с желанием упасть на землю без сил. Где-то рядом различаю слабый запах Ларре Таррума. За время, проведенное с ним, я начала улавливать даже крупицы его духа, неясно витающие в воздухе. Но по его следу я не иду.

Наконец-то я могу отправиться Айсбенг. Северный полуостров слишком долго меня ждал, а моя стая давно слишком остро нуждается в волчице — даану.

Глава 20

В Айсбенге воют волки. Звериные песни опалены холодом стужи, а за ними постылым и надсадным фоном играет вьюга. В моих ушах стоит громкое завывание ветра.

Я ёжусь от холода, кусающего даже сквозь жёсткую шерсть. В глаза, застилая обзор, летят белые хлопья снега. Кажется, будто непогода, пришедшая на северный полуостров, становится все нещадней. С того дня, как я покинула родные леса, проклятье, коршуном кружащее над Айсбенгом, лишь покрепчало.

Вожу носом, чуя знакомые метки. Но среди них, что колючий чертополох, выросший среди мягкого разнотравья Лиеса, таятся запахи, оставленные чужаками. Я невольно скалю клыки.

И снова различаю вой своей стаи. Мне хочется ответить своим волкам, задрав пасть кверху — навстречу бледноликой луне, но я едва сдерживаю себя. Слишком рано.

Будто в ответ моим мыслям в конце финальным росчерком раздаётся вой волков, некогда живших на восточных берегах реки Эритры. Теперь, как и стоило ожидать, красноглазые поглотили мою стаю.

Моя шерсть встаёт дыбом. Враги. Мне хочется броситься вперёд и сомкнуты свои челюсти на их глотках. Я жажду повалить их на землю, подмяв под себя. Рано. Ещё немного нужно подождать.

Я держусь. Аккуратно иду по свежему снегу, радуясь, что вьюга скроет следы, остающиеся под тяжелыми лапами. Соблюдаю осторожность. Ни к чему волкам Ворона сейчас обнаружить меня.

Снег бел, и не найдётся во всей Эллойе более чистого цвета. Небо же столь черно, что любые чернила бледнее будут. В Айсбенге нет иных красок.

Белое, чёрное…

Я замираю. На снегу, прожигая его, лежит волчья кровь. Этот запах мне не забыть. Сияна… Сестра. Что с ней? Жива ли она?

Я вся подбираюсь. Тихо крадусь вперёд, хотя вьюга так завывает, что моих шагов за ее рёвом не различить. В грудь, прогоняя прочь, невидимой десницей с силой бьет ветер.

Слышу скулёж. Жива… Я чувствую, как волнение немного отпускает меня.

Мой одинокий темный силуэт волки не замечают. Меня закрывает от них клокочущая снежная вьюга, а запах тела уносится с ветром долой. Ворона я вижу издалека. Крупный матёрый. С таким противником не каждый справится.

Моя сестра, раненая, лежит на рыхлом снегу и жалобно скулит, моля о пощаде. Пасть дона в крови. Едва не бросаюсь на него в тот же миг, как вижу. Меня удерживает лишь понимание того, что вожака самой мне не одолеть. А ещё рядом с ним бок о бок сидят два волка. Оба крепкие, крупные, с широкой грудью и длинными сильными лапами.

Ворон прижимает Сияну к земле и недовольно рычит. Сестра не сопротивляется. Я вижу, как одного из зверей, как и меня, окутывает напряжение. Я вспоминаю его имя… Влас.

Наконец, дон убирает от неё свои лапы.

«В следующий раз, когда захочешь оставить стаю, вспомни о том, что Айсбенг сможет покинуть лишь твоё тело, испустившее дух», — угрожает волк.

Сияна?! Хотела сбежать? Да моя сестра всегда осуждала мои низкие желания уйти на юг! Она бы никогда… Боги! Что же творится на полуострове?

Дон уходит, но волчица остаётся лежать на земле неподвижно. Серебристо-белый волк ложится рядом с её светлой шкурой, закрывая от непогоды. Сияна закрывает глаза, но я вижу, что она дышит — облачко пара вырывается из пасти. Встретиться с когтями Ворона — не самое приятное, что может случиться.

Пытаюсь уйти, но под моей лапой неожиданно хрустит, ломаясь от тяжести, сухая ветка. Волк тут же встревожено водит ушами на шум.

«Выходи!» — слышится грозный рык Власа, почуявшего опасность. Он тут же поднимается, занимая боевую стойку.

Я появляюсь с поджатым хвостом, не желая его провоцировать. Мне его не одолеть, да и ни к чему это. Зачем мне нападать на того, кто защищает мою сестру?

Волк встречает меня с настороженностью, но потом успокаивается, когда узнает. Сияна не поднимает век.

«Тебе лучше убираться отсюда, даану. Айсбенг значительно поменялся с тех пор, как ты ушла», — советует он, но я не двигаюсь с места.

Снег падает, кутая пуховым одеялом мою сестру. Ей нужно подняться. По крайней мере, если она хочет пережить эту ночь…

Я подхожу к ней, и Влас меня пропускает. Лижу её морду, веки, слизываю с шерсти железную кровь. Просыпайся…

«Ивира…» — несмотря на слабость, раненая волчица узнает мой запах.

Волчье имя… Сейчас меня зовут не так. Меня нарек Ильяс, а потом придуманное айвинцем прозвище закрепилось за мной. Все поменялось. Старая жизнь осталась вместе с прежним именем позади.

«Ворон почует тебя», — предупреждает матёрый.

Это неважно. Жизнь моей сестры — вот, что ценно сейчас.

«Не спи, — умоляю я её, но она не шевелится. — Прошу!»

Вйановы сомкнутые веки! Ночь нужно встречать на ногах, если ты слаб. Просыпайся! Я касаюсь её своим носом, тормошу, прося подняться.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ «Она встанет. Ей просто нужно немного отдохнуть», — уверяет Влас. Глупый! Север не терпит немощи, он только бьет по ранам, причиняя ещё большую боль.

Где-то вдали надсадно воют волки. Их песня проникает прямо в моё сердце, вызывая щемящий холод в душе. Рядом по-прежнему звенит вьюга, и шумят высокие сосны. Раздаётся скрип толстых стволов растущих на полуострове хвойных деревьев. Падает снег…

Когда я уже теряю надежду, Сияна разлепляет глаза, похожие на кристаллы льда, и смотрит на меня с каким-то затаенным отчаянием. Она с трудом поднимает отяжелевшее тело с мягкой перины рыхлого снега. Из пасти волчицы валит пар. Я слышу её шумное, надсадное дыхание, прерывающиеся глухими хрипами.

«Мне не хватало тебя, сестра», — говорит её взгляд.

Нос к носу, глаза к глазам. Моё угольно-чёрное тело — дань наследия Великих волков, и её светлое, как проклятый чистый снег. Кажется, будто мы расстались совсем недавно, и не было моего ухода и тех последствий, на которые он навлёк на северные леса.

«Ворон обещал награду за мою шкуру?»

«Нет. Ему нужна ты целая и живая. Но если ты окажешься в его лапах, о милосердии взмолиться не выйдет», — отвечает сестра.

Влас звонко лает, переходя на вой:

«Айсбенгу нужен дон. Свежая кровь. Наш вожак, одуревший и опьяневший от власти, лишь губит твоих волков и своих».

«Я должна выстоять против него».

«Нет, — вмешивается Сияна, с трудом держась на рыхлом снегу. Её лапы дрожат от усталости. — Уйти, спасая свою жизнь, — лучшее, что ты можешь сейчас сделать. Ворон сломает тебя. А одолеть его сможет лишь другой матёрый, но достаточно сильного на полуострове нет».

Я думаю о том, что должен быть выход. Не может быть так, что я вернулась, лишь чтобы попасть под гнёт красноглазого волка. Неужели нет иного выбора? Смотрю в ледянисто-светлые глаза сестры и понимаю, что она права. Но эта истина горше лекарской настойки из листьев зверобоя…

«Беги, Ивира», — молит волчица.

«Лия. Теперь меня зовут так», — напоминаю ей я.

Новая жизнь, новая имя. И понимание приходит внезапно: я не уйду. Айсбенг мой дом. Пусть жестокий и нещадный, но дом. В ином крае мне не найдётся места. Невзгоды нужно сносить с гордо поднятой головой.

«Ты изменилась», — замечает Сияна.

Моя судьба предрешена с тех пор, как в мою шкуру попал болт охотника. Назад отступать уже поздно.

Вдалеке снова раздаётся вой моих волков. Я поднимаю пасть и отвечаю им так громко, как только могу. Моя песнь разносится по всему полуострову. На некоторое время лес смолкает. Даже вьюга будто стихает. Не слышны шумные порывы ветра, перестают трещать величественные грозные сосны.

Они меня помнят… Узнали.

И так же внезапно, как пришла тишина, начинают нарастать звуки. Волки воют куда пуще прежнего. Это зов. Те, что рождены в моей стае, идут на мой крик, а другие — прихвостни Ворона кидаются на мои поиски с угрозами, что мне не выстоять против них.

Глаза сестры полны страха. Влас обругивает меня, издавая громкий лай.

«Беги, прошу тебя, беги!» — скулит Сияна.

Я не двигаюсь с места. Моя песня сливается с воем Ворона. Он тоже жаждет увидеть меня. А мне не терпится повстречаться с матёрым. Давно хотела поквитаться с волком, заключившим сделку с людьми.

* * *

Когда волчица уходит, в сердце Ларре Таррума остается лишь пустота, выжженная горечью потери. Одиночество сводит норта с ума. Он чувствует себя так, будто побывал в шторме и оказался выброшенным безумством океана на берег. Мужчина ощущает лишь безграничное помешательство — ею, её свежим запахом и холодом глаз. Лия пахнет, как свежевыпавший чистый снег. Если закрыть глаза, то можно забыть об этой весенней кружащей голову сладости и представить суровую зиму, которая северной волчице, словно матерь родная.

А в невольно брошенные ею слова, казавшиеся прежде невозможными, теперь Ларре очень легко поверить. Как ещё можно объяснить его одержимость дикими зверьми и той из них, чьи глаза похожи на тёплый янтарь, но студёны, подобно айсбенгскому ветру?

Изза неё он оказался выкинутым из столицы и преследуемым инквизицией. Фасции не отступятся, пока не заполучат колдуна, которого упустили.

А родовое гнездо на западе Кобрина не манит норта ни уютом, ни домашним теплом. Да и есть ли во всей Эллойе место, куда он сейчас хочет отправиться?

Айсбенг поселил в его сердце отраву. Он и тянул из души этот сорняк, и пытался выдернуть — всё бестолку. Ларре понимает, что это душащее и тревожное чувство, лишающее его покоя, теперь уже никак не убрать. Поздно… Ничего не изменить.

Он ведёт своего коня в сторону родовой усадьбы, но спустя время осознаёт, что слишком его путь отклонился на север. Снова сворачивает и начинает гнать бедное животное вперёд, минуя лежащие округлые камни и огромные валуны, по неплодородной имперской земле.

На пустошах желтыми выгоревшими пятнами золотится бессмертник — едва ли единственный, находящий пригодной для жизни Кобрин. Это в Лиесе и Берге цмин зацветает лишь летом, а растущий в империи соломенный цвет покрывает пожухлой охрой землю с весны.

Конь отчего-то нервничает и все норовит пуститься вперёд, тревожась, будто чует напасть. Ларре постоянно приходится придерживать его.

Некоторое время норт даже с надеждой думает, что Лия не ушла, и оттого его зверь так беснуется. Напрасно… Волчицы и след давно простыл. Исчезла она среди утреннего тумана, растворилась, словно и не было её. Наваждение ни иначе…

Конь всё волнуется, будто чуя волков, и пытается понести. Если б не твёрдая рука Ларре, тот бы, дурной, уже пустился вскачь.

Таррум вдруг понимает, что снова движется на север, будто его душа туда рвётся. Он ослабляет ворот, ощущая, что тот его душит. На норта внезапно накатывает дурнота. Он чувствует нестерпимую духоту и жгучую, колючую жажду.

Мужчина слезает с коня. Он пытается привязать своё животное за сук, но на того словно неожиданно накатывает припадок бешенства. Зверь встаёт на дыбы и бьёт всадника тяжёлым копытом, но в последний момент Ларре удаётся увернуться. Резкий удар приходится не по груди, а лишь задевает плечо.

— Да что б тебя, — бормочет норт, пытаясь усмирить непокорную лошадь, но в ту словно нечистый вселился. Она рвётся от него прочь, с диким ржанием встречая протянутые к себе руки. — Тише, тише… — приговаривает Ларре, не теряя надежды успокоить одуревшее животное.

На коня будто накатил внезапный приступ острого страха. Кажется, словно он до панического ужаса боится своего хозяина, хотя тот своенравному зверю ничего дурного никогда не делал. Животное отшатывается от протянутой руки, чураясь её, словно вздёрнутой плети, и уходит в сторону. Обычно лошади так Лию боялись… Но не его. Что происходит?

Ларре постоянно мерещится присутствие волчицы. Ему чудится, что стоит обернуться, как мелькнёт рядом её чёрная, что тень, шерсть, покажутся, предупреждая, белые клыки и сверкнут в полумраке огненной вспышкой янтарные глаза.

И он неустанно думает, что случилось, если б он тоже мог надевать волчью шкуру. А северные леса так манят… Не меньше её. Словно он сам рождён среди снегов и льдов.

Конь отчаянно вырывается, но норту удаётся его удержать. Лишь когда человек отходит от него, животное начинает успокаиваться, хотя с непонятной тревогой по-прежнему глядит на всадника.

Взгляд Таррума неизменно направляется на север. Лошадь вдруг кажется ему слишком медлительной, неповоротливой, не способной бежать достаточно быстро. Так, чтобы опережать стремительный полёт сильного ветра…

Ему нужно не двигаться — мчаться. Туда, где властвуют всесильные стужа и холод.

Раздается странный, непонятный звук. Но Ларре не обращает на него внимания. Лишь потом он понимает, что то был шум рвущейся на нём дорожной одежды. Она клочьями обрывается и кусками падает на землю.

А в мыслях Ларре Таррума лишь одно слово — «Айсбенг».

И он сам замечает не сразу, как не ноги, а звериные лапы несут его туда. И всё равно недостаточно быстро…

Над пустошами проносится громкий вой одного-единственного волка и не встречает ответа.

* * *

Я вижу, как ко мне направляется Ворон. В его глазах мне мерещится предвкушение — неприятное и горькое для меня, но для дона — дурманяще-сладкое.

Вот и свиделись, предатель…

От него несёт ощущением собственного превосходства. Жаркой силой, текущей по жилам. А за духом уверенности прячется тень поистине звериного желания обладать, подчинить… Людям подобное чувство не ведомо. Волчья кровь, дикие мысли…

Дон приближается ко мне. Водит носом, вдыхая мой запах. Наслаждаясь им, как дурманящим ароматом южных трав. Ненасытный голод…

«С возращением, даану».

И я понимаю, как он ждал меня. Хочется отступиться, но назад дороги уже нет.

Меня окружают. Приспешники Ворона берут меня в кольцо и со злорадством скалят клыки. Вожак новой стаи выходит вперёд.

Мне бы склониться перед ним, поджать хвост. Но я не могу. Гордыня слишком жалит меня. Да и затем ли я возвращалась, чтобы признать его власть над собой и над своими волками?

Взгляд дона кажется пугающе одержимым. Его глаза странно блестят. Тело волка пылает жаром, подобно раскалённой печи в домах людей с Живой полосы.

О чужой стае у нас рассказывают страшные истории. Их передают тайком, опасаясь высказаться вслух и навлечь на себя немилость богов-покровителей. Пока яркое светило горит днём на ясном небе такие рассказы никто не решается поведать. Но когда на Айсбенг опускается леденящая и поглощающая непроходимые леса тьма, иные из нас, что сумели пережить бесчисленное множество ночей, суровых и холодных, поговаривают, будто у зверей с восточных берегов реки Эритры на дне рубиновых глаз плещется безумие. Его незаметные блики пляшут у самых зрачков, похожие на жаркие лихорадочные отблески. Некоторые волки до сих пор сохраняют уверенность, что это отрава, вызванная проклятьем сродни тому, что кружит над северным полуостровом.

Как бы то ни было, но на восточных землях раньше порою творились столь жуткие и ужасные вещи, о которых даже матёрые боятся рассказывать, а с владений наших извечных противников доносился такой пугающий вой, что в жилах стыла кровь.

Айсбенг полон историй о страшной участи, на которую обрекали наши соседи на забредших чужих волков. Даже у нас, зверей, свято чтящих свои земли и опасающихся посторонних, они вызывают глубокое омерзение и какой-то бесконтрольный страх, бережно скрываемый от всех остальных.

«Пришла пора поквитаться», — сообщает мне новый вожак. Впервые я с ним согласна.

Краем глаза я вижу, как отступает Сияна. Её страх перед доном доносится с ветром. Плотным коконом меня окутывает запах боязни. Её чувства столь сильны, что легко потерять, где заканчиваются переживания волчицы и начинаются мои собственные нелёгкие мысли. А в них её ужас приносит неясную нарастающую тревогу.

Моя сестра напряжена и двигается с нарочной медлительностью, будто опасаясь внезапного нападения крупного волка. Обычно матёрые не трогают самок. Так уж заведено: волчица обладает властью над подобными ей, а волк — ему. Но всё поменялось, когда Айсбенгом завладел Ворон.

Ещё удивительнее, что ему помешала Сияна. Она иногда не стремилась подчинять себе остальных, больше тяготея к более низким позициям в стае. Слишком хрупкая, милосердная, мягкая. В ней нет стали, как в воинских людских кенарах, она избегает крови и недостаточно хороша в охоте. Едва ли моя сестра может оказать сопротивление такому сильному и крепкому матёрому, как Ворон, дать отпор его мощным лапам с острыми когтями и ловко увернуться от белых клыков. Но раньше удивительная нежность и обескураживающая доброта волчицы всегда оберегали её от стычек в стае.

Теперь же всё изменилось. Её черты, прежде трогавшие остальных, теперь вызывают у жестоких красноглазых волков лишь брезгливое омерзение. А слабого так легко победить…

От дона Сияну, ослабевшую после нападения на неё, прикрывает Влас. Мне же на такую милость, как чужая защита, не стоит рассчитывать, а уж тем более едва ли её окажут мне наши враги.

Без поддержки Китана я чувствую себя постыдно слабой. Одна я мало на что могу рассчитывать.

По Айсбенгу проносится мой полный надежды клич. Но в тот же миг на меня бросаются приспешники Ворона, призывая замолкнуть. Они отвлекают, но всё же меня успевают услышать. Мне не повезло, что дон успел оказаться возле меня раньше других, но большая удача, что остальные, находящиеся дальше него, посмешили ко мне, как только мой первый призыв был озвучен. Теперь я знаю, что мои волки близко. Совсем рядом. Но главное — они обещают мне помочь.

Звери, населявшие исконно запад полуострова, спешат поквитаться с соседям, пусть те давно решили, что сумели их одолеть. Зря.

За стаей стоит если нет дон, то непременно даану.

* * *

«Мы ждали тебя», — слышится ото всюду. — «Мы не теряли надежды».

Вера — вот что заключает в себе слово «вожак». Для стаи лидер обеспечивает крепость всех волков, их желание и силы бороться. По одиночке мы сходим с ума, но и просто группе не выжить. Нужен тот, кто поведёт её за собой. Кто уверено скажет: «Сможем!» Сможем пережить суровую вечную зиму, сможем пойти на охоту и завалить жилистого оленя…

Надежда.

Едва ли где-то ещё, кроме Айсбенга, она столь важна.

Но когда я только вижу своих волков, то понимаю, что во мне её остаётся всё меньше. Исхудавшие, ослабевшие… Кожа да торчащие кости. Страшно смотреть. Выглядят ещё более дурно, чем когда я их оставляла, хотя красноглазые не смотрятся столь худо.

Что же произошло?!

Я начинаю думать, что все мои старания высвободиться из плена людьми, выбраться из подземелий инквизиторов и сбежать из зловонной Арканы, все усилия были напрасны. Моя стая уже обречена на смерть, хоть волки ещё не потеряли способности двигаться.

Но вера в их глазах придаёт сил. Она будто призывает меня стоять до конца. Если я смогла одолеть невзгоды, то и они смогут?

Старые и молодые. Переярки и матёрые. Ослабевшие, но не потерявшие желания воевать. Моя личная маленькая преданная армия, отваге которой могут позавидовать сильные легионы империи.

Вот только если драться сейчас, потерь у нас будет не мало. А если потом… Сможем ли мы рассчитывать на чью-либо помощь?

Я понимаю, что выбора у нас нет. Один шанс. На кону — существование всей стаи.

Кровь. Много крови. Она льётся, как никогда. Пропитывает насквозь шерсть раненых зверей, устилает снег. Чудовищно прекрасное зрелище.

И тела. Рычащие клубки воющих тел. Сопротивляющиеся волки. Блеск зубов и мерцание серебристых когтей.

Схватка наполняет лес громкими звуками. Слышится яростный, подобно медвежьему рёв, агрессивный лай, предупреждающее порыкивание и визг… Такой пронзительный, вызванный неожиданной острой болью. А потом этот резкий крик переходит в скулёж. Тонкий, тихий…

Агония. Последний шумный вздох — осколок разбившейся жизни. Смерть приходит внезапно. Но застывшие неживые глаза говорят не меньше, чем гневное рычание. Ненависть…

Красноглазые дерут нас с яростью, граничащей с жестокостью. Нападают, пользуясь преимуществом собственной набранной за время моего отсутствия силы, грызутся, кусают и ранят.

Кажется, волков должно становится всё меньше, но нет — они прибывают. Приходят со всех уголков снежного полуострова, оставляя посты и оказывая помощь. Приливая кровь… Свою и чужую.

Я не чувствую боли. И раньше к ней была довольно терпима, а после плена карателей… Стоит поблагодарить их за это.

«Глупая волчица», — рычит Ворон.

Я ухожу от его нападения, уклоняюсь от мелькнувших во тьме клыков. У меня из бока хлещет кровь. Красноглазые пытаются взять меня в кольцо.

Безуспешно. Пока…

Я вырываюсь и атакую сама, целясь в шею. Неудача. Ещё прыжок. Промах. Волк с лёгкостью уходит от меня.

Вйанов Ларре Таррум и его люди! Они не просто заключили сделку с доном волков, они преподнесли взамен ему мою стаю. В дар. Просто так. Никаких усилий. Бери и властвуй! Легко дали то, чему мы противились столько времени.

И сейчас… Выстоять ли нам?

Я знаю ответ, хотя отчаянно не хочу верить в него.

Нет.

Глава 21

Ларре Таррума больше нет. Норт, рождённый в благородной знатной семье и получивший дорогое образование, остался там, в Кобрине.

Вместо человека теперь есть кто-то другой. На его месте стоит огромный матёрый волк. В чёрной с рыжими подпалинами шкуре и с тёмными, подобно бездне, глазами. Его стоит бояться. Нет, его нельзя не бояться, настолько этот зверь с мощным, поджарым телом внушает ужас. Он куда крупнее своих лиеских сородичей и наделён какой-то глубокой внутренней силой, от которой в присутствии этого обитателя леса перехватывает дыхание.

И будто прокажённый, он следует один. За ним нет стаи, зато есть желание её обрести. Но все звери в лесу, что чуют страшного чужака, будто спешат поскорее скрыться, лишь остаётся позади них тлеющий и постепенно угасающий след.

Но Ларре знает, кто не испугается его мощной челюсти и острых клыков.

Впереди начинает расступаться густой лес. Деревья редеют, а за ними показывается земля, сплошь покрытая серым камнем. Кое-где виднеются сухие стебли бессмертника, подставляющего солнцу выжженные опушённые листья. Небо затянуто войлочными тучами, едва пропускающими свет. Ветер заметает в глаза сизую пыль, заставляя жмуриться от рези.

Пахнет… так знакомо и в то же время чудно. Шерсть сама встаёт дыбом. Инстинкты велят повернуть назад, но Ларре остаётся на месте, хотя ему так и хочется оскалиться, зарычав. Запах резкий, жгучий, как бергский перец. Странный…

Люди.

Их семеро, пышущих жаром и жизнью, с горячей кровью, растекающейся по телу. Они пришли с животными, высокими и статными, отбивающими копытами по камню. Лошади кобринцев беспокойно ржут, чуя затаившегося хищника, и гарцуют.

А рядом с путниками ржавой осенью горит огонь. Пламя рассыпается яркими искрами, похожее на незнакомый цветок. Глаза непривычно слепит свет. Дым вздымается вверх над пустошью с низкой травой. Запах гари въедается в нос, оставляя горечь оскомины во рту.

«Прочь, прочь!» — настырно велит ветер. Волк пятится. «Нет…»

Один из коней встаёт на дыбы. Бьёт копытами воздух и тянет на себя тугой повод, но тот слишком крепок и не желает рваться. Человек встаёт и пытается успокоить своё животное, но сам, опасливо оглядываясь, хватается за кенар, висящий на поясе. Он чувствует, что где-то рядом таится враг, и настороженно не сводит глаз с пустоши.

Зверь позволяет себя обнаружить. Заметив незваного гостя, путник с азартом вытаскивает оружие из ножен. Лезвие со свистом рассекает воздух.

В той, другой жизни волк бы узнал воина по гербу, меткой зияющей на плаще, по шраму, рассекающему у глаза лицо. В памяти обязательно бы всплыло имя. Но сейчас для волка нет разницы этот ли мужчина вскинул над ним клинок или другой, из тех, что равнодушно сидят у костра, не подняв головы.

— Не тратил бы силы понапрасну, Грегор. Пусть уходит, — лениво советует один из кобринцев, не шелохнувшись, смотря в пламень.

Но тому поиграть охота. И потому вместо того, чтобы отогнать назад зверя горящей огнём веткой, он, одурев от дорожной скуки, встаёт в стойку. Волк пугливо озирается, едва различая выбеленный пламенем силуэт. Звери на то и звери, что место им в лесу…

— Мне бы шкуру волчью, что укроет от непогоды зимой, — говорит другу человек.

Грегор смеётся, лишь дразня противника, и тот рычит, показывая клыки. Изнурённый за время пути, волк чувствует себя обессилившим и не готовым дать отпор, но Грегор колит его в бок, не причиняя боли, но достаточно, чтобы вызвать злость. Он скалится, щуря от гнева глаза, и позволяет раздражению взять над собой верх.

— Нападай! — раздаётся подстрекательский голос. Человек, окутанный дымом, открывает в ухмылке рот, демонстрируя серые зубы.

Волк бесшумно и медленно подступает. Где-то в его голове, в тех воспоминаниях, что он силится забыть, мелькает мысль, что воин не так силён, как кажется, и у него есть слабое место. Мелькает да тут же исчезает, позабытая в пылу схватки. Ларре захватывает азарт и ещё какое-то доселе невиданное чувство, велящее подчинить наглого человека своей силе. Он горит желанием победить в этой битве. Сейчас, сегодня, во что бы то ни стало.

Прыжок. Бойся, Грегор, бойся. Даром, что так крепки клыки. В этой ипостаси Ларре Таррум столь же силён и ловок, как и в той, забытой. Он ловко уходит от кенара, норовящего пройти сквозь густую шерсть. Волк делает шаг в сторону, пряча горло, и снова подступает, кружа рядом с противником.

Над их спинами летают вороны, машут ночными чёрными крыльями и внимательно смотрят за боем. Пустошь оглашается глухое, похожее на лягушечьи трели, карканье.

В глазах человека отражается прежняя жизнь. Зеркалом стоит старый дом, верные люди, сражения и любовницы… Всё смешалось. Назад пути нет.

Ощутив вкус свободы под лапами, не легко поменять её на старую клетку. Волк встряхивает головой, отгоняя назойливые мысли. Сердце, часто стуча, начинает быстрее гнать по жилам кровь, и зверь с остервенением нападает, не испытывая ни жалости, ни сожаления. Человек падает под ним, не выдержав веса. Камень под телом темнеет. По гладкой поверхности густо ложится чёрная кровь. Лицо погибшего принимает застывшее и удивлённое выражение.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ Ларре вспомнил, что держать удар стоило слева, а Грегор не знал, на кого наткнулся, задирая врага. Кому-то всегда не повезёт в битве.

Впереди горит рассвет. В запале хищник успевает заметить, как сладка чужая плоть, распылённая битвой, но не даёт себе задержаться, чтобы отведать её. Волк убегает, пока остальные в лагере не успевают решить с ним поквитаться. Он резко выходит вперёд, ощущая, как ветер треплет шерсть, и думает: «Как можно отказаться от всего этого?»

Свобода пьянит креплёным вином. Азарт, погоня, чужое пораженье… Жизнь под шкурой, как щедрый подарок. Ларре бежит вперёд.

Север ждёт его, гостеприимно распахивает двери. Будто нарочно, перед ним с охотой расступается лес, не цепляясь ветвями за шерсть. Снег подбрасывает вверх тугой пружиной, не позволяя вязнуть. А ветер подгоняет сделать новый прыжок и мчаться без оглядки.

Вьюга кружит над зверем, но не мешает, а баюкает, словно мать. Айсбенг раскрашен одной белой краской, сквозь которую углём просачивается мгла. Снежинка оседает на морду, и зверь чихает, стряхивая её.

Когда он слышит волчью песнь, всё внутри сжимается, напрягается. Вой будоражит и волнует душу. Хочется тоже поднять кверху пасть, приняв вызов, но ещё слишком рано заявлять о своём присутствии. Волки воют, и ветер разносит этот тревожный звук эхом по зимнему лесу, не встречая ответа. Песнь кружит голову, но он до скрежета стискивает зубы.

И тогда чует след. Сначала тонкий, едва уловимый, словно нить. Потом он нарастает и усиливается до той поры, что в нём хочется спьяну купаться. От удовольствия зверь замирает и с восторгом водит носом. Хвоя и свежесть. Чёрная шерсть. Волчица с горящим сердцем и тёплыми янтарными глазами. Лия. Имя ложится желанной сладостью на языке.

Она рядом, и одно это знание способно согреть в холодную ночь. Нетерпение заставляет быстрее гнать лапы. К ней, его душе и сердцу.

Но вдруг всё меняется. Резкая горечь неожиданно заставляет оскалиться. Шерсть встаёт дыбом, хвост поджимается. Он едва не скулит. Ларре испытывает страх, завесой отрезающий блаженную безмятежность.

Он тревожно замирает и чует, как рядом с волчицей ненастьем вьётся смерть.

* * *

Мы проиграли.

Я не знала того, что за силой извечных противников стоят страдания и голод моих волков. Я не ведала, что те отнимали куски у слабых, которых презирали, а даже сильным матёрым позволяли насытиться, лишь когда сами наедались от брюха.

Я много не знала. Я была глупа.

Ворон играет со мной, позволяя сперва насладиться победой. Ему ничего не стоит повалить меня прямо сейчас, но лишь гордыня удерживает его. Он упивается моей слабостью. Чужое поражение, как запах крови, распыляет и будоражит его дух.

Противник крепко сбит и проворен, а его шкура толста. Ему мои укусы нипочём. Я выдыхаюсь. Из глотки вырывается пар. Мышцы горят, а двигать отяжелевшие от усталости лапы становится всё сложнее и сложнее.

Волк забавляется: «Долго ждал тебя, даану».

Позади слышу скулёж. Одни бьются до последнего, другие — падают на землю, подставляя кверху брюхо и открывая шею, и склоняются перед превосходством противников. Многие признают нового вожака. Это злит меня сильнее, чем собственное бессилье. Я не могу защитить свою же стаю. Одна — я никто.

Я нападаю. Тяжело прыгаю вперёд, неповоротливо наступая. Под лапами предательски хрустит снег. Молюсь всем богам сразу, но какое им до нас дело?

Вьюга застилает глаза. Ледяной воздух разъедает лёгкие. Но Ворон, в отличие от меня, двигается слишком быстро, будто пурга ему нипочём. Он стремительно подступает, готовый равнодушно меня порвать. Кажется, что его холодная кровь сделана изо льда.

Я подскакиваю, безуспешно пытаясь сразить врага, а затем кубарем падаю, чтобы увернуться от его лап. Закрываю горло. Ничто не может заставить меня отвлечься. Или нет?

Ветер доносит запах. Смолисто-мускусный, тягучий и резкий. Вроде знакомый, но сильнее в разы, чем даже тогда, когда я чувствовала его в последний раз. Мужская кожа пахла куда тише и мягче. Этот дух, родной и крепкий, наполняет меня искренней верой.

Ворон же чужого присутствия словно не замечает, но я вижу, что ему надоедают игры. Прекращая потасовку, он валит меня на землю, и от внезапного удара в ушах раздаётся звон. Дон рычит и будто мерзко усмехается: «Ты моя, даану. Ты моя…»

Он хочет, чтобы я признала своё пораженье. Но я не могу так — низко, подло. Я привыкла побеждать. Кровь гордецов тоже течёт по моим жилам. Я не желаю ложиться перед ним, открывать брюхо. Его морда склоняется надо мной. Я вижу клыки, белым пламенем горящие в лунном свете. Он давит меня, наслаждаясь чужим бессилием, и я, униженная и прижатая, не могу приподняться, но не желаю открывать шею врагу. Напряжённо верчусь. «Никогда!» — кричу ему.

Удар.

Чёрная тень отбрасывает от меня волка. Не сразу понимаю, что тело никто больше не удерживает. Я поворачиваюсь и замечаю рядом бешеную возню. Рычание похоже на скрипящий хруст снега. Тени кружатся друг вокруг друга, так быстро, что нельзя ничего разглядеть. Они смешиваются для меня в один рычащий клубок, сгусток из шерсти — искристо-белой и тёмной с рыжими искорками.

Я не верю своим глазам. Я отказываюсь слышать. Я не могу дышать.

Ларре Таррум.

Мой враг. Или я должна добавить «бывший»?

Волк.

Воздух пахнет надеждой. Я вожу носом, втягивая запах и смакуя его. Яркий, манящий… Может быть, боги не столь равнодушны, как я прежде думала. Может быть.

Ворон уходит, а затем нападает снова. Ларре крепок и силён, а противник измотан битвой. Они яростно дерутся до крови, до смерти. Никто не отступит. Цена — жизнь и стая. Хочу помочь, но я обязана лишь наблюдать. Моя битва прошла. Теперь пришло время новой, и мне в ней нет места. Матёрые должны сами всё решить, без моего участия и подмоги. Лишь тогда никто не посмеет оспорить победу одного из них. Так честно, так правильно, и обидно до нельзя.

Ларре уверенно бьёт и не даёт шанса напасть на себя в ответ. Он ловко уходит от чужих когтей и клыков, и те его даже не задевают. Его рычание сливается с моим — гневным и неистовым. Глаза дико сверкают. В них пляшет смерть. Жар дыхания ловится даже отсюда. Ворон достаточно подчинял стаю. Я слишком ненавижу его и слишком люблю своих волков, чтобы позволить ему отступить.

Прежний дон тоже не желает сдаваться. Он устал, но за его широкими плечами скрывается не одна побеждённая битва, а за другим волком — их мало. В нашей шкуре Ларре успел пробыть недолго, и красноглазый умело пользуется этим, пытаясь дождаться досадной ошибки.

Сердце точно стучит за двоих. Я волнуюсь и напряжена, держусь натянутой тетивой. Переживаю не только за стаю — за Ларре. Кто посмеет отнять его у меня, когда нежданно-негаданно сбылось самое заветное желание? Когда я обрела его, не надеясь повидать в этой жизни снова?

Ворон надеется измотать молодую выскочку, как меня. Пока не выходит. В противнике так много подкреплённых магией сил. Даром, что даже с каплей волчьего духа в крови он сумел обрасти шерстью. Никто не мог представить, что подобное возможно.

Мой волк делает рывок, но Ворон умело изворачивается и задевает бок врага. Из пасти невольно вырывается воинственный рык. Но удар будто по мне проходится, а не по нему: Ларре словно не замечает раны. Он забывает о боли и дерёт противника с прежней неунывающей прытью.

Столь норовистых бойцов, выскочек, не знавших сражений, Ворон всегда прижимал одним лишь щелчком зубов, но сейчас ему это не удаётся. Волк в тёмной шкуре настырно бьёт снова и снова, и каждая новая атака совершенно не похожа на предыдущую. Красноглазый явно не знает, чего от него ждать, но пока справляется. Приёмы северного вожака просты и стары, но Ларре ничего о них не слышал. Он сражается на одних инстинктах и силе. Мой волк бьёт вслепую, и противник только с жадным терпением ждёт, когда он промахнётся.

Колдовство вокруг чёрной шерсти витает плащом. Воздух горит им. Обращённый словно не замечает его, но владыку северных земель оно настырно кусает за нос. Ненасытное, крепкое… Оно будто приходит из вне.

Ворон оступается. Ларре тут же набрасывается на него, пользуясь моментом. Челюсти целятся в горло, но соскальзывают и ухватывают лишь за бок. Резко, дон уворачивается, не давая себя схватить. Врагу удаётся ускользнуть невредимым. Разочарование оседает комом в горле. Я нетерпеливо наблюдаю, подгоняя хвостом Ларре и прося его снова напасть. Приспешники красноглазого довольно скалятся, радуясь неудаче чужака, но тоже не касаются двух мельтешащих зверей. Мы не в праве вмешиваться в их поединок.

Ворон вымотан, но всё ещё крепко держится на лапах. Ларре кружит вокруг него, выжидая и дразня, но крепко цапнуть никак не удаётся. Противник же нападает исподтишка, хотя не причиняет особой боли, вопреки желанию побыстрее закончить схватку. Только и слышится недовольное клацанье зубов. Красноглазый начинает терять выдержку.

Мой волк собран и готов держать удар, обороняясь хоть и неумело, но инстинктивно точно. В глазах противника мелькает досадная злость. Чужаку удаётся вывести того из себя. Тёмный волк никак не желает пасть, а наоборот раз за разом нападая, распыляется всё сильнее, будто не уставая.

Ворон снова подступает. Шаги из наигранно-ленивых превращаются в рваные, поспешные и грубые. В глазах стоит пелена. Теперь не снег, а ярость застилает дону взор. Вся стая видит его слепоту. Поддаться наваждению — самая страшная ошибка.

Ветер надсадно завывает, и снег кружит белыми крыльями за спинами врагов. Вьюга подгоняет, дразнит, но не желает никому из них помогать.

Ворон издаёт воинственный рык и прыгает вперёд, тяжело опуская тело. Он пытается достать выскочку зубами, и вспыхнувшая на того злость заставляет сделать напрасный рывок. Противник с готовностью встречает выпад. Ларре умело выскальзывает из клыков, подскакивает и резко набрасывается на дона, вгрызаясь в холку. Бывший вожак стаи не успевает уйти от удара. Раздаётся скулёж. Челюсти уверенно находят горло.

Пурга тут же успокаивается и резко стихает. Последний снег мягко ложится на землю. Поляна окрашивается рассветом. Солнце поднимается над нами, стремительно уносясь ввысь.

Ворон хрипит. Я подбираюсь, когда до меня эхом доносится: «Будь вы прокляты! Про-кля-ты!» Мне хочется рассмеяться и ответить ему: «Уже давно».

Побеждённый волк обессиленно опускает голову и падает в снег, подбрасывая вверх хлопья. Стеклянные глаза закрываются. Из раны выступает кровь, и я счастливо облизываюсь, чуя этот запах. Белая земля под павшим темнеет. Тело успевает дрогнуть и лишь затем застывает.

Лес оглашается волчьим воем. Вся стая поднимает пасти, и пронзительная песнь проносится над нами, отпуская душу погибшего и больше не держа её в Эллойе. Я присоединяюсь к волкам, освобождая Ворона и даря ему своё прощение, которое не могла дать ему при жизни.

Солнце подсвечивает силуэт Ларре. Взору открывается его чёрно-бурая шерсть, как та, которую пытался изобразить мастер на витраже с волчицей в его доме. Он выпрямлен и уверенно смотрит на стаю. Победитель.

Неожиданно колдовская сила впивается в горло ошейником. Меня он не способен прижать, а вот другие под его мощью тут же падают вниз. Все волки Айсбенга, с обоих берегов Эритры, свои и чужие, пристыженно ложатся на землю, доверчиво открывая шею и признавая чужую власть. Ветер покровительственно треплет их шерсть. Они скулят жалобно и противно, не тревожа сердце, и избегают чужого взгляда. Стая обретает нового дона.

На мгновенье я чувствую смятенье. «Наверное, север любит, когда им правит выходец из других земель. Китан ведь тоже был рождён не здесь…» — мелькает в голове, но я отбрасываю неприятные мысли прочь. Неожиданно волшба ласково поглаживает меня по телу, переставая колоть. Она ложится сверху по шкуре, заботливо укрывая от ветра. Напряжение отпускает меня.

Что-то привлекает внимание. Позади Ларре находится некогда принесённый ледником сейд. Огромный валун с обкатанными краями укутан шапками снега, сквозь который что-то решительно начинает проступать. Зима, осевшая инеем на камне, тает. Словно высеченный, на гладкой поверхности горит причудливый знак. Цветом он с солнце, и у меня начинают быстро слепнуть глаза, но, узнав его, я не могу трусливо отвести взгляд. Метка разгорается всё ярче. Та самая, что давно преследует меня.

Повсюду нарастает колдовство. Сильнее, больше оно проникает в Айсбенг, залезая во все щели и мышиные норы. Ларре издаёт рык, и я вижу, как пылает шерсть над его сердцем — ровно там, где человеческую кожу покорёжила такая же отметина.

Знак вьётся пламенем над застывшим камнем, пробуждая его к жизни после долгого сна. Сейд трясётся. Земля под лапами тоже начинает беспокойно дрожать. Рядом испуганно кричат сойки и взлетают, уносясь прочь. Огонь жарко пылает, не нуждаясь в дровах. Колдовство питает его. Волки с тревогой озираются, но не решаются бежать, пока не последовало приказа нового вожака. Дон сохраняет спокойствие, хотя сам скрипит зубами от боли.

Нескоро, но метка утихает, а затем медленно гаснет. Когда она совсем исчезает, в глазах всё ещё горят блики от её пламени, и мне больно смотреть. Но, кажется, что искорка, поселившаяся в земле, навсегда останется жить на полуострове.

Айсбенг неторопливо пробуждается. Мы с удивлением оглядываемся вокруг, и я вдруг ощущаю усталость Ларре, которая внезапно накатывает на него после всего пережитого, но его взгляд по-прежнему твёрдо направлен на стаю, как у настоящего вожака.

Над нами едва подрагивают еловые ветви, стряхивая с себя снег. Капельки растаявшей влаги стекают по сейду. Мрачное небо внезапно светлеет, и тучи уходят, открывая яркое солнце.

Пожалуй, север слишком долго дремал и наконец пришло время проснуться. Айсбенг готов к переменам. На наши земли приходит долгожданная весна.

* * *

Я накрываю голову волчонка языком и слизываю с него грязь, очищая мягкую тёмную шерсть. Маленький непоседа всегда умудряется вымазаться. Щенок тут же вырывается, цепляя за бок сестру. Та скалится, не давая себя в обиду. Остальные тут же присоединяются к забаве, и я устало закрываю глаза, пока шумят дети.

Я встревоженно поднимаю голову, когда чую посторонний запах. Сначала по привычке напрягаюсь, потом как всегда узнаю. Довольно вожу носом, чувствуя родной хвойный дух. Появляется мой дон и щедро делится со мной добычей. Я благодарно лежу его в нос. Ларре гордо выпрямляется и с заботой глядит на наших волчат. Все сплошь покрыты чёрной и бурой шерстью.

Охота нынче прошла успешно, как и все до неё, что случились, когда кровь великих волков вернулась на полуостров. Оленьи стада показались на наших землях, когда домой пришла весна. За ними подтянулись лоси и кабаны. Теперь мы начинаем забывать, что значит голод. Мы не страшимся закоченеть во время сна и пасть от губительной слабости. Всё изменилось.

Всюду цветут и дурманят травы. Таким нынче выглядит Айсбенг. Север, над которым пылает, не жаля, солнце. Оно дарит тепло и уберегает нас от невзгод. Айсбенг — мой дом, воскресший из студёного праха.

Радушен он и безмятежен. Ветер мягок, а зелень лежит под лапами топким ковром. Вновь обретает север краски, и пестрят бархатом округлые лепестки. Но мне не различить цветов, а вот у прибылых зрение уже не столь темно, что наше.

Айсбенг изменился, когда на полуостров пришёл человек с волчьим сердцем, а я вместе с ним, открыв тому душу.

Примечания

1

Щенки, не достигшие года.

2

Волк, переживший свою первую зиму.

3

Запрещающая команда, часто используемая охотниками, чтобы собака отступила от пойманного зверя. Равносильно «нельзя», «отойди».

4

Жемчужный оттенок серого цвета, который выделяли щеголя прошлого (от франц. gris de perle).

Content

Александра Елисеева
Волчьи ягоды. 2. Снежник

1. Великие волки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

2. Лунный город

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

3. Лиес

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

4. Волчья песнь

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Примечания