Владимир Соколов

Занимательная история Церкви

«Только одной истине должен приносить жертву тот, кто намерен писать историю»

Епископ Лукиан

Предисловие для всех

Иногда говорят, что история человечества похожа на роман, написанный самим Творцом. Наверно, такая метафора слишком однобока, но если читать всемирную историю как на книгу, то церковная летопись окажется одной из самых интересных глав. Будь ты верующий или атеист, мусульманин или иудей, буддист или приверженец Конфуция, — хроника этих драматических событий поневоле увлечет каждого, кто любит заглядывать в прошлое в поисках вечных истин или просто занимательных сюжетов. Трудно найти другой исторический материал, в котором красота слога так удачно соединяется с живостью повествования, а достоверность факта — с философской глубиной. Жизнь отдельных личностей и целых эпох представлена в ней во всей сложности и полноте и со всеми крайностями и парадоксами, свойственными человеческой натуре. Духовные прозрения здесь идут рука об руку с мелочами быта, нравственные подвиги соседствуют с фанатичным изуверством, жестокие войны чередуются с диспутами мудрецов. Если продолжить сравнение с книгой, то церковная история — это универсальная энциклопедия столетий, на страницах которой можно встретить и грандиозные политические катаклизмы, и повседневную жизнь «маленьких людей».

Церковь существует уже 2000 лет. За минувшие столетия фундамент этой древней постройки не раз давал трещины и подвергался потрясениям и ударам, способным сокрушить любое здание. Несмотря на это, Церкви всегда удавалось выходить из тупика и снова возрождаться к жизни. Сам по себе этот феномен уже заслуживает внимания и интереса. Сегодня мы видим, что Церковь по-прежнему уверенно стоит на месте и спустя два тысячелетия ее проповедь для многих звучит столь же ново и свежо, как и в первые годы христианства. В каждом поколении она находит себе все новых приверженцев, независимо от их национальности, темперамента, возраста, образования и рода занятий. Как бы мы ни относились к Церкви, нельзя не признать, что она и сегодня представляет собой сильный и жизнеспособный организм, занимающий важное место в обществе и прямо или косвенно влияющим на взгляды и поступки наших современников. Не будет преувеличением сказать, что, познавая историю Церкви, мы познаем самих себя.

Что же такое Церковь? По-гречески церковь называется «экклезия» (εκκλησία) — так еще времена афинского правителя Солона называли общее собрание граждан, которое созывали для решения самых важных и неотложных дел. Русская «церковь» — в древности говорили «цръкы» — происходит от другого греческого слова «κυριακόν», буквально «Божий дом». Говоря современным языком, это сообщество людей, действующих ради общей цели (сейчас бы такой союз назвали партией). Первая Церковь была очень проста, во главе ее стояла небольшая группа проповедников и старейшин, которые отличались от своей паствы только личным авторитетом. Но со временем Церковь расширялась и росла: менялся ее строй, усложнялась иерархия, простая вера обрастала сложными догматами. Скромные «вечери любви» превратились в пышные и торжественные церемонии, где каждое слово и действие были продуманы до мелочей. Постепенно Церковь вошла в плоть и кровь государства, вытеснив прежние религии и превратившись в важный, а порой и ключевой элемент европейской истории. Начиная с IV века, церковные события так тесно переплетаются с мирскими, что одно уже трудно отделить от другого. Государственная политика, дворцовые перевороты, любовные интриги императоров, нашествия варваров, вселенские соборы, гражданские войны и бунты, крестьянские подати, выборы патриархов, творения искусства: все это неразрывно связано друг с другом и течет одним потоком бурной полнокровной жизни.

Но у церковной истории есть одно свойство, которое отличает ее от любой другой. По учению христиан Церковь — не просто организация или союз, а таинственный организм, где земное сочетается с небесным. Церковная история — это колосс, ноги которого стоят в земле и грязи, а голова уходит в облака. Тем, кто верит в этот постулат, нет ничего интересней и поучительней, чем следить за переплетением божественной и человеческой воли, проявлением духа через плоть, вечного через временное. Но и тем, кто в это не верит, будет интересно читать церковную историю как увлекательную книгу, полную необычайных положений и замечательных характеров. Любители остросюжетных жанров найдут в ней элементы трагедии и фарса, детектива и судебной хроники, волшебной сказки и даже скабрезного романа. Для ценителей истории это ценный источник сведений о прошлом, достоверный, разнообразный и противоречивый, как сама жизнь. А для интересующихся философией и познанием основ вещей — сокровищница блестящих интеллектуальных споров и дискуссий, головокружительных идей и глубоких прозрений о корнях мироустройства и сути человеческой природы.

Можно только удивляться тому, что церковная история сегодня почти никому не известна. Современные школьники и студенты знают об этом предмете гораздо меньше, чем о нашествии гуннов или Столетней войне. Даже расцвет мемуарно-исторической литературы, заваливший прилавки магазинов тысячами книг, почти не коснулся этой темы и не сделал ее достоянием широких кругов читателей. Это тем более поразительно, что мы живем в государстве, где Церковь с самого начала была заложена в фундамент общества и наложила свою печать на все, чем жили и занимались наши предки, а значит, и на нашу собственную жизнь.

Задача этой книги очень скромна: в самой легкой и доступной форме дать общее представление об истории Церкви тем читателям, у которых нет времени или желания копаться в многотомных трудах и специальных монографиях, в изобилии представленных в церковной литературе. На ее страницах кратко описан исторический путь Древней Вселенской Церкви с I-го по XI-й век, до того момента, как она разделилась на православную и католическую. Этот промежуток времени охватывает период в тысячу лет, начинаясь в эпоху первых римских цезарей и заканчиваясь в глубине Средневековья, у истоков Российского государства и начала культурного расцвета Западной Европы. В самые мрачные и темные века, когда все рушилось или менялось до неузнаваемости, Церковь оставалась единственной постоянной величиной, которая непрерывно и неизменно существовала от глубокой древности до наших дней. И это еще одна веская и убедительная причина, чтобы поближе познакомиться с ее историей.

Предисловие для христиан

Историю Церкви нужно знать прежде всего самим христианам. Очень многие из них смутно представляют себе смысл и значение догматов, которые часто не столько сознательно принимаются и осмысливаются, сколько подразумеваются сами собой. Если спросить современного среднего прихожанина, что тот думает, например, о двух природах и двух волях во Христе, вряд ли он сможет дать ясный и вразумительный ответ. Все эти знания христианин сегодня получает — если вообще получает — в готовом виде, как непререкаемый факт, освященный властью и авторитетом традиции: он верит в то, во что верит Православная церковь, прежде всего потому, что верит в саму Православную церковь. Это характерно не только для православия, но и для других вероучений и церквей. Поэтому живущие в православной стране автоматически становятся православными, в католической — католиками, в мусульманской — мусульманами и т. д.

Здесь заключается большая проблема для христианства. Многие, поворачивающиеся спиной к христианской вере и активно ее отрицающие, отказываются не от Христа и Его учения, которое они плохо знают и понимают, а именно от Церкви. Церкви, слишком сильно скомпрометировавшей себя в истории, совершившей много ошибок, в которых она к тому же не особенно склонна раскаиваться. Для таких людей, стоит им только усомниться в Церкви, рушится сразу и вся традиция, и весь авторитет столетий, и, следовательно, вся христианская догматика. Даже продолжая верить в Бога, они становятся легкой жертвой любой секты, эксплуатирующей давно известные еретические идеи, противоядия против которых они не имеют, потому что не понимают истоки и корни, которые эти идеи сформировали. Многие и вовсе отворачиваются от христианства и ищут истины где угодно: в ярких и аляповатых культах восточного толка, в полупротестантских «харизматических» церквях, в сибирских землянках и скитах новоявленных духоборов и хлыстовцев, — только не в своей «домашней» Церкви.

Но тот, кто знает церковную историю, никогда не станет слепой добычей полубезумных фанатиков или изощренных демагогов. Знание того, как формировались догматы, как и почему боролась за них Церковь (боролась чаще всего с самой собой), — это надежная прививка против шарлатанства и религиозной истерии, откуда бы она ни исходила. Разумеется, здесь есть и обратная опасность: «многое знание порождает многую скорбь», а в нашем случае может легко смутить и сбить с толку. В церковной истории, по словам одного русского философа, заключен большой соблазн: слишком уж «человеческой» она выглядит, слишком много в ней темных и некрасивых сторон, компрометирующих, по естественной логике, и само учение Христа. Если так вели себя Его последователи, то не бросает ли это тень на самого Учителя? Не удивительно, что и в самой Церкви отношение к собственной истории не слишком благосклонное. Большинство наших выдающихся церковных историков: Болотов, Лебедев, Карташев, Афанасьев, — хотя формально и находятся в почете, но принимаются не без оговорок о «неблагоприятном влиянии на них протестантской исторической науки». Порой складывается впечатление, что изучение истории — это вообще явление чисто протестантское и поэтому сомнительное, что идут в нее только те, у кого есть внутри особая «протестантская» жилка, а большинству простых верующих лучше вообще о ней не знать и держаться от нее подальше, получая необходимый минимум в безопасно отфильтрованном и рафинированном виде. Церковь тысячу раз предпочтет для чтения назидательные и душеспасительные жития святых, полные потрясающих подвигов и чудес, чем суровую и безжалостную правду реально прожитого Церковью прошлого. И вряд ли она станет рекомендовать такое чтение неопытным неофитам.

Возможно, с чисто педагогической точки зрения все это оправдано. Выражаясь военным языком, история действительно вредна и опасна новобранцам, она годится только для сильных и испытанных бойцов. После чтения церковной истории шаткая вера может пошатнуться еще больше, а крепкая — еще больше укрепиться. С другой стороны, истина всегда лучше умолчаний и неведения. Выше мы назвали историю прививкой, и это в самом деле так: она помогает переболеть болезнью в более легкой, безопасной форме, чтобы потом справиться с тяжелым недугом. Понимая историю, зная прошлое Церкви со всеми ее слабостями, падениями, страстями и умопомрачениями, можно не только оставаться православным, — об этом свидетельствует опыт многих историков Церкви, — но крепче и надежней держаться за ее фундамент, заслоненный временной и преходящей шелухой.

Книга I. Как и почему возникла Церковь

Глава первая. Новая коллегия

Рим

Добро пожаловать в Римскую империю первого века нашей эры: гигантский мир с населением 120 миллионов человек и общей площадью 4 миллиона квадратных километров. Начав путь с маленького городка в центре Италии, государственная машина Рима всего за три столетия захватила огромный кусок планеты, куда вошли почти все страны современной Западной Европы, Ближний Восток, Малая Азия, Северная Африка и Египет. Как прожорливый удав, обернувшись широким кольцом вокруг Средиземного моря — mare nostra, «нашего моря», как называли его римляне, — она втянула в себя осколки великих империй и мелких государств, связала в один узел множество разнородных традиций и культур. Рим не зря называли вторым Вавилоном: здесь царило настоящее столпотворение наций и народов, многих из которых обитали в разных концах света и порой ничего не знали друг о друге. Некоторые из них были гораздо культурней и древнее Рима, другие едва вышли из состояния племенной дикости и чуть ли не питались человечиной. В их числе были и финикийцы, строившие лучшие в мире корабли, и троглодиты, не знавшие, что такое одежда, и свирепые луситаны, приносившие человеческие жертвы, и мудрые греки, заложившие основы почти всей современной науки и культуры.

В это время Римская империя была не только самым густонаселенным, но и самым цивилизованным местом на земле. От ливийских пустынь, где поднимались Великие пирамиды, до безлюдных пустошей Уэльса тянулись знаменитые римские дороги: шедевр инженерного искусства, сохранившийся до наших дней. Дороги римлян были не только транспортными путями, но и кровеносными артериями империи, по которым власть Рима распространялась вплоть до пограничных рубежей. Глобализация, о которой много говорят сегодня, в то время уже существовала: везде чувствовались рука римлян, плоды их труда, влияние их культуры. В каждом городке империи, даже самом дальнем и захолустном, можно было найти римский форум, термы и театр. Стены в домах горожан расписывались сценами из греко-римских мифов, образованные жители читали Горация и Вергилия, дети изучали в школах Пифагора и Платона. Во всех провинциях работали одни и те же законы, воевала одна армия, ходили одинаковые деньги, действовала единая система налогообложения, общественных повинностей и судопроизводства. И всю эту громоздкую государственную махину сплавлял воедино костяк администрации, управляемый одним монархом-императором.

Нам, пережившим в своей истории две империи, легко представить, как рядовой человек мог чувствовать себя в таком гигантском государстве. Монолитная власть государственного аппарата, как двуликий идол, поворачивалась к людям то благой, то враждебной стороной. Современники единодушно признавали, что у империи было немало заслуг и великих достижений. Первый император римлян Октавиан Август, прозванный «отцом отечества», по праву гордился тем, что при его правлении в храме Януса трижды закрывали дверь: а делалось это в то время, когда по всей стране царил мир. После кровавой вакханалии гражданских войн благоденствие и покой в римском государстве казались подлинным даром богов. Многие жители империи — в том числе и христиане — искренне воспевали благоустройство и порядок pax romana, «римского мира», давшего его жителям прочный мир и процветание. Придворные поэты называли эпоху Августа не иначе как «золотым веком», а христианские епископы почтительно именовали Церковь «молочной сестрой Империи».

Но в этих похвалах все чаще звучали нотки официозной фальши. Пропаганда императорской власти и величия Рима становилась обязательной и вездесущей: она входила в официальные протоколы и школьные программы, наполняла произведения искусства, проникала в частные беседы. Свободным речам времен республики пришел конец: всюду царствовали цензура и закон об «оскорблении величия римского народа», по которому любой политический противник или представитель оппозиции мог быть отправлен в тюрьму или на казнь. Как только речь заходила об императоре и его политике, на рот вешался замок: изрекать следовало только похвалы великому и мудрому правителю и его неустанным заботам о благе подданных. На общих собраниях специальные люди следили за поведением гостей и даже за выражением их лиц. Доносчики подслушивали разговоры римской молодежи, собравшейся на вечерники, записывали их вольные шуточки против властей и докладывали куда следует. Некоторые частные обвинители (государственных в Риме не было), вроде зловещего Котты Мессалина, делали себе карьеру на процессах против «врагов народа» и становились важными лицами и столпами общества, внушавшими почтение и ужас. Дело дошло до того, что гордые римляне, свергнувшие некогда царей, начали обожествлять императоров, так же, как варвары и азиаты, которых они когда-то презирали. Правящий цезарь стал чем-то вроде государственного бога, которого следовало почитать больше и прежде других богов. Неповиновение и возмущение каралось пожизненной ссылкой или смертью.

Новая коллегия

Поданным Рима приходилось поневоле приспосабливаться к тяготам имперской жизни. Население по-своему пыталось противостоять давлению власти, создавая многочисленные союзы и сообщества. Назывались они по-разному, в зависимости от своих целей и состава: коллегия, гетерия, школа, койнон, синагога. Мастера, ковавшие серебро или делавшие щиты, образовывали ремесленные цеха, купцы объединялись в торговые гильдии, музыканты или художники вступали в профессиональные общества и кружки по интересам. Жители одного района или городка часто создавали общую кассу, чтобы помогать больным и устраивать похороны беднякам, а по выходным и праздникам просто собирались, сбрасываясь по паре ассов (четверть сестерция), и устраивали пирушки.

В числе других сообществ существовали и чисто религиозные объединения — так называемые фиасы. Членам фиасов дозволялось поклоняться своим богам и следовать местным культам. Римляне относились к этому вполне терпимо до тех пор, пока такие союзы вели себя благонадежно и не занимались политикой. Запрещались только тайные общества или скандальные секты с человеческими жертвами, непристойными оргиями и прочими мерзостями. Правда, иногда случалось, что подозрительные императоры разгоняли не только фиасы, но даже пожарные команды. Но для их опасений имелись реальные основания: заговорщики и противники власти могли собираться под благовидным предлогом и выдавать себя за любителей искусства или поклонников бога Сераписа. Поэтому Рим внимательно наблюдал за каждой общественной организаций и строго следил за тем, чтобы в них занимались только дозволенными и одобренными государством вещами.

Малочисленная секта евреев, «вечно волнуемых Хрестом», как писал о них Гай Светоний, долгое время была для римских властей именно таким «фиасом» или «коллегией», собиравшейся для поклонения какому-то малоизвестному божеству и мало чем отличавшейся от давно известной еврейской религии. Если бы какой-нибудь любознательный путешественник того времени посетил Палестину, он почти наверняка не сумел бы отличить бы христиан от иудеев. И те, и другие посещали один храм, говорили на одном языке, одинаково одевались и поклонялись одному Богу. Разница заключалась только в том, что новая группа почитала еще и некоего Иисуса, называвшего себя Христом — то есть Спасителем, Мессией: человека из низов, проповедника и бунтовщика, недавно распятого за богохульство и злоумышление против власти цезаря.

Но даже если кто-то из язычников и заметил разницу между христианами и иудеями, вряд ли он стал бы обращать на нее внимание. Римляне редко вникали в тонкости чужих верований и предпочитали не углубляться в варварские культы. Правда, таинственность и необычность религии евреев вызывали у них любопытство, порождавшее причудливые слухи. Римский историк Тацит писал, что иудеи во время скитаний в пустыне нашли источник воды благодаря ослам и с тех пор почитали голову осла. Когда полководец Гней Помпей захватил Иерусалим, он решил раскрыть загадку еврейской веры и отправился в храм, в «святая святых», куда по иудейскому закону имел право входить только священник и только один раз в год. Триумфатор ожидал увидеть там ослиную голову, но нашел только пустое помещение, в котором стояли паникадила и жертвенные чаши. Не было никаких идолов и статуй, никаких изображений или картин: только тишина и сумрак, в котором поблескивало храмовое золото.

Читайте в ПРИЛОЖЕНИИ: Иудейский храм

Кипящий котел

Надо признать, что любознательные путешественники в то время нечасто посещали Иерусалим. Римлянам и грекам нечего было делать в этом старом азиатском городишке, не имевшем никакого отношения к их славному прошлому. Отправиться в Иудею для них было то же самое, что сегодня совершить поездку в неблагополучную африканскую или арабскую страну, где власти не гарантируют безопасности туристам. Палестина считалась «горячей точкой» империи, беспокойным и взрывоопасным местом, куда приезжали только по долгу службы или по торговым делам. Самый многочисленный класс приезжих в Иерусалиме составляли сами иудеи — паломники, постоянно прибывавшие из разных областей империи на поклонение святым местам. Это были жители «рассеяния», диаспоры, покинувшие родную страну после многочисленных войн, гонений и преследований со стороны более сильных соседей.

Ко времени Иисуса Христа Иудея уже давно не существовала как самостоятельное государство. Евреи потеряли политическую независимость еще в середине VI века до Р. Х., когда страну завоевал вавилонский царь Навуходоносор Второй. После вавилонян иудеями правили персы, потом греки, потом римляне. В первом веке всю Палестину формально поделили между собой сыновья последнего иудейского царя Ирода Великого: Архелай, Антипа и Филипп, — но настоящая власть принадлежала Риму, и местные правители получали свои царские грамоты из рук римского Сената. Во главе Иудеи стоял обычный римский чиновник — прокуратор, который считался главой области и подчинялся проконсулу более крупной административной единицы, Сирии. Он обладал высшей военной и судебной властью вплоть до «права меча», то есть мог казнить и миловать, а также назначать и смещать иудейских первосвященников. Такое положение не устраивало древних и гордых евреев, с трудом переносивших гнет чужаков и иноверцев. Они изо всех сил цеплялись хотя бы за призрак государственной самостоятельности и на любое вмешательство в их дела отвечали вспышками возмущения и гнева.

Сами римляне давали для этого немало поводов. Для Рима Иудея была всего лишь одной из мелких провинций, далеко не самой значительной и богатой, зато причинявшей много неприятностей. Прокураторы с презрением относились к побежденной стране и старались выжать из нее все, что можно, как для блага Рима, так и лично для себя. Процветали откровенное взяточничество, воровство, вымогательство чиновников. Грабительские налоги превращались в бедствие, доводившее людей до голода и нищеты. Под властью Рима жители Палестины платили три обязательных налога: персональный налог с каждого мужчины и женщины в возрасте 12–65 лет, общий подоходный налог в размере 1 процента и продуктовый налог, составлявший 20 процентов для вина и 10 процентов для зерна. К этому добавлялись налоги на покупку и продажу любых товаров, на вьючных животных и повозки (включая оси и колеса), обязательные пошлины на въезд в город, на пользование мостами и дорогами, аренда полей и виноградников, местные налоги и храмовая десятина. Право собирать налоги обычно бралось на откуп: то есть определенная сумма отчислялась государству, а все остальное сборщик мог забирать себе, выколачивая дополнительную прибыль всеми правдами и неправдами. Неудивительно, что мытарей, собиравших подати, ненавидели едва ли не больше, чем самих римлян. Они не имели права свидетельствовать в суде, к ним относились как к изгоям и предателям, их не пускали в синагоги, куда был доступ даже прокаженным.

Но болезненней всего евреи относились к посягательствам на их веру. Сразу после того, как Понтий Пилат вошел в Иерусалим с римскими знаменами, на которых размещались изображения императора, в городе начался бунт: человеческие изображения в иудейской религии были строго запрещены. Введенные тем же Пилатом монеты с языческими символами иудеи восприняли как святотатство. А когда сумасбродный Калигула, любивший все доводить до абсурда, приказал поставить в иудейский храм собственные статуи, дело едва не кончилось всенародным восстанием: только смерть императора избавила страну от новых бедствий.

Среди патриотично настроенных иудеев существовали различные группы и течения, по-разному относившиеся к захватчикам. Одним из них были садуккеи — партия власти, состоявшая из аристократов и консерваторов, строгих приверженцев Закона и обычаев, которые сохраняли лояльность Риму, считая его меньшим из зол. Им противостояли фарисеи, тогдашние «демократы» и популисты: они, наоборот, находились в оппозиции и отвергали любое сближение с язычниками, требуя скрупулезного соблюдения всех тонкостей еврейского Закона. Среди фарисеев выделялись особенно ревностные сторонники веры и национальной независимости — «зилоты», то есть «ревнители». Они призывали не платить налоги Риму и сопротивляться римской власти всеми способами, вплоть до вооруженной борьбы.

Правление римлян в Палестине сопровождалось почти непрерывной чередой бунтов и грабежей. Уже при первом прокураторе Копонии произошло восстание Иуды Галелиянина, объявившего себя мессией. Четвертому прокуратору Валерию Грату пришлось бороться с расплодившимся в Иудее бандами грабителей, главаря одной из которых он убил собственноручно. Пятый прокуратор Понтий Пилат взял из иерусалимского храма деньги на строительство водопровода, что привело к новому возмущению и бунту, жестоко им подавленному. При Куспии Фаде появился некий Февда, лжепророк, созывавший народ к реке Иордану, которую он обещал, подобно Моисею, перейти «аки посуху»; в дело вмешалась армия, и Февда был схвачен и казнен. Почти постоянно в Иудее являлись новые пророки и лжемессии, увлекавшие народ в пустыню, чтобы показать там невиданные чудеса, или обещавшие одним словом разрушить стены Иерусалима.

К середине I века взятки, жадность и жестокость таких прокураторов, как Марк Антоний Феликс и Луций Альбин, довели Палестину до точки кипения. К борьбе за независимость и национальному вопросу добавлялись религиозные распри и споры с соседями, часто вспоминавшими старые обиды. Евреи враждовали не только с римлянами, но и с самарянами, идумеями, сирийскими греками. При прокураторе Гессии Флоре местные греки осквернили синагогу, окропив ее кровью птиц, а когда евреи пожаловались на них Флору, прокуратор встал на сторону греков и посадил в тюрьму самих жалобщиков. Эти события и последовавшая за ними резня иудеев привели к восстанию, продолжавшемуся почти 8 лет и закончившемуся полным разгромом Иерусалима.

Первая община

На таком историческом фоне на свет тихо и почти незаметно появилась новая религия, получившая имя христианства. Христианская Церковь родилась в охваченном смутами Иерусалиме и была встречена современниками довольно безразлично, как частное и случайное явление, не обещавшее долгой жизни. Первое, что удивляет, когда смотришь на раннюю общину христиан, — насколько она мала. Кроме небольшого количества учеников, в нее входила кучка родных и друзей Иисуса, несколько женщин, странствовавших вместе с Ним по Иудее, — вот, собственно, и все. На общее собрание верующих приходило не больше 120 человек, которые могли уместиться в столовой большого дома. Скромное положение группы усугублялось тем, что апостолы были не местные жители, а провинциалы, бедные рыбаки с севера страны: в столичном Иерусалиме они чувствовали себя чужаками. В этом враждебном городе они находились в положении преследуемых, изгоев, которых в любой момент могли арестовать и убить, так же, как их Учителя. Первые христиане не обладали той смелостью и силой духа, которые обрели позже: напуганные казнью Иисуса, Его ученики сидели вместе, запершись в одной комнате, — «страха ради иудейского», как сказано в «Деяниях апостолов», — боясь выходить на улицу и пускать к себе чужих.

Однако скоро произошло событие, в котором многие христиане видят важное доказательство истинности своей религии, а неверующие — один из множества христианских мифов. В иудейский праздник Пятидесятницы на апостолов снизошел Святой Дух — одно из Лиц Святой Троицы, «утешитель», которого Иисус обещал послать Своим ученикам. После этого настроение и поведение общины резко изменилось. Христиане вышли из подполья и начали проповедовать свое учение на улицах, не боясь опасностей и угроз. В первый же день проповеди Петр и другие ученики Христа приобрели тысячи сторонников, число которых со временем только росло. В Иерусалиме возникло новое, невиданное и неслыханное прежде общество, иногда называемое «райской Церковью»: нечто вроде христианской коммуны, где никто ни имел собственности и все делилось поровну между всеми. «У множества же уверовавших, — пишут „Деяния апостолов“, — было одно сердце и одна душа; и никто ничего из имения своего не называл своим, но всё у них было общее… Не было между ними никого нуждающегося; ибо все, которые владели землями или домами, продавая их, приносили цену проданного и полагали к ногам Апостолов; и каждому давалось, в чем кто имел нужду». Члены этой общины жили уже как бы в царствии Божием: они ни о чем не заботились, не трудились, никем не преследовались, пребывали в постоянной радости и пользовались общей любовью.

Но это неземное и ничем не омраченное состояние всеобщего согласия (противники христианства отрицают, что оно вообще существовало) продолжалось совсем недолго. Вскоре выяснилось, что в среду первых христиан, имевших «одну душу» и общую любовь, уже прокралось неравенство. Проблема была в том, что исконные палестинские евреи имели более привилегированный статус, чем пришлые, приехавшие из других стран и считавшиеся как бы иудеями второго сорта. В то время в диаспоре жило примерно 4 миллиона евреев против 1-го в Палестине. Хотя они всегда поддерживали связь с родиной и ежегодно посылали деньги на храм, палестинские иудеи относились к ним с подозрением, считая, что на чужбине они растеряли свое религиозное рвение и поддались влиянию эллинской культуры. Таким «эллинам», как называли огречившихся собратьев, давали знать свое место и в христианской общине, обходя их вдов при раздаче милостыни. Это привело к разногласию между христианами и первому церковному конфликту, который пришлось решать апостолам.

Несмотря на то, что число членов Церкви все больше увеличивалось, ее положение принципиально не менялось. Спустя много лет это все еще была небольшая группа внутри иудейства, одна из многих, едва заметная не только Риму, но и самой Иудее. Группа эта казалась так мала и незначительна, что знаменитый еврейский историк Иосиф Флавий, живший в то же время и подробно описавший политическую и религиозную жизнь Иудеи, ни разу не упомянул о ней в своих книгах. Ни о каком мировом распространении учения Христа Его последователи не мечтали, их мысли шли не дальше проповеди в Иерусалиме и соседних городах. Для них весь мир был Иудеей: с нее начиналось спасение человечества, на ней же оно и заканчивалось. К тому же, христиане не отделяли себя от иудеев, считая, что остаются среди своих собратьев по вере, которые просто еще не успели сделать следующий шаг. Они продолжали ходить в Иерусалимский храм и придерживались всех внешних правил иудейской веры. Какое-то время существовало зыбкое равновесие двух вер, иудейской и христианской, и казалось, что христианство может просто мирно врасти в иудаизм.

Но эти иллюзии быстро рассеялись, подтвердив слова Ииуса о «новом вине», которое невозможно влить в «старые мехи». По мере успехов нового учения нарастало и недовольство иудеев христианами. Петра и других апостолов стали вызывать в иудейский Синедрион. В первый раз их просто задержали для объяснений и отпустили, потребовав прекратить проповедь; во второй — посадили в тюрьму; в третий — жестоко избили. Среди членов Синедриона тоже не было единства: многих смущала близость иудейской и христианской вер, различавшихся только именем Иисуса. Один из авторитетных фарисеев по имени Гамалиил даже предложил оставить все как есть, рассудив, что если христиане заблуждаются, их дело разрушится само собой, а если они правы, бороться с ними бесполезно. Но эту позицию, по-человечески мудрую и толерантную, никто не поддержал. Временное перемирие закончилось в тот день, когда проповедь одного из известных христиан, диакона Стефана, вызвала прямое столкновение с Синедрионом: Стефана арестовали, привели на суд и побили камнями за богохульство. Начались гонения на Церковь, в которых погибло около 2 тысяч христиан. Преследуемые иудеями, почти все приверженцы новой веры, кроме нескольких апостолов, бежали из Иерусалима.

Язычники

В первые годы почитатели Иисуса еще не назывались христианами, именуя себя «призванными», «верными» или «святыми». В Иерусалиме ученики Христа продолжали оставаться иудеями, своими среди своих, и для их особого обозначения не возникало надобности. Но после того, как в сирийской Антиохии — третьем по величине городе в империи, населенном в основном греками, — образовалась крупная община из язычников, потребовалось новое слово для определения секты, которую до сих пор считали чисто иудейской. Тогда и возникло понятие «христиан», то есть последователей Христа.

Ранняя Церковь не ставила перед собой задачи обращать «необрезанных» язычников. Если это и происходило, то стихийно и само собой, как описано в истории с апостолом Филиппом и евнухом: идя однажды по дороге в Газу, Филипп разговорился с ехавшим рядом эфиопом, рассказал ему об Иисусе и крестил его у ближайшего ручья. Это был импульсивный и единичный поступок, не имевший принципиального значения и не отменявший того факта, что вечное спасение готовилось только для евреев.

Появление обращенных из язычников привело христиан в замешательство. Прежде всего, было непонятно, нужно ли их вообще принимать в общину? Разве Иисус пришел спасать не своих, как Он сказал хананеянке: «Я послан только к погибшим овцам дома Израилева» (Мф. 15, 24). После бегства из Иерусалима христиане «никому не проповедовали слова, кроме иудеев» («Деяния апостолов»). Когда Корнилий, римский центурион, пожелал принять крещение, апостол Петр заявил, что ему, иудею, возбранено сообщаться или сближаться с иноплеменником. Сам Петр пришел к Корнилию только потому, что так повелел Бог: в мистическом видении к апостолу явился ангел и сказал, что ни один народ нельзя почитать чистым или нечистым. Но иерусалимские «святые», узнав о крещении Корнилия, стали упрекать уже самого Петра — не за то, что он крестил язычника, а за то, что «ходил к людям необрезанным и ел с ними». Только непосредственное откровение Святого Духа, данное Петру, убедило христиан принять язычников в Церковь, вопреки мнению и желанию большинства.

Когда этот вопрос был решен в пользу язычников, сразу возник новый: как быть с Законом и его требованиям, обращенными к каждому иудею? Иудаизм существовал веками, его заповеди в глазах евреев были священны, поскольку исходили от Самого Господа. Если христианство действительно продолжало веру отцов, то должно было следовать ее обрядам и традициям. Ключевым моментом в этом споре стало обрезание. Многие евреи-христиане прямо утверждали, что не обрезавшиеся не спасутся. Отказ от обрезания означал открытый и сознательный разрыв с иудаизмом, то же самое, что для христиан стал бы отказ от совместного причастия. В Антиохии вопрос об обрезании встал так резко, что апостолы Павел и Варнава, возглавлявшие общину в этом городе, отправились в Иерусалим, чтобы попытаться придти к общему решению и определить, как поступать с обращенными из язычников. С собой они взяли ученика Тита, христианина «нового типа» — крещеного язычника, не подвергнутого обрезанию.

Первое, что антиохийцы услышали в Иерусалиме, было требование обрезать Тита. Павел и Варнава ответили отказом и обратились к авторитету иерусалимских апостолов, которые созвали для решения этого вопроса специальное совещание — собор, позже названный «апостольским». Он проходил примерно в 49–51 годах в присутствии Петра, Иоанна, Павла и других апостолов и под председательством Иакова, двоюродного брата Иисуса. Этот первый в истории церковный собор постановил, что язычники могут спастись так же, как и иудеи, и никакого обрезания для крещеных язычников не требуется. Итогом собора стал краткий «моральный кодекс» христиан, в одной фразе сформулировавший то, что являлось обязательным для членов Церкви: «Угодно Святому Духу и нам не возлагать на вас никакого бремени более, кроме сего необходимого: воздерживаться от идоложертвенного и крови, и удавленины, и блуда, и не делать другим того, чего себе не хотите». В этой программе-минимум присутствовали два пункта, относившихся к практике иудаизма: не употреблять мяса, предназначенного в жертву идолам, и не есть удавленину (то есть убитых животных, из которых не выпущена кровь). Запрет идоложертвенного мяса означал отказ от язычества, а вопрос об удавленине имел практическое значение для христиан из язычников и иудеев, которые собирались на совместные трапезы. Из-за разногласий в этом вопросе еще много лет спустя во многих общинах христиане-иудеи и христиане-язычники питались отдельно.

Однако дальше произошло то, что потом много раз происходило в церковной истории: постановления собора не соблюдались. Собор и его решения были одно, а практика и жизнь — другое. Давление традиций и консервативного благочестия оказалось сильнее рекомендаций и мнений апостолов, которые и сами не раз подчинялись ему, отступая от собственных решений. Столпом иудео-христианства в Иерусалиме был Иаков, «брат Господень», прозванный за благочестие Праведным. Он вел аскетическую жизнь и был назореем, то есть «не пил ни вина, ни пива, не вкушал мясной пищи; бритва не касалась его головы, он не умащался елеем и не ходил в баню». Иерусалимские иудеи почитали Иакова не меньше христиан, постоянно видя его в Храме, где он проводил долгие часы в молитвах. Говорили, что его колени от постоянных молитв стали мозолистыми, как у верблюда.

Имея такого сторонника, иудео-христиане могли не опасаться недостатка в авторитетах. Общим настроениям поддался даже апостол Петр. Несмотря на откровение «ничего не почитать нечистым», во время поездки в Антиохию он отказался есть за одним столом с христианами-язычниками. Возмущенный этим поступком Павел раскритиковал Петра за то, что тот испугался мнения иудеев и стал скрывать свое общение с язычниками, подав пример общему «лицемерию». Но вскоре к сторонникам традиций присоединился и верный друг и соратник Павла — Варнава. Наступил момент, когда Павел остался единственным, кто пытался вести борьбу с иудейскими обрядами. Тем не менее, он упрямо стоял на своем, выступая против обрезания и соблюдения ветхозаветного закона. Спасаются не обрезанием, говорил апостол: после Христа это уже безразлично, а значит, и не нужно, — спасаются верой и любовью. Для Бога больше нет «ни иудея, ни эллина, ни варвара, ни скифа, ни раба, ни свободного, ни мужчин, ни женщин».

Оставшись без единомышленников в Антиохии, Павел покинул город и отправился в свои миссионерские путешествия, которые глубоко изменили христианство и придали ему новое содержание и форму.

Глава вторая. Четыре путешествия Павла

Немного биографии

Павла часто называли «вторым основателем христианства». Церковь многим обязана этой уникальной личности, сыгравшей в становлении новой религии одну из главных, а по мнению некоторых — решающую роль. «Апостол любви», как назвали его потомки, был тем человеком, который создал само христианское учение: не как собрание рассказов и притч, а как систему идей, основанных на рассуждениях и логике. Он был первым богословом, который сделал христианскую веру понятной уму, а не только сердцу.

По крови Павел принадлежал к чистокровной еврейской семье, чем всю жизнь гордился и что всегда любил подчеркивать при общении с евреями. В среде диаспоры смешанные браки среди иудеев и язычников были обычным делом, поэтому «чистые» евреи могли считаться чем-то вроде иудейской аристократии. В то же время род Павла вряд ли был слишком именитым: он нигде не называет имен своего деда и отца, как это было принято у священников и настоящих аристократов. Знатные евреи того времени составляли длинные генеалоги и доводили свои родственные связи вплоть до патриархов или даже самого Адама. Известно только, что отец апостола происходил из колена Вениаминова, и его мать, скорей всего, была из того же рода: браки между разными иудейскими коленами не приветствовались, и жениться полагалось на женщине того же колена, чтобы не смешивать кровь.

Павел не был единственным ребенком в семье: в «Деяниях апостолов» упоминается его старшая сестра, сын которой спас своего дядю от расправы иудеев в Иерусалиме и навестил его в тюрьме. Вполне возможно, что, как и в большинстве многодетных еврейских семей, у него было много и других братьев и сестер, но он нигде о них не упоминает и вообще ничего не говорит о своих родственниках. Братьев и сестер по крови ему заменили братья и сестры по вере.

До рождения Павла его родители жили в иудейском городе Гискал, но после нашествия римлян бежали на север в Тарс к своим родственникам или знакомым. Чем занимался отец Павла, точно неизвестно. Тарс был текстильный городок, но в нем жили и купцы, и кожевники, и «скинотворцы», т. е. изготовители палаток, — именно такое ремесло приписывает себе Павел в одном из своих посланий. Товар, судя всему, пользовался немалым спросом, потому что Павел с успехом продавал его во многих городах, куда попадал во время своих странствий. В любом случае, отец Павла был достаточно состоятелен, чтобы дать сыну хорошее образование и отправить его в Иерусалим к знаменитому законоучителю Гамалиилу, — лучшее, что мог тогда позволить себе еврей, решивший придерживаться иудейских, а не эллинских традиций.

Савл и Павел

При рождении Павлу дали имя Савл (по-еврейски это значит «вожделенный») — так звали известного по Библии царя Саула, еще одного представителя Вениаминова рода. На распространенном тогда на Востоке греческом языке имя Saoulos звучало не слишком благозвучно, означая что-то вроде «лодырь» или «кутила», но будущий апостол пользовался им только до тех пор, пока не обратил в новую веру проконсула Кипра по имени Сергий Павел, после чего и сам стал Павлом.

Римский гражданин

Павел от рождения был римским гражданином, что давало ему большие преимущества. Из 120 миллионов населения во всей Римской империи тогда было всего 4–5 млн. римских граждан. Статус гражданина давали за военную службу и услуги, оказанные Риму, но иногда он приобретался так же, как обыкновенно приобретаются такого рода привилегии, — за деньги. Иосиф Флавий, еще один знаменитый фарисей, утверждал, что богатые евреи не раз покупали себе это звание у римских наместников. В одной из тогдашних эпиграмм говорилось: «Только угля десять мер принеси, и получишь гражданство. А приведешь и свинью — будешь ты сам Триптолем» (известный греческий герой). Римское гражданство особенно ценилось на востоке, где его получали немногие: даже среди членов афинского совета только шесть процентов имели статус римских подданных.

Все римские граждане имели одинаковые права, независимо от происхождения и места жительства. Они занимали привилегированное положение среди других жителей империи, отвечая только перед непосредственными представителями Рима и не имея дела с местной властью. Гражданство давало им возможность чувствовать себя как дома в любой части империи. Римский гражданин мог свободно покупать землю и торговать везде, где находилась римская власть; его мог судить только римский суд, а не местный; он не подвергался телесным наказаниями и пыткам. Смертной казнью для гражданин служило сравнительно гуманное отсечение головы, а не жестокое распятие.

Римское гражданство было не только почетно, но и обременительно. Каждый гражданин считался служащим империи и того города, к которому он был приписан. В его обязанности выходили сбор налогов, работа полиции, судебные разбирательства, распределение городских доходов и имущественные поставки — провианта, почтовых лошадей, волов для перевозки грузов. Те, кто не мог собрать налоги, должны были выплачивать их из своего кармана. Богатым людям часто даже не требовалось покупать себе гражданство: города сами искали состоятельных людей, чтобы сделать их своими гражданами и навязать им службу. Необходимость служить вечно тяготела над римским гражданином, как над русскими дворянами при Петре Первом. Неизвестно, как Павел выполнял свои гражданские обязанности или как ему удавалось их избегать: об этом в Новом Завете ничего не говорится. Судя по его письмам, он, во всяком случае, был лояльно настроен к государству, питал уважение к властям и призывал повиноваться ее представителям и вообще начальству.

Как римский гражданин, Павел имел три имени (tria nomina): личное, дополнительное (родовое) и прозвище. Имя «Павел», которым он всегда себя называл, на самом деле было прозвищем, означавшим «малый» или «меньший», которое он переделал из еврейского Савл (Saoulos = Paulus). О его первых двух именах мы ничего не знаем. У римлян было сравнительно небольшое количество личных имен, из которых чаще всего использовались Марк, Луций, Гай, Публий, Авл, Децим и Квинт. Вместо родового имени некоренные граждане брали имена императоров или каких-нибудь выдающихся римских деятелей: Флавий в честь династии Флавиев или Туллий в честь Марка Туллия Цицерона. Павла могли звать, например, Гаем Юлием Павлом.

Фарисей

В своих письмах Павел с гордостью называл себя фарисеем и сыном фарисея. Фарисеи были разночинной интеллигенцией тогдашних евреев — люди не из самых знатных и не особенно консервативные, но образованные и обладавшие духом личной инициативы, что проявлялось, среди прочего, в более свободном толковании священной Торы. Фарисеи были первыми, кто нарушил привилегию священнического сословия левитов толковать и преподавать Закон: в отличие от саддукеев, они считали, что заниматься этим мог любой мужчина, у которого есть соответствующее призвание и таланты. Среди них появились свои учителя — раввины, в чью задачу входило обучение и разъяснение закона и предания. При этом они строжайшим образом исполняли все правила и требования закона, что было довольно нелегким делом.

В иудейской традиции жизнь и поведение верующего регламентировались до мельчайших деталей. Например, существовало 39 видов деятельности, которыми нельзя было заниматься в субботу (в том числе — готовить пищу), с тщательной регламентацией каждого пункта. Если запрещалось носить тяжесть, то строго оговаривалось, что тяжесть — это все, что превышает вес двух винных ягод. Со временем и эта оговорка детализировалась: тяжестью стали называть «пищу, равную по весу высушенной фиге; вино, достаточное для того, чтобы разбавлять в бокале; глоток молока; мед, необходимый для того, чтобы положить на рану; клочок бумаги, достаточный для того, чтобы написать таможенную декларацию; чернила, достаточные для написания двух букв алфавита». Строгость в исполнении закона была для фарисеев проявлением искренней веры и благочестия. Правда, по мнению христиан, они делали все это слишком формально, не вкладывая в свои поступки сердца и души, за что и удостоились порицания от Господа. В любом случае, принадлежность к фарисеям гарантировала определенный уровень образованности и полезные связи: ведь фарисейство было, помимо всего прочего, политическим движением и партией, которое имело большой вес в обществе и в трудном случае могло оказать серьезную поддержку.

В Иерусалиме Павел сразу проявил себя как ревностный и благочестивый иудей. Во время казни диакона Стефана он приглядывал за одеждой старших товарищей — очевидно, воров в городе хватало, — пока те, сбросив свои пестрые балахоны, швыряли в мученика камнями. Желая активней проявить себя в защите веры, Савл даже выпросил у Синедриона особую миссию — командировку в Дамаск, чтобы и там находить и изобличать христиан, кощунственно восставших против Закона. Но по дороге, еще не добравшись до города, он пережил внезапное обращение, кратко описанное в «Деяниях апостолов»: «Внезапно осиял его свет с неба. Он упал на землю и услышал голос, говорящий ему: Савл, Савл! что ты гонишь Меня? Он сказал: кто Ты, Господи? Господь же сказал: Я Иисус, Которого ты гонишь. Трудно тебе идти против рожна. Он в трепете и ужасе сказал: Господи! что повелишь мне делать? и Господь сказал ему: встань и иди в город; и сказано будет тебе, что тебе надобно делать». Ослепшего Павла спутники под руки привели в Дамаск, где он принял крещение и исцелился, прозрев одновременно и духовно, и физически.

После своего обращения Павел несколько лет странствовал в Аравии и проповедовал Христа в Дамаске, вызывая всеобщую ненависть иудеев и, очень часто, недоверие христиан, помнивших о его иудейском прошлом. Из Дамаска ему пришлось сбежать от разгневанных евреев, спустившись ночью с городской стены в веревочной корзине. Приехав в Иерусалим, он заручился поддержкой апостолов Петра и Иакова, которые признали его апостольские права и поручили проповедовать христианство в Сирии и Киликии, родных местах Павла. На соборе апостолов было решено, что Петр станет благовествовать учение Христа у иудеев, а Павел отправится к язычникам и заодно соберет средства для Иерусалимской церкви, страдавшей от разразившегося в Палестине голода.

Омовение рук у иудеев

Минимальное количество употребляемой при омовении воды составляло полторы яичных скорлупы. Сначала воду наливали на обе руки, подняв вверх пальцы: она должна была стекать с запястья, потому что, соприкоснувшись с нечистыми руками, сама становилась нечистой. Потом процедура повторялась еще раз, но теперь руки держали уже в обратном направлении, устремив пальцы вниз. В заключение каждую руку очищали потиранием сжатым кулаком другой руки. Правоверный иудей делал все это не только перед едой, но и перед каждым из подаваемых блюд.

Портрет Павла

Внешне Павел очень мало подходил для роли миссионера. Поздний портрет рисует его как невысокого лысого человека, невзрачного на вид, с кривыми ногами и горбатым носом. У него были неприятные глаза — подслеповатые и больные, вызывавшие желание «сплюнуть», как он сам написал в одном из писем. Болезненность и слабость Павла производили отталкивающее впечатление и настраивали против него людей. Он сам сознавал это качество и говорил, что «ангел сатаны бил его кулаками», чтобы он не превозносился.

Недостатки внешности можно было искупить красноречием, но Павел и здесь не проявлял ничего выдающегося. Недруги утверждали, что он силен в письмах, но слаб в речах. Правда, и письма Павла нередко были таковы, что вызывали недоумение даже у других апостолов. Петр откровенно писал, что в посланиях Павла есть «нечто неудобовразумительное». Еще меньше Павел поражал своей одеждой и внешней представительностью. Одевался он очень скромно и практично, как подобало человеку часто путешествовавшему и терпевшему многие лишения. Павел не носил ни тоги, полагавшейся римским гражданам, ни хитона и плаща-гиматия, как это делали странствующие философы и риторы. Обычно на нем была крепкая, простонародного вида накидка, которая по-латыни называлась paenula, а по-гречески — фелонь.

Секрет успеха Павла и сила его проповеди заключались в его исключительной натуре. Он был неординарной личностью, цельной и страстной, способной личным примером убеждать и увлекать слушателей. Несмотря на принципиальность и некоторую жесткость, в его характере трудно найти даже намек на религиозный фанатизм. Его письма полны любовью и нежностью к близким и друзьям, терпимостью и пониманием людей, умением их прощать. К человеческим слабостям Павла можно отнести разве что обидчивость: на апостола Марка, отказавшегося ехать с ним в Каппадокию, он разобиделся так, что отказался взять его с собой в следующее путешествие. В своих посланиях Павел часто и подробно жалуется на то, что его притесняют, что его все бросили, что его не ценят по достоинству. Однако в повседневной жизни это был человек обаятельный и располагающий к себе, вызывавший не только уважение, но и личную приязнь. Первое впечатление о нем бывало неблагоприятным, но у тех, кто знакомился с ним ближе, он вызывал искреннюю привязанность. В своих странствиях Павел обрел множество поклонников, учеников и друзей, которые любили и почитали его до самой смерти.

Кроме личного обаяния, Павел имел немало других качеств, помогавших ему нести трудное призвание миссионера. Он был вынослив и работоспособен, трудолюбив и находчив в удовлетворении житейских нужд. Он зарабатывал на жизнь своими руками, не желая никого обременять расходами, и считал, что каждый апостол должен обеспечивать себя сам. Чтобы не быть никому в тягость, днем он проповедовал, а по ночам шил палатки на продажу. В трудные минуты Павел демонстрировал редкое самообладание, мужество и терпение. Его способность к выживанию была просто удивительна. «Я гораздо более был в трудах, — писал он о себе, — безмерно в ранах, более в темницах и многократно при смерти. От Иудеев пять раз дано мне было по сорока ударов без одного; три раза меня били палками, однажды камнями побивали, три раза я терпел кораблекрушение, ночь и день пробыл во глубине морской; много раз в путешествиях, в опасностях на реках, в опасностях от разбойников, в опасностях от единоплеменников, в опасностях от язычников, в опасностях в городе, в опасностях в пустыне, в опасностях на море, в опасностях между лжебратиями, в труде и в изнурении, часто в бдении, в голоде и жажде, часто в посте, на стуже и в наготе». Римляне жестоко избили его в Филиппах, а в Эфесе посадили в тюрьму и снова избили, подвергнув бичеванию; еще раньше он едва не погиб после побивания камнями в Листре. Павел был еще не стар, когда говорил, что «внешний его человек тлеет». Огромной усталостью веет от его просьбы, чтобы «никто впредь не отягощал его, ибо он носит язвы Иисуса Христа на теле своем».

Но, пожалуй, самое главное было в том, что Павел обладал замечательно сильным и гибким умом. Это видно прежде всего по его письмам, которые составляют значительную часть Нового Завета. Широта кругозора и глубокое знание людей позволяли Павлу легко адаптироваться к любой среде. Он старался стать своим в любом месте, где протекала его проповедь: для иудеев быть иудеем, для язычников — язычником, для просвещенных — просвещенным, для невежд — невеждой. Дипломатичность, даже изворотливость не раз выручали его в трудных ситуациях. Когда его привлеки к суду Синедриона, он ловко использовал разногласия между саддукеями и фарисеями, воззвав к последним: «Я фарисей, меня судят за нашу веру!» — чем вызвал смятение и споры между судьями. Павел знал, где и как можно и нужно говорить, везде умел выбрать походящий тон и правильную лексику, учитывая то, к кому он обращался: греческим философам, римским солдатам или правоверным иудеям. Среди других апостолов, более прямолинейных и простодушных, он напоминал Протея, принимавшего тот облик, который помогал ему извлечь максимальную выгоду в конкретной ситуации. Цель у него всегда была одна, но он шел к ней благоразумно и осторожно, тщательно взвешивая обстоятельства и опираясь на свой опыт и понимание человеческой природы. Такой человек мог бы добиться многого в любой области, и христианство сильно выиграло от того, что именно Павел стал его провозвестником в языческом мире.

Как путешествовали в Римской империи

Как и всем апостолам, Павлу приходилось постоянно странствовать. Дальние поездки в Древнем Риме были обычным и широко распространенным делом. Империя позаботилась о том, чтобы создать для этого сравнительно комфортные условия, похожие на те, что существовали в Европе в начале XIX века. Путешественники наслаждались царившим в провинциях миром, торжеством порядка и общим духом гуманности и культуры, который римляне распространили до дальних уголков страны. В отличие от Европы, внутри Древнего Рима не было никаких границ: отправляясь в любое место, странник оставался у себя дома, в родном государстве, где действовали одни и те же законы и употреблялся один язык. Частым и продолжительным путешествиям способствовали широкие родственные связи, обилие гостиниц и хорошие дороги.

О римских дорогах стоит сказать подробнее. Они расходились от золотого столба на форуме Рима (отсюда пословица — «все дороги ведут в Рим») до самых границ империи. Фундамент этих образцовых трасс составляли мощные каменные блоки, засыпанные гравием и утрамбованной землей с легким наклоном в сторону обочин — для стока воды. Через каждую милю (римская миля — это 1000 двойных шагов, примерно 1.5 км) на обочинах стояли мильные камни с указанием расстояний до ближайших населенных пунктов, поэтому путник всегда точно знал, где он находится. Для удобства путешественников существовали дорожные карты с подробным обозначением развилок, населенных пунктов, постоялых дворов (правда, с нашей точки зрения, их делали на довольно неожиданных вещах: кубках, серебряных блюдах и т. д.). Кроме того, ориентирами служили многочисленные храмы и мавзолеи, попадавшиеся по дороге: решив отдохнуть, усталый путник мог зайти и помолиться Меркурию, считавшемуся покровителем путешествий, или Диане, защищавшей дороги, или какому-нибудь местному богу, с удовольствием принимавшему дары от чужестранцев. Естественные препятствия римляне преодолевали с помощью инженерного мастерства: над речными руслами и оврагами строили крепкие мосты, на больших реках устраивали паромные переправы, в горах прорывали туннели. Государственные курьеры перемещались по таким дорогам с огромной для того времени скоростью, пользуясь системой почтовых станций, которые стояли друг от друга на расстоянии в 10–15 км и где всегда можно было получить свежих лошадей.

С гостиницами дело обстояло намного хуже. Их было много, но они предоставляли так мало комфорта и имели такую дурную репутацию, что путешественники побогаче и посолидней старались ночевать у знакомых или останавливаться на свежем воздухе, разбивая переносные палатки. Обычно такие придорожные заведения носили громкие названия и украшались изображениями благородных птиц или драконов, а рекламные надписи у входа заманивали посетителей, обещая хороший стол, мягкую постель и покровительство богов. На деле бедным и неприхотливым странникам, которые хотели иметь хоть какой-то ночлег и сносную еду, доставались невыносимая духота, шум, насекомые, теснота помещений и сомнительное общество, состоявшее в основном из конюхов и погонщиков мулов. Чаще всего подобные заведения предоставляли и другие услуги, о чем можно судить по эротическим фрескам на стенах одной из таверн в Помпеях и по сохранившемуся до наших дней разговору между трактирщиком и постояльцем: «С тебя один асс за хлеб. — Согласен. — И восемь ассов за девицу. — Тоже верно. — И два асса за мула. — Этот мул меня разорит!»

Богачи обычно путешествовали в колясках и наемных экипажах, но Павлу на такой комфорт рассчитывать не приходилось. Люди небогатые ходили пешком или ездили на мулах — выносливой помеси лошади и осла, созданной римлянами. В дороге они не имели никакой защиты от непогоды, кроме дорожного плаща. Но самая большая опасность исходила от разбойников, грабивших путников даже в самом сердце империи — Италии. Поэтому путешественники при каждом удобном случае присоединялись к свите какого-нибудь чиновника или следовали за отрядом солдат, гарантировавшем им безопасность от грабителей.

Из-за трудности путешествий в античном мире всегда был важен принцип гостеприимства. Без местных связей иноземцу трудно было доказать, кто он такой. Ездившие по делам купцы заботились о том, чтобы в каждом городе были знавшие их поручители из уважаемых граждан, чтобы в случае надобности удостоверить их личность перед властями и судом. Иудеям в этом смысле было проще, поскольку в I веке вся империя была опутана целой сетью синагог. Евреи обитали почти во всех крупных городах востока и запада, от Сирии до Ливии, от Рима до Александрии, поддерживая между собой тесные дружеские и семейные связи и ведя интенсивную торговлю. Еще важней были родственные отношения: именно поэтому Павел, Варнава и их помощник Марк сначала отправились на остров Крит, в город Саламин, где находилась родина Варнавы.

Евреи и язычники

Не будь этой удобной цепочки из еврейских общин и синагог, Павлу вряд ли удалось бы так стремительно перемещаться по стране и так быстро распространять новое учение. Еврей был своим везде, где существовала местная диаспора. Новичка, даже если лично его никто не знал, встречали здесь как родного человека, предлагали помощь и кров, забрасывали вопросами о новостях, приглашали на религиозные собрания и т. д. Проповедь Павла всегда происходила по одной схеме: он приходил в новый город, обращался в еврейскую общину, посещал субботние собрания и произносил речь в виде комментария к Священному Писанию. Во время выступлений Павел много говорил о личном опыте и опыте других апостолов: как он стал христианином, как встретил Христа на пути в Дамаск и пережил обращение, о чем учил Иисус и что происходило на Тайной вечере. Он старался внести в проповедь живой, личный элемент, заразить других своим примером, силой своей веры. Не были чужды Павлу и чудеса. На Крите он ослепил язычника Вариисиуса, именовавшего себя магом и пророком, а в Троаде вернул к жизни юношу, упавшего из окна дома. В Эфесе он исцелял больных, которые вместо лекарств обвязывались его поясом и другими частями одежды.

Только если проповедь среди иудеев оказывалась неудачна, апостол обращался к прозелитам (то есть приверженцам иудаизма, обращенным из язычников) и уже в последнюю очередь — к язычникам. Евреям, имевшим тысячелетнюю традицию иудейской веры, было труднее принять новое учение, чем язычникам, ничего не слышавшим ни о иудейском Боге, ни тем более о Христе. Иудеи видели в христианстве кощунственное извращение веры, предательство традиции и заветов предков, богохульство, ложь и соблазн. Первая проповедь апостола обычно вызывала у евреев недоумение, которое быстро перерастало в открытую вражду. Чем больше иудеи узнавали Павла и его «благую весть», тем ожесточенней его преследовали. Следуя за ним из города в город, они старались расправиться с ним сами или уничтожить руками римлян. В Листре евреи побили апостола камнями за богохульство, а в Коринфе пожаловались властям, что он учит чтить Бога не по закону. Павла такое отношение в конце концов ожесточило. Он был искренним патриотом и говорил, что любит свой народ настолько, что ради него готов отказаться даже от вечного спасения. Павел всегда верил и думал, что евреи избраны Богом и рано или поздно спасутся, познав и приняв Христа. Но упорное сопротивление проповеди Христа заставило его сказать евреям немало горьких слов. «Вам первым надлежало быть проповедану слову Божию, но как вы отвергаете его и сами себя делаете недостойными вечной жизни, то вот, мы обращаемся к язычникам». Или еще резче: «Кровь ваша на главах ваших; я чист; отныне иду к язычникам».

Впрочем, реакция язычников тоже редко бывала дружелюбной. В Листре, где Павел излечил хромого, его и Варанаву встретили как языческих богов: Варнаву, более представительного, приняли за Зевса, а разговорчивого Павла — за Гермеса. Местный жрец даже хотел принести им жертву. Но теплый прием оказался следствием недоразумения, и путникам пришлось разубеждать жителей и объяснять, что они не боги, а слуги Божьи. В Филиппах местные жители обвинили Павла и его спутников, что «сии люди, будучи Иудеями, возмущают наш город и проповедуют обычаи, которых нам, Римлянам, не следует ни принимать, ни исполнять». На самом деле, авторов жалобы волновала не чистота римских нравов, а финансовый интерес: они рассердились на Павла за то, что он лишил пророческого дара местную рабыню, которая приносила им доход. Теми же мотивами было вызвано возмущение против Павла в Эфесе. Здесь находилось одно из 7 чудес света — знаменитый храм Артемиды со статуей многогрудой богини, которая, как считалось, упала с неба. В городе процветал культ Артемиды, привлекавший огромное число туристов и паломников. Вокруг него кормилось множество людей: ювелиров, изготовлявших миниатюрные модели храма, мясников, продававших жертвенное мясо, целителей и заклинателей, торговавших снадобьями и талисманами. Проповедь нового Бога грозила отобрать у всех этих людей доходное ремесло, поэтому против Павла вспыхнуло возмущение, едва не кончившееся расправой.

Что касается римлян, то большинство из них не понимало и не замечало христианства, пока оно не затрагивало их личные интересы и не нарушало римскую законность. В Коринфе на жалобы иудеев проконсул Галлион, брат знаменитого философа Сенеки, равнодушно ответил, что не видит в этом никакого преступления и не хочет разбираться в иудейских дрязгах. Он отпустил Павла, не заинтересовавшись ни его личностью, ни проповедуемым им учением. В Филиппах после доноса евреев Павла с товарищами арестовали, отобрали одежду, избили палками, посадили в тюрьму и забили ноги в колодки; но на следующий день, узнав о римском гражданстве Павла, местные власти извинились и отпустили его на свободу: закон сурово карал тех, кто не соблюдал права граждан. Законопослушные римляне сами не раз защищали Павла от разгневанных иудеев и даже спасали его от смерти. Так было в Иерусалиме, где римские солдаты вырвали апостола из рук разбушевавшейся толпы.

Путешествия

Маршруты первых трех путешествий Павла хорошо известны. Начав с Крита, он перебрался в Малую Азию и прошел по южным и восточным областям современной Турции — гористой и пустынной местности с малочисленным и полудиким населением. Цицерон, побывавший в этому краю примерно ста годами раньше, писал о нем как о жалком и убогом месте, где живет только неотесанная деревенщина. Путникам все время приходилось ехать по голой и пустой равнине, где изредка встречались стада ослов; в дороге было холодно, особенно по ночам, источников попадалось мало, поэтому воду приходилось покупать. Встречавшиеся по пути города больше походили на деревни, огороженные частоколом, где порой даже не говорили по-гречески. Зато местные горы славились разбойничьими шайками, которых римляне не могли извести в течение нескольких столетий. Когда Павел писал, что его не раз грабили разбойники, скорей всего, он имел в виду именно эти места.

Павел не был свободен в своих перемещениях. В это время уже существовали границы миссий разных апостолов, которые не должны были пересекаться: во-первых, чтобы не тратить время зря, во-вторых, чтобы не создавать разногласия и смуту в общинах, основанных разными апостолами. В Малой Азии Павел оказался так тесно зажат между уже занятыми сферами влияния, что ему пришлось перебраться в Европу — девственную территорию, где еще не проповедовал ни один апостол. Здесь он посетил греческие Филиппы, Фессалоники, Афины и Коринф. В Фессалониках его снова арестовали, но у него нашелся родственник и поручитель, некий Иасон, вызволивший его из тюрьмы. В Афинах апостола возмутили нагие «идолы» и привлек храм бога-целителя Асклепия: Павел был неравнодушен к медицине.

Но больше всего его заинтересовали знаменитые афинские философы. Кто, как не они, мудрецы, любители истины, могли принять живую и высшую истину по всей ее полноте — Иисуса Христа? Павел сделал попытку обратить последователей школы стоиков и эпикурейцев, которые собирались на городской площади и беседовали на философские темы. Он произнес речь, по-риторски умелую и искусную, начав с похвалы афинян за благочестие и упомянув стоявшую в городе статую «неведомым богам», которых он переделал в «неведомого Бога», отождествив его с Христом. Сначала толпа слушала его внимательно, но когда Павел заговорил о воскресении из мертвых, его репутация сразу упала: его сочли несерьезным человеком, «суесловом», который вместо философских истин проповедует какие-то сказки. «Об этом мы послушаем в следующий раз», — насмешливо бросили греки и разошлись по своим делам.

В первые годы путешествий Павел часто переезжал из города в город, но позже предпочитал подолгу оставаться в каком-нибудь крупном центре: сказывались возраст и накопившаяся усталость. В двух городах, Коринфе и Эфесе, он провел в общей сложности четыре года. Коринф был богатым морским портом, торговой и деловой столицей Греции и местом проведения знаменитых Истмийских игр. В этом космополитичном центре, известном своими публичными домами и развращенностью нравов, Павел обрел богатого покровителя Гая, на вилле которого он подолгу гостил и работал. Эфес — четвертый по величине городе после Рима, Александрии и Антиохии, столица Малой Азии и резиденция проконсула, — стал для апостола почти вторым домом, где его окружали самые близкие и дорогие люди.

Во время своих странствий Павел нашел немало верных последователей и преданных друзей. Среди них был Тимофей, сын грека и иудейки, один из любимых его учеников, к которому он относился как к родному сыну; Онисифор, беглый раб, спасенный им от разгневанного хозяина; Аполлос, красноречивый и хорошо образованный юноша из Александрии; Лука, странствующий врач, будущий автор Евангелия и Деяний; собратья апостола по ремеслу палаточники Акилла и Прискилла, муж и жена, изгнанные вместе с другими иудеями из Рима по указу императора Клавдия. В ближний круг апостола входили также его первый помощник евангелист Марк, с которым они снова помирились, Тит, Иуст из Коринфа, Аристарх Македонянин. Среди последователей Павла всегда оказывалось много женщин, часто первыми отвечавших на его проповедь и помогавших ему во время странствий. В Листре это были Лоида и Евника, бабка и мать Тимофея, в Афинах — Дамарь, жена Дионисия Ареопагита, в Кенхрее — коринфянка Фива, ставшая потом диакониссой.

Трудности в первых общинах

С новыми христианами, обращенными Павлом, дело обстояло не так благополучно, как можно было ожидать. Среди них попадались самые разные люди: иудеи и греки, нищие и богачи. В одной группе могли оказаться владелец крупного поместья и его беглый раб. Склонности и вкусы у всех тоже были разные: одни строго держались иудейства и предпочитал в простоте душевной петь псалмы, других больше интересовали чудеса Иисуса, третьи были настроены экзальтированно и мистично, переживали по три откровения за день и начинали «пророчествовать» прямо на собраниях, говоря на непонятных языках. Павел благоразумно пытался сдерживать таких людей, введя специальный регламент на пророчества: не больше двух-трех «выступлений» на одном собрании с обязательным их толкованием.

Правила и нормы христианской жизни тоже соблюдали далеко не все. Некоторые христиане из язычников продолжали есть жертвенное мясо, участвуя в праздниках, которые начинались с жертвоприношений и заканчивались поеданием мяса убитых жертв. Павел старался относиться к этому терпимо, различая веру в языческих божеств и необходимость традиций, которым продолжали следовать многие новообращенные. Поэтому тем, кто оказался в гостях у язычников, он советовал не заботится о том, что за мясо им предлагают в угощение, и есть все спокойно. Если же им скажут, что это мясо жертвенного животного, следует отказаться: не потому, что такая пища сама по себе вредна (это безразлично, потому что «пища не приближает к Богу»), но чтобы не искушать других. Гораздо больше Павел осуждал тех, кто приходил на священную трапезу христиан только для того, чтобы поесть, и набрасывался на еду, даже не дожидаясь других братьев. Ему приходилось разъяснять, что не для этого они собираются на трапезу, что здесь им даются плоть и кровь Христова. А кто голоден, тот пусть сначала наестся дома и тогда приходит.

Но главные проблемы исходили не изнутри общины, а извне. Из Иерусалима по пятам Павла следовали приверженцы иудейского Закона, которые, опираясь на авторитет Петра, старались перетянуть обращенных Павлом христиан на свою сторону. Павел видел, как единая вера «святых» постепенно раскалывалась на группки и секты. Выяснялось, что новообращенные христиане непостоянны и нетверды, готовы последовать чуть ли не каждым новым проповедником, увлечься новой верой или новым толкованием учения. Пока Павел был в Коринфе, в Фессалониках началась смута, связанная с приходом новых проповедников: среди членов общины распространились апокалиптические настроения, все ждали конца света, никто не работал, только молились. Коринфская община тоже распалась на группы по именам лидеров, которых они считали своими руководителями: кифины, то есть обращенные Петром (Кифой на греческом), аполлосовы, павловы. В ответ Павел пытался противопоставить раскольникам принцип христианского единства: «Один Бог, одна вера, одно крещение».

Падала и нравственность. Павел в одном из посланий упоминал, что в общине появился некто, кто живет с женой собственного отца, и предлагал изгнать его из общества верных. Другие вели тяжбы между собой и обращались для этого к светскому суду. Апостол считал это постыдным для христиан, которые должны быть судимы своими братьями, а не язычниками.

Не успевая лично бывать везде, где требовалось его присутствие, Павел начал писать письма. В них он излагал свою жизнь, учение, исправлял ошибки и заблуждения в общинах, отвечал на вопросы. Писать собственноручно у римлян было непринято, это считалось занятием рабов-ремесленников, поэтому Павел диктовал письма вслух и удостоверял их своей подписью: «Приветствие моею рукою, Павловой, что служит знаком во всяком послании». Послания Павла были не просто частными письмами: их читали на общих собраниях, как вразумление и руководство к действию. Это были самые ранние христианские тексты, появившиеся еще раньше, чем Евангелия.

Римское письмо

Письма в Риме писали часто, но почта существовала только для официальной переписки. Частные послания доставляли кто как мог — со знакомыми, курьерами, торговыми людьми и т. д. Письма обычно были краткими: приветствие, краткая информация, пожелания. Было принято писать лаконично, в пределах 300 слов. Письма писались на листьях папируса густой тушью, тростниковым пером, без пробелов и знаков препинания, стараясь уместить все на одном листе. Лист сворачивали в трубочку, перевязывали и запечатывали, а с внешней стороны писали адрес.

Смута в Иудее

После долгих путешествий обратный путь в Палестину стал для Павла не столько возвращением домой, сколько движением навстречу гибели. Апостола томили дурные предчувствия, что в Иерусалиме его ждут «узы и скорби». В свой любимый Эфес, на который Павел потратил два года, он даже не заехал, зная, что местные иудеохристиане настроены против него.

В Иудее апостола встретили брожение и беспорядки. Прокуратор Феликс боролся с бурной волной националистических и мессианских движений. То и дело в окрестностях города появлялись новые пророки и чудотворцы, увлекавшие за собой народ и обещавшие освобождение народа и Израиля. В самом Иерусалиме начался террор так называемых «сикариев» (по латыни sicairas означает «палачи» — слово, производное от названия короткого кинжала). Это было радикальное крыло партии фарисеев, грозившее смертью всякому, кто поддерживает римлян и отворачивается от веры отцов. В любой момент в толпе на площади или на узкой улочке сзади мог появиться человек со спрятанным под одеждой маленьким кинжалом: один быстрый удар, и труп оставался лежать на земле, а убийца бесследно исчезал. Иосиф Флавий, живший в то время в столице Иудеи, писал, что «каждый ожидал внезапной смерти».

Римляне держали город под контролем, расположив войска в крепости Антония, стоявшей высоко над городом. Несмотря на это, в Иерусалиме то и дело происходили вспышки возмущения и стычки с армией. Во время Пасхи какой-то солдат с насмешкой показал паломникам неприличный жест, и его стали забрасывать камнями; в город вошли военные отряды и началась давка, в которой погибло 20–30 тысяч человек.

Приехав в Иерусалим, Павел сразу попал в атмосферу вражды и обвинений. Местные христиане упрекали его в отступлении от закона и отрицании обрезания. Чтобы не оказаться отщепенцем в иерусалимской Церкви, Павлу пришлось доказывать, что он правоверный иудей, следующий всем древним ритуалам. Он согласился пройти специальный обряд очищения, включавший жертвоприношение в иудейском храме и продолжавшийся целую неделю. Но это не помогло: Павла обвинили в том, что ввел в святое место необрезанного язычника — своего ученика Трофима. Это считалось преступлением, которое каралось смертью. Павла схватили и потащили за город, чтобы убить. Спасли апостола только римские солдаты, следившие за всем происходящим с крыш домов; они буквально вынесли его на руках из толпы, кричавшей: «Смерть ему!» Командовавший войсками трибун Клавдий Лисий приказал арестовать Павла, заковать в цепи и посадить в крепость для разбирательства дела.

После ареста Павла доставили на суд Синедриона, где он вел себя как заправский адвокат и умело сыграл на партийных разногласиях между фарисеями и саддукеями, заявив, что все дело вовсе не в Иисусе и не в христианстве: просто саддукеи преследуют его за фарисейскую веру в воскресение. Фарисеи охотно поддержали своего собрата и заявили, что не видят в нем ничего дурного. В самом деле, что плохого в том, что он проповедует воскресение из мертвых? Кто знает, может быть, с ним действительно говорил ангел или дух? Дело начинало все больше запутываться, и трибун Лисий, узнав, что Павел не местный, отправил его к проконсулу Сирии Феликсу, временно заменявшему более крупное начальство — прокуратора Кесарии.

В Кесарии Павел снова выдвинул свою версию, что саддукеи преследуют его за учение о воскресении. Защищаясь перед Феликсом, он старался показать себя не христианином, а фарисеем, законопослушным гражданином и верным своего сыном народа, которого враги пытаются очернить из политических соображений. Павел повел свою речь так, что к нему было невозможно придраться с точки зрения закона: он служил вере своих предков, что одобрялось Римом; он пережил мистическое видение, что не его вина и что в то время признавалось вполне возможным; наконец, получив озарение от Бога, он проповедовал только то, что уже давно было предсказано Моисеем и пророками: Христос первым воскреснет из мертвых и «возвестит свет» иудеям и язычникам. Наконец, видя, что положение складывается не в его пользу, Павел потребовал предоставить его «суду кесаря»: это означало, что его должны отправить в Рим для прямого суда императора, на который он имел право как римский гражданин.

В Риме

Четвертое, и последнее, путешествие Павел совершил не по своей воле: почти все оно прошло под конвоем и в кандалах. Павла отправили в Рим под охраной во главе с центурионом Юлием, мягким и разумным человеком, который благожелательно относился к узнику и по дороге позволял ему сноситься со своими друзьями и получать от них помощь. На место суда арестантов обычно доставляли пешком, «по этапу», но в Кесарии нашлось попутное судно, поэтому Павел отправился морем. Плавание оказалось долгим и опасным: попавший в шторм корабль две недели носило по волнам, пока не выбросило на мель. Только через полгода, чудом спасшись после кораблекрушения и укуса змеи, Павел перезимовал на острове Мелит и благополучно добрался до Италии.

Весь сухопутный отрезок пути от Путеол до Рима апостол и его спутники прошли пешком, толкаясь среди толп людей с вьючными животными и страдая от москитов и грязной воды. Двигаясь по Апиевой дороге, они преодолевали по 20 км в день, а ночью останавливались в тавернах и на постоялых дворах, где можно было поесть и переночевать. К этому времени в Риме было уже много христиан, которые почтительно встретили великого апостола на Аппиевой площади и проводили в город. В Риме Юлиан сдал арестантов местным властям, и Павел поселился в частном доме вместе с охранявшим его воином, ожидая суда. По закону римскому гражданину, находящемуся под судом, дозволялось вести обычную жизнь под надзором полиции: это было что-то вроде современной подписки о невыезде. В таком положении он провел еще два года, проповедуя учение Христа и дожидаясь своих обвинителей из Иудеи. Но никто так и не явился: между иудеями Рима и Палестины было мало общения, и после того, как Павел уехал из Иудеи, все быстро успокоилось и дело кончилось ничем.

Конец жизни Павла — уже не факты, а легенда. По одной из версий, он проповедовал в Испании, снова побывал на Сицилии и Крите, посетил Сирию и Македонию и обошел многие из основанных им церквей. В Эфесе его арестовали и вновь отправили пешком в Рим, где тогда царствовал Нерон, объявивший себя богом. Из тюрьмы Павел написал письмо к Тимофею, жалуясь на то, что все «асийские оставили его», верным остался только Онисифор, который сам нашел его в Риме и помогал ему. Похоже, в это трудное время вокруг Павла осталось совсем мало людей, среди них три или четыре верных ученика: Лука, Марк, Тимофей. Наконец, Павлу был вынесен смертельный приговор. Его вывели за город на Остийскую дорогу, где и совершилась казнь. Он помолился, глядя на восток, потом «склонил голову и не произнес более ни слова».

Как римский гражданин, Павел был не распят, а обезглавлен. На месте его казни христиане поставили памятный знак, и через несколько веков здесь появилась церковь Сан-Паоло-фуори-ле-Мура, одна из четырех крупнейших базилик Рима. Под ее алтарем до сих пор хранится невскрытый саркофаг с останками Павла. Внутри самой церкви по периметру расположены медальоны с портретами всех римских пап, из которых некоторые еще остаются пустыми. По преданию, как только будут заполнены все медальоны, история человечества закончится и наступит конец света.

До края земли

Евангелист Лука подробно описал путешествия Павла, и некоторые эпизоды его жизни мы знаем буквально по часам. Плавание апостола из Кесарии в Путеолы напоминает капитанский судовой журнал: с подробностями установки парусов, измерениями глубины и точными сведениями о числе пассажиров. Лука дотошно сообщал, что на борту было 76 человек, включая корабельную команду, солдат и арестантов, что шторм продолжался две недели и под конец пришлось выбросили в воду весь груз и даже личные вещи, чтобы облегчить судно. Он увлекательно рассказал о том, как корабль сел на мель, и матросы хотели сбежать с него на лодке, а солдаты — перебить пленников, чтобы они не могли скрыться в суматохе. Трудно представить себе более детальное и добросовестное повествование.

Другим апостолам повезло меньше: у них не было собственных биографов. Кроме миссионерских поездок Павла, сегодня более или менее достоверно известно только о смерти двух Иаковов: Старшего, брата Иоанна Богослова, и Младшего, «брата Господня» по прозвищу Праведный. Оба были казнены в Иерусалиме по приговору Синедриона: старшему отрубили голову мечом, а младшего побили камнями и сбросили с крыши Храма, где он часто молился. По легенде, тело Иакова Старшего было положено учениками в лодку и долго плавало по морю, пока не пристало к берегу на западе Испании. В IX веке саркофаг апостола случайно обнаружил местный епископ, и на месте находки был воздвигнут храм и город Сантьяго-де-Компостела — одно из главных мест паломничества у западных христиан. Что касается Иакова Младшего, его больше почитали в самом Иерусалиме: здесь еще долго хранили в качестве реликвии резное кресло, на котором он часто восседал.

Сведения о других учениках Христа почти целиком умещаются в одной фразе Оригена: «Фома получил в удел для проповеди Парфию, Андрей — Скифию, Иоанн — Азию, где и скончался в Эфесе; а Петр — в Понте, Галатии, Вифинии, Каппадокии и Асии проповедовал иудеям рассеяния и, наконец, прибыв в Рим, был распят вниз головой». Остальное было сочинено позже, сотни лет спустя, в виде апокрифических мифов и сказаний, написанных разными благочестивыми людьми. Читать эти произведения довольно трудно и часто неловко. Обычно это сложные и подробные истории со множеством действующих лиц, похожие на авантюрный роман, к тому же не очень увлекательный. Вот типичный сюжет «апостольского романа»: приехавший в новое место апостол изгоняет беса из дочери важного сановника, разгневанный царь принимает его за колдуна, но когда тот исцеляет от неизлечимый болезни его брата или жену, охотно принимает христианство вместе со всеми приближенными. В этих книгах встречается множество чудес, воскрешенных юношей, оклеветанных девственниц, злобных жрецов и говорящих животных. В «Деяния апостола Иуды Фомы» дикие ослы не только беседуют с апостолом, но и произносят длинные речи перед народом. Очень часто в апокрифах описывается борьба со злыми силами, воплощенных в отвратительных языческих жрецах и духах тьмы. Например, Иоанн Богослов проводит много времени в поединках с магами, наподобие тех, какие апостол Петр устраивал против Симона-волхва. На острове Патмос Иоанн вступает в публичное соревнование с местным жрецом Кнопсом и разоблачает его бесовские фокусы, утопив колдуна в море. В другом эпизоде он проявляет еще большее могущество, показав себя истинным «сыном грома» (прозвище, которое дал ему Иисус): «Иоанн, воздев руки к небу, начал молиться — и тотчас настала на земле жара и зной великий, и попадало из множества людей до 200 человек, и все они умерли, а прочие едва пришли в себя от страха и умоляли Иоанна о милости, ибо ужас и трепет напали на них. Когда же Иоанн помолился Богу, все умершие воскресли, и припали все к Иоанну и, уверовав во Христа, крестились».

Так или иначе, христианские предания и исторические факты говорят о том, что лучи новой веры быстро расходились от Иерусалима по всему Востоку. Если верить традиции, Иоанн и Филипп проповедовали в Азии, а Фома, Симон Зилот и Иуда Иаковлев (он же апостол Леввей и апостол Фаддей) — в Парфии, объединявшей Персию, Армению и Месопотамию. Петр и Андрей, Варфоломей и Матфей выполняли свою миссию в Боспорском царстве, расположенном на черноморском побережье. Варфоломей путешествовал также у «индов», проповедовал в Албании и скончался в Армении. Впоследствии, когда александрийский епископ Пантен отправился с миссионерской целью в Индию, он обнаружил там Евангелие от Матфея, оставленное Варфоломеем.

Об апостоле Фаддее в разных преданиях говорится по-разному: по одной версии он мирно скончался в Финикии, по другой — мученически погиб в Египте или Армении. Насколько достоверны такие сведения, можно судить по тому, что местом смерти Матфея называют и Сирию, и Финикию, и Абиссинию, а Симона Зилота — пять или шесть мест, от реки Евфрата до Грузии и Британии. Немного больше говорится об апостоле Андрее: он жил на северном побережье Черного моря, вероятно, бывал в Крыму и скончался в городе Патры, откуда его мощи были позднее были перенесены императором Констанцием в Константинополь. Что касается апостола Фомы, то он проповедовал в Эдессе и Сирии, скончался в Индии, а его прах был перенесен в сирийскую Эдессу. Существует предание, что эдесский царь Авгар V написал Иисусу Христу письмо, в котором просил исцелить его от болезни, и Иисус пообещал отправить к нему одного из своих апостолов: это и был Фома (а может быть, Фаддей или Аддай — неизвестно, разные это лица или одно и то же), который исцелил Авгара. Вместе с Фомой Иисус отправил царю Свой нерукотворный образ, который тысячу лет спустя почитался в Византии как величайшая святыня.

Евангелист Марк проповедовал христианство в Египте и мученически скончался в Александрии 4 апреля 63 года. Есть легенда, что Марк, идя по Александрии, разорвал обувь и обратился к башмачнику Анниану, который во время работы укололся иглой и воскликнул «О Боже!» Марк ухватился за этот возглас, чтобы начать проповедь, и сделал это так успешно, что Анниан стал преемником Марка на александрийской кафедре. Марк проповедовал и в Ливии, в том числе в Киринее, родине того самого Симона Киринеянина, который перед Голгофой нес за Иисусом Его крест.

Несмотря на успехи апостолов, христианство не всегда закреплялось и удерживалось там, где проповедовалось. Его ростки часто засыхали и увядали на чужой почве. Так было в Скифии, Индии, Аравии, Эфиопии, где христианство возродилось заново только после того, как стало официальной религией империи. В Персии, где к власти пришли Сасаниды, настроенные консервативно и националистически, христианство не имело успеха с самого начала. В Египте проповедь продвигалась трудно, потому что апостолы говорили на греческом, а местное население, копты, не любило греков и всего, что относилось к эллинизму. На юге дело обстояло еще хуже: здесь римские правители едва сдерживали варварские народы и заключали с ними договоры, заставляя их клясться языческими богами Озирисом и Исидой: смена религии привела бы к разрушению всех договоров. Поэтому на юге Египта до VI века официально существовал языческий храм, пока Юстиниан не разрушил это «капище», приказав арестовать всех его жрецов. Южнее Египта, где-то в районе Судана, Сомали и Эфиопии, существовало Аксумское государство, имевшее зачатки эллинской культуры: в этом полусказочном экзотическом царстве епископом был вполне реальный Фрументий, сын греческого философа Мерония, погибшего в Аксуме во время путешествия.

Как и предрекал Иисус, христианство было проповедано по всему миру, но в значительной степени — еретиками. У раскольников-ариан тоже были свои знаменитые апостолы и святые, например, Феофил Инд, проповедовавший христианство в Аравии. Феофил был отправлен с дипломатической миссией к химьяритам и так поразил их своей святостью и чудесами, что химьяритский царь, по вероисповеданию иудей, принял христианство и построил в своих городах церкви. Миссионерской деятельностью к югу от Египта занимались в основном еретики-монофизиты, поэтому копты в Эфиопии были — и до сих пор остаются — монофизитами. По разным причинам православная церковь в Персии позже впала в несторианство, а в Армении — в монофизитство.

В Западной Европе христианство появилось позже, чем на Востоке. Раньше всего оно попало в Рим, хотя и здесь местные общины долгое время оставались греко-еврейскими: об этом можно судить по тому, что первые десять или двенадцать римских пап говорили на греческом языке. Дальше на Западе новое учение расходилось медленно и неравномерно, образуя отдельные островки в Галлии, Испании и Северной Африке. Из дошедших до нас обрывков сведений можно сделать вывод, что во II-м веке большие общины христиан существовали в Лионе, в III-м — в Тулузе, Вьенне, Лютеции (будущем Париже), Трире, Реймсе и Кельне. Сохранились имена некоторых мучеников и епископов того времени: Сатурнина, епископа Тулузы, которого привязали к хвосту разъяренного быка при императоре Деции (250 год), св. Мартина, знаменитого епископа Турского, Дионисия Парижского. Об Испании известно только то, что первый собор там состоялся в Эльвире в 306 году. В Галлии первый известный нам собор был созван в Арле императором Константином, и на нем уже присутствовало три епископа из Британии. В Венгрии, по преданию, христианство пошло от епископа антиохийского Кирилла, которого в конце 3 века сослали в каменоломни Паннонии. Там он обратил в свою верю нескольких каменосечцев — скульпторов, которые позже были убиты Диоклетианом за то, что отказались делать статую бога Эскулапа.

Глава третья. Жизнь ранних христиан

Апостолы, пророки и учителя

Хотя первые общины христиан были собраниями равноправных верующих, среди них с самого начала выделялись люди, обладавшие особыми дарами и авторитетом: их называли апостолами, пророками и учителями. Первые должны были странствовать, распространяя веру, вторые — давать откровения для верующих, а третьи — растолковывать учение.

Апостолами считались ученики Христа или учеников этих учеников, многие из которых сами видели Господа, за что получили имя «самовидцев». Это было первое поколение христиан, главной целью которых являлась проповедь нового учения. Само слово «апостол» происходит от греческого «посылать». Иисус говорил, что послан Отцом и так же посылает в мир Своих учеников: «Как послал Меня Отец, и Я посылаю вас» (Ин 20.21). Задача учеников Иисуса заключалась в том, чтобы идти и проповедовать слово Божие, поэтому они проводили время в постоянных странствиях. Приходя в места, где еще не слышали о Христе, апостолы провозглашали «благую весть», крестили иудеев и язычников, создавали новые общины и шли дальше, назначая старшим кого-нибудь из новообращенных. Проповедь апостолов отличалась тем, что они несли еще свежее, первозданное откровение веры, исходившее как бы от Самого Христа. В отличие от последующих миссионеров, это были не хранители веры, а ее создатели, первоисток, которому верили так же, как верили живому Христу. Поэтому у апостолов были особые, божественные дары, почти не встречавшиеся после: знание языков, пророческие видения, постоянное чудотворство.

Проводя всю жизнь в пути, апостолы часто возвращались к основанным им церквям, чтобы проверить и укрепить их дух. Переходя от общины к общине, они везде получали помощь и почтительный прием. Но постепенно значение апостольства стало угасать. Поколение самовидцев умерло, христианство было проповедано по всей империи, а вместо настоящих тружеников веры появилось много лже-апостолов, шарлатанов, ходивших по общинам под видом «пророков», чтобы питаться и жить за их счет. Христианам приходилось соблюдать осторожность, чтобы отличать истинных учителей от проходимцев. В документе II века «Учение двенадцати апостолов» (известном так же как «Дидахе») говорилось, что каждого странствующего апостола следует принимать как самого Господа, но не более, чем на один или два дня. «Если кто проводит три дня в одном месте, тот не апостол, а лжепророк». В дорогу апостолу давали только хлеб, чтобы он мог питаться им до следующей остановки, «если же просит денег, это лжепророк». Всякий, остающийся в общине, должен был трудиться и кормиться своим ремеслом, но если со временем он зарекомендовал себя как «истинный пророк», то мог получать пропитание в качестве духовного лидера и учителя.

О пророках известно гораздо меньше, чем об апостолах. Они тоже ходили от общины к общине и выступали в собраниях верующих, впадая в экстаз и изрекая то, к чему их побуждал Святой Дух. Часто эти речи были темны и невнятны: пророки произносили «странные, почти безумные и совершенно непонятные слова» (Цельс), которые нуждались в толковании. От верующих требовалось с полным доверием и без обсуждения принимать то, что ими говорилось. «Всякого пророка, говорящего в духе, не испытывайте и не судите, ибо всякий грех отпустится, а этот грех не отпустится», — сказано в «Дидахе». Видимо, пророки или те, кто себя за них выдавал, злоупотребляли этим доверием, потому что их репутация быстро падала. Писатель того времени Ерм обвинял пророков в том, что они забыли свое назначение — быть проводниками Святого Духа — и превратились в оракулов, предсказывавших будущее за деньги. К III веку пророки в Церкви исчезли вместе с апостолами.

Немного дольше существовали странствующие учителя — дидаскалы. Их миссией было не мистическое откровение, а рациональное и трезвое разъяснение учения Христа. Но и они скомпрометировали себя «краснобайством», еретичеством и тем, что сами не делали того, что проповедовали. К концу III века о дидаскалах уже ничего не слышно.

Апостолов, пророков и дидаскалов заменили епископы, которые унаследовали их власть и авторитет.

Наследники апостолов

Уходя из созданных ими общин, апостолы оставляли вместо себя заместителей — старейшин (пресвитеров) или надзирателей (епископов). Вполне возможно, что и сами апостолы, больше не видя вокруг себя поля для миссионерской деятельности, стали оседать на местах и превращаться в епископов или пресвитеров. Церковный писатель Феодор Мопсуестский говорил, что вначале во главе церквей стояли апостолы, а их преемники уже не смели себя так называть и назвались епископами. Епископство представляло собой уже как бы иное, менее высокое состояние служения, имевшее другое назначение и требовавшее других качеств.

Епископы-пресвитеры не странствовали, как апостолы: они всегда оставались вместе с общиной и являлись центром и оплотом веры, вокруг которого сплачивалась паства. Начиная со второго века, в церковной литературе появлялось все больше высказываний о высокой миссии епископства. Игнатий Антиохийский, отправляясь на мученичество в Рим, наставлял своих собратьев: «без епископа ничего не делайте», «где епископ, там должен быть и народ», «что одобрит епископ, то Богу приятно». Ириней Лионский считал, что епископ гарантирует правильность веры. Если чего-то не знаешь или сомневаешься — иди к епископу: он не скажет тебе ничего нового, но точно передаст то, что сохранил сам. Епископ говорит не сам от себя, а только то, что услышал от своего учителя, который услышал это от своего и так далее вплоть до апостолов, слышавших это от Христа. Отсюда гарантия чистоты веры.

Но епископ не только хранил веру. Епископ передавал благодать, полученную апостолами от Господа, другим епископам и пресвитерам через особе таинство рукоположения — хиротонию. Хиротония наделяла служителей Церкви дарами Святого Духа, которые позволяли осуществлять церковные таинства, прежде всего, Евхаристию, и давали власть прощать или не прощать грехи: «Кому простите грехи, тому простятся; на ком оставите, на том останутся» (Ин 20.23). Поэтому для Церкви всегда была так важна апостольская преемственность — прямая непрерывная цепочка передачи благодати через рукоположение новым епископам. Стоило этой цепочке прерваться, и благодать была бы утрачена, а значит, были бы невозможны никакие таинства, невозможна Евхаристия, невозможно поставление новых епископов и священников, невозможна сама Церковь.

Постепенно значение епископов настолько возросло, что их стали отождествлять с самой Церковью. В III в. святой Киприан писал: «Тебе надлежит знать, что епископ в Церкви, а Церковь в епископе, и кто не с епископом, тот вне Церкви». Он считал, что в Церкви не должно быть никого выше епископа, каждый из которых независим и самодостаточен, действует по своему усмотрению и отдает отчет одному Богу. Впрочем, епископ мог, по своей доброй воле, советоваться с паствой, и тот же Киприан говорил, что никогда ничего не предпринимал без совета со своей общиной.

Епископы постоянно общались и переписывались друг с другом, поддерживая связь внутри единой Церкви. С конца II века уже известны соборы, на которые съезжаются епископы, чтобы решать общие церковные дела, обычно в рамках какой-то одной области: Рим, Карфаген, Эфес, Антиохия. Когда праздновать Пасху? Как относится к христианам-отступникам, которые раскаялись и хотят снова вернуться в Церковь? Можно ли христианам занимать государственные должности? Эти и подобные им вопросы обсуждались на местных соборах. Решения их были не обязательными, а рекомендательными. Никто не мог принудить епископа выполнить решения собора, он поступал по своему усмотрению. Например, карфагенский собор постановил, что еретиков надо перекрещивать заново (то есть крещение, осуществленное еретиками даже с апостольской преемственностью, недействительно). Многие епископы с этим не согласились и продолжали принимать еретиков без перекрещивания.

Когда речь шла о нарушении основ веры — то есть епископ сам становился еретиком — собор мог его низложить и отлучить от Церкви и назначить другого. Однако если епископа поддерживала паства, у Церкви не было средств заставить его выполнить свое постановление. Часто возникали расколы внутри общин, когда одна часть признавала назначенного собором епископа, а другая стояла на стороне старого. Но епископ-раскольник со своими сторонниками в любом случае оказывались вне кафолической Церкви и превращались в секту.

Епископа избирали все члены христианской общины. К кандидатам предъявлялись строгие требования, но они были уже не так высоки, как к семи диаконам, избранном на апостольском соборе. Там говорилось о людях «изведанных, исполненных Святаго Духа и мудрости», достоинства же епископа были более практичные, земные. Апостол Павел писал, что епископом должен быть человек, «хорошо управляющий домом своим, детей содержащий в послушании со всякой честностью; ибо кто не умеет управлять собственным домом, тот будет ли пещись о Церкви Божией?» В другом письме он дополнял: епископ должен быть непорочен, муж одной жены, детей иметь верных. Все эти качества указывали не столько на ревностного христианина (это подразумевалось само собой), сколько на солидного, надежного человека, пользующегося хорошей репутацией в обществе. Упоминание дома и детей не случайно: обращение в христианство часто происходило семьями, вместе со всеми рабами и домашними, поэтому семейная ячейка нередко превращалась в ядро новой общины, а глава дома естественно становился главой этой общины, то есть епископом.

Католики и православные

Православным (или ортодоксальным, т. е. «правильно учащим») изначально считалось все христианство. Слово это начали употреблять примерно с IV века, когда хотели отделить правильное церковное вероучение от еретического. Понятие «кафолическая», то есть всеобщая или вселенская Церковь, впервые появилось у епископа Игнатия Антиохийского во II веке. Долгое время оно тоже относилось ко всему христианству в целом. Разделение на католиков и православных произошло только после раскола церквей в XI веке: к западной отошло условное определение «католическая», а к восточной — «православная», хотя каждая из них до сих пор считает себя и католической, и православной.

Пресвитеры, диаконы, диаконисы и вдовицы

Изначально в Церкви существовало строгое правило: один город — одна община — один епископ. Но когда христиан стало больше, это уравнение пришлось нарушить: общины образовались в мелких селениях и деревнях, в каждой из которых верующим также требовались люди, которые могли совершать Евхаристию — главное таинство христианства. Можно было, конечно, поставить епископов в каждую деревню: так и произошло в некоторых областях, например, в Африке, где появились хор-епископы, то есть деревенские епископы. Но в большинстве мест епископы остались только в главных городах, а мелкими церквями стали управлять пресвитеры.

Пресвитеры или, как их сейчас называют, священники и иереи, выделились из епископов. Игнатий Антиохийский в начале второго века уже отличал одних от других: «Следуйте епископу как Иисус Христос Отцу, а пресвитерству — как апостолам». Из этого сравнения видно, что пресвитеры, или священники, — меньшая ступень в церковной иерархии. На практике это выражается в том, что у епископов и священников разная степень благодати: епископ может рукоположить священника, но епископа может рукоположить только другой епископ (или, точнее, «сонм», то есть собор епископов — как минимум трое). Евхаристию также может осуществлять только епископ или те, кому он доверит. Поэтому, если пресвитер причащает верующих в своей общине, он делает это только потому, что ему доверил епископ. Деление на епископов и священников сохранилось до наших дней, так же, как и третий главный чин церковной иерархии — диаконство.

Сан диакона — древнейший, он появился раньше епископов и пресвитеров. Диакон в переводе с греческого значит «служитель». Учреждение этой должности связано с началом разногласий в первой иерусалимской общине: жалобой эллинов на пренебрежение к вдовицам. «Тогда двенадцать Апостолов, созвав множество учеников, сказали: нехорошо нам, оставив слово Божие, пещись о столах. Итак, братия, выберите из среды себя семь человек изведанных, исполненных Святаго Духа и мудрости; их поставим на эту службу, а мы постоянно пребудем в молитве и служении слова. И угодно было это предложение всему собранию; и избрали Стефана, мужа, исполненного веры и Духа Святаго, и Филиппа, и Прохора, и Никанора, и Тимона, и Пармена, и Николая Антиохийца, обращенного из язычников; их поставили перед Апостолами, и сии, помолившись, возложили на них руки». («Деяния апостолов»).

С исчезновением апостолов диаконы стали помощниками епископов, продолжавшими, как и раньше, «пещись о столах», то есть заниматься хозяйственной деятельностью. Диаконом становился человек, как правило, молодой и энергичный, хорошо знавший свою паству и заботившийся о нуждах каждого собрата по вере. Большое значение придавалось тому, чтобы он не был пьяницей и корыстолюбцем, поскольку диаконы имели доступ к церковным деньгам и раздаче милостыни. Эту должность ставили в Церкви очень высоко. Диаконы ходили к узникам и больным, раздавали деньги и еду; они должны были не только помогать тем, кто приходил к ним с протянутой рукой, но и сами искать нуждающихся. Им предписывалось, как сказано в одном документе V века («Завещание»), «обследовать постоялые дворы, нет ли там калек и больных, не обнаружится ли какой-нибудь всеми брошенный больной». Диаконами могли быть и женщины — они назывались диаконисами и имели то преимущество, что могли свободно проникать туда, куда мужчинам путь был заказан, например, в женскую половину дома, к знатным христианкам, состоявшим в браке с язычниками.

Еще одна исчезнувшая ступень в христианской иерархии — вдовицы. Община особенно заботилась о самых неимущих членах — вдовах, потерявших своих мужей и не имевших никаких средств к существованию. Очевидно, из них выбирали старшую, которая следила за обеспечением всех остальных. Вдовицами становились пожилые женщины безупречной репутации, хорошие матери и жены, имевшие только одного мужа, известные своими добрыми делами, помогавшие странникам и беднякам и почитавшие апостолов («умывавшие ноги святым», как писал апостол Павел).

Где собирались христиане

В каждом городе еврейская община открывала синагогу — в переводе с греческого «собрание», — которая служила местом для общих молитв, религиозных проповедей и обучения детей. Настоящего богослужения в синагогах не проводилось, поскольку, по понятиям иудеев, жертвы Богу могли приноситься только в Иерусалимском храме, который к этому времени был уже разрушен. Правда, в Александрии был построен другой храм, точно такой же, как иерусалимский, но палестинские евреи не признавали ни этого храма, ни совершавшихся в нем богослужений.

Когда христиане окончательно разошлись с иудеями, синагоги оказались для них закрыты. У ранних последователей Христа не было особых зданий, храмов, алтаря — всего, что сейчас кажется неотделимым от церковной жизни. Первые общины собирались просто в частных домах богатых христиан. (Отсюда появился аргумент противников раздачи всего имущества — «раздай все, что имеешь», по словам Христа. Но у кого же тогда собираться, если все раздадут свои дома? И кто будет кормить бедных, давать милостыню?). Обычно для этого выбиралась сама просторная комната — столовая. Если места не хватало, ломали стены и перегородки, превращая весь дом в огромный зал, или собирали деньги и брали в аренду какое-нибудь большое помещение. Иногда собрания происходили под открытым небом, чаще всего на кладбище или в саду, примыкавшем к дому.

Собрания происходили в субботу вечером, хотя воскресенье не было для первых христиан днем отдыха. В римской империи воскресенья не существовало, так же, как и счета по неделям: месяц делился не по семь, а по восемь дней (на ноны, иды и календы). Отдыхали только в нерабочие и праздничные дни, которых за год насчитывалось почти две сотни. Для христиан воскресенье было днем, следовавшим за субботой по иудейскому календарю: в этот день произошло воскресение Христа, и его праздновали как еженедельную Пасху. Позже император Константин Великий официально сделал языческий dies solis, «день солнца», посвященный богу Гелиосу, «днем Господа», то есть воскресным днем, а 25 декабря — праздник солнечного бога Митры — праздником Рождества Христова.

Церковь на заре христианства была закрытым обществом, доступным лишь для посвященных. В христианскую общину можно было попасть только по рекомендации одного из ее членов. Этот же человек обучал новичка началам веры, обрядам и правилам жизни христиан. Подготовительный период заканчивался крещением, которое описано в «Дидахе»: «Совершайте крещение следующим образом: обучив всему, что предшествует таинству, крестите во имя Отца и Сына и Святого Духа в проточной воде. Если нет холодной проточной родниковой воды, то крестите в теплой воде. Если же нет в достаточном количестве ни той, ни другой воды, трижды окропите водой голову во имя Отца и Сына и святого Духа». Крещение проводили на открытом воздухе или в специальных закрытых помещениях с купелями — баптистериях. В воду погружались полностью обнаженными, снимая с себя все украшения, женщины при этом распускали волосы. Во время обряда исполнялся особый гимн: «Проснись, о спящий, восстань из мертвых, да озарит тебя Христос, солнце воскресения, взошедшее до утренней звезды». Выйдя из воды, крестившийся облачался в белые одежды и надевал на голову венец; на лбу у него рисовали особый знак, символизировавший его соединение с народом Божьим.

Богослужения и молитвы

Ранний культ христиан был связан с солнцем, которое провожали в субботу вечером и встречали воскресным утром, считая солнечный свет символом Бога-Сына и Бога-Отца. В одном из христианских гимнов того времени говорится: «Мы на закате солнца любуемся светом вечерним, воспеваем Отца и Сына и Святого Духа Божия». Солнце восходит на востоке, а восток считался местом, откуда исходит свет истины; там находились Иерусалим и райский сад, оттуда начинался новый день, который символически отождествлялся с будущим царствием Божиим, Днем Господним. И сейчас одно из самых древних церковных песнопений «Слава в вышних Богу…» начинается с возгласа священника: «Слава Тебе, показавшему нам свет!»

Богослужение первых христиан было исполнены простоты и искренности, которые пленяют многих современных христиан. На рассвете они собирались где-нибудь в уединенном месте, чтобы встретить утро нового дня хвалой Господу. Вечером устраивали «вечери любви», агапе, на которых вкушали совместную трапезу и, в подражание апостолам на Тайной вечери, причащались телом и кровью Христа. Богослужения велись на греческом языке и совершались сидя. Они начинались с приветствия епископа или пресвитера, затем чтец зачитывал отрывки из Евангелий, Ветхого Завета и посланий апостолов, неканонические теперь «Послание Климента» и «Пастырь» Ерма, послания римских пап и местных епископов вроде Сотера, Зефирина или Киприана. После чтения пелись псалмы, потом священник говорил проповедь и благословлял хлеб и вино; все верующие возносили благодарственные молитвы и причащались. К чаше с вином прикладывались по очереди, хлеб давали каждому в руки, некоторые уносили его с собой домой и ели там.

В домашней жизни христиане молились утром и перед сном, и еще три раза днем, как следовало по иудейскому обычаю — в третий, шестой и девятый час дня. Поскольку день начинался в шесть утра, по современному исчислению это было в 9.00, 12.00 и 15.00. Часы молитвы имели символическое значение: в 9 часов на апостолов в Пятидесятницу сошел Св. Дух («третий час» по Новому завету), в полдень апостол Петр имел видение о корзине с пищей, которое подвигло христиан к проповеди среди язычников, а в 15 часов («девятый час») умер на кресте Иисус Христос. Кроме того, христиане молились перед едой, перед мытьем в бане, во время приветствий и прощаний, перед началом дела или по окончании работы. Многие вставали среди ночи и возносили молитвы Богу. Св. Киприан считал, что каждый новый час дня нужно начинать молитвой. Климент Александрийский писал о христианине: «В то время, когда он занимается, говорит, отдыхает или читает, он молится». В сущности, молиться следовало непрерывно, сопровождая каждый свой шаг и каждое действие молитвой.

Поначалу для молитв и богослужений использовали ветхозаветные псалмы. Псалом 140-й служил вечерней молитвой, псалом 62-й — утренней. После появления Евангелий на собрании общин начали читать Евангелия и другие книги христианских авторов, например, «Пастырь» Ерма. Из чисто христианских молитв чаще всего звучали «Отче наш» («Богородице, Дева» появилась гораздо позже, в V или VI веке) и хвалебные песни, сочиненные кем-либо из благочестивых верующих. Молитвы мог составлять каждый, кто хотел: предполагалось, что искренняя вера и Св. Дух подскажут нужные слова.

Молились стоя или на коленях, подняв голову к небу, раскинув руки в виде креста, лицом к востоку (считалось, что с этой стороны приходит «духовный свет»), мужчины — обнажив головы, женщины — накинув плат. Известный богослов Тертуллиан советовал не слишком запрокидывать голову, не размахивать руками и потише произносить молитву. Некоторые девушки приходили на молитву без платка, ссылаясь на то, что апостол Павел заповедал покрывать голову «женам», а они еще не замужем, но Тертуллиан разъяснял, что под «женами» подразумеваются все женщины вообще. Существовал старый обычай сбрасывать перед молитвой верхнюю одежду, который Тертуллиан осуждал, говоря, что так поступают язычники, а «христианский Бог слышит и тех, кто имеет на себе плащ». Недостаточным рвением считалось не умывать перед молитвами рук, сидеть или тем более лежать во время их чтения. Миссионер Феофил Инд, вернувшись из путешествия, был недоволен тем, что Евангелия стали слушать сидя.

Крестное знамение

В обыденной жизни христиан было легко узнать по их обыкновению на все накладывать крестное знамение. В первые века оно имело форму не четырехконечного креста, а латинской буквы Т: так выглядел crux commissa, один из видов римских крестов, на которых распинали преступников. Христиане крестились не тремя пальцами, как сейчас, а одним большим — им изображали маленький крест на лбу. Позже появилось двоеперстие, обозначавшее две природы Иисуса Христа, божественную и человеческую, а еще позже троеперстие — во имя Святой Троицы.

Христиане крестили не только все части тела, но и одежду, мебель, стены, книги, посуду и постель. Один римский муж, решивший избавиться от своей жены, догадался, что она тайная христианка, увидев, как она крестила перед сном кровать. Подвижник Ефрем Сирин писал: «Без креста ничего не предпринимайте: ложитесь ли вы спать или встаете, работаете или отдыхаете, едите или пьете, путешествуете по суше или плаваете по морю, постоянно упражняйте все ваши члены этим живоносным крестом». Кресты ставили, рисовали, вешали повсюду в доме, их вышивали на одежде и носили на шее. В VII веке Трулльскому собору пришлось даже запретить помещать изображение креста на пол, чтобы никто не попирал его ногами.

За едой

Есть за обедом полагалось так, чтобы утолить голод, но не больше. Разнообразие в пище не приветствовалось, так же, как смех и вольные разговоры за столом. «Наши разговоры не только целомудренны, но и трезвенны, — писал один из церковных авторов того времени Минуций Феликс, — ибо мы не позволяем никакой болтовни, веселость умеряем важностью и трезвыми речами». Обжорство, обилие вина, шумная музыка считались неприличными и неблагочестивыми, допускались только «скромные и целомудренные» мелодии во славу Господа.

Примером правильного поведения христиан за столом и во многих других случаях служит книга «Педагог», написанная александрийским пресвитером Климентом. Предписания Климента для вечерних трапез напоминают правила хорошего тона: не пачкать едой рук, сохранять чистой бороду, поменьше разговаривать, особенно с полным ртом, к блюдам прикасаться сдержанно и благопристойно, не пить, пока не прожуешь пищу. Он предлагает и меню, приличествующее на христианских трапезах: «Можно употреблять лук, маслины, овощи, молоко, сыр, и, если угодно, мясо вареное и жареное. Из яств самые удобные для употребления суть те, которые приготавливаются без помощи огня, потому что с ними менее хлопот; потом те, которые не обременительны для желудка и дешевы». Вино осуждалось, как разжигающее похоть, и употреблялось только как лекарство. Но если уж пьешь, то соблюдай приличия и достоинство: «Не нужно хвататься за чашку с чрезмерной жадностью, не нужно неприлично водить глазами перед тем, как пить, не нужно предлагаемое для питья поглощать непристойно с невоздержанностью, чтобы не замочить бороды, не залить одежды, что случается, когда питье вливается залпом».

Женщины-христианки, на взгляд Климента, вели себя на трапезах слишком кокетливо: нарочно пили из узких бокалов, чтобы не широко открывать рот, и в то же время обнажали шею, словно хотели показать мужчинам хотя бы то, что можно. Юношей и незамужних девушек, по его мнению, лучше вообще не пускать на совместные трапезы, чтобы не разжигать страсти. За едой допустима скромная и целомудренная музыка, но не шумные песни и пляски; веселье, шутки и остроты должны быть изгнаны, как неприличные для христиан. Позже Лаодикийским и Седьмым Вселенским соборами христианам запрещалось «скакать и плясать» на свадьбах, присутствовать при мимических представлениях (часто непристойных) и исполнении «сатанинских» песен.

Одежда и внешний вид

Ранние христиане осуждали как красивую одежду, так и украшения, привлекавшие противоположный пол. «Девы ни для кого ни должны украшаться, — писал Климент Александрийский, — ни должны нравиться никому, кроме их Господа. Дева, привлекающая взоры юношей и возбуждающая в них страсти своими нарядами, не может быть целомудренной и скромной в душе». Правда, замужним женщинам полагалось некоторое послабление: «Женам, живущим в брачной обстановке, иногда можно и снисхождение оказывать и позволять наряжаться с целью нравиться мужу. Но пределом их желаний при этом должно оставаться именно желание нравиться только своему мужу».

Суровый Тертуллиан полагал, что женщинам вообще подобает носить скорей траур, «ибо через вашу праматерь Еву грех вошел в род человеческий». Климент, наоборот, предпочитал белый цвет: «Как дым свидетельствует об огне, хороший цвет лица и пульс — о здоровье: подобно этому белизна одежд свидетельствует о состоянии нравов между нами». По мнению александрийского богослова, «женщины должны одеваться в одежды простые, но приличные; конечно, они могут быть из более мягкого материала, чем мужские, но все же не такие, в какие одеваются женщины, потерявшие всякий стыд и распустившиеся в изнеженности».

В заботе о женской нравственности Климент доходил почти до восточной паранджи. «От жены в особенности желательно, чтобы она выходила из дома совершенно закрывшись. Это сообщает ей вид степенности, но и для высматривателей она остается невидимой, так что никакого преткновения из сего не выйдет ни для нее самой, ибо ее глаза нравственной стыдливостью и покрывалом будут прикрыты, но и никакому постороннему мужчине собой она греха не навяжет». С другой стороны, мужчинам с женщинами лучше совсем не встречаться, даже если они полностью закрыты. «Должно избегать присутствия в обществе женщин и старательно уклоняться от встречи с ними; для внесения в свою душу греха вовсе не необходимо прикосновение; может быть греховным уже и простой взгляд».

Климент решительно восставал против ювелирных украшений. Допускалось носить только золотое кольцо на пальце для наложения печатей в доме — знак власти его хозяйки. Немаловажно было и то, какие изображения наносились на печать. «Для печати же мы должны пользоваться изображением голубя или рыбы, или корабля с надутыми парусами, или же музыкальной лиры, какая изображена была на перстне Поликрата, или же корабельного якоря, какой на своем перстне приказал вырезать Селевк. Если кто рыбак, то перстень должен тому напоминать об апостолах или же о детях, воспринятых от вод крещения. Идольских же изображений на своих перстнях мы не должны гравировать; не должно и с каким-то почтением относиться к таким перстням; и перстней с изображением меча или лука не должны мы носить: мы, ведь, состоим друзьями мира; не должны мы иметь на своих перстнях и изображений различного рода кубков: мы ведь люди воздержанные». Новая вера, очевидно, не мешала некоторым христианам придерживаться непристойных обычаев язычества. «Многие носят перстни с изображением на них в нагом виде своих возлюбленных или из мужчин, или из женщин, как будто для невольного напоминания себе о своих любовных удовольствиях, чтобы не забывать о них, но постоянно вызывать их в своем воспоминании: это разнузданность».

Прически

Тот же дотошный Климент подробно и обстоятельно писал, какими должны быть прически, как женские, так и мужские. «Волосы на голове мужчинам следует носить коротко остриженными, за исключением случая, если они были бы курчавыми; на подбородке же должна быть отпускаема борода. Будучи причесаны, волосы не должны слишком спускаться с головы на манер женских локонов; для мужчин достаточно бороды. А если кто бороду подстригает, то не следует, по крайней мере, совершенно ее до гладкости состригать; мужчине сообщается этим вид отвратительный, и состригание бороды даже до кожи собой напоминает выщипывание и выглаживание». Автор «Педагога» объяснял, что длинные волосы неудобны тем, что мешают зрению. «А на верхней губе волосы нужно подрезать, чтобы при еде не пачкались; но не следует их все остригать, — это было бы некрасиво, — а только немного ножницами». Зато к бороде Климент относился с уважением: «она сообщает лицу достопочтенность и некоторого рода отеческую авторитетность».

Женские прически тоже не остались без внимания. Климент был сторонником естественной, природной красоты. Он считал, что волосы у женщины должны быть длинными, но без лишних украшений, потому что они красивы уже сами по себе: достаточно скромно заколоть косу на затылке какой-нибудь недорогой булавкой. «Завиванием же волос в пукли на манер, как это делается у гетер, и распусканием их по плечам локонами и плетками лицо бывает безобразно; для составления этих искусственных косичек срезаются и выщипываются волосы; из страха прическу испортить такие женщины не смеют дотронуться до своей головы; из-за заботы как бы, забывшись, не сбить своей прически, они не осмеливаются даже спать спокойно». Накладные волосы и парики вызывали у него возражения не только с эстетической, но и богословской точки зрения: «Накладывание чужих волос на голову совершенно должно быть оставлено; украшать свою голову волосами другого, накладывать на нее мертвые косы поистине нечестиво; потому что на кого же пресвитер тогда возложит руку; кого благословит он? Не украшенную жену, а чужие волосы и из-за них другую голову».

Косметические ухищрения, считал епископ, вроде подкрашивания седых волос, напомаживания и т. п., только портят женщину. Сама лучшая красота — это цвет здоровья. «И лиц своих женщины не должны пачкать вводящим в обман средствами обольстительного искусства».

Походка и поведение

Женщин, двигающихся слишком женственно и мягко или, наоборот, «виляющих хвостом», епископ Климент сравнивал с гетерами, проще говоря — с шлюхами. Замужним он ставил в вину «маслянистые взоры» и подмигивание, считая это прелюдией с супружеской измене, «перестрелкой желаниями». Очень живо и с большой иронией он описывал кокетливых женщин, которые «постоянно жуют мастику, прохаживаются взад и вперед, улыбаются проходящим; другие придают себе интересность тем, что подолгу возятся, как если б у них пальцев не было, с зашпиливанием своих локонов булавкой для волос, прекрасно сработанной или из черепахи, или из слоновой кости, или другого какого трупного останка. Другие, опять-таки, стараются иным образом понравиться публике, разрисовывают себя различными красками и пачкают себе лицо, как если бы у них на нем цветы какие росли».

Не меньше доставалось и напыщенным мужчинам. «Не следует выступать на путях павлином; не следует с откинутым назад затылком осматривать встречающихся, если бы кто-либо из них обратил на него свое внимание; это неистовство — самодовольно расхаживать по улицам как бы по сцене, так, что люди на него пальцами указывают». Судя по его описанию мужских занятий, за прошедшие тысячелетия они мало изменились. «Мужчины не должны по цирюльням, кабакам и трактирам слоняться, пустословя с ничтожными личностями, западни измышляя женщинам и для возбуждения смеха тысячи непристойных вещей злоречиво о ближних рассказывая. И игра шестисторонними кубиками нам недозволительна, а также и игральными костями, каковым играм многие столь усердно предаются ради корысти».

О браке и брачных отношениях

Церковь с самого начала призывала к сексуальной умеренности, в том числе и в браке. В отношениях между мужем и женой не должно было проявляться никакого сладострастия. Уже первые апологеты веры, Иустин и Аристид, утверждали, что брак допустим только для рождения детей. Их поддерживал Климент: «Бог хочет, чтобы род человеческий продолжался, но Он не говорит: будьте похотливы». Ему вторил Тертуллиан: «Христианин женится не ради плотской похоти». Само по себе плотское соитие и связанное с ним удовольствие считалось нечистым и греховным, если не вело к благочестивой цели.

Климент Александрийский строго регламентировал супружескую жизнь и предписывал время и обстоятельства, в которых допустимо брачное сожительство. «Не следует откликаться на таинственный зов природы в течение дня: например, нельзя совокупляться по возвращении из церкви или с рынка; нельзя на заре, когда поют петухи, в час молитвы, чтения или полезных дел, исполняемых в течение дня; нельзя вечером после ужина и благодарственной молитвы за полученные блага — в этот час подобает покой». Получалось, что на «таинственной зов природы» совсем не оставалось подходящего времени. В брачное сношение следовало вступать нечасто: чем оно реже, тем желаннее и приятнее. Целомудрие было необходимо соблюдать и ночью, в темноте. «Бесстыдные слова, гнусные фигуры, любодейные поцелуи» недостойны христианина. Запрещалось соитие в первую брачную ночь — из благоговения к полученному накануне благословению от священника.

Формально брачный союз христиан ничем не отличался от брака остальных жителей империи. Церемония венчания появилась в Церкви только в VIII–IX веке. До тех пор супруги-христиане довольствовались официальным гражданским браком, дополнительно получая согласие и благословение местного епископа. Однако в некоторых случаях Церковь допускала брак, не одобренный государством. Так, в III веке папа Калликст разрешил римским патрицианкам вступать в тайный союз с простолюдинами и рабами. «Незамужним женщинам, — писал его современник (и соперник) Ипполит, — достигшим зрелых лети и воспылавшим любовью к человеку, не достойному их по своему социальному положению, но не желавшим при этом жертвовать своим собственным положением в обществе, он позволил как нечто законное соединяться с человеком, рабом или свободным, коего они выберут себе в сожители, и считать его супругом, не вступая в законный брак». В древних римских катакомбах осталась надпись, сделанная таким незаконным мужем на надгробии жены-патрицианки: «Флавии Сперанде, святейшей жене, несравненной матери всех, которая прожила со мной 28 лет и 8 месяцев без какой бы то ни было досады, Онесифор, муж светлейшей матроны, достойно заслужившей, сделал».

Евангелия

Климент Александрийский утверждал, что первое Евангелие написал Марк, ученик апостола Петра. Поскольку Петр учил устно, слушатели попросили Марка, обладавшего хорошей памятью, записать его проповеди, что он и сделал. Петр, узнав об этом, не одобрил, но и не порицал Марка. Евангелие от Марка — самое короткое из четырех, оно написано очень живым и динамичны, хотя и грубоватым языком: Иисус в нем больше действует, чем говорит, а описания Его чудес выглядят особенно выпуклыми и наглядными. Считается, что Марк писал свое Евангелие для римлян, то есть для язычников, не имевших никакого представления об иудейской. Позже именно его чаще всего использовали миссионеры для проповеди христианства среди несведущих и неподготовленных людей.

Другой раннехристианский авторитет, Ириней Лионский, считал, что первым Евангелие написал Матфей. Матфей проповедовал евреям, но решил идти к другим народам и, уходя, оставил вместо себя писание на еврейском языке. Это произошло в то время, когда еще были живы Петр и Павел, проповедовавшие в Риме. Матфей написал свою книгу для иудеев и в иудейском духе, поэтому в нем очень много цитат из Ветхого Завета, а сам его тон размеренный и слегка витиеватый, в раввинском стиле: это как бы настольная книга фарисея, ставшего христианином и желавшего проповедовать новую веру соотечественникам.

Лука, ученик апостола Павла, составил свой вариант Евангелий, сам объяснив причину: поскольку многие «торопливо и необдуманно» взялись за изложение событий, он решил написать точную и правдивую историю на основе своих бесед с Павлом и другими апостолами. Книга Луки написана прекрасным языком, достойным греческой классической литературы, ее не стыдно поставить рядом с Плутархом или Фукидидом, с трудами которого Лука был хорошо знаком. Это работа умного и интеллигентного грека, наиболее привлекательная для образованных людей, обладающих хорошим вкусом и ценящих литературный слог.

Иоанн создавал свое Евангелие последним, много лет спустя, уже зная три других Евангелия. Поэтому он их дополняет и расширяет, сообщая, например, о самом начале проповеди Иисуса — до ареста Иоанна Крестителя — и совершенных Им в то время чудесах. Написанное в полуархаическим, полумедитативном стиле, Евангелие от Иоанна считается наиболее глубоким и духовным, трактуя учение Христа в философском и богословском смысле, близким по духу греческой и восточной мысли в лице гностиков и неоплатоников.

То, что четыре Евангелия описывали одни и те же события, нередко повторяя друг друга, наталкивало многих на мысль о создании некоего общего труда, объединявшего все свидетельства об Иисусе в цельное и последовательное повествование. Такие попытки время от времени предпринимались. Так, Татиан, ученик Иустина Философа, позже впавший в энкратическую ересь, составил свод из всех Евангелий под названием «Евангелие от четырех». При этом он излагал текст евангелистов своими словами «для исправления стиля». Ориген посвятил много времени сравнению разных переводов книг Нового завета, но его главной задачей было не объединение Евангелий, а их толкование, заложившее основание особой церковной науки — экзегетики.

Чудеса

Чудеса в первых общинах были если не обычным, то довольно частым делом. Иерусалимский епископ Нарцисс, узнав, что в храме не хватает масла, превратил в масло воду, и братья потом долго хранили его у себя как святыню. Апостол Иуст Варнава выпил смертельный яд и остался невредим. Ириней Лионский сообщал о воскрешении мертвых, происходивших по молитве братьев-христиан, как о случаях нередких и почти регулярных: «Когда среди братьев возникала нужда, то вся поместная Церковь пребывала в посте и усиленной молитве, и душа умершего возвращалась». Свидетельства о воскрешениях встречались в то время нередко: апостол Иоанн «силой Божией воскресил в Эфесе умершего», Петр вернул к жизни девицу Тавифу, апостолы Иасон и Сосипатр — царя Керикиры, а Павел — юношу Евтиха, упавшего с третьего этажа.

Ириней считал, что в чудесах христиан не было ничего удивительного: естественно, что, получив благодать от Бога, они использовали Его дары. «Одни изгоняют демонов действительно и надежно, и часто, очистившись от злых духов, люди становятся верующими членами Церкви; другие предвидят будущее, имеют видения и пророчествуют; иные лечат больных и, возлагая на них руки, возвращают им здоровье; даже, как мы говорили, они воскрешали умерших, и те долго жили с ними». Все это было предсказано еще Самим Ииусом: «Будут брать змей; и если что смертоносное выпьют, не повредит им; возложат руки на больных, и они будут здоровы».

Кесареву кесарево

Первые общины христиан состояли из людей, почти не участвовавших в жизни государства. У них не было собственности, они не занимались никаким делом и ремеслом, проводили время только в молитвах и общении с собратьями. Но это положение быстро менялось по мере того, как христианство сознавало себя частью общества и врастало в повседневную жизнь империи. Несмотря на то, что христиане считали себя особым «небесным» народом, не имевшим пристанища на земле, внешне они не старались противопоставлять себя государству — наоборот, вели себя подчеркнуто дружелюбно. Одно из требований к епископам заключалось в том, что они должны иметь хорошие рекомендации от «внешних», то есть от язычников. То же самое относилось не только к епископам, но и ко всей Церкви: новой религии следовало быть на хорошем счету у римской власти. Это был один из главных лейтмотивов первых христианских апологий: мы одни из вас, мы соблюдаем законы, платим налоги, молимся за цезарей и приносим пользу государству. Христианство хотело не ссориться с властью, а победить мир убеждением, личным примером и любовью, живя как мирные и добрые граждане империи. В этом был огромный положительный заряд новой веры: никакой враждебности, никаких проклятий на головы язычников, полная лояльность к правителям и одобрение римского владычества и pax romana.

Но в этом заключалась и опасность обмирщения. Живя в миру, раннее христианство не всегда отчетливо видело грань между церковным и мирским. Ясного представления о том, что должна представлять собой христианская жизнь, не существовало. Христианство как бы еще не знало, что можно, а что нельзя: в Евангелиях и проповедях апостолов не было инструкций на все случаи жизни, там давались только общие, основополагающие принципы, из которых постепенно выводились конкретные правила. А жить в обществе и не поддаваться его соблазнам было очень нелегко. Уже через сто лет после создания Церкви Климент Александрийский, строгий поборник христианской нравственности, упрекал своих собратьев в суетности и фальшивом благочестии: «По-видимому, с благословением выслушав слово Божие, они оставляют его там, где выслушали, а вне церковного собрания, как бы умом рехнувшись, в обществе нечестивцев себя не помнят от удовольствия; внимая игре арфистов и арфисток, из себя они выходят при выслушивании их любовного чириканья, приходят в исступление от пения под игру на флейте, хлопают в ладоши, выпивают, позволяя себя осыпать и пакостить всякого рода и другим сором и мусором, наметенным, натащенным и накиданным течением и веянием времени».

В общественной жизни многих христиан сплошь и рядом не замечались или не осознавались те заповеди Христа, которые, казалось бы, должны были составлять суть их жизни. В представлении молодого христианства частные и государственные добродетели существовали как бы параллельно: можно было быть христианином в первых, оставаясь язычником во вторых. Там, где речь заходила об интересах государства, личные правила и заповеди уходили на второй план; ради пользы общества христианин мог наживаться на торговле, судить и даже убивать. Если в Евангелиях говорилось, что никто не может судить другого человека, кроме Самого Господа, то в жизни христианин мог осуществлять земной и светский суд на основании государственного права. В Евангелии было сказано не заботиться о завтрашнем дне и уподобляться птицам и цветам, которые не сеют и не прядут; но в жизни верующий работал, служил, содержал семью и думал о прибылях так же, как язычник.

Торговля среди христиан процветала не меньше, чем у почитателей Сераписа или Юпитера. Попытка Климента Александрийского лишить христиан выгоды от купли-продажи («Кто что-либо покупает или продает, пусть не назначает тому цены двоякой, одну — для продажи, другую — покупную. Пусть называет он только одну истинную: через это останется он верным истине и хотя не получит прибыли, зато богат окажется справедливостью») выглядела наивной и нелепой — зачем тогда вообще торговать? Это прекрасно понимали Ириней Лионский и Тертуллиан, которые одобряли торговлю при условии, что торгующий христианин не будет проявлять излишней алчности. «Даже теперь, став верующими, — писал Ириней Лионский, — мы продолжаем приобретать. Но кто же продает, не желая получить прибыль от покупателя? И кто покупает без намерения что-либо получить от продавца? И какой промышленник занимается своим ремеслом не для того, чтобы получить выгоду?» В книге «Пастырь» Ерм осуждал торговцев-христиан, жадность которых, по его словам, удивляла даже язычников, но не отрицал купечество как таковое. То же самое относилось и к ростовщичеству. Эльвирский собор начала IV в. признал право вести торговые операции даже за епископами: единственное ограничение заключалось в том, что сам епископ не должен был покидать своей епархии, если же он хочет торговать в других областях, то «пусть пошлет сына, вольноотпущенника, наемного агента». Христианский максимализм — «оставь все и следуй за Мной» — заменялся языческим идеалом умеренности: честно судить, честно торговать, честно давать деньги в рост, честно воевать и управлять провинцией, — вот все, что требовалось от христианина в частных делах и на государственной службе.

Армия

Особняком стоял вопрос о службе в армии, которую большая часть христиан считала вполне приемлемой и совместимой с духом Нового Завета. Обычно этот вопрос вообще не поднимался: он решался по умолчанию, как нечто само собой понятное и разумеющееся, словно ратное дело было таким же законным и почтенным ремеслом, как и всякое другое. Если о нем все-таки заговаривали, то заявленный в Евангелии нравственный императив, призывающий удаляться от всякого зла («не противьтесь злу силою»), дополнялся соображениями здравого смысла, согласно которым необходимо выбирать наименьшее из зол, применяя при случае и насилие, если воздержание от последнего само по себе является злом. При этом естественным образом появлялось понятие врага, противника, но уже не в качестве духовной сущности, требовавшей духовного же сопротивления и отпора, а в виде материального злоумышленника, посягающего на твоих ближних, имущество, дом или страну. Еще Иоанн Креститель на вопрос воинов, что им нужно делать, чтобы покаяться и очиститься от греха, отвечал: никого не притеснять, не клеветать и довольствоваться своим жалованием (то есть не грабить население), — как будто убийство на войне не входило в перечень рассматриваемых грехов.

В то же время в первые века христианства раздавалось немало голосов противников военной службы. В одном из ранних христианских сочинений, написанном примерно в начале III веке, высказывалось осуждение верующим, желающим стать солдатами. Мученик Максимиллиан, казненный за отказ служить в армии, объяснял свой поступок требованием веры: «Мне нельзя находиться на военной службе, потому что я христианин. Не могу быть воином, не могу творить зла, я христианин». Ригорист Тертуллиан, которого излишний аскетизм довел до еретичества, заявлял: «Разоружив Петра, Господь разоружил всех солдат». Св. Ипполит Римский грозил: «Ежели неофит или верный согласился стать солдатом, да будет он отвержен: он презрел Бога». А Ориген обещал: «Копья, коими мы некогда сражались, мы перековали на косы; мы не поднимем больше меч ни на один народ… ибо Христос сделал нас сынами мира».

Но большинство ранних авторов одобряло и поощряло службу в армии. Климент Александрийский считал, что солдаты-христиане должны оставаться в войсках и выполнять все приказы командиров, принося присягу государству. Иустин хвалил римских солдат, доблестно защищавших границы и благосостояние страны от врагов империи. Папа Климент сравнивал Церковь с армией, где дисциплинированные солдаты подчинятся центурионам. Дезертирство христиан из армии осуждалось Церковью, как наносящее ущерб отечеству: галльские епископы, собравшиеся в Арле в 315 году, запретили христианам дезертировать из армии под страхом отлучения. При императоре Константине Великом, когда Церковь стала государственной, из мартирологов, — то есть списков мучеников, пострадавших за веру, — были вычеркнуты имена тех, кто погиб, отказавшись служить в армии по религиозным соображениям. Позже византийские императоры уже прямо требовали, чтобы всех погибших на войне с неверными объявляли мучениками, хотя Церковь с этим не соглашалась.

Покаяние

Не прошло и трех веков, как христианство, прежде изолированное и настроенное против государства, плотно вросло в языческий мир. Дошло до того, что некоторые христиане сами стали участвовать в языческих культах в качестве жрецов. К началу IV века христиан, занимавших городские должности и участвовавших в языческих церемониях, было уже так много, что собору епископов, собравшемуся в 305 году в Эльвире, пришлось высказать свое отношение к этим людям. Собор постановил, что тем, кто приносил жертвы и устраивал кровавые игрища, нельзя состоять в христианской общине до конца дней; тем же, кто устраивал только праздничные игры, доступ разрешался, но лишь после соответствующего покаяния.

Вопрос о покаянии в это время стал особенно острым. Обретя в крещении новую жизнь и очистившись от всех грехов, христиане продолжали грешить и преступать заповеди Божьи. Что же делать с оступившимся братьями? Монтанисты, представлявшие в христианстве строгий аскетизм, настаивали на том, что каяться можно только один раз. Отпавший от Христа может быть еще раз прощен и принят в Церковь, но если он падет снова, то должен быть извергнут. Ерм, автор «Пастыря», допускал, что христианин после крещения может каяться больше одного раза, но все-таки не слишком часто: иначе покаяние превратится в формальность. На какое вразумление грешника можно рассчитывать, если он будет уверен, что получит прощение, сколько бы раз ни согрешил? Но постепенно в Церкви восторжествовала более мягкая позиция, которой она придерживается и теперь. Церковь — это общество грешников, а не святых; каждый христианин может упасть, но должен подниматься и идти дальше. В том же духе решил проблему римский папа Каллист: он первым предложил отпускать после покаяния даже самые тяжкие грехи. Церковь теряла при этом в святости, зато выигрывала в количестве приверженцев и широте распространения. Излишняя строгость к грешникам грозила превратить ее в замкнутую секту.

В конце концов, Церковь приняла мирское общество и полностью примирилась с государством. Но отношение Рима к христианству оставалось резко отрицательным, и для этого у него были весьма важные причины.

Книга II. Кровь мучеников — семена Церкви

Глава первая. Империя против Церкви

Недозволенная религия

Пожалуй, ни в одном другом государстве мира не существовало такого множества разных религий, как в Древнем Риме. Покоряя новые земли и страны, римляне присоединяли к своей империи не только населявшие их народы, но и почитавшихся ими богов. Благоразумный Рим вел очень мягкую религиозную политику и никогда не пытался навязать побежденным свою веру: он предпочитал «переманивать» на свою сторону чужих божеств, приспосабливая их под собственные вкусы. Облачившись в тоги и туники, варварские боги постепенно облагораживались и эллинизировались, превращаясь в часть римского пантеона. После такой метаморфозы империя проявляла широту взглядов и предоставляла своим подданным выбирать то вероисповедание, которое им нравилось, будь то культ Исиды, Кибелы или Митры.

Но религиозная «всеядность» римлян имела свои пределы. Следуя государственным соображениям, они строго различали религии дозволенные и недозволенные — religio licita и religio illicita. Первые допускались и принимались как одобренные властью, вторые безжалостно преследовались и искоренялись всей мощью государства. При этом не имело значения, каких именно богов почитали запрещенные союзы: римских или каких-нибудь других. Когда однажды в Риме обнаружили тайное общество почитателей греко-римского бога вина Вакха, все 7000 членов этого общества были казнены.

Христианам в этом смысле не повезло: как только христианство стали отличать от иудаизма, римляне признали его недозволенной религией. На первый взгляд, это кажется не совсем последовательным: если в Риме преследовали христиан, то почему терпели иудеев? Ведь иудейскую веру нельзя было ассимилировать и вообще как-то примирить с другими языческими культами: как и христианство, оно отрицало язычество как таковое. Дело было в том, что у римлян существовало два важных правила, по которым определялось, какую религию можно считать дозволенной и законной: религия должна была быть, во-первых, древней и, во-вторых, национальной. Такой подход имел чисто практический смысл: то, что религия, будучи древней, оставалась узко национальной, гарантировало то, что она и дальше не выйдет за рамки одной нации. Это предохраняло государство от разрастания и экспансии новой веры. Поэтому иудейство дозволялось при условии, что евреи не станут распространять свою веру среди язычников.

Христианство представляло собой полную противоположность требованиям власти — оно было религией молодой, интернациональной и активно вербовавшей себе новых сторонников. Самого по себе этого было достаточно, чтобы запретить ее в Риме. Но расхождения между христианами и язычниками оказались гораздо глубже и серьезней.

Начать с того, язычники и христиане по-разному относились к религии вообще. Нотки сомнения часто звучали в античном мире, когда речь заходила о религии. Вот пример одной древнегреческой эпитафии о загробном мире: «Харидант, что там, скажи, под землей? — Очень темно тут. — А есть ли пути, выводящие к небу? — Нет, это ложь. — А Плутон? — Сказка. — О, горе же нам!». Похоже, эллины не очень-то верили в собственные мифы. К тому же боги философов и боги общества были совершенно непохожими: если народ предпочитал традиционную веру и обряды предков, то философы искали источник истины и строили умозрительные концепции. Это приводило к частым столкновениям и конфликтам, один из которых стоил жизни великому Сократу: афиняне казнили мудреца за введение «новых богов».

Римлян времен империи трудно было назвать «верующими» в христианском смысле слова. Искренне благочестие ушло из Рима еще во времена республики, сохранившись только как национальная традиция и элемент государственной структуры. Скептически настроенные римляне и греки стояли примерно в таком же отношении к горячо верующим христианам, в каком современные европейцы стоят к религиозно настроенным мусульманам. Невозможно представить, чтобы кто-то из римлян пошел на костер ради Венеры или отказался отречься от Меркурия под страхом смерти, хотя многие из них были готовы умереть за родину или ради личной чести. К I–II вв. официальная религия Рима превратилась в официозно-декоративный фасад, в котором главное значение имела только лояльность государству и императору. Христиан заставляли поклоняться не Юпитеру и Юноне (на самом деле, чтить римских богов имели право только римские граждане, которых было не так уж много), а особому божеству, называемому «счастьем императора». Это было проявлением верноподданничества, а не религиозности. Религиозный фанатизм христиан казался римлянам безумным, непонятным, они видели в нем какое-то злобное и противоестественное ожесточение. Почему бы не принести жертву «фортуне императора», не отказываясь при этом от собственного бога? С точки зрения римлян, такое упорство могли проявлять только заведомые враги общества и государства, люди, намеренно ставившие себя вне существующей власти и человеческих законов. При этом римская империя видела себя гуманной и миролюбивой, объединяющей и защищающей людей в прекрасном римском мире, где торжествуют закон, норма и порядок, а христиан — темными и разрушительными элементами, покушающимися на его устои.

Сталкиваясь с первыми христианами, греко-римляне то ужасались, то зажимали нос. Христианство ассоциировалось с чем-то грязным, порочным, извращенным, замкнутым в себе и прячущимся от солнечного света, вроде нынешней тоталитарной секты. В нем видели кучку диких и мрачных изуверов, которые поклонятся ослиной голове, пьют кровь младенцев и предаются массовому совокуплению. Римское общество со всей своей культурой, философией, искусством, государственным порядком и унаследованной от предков верой воплощало в себе благочестие и добро, а христианство — его отвратительный антипод, вызывавший чувство омерзения. Именно так писал о христианстве знаменитый историк Тацит: «Это зловредное суеверие стало вновь прорываться наружу, и не только в Иудее, откуда пошла эта пагуба, но и в Риме, куда отовсюду стекается все наиболее гнусное и постыдное и где оно находит приверженцев». О самих христианах он отзывался как о людях, всеми «ненавидимых за их мерзости».

Подонки общества

В каких же «мерзостях» обвиняли христиан? В «Октавии», апологии защитника христианства Минуция Феликса, язычник Цецилий дает краткое описание преступлений и пороков новой секты. Вот в чем они заключались по мнению типичного римлянина: «Эти люди узнают друг друга по особенным тайным знакам и питают друг к другу любовь, не будучи даже между собою знакомы; везде между ними образуется какая-то как бы любовная связь, они называют друг друга без разбора братьями и сестрами для того, чтоб обыкновенное любодеяние чрез посредство священного имени сделать кровосмешением». «То, что говорят об обряде принятия новых членов в их общество, известно всем и не менее ужасно. Говорят, что посвящаемому в их общество предлагается младенец, который, чтоб обмануть неосторожных, покрыть мукою: и тот обманутый видом муки, по приглашению сделать будто невинные удары, наносит глубокие раны, которые умерщвляют младенца, и тогда, — о, нечестие! — присутствующие с жадностью пьют его кровь и разделяют между собою его члены». «В день солнца они собираются для общей вечери со всеми детьми, сестрами, матерями, без различия пола и возраста. Когда после различных яств пир разгорится и вино воспламенит в них жар любострастия, то собаке, привязанной к подсвечнику, бросают кусок мяса на расстоянии большем, чем длина веревки, которою она привязана: собака, рванувшись и сделав прыжок, роняет и гасит светильник; под прикрытием темноты они сплетаются в страстных объятьях без всякого разбора».

Не менее странной и отвратительной римлянам казалась вера христиан в воскресение мертвых и близкий конец света. Что это за глупость — небу и звездам предвещать разрушение, а себе, умершим и разложившимся, вечное существование? Христианам ставилось в вину даже то, что Бог не защищал их во время гонений: «Он не хочет или не может помочь вам; значит, Он слаб или несправедлив». Помимо всех ужасов и преступлений христиане представлялись язычникам угрюмыми и мрачными существами, а их религия — унылой и безрадостной. «Вы не знаете развлечений, не участвуете в праздниках, не радуетесь жизни, не вкушаете ее удовольствий. Несчастные, вы и здесь не живете, и там не воскреснете».

Христиан презирали и ненавидели все — и простые люди, и просвещенные интеллектуалы, и представители власти. Народ смотрел на христиан как на богохульников и нечестивцев, не поклонявшихся богам и не имевших храмов. Своими гнусными поступками они вызывали ненависть богов и навлекали на землю всяческие бедствия — засуху, наводнения и т. п. Возможно, у язычников не было горячей веры, зато суевериями они не уступали никому другому, а христиане в их глазах заключали в себе все самое дурное и опасное, что притягивало силы зла и могло обрушить их на добропорядочных граждан.

Образованные язычники с брезгливым презрением смотрели на экзотическое и чуждое учение, родившиеся в среде неприятных и вздорных иудеев, полное сказочных чудес и пригодное только для глупой черни. Христианство называли религий рабов и женщин, популярной среди разного сброда и отбросов общества. «Жалкая секта, которое набирает в свое нечестивое общество представителей из самой грязи народной, — писал римлянин Цельс, — из легковерных женщин, заблуждающихся по легкомыслию своего пола». Общину христиан, по его мнению, составляли разные шерстяники, сапожники, кожевенники, которые проповедовали свое учение среди женщин и детей. Для римлян это было всего лишь сборище грязных нищих, поклонявшихся не то бунтовщику, не то бандиту, позорно казненному римским правосудием. Поклоняясь кресту, орудию казни, они почитали то, чего заслуживали сами.

Римских интеллигентов возмущало, что христиане не ценили римской культуры и высмеивали статуи богов. Статуи, конечно, не боги, но зачем разрушать произведения искусства? Христиане грозили концом света и предрекали Риму всякие ужасы. Они были равнодушны к гражданской и политической жизни общества, уклонялись от службы, не участвовали ни в какой политической деятельности, не любили и не ценили римской культуры. Они были настолько непонятны просвещенным римлянам, что их называли genus tertium, третий род, то есть нечто почти нечеловеческое.

Недоразумения усугублялись тем, что на взгляд язычников все христиане, ортодоксальные и сектанты, были на одно лицо. Многие ужасы, в которых обвиняли христиан вообще, действительно имели место среди сектантов. Церкви приходилось отвечать за причуды и крайности всех расколов и сект, которые отождествлялись с христианством. Цельс имел в виду монтанистов, когда писал: «Многие люди без роду и племени начинают по какому угодно поводу, в храмах и вне храмов, кривляться, как будто охваченные пророческим неистовством; другие, нищенствуя, бродят по городам и лагерным стоянкам, устраивая там такие же представления. Любому из них нет ничего проще, ничего привычнее, как заявить: „Я — Бог, я — Святой Дух“». В то время действительно многие объявляли себя пророками и предсказывали самые фантастические вещи, которым внимали доверчивые слушатели. Один такой пророк увел в пустыню толпу своих приверженцев вместе с женами и детьми — якобы на встречу со Христом, — после чего они заблудились в горах и едва не были перебиты войсками, принявшими их за бандитов. Епископ одного из черноморских городов стал иметь видения, объявил, что через год наступит конец света, и уговорил свою паству распродать все свое имущество. Гностик Марк объявлял пророчицами красивых и богатых женщин, уверяя, что они могут говорить что угодно и это, даже помимо их воли, будет пророчеством от Бога; с помощью таких речей он прокрадывался в богатые дома и часто соблазнял своих учениц, так что им приходилось, по ироническому выражению Иринея Лионского, «скрываться с плодом, обретенными ими в результате общения с гнозисом». Николаиты проповедовали свободу плоти и общность жен, а сторонники Маркиона и Сатурнина, наоборот, придерживались крайнего аскетизма и пугали римских обывателей фанатичным отказом от брака и еды и призывами к мученической смерти. Именно такими людьми — странными, двусмысленными, экзальтированными и ненадежными, — христиане выглядели в глазах римлян.

Апологеты

Церковь пыталась защищаться единственным доступным ей средством — словом. Первые христианские писатели, апологеты (по-гречески апология значит «защита»), появились во II веке, когда среди приверженцев нового учения оказались образованные люди. Они заговорили с римлянами по-римски, в той же манере и тем же языком, основанном не на мистических откровениях, а на логике и здравом смысле. Вооружившись знаниями и красноречием, апологеты старались победить предубеждение язычников и показать, каково христианство на самом деле.

Первым из известных нам апологетов был Иустин, прозванный Философом. Прежде, чем обратиться к новой вере, Иустин долго учился у представителей разных философских школ: стоиков, перипатетиков, платоников. Однажды, блуждая в пустыне, он встретил некого старца, сказавшего ему, что душа может познать Бога только в христианстве, которое является логическим завершении всякой философии. Иустин последовал этому совету и уверовал во Христа, хотя и внешне, и в душе остался философом, который рассматривал все прежние философские системы как частицы новообретенной истины. Он говорил, что философы являются христианами, сами того не зная. Достоинство христианства по сравнению с философией Иустин видел прежде всего в том, что за свою веру христиане были готовы пожертвовать жизнью. «Никто не верил Сократу, пока он не умер за то, чему учил, — писал он, — ради же Христа презрели страх и саму смерть как просвещенные, так и невежды». Слова у Иустина не разошлись с делом — он сам засвидетельствовал их мученической смертью.

Иустин Философ заложил основы христианской апологетики, очертив основной круг тем и выдвинув аргументы, которые часто использовали в полемике с язычниками его последователи: Татиан, Афиногор Афинянин, Ерм, Тертуллиан, Минуций Феликс, Мелитон Сардский и др. Все они писали примерно на одни и те же темы и выдвигали одинаковые доводы, поэтому порой может показаться, что защитой христианской веры занимался один и тот же человек.

На первом месте в спорах с христианами обычно стояло обвинение христиан в безбожии. Отвечая на этот упрек, апологеты указывали на то, что христиане верят в Бога и притом — в истинного Бога. Само соразмерное и гармоничное устройство мира не только указывает на существование Создателя, но и говорит том, что богов не много, а Бог один. То же самое мы видим в мире природы: один царь есть у пчел, один вожатый у овец, один предводитель у стада; в государстве власть тоже должна принадлежать одному правителю, только тогда оно будет устойчивым. В конце концов, и языческие философы считали, что Бог един: так учили Фалес, Анаксимен, Анаксагор, Пифагор, Эврипид, Платон, Аристотель. Почему же христиан, верящих в единственного Бога, называют безбожниками?

На самом деле, продолжали апологеты, только христиане верят в настоящего Бога. Тертуллиан писал: «Мы перестали почитать ваших богов с тех пор, как узнали, что их нет». Языческие боги не вечны: они когда-то родились и когда-нибудь умрут. Даже их почитатели признают, что они созданы из плоти и имеют страсти. Боги язычников — не настоящие, это бывшие люди, которых потом обожествили. Но самым важным аргументом против языческих богов была их безнравственность. «Развратны не мы — развратны вы и ваши боги», — с насмешкой говорил Тертуллиан. Да, христиане не строят храмы и не приносят жертвы, но не потому, что они безбожники, а потому что Богу не нужно ничто земное. Это греки и римляне поклоняются статуям и идолам, то есть материи, а Бог есть дух.

Писателям, упрекавшим христиан в безнравственности, апологеты возражали, что как раз они и отличаются глубокой нравственностью, какая не снилась римлянам. У язычников царят разврат и кровосмешение, а христиане либо вступают в брак, чтобы иметь детей, либо хранят целомудрие. Среди них есть старики, которые всю жизнь прожили девственниками. Что касается оргий, которые они якобы устраивают по ночам, то это выдумки и ложь, основанные на слухах. Иустин описывал, как на самом деле проходят христианские богослужения: все собираются по воскресеньям (потому что в этот день Бог сотворил мир и воскрес Иисус), на собрании читают пророков и апостолов, слушают проповедь, причащаются, дают кто что может предстоятелю, чтобы он распределял данное среди бедных. В христианской общине каждый заботится о другом, потому что все считают друг друга братьями. «Все у нас общее, — провозглашал Тертуллиан, — кроме жен». В этих словах заключался намек на учение Платона, который в своем идеальном государстве призывал к общности жен.

В ответ на частые обвинения в новизне учения апологеты заявляли, что христианство, — не новая вера. Наоборот, это самая древняя религия, возникшая даже раньше, чем язычество. Все, кто получил просвещение от Логоса, то есть Бога-Слова, были христианами. Среди греков это Сократ и Гераклит, среди иудеев — Авраам и Илия. Верующих в Христа пытаются судить за то же, что и Сократа — попытку отвергнуть старых богов, которые на самом деле демоны. Христиане недалеки и от Платона, который тоже считал, что души будут судимы после смерти.

Поскольку многие положения христианства казались римлянам нелепыми, апологеты старались как можно понятней их разжевать и разъяснить. «Как можно верить в распятого преступника, ставя его на второе место после Бога? — удивлялись язычники. — Или теперь нужно считать богом каждого, кто творит чудеса с помощью магии?» Иустин парировал: Христос Бог не потому, что творил чудеса, а, потому, что божественно Его учение. Отдавать все, что имеешь, молиться за врагов, соблюдать целомудрие, всех любить и всем помогать — кто, кроме Бога, мог возвестить людям такие истины? Кроме того, рождение Иисуса предсказали пророки — мудрые люди, многие предсказания которых сбылись, а другие еще сбудутся. Это тоже доказательство божественности Иисуса.

Римляне спрашивали: разве у Бога может быть Сын? Конечно, отвечали апологеты, ведь и у Зевса есть сыновья, и им тоже приходилось страдать — например, Гераклу. Почему Христа называют Словом? Но и Гермеса тоже называют Словом, то есть вестником богов. Кто в здравом уме поверит, что мертвые воскреснут и встанут из земли вместе с плотью? Но материя не изначальна, объяснял Афиногор, а сотворена Богом, поэтому в воскресении нет ничего удивительного: если Он меня сотворил, то сможет и воскресить. Почему всесильный Бог не помогает своим почитателям и не защищает их от казней и пыток? Потому что это «прекрасное зрелище для Бога, когда христианин борется с скорбью, когда он твердо стоит против угроз, пыток и казней, когда он смеется над страхом смерти и не боится палача!» Христиане терпят бедствия и страдания как воины, совершающие подвиги: «У нас не только мужчины, но даже отроки и женщины, вооружившись терпением в страданиях, презирают ваши кресты, пытки, зверей и все ужасы казней».

Одним из самых тяжких и серьезных обвинений язычников была бесполезность и вредность христиан для государства. Апологеты опровергали этот тезис особенно энергично. «Мы живем вместе с вами, — возмущенно писал Тертуллиан, — пользуемся той же пищей, одеждой, у нас тот же внешний образ жизни, те же жизненные потребности. Живя с вами, мы не обходимся без форума, без рынка, без бань, без гостиниц, мастерских, ярмарок. Вместе с вами и подобно вам мы плаваем, отправляем военную службу, обрабатываем землю, торгуем. Я не понимаю, каким же образом мы можем оказаться бесполезными членами общества, в котором мы живем?» Наоборот, как раз с появлением христиан государство может рассчитывать на процветание и благоденствие. Христиане не совершают зла и преступлений, потому что боятся воздаяния от Господа. Они ждут царствия, но не земного, а царствования с Богом; иначе они не шли бы на смерть ради имени Христа, а постарались бы добиться своего уже в этом мире. «Не будучи одержимы пристрастием ни к славе, ни к почестям, мы не имеем нужды ни в скопищах, ни в заговорах; вселенная — вот наше государство».

То, что язычники клянутся в верности императору и приносят жертвы его гению, еще ничего не значит: ведь это не мешает им устраивать заговоры и убивать властителей, которых он лицемерно почитают. Христиане же никому не желают зла и всех любят, поэтому они искренне молятся за императора. Для христиан все люди братья, и язычники — тоже братья, хотя и плохие. Мы не признаем императора Богом, объяснял Иустин, но считаем его правителем людей и молимся за него и за благоденствие страны. К тому же, у христиан есть важная причина молиться за здоровье императора: существование римской империи отдаляет кончину всего мира и страшные бедствия, а «мы не хотим видеть ужасы конца света, поэтому желаем долговечности империи». Единственное, в чем нас обвиняют справедливо, едко заключал Тертуллиан, это в том, что доходы ваших храмов падают. Что ж, извините, что у нас не хватает средств помогать и людям, и богам! Впрочем, мы даем всем, кто просит: если Юпитер протянет руку, подадим и ему.

Критика язычества

От защиты апологеты переходили к нападению. Пусть язычники объяснят, почему они уверены в божественности своей религии? Потому что она древняя? Но ссылка на древность не всегда справедлива. Мелитон Сардийский указывал, что не все древнее является правильным: надо наследовать только хорошее, а дурное оставлять. Ведь никто не захочет наследовать от предков бедность, а от увечных родителей — слепоту или хромоту. Предсказания и чудеса? Язычники верят в предсказания своих богов, но далеко не все они сбываются. Римляне проиграли в битве при Каннах, хотя гадания по цыплятам предвещали победу. Цезарь, наоборот, победил в Африке, хотя гадания запрещали ему отправляться на войну раньше зимы. Что касается чудес, которые якобы делали язычески боги, то на самом деле их совершали демоны, то есть злые духи, чтобы ввести людей в заблуждение. Тертуллиан предлагал поставить наглядный опыт: призвать в суд какого-нибудь христианина и позволить ему изгнать из одержимого человека беса, а потом принудить его (то есть беса) публично признаться в том, что он и ему подобные обманывают язычников, действуя от имени богов.

Язычники хвалились своей культурой, образованием, философией, поэзией. В ответ Татиан изобразил поэтов и философов жалкими, развратными, непоследовательными и противоречащими себе. Аристипп — гуляка и распутник, Аристотель — льстец, ублажавший царя Александра, Сапфо — бесстыдница, воспевавшая в стихах свое бесстыдство. Ерм высмеивал противоречия философов и разнообразие их взглядов на мир и человека: «То я бессмертен, и радуюсь; то смертен и плачу; то разлагают меня на атомы; я становлюсь водою, становлюсь воздухом, становлюсь огнем». Если мудрецы язычников не могут договориться между собой, как им судить о том, что правда, а что ложь?

Требования апологетов к правителям и государству были достаточно умеренны и разумны. Они не призывали императоров креститься или крестить всю империю, а скромно просили дать им равные права с другими философскими школами. Христиане настаивали, что хотят от государства того же, что хотят сами римляне, — справедливости. Судите нас по истине и справедливости, обращался Иустин к императору Антонину Пию, а не по предвзятому мнению и традициям предков. Тертуллиан, получивший юридическое образование и построивший свою «Апологию» с поистине адвокатским мастерством, обвинял язычников в том, что они преследуют христиан, ничего о них не зная, а «на свете нет ничего более несправедливого, чем ненависть к тому, чего не знаешь». Говорят, например: Кай хороший человек, но христианин, — не понимая, что, может быть, как раз потому он и хороший, что христианин. Христиан обвиняют, что они убивают и едят детей, предаются разврату, но при этом опираются только на слухи: «Вы толкуете об этом давно, но ни разу не подумали разузнать правду». Христианство запрещено законом, но кто мешает исправить плохой закон?

Писатели-апологеты приложили немало усилий, чтобы обелить свою религию в глазах Рима. Но своей цели они добились лишь отчасти. После их работ на христианство стали смотреть более серьезно: если раньше его просто не замечали, то теперь с ним начали спорить. Последователей Христа уже не обвиняли голословно в безнравственности и омерзительных обрядах. Если в начале второго века Плиний Младший считал новую религию просто уродливым суеверием, то на его исходе Цельс вел ученую полемику с христианскими сочинениями, стараясь доказать их несостоятельность. Спустя еще сто лет неоплатоник Порфирий довольно сдержанно, хотя и не очень убедительно подмечал противоречия в Священном Писании и пытался отделить учение Самого Христа от учения его апостолов. Он считал, что Иисус вполне приемлем для язычников, как национальный лидер, впоследствии обожествленный, и предлагал устроить что-то вроде компромисса с христианством.

Постепенно отношение и простых, и культурных римлян к христианству изменилось к лучшему. Но апелляции апологетов к императорам и попытки изменить нелегальный статус своей веры ни к чему не привели. Государство не изменило своим принципам и продолжало настойчиво преследовать religio illicita.

Читайте в ПРИЛОЖЕНИИ: Аполлоний Тианский, маг и чудотворец

Гонения

У правителей были свои причины не любить христиан. Любое государство по своей природе консервативно и стремится к самосохранению. Оно каменеет и дряхлеет в старых формах, всякое новшество для него — зло. В римском праве само обвинение против тех, кто готовил государственный переворот, звучало как «введение новых вещей». Философ Сенека говорил, что мудрый человек соблюдает обряды не потому, что они угодны Богу, а потому, что этого требует закон. Цельс писал, что новая религия плоха уже тем, что она новая, а не старая.

Для римлян христианство было непонятно не только своей внутренней сутью — в которую они сначала особо не вдавались, — но и внешним характером. Прозелитизм христиан, их стремление всех обратить в свою веру был римлянам чужд. Они не только не старались распространить свою религию на другие народы, а, наоборот, ревниво оберегали ее от чужаков. Религиозные взгляды вообще считались делом местным и национальным. Другие народы могли свободно почитать своих богов, какими бы они ни были. Да и отношение римлян к своим собственным богам не отличалось особым рвением. Существовала римская поговорка Injuria deorum diis cura: «За оскорбление богов пусть мстят сами боги». Римляне только смеялись, когда апологеты христианства вроде Тертулиана говорили, что, заставляя христиан против воли приносить жертвы, они оскорбляют собственных богов. Если римляне и защищали своих богов, то только тем, что не позволяли проповедовать в Риме чужую веру.

Но официально христиан чаще всего обвиняли именно в безбожии — sacrilegium, то есть в отказе почитать признанных законом богов. Христиане возражали, что они чтут своего Бога, но для Рима важно было не то, во что они верят, а то, соблюдают ли они установленные властями правила. Формально оправдаться от обвинения в безбожии можно было не религиозной дискуссией, а простым фактом принесения жертвы богам или клятвой именем богов. Подобные обвинения в античном мире не были чем-то необычным и не раз выдвигались против самих язычников. В безбожии обвиняли, например, Пифагора, потому что тот был вегетарианцем и не хотел приносить в жертву традиционного быка. Философу пришлось прибегнуть к хитрости, подменив его быком из теста.

Свидетели

На римские гонения Церковь ответила явлением мученичества. Мученик, по-гречески µàptos, значит «свидетель», то же, что арабское «шахид». В отличие от мусульманства, в «шахидстве» христиан не было никакой агрессивности: быть свидетелем для христиан означало только не отрекаться от Христа, несмотря на пытки, страдания и смерть. За все время преследований со стороны Рима не было ни одного случая, когда христиане попытались бы сопротивляться силой. Они не устраивали восстаний, не защищали свои дома и семьи с оружием в руках, не вредили исподтишка властям, не пытались мстить за своих родных и близких. Нас уничтожают и пытают, писал Тертуллитан, так неужели мы не могли бы хотя бы поджечь ваши дома? «Но не дай Бог, чтобы божественная религия употребила когда-нибудь человеческие средства к отмщению за себя».

Христиан часто обвиняли в фанатизме, но если мы посмотрим на то, как умирали мученики, то не обнаружим ничего похожего на фанатизм. В этих людях видны скорей достоинство, спокойствие, даже рассудительность. Излишнее рвение к мученичеству осуждалось Церковью. Во время гонений в Смирне среди верующих нашелся всего один отступник — некий Квинт из Фригии. Поначалу он с таким рвением стремился к мученичеству, что добровольно отдал себя в руки палачей, но когда дело дошло до «львиных пастей», смутился, согласился отречься от Христа и поклонился идолам. Церковь Смирны осудила его не только за вероотступничество, но и за излишнюю горячность, которая не подтверждалась Евангелием и противоречила поведению самого Христа. Христианин не должен сам спешить на казнь — он должен засвидетельствовать свою веру, если его о ней спрашивают.

Впрочем, нередко пример других мучеников был настолько заразителен, что верующий не мог перед ним устоять и сам обрекал себя на казнь. Вот характерная сценка из жизни римского общества того времени. Жена требует развода, потому что ее муж предается беспробудному разврату. В ответ муж обвиняет ее в том, что она христианка, а заодно доносит и на ее учителя по имени Птолемей. Птолемея вызывают в суд, и префект про имени Урбик спрашивает: «Ты христианин?» «Да». «Казнить». Стоящий рядом Луций возмущается: нельзя же осуждать на смерть человека только что за то, что он христианин! Урбик спрашивает: «А ты христианин?» «Да». «Казнить». Тут подходит кто-то третий, безымянный, и уже сам говорит, что он тоже христианин. Его присоединяют к двум первым и казнят.

В самих мучениях, которые сейчас потрясают своей жестокостью, для римлян не было ничего необычного. Так тогда пытали всех преступников и подозреваемых. Показания рабов, даже ни в чем не виновных, принимались только после пытки, чтобы «развязать язык». Римлян не восхищала стойкость мучеников и не убеждало их мужество. В то время процветала вера в сверхъестественные силы, в колдовство. Они считали, что мученики — это искусные маги, которые натираются какими-то мазями, избавляющими их от страданий. Во избежание таких магических фокусов христиан перед казнью обливали мочой. Христиан вообще подозревали в магии и наказывали именно так, как было принято наказывать магов: их распинали на кресте, сжигали или отдавали на съедение зверям.

Для самих христиан мученичество не всегда было стопроцентным доказательством веры. Скончавшийся в муках еретик оставался еретиком, даже если исповедовал Христа. «Есть много мучеников и в других ересях, — писал Аполлинарий Иерпольский, — но мы по этой причине не придем с ними в согласие и не сочтем их обладателями истины». Если перед казнью православные мученики оказывались в одной камере с мучениками-еретиками, то должны были держаться обособленно и умирать, не вступая с ними в общение. Впрочем, вряд ли такое разделение всегда соблюдалось на деле. В Лионе среди заключенных-христиан был монтанист Алкивиад, отличавшийся суровым аскетизмом: на свободе он питался только водой и хлебом и продолжал придерживаться этого правила и в тюрьме. Никакого отчуждения и вражды с другими исповедниками у него не было: православный Аттал упрекнул его только в том, что он соблазняет других, отвергая пищу, созданную Богом. Алкивиад внял этим словам и стал есть все подряд, не разбирая.

Глава вторая. Мученики и императоры

Начало гонений

Римская империя была для христианской веры одновременно и благом, и злом. Несмотря на негативное отношение Рима к христианству, оно никогда не подвергалось тотальному уничтожению: римское общество было слишком гуманным и законолюбивым, чтобы вырвать с корнем даже незаконную религию. Гонения в первые века не были повсеместными, они вспыхивали в отдельных провинциях и во многом зависели от личности местного правителя. Среди проконсулов и легатов бывали и такие, кто терпимо относился к христианам, не привлекал их к суду и даже подсказывал, что нужно отвечать, если против кого-то из них все-таки выдвигали обвинение. В первое время государство сыграло скорее положительную роль, не дав народу расправиться с христианством: оно сдерживало народное буйство, действуя по правилам и законам. Гонения на христиан часто начинались стихийно, с уличных расправ, после чего останавливались начальством и переходили в юридически правильную форму. Эта форма и предполагала те пытки и истязания, которыми полны мученические акты.

Отношение государства к мученикам напрямую зависело от личных качеств императора. Чем лучше были императоры, тем хуже жилось при них христианам. Хорошие правители ревностно занимались государством и обращали много внимания на христиан. А христианство объективно воспринималось как вещь для государства вредная. Христиан, со своей стороны, волновало только то, как император относился к христианству: если хорошо, значит, и император был хорош, а его личные и общественные пороки — разврат, бессмысленные жестокости и казни, расточение казны — как бы не существовали. Как писал русский историк Церкви Василий Болотов, «христиане были заинтересованы в том, чтобы римский престол занимали люди недостойные».

Рим долгое время не замечал христиан. Сначала христианство выступило, по выражению Тертуллиана, под покровом дозволенной религии, то есть иудейства. Христиан принимали за одну из иудейских сект и распространяли на них те же привилегии или те же гонения, что и на евреев. В первый раз христиане пострадали при императоре Клавдии по ошибке, потому что их перепутали с иудеями. Клавдий, друг иудейского царя Ирода Агриппы, не хотел еврейских бунтов в городе и запретил иудеям религиозные собрания, что вынудило их покинуть Рим. Заодно пришлось уехать и христианам. В Деяниях апостолов, относящихся к более позднему времени, ясно показано, что римское начальство не могло отличить иудейства от христианства и видело в их столкновении только какие-то частные религиозные разногласия, до которых им не было никакого дела.

Первое настоящее гонение на христиан произошло при императоре Нероне. В июле 64 года в Риме вспыхнул страшный пожар, едва не уничтоживший весь город. Пламя бушевало десять дней, из 14 районов города десять выгорели дотла. Самого Нерона в это время не было в городе, он вернулся только в разгар пожара, когда уже горел его Золотой дворец. Но у императора-актера была настолько плохая репутация, что его обвинили в преднамеренном поджоге Рима: будто бы для того, чтобы, вдохновившись этим зрелищем, лучше воспевать пожар Трои. «Чтобы заглушить эту молву, — писал Тацит, — Нерон выставил виновниками людей, которых народ и без того ненавидел за их пороки и называл христианами». Еврейские кварталы не сгорели, и это дало повод обвинить в поджоге евреев. Однако христиан к тому времени уже стали выделять среди иудеев. Пожар при Нероне послужил хорошим поводом, чтобы узнать их получше. В наказание за поджог Рима власти стали жечь христиан: зашив в пропитанные смолой шкуры, их вешали на столбах в императорских садах и поджигали, чтобы они в виде факелов освещали народные гуляния.

После Нерона христианство исчезло из истории еще на 30 с лишним лет. Христиане старались держаться в тени. Они проповедовали скрытно, без шума, не афишируя себя, внедряясь в римские дома через женщин, рабов, прислугу и в конце концов доходя до жен хозяев, а иногда и до самих хозяев. Это была домашняя, незаметная глазу интервенция, происходившая где-то на задворках римского быта: в каморках, на кухне, в женской половине. Хозяин, ни о чем не подозревая, в один прекрасный день с удивлением обнаруживал, что со всех сторон окружен христианами, что его любимый раб — христианин, и его жена — тоже христианка. В 95 году христианкой была уже Домитилла, родственница императора Домициана и мать наследника престола. Сам Домициан отличался болезненной подозрительностью и видел заговорщиков во всех, включая евреев. Христиан он гнал не потому, что они были христиане, а потому, что боялся иудеев: он опасался, что потомки царя Давида, жившие в Риме, могут покушаться на иудейский престол, и хотел их арестовать. Правда, на этот раз царственные евреи сумели оправдаться, показав ему свои мозолистые руки, — это были землепашцы, зарабатывавшие на жизнь тяжелым трудом и никогда не думавшие о престоле.

Траян

При императоре Траяне христианство окончательно вышло на историческую сцену. Марк Ульпий Траян считался лучшим из античных императоров. Это был выдающийся администратор, воин и полководец, воплощение римских добродетелей. Напутствуя новых цезарей, римляне говорили: «Будь счастливее Августа и добрее Траяна!» Репутация Траяна была так высока, что спустя несколько веков римский папа Григорий Великий, по католической легенде, спас его от вечных мук своими слезными мольбами Богу. Но именно этот император положил начало сознательному и последовательному гонению на христиан.

Отношение к христианам того времени проявилось в переписке Траяна, достойного правителя, и Плиния Младшего, римского интеллектуала и блестящего писателя. Плиний, личный друг Траяна и наместник провинции Вифиния, обратился к императору с вопросом, что делать с христианами, которые в подвластных ему землях с быстротой заразы распространились по городам и деревням. Прощать ли раскаявшихся христиан, то есть тех, кто отрекся от Христа, или считать их раскаяние бесполезным? Наказывать только за конкретные преступления или за «само имя», даже если преступлений не было? Допрашивая христиан, Плиний выяснил, что «вся их вина или заблуждение состояли в том, что они в установленный день собирались до рассвета, воспевали, чередуясь, Христа как Бога и клятвенно обязывались не совершать преступления, но воздерживаться от воровства, грабежа, прелюбодеяния, нарушения слова, отказа выдать доверенное. После этого они обычно расходились и сходились опять для принятия пищи, обычной и невинной». Так Плиний узнал (или, наоборот, не узнал), в чем заключается суть христианства, и счел его лишь глупым суеверием. Точно такой же вывод и до, и после него делали многие римляне, познакомившиеся с учением христиан.

Ответ Траяна был таков: «Ты поступил вполне правильно, мой Секунд, произведя следствие о тех, на кого тебе донесли как на христиан. Установить здесь какое-нибудь общее определенное правило невозможно. Выискивать их незачем: если на них поступит донос и они будут изобличены, их следует наказать, но тех, кто отречется, что они христиане, и докажет это на деле, т. е. помолится нашим богам, следует за раскаяние помиловать, хотя бы в прошлом они и были под подозрением. Безымянный донос о любом преступлении не должно приобщать во внимание. Это было бы дурным примером и не соответствует духу нашего времени».

Получалось, что Траян предписывал преследовать христиан за само имя, а не за связанные с ним преступления. Христиан следовало не разыскивать, но наказывать, если они обнаружатся. А как они могли обнаружится? Только по чьему-то гласному (то есть не анонимному) доносу. В Риме не было государственных прокуроров, и для возбуждения процесса всегда требовалась частная инициатива. Но дело это было неблагодарное, поскольку римляне с презрением относились к доносам, даже гласным. К тому же, несправедливое обвинение было рискованно: если на суде выяснялось, что подсудимый был оклеветан обвинителем, то доносчика подвергали такому же наказанию, какое грозило обвиняемому, вплоть до смертной казни.

Новый порядок, установленный Траяном, означал, что никаких обвинений и преступлений уже не требовалось: достаточно было просто объявить себя христианином, чтобы подвергнуться пыткам и мучительной смерти. За «нечестие», в котором обвинялись христиане, предусматривалось два вида казни: сожжение на костре и damnatio ad bestias, предание зверям. В эпоху империи римляне традиционно совмещали праздники и казни, превращая исполнение смертного приговора в живописные игры на арене. При том же Траяне в 106 году празднества в честь победы над даками длились целых 123 дня, и в них погибло не меньше 10 тысяч человек. Участниками игр часто бывали осужденные, которых привозили из провинций и использовали как приманку для хищников, раздиравших их на глазах у толпы. В пасти зверей погиб один из первых известных нам христианских мучеников — епископ Игнатий Антиохийский, прозванный Богоносцем.

Игнатий Богоносец

Примерно в 70 году Р. Х. апостолы Петр и Павел поставили в епископы Антиохии сирийского грека с римским именем Игнатий (от латинского ignis, «огонь»). Церковные писатели называли его учеником Иоанна Богослова, а из слов Иоанна Златоуста можно сделать вывод, что он с детства жил в общине первых христиан и воспитывался самими апостолами, слушая их рассказы о Христе. Позже возникла легенда, что Игнатий Богоносец и был тем самым отроком, которого Христос ставил в пример своим ученикам, говоря, что «таковые есть первые в Царствии небесном» (Матф. 18:2). Отсюда якобы и пошло его прозвище — Богоносец, Феофорос, «носимый Богом», т. е. буквально носимый Иисусом на руках.

О его епископстве, длившемся почти сорок лет, известно только, что Игнатий был «мудрый кормчий», который «с большой осторожностью вел свой корабль среди бурь». Считается, что Игнатий первым ввел в своей церкви антифонное пение: ему было видение, что именно так поют ангелы на небесах, поочередно славя Святую Троицу. На историческую арену мученик-епископ вышел почти через сорок лет, в 107 году, когда император Траян, отправившись на войну с армянами и персами, по дороге прибыл в Антиохию. По преданию, Игнатий сам явился к цезарю, чтобы уговорить его изменить отношение к христианам или мученичеством засвидетельствовать свою любовь к Господу. Он считал, что христиан должен пострадать и умереть, как Христос, чтобы соединиться с Христом.

Беседа Игнатия с императором была записана учениками Игнатия и сохранилась. Узнав, что перед ним христианский епископ, Траян спросил, не злой ли он демон, который нарушает законы государства и побуждает к этому других, ввергая их в погибель. В этом вопросе слышался упрек хорошего властителя плохому гражданину, сеявшему смуту в собственной стране. Траян пришел к власти после многих лет гражданской войны, едва не погубившей государство, и выше всего ценил закон и порядок, который Игнатий так непатриотично нарушал. Но Игнатий перевел разговор на религиозную тему: в вопросе императора он услышал прежде всего слово «демон» и возразил, что если он и зол, то как раз против демонов, которые «бегут от рабов Божьих». На вопрос, почему его зовут Богоносцем, епископ объяснил, что носит в сердце Бога. «Но и мы имеем в душе богов, которые нас защищают», — возразил Траян. «Это не боги, а демоны. Бог же один — Иисус Христос, сын Божий, в царство Которого я стремлюсь». «Не то ли это Христос, что был распят при Понтии Пилате?» «Да, Тот, и вместе с ним распяты были мои грехи и ненависть демонов». Беседа со святым старцем ни в чем не убедила императора, и после разговора он постановил: «Повелеваем Игнатия, который говорит, что носит в себе Распятого, отвести в оковах в Рим под воинской стражей и предать на съедение зверям для забавы народа». Игнатий, выслушав приговор, выразил радость и возблагодарил Господа за то, что Тот удостоил его такой же участи, что и апостола Павла.

В Рим Игнатия отправили с охраной из десяти солдат, о которых Игнатий отзывался как о «леопардах», настолько они были суровы и жестоки («Я уже борюсь со зверями», — писал он в одном их писем). Несмотря на трудность и продолжительность пути, никакого особого транспорта государственным преступникам не полагалось: самостоятельно добравшись пешком от Антиохии до Селевкии, узник и его конвоиры сели на попутный корабль и «после многих страданий» прибыли в Смирну. Здесь Игнатий написал часть своих знаменитых посланий, одно из которых было направлено с друзьями в Рим. Это последнее имеет точную дату — оно помечено девятым днем перед сентябрьскими календами, т. е. 24 августа 107 года. Обращаясь к римлянам, Игнатий умолял не делать ничего, чтобы избавить или отдалить его от мученичества. Он сравнивал себя с пшеницей, которую надо измелить зубами зверей, чтобы получился хлеб. Пусть внутренности зверей станут его могилой и не оставят ничего от его тела, чтобы и после смерти ему не быть никому в тягость. Он выражал надежду, что звери окажутся достаточно свирепыми, чтобы наброситься на него и растерзать, — а то бывали случаи, когда они от сытости или лени отказывались пожирать жертву. Если так случится, он сам заманит их к себе и заставит его съесть. «О, только бы не лишиться мне своих зверей!» Он упрашивал не отговаривать его и не спасать своей неуместной любовью, потому что сам знает, что для него лучше; и если даже он сам потом будет просить об ином, они должны его не слушать, а верить тому, что написано в этом письме. Он говорил, что жизнь для него смерть, а смерть — жизнь, и что только теперь он становится учеником Христовым, рождаясь в Его жизнь через мучение. «Не хочу больше жить жизнью человеков». Тот, кто сам имеет в себе Христа, поймет его и не будет мешать тому, чем он теперь занят. «Пусть будет огонь и крест, и пусть на меня набросятся звери, пусть мне выдергивают кости, отрезают конечности, уничтожат все мое, тело, пусть я испытаю дьявольскую муку, пусть все это произойдет со мной, — лишь бы достигнуть мне Иисуса Христа».

Вместо того, чтобы быстро доплыть морским путем в Рим, солдаты выбрали гораздо более длинный путь: в македонские Филиппы, пешком через Македонию и Эпир, затем из порта Эпидамна снова на корабль и морем в Италию. Христианского епископа всенародно везли на мученичество: такое событие не могло остаться незамеченным. На протяжении всего его маршрута к нему собирались делегации местных церквей, чтобы поприветствовать и почтить будущего мученика. Его крестный путь превратился в триумфальное шествие: Иоанн Златоуст писал, что он шел с востока на запад «как некое солнце». Одним из немногих полезных качеств «леопардов» оказалось сребролюбие: благодаря деньгам, заплаченным христианами, Игнатий пользовался относительной свободой. Находясь в узилище, он мог общаться с братьями по вере, в его темнице даже устраивали вечери любви.

Ближе к концу его путешествие как бы ускоряется: дует попутный ветер, солдаты торопятся в Рим, корабль проносит мимо Путеол, где когда-то высадился Павел, и сам Игнатий стремится к развязке этого долгого путешествия на казнь. Наконец, они причалили в Порто, близ Рима, откуда быстро донеслась весть, что уже привезли какого-то христианского епископа на съедение зверям. Солдатам надо было торопиться, время поджимало: почти заканчивались праздники Сатурналий, и игры должны были скоро завершиться. Местные христиане, вышедшие приветствовать будущего мученика, еще надеялись отговорить толпу от кровавой забавы, но Игнатий уговорил их этого не делать. Вместе с ними он преклонил колени и обратился к Богу с молитвой прекратить гонения на христиан и сохранить любовь между братьями по вере. После этого Игнатия повели на ристалище в Рим.

В амфитеатре собралось уже множество народа: это был особенно торжественный день празднеств, условно называвшийся «тринадцатым». Игнатия втолкнули в клетку со зверями. То, чего он опасался, не произошло: львы охотно и быстро набросились на него и мгновенно съели. Это случилось 20 декабря 107 года или, по римскому летоисчислению, в тринадцатый день перед январскими календами. После казни спутники Игнатия и местные христиане провели ночь в молитвах и слезах, а когда они заснули, некоторым из них во сне явился Игнатий, весь покрытый потом, словно по окончании тяжкого труда. После мученической смерти от его тела осталось только несколько костей, которые были собраны христианами, бережно завернуты в льняное полотно и отвезены в Антиохию. Останки Игнатия были погребены в Антиохии на городском кладбище, за дафнийскими вратами. Позже, в VIII веке, когда Антиохию захватили персы, мощи святого Игнатия успели вывезти и перенесли их в Климентовскую церковь в Риме, где они покоятся и до сих пор.

Послания Игнатия

В своих посланиях Игнатий ревностно обличал современных ему еретиков — иудействующих и докетов, призывая христиан ради сохранения единомыслия объединяться вокруг епископов. Однако он призывал молиться и за неверующих и заблудших, поскольку они еще могут покаяться. Игнатий старался меньше говорить о божественных тайнах («Многое разумею я о Боге, но смиряю себя, чтобы не погибнуть от тщеславия») и считал, что можно исповедовать Христа не через слово, а через молчание: «Лучше молчать и быть, чем говорить и не быть». Призывая к твердости и мужеству («Стой твердо, как наковальня, по которой бьют»), он сравнивал христианина с вооруженным воином, для которого крещение — это щит, вера — шлем, любовь — копье, а терпение — полное вооружение.

Поликарп

После смерти Траяна новые императоры династии Антонинов продолжали его линию. Адриан внес в рескрипт Траяна важную поправку: христиан можно было наказывать только за конкретные преступления, а не за само вероисповедание. Вот что он написал в письме к Минуцию Фундану: «Если жители провинции открыто желают вести дело против христиан и в состоянии будут на суде уличить их, то я им этого не запрещаю; только крики и вопли не дозволяются. Во всяком случае, если кто пожелает обвинить их, то нужно справедливо расследовать возводимые на них обвинения. Таким образом, если кто обвинит вышеупомянутых людей и докажет, что они делают что-нибудь противозаконное, то ты наложишь наказание, смотря по силе преступления. Но, если кто обвинит кого-нибудь из них и окажется клеветником, клянусь Геркулесом, ты должен наказать его за такое негодное дело». Под «криками и воплями» император подразумевал римский закон, согласно которому никого нельзя было осуждать в отсутствии конкретного обвинителя, по одним только крикам из толпы. О том, что это правило соблюдалось не всегда, свидетельствует судьба еще одного раннего христианского мученика — Поликарпа Смирнского.

В юности Поликарп жил в Эфесе и учился у апостола Иоанна Богослова, который в 110 году поставил его в епископы Смирны. Как пастырь он имел огромный авторитет и считался христианским вождем «всей Азии», а как человек обладал огромным личным обаянием. По рассказу агиографа, даже римские солдаты, пришедшие арестовать Поликарпа, оробели и прониклись к нему большим почтением. За год до своей смерти Поликарп посетил Рим, чтобы обличить гностическую ересь и обсудить с римской папой Аникитой вопрос, в какой день следует праздновать Пасху: 14 ниссана, когда состоялась Тайная вечеря, или на три дня позже, в воскресенье, когда произошло Воскресение Христа. Оба церковных предстоятеля ссылались на предание, доставшееся им от предшественников, и не хотели уступать друг другу, но это не помешало им сохранить между собой общение и мир.

После возвращения Поликарпа в Смирну в городе начались сильные гонения на христиан. Святых подвергали неимоверным истязаниям: одних секли бичами с такой силой, что в разрезанной плоти открывались внутренние жилы, других растягивали на усеянных шипами раковинах, называемых «лезвиями», третьих бросали на съедение зверям. Страдания мучеников были настолько ужасны, что даже смотревшие на них язычники плакали от жалости, но сами истязаемые не издавали ни стона: невозмутимые и спокойные, как бы совсем потерявшие чувствительность, они переносили пытки с нечеловеческим терпением. Поразительную стойкость этих людей авторы послания объясняли тем, что их души в это время находились вне тела, и пока их плоть испытывала немыслимые муки, сами они мирно беседовали с Господом, который ради укрепления их духа показывал им адское пламя и небесные блаженства, «так что были они уже не человеки, но ангелы».

На казнях присутствовал лично проконсул Азии Стаций Квадрат, который то ли по человеколюбию, то ли по долгу службы уговаривал христиан отречься от Иисуса. Иногда эти старания имели обратный эффект: один из христиан по имени Германик, раздраженный уговорами Стация, сам бросился к зверям, раздразнил их и заставил себя съесть.

Когда расправа закончилась, разгоряченная публика потребовала новых жертв, и тут вспомнили о Поликарпе, предводителе местных христиан. Услышав, что его разыскивают, христиане упросили Поликарп скрыться в одну из соседних деревень, где он прятался несколько дней, проводя время в молитве. Незадолго до ареста, увидев во сне свое ложе, объятое огнем, епископ догадался, что скоро его сожгут живьем. Его выдал мальчик-раб, живший по соседству; когда солдаты ворвались в дом, Поликарп спокойно вышел к ним, предложил гостям выпить и поесть и попросил предоставить ему один час на молитву. Получив это разрешение, он молился непрерывно в течение двух часов. В город его повез начальник местной полиции Ирод, который по дороге принялся уговаривать его принести жертвы цезарю, а когда епископ ответил, что не может следовать таким советам, грубо вытолкал его из повозки. «Упав, он ободрал себе голень, — сообщает рассказчик, — но тут же встал и бодро пошел дальше, как будто ничего не произошло».

На площади, где снова собралась толпа, Поликарпа встретил сам проконсул. Он упомянул о почтенной старости епископа и напомнил, что ему очень легко избежать ненужных пыток: для этого надо только поклясться фортуной цезаря и сказать «смерть безбожникам». Старец, обведя взглядом собравшихся зрителей, поднял руку и мрачно произнес: «Смерть безбожникам». «Похули Христа», — продолжал проконсул. Поликарп возразил, что он всю жизнь служил Христу, Который ничего дурного ему не сделал, и ему не за что Его хулить. Не стоит притворяться, продолжал епископ, будто вы не знаете, кто я такой, потому что я сам открыто объявляю себя христианином; если же проконсул хочет побольше узнать о его учении, то пусть назначит удобное для этого время. Стаций, не то серьезно, не то в насмешку, предложил ему убедить в своей истине народ; Поликарп возразил, что он беседует с ним, уважая в нем начальство, а защищаться перед толпой не считает нужным. На угрозы бросить его зверям и в огонь, если не изменит своих мыслей, Поликарп ответил, что мысли надо менять с дурных на хорошие, а не наоборот, и посоветовал ему больше не медлить и поскорее делать то, что он намерен.

После этого проконсул трижды объявил на площади, что Поликарп признал себя христианином. Возбужденные зрители потребовали, чтобы на Поликарпа выпустили льва, но верховный жрец Филипп, заведовавший играми, объяснил, что сделать этого нельзя, поскольку звериные бои уже закончились. Тогда трибуны начали кричать, что его надо сжечь живьем. Из соседних мастерских и бань быстро натаскали дров. Поликарпа заставили раздеться и снять с себя обувь (агиограф замечает, что раньше он этого никогда не делал, потому что верные ученики торопились сами его разуть, чтобы прикоснуться к его святому телу). Его хотели пригвоздить к столбу, но Поликарп заметил, что Господь, дающий силы вынести огонь, поможет ему стоять спокойно и без гвоздей; поэтому его только привязали, сложив руки за спиной. Приставленные к костру люди запалили дрова, огонь запылал; Поликарп стал молиться, и пламя образовало вокруг нечто вроде купола, похожего на надутый парус, а сам он стоял внутри с телом, незатронутым огнем, но раскалившимся наподобие метала в горне. Позвали конфектора — специального служителя, добивавшего после боя раненных людей или зверей, — который заколол его кинжалом; крови хлынуло так много, что она залила весь огонь.

Ученики хотели взять частицу его тела, но Никита, отец Ирода, обратился к проконсулу с ходатайством не отдавать покойного, потому что христиане, оставив Иисуса, могут начать почитать вместо Него Поликарпа. Центурион сжег тело посреди площади, и ученикам достались только кости, которые они бережно собрали и «положили куда следовало». В письме христиан, засвидетельствовавших мученичество Поликарпа, сказано, что он пострадал в месяц ксанфик, во вторую декаду, за семь дней до мартовских календ, в великую субботу, в восьмой час, при архиерее Филиппе Тралльском и проконсуле Стации Квадрате (то есть в два часа пополудни 23 февраля 155 года). Он скончался уже глубоким старцем, в возрасте 86 лет, двенадцатым по счету мучеником в Смирне и последним из тех, кто пострадал во время гонений. Его учеником был Ириней Лионский, написавший знаменитую книгу «Против ересей».

Лионская бойня

Гонения на христиан в Лионе начались при императоре Марке Аврелии Антонине. Этот римский самодержец до сих пор считается образцом правителя, философа и человека. Император в Риме обладал абсолютной властью, которая соблазняла и опьяняла большинство цезарей, выворачивая наружу их худшие черты и порой доводя до сумасшествия. Но Марк Аврелий, а до него Антонин Пий, представляли собой противоположный полюс: это были люди, которых власть не только не испортила, а, наоборот, побудила проявить свои лучшие качества. Оба самодержца стали воплощением достоинства, благородства и простоты, соединенных с естественной добротой и высоким чувством долга. Римляне говорили, что за все правление Антонина Пия — больше 20 лет, — он не казнил ни одного человека и не вел ни одной войны. Марк Аврелий следовал тем же принципам и старался за любое преступление налагать меньшее наказание, чем положено по закону, говоря, что предпочел бы воскрешать мертвых, а не казнить живых. В личной жизни он был строгим аскетом, носил простую одежду, спал на твердом ложе, работал с утра до ночи, изнурял себя наукой и трудами, но всегда оставался доброжелательным, приветливым и спокойным. На власть император смотрел как на обязанность, а не привилегию, и подчеркивал свою скромную служебную роль в сенате, не вставая с места, пока его не отпускал консул. Не будь он реальным историческим лицом, его можно было бы принять за вымышленный персонаж, созданный для демонстрации идеальных качеств человеческой природы.

К христианам Марк Аврелий относился так же, как ко всем остальным гражданам, ничем их не выделяя. В отношении христианской религии действовали прежние законы, которые представляли для нее скорей виртуальную угрозу, чем реальную опасность. Но в последние годы правления Марка Аврелия отношение к христианам стало более жестким. Вероятно, вышел какой-то новый указ, который ставил их вне закона и позволял обвинителям наживаться за счет их имущества. К этому времени и относится мрачная история, происшедшая в 177 году в Лионе и Вьенне.

Все началось со стихийных выступлений горожан. Местные жители самовольно лишили христиан всех гражданских прав: их не пускали на рынки, в бани и другие общественные места, им запрещали появляться на улицах, забрасывали их камнями, грабили и избивали. Когда власти решили, наконец, вмешаться, начались повальные аресты: забирали всех заподозренных — женщин, рабов, знатных римлян. Всего было арестовано около пятидесяти человек. Кроме самих христиан, арестовывали и их рабов-язычников, считая, что рабы должны исповедать веру своих хозяев. Многие рабы, испугавшись пыток, обвиняли христиан во всех мыслимых грехах: содомии, пожирании младенцев и т. п. Этим наговорам верили, и даже те, кто раньше сочувствовал христианам, стали считать их извергами.

Главными обвиняемыми были диакон Санкт из Виенны, Аттал из Пергама, недавно крестившийся Матур и рабыня Бландина. Санкт, несмотря на пытки, не назвал ни своего имени, ни происхождения, ни родины. На все вопросы он отвечал: «Я христианин». Палачи стали прикладывать к чувствительным местам раскаленные в огне медные пластины, пока мясо не начало гореть. Вскоре его тело, съежившееся и покрытое ранами и рубцами, потеряло человеческий облик. Тогда его на несколько дней оставили в покое, а потом снова вернулись к пыткам, надеясь, что для искалеченных и распухших членов они будут еще мучительней. И действительно, его тело было так воспалено, что он не выносил даже прикосновения руки. Но, как ни странно, вторичные пытки его словно исцелили: он стал выглядеть здоровей, чем был прежде, вернул свой прежний облик и способность двигаться.

За рабыню Бландину «верные» особенно боялись, потому что она была очень слаба телом. Но во время пыток она проявила невиданную стойкость: несколько палачей мучили ее с утра до вечера, сменяя друг друга, и, наконец, измучились сами, не зная, что еще с ней можно сделать. Ее тело было так истерзано, что представляло собой одну сплошную рану, и мучители удивлялись, почему она все еще жива. Еще одна христианка, Библиада, была хрупкой и робкой женщиной; под пытками она отреклась, но ее снова стали истязать, требуя, чтобы она обвинила христиан в поедании детей. Она ответила, что эти люди не едят даже кровь животных, и вновь объявила себя христианкой — выздоровев, как пишет летописец, не телесно, но духовно.

Когда мучения оказались неэффективны, заключенных перевели в более суровые камеры, темные и лишенные воздуха, где многие начали умирать от удушья. Особенно сильно страдали только что арестованные новички; те же, кто уже перенес пытки, хотя и изломанные и больные, не только выживали сами, но и укрепляли и подбадривали других.

Епископом Лугдуна в это время был Пофин. Ему исполнилось уже больше девяноста лет, он страдал от болезней, с трудом ходил и едва дышал, но был преисполнен жаждой мученичества. Старец сам пришел к судье в сопровождении толпы, которая, по словам рассказчика, вопила так, словно вела на казнь самого Христа. На вопрос легата, кто у них Бог, Пофин ответил: «Узнаешь, когда будешь достоин». Его поволокли по земле, избивая руками и ногами; каждый из стоявших в толпе считал своим долгом чем-нибудь его ударить или бросить, чтобы отомстить за поругание языческой веры. Пофина бросили в тюрьму, где он умер через два дня.

Следствие продолжалось еще несколько дней. Тех, кто отрекся от Христа, стали пытать заново. Их наказывали вдвойне, как преступников и убийц, совершавших святотатство и предававшихся разврату: им приходилось оговаривать себя во всех этих вещах, чтобы очернить христианство. От отречения они ничего не выиграли, наоборот, им было хуже всех; когда их выводили из тюрьмы, они выглядели несчастней тех, кто сохранил веру.

Наконец, начались казни. В амфитеатре, где собрался жаждущий зрелища народ, был назначен особый день для травли христиан. Первыми вывели Матура и Санкта. Обоих сначала бичевали, потом посадили на раскаленное железное кресло: от горящих тел пошел чад. Матур продолжал молчать, а Санкт повторял те же слова, что говорил прежде на допросах. После нескольких часов страданий, видя, что истязаемые не умирают, их закололи мечами.

Потом вывели Бланднну. Ее привязали к столбу, распяв, как самого Иисуса, и вывели зверей. Те некоторое походили вокруг столба, но женщину не тронули, и Бландину увели назад в тюрьму для последующих пыток. Следующим на очереди был Аттал. В Лионе его многие знали, он считался человеком достойным и известным. Его только обвели вокруг амфитеатра, повесив на грудь табличку «Аттал-христианин»: выяснилось, что он римский гражданин, и его нельзя казнить до решения самого цезаря.

Вскоре пришел вердикт императора: римских граждан казнить мечом, остальных отдать зверям, раскаявшихся отпустить. Наступил праздник, так называемое собрание провинциалов, на который приезжали представители всей Галлии: суд над христианами послужил для них хорошим развлечением. Всех арестованных снова вывели к трибуне и стали допрашивать по одному, обещая отрекшимся свободу. На допросах присутствовал Александр, врач из Фригии; молча поощряя исповедников, он так энергично подавал им знаки, что, по словам историка Евсевия, многие из собравшихся решили, что у него начались родовые схватки. Легат спросил, кто он такой, Александр ответил: «Христианин». Его тут же схватили и приговорили к казни.

Новые казни состоялись на следующий день. На арену вывели Александра и Аттала и начали пытать. Аттала посадили в раскаленное кресло, и когда от него пошел запах жареного, он сказал толпе: «То, что вы с нами делаете, и есть поедание людей; а мы не делаем ничего дурного». Во время пыток его спросили, как зовут его Бога; он ответил: «Бог не человек, у Него нет имени». После долгих мучений обоих закололи.

Все это время Бландину и ее брата Понтика, мальчика пятнадцати лет, как самых слабых, выводили смотреть на страдания других, надеясь, что они утратят мужество и отрекутся. Их повели на казнь последними. Первым погиб Понтик, которого до последней минуты ободряла сестра. Настал черед Бландины. Ее подвергли бичеванию, потом посадили на раскаленную сковороду, затолкали в ивовую корзину и бросили быку. Тот долго играл с ней и подбрасывал рогами, а Бландина молчала, словно оставаясь бесчувственной. Язычники сами признали, что у них ни одна женщина не выдержала бы таких мучений. Когда ее вытащили из корзины, она была еще жива, и ее закололи мечом.

Тела убитых тоже подверглись издевательствам. Все, что осталось от зверей и от огня: обугленные части и куски, руки, ноги и головы, — выбросили на улицу собакам и приставили охрану, чтобы никто не мог их украсть. Их охраняли днем и ночью, так что оставшиеся в живых браться не могли ни уговорить, ни подкупить стражу, чтобы они отдали им останки мучеников и позволили их похоронить. Многие жители города специально приходили, чтобы посмеяться над разлагающимися трупами, проклясть и оплевать их; другие, более добрые и мягкие, с упреком спрашивали христиан, зачем они верят в Бога, который допускает их до таких страданий. Через шесть дней оставшиеся тела сожгли, а пепел смели в Рону, чтобы и после смерти помешать их воскресению.

Коммод и Север

Коммод, сын Марка Аврелия, не унаследовал замечательных качеств отца. Зато он обладал невероятной физической силой, лично участвовал в гладиаторских поединках и ударом копья пробивал насквозь слона. Христианам при нем жилось сравнительно неплохо: вопросы веры его мало волновали, как не волновало вообще все происходящее в государстве. Влюбившись в христианку Марцию, Коммод вернул из ссылки сосланных за веру христиан, но для взбалмошного цезаря это был только каприз, за которым последовали новые мучения и казни. В 180 году были казнены ихлисские мученики в Карфагене: им дали 30 дней, чтобы одуматься и отречься от веры, но ни один из них не отрекся. В то же время в Риме пострадал сенатор Аполлоний, который произнес на суде великолепную речь в защиту христианства. Вместе с Аполлонием был казнен донесший на него раб: ему переломали голени, поскольку доносы рабов на господ были запрещены.

Появление христиан-сенаторов и более близкое знакомство с новым учением заставило римлян задуматься, так ли уже необходимо казнить людей только за то, что они придерживаются другой веры. Противоречие между здравым смыслом и законом стало настолько очевидно, что власти во многих провинциях предпочитали следовать первому, а не второму. Узнавая на деле, кто такие христиане, правители были склонны проявлять мягкость и избегать суровых наказаний. Некоторые проконсулы сами защищали христиан от гонений со стороны народа, заявляя, что потакать таким преследованиям значило бы поддерживать общественные беспорядки. Народ, наоборот, был настроен против христиан и видел в них изгоев и источник всяких бед.

В царствование Септимия Севера (193–211) христианство исповедали уже многие сенаторы. Север вначале питал симпатию к христианам (христианин Прокул излечил его от болезни, помазав церковным елеем) и даже отпустил на свободу несколько христиан-сенаторов, но затем издал суровый указ, запрещавший принимать как христианскую, так и иудейскую веру. Христиан, уже привыкших к относительно спокойной жизни, этот удар застал врасплох. Тогда едва ли не впервые в истории прозвучало мнение, что царство антихриста уже пришло. Во время этих гонений погибла Потамиена, александрийская рабыня и замечательная красавица: ее медленно поливали кипящей смолой с ног до головы, пока она не умерла. Еще больше прославилась знатная римлянка Фивия Перпетуя, которая вела записи и описала то, что с ней происходило, в личном дневнике.

Перпетуя

Когда вышел указ Севера против христиан, Перпетуе — по латыни ее имя значит «вечная» или «постоянная» — было 22 года. Она жила в Карфгене вместе с отцом, недавно родила ребенка (о ее муже ничего неизвестно) и готовилась к крещению под руководством некоего Сатура. Отец долго уговаривал ее отказаться от этой мысли, но Фивия в ответ указала ему на кувшин и спросила: «Можешь ли ты назвать это иначе, чем кувшином?» «Нет», — ответил отец. «Вот так и я не могу назвать себя иначе, чем христианской».

Вскоре Фивию арестовали и посадили в тюрьму вместе с ее рабыней Фелицитой, беременной на 8 месяце, которая тоже собиралась креститься. В тюрьме узники сидели в двух комнатах, тесно набитых заключенными, всегда погруженных в темноту, душных и жарких, почти без воды и без еды. «Я ужаснулась, — писала Фивия в дневнике. — Прежде я никогда не была в такой ужасной темноте… Страшная жара от множества заключенных, жестокое обращение солдат и мучительная тоска о своем ребенке!» Но община христиан не забывала о своих узниках и делала все, чтобы облегчить их положение. С помощью денег они перевели Перпетую в более удобное место, где она смогла кормить ребенка, которого ей приносила ее мать, а потом и взять его совсем. Здесь Перпетуя крестилась вместе с другими оглашенными.

В тюрьме у нее начались видения. Фивии чудилось, что она стоит в начале золотой лестницы, уходящей в небо и такой узкой, что по ней мог пройти только один человек. По краям лестницы торчали орудия пыток, а на верхних ступеньках стоял ее наставник Сатур, призывая ее идти за ним, но остерегаться сидящего внизу дракона. Призвав на помощь Христа, Перептеуя сокрушила голову дракону, поднялась на небо и увидела Пастыря в образе старца с белыми волосами, который доил овец и делал из молока сыр. Он дал ей попробовать кусочек сыра: проснувшись на своем ложе, она еще ощущала во рту его райских вкус.

В другой раз ночью ей в видении явился ее брат Динократ, умерший от раны на лице. Он вышел из темного места, объятый пламенем и мучась от жажды: край колодца, из которого он хотел напиться, был слишком высок, и он не мог достать воды. После молитв Перпетуи о его спасении он явился вновь ей, но уже в светлом месте: его рана почти зажила, колодец был ему по пояс, и он с веселым видом пил из стоявшей на краю золотой чаши.

Перед допросом Перпетую снова посетил отец. Он на коленях умолял дочь об отречении, говорил, что ее казнь покроет позором всю семью, и целовал ей руки, обливая их слезами. «Вспомни, как я носил тебя на руках, как всегда предпочитал тебя твоим братьям. Посмотри на мать, братьев, на своего маленького сына, которому без тебя не жить!» Позже, уже во время суда, отец ворвался в зал с ребенком на руках, протягивая ей сына и умоляя сжалиться над ним. Все эти душераздирающие сцены не повлияли на решимость дочери. Перпетую признали христианкой и вместе с остальными приговорили к казни. Рабыня Фелицитата из-за беременности не могла быть казнена, но преждевременно родила и поэтому тоже подпала под приговор. Роды оказались такими тяжелыми, что даже охрана проявила к ней сочувствие, предупреждая, что на казни ей будет еще труднее. Как же ты собираешься вынести такие муки? — спросили они. Фелицитата ответила: «Сейчас я страдаю за себя, а там я буду страдать за Другого, и Другой примет на себя мои страдания».

Остальное известно по рассказам свидетелей. В день торжеств, устроенных по случаю рождения сына императора, приговоренных вывели на казнь. Мужчин хотели одеть как жрецов Сатурна, а женщин — как жриц Цереры, но христиане попросили власти этого не делать, потому что они умирают как раз за то, чтобы не иметь ничего общего с язычеством. Их просьбу выполнили. Первыми казнили мужчин, которых, по обычаю, сначала пытали. Потом выпустили леопарда, медведя и дикого кабана. Сатур радовался тому, что не попал в лапы медведям, которые вызывали у него особое отвращение: предназначенный для него медведь отказался выходить из берлоги, и вместо этого он был истерзан леопардом. Наслаждавшаяся зрелищем толпа кричала, что он «славно умылся кровью» — так обычно говорили о гладиаторах. Другие добавляли: «Вот теперь он действительно крещен».

Перпетую и Фелицитату, одетых в легкие туники, поставили перед разъяренной коровой. Она опрокинула на землю Фелицитату и несколько раз подбросила на рога Перпетую, разорвав на ней одежду и растрепав волосы. С трудом поднявшись, Перпетуя прикрыла обнажившееся тело и заколола волосы, потом подошла к Фелицитате и помогла ей встать. Оба уже плохо сознавали, что происходит: когда их на время отвели в сторону, Перпетуя спросила, а когда же появится обещанная корова. Поскольку животные их не убили, дело должен был закончить специальный гладиатор; по требованию публики это сделали не в специальном месте, а посреди арены на глазах у всех. Гладиатор был молод, смущен и неопытен: он не смог сразу убить Перпетую и бесполезно колол ее мечом, нанося болезненные, но не смертельные раны. Тогда она сама взяла руками меч и направила его себе в горло.

Глава третья. Императоры и мученики

Цезари добрые и злые

Наследники Септимия Севера, Каракалла и Геолиогабал, не оставили по себе доброй памяти. Один проливал реки крови и перебил почти всех своих родственников, включая родного брата; другой, изнеженный подросток, прославился только роскошными пирами, которыми истощил римскую казну. По своим религиозным взглядам Каракалла был приверженцем культа Исиды, а Геолигабал исповедал финикийский культ Солнца, к которому мечтал приобщить всех римлян. К христианству они оба были равнодушны и почти не занимались делами государства.

Следующий император, Александр Север, двоюродный брат Гелиогабала, человек слабый, но мягкий и незлой, признавал всех богов подряд, почитая таковыми и великих людей прошлого. В его молельне среди прочих стояли бюсты Орфея, Авраама, Христа и мага Аполлония Тианского. Христиане при Александре благоденствовали. Мать императора Юлия Маммея любила беседовать со знаменитым богословом Оригеном, а сам цезарь часто повторял иуйдейско-христианское изречение: не делай другому того, что не желаешь себе, — и даже чеканил его на стенах судов и магистратов. В споре, завязавшемся между христианами и цехом трактирщиков вокруг какого-то земельного участка, Александр Север решительно встал на сторону христиан, заявив, что лучше построить храм какого-нибудь бога, чем трактир.

Преемником Александра стал его полководец Максимин, убивший императора и узурпировавший власть. Он ненавидел как самого Александра, так и все, что с ним было связано, поэтому устроил гонения на облагодетельствованных Севером христиан, в том числе против близкого к императорскому двору Оригена. Но в этих гонениях Максимином руководили скорее личные, чем принципиальные мотивы.

Один из последователей Максимина, Филипп Араб, по легенде сам был христианин. Христианство становилось все сильнее. Церковь пустила глубокие корни в государстве, которое продолжало относилось к ней враждебно, но уже редко проявляло эту враждебность на практике. К тому же, христиане, в отличие от язычников, не стремились к карьере. Наоборот, они избегали высоких должностей, связанных с языческими культами, и порой отказывались от своего имущества, чтобы не быть на них избранными согласно имущественному цензу.

В армии христиане занимали двусмысленное положение. Они были как скрытый враг, который в любую минуту мог быть обнаружен и уничтожен, иногда по чистой случайности. Так, один храбрый солдат получил в качестве знака отличия корону, но во время парада отказался ее одеть, будучи христианином, и был казнен. Отношение самих христиан к военной службе тоже было сложным и противоречивым. Известна история Максимилиана, который во время набора рекрутов отказался служить в армии, ссылаясь на то, что он христианин. Занимавшийся набором проконсул Дион возразил, что в армии служит много христиан, даже в императорской гвардии, но Максимилиан твердил, что не будет служить, потому что не хочет делать зла. «Разве служить на военной службе значит делать зло?» — спросил Дион, на что Максимилиан ответил: «Ты сам знаешь». Дело кончилось казнью, и Максимилиан стал мучеником за то, что отказался быть солдатом. Другой легионер, центурион Маркелл, отказался явиться на торжественный обед в честь вступления на престол императора Диоклетиана: он вышел перед легионом, сбросил пояс и виноградную ветвь и объявил: «Я служу Христу». На суде Маркелл сказал, что он воин Христов и не может служить императору, после чего был казнен. В то же время многие христиане служили в армии, и никто их за это не осуждал.

Деций

Христине уже почти привыкли к мирному существованию в римской империи, когда на трон взошел Деций. Деций был император-идеалист, реформатор консервативного толка, мечтавший о возрождении былой славы Рима. Его заветной мыслью стало восстановление идеалов республиканского правления, основанных на мужестве, патриотизме, личном достоинстве и нравственной чистоте. Будучи единовластным монархом, он отстаивал права римского Сената, ратовал за исполнение архаических законов и пытался обуздать пороки общества с помощью древнего установления — цензуры. В цензоры он назначил сенатора человека с безупречной репутацией по имени Валериан (правда, тот отказался занять пост, сославшись на то, что разложение зашло слишком далеко и исправить нравы граждан уже невозможно). Сам Деций и его сын вели настолько чистую и безупречную жизнь, что в честь императора была выбита специальная монета с надписью «Целомудрию Августа».

Такой император, глубоко нравственный и принципиальный, должен был быть страшен для христиан. И действительно, за два недолгих года его царствования, с 249 по 251 годы, на них обрушилось одно из самых жестоких гонений за всю историю Церкви. Дело было поставлено широко и хорошо организовано. Все христиане — которых местные власти прекрасно знали, потому что они уже привыкли не скрываться, — должны были в определенный день явиться в префектуру или другое официальное учреждение и объявить о своем отречении от христианства, доказав это принесением жертвоприношений богам. Всех, кто отказывался от отречения или просто не являлся вовремя, ждали пытки и казнь.

К тому времени христиане давно забыли об опасности. Христиан было много, и большинство открыто исповедовали свою веру, не сомневаясь, что им ничего за это не грозит. Наступление Деция для них было равносильно нападению врага на расслабленную и деморализованную армию, привыкшую к мирной жизни и разучившуюся воевать. Поэтому в Церкви сразу последовали массовые отречения. Нашлось немало христиан, которые добровольно устремились к языческим алтарям, ведя своих жен и детей. Одни делали это смело и развязно, писал церковный историк Евсевий, другие подходили «бледные и дрожащие, словно не они собрались принести жертву, а сами шли как жертвы на заклание». Христиане-чиновники являлись в префектуры и отрекались от Христа по долгу службы. Некоторых насильно тащили их родственники и друзья, один муж даже принес жертву вместо своей жены, хотя она громко кричала: «Это ты сделал, а не я!» Были и такие, кто вначале отказался отречься, но не выдержал тюрьмы и пыток и все-таки принес жертву. Самому класть жертву на алтарь было не обязательно — достаточно было получить у чиновника справку о жертвоприношении, которая приравнивалась к самой жертве. Многие не делали даже этого и просто подкупом добивались того, что власти вычеркивали их из списка христиан и избавляли от необходимости явиться для отречения. Таких Церковь все равно считала падшими, хотя в менее тяжелой форме, чем других.

Справка о жертвоприношении

«От Аврелия Диогена, сына Сатавута, из деревни Александрова острова, 72 лет от роду, над правой бровью рубец. Я и всегда приносил жертвы богам, и теперь, в вашем присутствии, согласно с эдиктом, я принес жертву и совершил возлияние и вкусил жертвенных мяс. Прошу вас подписаться. Желаю благополучия. Аврелий Диоген подал прошение. Аврелий Сир: свидетельствую в качестве участника, что Диоген принес жертву вместе с нами. В первый год Самодержца Кесаря Гаия Мессия Траяна Декия благочестивого благополучного Августа. Епифи 2 (июня 25)»

.

Церковь переживала тяжелое время. После мученичества римского епископа Фабиана никто в течение года не осмеливался занять его место, и епископская кафедра оставалась пустой. Брошенные в темницу, скончались епископ Александр в Иерусалиме и епископ Вавила в Антиохии: последний провинился тем, что дерзко оттолкнул императора, когда тот после жертвоприношения хотел войти в храм, чтобы сравнить языческие обряды с христианскими. Пострадал и великий Ориген, которому было уже 70: после мучительных пыток ему перебили все кости и отпустили на волю умирать. Другого римского епископа, Моисея, истязали в тюрьме 11 месяцев и 11 дней, после чего он скончался. Святого Трифона, по рассказу очевидцев, сначала волочили, привязав к коню, потом долго водили по городу, вбив в ноги железные гвозди. Вообще, власти старались больше мучить и пытать христиан, а не убивать их. Смерть христиан ничего не давала, кроме появления новых мучеников, которые только укрепляли Церковь: важно было именно добиться отречения. В Карфагене один из узников писал: «По указу императора нас велено морить голодом и жаждой: 8 дней назад нам в последний раз дали, тоже после 5 дней совершенного поста, немного хлеба и мерку воды». Эта тактика часто себя оправдывала: многие христиане, ждавшие быстрой казни и венца мученичества, не выдерживали долгих пыток и отрекались от веры.

Особенно жестокими были мучения в Александрии. Христианке Квинте связали ноги и протащили через город по камням, хлеща бичами, Исихриону вогнали в живот острую палку, старцу Метру искололи тростником лицо и глаза. Аполлонии выбили все зубы, потом разожгли костер и пригрозили сжечь, если она не откажется от Христа, но женщина разбежалась и сама прыгнула в костер. Юлиана и Кронина бросили в негашеную известь, которая сожгла их вместе с костями, а Александра облили известью с ног до головы. Многие христиане сбежали из города в пустыню, где погибли от голода и зверей или попали в рабство к варварам.

Валериан

Власть после смерти Деция и его убийцы Максимина унаследовал сенатор Валериан, который считался воплощением римской доблести. В истории Рима он остался одним из самых благородных и высоких по духу императоров. В первые 4 года его правления общее благоденствие распространилось и на христиан, которые не знали никаких притеснений, но в 257 г. неожиданно вышел эдикт, запрещавший христианам собираться и проводить богослужения. Через год появился другой, более жестокий указ, по которому все епископы, священники и дьяконы, не отрекшиеся от Христа, подвергались смертной казни. Гонения распространились и на мирян, занимавших высокое положение в обществе: сенаторов, всадников, высокопоставленных матрон и чиновников, состоявших на императорской службе. Их лишали имущества и римского гражданства, ссылали и казнили. Удар был направлен против высших слоев общества и верхушки клира.

В эти дни в числе прочих пострадали Фруктуоз, епископ Тарракона, и два его диакона: их сожгли на костре. Чтобы облегчить мучения, Фруктуозу предлагали выпить ароматического вина, но епископ отказался, потому что была пятница, постный день. Знаменитый Киприан Карфагенский был осужден и перед смертью попросил свою паству передать 25 золотых тому палачу, который отрубит ему голову, — за сделанную работу. Гонения перекинулись и в Африку, где некоторые простые христиане нарочно объявляли себя членами клира, чтобы пострадать и принять мученический венец. Диакона Флавиана в народе так любили, что даже язычники пытались спасти его от казни и, собираясь толпами, кричали, что он не диакон, что он на себя наговаривает. Флавиан с трудом убедил судей, что не лжет и должен быть казнен.

Галлиен

Следующий император, Галлиен, сын Валериана, был талантливым художником, поэтом и оратором, который преклонялся перед Афинами и мечтал попасть в списки афинских ареопагитов. По характеру он был добрым, веселым, слегка развратным, любил шутить и пировать с друзьями. К государственным делам он относился с детской беспечностью и только смеялся, когда ему говорили, что от империи отпадают все новые провинции. «Разве мы не обойдемся без египетского льна?» — улыбался Галлиен, когда отпадал Египет. «Разве мы и без азиатских тканей не обойдемся?» — добавлял он, когда скифы напали на Азию. «Неужели так нужны эти арасские плащи?» — шутил цезарь, когда римляне потеряли Галлию. Гораздо больше его интересовало, что подадут сегодня к столу и какие представления будут на сцене. Узнав, что его отец Валериан погиб в плену, он переиначил слова одного древнего героя: «Я знал, что мой отец смертен». Шутки у него тоже были добродушными: когда в цирке неопытный борец не смог убить огромного вола, Галлиен присудил ему корону, объявив, что не попасть в такое большое животное — трудное дело.

Галлиен выпустил несколько эдиктов в пользу христиан, отменив гонения против предстоятелей Церкви и клира. Однако и в правление Галлиена пострадал один богатый и знатный римлянин по имени Марин, состоявший на военной службе. Когда он хотел занять вакантное место центуриона, на которое претендовали многие другие, один из его соперников заявил, что он христианин и не может получить эту должность, поскольку не приносит жертву императору. Марина, который уже стоял в суде, чтобы получить пояс и виноградную ветвь центуриона, спросили, действительно ли он христианин, и он ответил «да». Ему дали три часа на размышление, после чего он должен был либо отречься от Христа, либо подвергнуться казни. Выйдя из суда, Марин встретился с епископом Феотекном, который привел его в церковь и показал ему меч и Евангелие, предложив выбрать одно из двух. Через три часа Марин явился в трибунал и исповедал себя христианином.

Аврелиан

В лице Аврелиана, правившего пять лет, империя обрела еще одного достойного императора. Если Деций только мечтал о римской доблести, то Аврелиан воплотил его мечту. Он с юности был безукоризненно честен, скромен, умерен в одежде и еде, а бедность его была такова, что когда за военные заслуги его наградили консульством, он не смог за свой счет устроить цирковые игры для народа, как это следовало по обычаю, и императору Валериану пришлось оплатить расходы из казны. Аврелиан был выдающимся полководцем, вернувшим все, что отпало от Рима при Галлиене, и восстановившим империю в прежних границах. Солдаты прозвали его «человеком с рукой на железе», восхищаясь его личной храбростью и воинскими подвигами. Историки описывают, как во время сарматского похода он с неудержимой силой врубился в ряды врагов и за один день собственной рукой убил 48 человек. В его войсках царили железная дисциплина и нравственная строгость, отклонения от которых он преследовал с суровостью, доходившей порой до варварской жестокости. Христианство характеру Аврелиана было совершено чуждо, однако он и здесь старался действовать по закону и справедливости. В споре православных христиан с еретиком Павлом Самосатским, который опирался на поддержку местных властей и не хотел оставлять епископскую кафедру, Аврелиан встал на сторону православных и с позором выгнал Павла из церковного дома. Но в общем Аврелиан относился к христианам безразлично, если они не нарушали мира и спокойствия в империи.

Диоклетиан и другие

Диоклетиан правил так долго, что в империи появилось даже новое летоисчисление, по годам Диоклетиана. В это время благополучие в Церкви привело к быстрому росту и расцвету христианства. Начали строиться большие храмы, императорский двор наполнился приверженцами новой веры, в числе сочувствующих оказались даже жена и дочь самого Диоклетиана. Христиане становились правителями целых областей и освобождались от обязанности приносить языческие жертвоприношения.

Гонения начались только в последние годы царствования Диоклетиана. Исходили они, впрочем, не столько от самого императора, сколько от его зятя Максимиана Галерия, храброго и удачливого полководца, который симпатизировал язычеству и находился под влиянием вифинского философа Иерокла, ненавидевшего христиан.

По требованию Галерия христиан начали изгонять из армии, где они уже стали многочисленной силой. Затем Галерий выпустил специальный эдикт, согласно которому все христианские церкви подлежали разрушению, а их священные книги — уничтожению. Самих христиан следовало лишать гражданства, имущества и должностей. После эдикта христиан обвинили в том, что они подожгли императорский дворец в Никомидии и поддержали заговорщиков, объявивших себя императорами в Армении и Сирии. В связи с этим вышли еще два указа, в которых предписывалось сажать всех лиц духовного звания в темницы; в результате тюрьмы так быстро переполнились христианами, что в них не осталось места для обычных преступников. Позже, в честь 20-летнего юбилея царствования Диколетиана, узники были выпущены, но уже через год вышел четвертый и самый страшный эдикт, где говорилось, что все христиане должны быть понуждаемы к отказу от веры всеми доступными способами, включая пытки.

Средства «понуждения» были предельно варварскими и жестокими. Диоклетиан лично присутствовал при пытках. Христиан топили в лодках и выпускали на растерзание хищникам, заставляя при этом размахивать руками, чтобы привлечь к себе зверей. Им загоняли под ногти острые тростники, насквозь прокалывали пальцы и поливали спину расплавленным свинцом. Верующих рубили секирами, резали на части, поочередно отсекая нос, уши, руки и ноги. Христианина Петра, служившего при дворе, сначала избили плетьми «до появления костей», потом облили смесью уксуса с солью и изжарили на медленном огне. Других мучеников распинали головой вниз, а внизу разводили огонь, чтобы человек задыхался от дыма. Обнаженных женщин привязывали за одну ногу и оставляли подвешенными вниз головой; часто их раздирали пополам, притягивая ноги к согнутым веткам, или подвешивали за одну руку к колонне портика, чтобы тело, растягиваясь под собственной тяжестью, причиняло мучительную боль. Многих вешали на столбах со связанными за спиной руками и терзали тела острыми «когтями». Очевидец этих событий Филеас Тмунтский писал: «У них не было и тени снисхождения к нам, они думали о нас и обращались с нами так, словно мы сущее ничтожество».

Во время этих гонений появились первые случая самоубийства христиан и особенно христианок, которые перед арестом убивали себя мечом, топились в реке или бросались с крыш домов. Чаще всего это делали женщины, которым грозили не только пытки и смерть, но и бесчестье: их насиловали, запирали в публичные дома, отдавали на потеху гладиаторам. Мать с двумя дочерьми по дороге в тюрьму бросились в реку и утопились: ее поступок восхваляли, и многие следовали ее примеру. Еще поразительней была история Евфразии из Никомидии, которую во время гонений отдали на растление одному молодому римлянину. Когда они остались вдвоем, Евфразия сказала, что у нее есть волшебное средство, способное делать человека неуязвимым, и обещала открыть ему его секрет, если он оставит ее девственницей. Чтобы подтвердить свои слова, она намазала шею простой смесью воска с маслом и предложила со всей силы ударить ее по шее мечом. Римлянин размахнулся, ударил и отрубил ей голову.

В Азии и Египте происходили массовые истребления христиан. В одной Фиваиде каждый день казнили от 10 до 100 человек. В другом городе все жители, включая градоначальника, оказались христианами, поэтому его обложили горючими материалами и сожгли целиком вместе с женщинами и младенцами. В Фиваиде чтеца Трифона повесили вниз головой, выколов ему глаза железными стержнями, а его молодой жене вырвали волосы и отрубили все пальцы на руках. Перед смертью супруги уговорили палачей распять их лицом друг другу: так они и провисели, умирая на крестах, девять дней. В Анкире воры получили право безнаказанно грабить дома, если они принадлежали христианам. Вообще, что бы ни делалось против христиан, государство их не защищало, поэтому они были беззащитны перед любым насилием. Словно всего этого было еще недостаточно, в Кесарии многие верующие сами приходили к властям и объявляли себя христианами, чтобы принять мученичество.

Не меньше Галерия свирепствовал его племянник Максимин, бывший некогда пастухом в Иллирии, а потом ставший наследником и цезарем. Чтобы заставить христиан оскверниться, хотя бы поневоле, он приказал окроплять жертвенной кровью все съестные припасы и всех людей, входивших или выходивших из бань. Когда Галерий, тяжело заболев, сменил гнев на милость и запретил убивать христиан, Максимин начал их калечить: он выкалывал им один глаз или перерезал жилы на одной ноге и затем отправлял их в рудники. Только перед смертью Галерий объявил христианство дозволенной религией, и гонения прекратились.

Перед рассветом

Но как раз в эти годы стало ясно, что отношение к христианам сильно изменилось. Многие правители и простые жители не только не хотели их преследовать, но помогали по мере сил и старались избавить от казни. Отречения нередко происходили фиктивно, то есть судьи объявляли отрекшимся тех, кто этого не делал, даже если они сопротивлялись и кричали, что никогда не приносили и не будут приносить жертвы. В одном городе начальство просто договорилось с христианами, как выполнить указ так, чтобы и власти были довольны, и среди горожан никто не пострадал. Епископов заранее предупреждали, когда будут обыскивать церкви, чтобы те успели подготовиться и спрятать все, что нужно. Когда у них требовали выдачи священных книг, они отдавали вместо христианских медицинские или еретические сочинения. Бывали случаи, когда язычники укрывали гонимых в своих домах, сами рискуя жизнью. К христианам все привыкли, их считали добрыми соседями и друзьями и не хотели причинять им зло по указке сверху. Важно было и то, что христианство существовало уже триста лет и из новой и сомнительной религии превратилось в древнюю и традиционную, что нравилось консервативным римлянам.

В 313 году соправители Константин и Ликиний выпустили Миланский эдикт о веротерпимости, в котором утверждалось право каждого гражданина выбирать такую религию, какая ему нравится, без каких-либо притеснений или принуждений. Христианам предоставлялась полная свобода вероисповедания и в возвращалось конфискованное имущество. Этот указ был настолько ясным и демократичным, что его вполне могла бы одобрить современная европейская страна. Но «демократия» продолжалась недолго: вскоре император сам начал склоняться к христианству, а вместе с ним, вольно или невольно, — и вся империя.

Книга III. Рождение богословия и первые ереси

Глава первая. Мыслящее христианство

Языческая мудрость

Пока христианство совершало первые шаги, античная культура продолжала успешно мыслить и творить, подытоживая свой богатый опыт. Незадолго до своего крушения римский мир как бы собрал воедино свои духовные силы и сконцентрировал их в новом философском течении, которое получило название неоплатонизма. Основателем этой яркой школы был александрийский философ Аммоний Сакк, а ее главным представителем — Плотин, написавший знаменитую книгу «Эннеад».

Неоплатоники попытались создать универсальное учение, в котором были и космогония, и логика, и этика, и физика, и математика, и магия, — все, что накопило языческое знание. К Платону и Аристотелю они добавили Пифагора, стоиков, орфиков, халдейских оракулов и даже индуизм, постаравшись соединить все это в одно гармоничное и всеобъемлющее целое. Плотин учил, что основу всего составляет некое непостижимое и цельное начало бытия, которое он называл «Единым». Единое (или Благо, или Бог — это одно и то же) невозможно ни помыслить, ни определить, ни почувствовать, ни описать, потому что оно находится за переделами понимания и предшествует всему, о чем можно подумать и сказать. О его природе известно только одно: будучи преизбытком блага и силы, оно производит из себя вторую, более низкую ступень божества и совершенства, названную «Умом». В отличие от Единого, Ум познаваем, к тому же он мыслит сам себя, порождая некие абсолютные идеи-логосы, которые являются источником и образцом для всех существующих вещей. Из Ума происходит чувственная Душа мира, которая «падает» еще дальше вниз — в бесформенную материю и создает организованный и упорядоченный космос, где живут люди. Для наглядности неоплатоники описывали Единое как свет, пронизывающий мироздание, Ум — как Солнце, видимый источник света, Мировую Душу — как Луну, отражающую солнечный свет, а материю — как мрак, который принимает этот свет и образует видимый мир. Таким образом, истинное и совершенное бытие света как бы по ступенькам спускается все глубже во тьму полубытия и прозябания, где обитает человечество.

Несмотря на эту унылую картину, в системе неоплатоников не все так безнадежно. Человек не обречен навсегда томиться в своей тюрьме — с нижней ступеньки он может сразу перескочить на верхнюю, минуя промежуточные этапы. Самый слабый луч света в самой густой тьме сохраняет свою светоносную сущность; так и природа Бога неизменна в любой степени умаления и может быть воспринята нами целиком, даже в состоянии полного мрака и падения, в котором находится наш мир. Это возможно потому, что дух человека по своей сути составляет одно целое с Единым и только временно порабощен чувственной материальной оболочкой, заслоняющей от нас небесный свет. Главная задача любого человека — вырваться из душевной материальной жизни к своей изначальной, духовной сути. А сделать это вполне возможно — ведь Бог сам хочет, чтобы мы Его познали, так же, как свет по своей природе хочет быть увиденным. Его потоки щедро и неизменно изливаются на нас, надо только дать себе труд открыться его силе. Для этого нужно очистить себя изнутри через аскезу, то есть отказаться от всего материального. Плотин считал, что человеку, этому небесному и возвышенному существу, унизительно зависеть от физических вещей. Философ стыдился того, что у него есть тело. Он предлагал освободиться от него через аскетические подвиги, утверждая, что такая аскеза рано или поздно приведет к экстазу, то есть слиянию человека с Богом. Достаточно убрать перегородку в виде плоти, и подобное соединится с подобным, дух сольется с Духом.

Последователи Плотина Ямвлих и Сопатр дополнили учение Плотина элементами магии и эзотерики. Они считали, что духу можно и нужно помочь подняться к небу, используя вспомогательные средства. К ним относились всевозможные мистические способы общения с высшей силой: вызов духов, заклинания, использование снадобий и талисманов. Это роднило неоплатонизм с восточным оккультизмом и подготавливало почву для средневековой теургии — науки о соединении человека с божеством. Завершил расцвет неоплатонизма философ Прокл Дидахох, обладавший мощным аналитическим умом и систематизировавший и развивший достижения своих предшественников. Сфера его интересов была так широка, а острота мысли настолько безошибочна, что в XX веке его назвали «гением рассудка».

Неоплатонизм просуществовал несколько сотен лет, продолжая линию античной «научной» философии вплоть до VI века, когда император Юстиниан закрыл последнюю их школу — платоновскую Академию в Афинах. Но следы этого учения протянулись гораздо дальше, проникнув в христианство, манихейство, средневековую схоластику, немецкий идеализм и даже русское декадентство.

Как появились церковные догматы

К тому времени, когда христианство стало признанной религией, его богословам было еще далеко до интеллектуальной мощи античной философии. Но философская закваска уже давно бродила в недрах христианской веры, готовясь принести новые, прежде не виданные плоды. Богословие шло собственным путем, впитывая все попадавшиеся по пути системы и учения, но стремясь к своей цели — создать стройное и непротиворечивое церковное учение, основанное на догматах веры.

Формирование и развитие этого учения стало важнейшей частью церковной истории. Значение догматов в жизни верующего человека трудно переоценить. В отличие от философских теорий, которым каждый может верить или не верить по своему желанию, догмат — не просто попытка определить истину, а ключевой момент, отделяющей спасение человека от его вечной гибели. Он имеет сугубо практический смысл: тот, кто исповедует неправильный догмат, не может и спастись. Верно и обратное: человек праведный, близкий к Богу, мыслит православно и не может быть еретиком.

Существование «додогматической» Церкви на протяжении трех с половиной веков говорит о том, что догматы не были чем-то неотъемлемо и изначально присущим христианству. От первых христиан не требовалось рассуждений и понимания природы Божества и тайны Св. Троицы. Проповедь христианства сосредотачивалась на благой вести, заключавшейся в том, что все уверовавшие во Христа и исполняющие Его заповеди будут спасены и попадут в царство Божие. В Христа веровали как в Мессию, посланца и Сына Божия, пришедшего на Землю, чтобы принять на Себя грехи мира и спасти Своих избранных. Для такой веры не требовалось богословских дискуссий, достаточно было практики, непосредственно укорененной в жизни: крещения и причастия, молитвы, добрых дел и совместной жизни в общине, собиравшейся вокруг пресвитера.

Но такое положение не могло существовать долго. Время «наивной» веры быстро прошло. Христианство начало задавать вопросы, на которые могли ответить только хорошо образованные и интеллектуально развитые люди. Так появились христианские богословы, которые стали заниматься разработкой и формулировкой церковных догматов. Эта была трудная и долгая задача, занявшая у Церкви не одну сотню лет. Простое с виду учение Христа потребовало ввести новые понятия и термины, разработать сложную систему экзегетики, погрузиться в глубины психологии, изучить греческую логику, физику, метафизику и множество других наук.

Трудность в выработке догматов была связана с тем, что богословам приходилось рассуждать о вещах непостижимых и неподвластных разуму. Как Бог мог соединиться с тварью? Как можно быть одновременно и Богом, и человеком? Первые христиане не ставили такие вопросы, они принимали евангельское учение как истину откровения, требующую подвига веры, а не отвлеченных рассуждений. Апостол Павел писал, что воскресение Христа — «безумие для эллинов», то есть для тех, кто хочет мыслить рационально. Тертуллиан утверждал, что верить можно только в то, что абсурдно с точки зрения разума, потому что иначе это было бы предметом знания, а не веры. Но поскольку догмат — это попытка объединить рациональное познание с мистическим, перед богословами стояла вдвойне сложная проблема: разумно определить то, что в принципе не познается разумом.

Догматической работе часто мешали человеческие и исторические факторы. Церкви приходилось продираться сквозь всевозможные недоразумения и недопонимания, путаницу в терминах, политические неурядицы и личные раздоры, неудачные попытки компромиссов, оговоры и оговорки, национальные традиции и закулисные интриги. Одним из важных факторов, определявших догматические споры, была постоянная борьба с еретиками.

Откуда брались ереси

Слово «ересь» в переводе означает «мнение» или «выбор» — так в Греции называли философские школы, проповедовавшие разные взгляды и воззрения на устройство мира. Отношение ранней Церкви к таким инакомыслящим «школам» было двойственным. Апостол Павел писал, что в христианстве «надлежит быть ересям»: они полезны, поскольку позволяют выявить «искусных». Противоречие заключалось в том, что христианство по своей сути не могло терпеть и признавать ереси. С самого начала оно видело в них попытки разрушить подлинную веру, происки злых сил и вечного противника Бога — сатаны. Все, что не признавалось догматом, автоматически превращалось в преступление и орудие зла. Уже Игнатий Богоносец в своих письмах не жалел выражений для еретиков: это чуждые растения, яд, «смертоносная отрава в послащенном вине», дикие звери в человеческом образе и бешеные псы, кусающие исподтишка. Подобных определений в христианской литературе можно найти немало. Христианам казалось очевидным, что действия еретика — это не частные (и честные) заблуждения одного человека, а часть общего плана дьявола по разложению и уничтожению Церкви.

Церковь изображала еретиков зловредными, упорными и сознательными врагами веры. Но история часто показывала обратное. Среди еретиков встречалось немало людей искренних и убежденных, считавших, что они проповедуют истинную веру, и при этом достаточно твердых и принципиальных, чтобы пострадать за свои убеждения. Именно их рвение и упорство в отстаивании истины, как они ее понимали, вызывало непримиримые конфликты, отлучения, гонения, ссылки и взаимную вражду. Богословие было той областью, где благие намерения сплошь и рядом приводили в «ад». Для православных христиан каждый еретик по определению был сатанистом. Если человек придерживался ложных взглядов, значит, он не был с Богом (иначе Бог наставил бы его в истине), а если он не был с Богом, значит, был с дьяволом и бесами. Благочестивый еретик — это парадокс, который, по мнению христиан, в принципе не мог существовать.

Между тем, ереси развивались параллельно с догматами и в этом смысле оказывались неуничтожимы. Богословские воззрения многих христиан были неопределенными и зыбкими, как туман, который только зародившаяся в нем новая догматическая проблема заставляла принимать отчетливые формы. В таких случаях вдруг оказывалось, что царившее в Церкви общее согласие было мнимым и скрывало множество противоречий. На прямо поставленный вопрос — например, следует ли почитать иконы, — многие христиане, до сих пор казавшиеся единомышленниками, давали прямо противоположные ответы. Тогда возникал богословский кризис, который разрешался выработкой нового догмата и разгромом очередной партии еретиков.

В борьбе с ересью было очень важно исчерпать спорную тему целиком, довести ее до четких и ясных определений, не допускавших уловок и скользких толкований. Не проясненная до конца ересь имела свойство возрождаться в новых, более тонких формах. Осужденное на очередном соборе еретичество исподволь проникало в ортодоксию и снова запутывала все вопросы, создавая причудливые смеси православия с инакомыслием. А почва для этого была самая благоприятная. Неясность терминов, неловко сказанное кем-то слово, неправильно понятая фраза, личные симпатии или антипатии, дальность расстояний, региональный патриотизм — все это легко вызывало новую волну осложнений и раздоров, за которыми следовали взаимные обвинения, доходящие до анафем. Начиналась бесконечная переписка между епископами, созывались новые поместные соборы, заново составлялись изложения веры, часто слишком многословные, намеренно уклончивые и еще более запутывающие ситуацию. У разоблаченных еретиков оказывались выдающиеся последователи, которые имели большие заслуги перед православием, сохраняя при этом преданность и уважение к осужденным учителям. Например, Лукиан, которого православный Александр Александрийский называл «павликистом» (то есть последователем еретика Павла Самосатского), считался православным мучеником в Антиохийской церкви. Сам св. Иоанн Златоуст произнес на него похвальное слово, и на него же ссылался Арий как на одного из своих предшественников для оправдания нового учения.

Ранние ереси

Христианские ереси возникли очень рано, чуть ли не раньше самого христианства. Когда христианское вероучение распространилось и приобрело известность, в него хлынули древние течения и религиозные системы всех предшествующих столетий. Сухой аскетизм ессеев, зороастрийский дуализм, эротические культы Вавилона, схоластика александрийских иудеев — все это давало ростки на почве христианства и пыталось увлечь его в свою сторону, создавая новые варианты учения и личности Христа.

Первый еретик появился уже среди избранных Христом апостолов: это был Иуда Искариот, призванный Богом и ставший Его учеником, но сознательно отвергший и предавший своего Учителя. В церковной литературе поступок Иуды обычно объясняли тем, что он, как и большинство евреев, видел в Мессии иудейского царя, который своей властью сокрушит врагов и обеспечивает процветание народа. Любящий и жертвующий Собой Иисус его разочаровал. Иуду можно считать первым представителем секты иудействующих, которые ставили иудаизм выше христианства.

Для Церкви и для европейской культуры Иуда стал символом предательства; Данте поместил Иуду в самый последний, 10-й круг ада, прямо в пасть дьявола. За тысячу лет до него Папий, ученик апостола Иоанна, красочно описал ужасную смерть предателя, который, по его версии, не повесился, а скончался от какой-то загадочной болезни, похожей на водянку. «Тело его распухло до такой степени, что он не мог проходить там, где могла проезжать повозка, и не только сам не мог проходить, но даже и одна голова его. Веки глаз его настолько вспухли, что он вовсе не мог видеть света; а самых глаз его невозможно было видеть даже посредством медицинской диоптры: так глубоко находились они от внешней поверхности. После больших мучений и терзаний он умер, говорят, в своем селе; и село это остается пустым и необитаемым даже доныне; даже доныне невозможно никому пройти по этому месту, не зажав руками ноздрей. Таково зловоние, которое сообщилось от его тела и земле».

Несмотря на это, у Иуды всегда находилось множество поклонников. Не так давно было найдено апокрифическое «Евангелие от Иуды», где предатель Христа выступает как Его лучший и единственно достойный ученик, которому Он поверяет свои главные тайны. Иуда стал любимым героем офитов и других гностических течений, где Бог предстает злым творцом-демиургом, а на светлой стороне оказываются змей-искуситель, Каин и другие отрицательные персонажи Библии. Эта оправдательная линия прошла через всю историю культуры вплоть до начала 20 века, когда некоторые западные и русские писатели пытались изобразить Иуду как истинного мученика и искупителя, пожертвовавшего собой ради миссии Христа.

Среди первых семи диаконов, поставленных на служение апостолами, тоже нашелся свой еретик: Николай Антиохийский, основавший секту николаитов. Говорили, что Николай имел красивую жену и, когда его стали упрекать за излишнее к ней пристрастие, он вывел ее на середину и сказал, что ее может иметь всякий, кто пожелает, поскольку «плоть не надо щадить». Позже так же стали поступать и его последователи, что привело к блудодейству и разврату. Однако Климент Александрийский свидетельствовал, что сам Николай вел целомудренную жизнь, а его семеро дочерей и сын умерли девственными.

Есть и другая версия появлении первых ересей. Христианский писатель Гегесипп утверждал, что до смерти Иакова Праведного Церковь была «чистой девой, которую никто не обольщал». Однако в народе уже существовало семь ересей, приверженцем одной из которых был некий Фебуфис. Этот Фебуфис надеялся, что после Иакова епископом в Иерусалиме изберут его, но члены общины единогласно поставили в епископы Симеона, сына Клеопы, двоюродного брата Господа. Недовольный Фебуфис откололся от Церкви, начал проповедовать свое учение и стал основателем и прародителем всех христианских ересей. От него пошли клеобиане, досифеяне, горфеяне и масбофеи — ветви самарянской секты, перемешавшей халдейскую магию с еврейской Торой. Учеником Фебуфиса был и самаритянский маг родом из села Гиттон, известный как Симон Волхв.

Симон Волхв

Тезка Симона Петра, Симон по прозвищу Волхв, крещенный диаконом Филиппом, тоже хотел быть апостолом Христа. Рукоположение епископов и низведение на них Святого Духа он считал каким-то видом магии и думал, что может купить ее секрет у апостолов. «Он принес им деньги, говоря: дайте и мне власть сию, чтобы тот, на кого я возложу руки, получал Духа Святаго. Но Петр сказал ему: серебро твое да будет в погибель с тобою, потому что ты помыслил дар Божий получить за деньги» («Деяния апостолов»). Отсюда появился термин «симония» — продажа церковных должностей за деньги.

О жизни Симона Волхва было написано много фантастических историй и легенд в духе «апостольских романов». В этих сочинениях апостолу Петру приходилось без конца бороться с магической силой Симона и его многочисленными фокусами. Волшебник то живым закапывал себя в землю, обещая воскреснуть через три дня, то сажал у дверей какого-то чудовищного пса, грозящего растерзать всякого, кто не признает Волхва богом, то имитировал собственную казнь, где Симону отрубали голову, а он оставался невредим. В Риме Симон оживил медного змея, заставлял двигаться и смеяться статую, превращался то в младенца, то в старика. Под конец он даже взлетел в небо, но Петр разрушил его чары, после чего посрамленный маг упал на землю и разбился насмерть, развалившись на четыре части. Утверждалось, что именно за это деяние Петр был распят Нероном, а Павлу отрубили голову.

Интригующий момент в биографию Симона Волхва добавляло то, что у него была красивая спутница, блудница Елена, которую он выкупил из публичного дома в Тире на те самые деньги, что отвергли апостолы. Симон утверждал, что женщиной она являлась лишь по видимости, а на самом деле это была никто иная, как София Премудрость, первопричина всего сущего и творческая мысль Высшего божества. Высшим же божеством Симон считал самого себя. По его учению, в Самарии он явился как Отец, в Иудее — как Сын (то есть Иисус), а во всех остальных странах — как Дух Святой. Кода Премудрость Божия Елена пала, попав в плен материи и плоти, он спустился с неба и освободил ее, чтобы вместе с ней освободить и всех духовных людей.

У Симона Волвха было много учеников, основавших секту симониан. Самый известный из них, Менандр Антиохиец, утверждал, что обладает высшей магией, принесенной им из космических сфер, и что всякий, кого он окрестит и научит этой магии, немедленно станет навеки юным и бессмертным. Но уже в третьем веке Ориген говорил, что, хотя Симон в свое время обманул многих, теперь у него осталось не больше 30 последователей, и если о нем еще помнят, то только потому, что про него писали христиане.

Вопросы об Иисусе

Выше мы уже говорили, что главные церковные догматы появлялись как ответы на вопросы, неизбежно возникавшие перед христианами. Первым из них по времени и важности был вопрос о Богочеловеке. Кто такой Иисус Христос? Является ли Он Сыном Божьим? Какова Его природа? В секте эвионитов Иисуса считали всего лишь добродетельным человеком, за что ее членов прозывали «нищими» — по простоте их взглядов на учение. Керинф из Александрии тоже полагал, что Христос был человеком, на которого после крещения на Него сошел Дух Святой, отлетевший затем во время крестных мук. Керинф проповедовал, что после воскресения на земле наступит новое царство бессмертных, которые будут непрерывно предаваться всевозможным наслаждениям плоти, в основном совокуплению и обжорству, но приукрашенным надлежащими обрядами и церемониями. Поликарп рассказывал, что апостол Иоанн был в таком ужасе от этой ереси, что однажды, случайно оказавшись вместе с Керинфом в бане, выбежал оттуда с криком: «Уйдем отсюда, пока не обрушилась крыша, — здесь находится враг истины Керинф!»

Первыми настоящими богословскими еретиками можно считать алогов, или «бессловесников». Греческое понятие «логос» у древних греков означало не только «слово» в его обычным понимании, но и «мысль», «намерение», «принцип», «смысл», «причину». Это был традиционный философский термин, которые греческие мудрецы использовали еще со времен Гераклита. Под логосом подразумевали разумную основу мира и свет мысли, пронизывающий все существование. Иногда логосами называли некие идеальные, первородные «слова» (стоики называли их «семенными»), из которых рождались материальные предметы.

Христианские богословы позаимствовали у греков этот термин, но использовали его по-своему. Евангелие от Иоанна начинается знаменитой фразой: «В начале было Слово». Речь здесь идет не о разуме и не об идее, а о живой личности — втором лице Святой Троицы, Боге-Сыне, воплотившемся в Иисуса Христа и ставшем спасителем человечества. Бог-Сын — это посредник между абсолютным Богом и сотворенным Им миром, творческое «Слово» Бога, через Которого «все стало быть, что стало быть». Алогам такое представление казалось указанием на вторичность и подчиненность Логоса Богу: ведь Бог и сказанное Им Слово — не одно и то же. Они пришли к выводу, что Логос — это низшее божество, неравное с изначальным и истинным Богом.

Разновидностью алогов были монархиане, которые делились на динамических монархиан и модалистов. Монархиане назывались так потому, что считали Бога «монархом», то есть единодержавным царем, у которого нет и не могло быть соправителей. Представители этой секты учили, что Бог един и это вполне ясно, а вот природа и смысл воплощения Иисуса — не ясны: значит, надо стоять за ясное и отвергать неясное. Они вообще не рассуждали о Логосе, держась за самое надежное — единство Бога. На Христа две ветви монархиан смотрели по-разному: динамические монархиане считали Его просто человеком, не имевшим никакого отношения к божественной природе, а модалисты — Богом, абсолютно тождественным Богу-Отцу. И в том, и в другом случае монархиане оказывались правы, поскольку Бог по этим представлениям не «делился» божественностью с Христом и сохранял Свое единство.

Динамический монархизм проповедовали уроженец города Византия Феодот Кожевник и его ученики Феодот Банкир и Артемон. Их учения иногда называют адопционизмом (от латинского adoptio — «усыновлять»), потому что они считали Христа простым человеком, который был только избран, «усыновлен» Богом. Христианские богословы к тому времени хорошо усвоили уловки греческих софистов: во время гонений Феодот Кожевник невозмутимо отрекся от Христа и в оправдание заявил, что он отрекся от человека, а не от Бога. Ведь в Писании нигде не сказано, что Иисус — Бог: Деве Марии говорится, что «на тебя снизойдет Дух Святой», но не «родится от тебя Дух Святой». По мнению Феодота, Иисус был всего лишь полнее наполнен Духом Святым, чем другие люди, — в Нем присутствовала некая особая «добродетель».

Павел Самосатский

Самым выдающимся мыслителем из динамических монархиан был антиохийский епископ Павел Самосатский. Павел принял епископский сан в 260 году, а уже в 264 в Церкви был поставлен вопрос о его неправославии. В то время епископ Антиохии стоял на третьем месте после римского и александрийского, и еретичество такого высокопоставленного лица было серьезной проблемой, требовавшей немедленного решения.

Для осуждения Павла имелись все основания. Павел учил, что есть только один и единственный Бог, одно лицо и одна сущность, из которых не может происходить ничего множественного. Слово — не ипостась Бога, а всего лишь Его свойство, а именно — мудрость (по-гречески София), которая может нисходить на людей в большей или меньшей степени и при этом обретать как бы самостоятельно существование. Так Слово нисходило на пророков, но в наибольшей и полнейшей степени — на человека Иисуса. Между Иисусом и Словом установились отношения дружбы, или «синергии», как между двумя совершенно самостоятельными и независимыми природами, человеческой и божественной.

Павел был очень изощренным диалектиком. Отстаивая свои взгляды, он делал это так тонко и искусно, что представления о его учении всегда оставались не совсем ясными. На соборе специальным писцам, тахиграфам, приходилось подробно записывать рассуждения Павла, чтобы не потерять нить его аргументации и не запутаться в хитросплетениях его возражений и уловок. Чувствуя неправославный дух его учения, епископы никак не могли поймать его за руку и уличить в ереси. Словно богословский протей, он менял свой облик, как только его хватали: уклонялся и отступал при нападении, отказывался от своих слов, приводил дополняющие и уточняющие разъяснения и оговорки, придававшие совершенно новый смысл его словам; или, наоборот, с притворной скромностью соглашался с мнением своих оппонентов, но развивал их до таких абсурдных выводов, что приводил всех в недоумение.

Наконец, он покаялся во всех своих заблуждениях и пообещал исправиться, чем растрогал даже главного своего обвинителя, Фирмикиона Кесарийского. Павел был оправдан и оставлен в звании епископа, но, как только гроза прошла, невозмутимо вернулся к своим прежним взглядам. На двух последующих соборах Павла снова призвали к ответу, однако он и тут придерживался своей прежней тактики, ловко отражая все атаки. Наконец, в 268 году отцам очередного собора пришлось обратиться к профессиональному диалектику из язычников, софисту Мальхиону, державшему в Антиохии школу логики: ему поручили разбить Павла, пользуясь его собственным оружием. Этот маневр увенчался успехом: Павел был разоблачен как еретик и изгнан с антиохийской кафедры.

Дело на этом, однако, не кончилось. Павел, бывший не только изворотливым софистом, но и мастером интриги, обратился за помощью к эдесской императрице Зенобии, которая ему благоволила. Пользуясь покровительством светской власти, он отказался покинуть принадлежавший Церкви дом, в котором находилась резиденция антиохийского епископа, и не пустил туда своего преемника Домна. Христиане, в то время не имевшие никакого влияния в государственных делах, ничего не могли с этим поделать. Вопрос решился только после того, как войска Зенобии были разбиты армией императора Аврелиана. Христиане немедленно обратились к новому правителю с просьбой изгнать из дома окончательно зарвавшегося Павла. Аврелиан, будучи римлянином, рассудил просто и практично: прав тот, кого поддерживает епископ Рима. Епископ поддержал Домна. Павел был с позором изгнан и отправлен в ссылку.

Полемика с Павлом имела неожиданные последствия. Стараясь опровергнуть его запутанную аргументацию, антиохийские отцы написали против него специальное соборное послание, в котором среди прочего утверждалось, что Сын «не единосущен» Отцу. Это вызвало недоумение на Первом Вселенском соборе при составлении и принятии Никейского символа, где говорилось как раз обратное: Сын единосущен Отцу. Пытаясь оправдать это странное мнение св. отцов, которое автоматически делало их еретиками, богословы приводили разные объяснения. Говорили, что Павел нарочно прибег к этому термину, чтобы спровоцировать необдуманные слова своих противников, или что единосущие предполагало, по мнению антиохийцев, наличие какого-то первосущества, из которого происходили и Бог-Отец, и Бог-Сын (так же, как две «единосущные» по материалу медные монеты предполагают исходное существование самой меди). Афанасий Великий писал, что и никейские, и антиохийские епископы являются православными отцами, которые находятся сейчас с Господом, поэтому ни те, ни другие не могут быть неправы; мы не можем обсуждать или осуждать их разногласия и должны молча стоять перед этим фактом, принимая и сознавая его как некую данность. Вопрос этот так и не был разрешен в Церкви и остался одним из тех загадочных случаев, когда православные учителя придерживались неправославных мнений.

Модалисты и савеллиане

Второе течение христиан, не признававшее Христа Богом, называлось модализмом, от латинского слова «модус», или образ. Его возглавлял Праксей из Азии, живший в Риме примерно в то же время, что и Феодот Кожевник. Праксей тоже пострадал во время гонений, но не сильно: Тертулиан пренебрежительно писал, что он просто «поскучал» в тюрьме. Для объяснения своих взглядов Праксей ссылался на слова Иисуса в Евангелии от Иоанна: «Я и Отец одно». Отсюда, по его мнению, следовало, что в и в Ветхом, и в Новом завете есть только один Бог-Отец, который Сам пострадал на кресте и был распят в «модусе» Сына.

На вопрос, каким образом невидимый Бог-Отец стал видимым Богом-Сыном, ответ другой дал модалист, Ноит из Смирны. Он утверждал, что Бог может выступать как бы в двух природах сразу. Первая из них, божественная, невидимая и бесстрастная, относится к Отцу, а вторая, человеческая, видимая и страдающая, — к Сыну. Когда христиане упрекали его в том, что он вводит лжеучение, Ноит возражал, что не делает ничего дурного, славя Христа.

Продолжателями Ноита стали савеллиане, названные по имени их духовного отца Савеллия. Савеллий жил в III веке в Риме и был одним из трех самых авторитетных столичных богословов — вместе с Ипполитом, решительным противником монархиан, и Каллистом, занимавшим промежуточную позицию. Когда Каллиста избрали епископом Рима, ему пришлось принять сторону Ипролита и отлучить Савеллия от Церкви, за что тот упрекал его в отступничестве. Каллист считал, что модусы — этот термин можно считать предшественником «ипостаси» — или разные стороны Отца и Сына объединены в Духе: Дух есть и Отец, и Сын, и все трое они одно лицо. Бог не один в трех лицах, а триедин в одном лице. Как человек состоит из тела, души и духа, так и Бог из Отца (тело), Сына (душа) и Духа (дух). Каждый модус имел свои историческую миссию: Отец дал закон евреям, Сын воплотился в человека, а Дух снизошел на апостолов. Эта последняя форма была окончательная, и отныне Бог существует только в виде Духа.

Савеллий развил и модифцировал учение Каллиста, различая в Боге «безмолвную монаду», то есть собственно божественную природу, и Слово, обращенное лицом к миру. Слово он, в свою очередь, разделил на Отца, Сына и Св. Духа. Последовательно проявив себя в этих трех образах, Логос снова вернется в изначальную монаду, и мир исчезнет.

Так начинали смутно вырисовываться христианские подходы к Св. Троице. Стройность и разумность учения Савеллия вызвали восхищение многих христиан и подняли широкую волну ереси, с которой вступил в борьбу ученик Оригена св. Дионисий Александрийский. В своих догматических дискуссиях Дионисий опирался на учение о Св. Троице, созданное Тертуллианом и Оригеном.

Тертуллиан

После апостола Павла Тертуллиан и Ориген — самые яркие и талантливые личности первых трех веков христианства. Впоследствии и тот, и другой были признаны еретиками, хотя Церковь до сих пор признает их заслуги в богословии и выработке правильных догматов. Оба жили в одно время и недалеко друг от друга: один в Карфагене, а другой в Александрии, — но принадлежали к разным культурным традициям и писали на разных языках.

Септимий Тертуллиан, сын центуриона и римский адвокат, был одним из создателей церковной латыни. Он придумал множество неологизмов, описывавших неизвестные раньше христианские понятия, такие, как таинство (sacramentum) и Провидение (providentia). Отличавший непримиримым и порывистым характером, «неистовый муж», как назвал его Иероним, Тертуллиан гневно обрушивался на все, что, по его мнению, искажало чистую суть христианства. Он ни во что ставил греческую мудрость, считая, что философия не имеет никакого отношения к истине и нужна только для того, чтобы бить язычников их собственным оружием. Не больше уважения вызывали у него и те христиане, которые не стремились к мученичеству и позволяли себе человеческие слабости. Любые отклонения от идеала казались ему предательством веры и вызывали яростное осуждение и гневные насмешки. Он считал, что отступников и падших нельзя прощать, что христианин не может жениться больше одного раза (а лучше — ни одного), что каждый, кто согрешил после крещения, подлежит вечному отлучению от Церкви. Недостаточная, как ему казалось, чистота учения и жизни заставили его уйти из православной церкви к монтанистам, напрямую общавшихся со Святым Духом и проводившим время в экстатическом горении. Но со временем даже монтанисты стали казаться ему недостаточно строгими аскетами, и Тертуллиан основал собственную секту, просуществовавшую около сотни лет.

Его богословские взгляды были столь же крайними и максималисткими, как и моральные требования. Тертуллиан полагал, что христианство невозможно понять разумом: это предмет откровения и веры, а не философских рассуждений. Он с вызовом заявлял о его абсолютной новизне, не имеющий ничего общего со всеми предыдущими взглядами и представлениями. «Что общего между Афинами и Иерусалимом, — вопрошал богослов, — между Академией и Церковью, между еретиками и христианами?» Отсюда возник его знаменитый парадокс, сформулировавший суть «абсурдного» подхода к истине: «Сын Божий распят — это не стыдно, ибо достойно стыда; и умер Сын Божий — это совершенно достоверно, ибо нелепо; и, погребенный, воскрес — это несомненно, ибо невозможно».

Тертуллиан вместе с Оригеном сформулировали новое учение о Св. Троице. Тертуллиан ввел в латынь само понятие Троицы (Trinitas). Он говорил, что Бог имеет три Лица, но одну природу, или субстанцию. Правда, у Тертулиана эти три Лица были не совсем равноправны: субстанцией являлся только Бог-Отец, а Сын и Св. Дух были лишь Его проявлениями и изменениями, как бы формой, в которой Он открывает Себя людям. Поэтому Сын и Дух оказывались подчинены Отцу. Пытаясь примириться с монархианами, Тертулиан говорил, что Бог един, как един император в Риме, но у Него есть помощники, так же, как они есть и у императора, хотя это вовсе не отменяет монархии.

Тертуллиан первым ввел богословский принцип, по которому правильно не то, что более логично и разумно, а то, что более спасительно. Например, для спасения человеческого рода необходимо, чтобы Христос принял настоящее человеческое тело и настоящую человеческую душу. Исходя из этого, Тертуллиан уже во II веке ясно сказал то, что для многих оставалось неясным еще в V-ом. Вопрос о непостижимом воплощении Бога в человека был настолько сложен, что многих сбивал с толку, причем не только еретиков. Например, Климент Александрийский считал, что хотя Иисус и воплотился в человеческое тело, но был абсолютно бесстрастен, то есть не испытывал ни голода, ни печали, ни гнева. Ел Он якобы только потому, чтобы кто-нибудь не подумал, что он призрак, для доказательства Своего воплощения. Тертуллиан же, опираясь на свою «безумную» логику, предвосхитил будущий догмат о двух природах в одном лице: «Мы видим двойственное состояние неслиянное, но единое в одном лице, видим Бога и человека Иисуса».

В свое время Тертуллиан был очень популярен и пользовался огромным авторитетом: св. Киприан, например, не проводил и дня, не прочитав что-нибудь из его сочинений. Но уклонение в монтанизм сильно подпортило его репутацию, и позже его заслуги были надолго забыты Церковью.

Ориген

Египтянин Ориген (его имя означает «рожденный Гором», одним из древнеегипетских божеств) был первым крупным богословом, родившимся в христианской семье. Его отца Леонида обезглавили за исповедание христианства. Сам Ориген страстно стремился к мученичеству и хотел присоединиться к арестованному отцу, но мать не пустила его из дома, отобрав одежду. Тогда он отправил в тюрьму ободряющее письмо, где убеждал отца принять муки за Христа: «Держись, не передумай ради нас!» В 17 лет Ориген остался сиротой с матерью и шестью младшими братьями, почти в полной нищете, поскольку имущество отца было конфисковано. Он жил, продавая книги языческих писателей, на 4 обола в день: этого едва хватало на пропитание. Ориген не участвовал ни в каких развлечениях и юношеских забавах, ночами напролет читал Священное писание, спал на голом полу, ходил босым и полураздетым, следуя завету Христа «не иметь ни двух хитонов, ни обуви». Он никого не боялся, посещал в тюрьмах мучеников, сопровождал их на казнь и целовал на глазах у разъяренной толпы язычников. Ходили слухи, что он оскопил себя еще молодым, чтобы, по Евангельскому слову, стать «скопцом для Царствия Небесного». Его называли Адамантием — твердым, как алмаз.

От голодной смерти Оригена и его семью спасло покровительство некой знатной женщины, сочувствовавшей христианам. В 18 лет он стал главой александрийской церковной школы. Чтобы изучить Библию, Ориген выучил еврейский язык и раздобыл все переводы Ветхого Завета, какие только смог найти. Он разыскивал их в городах, покупал с рук у неизвестных людей, выкапывал из тайников, находил в архивах. В своих «Гекзаплах», давая седьмой вариант перевода псалмов, он сделал примечание, что нашел его в городе Иерихоне, в огромном глиняном кувшине. Кроме богословия, Ориген преподавал арифметику, геометрию, философию, поэтому его высоко ценили даже римские философы. Аммоний Сакк, основатель неоплатонизма, сокрушался, что Ориген оставил философию ради богословия: «Разменял на мелочи и себя, и свои способности к науке». Ему вторил Порфирий, упрекавший богослова в том, что тот уклонился от философии к «варварским суевериям», то есть к христианству. Юлия Маммея, мать императора Александра Севера, приглашала Оригена к себе в Антиохию, чтобы он толковал ей священное Писание.

Среди христиан слава Оригена была так велика, что его как эксперта вызывали на соборы в разные уголки империи — для борьбы с еретиками. Он побывал в Афинах, в Аравии, в Палестине, где его посвятили в сан священника, и в Риме, где с ним подружился папа Ипполит. Но в самой Александрии местный епископ Димитрий относился к нему ревниво и недоброжелательно, видимо, считая, что его подопечный слишком «зарывается». Димитрия раздражало, что Ориген, простой мирянин, обучал слову Божью епископов, а потом в обход его принял сан в чужой епархии, к тому же будучи скопцом, что запрещалось церковными канонами. В вину Оригену ставились и его слишком смелые богословские мнения, например, что дьявол будет спасет Христом. Димитрий собрал два поместных собора, которые постановили лишить Оригена сана и изгнать его из Александрии. Оригену пришлось перебраться в Палестину, где он продолжал преподавать науки и заниматься своими учеными трудами. Здесь он прожил остаток жизни, окруженный преданными почитателями, которые записывали каждое его слово. Жестокие гонения при Деции погубили и Оригена: уже глубоким стариком его арестовали, подвергли пыткам и выпустили умирать на свободу.

Читайте в ПРИЛОЖЕНИИ: Учение Оригена

Монтанизм

Одной из крупнейших ересей раннего христианства был монтанизм. Это течение можно смело назвать реакцией на обмирщение Церкви. В среде христиан всегда было немало людей, которые понимали учение Христа в самой строгой и суровой форме, не признавая никаких послаблений и смягчений. «Отвергнись себя и возьми крест свой», «Оставь отца своего и мать свою и иди за Мной», — такие и подобные им слова Иисуса служили для них абсолютной нормой, любое отклонение от которой воспринималось как предательство. Мирная обывательская жизнь, которую все чаще вели христиане, не удовлетворяла их религиозного чувства, требовавшего горения и подвига. Им казалось, что упорядочивая свою жизнь, создавая жесткую церковную организацию по образцу ветхозаветной — с жрецами-священниками, обрядами, храмами, службами, культовыми книгами, таинствами, — человек все больше отдаляется от Бога и от веры. Выразителем мнений и потребностей таких людей стал Монтан и основанное им движение.

Монтан родился в маленьком городке Ардабау на границе Фригии, поэтому его ересь иногда называли «фригийской». Считается, что до обращения в христианство Монтан был жрецом Кибелы, восточной богини, требовавший оскопления своих служителей. Приняв христианство, он начал проповедовать и быстро распространил свое учение во Фригии и соседних областях Малой Азии. В некоторых местах, например, в Фиатире, к нему примыкали целые города.

Монтан решительно отбросил все, что наросло на христианстве за двести лет его существования. Никаких компромиссов, никакого союза с мирским обществом и государством он не допускал. По его мнению, основой христианской жизни должно было быть непосредственное, личное общение с Богом через Св. Духа: «В последние дни изолью от Духа Моего на всякую плоть» (Иоиль II, 28). Это общение происходило через откровение, даруемое верующему во время экстаза или во сне. Какие-либо посредники в виде епископов и пресвитеров были больше не нужны, церковная иерархия отменялась: Церковь управлялась непосредственно Святым Духом. Пророчества самого Монтана и его учеников — Прискиллу, Максимиллу, Фемисона и др. — заменяли священные тексты и составляли новый канон, который могли дополнять и изменять новые пророчества. Содержание этих пророчеств ничем не отличалось от учения Вселенской Церкви, новой была лишь сама практика личных откровений, которую Церковь в III веке уже не одобряла и не принимала.

Учение Монтана не сводилось только к отвержению епископства: он вообще был настроен строго и аскетически, стараясь возродить первоначальную чистоту и святость христианства. Монтан отвергал брак и службу в армии, призывал раздавать имущество, открыто исповедовать веру и принимать мученичество. При нем снова, по примеру ранних христиан, стали проводиться общинные собрания с совместными трапезами, где все верующие были равны перед Богом и каждый мог, преисполнившись Святого Духа, пророчествовать об истине. Монтан и его последователи были убеждены в скором наступления Страшного Суда, — это тоже объединяло их с ранними христианами, — и довольно четко определяли если не время, то место его пришествия: небольшой городок Пепуза во Фригии, который они называли небесным Иерусалимом. Сюда монтанисты, распродав дома и все свое имущество, устремлялись толпами, чтобы первыми предстать перед Господом.

Монтанизм распространился стремительно и широко. В северной Африке в новую ересь уклонился «неистовый» Тертуллиан, увлекший с собой многие приходы. В Риме ее едва не признал римский папа, но в последний момент его отговорил монархианин Праксей. Для борьбы с опасной ересью Церковь бросила в бой свои лучшие силы: Клавдия Иерапольского, Мильтиада, Серапиона Антиохийского, Иеронима и других талантливых писателей. Православные христиане смотрели на монтанистов как на злейших врагов веры и предлагали изгонять бесов из «фригийских святых», высмеивая их пророков и давая им презрительные клички. За то, что монтанисты проповедовали, прижав к носу кончик указательного пальца, их называли «застрявшими в носу», а за обычай причащаться хлебом и сыром — «сыроедами». Даже раскаивавшихся монтанистов в Церковь принимали не иначе, как через второе крещение. Некоторые ортодоксальные епископы в полемическом запале заходили так далеко, что обвиняли приверженцев Монатна в употреблении крови младенцев и каннибализме, — то есть именно в том, в чем язычники упрекали их самих. По-видимому, были и прямые столкновения между монтанистами и их христианскими противниками: церковный писатель Евсевий сообщал, что монтанисты называли православных «пророкоубийцами».

Несмотря на гонения со стороны государства и православной Церкви, монтанизм существовал очень долго, почти шестьсот лет. Начав с отрицания епископства и церковных властей, со временем он пришел к созданию собственной иерархии, подтвердив своеобразный закон, по которому всякое земное общество либо расползается вширь и исчезает, либо вытягивается по вертикали. В VIII веке император Лев Исавр издал против монтанистов закон, обязывавший их принять православие. В ответ многие из них сожгли себя внутри своих молитвенных домов.

Монтанизм был только первой ласточкой в ряду похожих ересей. Монтана иногда называют первым протестантом, хотя его учение и практика напоминали скорей образец и парадигму для многих последующих экстремальных сект. Подкупающая строгость в личной жизни, чистая и ясная духовная последовательность и бескомпромиссность веры сочетались в них с сомнительной и мутной экстатичностью духовного радения, с недобросовестной и истеричной предапокалиптической риторикой, разжигавшей нездоровый фанатизм. На таком фоне ортодоксальное христианство выглядело воплощением здравого смысла, часто переходившим, однако, в мирскую косность и формализм, что рано или поздно вызывало новый взрыв религиозного максимализма.

Можно добавить, что обратной стороной религиозного ригоризма, в том числе и монтанистского, были нетерпимость и презрение к «чужим», доходившее до прямой жестокости. Вот как описывал Страшный суд суровый Тертуллиан: «Будут и другие зрелища: день последнего, окончательного суда… Это будет пышное зрелище. Там будет чем восхищаться и чему веселиться. Тогда-то я и порадуюсь, видя, как в адской бездне рыдают вместе с самим Юпитером сонмы царей, которых придворные льстецы объявили небожителями. Там будут и судьи — гонители христиан, объятые пламенем более жестоким, чем свирепость, с которой они преследовали избранников Божиих. Будут посрамлены и преданы огню со своими учениками и философы, учившие, что Богу нет до нас дела, что души или вовсе не существуют, или не возвратятся в прежние тела… Тогда-то мы и послушаем трагических актеров, голосисто оплакивающих собственную участь; посмотрим на лицедеев, в огне извивающихся, как в танце; полюбуемся возницей, облаченным с ног до головы в огненную красную ризу… Но с еще большим удовольствием погляжу я на тех, кто свирепствовал против Господа… Такого зрелища, такой радости вам не предоставит от своих щедрот ни претор, ни консул, ни квестор, ни жрец, причем, благодаря вере, силой воображения уже сейчас мы можем в общих чертах представить его».

Глава вторая. Гностицизм

Тень христианства

Очень рано, у самых истоков христианства, к нему примешалось сложное и необычное учение, непохожее на все существовавшее ранее и почти не имевшее аналогов в будущем. Это было «лжеименное знание», как называли его христиане, или гностицизм. Появившись еще до рождения Христа, гностицизм на протяжении двухсот лет, как темный двойник, повсюду сопровождал ортодоксальное христианство, тесно переплетаясь с его главным течением и создавая с ним странные и причудливые гибриды.

Первые два века от Рождества Христа были для богословия чем-то вроде нильского ила — мутной и плодородной жижей, из которой, словно зеленые ростки, в изобилии вылезали самые удивительные ереси. Тот Новый Завет, каким мы знаем его сегодня, выкристаллизовался только к IV столетию, а до этого параллельно с ним ходило немало апокрифических книг, где евангельские события представали в сказочном и причудливом виде. В «евангелиях» Фомы, Филиппа и Марии, в апокалипсисах Адама и Иакова, в «Трактате о воскресении» и «Апокрифе Иоанна» можно найти множество неизвестных изречений Христа, фантастических событий и потрясающих историй. Сам Христос похож в них на космического посланца или на часть грандиозного мифа, в котором действуют загадочные персонажи со странными именами вроде Барбело, Иэль, Ахамот. Эта темная, но богатая мыслями литература, густо замешанная на магии и мистике, и была той средой, на которой произрастал гностицизм.

Основная суть всех гностических систем сводилась к трем пунктам. Первый: наш мир — самый худший и низший из всех миров. Второй — наш мир сотворен не истинным Творцом, а злым и ограниченным демиургом, который несет ответственность за все творящееся в нем зло. Третий — некоторые из людей сотворены непосредственно Творцом и могут познавать («гнозис» по-гречески означает «знание») исходящую от Него истину и, просветленные этой истиной, спастись из мира зла и вернуться к своему Творцу.

Мир для гностиков представлял собой трагическое смешение духовных и плотских элементов, а смысл и суть спасения заключались в отделении первых от вторых. С точки зрения гностицизма плохо не то, что существует материя, а то, что она пленяет и подавляет дух. Духовное не может просветить материю, а может лишь освобождаться от него, да и то только после титанических усилий. Поскольку мир сотворен злым демиургом, который в Библии называется Богом, то надо быть на стороне всех, кто боролся в Богом и выступал против него. Святость и греховность у гностиков были перевернуты наоборот: Каина они считали святым, а Авеля преступником, Иуду — добрым началом, а Христа — злым. В отношении телесной жизни гностики делились на строгих аскетов, не принимавших ничего плотского, и антиномов, предававшихся разнузданным удовольствиям и пренебрегавшим плотью как чем-то безразличным и не влияющим на дух.

Системы гностиков до сих пор поражают своей громоздкостью, гигантскими масштабами небесных катаклизмов и бесконечным множеством разных персонажей, вступающих между собой в запутанные отношения. Это драматичный мир зависти, мести, борьбы, обманов, падений и самопожертвований. Христиане потратили немало сил и трудов, чтобы подробно описать головоломные учения гностиков. Это было важно, потому что именно такими причудливыми историями гностики привлекали к себе учеников, выдавая свои мифы за сокровенную истину, которая понемногу, шаг за шагом, открывалась изумленным неофитам. Сама сложность и многоступенчатость системы, усугубленная к тому же недосказанностью, казалась залогом ее истинности. Описать ее во всей наготе и нелепости значило ее разоблачить.

Разнообразие гностицизма

Гностицизм породил огромное количество сект, которые трудно не только описать, но и просто перечислить. Одни только офиты создали несколько ветвей своей доктрины, разделившись на наассенов, ператиков, сифиан, каинитов, архонтиков, барбелиотов и многих других. Представители этой ереси поклоняясь змею-искусителю, соблазнившему в Раю Еву и Адама, и считали его Мессией и Христом, который научил людей познавать самих себя. Во время своих тайных богослужений офиты держали в ящике змею и выпускали ее на стол, чтобы она соприкоснулась с хлебом, который они употребляли для Евхаристии. В заключение службы участники собраний устраивали оргии, где предавались традиционному разврату для «умерщвления плоти».

Другие гностики, симониане, обожествляли Симона Волхва, о котором мы уже рассказывали. Многие считают его главным основателем гностицизма. Не сумев стать апостолом, Симон объявил себя Богом и придумал один из первых гностических мифов, где земной мир оказывался творением злых архангелов. В этой красочной истории порожденные божественной Мыслью (по-гречески Энноя) архангелы подняли мятеж, создали наш ущербный мир и, захватив Энною в плен, заключили ее в тело женщины по имени Елена. Пройдя длинную цепочку воплощений — в том числе и как Елена Прекрасная в Спарте, — она дошла до последней степени падения и стала проституткой в Тире. Но плотские воплощения никак не затронули ее духовной божественной и бессмертной сути. Симон, ее истинный отец, следил за Еленой с неба и сошел в мир, чтобы спасти ее из плена. Во время нисхождения на землю он проходил через все небесные сферы и видоизменялся в соответствии с тем уровнем, в котором пребывал. «В каждом небе я принимал другую форму, соответствующую форме бытия каждого неба, так что я мог оставаться скрытым от правящих ангелов и спуститься к Энное, которая называется также Пруникос и Святой Дух, через которую я сотворил ангелов, которые потом сотворили мир и человека». Наконец, на земле Симон принял облик Христа и освободил Елену, а вместе с ней — и все духовное, плененное материей в этом мире.

Еще более замысловатую сказку придумал Василид, сириец, живший в Египте при императоре Адриане. Это был большой фантазер и выдумщик, не стеснявшийся искажать общеизвестные факты и перекраивать по своему желанию евангельскую историю. Например, он уверял, что когда во время шествия на Голгофу Иисус передал Симону Киренейскому Свой крест, то вместе с ним отдал и Свой наружный вид, так что на самом деле распяли не Иисуса, а Симона. Василид придумывал разных несуществующих пророков с варварскими именами — Варкоф, Варкавва, — приписывал апостолу Петру тайное учение, которое Василид якобы перенял у его последователей, и, подражая Пифагору, требовал пятилетнего молчания от новых учеников.

Василид учил, что сотворенный мир естественным образом разделился на три слоя, примерно так же, как это происходит в жидких средах: легкая духовная часть сразу вознеслась к Творцу, более тяжелая душевная с трудом последовала за ней, а самая массивная материальная осела на дне, прихлопнутая, словно надгробной крышкой, небесной Твердью. Здесь в косной и бездуховной тьме, ничего не знавшей о светлом мире, обитали творцы-архонты, создавая землю и людей и искренне считая себя высшими богами. Мировая трагедия заключалась в том, что некоторые частицы небесной сущности застряли во мраке материальности и оказались в плену. Эта светоносная часть всегда жила в духовных людях, которым было тесно и тяжело в грубой материальной оболочке. Их-то и пришел освободить Иисус, посланец высшего мира, который в конце концов соберет все частицы света и духа и вернет их обратно к Творцу. А материальный мир, больше не тревожимый ничем духовным и навсегда забывший о его существовании, сможет благополучно и самодовольно пребывать в своем мраке.

Но, пожалуй, проще и понятней всего была система Сатурнина. По его мнению, Бог сотворил множество миров, из которых последние семь объединились во главе с божеством Яхве, образовали союз семи планет и решили создать новый мир наподобие того, что существовал наверху. Для этого они отвоевывали у сатаны часть злой материи и сотворили из нее земной мир и человека. Поскольку творцы из них были неважные, человек получился несчастным и жалким созданием, которое не могло даже ходить и только ползало как червь. К счастью, истинный Бог, сжалившись, заронил в него искру духа, и человек устремился к небу. Тогда сатана создал из материи других людей, которые начали преследовать «духовных», а иудейский Бог-Яхве, слабый и бессильный, ничем не мог им помочь. Но в конце времен пришел Христос, посланник истинного Бога, который научил людей, как спастись посредством знания и аскетизма. В секте Сатурнина практиковали суровое воздержание, в частности, запрещались брак и мясо.

В отличие от Василида и Сатурнина, Карпократ не только философствовал, но и практиковал магию, готовил зелья и общался с демонами. Для него самым важным было то, что мир — это нечто единое, неделимое и цельное: он называл его «монадой», то есть единицей. Ересиарх считал, что разнообразие мира само по себе плохо, поскольку создано ангелами, отпавшими от монады: злом является любое разъединение, проявление индивидуальности и отпадение от целого. Поэтому духовные, избранные души должны стремиться к возвращению в единство, преодолевая собственную индивидуальность. Учение Карпократа призывало попирать все законы морали, поскольку они придуманы сторонниками разделения целого. Борьба с плотью не имеет значения, и вообще, ни с чем не надо бороться, тем более, с естественными влечениями: гностик отдается им, но не подчиняется, сохраняя свой путь к единству. Сын Карпократа Епифан подошел к этому вопросу более практически и ввел единство жен.

Особняком в гностическом мире стояли древние мандеи, или христиане св. Иоанна. Члены этой секты признавали истинным пророком только Иоанна Крестителя, а всех остальных, в том числе Моисея и Иисуса, считали лжепророками. По представлениям мандеев, мир должен существовать 480 тысяч лет, после чего последует 50-тысячелетнее царство праведников, а затем всякое зло исчезнет и наступит вечное царство света. Мандейская ветвь гностицизма отличалась строгим аскетизмом и крайней щепетильностью в проведении таинств и обрядов. У пресвитеров существовал обычай перед посвящением два месяца соблюдать строжайший пост, а если по каким-то причинам он нарушался, начинать его заново, поэтому иногда им приходилось поститься по полгода и больше. Из тех же благочестивых соображений мандеи крестились не один, а много раз, — иногда по три раза в день, — чтобы очищаться от своих грехов. Хлеб, который они принимали при причащении, священник давал им прямо в рот, чтобы от прикосновения пальцев тот не утратил свою тайную силу.

Практически все гностические секты исчезли бесследно или остались только в отрывках и упоминаниях церковных писателей, и лишь мандеям удалось дожить до наших дней. Их небольшая община, сохранившаяся недалеко от иракского города Басры, насчитывает несколько тысяч человек.

Валентин

Валентин, еще один александрийский гностик II века, широко прославился своим учением и приобрел такой авторитет в Церкви, что его чуть не сделали римским папой. Позже он порвал с Церковью и был признан еретиком.

Учение Валентина — наиболее известное и самое популярное среди всех гностических течений. Кода говорят просто «гнозис», то имеют в виду именно Валентина. Христианство боролось с ним особенно упорно: его опровергал Ирион Лионский в книге «Против ересей», с ним спорил Ориген в своих толкованиях на Евангелие от Иоанна, его клеймили Климент Александрийский и папа Ипполит.

Система Валентина грандиозна, запутана и поэтична. Земной мир, по мнению Валентина, возник в результате любовной драмы. Изначально вся полнота бытия (гностики называли ее плеромой, то есть «полнотой»), состояла из парных эонов, неких вечных духовных сущностей, которые вступали друг с другом в брак и порождали новые пары. Так, Первоначало в союзе с Молчанием родили Ум и Истину, те, в свою очередь, произвели на свет Слово и Жизнь, от них произошли Человек и Церковь и т. д. Гармония этого духовного царства нарушилась, когда последний из эонов, Мудрость, воспылала страстью к самому первому эону, Первоначалу, и породила младенца Мысль. Поскольку Мысль была незаконным и ущербным созданием, ее пришлось выбросить их плеромы в кеному (пустоту), где она произвела демиурга. Ничего не зная о плероме, демиург вообразил себя высшим Божеством и сотворил наш мир, а в нем — человека, не имевшего в себе духа, только материю и душу. Но Иисус, один из эонов, сжалился над несчастным творением и с помощью Мысли вложил в него духовное начало.

В рамках этого мифа Валентин ввел свое знаменитое разделение людей на три типа: плотских, душевных и духовных. Плотские люди, или язычники, произошли от материи, душевные (иудеи и христиане) — от демиурга, а духовные (гностики) — от Мысли. По учению Валентина, плотские люди обречены на гибель, духовных ждет воскресение в духе, а душевные, в зависимости от своих поступков, могут примкнуть или к первым, или ко вторым. Именно к ним, желая спасти их, и является Иисус в виде Мессии. Для самих гностиков Мессия не нужен: они спасаются собственной природой и могут делать все, что хотят. После преображения вселенной они сочетаются браком с ангелами и в ангельском сонме будут воспевать хвалы Первоначальному, тогда как материальный мир погибнет в пламени.

Замысловатые системы Валентина и других гностиков до сих пор могут смущать и сбивать с толку. Кажется странным и непонятным, зачем нужно было выдумывать все эти олицетворенные абстракции? На самом деле, главная задача гнозиса — объяснить, каким образом из доброго происходит злое. Если в начале всего лежит бесконечное благо, то откуда берется что-то злое и конечное? Гностики видели мироздание как последовательное развитие мышления Первоначала о самом себе. Познавая себя, Первоначало рождает эоны: так происходит распад простого на сложное, хотя в сложном содержится не больше, чем в простом. Эоны — это богатство индивидуальной сложности, которая раскрывает простоту и единство Первоначала. Каждый из эонов бесконечно богат, но только в своих пределах. Отсюда и возникает ограничение: часть не может быть целым, она ущербна, а ущербность и есть зло.

У Валентина было много учеников и последователей, споривших между собой главным образом о том, было ли тело Иисуса только духовным или также и душевным. Наибольший след в истории оставили Ираклеон, Вардесан и Марк. Последний крестил своих приверженцев «во имя непознаваемого отца, во имя истины, матери всего, и во имя снизошедшего Иисуса».

Борбориты

Полный контраст возвышенному Валентину составляли борбориты, самая грубая и извращенная форма гностицизма. Борбориты были тайной сектой, скрытно существовавшей среди мирян и монахов и практиковавших ритуальную сексуальность. Они почитали трех богов — Отца, Сына и Марию, а их главный обряд составляло ритуальное осквернение десяти девственниц в святилище. Сексуальные акты были нужны борборитам для того, чтобы собирать мужское семя и женские выделения, которые они считали священными. Епифаний Кипрский, специалист по христианским ересям, объяснял это так: «О силе, заключенной в менструальной крови и в семени, борбориты утверждают: это душа, и мы ее, собирая, поедаем».

Епифаний красочно описал обычаи и правила борборитов. «Жен своих имеют они общими, и если приходит какой гость, держащийся того же с ними догмата, то у них есть знак у мужчин к женщинам и у женщин к мужчинам, — именно, протягивают руку для пожатия и снизу ладони производят прикосновением какое-то щекотание, давая тем знать, что прибывший одного с ними исповедания. После сего, уже зная друг друга, тотчас обращаются к угощению; и хотя бедны, предлагают обильные яства мясные и вина; по окончании сего пиршества, когда жилы от пресыщения, так сказать, станут полны, предаются неистовству похоти; муж, удаляясь от жены, говорит супруге своей такие слова: восстань, сотвори любовь с братом. И несчастные совокупляются между собой».

«По совокуплении в блудной страсти, сверх этого простирают хулу свою на небо: приняв женщину, истечения от мужского органа на собственной руке муж ставит в отрицание небу — на руке имея нечистоту, так молится… делая подношение Отцу и говоря: „приносим Тебе это приношение — тело Христово“». И таким образом едят это, имея долю в общем безобразии и говоря: «сие есть тело Христово и сие есть пасха, чрез страдание наши тела, и страсть Христова принуждает к согласию». Таким же образом и с женщиной: когда настает время освобождения крови, месячную кровь нечистоты собирают и, получив таким образом, едят сообща. И «сие, говорят, есть кровь Христова». Епифаний добавлял, что совокупление у борборитов полагалось осуществлять 365-ю разными способами, по числу «князей мира сего», от каждого из которых они освобождались с помощью полового акта. Прошедшие сквозь это женщины, однако, считались девами, поскольку не приняли в себя семя.

В ходу у сектантов были онанизм («Некоторые из них, не приближаясь к женам, собственными своими руками растлевают себя и растление свое берут в руки, и так съедают») и гомосексуализм («сближаясь с женами и не насыщаясь уже совокуплениями со многими, разжигаются друг на друга, мужи на мужех»). Деторождение при этом было запрещено, поскольку считалось, что размножение способствует закабалению духа. Зачатым младенцам находили другое применение: «Вытягивая эмбрион вниз, забирают зародыш этот для поедания в едином кругу и, собравши все свиное и собачье, смешивают мед, перец и другие ароматы и масти, дабы не стошнило их, и каждый приверженец имеет по персту от измученного младенца. И таким образом произведя людоедство, молятся наконец Богу». По мнению боборитов, все эти непотребства заповедал творить Сам Иисус, Который в их Евангелиях совокупляется с женщиной и предлагает есть Свою сперму.

Секта борборитов была полностью уничтожена римскими властями. После ареста и пыток ее приверженцев заклеймили каленым железом, вымазали черной краской, разрисовали цветными пятнами и изгнали из страны.

Маркион

Маркион, выходец из Малой Азии, прославился тем, что внес в христианскую общину Рима 200 000 сестерций, чем сразу заслужил большой авторитет. Еще в молодости, уверовав во Христа, он отказался от всего своего имущества и начал проповедовать новую христианство, но уже скоро был отлучен за ересь собственным отцом, епископом Синопа. В отличие от многих гностиков, Маркион и его ученики вели строго аскетическую жизнь, за которую их хвалили даже враги. Сам он говорил, что люди его ненавидят, и своих приверженцев называл «товарищами по бедствиям».

Маркион считал, что Бог Евангелий не может быть Богом Ветхого завета: они совершенно различны и по духу, и по учению. Бог Ветхого завета на самом деле дьявол, демиург. Наш мир сотворен демиургом, который дал человеку закон, но не вдохнул в него нравственных сил для исполнения закона. Демиург думал, что достаточно дать строгие правила жизни, чтобы установить порядок в мироздании. Но люди, не имея сил следовать этим правилам, мучились как при жизни, так и после смерти, поскольку демиург отправлял всех грешников в ад (а грешниками были все). Наконец, настоящий благой Бог послал на землю Мессию, который научил людей, что демиург — не истинный Бог. После распятия на кресте Мессия сошел в ад, чтобы освободить от власти демиурга мертвых, а живых он освободит во время второго пришествия.

Маркион почитал истинными только десять посланий Павла и отредактированное им самим Евангелие от Луки; из этого Евангелия он изъял все ссылки на Ветхий завет, которые были, по его мнению, вставлены туда сторонниками иудаизма. Таким образом Маркион, по словам Тертуллиана, отделил Новый завет от Ветхого. Деятельность Маркиона встретила одобрение среди многих христианских групп. Влияние ересиарха было столь сильно, что римская община очень долго вела с ним переговоры, пытаясь достичь соглашения, но он умер, так и не успев примириться с христианами Рима.

Иногда к маркионитам причисляют энкратитов — приверженцев крайнего аскетизма в христианстве. Они признавали христианское учение, но были скорей последователями древних восточных сект, питавших отвращение к плоти и старавшихся как можно меньше соприкасаться с едой и сексом. Энкратиты питались только хлебом и водой и даже Евхаристию совершали на воде. Во главе их стояли знаменитый Татиан, позже ставший гностиком, и его ученик Север. Некоторые уподобляли энкратитов гемеробаптистам, которые постоянно омывали себя водой от скверны.

Маркионитство просуществовало целых 600 лет, до VII века, пока не слилось с манихейством.

Манихеи

В 241 году от Р. Х. на аудиенции у персидского шаха Шапура появился странный молодой человек в желто-зеленых штанах и плаще небесной голубизны; в правой руке он держал черный посох, а в левой — книгу. Это был Мани из Хамадана, называвший себя потомком Аршакидов, основателем новой веры и великим мессией, явившимся для спасения мира на исходе веков.

Когда Мани прибыл ко двору Шапура, ему было всего 24 года. До этого он долго жил на Востоке и побывал в Индии, где изучал философию и практику буддистов. Мани считал себя последним пророком (после Будды, Заратустры и Христа) и истинным воплощением Святого Духа. Какое-то время его учение пользовалось успехом и смогло очаровать нескольких персидских шахов и индийского царя. Но в конце концов Мани был обвинен в ереси и казнен. С него живого содрали кожу острым тростником, труп разрезали на куски, а голову повесили над воротами города.

Кроме яркой и увлекательной мифологии, перемешавшей гностицизм с зороастризмом, манихеи славились своей живописью и книгами. Мани лично рисовал замечательные картины, пользовавшиеся большим успехом. Манихейские книги считались самыми прекрасными книгами, когда-либо существовавшими на свете. Искусные каллиграфы писали текст на белоснежной бумаге, тонком пергаменте или шелке, используя лучшие чернила и тушь, которые прекрасно сохранились даже через несколько сотен лет. Мусульманский ученый аль-Гахиз, видевший их в IX веке, написал: «Воистину, никакая бумага, какую я когда-либо видел, не сравниться с бумагой, на которой написаны их книги, и никакая каллиграфия с той, какая применяется в них». Строчки в этих книгах были разноцветными, а текст, усеянный вместо знаков препинания рисунками цветов, испещрен драгоценным орнаментом и миниатюрами — драгоценным в прямом смысле, поскольку на него шло сусальное золото. Все это заключалось в переплет из мягкой кожи и листового золота, украшенный пластиками черепахового панциря и уголками из слоновой кости.

Манихеи были известны своим трепетным отношением к еде. Они думали, что, поедая плоды земли, освобождают частицы света, плененные в них материей, и возвращают их вечному Духу. Иерархия у них была сложной и очень замкнутой: Августин, бывший манихеем 9 лет, так и не поднялся выше первой ступени «слушателей». За «слушателями» шли «избранные» и «совершенные», делившиеся в свою очередь на «сынов разума», епископов, «учителей кротости» и т. д. Все они практиковали строгую дисциплину и суровый аскетизм, привлекавший к ним новых почитателей.

Учение манихеев опиралось на идею дуализма — то есть противоборства материи и духа, — которая возникла гораздо раньше манихеев и продолжала развиваться после них. Простота и наглядность этого принципа, рисовавшего ясную и стройную картину борьбы добра и зла, прельщали многих последователей в разные времена и разных странах. К наследникам манихеев принято относить средневековые секты богомилов, альбигойцев, катаров и павликиан. В Уйгурском царстве манихейство одно время даже было государственной религией, но показало себя не с лучшей стороны, жестоко преследуя инакомыслящих. Манихейские корни легко можно найти в сегодняшних сектах и даже в повседневных взглядах современных людей.

Читайте в ПРИЛОЖЕНИИ: Системы гностиков

Глава третья. Центробежная церковь

Каллист против Ипполита

Для стороннего наблюдателя история Церкви — это прежде всего история расколов. Читая церковные хроники, нельзя не заметить, как в течение столетий она все больше распространялась вширь, одновременно разваливаясь на части. Если взять в пример из астрономии, ее можно сравнить с одной из тех «горячих» звезд, которые летят через космос с пылающим термоядерных ядром, по дороге взрываясь и теряя свою массу. Центробежные силы в Церкви были явно больше центростремительных: брошенная в мир, она неуклонно двигалась к истине, роняя откалывавшиеся по пути куски.

Одна из первых больших трещин, появившихся в ее фундаменте, появилась в начале III века и была связана с соперничеством Каллиста и Ипполита. На протяжении первых двух столетий христианства дисциплина в Церкви постепенно падала. Суровый ригоризм первой прозелитской Церкви со временем смягчался в сторону все большей терпимости и свободы. В Риме строгие и требовательные папы Элефевр и Виктор сменились умеренным Зефирином, а потом и совсем мягким Каллистом. Каллист был настолько снисходителен и либерален, что возмутившаяся часть римских верующих в противовес ему выбрала другого папу — св. Ипполита.

Ипполит постоянно клеймил и разоблачал своего соперника. В его изложении жизнь Каллиста походила скорей на похождения бессовестного проходимца и пройдохи, чем на биографию римского епископа. По версии Ипполита, Каллист был неверный раб, которому его господин, христианин по имени Кариофор, поручил вести свои дела. Каллист растратил казну и попытался сбежать, но Кариофор его настиг и отправил работать на мельницы. Однако Каллист не унялся и там: он ворвался в синагогу и устроил беспорядки, после чего его отдали под суд и отправили на рудники в Сардинию. Даже римский папа Виктор был о нем такого плохого мнения, что, когда император Коммод согласился освободить сардинских христиан, вычеркнул из списков освобожденных только одного Каллиста. Несмотря на это, Каллист все-таки вышел на свободу. Когда Виктор умер, он вернулся в Рим, втерся в доверие новому папе Зефирину и стал сначала пресвитером, а потом и папой.

Как римский епископ Каллист, по мнению Ипполита, также проявил себя не лучшим образом: он совершил множество церковных проступков и грехов, выражавшихся главным образом в его чрезмерной снисходительности. Каллист принимал в Церковь без разбора всех отлученных и покаявшихся еретиков; говорил, что епископа нельзя низложить, даже если он впадет в смертный грех; делал священниками людей, состоявших во втором и третьем браке, и спокойно относится к тому, что клирики женятся, не оставляя своих церковных должностей. Кроме того, он ввел в Церкви второе крещение и покровительствовал убийцам и прелюбодеям.

Последнее обвинение нужно прояснить. Каллист выступал за признание браков знатных римлянок с рабами. В Риме женщины аристократического происхождения не имели права выходить замуж за рабов и мужчин низшего сословия. Такие отношения допускались только как сожительство — конкубинат — безо всяких юридических обязательств. Патрицианки при этом теряли свои родовые сенаторские права и титул clarissima, «светлейшая». Дети также лишались наследственных прав, поэтому женщины часто не желали иметь детей от мужей-конкубинариев. Каллист из милосердия разрешил христианкам из высших сословий выходить замуж за рабов, вольноотпущенников и безродных римлян, то есть сделал такой брак законным с точки зрения Церкви. По мнению Ипполита, это и было одобрением прелюбодеяния и абортов, к которым могли приводить подобные браки.

Между Ипполитом и Каллистом имелись и чисто богословские разногласия. Ипполит и его сторонники настаивали на абсолютной божественности Иисуса (Отец и Сын — два образа божества), за что их обвиняли в отступлении от монотеизма. Каллист называл Ипполита двубожником и сектантом, а тот его — савеллианином. Большинство христиан было на стороне более мягкого Каллиста, но борьба их так ничем и не кончилась: оба погибли во время очередных гонений.

Вражда продолжилась и после смерти Каллиста при его преемниках Урбане и Понтиане. В конце концов, власти, раздраженные раздором между двумя христианскими партиями, выслали на Сардинию и Урбана, и Понтиана, а римская община выбрала нового единого папу Антероса. На этом первый церковный раскол закончился.

Киприан и Новациан: проблема отступников

Вскоре за ним последовал второй. В 248 г. в Карфагене епископом выбрали Киприана, человека достойного, но крестившегося всего за два-три года до избрания и поэтому, по мнению части паствы, не заслуживавшего такой чести. Как раз в это время начались гонения Деция, и Киприану пришлось бежать, чтобы управлять церковью из тайного убежища. Это поставили ему в вину, напомнив слова из Евангелия о плохом пастыре, который, увидев волка, оставляет овец и убегает. Авторитет Киприана упал, зато вырос авторитет мучеников и исповедников веры, которые стали чувствовать себя выше епископа и давать ему указания. Они принимали решение, кого из отступников, отпадших от веры во время гонений, можно принимать в Церковь, и выдавали им специальные оправдательные записки, libelli pacis, часто без всякого разбору. Нередко записки были даже без указания имени, их мог взять любой и предъявить как доказательство своего прощения. С такими оправдательными справками падшие толпились вокруг епископов, уже не прося, а требуя восстановить их в Церкви. Некоторые мученики самого Киприана считали чуть ли не падшим, поскольку он сбежал от гонений.

Киприан оказался в крайне неудобном положении: ему пришлось выступать против почитаемых всеми исповедников веры. Он писал, что в двери Церкви «можно стучаться, но нельзя их взламывать», и призывал мучеников быть осмотрительней в выдаче libelli pacis.

После окончания гонений и возвращения Киприана в Карфагене состоялся собор, где решался вопрос об отступниках. Их обнаружилось огромное количество: Церковь, по признанию самих христиан, лежала в развалинах. Многие из них были отлучены от Церкви и образовали особую партию, которая избрала своего епископа Фортуната. Стоявший во главе раскольников Новат обратился за поддержкой в Рим.

В Риме в это время происходили свои раздоры. Авторитетный пресвитер Новациан выступил против папы Корнелия. По мнению Новациана, Корнелий слишком мягко относился к отступникам и слишком легко принимал их в Церковь. Произошел раскол, в котором одна сторона постаралась всячески очернить другую. Новациан объявил Корнелия отступником от веры. Корнелий называл Новациана бесноватым, трусом и клятвопреступником. Папа рассказывал, что когда во время гонений христиане просили у Новациана помощи, тот якобы отказался от своего пресвитерства, сказав: «Я держусь другой философии», — и, уехав из Рима, занялся литературой. К тому же, по словам папы, Новациан был так честолюбив, что римские пресвитеры и исповедники взяли с него клятву, что он никогда не будет претендовать на епископский сан, однако Новациан ее нарушил. Он отыскал где-то в глуши трех невежественных епископов, пригласил их в Рим, запер у себя в доме, напоил, и после этого они произвели его в епископы. Когда от Новациана стали разбегаться даже его верные сторонники, он в отчаянии прибег к такой тактике: всех, кто приходил к нему причащаться, хватал за руки и требовал дать клятву, что они никогда его не оставят и не перейдут к Корнелию. Только после их согласия он давал им причаститься, и вместо «аминь» они провозглашали: «Я никогда не перейду к Корнелию». В таком виде папа Корнелий представлял Новациана.

При императоре Валериане Новациан погиб мученической смертью, но раскол на этом не кончился. Новацианство существовало еще несколько столетий и сумело заслужить уважение даже православных христиан. Новациане отличались исключительной нравственной чистотой и строгостью личной жизни. Благодаря этому они находили сторонников среди всех приверженцев сурового благочестия и церковной дисциплины. Во время бурных споров о Троице и природе Христа новациане были союзниками православных, поскольку придерживались тех же догматов. Позже императоры-христиане, преследовавшие ереси, вычеркивали их из списков еретиков. Даже Иоанн Златоуст отзывался о новацианах с симпатией и почти соглашался принять их в церковное общение. В сущности, именно стремление к чистоте отделило новациан от православия — Церковь казалась им запятнанной общением с отступниками. Они считали, что падших должна прощать не Церковь, а только Бог.

Спор о перекрещивании еретиков

В связи с новацианами в Церкви возникла новая проблема — нужно ли перекрещивать еретиков в случае их раскаяния и обращения в православие? Этот вопрос вызвал новую волну споров, на этот раз между Римом и Карфагеном. Что такое крещение и как соотносятся форма крещения и учение тех, кто крестит?

Понятно, что чем дальше стояла ересь по форме и учению от ортодоксального христианства, тем больше было оснований перекрещивать обращавшихся в православие еретиков. Гностиков перекрещивали, не задумываясь; над монтанистами уже задумались: догматически они были православными, но добавляли в учение свои пророчества, — но все же решили перекрещивать. Новациане, однако, не отличались от православных ни догматически, ни канонически, хотя считались схизмой и сами повторно крестили обращавшихся к ним православных. Папа Стефан в Риме решил не перекрещивать обращавшихся в православие новациан, а в некоторых случаях даже сохранять за ними церковные должности, которые они имели у новациан. Стефан хотел проявить мягкость, в противовес суровым новацианам, и тем самым привлечь отступников.

Но на Востоке продолжали придерживаться мнения, что надо перекрещивать всех еретиков, включая новациан. Киприан собрал в Карфагене собор из 31 епископа, еще раз подтвердивший эту практику. В том же духе он написал послание Стефану, уточнив, что по данному вопросу каждый епископ может принимать решение сам, за что даст потом ответ Богу. Стефан, заранее зная содержание послания, не только не выслушал послов Киприана, которые привезли акты Карфагенского собора, но даже не пустил их в дом. Киприану он написал, что тот должен подчиниться ему, Стефану, как римскому папе и главному епископу Церкви, а до тех пор он отлучается от церковного общения. Такие же послания были отправлены двум другим христианским авторитетам того времени: Дионисию Александрийскому и Фирмилиану Кесарийскому.

В ответ Киприан собрал в Карфагене новый собор (256 г.), уже с 87 епископами, который подтвердил прежнее мнение, и списался с Дионисием и Фирмилианом. Дионисий занял примирительную позицию, посоветовав Стефану не разжигать раздоры в Церкви, а Фиримилиан поддержал Киприана и выразился в том смысле, что папа Стефан, отлучив восточную церковь, отлучил сам себя.

Стефан пробыл на епископской кафедре в Риме всего три года; после его смерти спор уже без прежней горячности продолжался между его преемником Ксистом II и Дионисием, пока постепенно не заглох сам собой. Как в это время поступали с обращенными в православие еретиками, неизвестно: видимо, каждый епископ действительно решал вопрос по своему усмотрению. В 314 г. собор в Арле принял окончательное решение: еретиков надо только спрашивать, как они веруют в Св. Троицу, и если оказывается, что веруют правильно, то принимать без повторного крещения. Это постановление было подтверждено правилами Никейского, Константинопольского и Трулльского соборов. Так вопрос был решен на практике.

Читайте в ПРИЛОЖЕНИИ: Теория перекрещивания

Менсурий и Цецилиан

Гонения Диоклетиана с особенной силой ударили по Африке, где власть принадлежала жестокому правителю Максимиану. Карфагенская церковь во главе с Менсурием старалась смягчить этот удар, не раздражая власти чрезмерным мученическим рвением и по возможности идя на уступки и даже хитрости. Например, когда от христиан потребовали выдать и сжечь их священные книги, Менсурий подложил в базилику церкви еретические сочинения и выдал их за православные. Обман раскрылся не сразу, позже гонения поутихли, и дело было закрыто.

Этот поступок вызвал нарекания христиан-ригористов. Последние еще при Киприане составили отдельную партию, противостоявшую партии умеренных. Ригористы считали недопустимыми любые уступки и послабления там, где следует мученичеством свидетельствовать свою веру.

Менсурий, предвидя их недовольство, сам вступил в переписку с их главой Секундом Тигизинским и попытался объяснить свои поступки. Секунд резко ответил, что придуманный Менсурием подлог с книгами недопустим: во-первых, потому что недостоин христиан, а во-вторых, он может ввести в соблазн других собратьев.

Ригористы вообще были недовольны тем, как Менсурий и карфагенская церковь относились к мученичеству. В то время исповедниками становились не только те, кого языческие власти привлекали к ответу, но и некоторые добровольцы, которые сами заявляли на себя, чтобы подвергнуться мученической смерти. Церковь считала такое поведение самонадеянным, ненужным и вредным для христиан. Часто дело обстояло еще хуже, и в исповедники записывались всевозможные проходимцы и мошенники, которые с помощью заключения в тюрьме надеялись избавиться от долгов и пожить за счет сердобольных христиан, заодно снискав себе славу и почет.

Менсурию пришлось объявить, что добровольцы и лица, пострадавшие не из-за Иисуса, а по другим причинам, не будут считаться мучениками Церкви. Ригористов это возмутило, и они набросились на Менсурия с обвинениями. Сохранилось описание деяний Менсурия и его архидиакона Целестина с точки зрения партии исповедников. Целестина обвиняли в том, что он поставил у входа в тюрьмы людей с ремнями и плетьми, чтобы не пускать к арестованным христианам тех, кто хотел оказать им помощь. Они будто бы отбирали у них пищу и разбрасывали собакам.

После смерти Менсурия (311 год) в Карфагенской церкви начался разброд. Большинством местных христиан был избран помощник Менсурия архидиакон Цецилиан, который хорошо знал дела церкви и следовал мягкой линии своего предшественника. Сторонник Цецилиана постарались поскорей собрать собор из местных епископов и посвятить его в епископский сан. Но не успела закончится хиротония, как в Карфагене появился Секунд Тигизинский с 70 нумидийскими епископами и объявили посвящение Цецилиана недействительным, потому что его совершил отступник Феликс Аптунгский: как предатель веры, он, по мнению ригористов, мог давать только проклятия, а не благословения.

Не желая обострять ситуацию, Цецилиан предложил своим противникам отменить хиротонию и самим посвятить его в сан. Это предложение очень обрадовало нумидиийцев: они решили, что во время процедуры рукоположения, когда Цецилиан преклонит голову, они наложат на него руки не как на епископа, а как на кающегося, и тем самым лишат его даже диаконского сана, отрезав все пути к епископству. Но Цецилиан вовремя передумал, и нумидийцы тут же созвали свой собор, который постановил считать посвящение Цецилиана в епископы недействительным, а его самого — низложенным и отлученным от Церкви.

В дело вмешалась некая Люцилла, богатая вдова из Карфагена, невзлюбившая Цецилиана за то, что тот потребовал от нее отказаться от поклонения мощам какого-то сомнительного мученика, пригрозив в случае отказа не допускать ее до причастия. Люцилла предложила нумидийцам богатый подарок, чтобы они избрала на карфагенскую кафедру чтеца Майорина, домашнего человека Люциллы. Так в Карфагене появилось сразу два епископа, Цецилиан и Майорина, и возник новый раскол.

Донатисты

В это время в империи произошли важные перемены — христианство стало государственной религией. Император Константин Великий щедро изливал благодеяния на официальную церковь, обходя при этом раскольников и еретиков. Возмущенные майоранисты — позже их стали назвать донатистами по имени Доната, преемника Майорина, — обратились к Константину с просьбой рассудить их со своими противниками и определить, кто на самом деле является законной Карфагенской церковью. В судьи они попросили епископов из Галлии, считая их самыми беспристрастными в этом вопросе, поскольку среди них не было отпадших от веры: галльские церкви избежали гонений при Диоклетиане, поскольку Галлия тогда находилась под властью милостивого и благочестивого Констанция Хлора.

Константин удовлетворил их просьбу. В 313 г. в Риме состоялся собор под председательством трех галльских епископов — Ретикия Отенского, Матерна Кельнского и Марина Арльского, — который решил дело в пользу Цецилиана. Но донатисты обжаловали решение собора, ссылаясь на его немногочисленность и отсутствие каких-то важных документов, которые якобы могли изменить вердикт суда. Они предложили провести подробное расследование в самой Африке, на что терпеливый Константин дал свое согласие. По его приказу языческие власти (Константин сам еще не был христианином) в лице проконсула Африки Элиана начали расследование тяжбы христиан. Проведя допросы официальных должностных лиц и чиновников администрации, в том числе одного жреца, Элиан выяснил, что Феликс Аптунгский не совершил отступничества. Документ, на который ссылались донатисты и где говорилось, что Феликс якобы выдал властям священные книги, оказался подложным письмом, написанным кем-то из противников Феликса. Обвинения против него были сняты, а посвящение Цецилиана в сан признано законным. После этого в Галлии состоялся еще один собор, где нумидийские епископы были окончательно лишены сана и отлучены от церковного общения.

Донатисты, однако, не сдавались. Они обратились напрямую к Константину, прося его решить дело своей властью. Константин с поистине христианским терпением устроил еще один, императорский суд и вынес решение в пользу Цецилиана (316 г.). Стараясь справиться с расколом и желая мира Церкви, он попытался удовлетворить обе стороны и запретил появляться в Карфагене как Донату, так и Цецилиану. Это не помешало обоим противникам в скором времени снова оказаться в Карфагене, где раскол вспыхнул с новой силой. Несмотря на указы Константина против донатистов, число раскольников все увеличивалось и в 330 г. насчитывало уже 217 человек одних только епископов. Донатисты чувствовали себя так уверенно, что разрушили в Карфагене православную церковь, построенную по приказу императора. Константину пришлось восстанавливать ее на свои личные средства. В 345 г. у донатистов были свои епископы уже в Риме и Испании.

Циркумцеллионы

К этому времени в Африке зародилось новое христианское течение, еще более суровое и радикальное, чем донатисткое. В сельских районах появились люди, которые бродили вокруг хижин (по латыни — circum celias, за что их прозвали циркумцеллионами) с огромными дубинами и занимались попрошайничеством и грабежами. Своим дубинам они придавали большое значения и называли их «израилями», уподобляя жезлам еврейских патриархов.

Смыслом своего существования циркумцеллионы считали мученичество и смерть за веру. Они не хотели ждать, когда за ними придут язычники, а сами устраивали на них набеги, надеясь, что их убьют во время схватки. Вооруженные своими священными дубинами, они сколачивали банды и нападали на проезжавших по дороге путешественников, но не для того, чтобы их убить, а для того, чтобы быть убитыми. Окружив испуганных людей, они требовали, чтобы те закололи их мечами или умертвили каким-нибудь другим способом, угрожая в случае неповиновения насмерть забить их дубинами. Некоторые жертвы этих странных нападений, не желая устраивать бойню, шли на хитрость и, связав циркумцеллионов, якобы для того, чтобы их казнить, поскорей удалялись прочь. Циркумцеллионы были буквально одержимы жаждой смерти и искали ее везде, где только могли, а когда удобного случая не подворачивалось, просто бросались в реку или костер. Такие случаи происходили каждый день.

Несмотря на эту самоубийственную манию, циркумцеллионы на протяжении многих лет оставались довольно многочисленны и наводили страх на целую страну. Этот страх еще больше усилился, когда во главе секты встали два донатиста, Фазир и Аксид. Под их руководством циркумцеллионы начали нападать на мирных жителей, освобождать рабов и сжигать усадьбы богачей. Встречая на дороге богатые экипажи, они вытаскивали оттуда господ и заставляли их бежать впереди лошадей, а на их место сажали рабов. Других господ брали в плен и принуждали делать тяжелую работу, ворочая жернова на мельнице. Власти с переменным успехом вели борьбу против повстанцев; им удалось уничтожить несколько банд, но движение циркумцеллионов продолжалось. Часто они обращали свой гнев на православных епископов, особенно на тех, кто перешел в православие из донатистов. Их подвергали многодневным пыткам, отрезали языки, отрубали пальцы и выкалывали глаза. Одного епископа ослепили, залепив ему веки негашеной известью и залив уксусом. Их боевой лозунг был Deo laudes: «Богу слава».

Император Констант направил к донатистам посольство с богатыми дарами и обещанием своей дружбы и милости. Донат ответил послам: «Какое дело императору до Церкви?» — и призвал других епископов не принимать дары от императора. Те, в свою очередь, послали глашатаев на рынки и призвали циркумцеллионов к борьбе за веру. Циркумцеллионы сделали запасы хлеба, приготовились к длительной войне и напали на конвой императорских послов.

Православные призвали на помощь императорские войска. Циркумецеллионы были рассеянны, вожди донатистов арестованы и некоторые из них казнены. Донат Великий, как называли его единомышленники, был сослан и умер в ссылке. Храмы передали православным, и в 349 году на Карфагенском соборе объявили об объединении церквей.

Донатисты при Юлинане и после Юлиана

В 361 году к власти пришел Юлиан, прозванный Отступником. Донатисты попросили его восстановить справедливость и вернуть им захваченное имущество. Насилие, допущенное при Константине, бумерангом ударило по православной церкви. При поддержке императора донатисты отобрали свои храмы, убили нескольких епископов, других лишили сана и подвергли «покаянию» (то есть лишили общения). Епископам выбривали головы, как бы для того, чтобы смыть с них полученную благодать. Так же вычищались и храмы: стены покрывались свежей штукатуркой, престолы разламывали или скоблили скребками, освобождая их от скверны, святые дары, приготовленные к причащению, и освященное миро выбрасывали на улицу. Католиков (т. е. православных) заставляли на вопрос «Кто ты?» отвечать «язычник» и подвергали вторичному крещению как нехристиан.

Однако как только донатисты восторжествовали над своими противниками, в их рядах начались внутренние разногласия. От основного ядра сектантов откололось сразу несколько новых групп — урбаненсы, клаудианисты, рогатисты, максимианисты. Последняя секта была основана диаконом Максимианом, родственником Доната. В 392 году карфагенский епископ Примиан, бывший, как и его предшественник Пармениан, «правоверным» донатистом, отлучил Максимиана от общения за неуступчивость и надменность. Максимиан немедленно собрал собор из 100 своих единомышленников, которые объявили его епископом и предложили всех христианам в течение шести месяцев перейти на их сторону. Не сделавшие этого автоматически считались отлученными от Церкви. Примиан собрал 310 епископов, лишил Максимиана диаконского сана и дал ему и его сторонникам 8 месяцев на размышление, после чего они также должны были считаться отлученными от Церкви. На стороне Примиана было явное преимущество, поскольку он пользовался поддержкой властей и открыто объявлял через глашатаев: «Кто войдет в общение с максиманистами, того дом будет сожжен».

Вскоре власть в Риме сменилась, и вся ее сила снова обратилась в другую сторону. Сектанты стали массами переходить из донатистской церкви в православную. Чтобы облегчить этот процесс, православные признали крещение у донатистов и стали принимать их без покаяния, с сохранением должности и сана. Православная церковь приобрела себе сильного сторонника в лице Августина, который вызывал донатистов на соборы и дискуссии, надеясь переубедить их силой своего слова. Донатисты всячески избегали таких предложений; известен случай, когда одного епископа тащили на собор, и он по дороге бросился в воду, а потом попытался сломать себе ногу, лишь бы не идти на встречу с Августином.

Наконец, в 410 году, через сто лет после возникновения раскола, в Карфагене состоялась встреча донатистов и православных для окончательного решения вопросов о вере. На дискуссии присутствовали 286 католических и 279 донатистких епископов, была создана специальная комиссия для расследования дела, в которую вошли по 18 епископов и 2 нотария (секретаря) с каждой стороны. Третейским судьей император Гонорий назначил своего трибун и нотария, язычника Маркеллина. Противники заранее договорились о том, что будет после того, как победит одна из сторон: католики в случае поражения должны были снять с себя с сан и вступит в донатистскую церковь в качестве мирян, а донатисты — перейти к православным в своем сане. Такое неравенство было вызвано тем, что католики хотели с помощью уступок заманить на дискуссию капризничавших и уклонявшихся донатистов.

Первое заседание конференции утонуло в бумажной волоките. Донатисты пожелали проверить подлинность подписей католических епископов под грамотой, удостоверявших их участив в дискуссии, и для этого вызывали каждого из них лично; потом они также представили самих себя, на чем первое заседание закончилось. Второе заседание отложили, потому что не были готовы протоколы первого. На третьем донатисты стали выпытывать у католиков, кто и зачем обратился к императору с просьбой устроить эту дискуссию, и предлагали отменить ее на том основании, что время для ее проведения уже пропущено. Глава донатистов Петилиан потребовал, чтобы православные определились, как они хотят вести дискуссию: исходя из Священного писания или императорских законов и какую сторону нужно считать истцом, а какую — ответчиком. Наконец, дошли и до основных вопросов. Какая церковь истинная — донатистская или православная? Был ли Феликс Аптунгский преступником? Правильно ли осужден Цецилиан? Из протоколов следует, что заседание продолжалось до глубокой ночи, на нем выступали 587 раз, и Петилиан под конец потерял голос. Это не помогло: Маркеллин признал, что победило православие. Церкви постановили отобрать у донатистов и отдать католикам. Донатисты немедленно объявили, что Маркеллин был подкуплен православными, и отказались оставить храмы; в случае насилия они угрожали самосожжением. Хлебопеков они призвали не печь хлеб для православных и уморить их голодом. Они интриговали против Маркеллина до тех пор, пока тот не был казнен по обвинению в узурпации власти.

Все это продолжалось несколько десятков лет, пока императорская власть в Африке не рухнула. Волна вандальского нашествия захлестнула всех. Вандалы больше благоволили донатистам, сторонники которых, циркумцеллионы, воевали вместе с ними против православных. Но донатисты пережили и вандалов: последние упоминания о них встречаются в VII веке у папы Григория Великого. Дальше их следы теряются.

Читайте в ПРИЛОЖЕНИИ: Догматическая сторона раскола Доната

Раскол Мелетия

Епископ Ликопольский Мелетий и епископ Александрийский Петр во время гонений оказались в тюрьме в одной камере. Между ними произошел спор, как нужно поступать с раскаявшимися отступниками. Мелетий стоял за строгий подход: суровое продолжительное покаяние и разжалование клириков в миряне, — а Петр настаивал на мудрой снисходительности. Не придя к согласию с Мелетием, Петр повесил свою одежду поперек камеры и сказал сидевшим с ними узникам: кто поддерживает мое мнение, пусть перейдет по эту сторону завесы, а кто согласен с Мелетием, пусть перейдет на его сторону. Большинство перешло на сторону Мелетия. Так начался раскол мелитиан.

Мелетий организовал собственную «церковь мучеников», которая догматически ничем не отличалась от православной, и начал ставить в египетских епархиях своих епископов, объясняя это тем, что во многих из них епископы отсутствовали, находясь в тюрьме. При этом он не спрашивал разрешения ни у епископов, сидевших в тюрьме, ни у Александрийского епископа Петра, в чьем ведении находились епархии. Даже в самой Александрии Мелетий отлучил двух кериодевтов (пресвитеров, исполнявших обязанности епископов) Петра и поставил на их место своих людей. Петр в письме из тюрьмы призвал епископов не иметь общения с Мелетием и поставил на соборе 305–306 г.г. вопрос об отлучении его от Церкви, обвинив Мелетия, в числе прочего, в поклонении идолам.

После этого Мелетий окончательно откололся от Церкви и стал жаловаться императору на Петра. Никейский собор еще раз осудил Мелетия, специально указав в 6-м правиле, что епископ Александрийский имеет права в своих областях согласно «древним обычаям». При этом мелитианские епископы на Никейском соборе не только не были отлучены от Церкви, но даже оставлены в сане без права управления епархиями, но с правом замещать вакантные должности после смерти православных епископов. Таким образом, мелитианская церковь стала естественно сливаться с католической. Но многие мелитианские епископы позже встали на сторону Ария и объединились с ним в арианской ереси.

Раскол о праздновании Пасхи

С древности существовало два обычая праздновать Пасху: малоазийская (сирийская) и западная. Первая праздновала не воскресение Христа, а ту иудейскую Пасху, которую накануне Тайной вечери справлял Сам Христос. Этот день был жестко закреплен в лунном иудейском календаре — 14 ниссана — и в разные годы приходился на разные дни недели. В празднование своей Пасхи малоазийцы вкладывали прежде всего мотив единения учеников с Христом — именно здесь произошло первое причащение хлебом и вином, — вкупе с будущим страданием и будущей славой Христа.

Западные христиане не знали иудейского календаря и в праздновании Пасхи ориентировались на день воскресения Христа, который пришелся на первое воскресение после первого весеннего полнолуния и поэтому так же должен был праздноваться и в будущем, независимо от того, на какое число падал этот день. Акцент ставился на славе и торжестве Христа, воскресшего из мертвых и воскресившего вместе с тем всю человеческую природу.

По этой причине, а также из-за путаницы в календарях и летоисчислениях Пасху в сирийской церкви справляли иногда на 4–5 недель раньше, чем в александрийской. В Риме вообще использовали собственный календарь, где первое равноденствие приходилось не на 21, а на 25 марта. В результате, например, в 387 году Пасху праздновали в Александрии 21 марта, а в Риме — 25 апреля.

Вопрос о праздновании Пасхи поднимался несколько раз и с каждым разом ставился все более остро, пока римский папа Виктор не пригрозил малоазийцам, что отлучит их от Церкви, если те не откажутся от своего обычая. Но те твердо ответили, что их празднование древнейшее и унаследовано еще от апостолов Иоанна и Филиппа. Дело осложнилось тем, что в самом Риме некий Власт ввел схизму, установив справлять пасху по малоазийскому обычаю. Папа Виктор, в конце концов, отлучил непослушных, несмотря на уговоры св. Иринея и неодобрение многих епископов. Так появился раскол четырнадцатидесятников (от «14 ниссана»), который просуществовал до V века.

Вопрос о Пасхе встал и на Первом Вселенском соборе в Никее. Император Константин был решительно против празднования Пасхи по сирийскому обычаю, то есть одновременно с иуйдейской. Иудеи будут смеяться, говорил он, что христиане не могут даже отпраздновать свой самый важный праздник, не прибегая к иудейским обычаям; да и вообще, ни в чем не стоит следовать этому богоубийственному народу. В конце концов, Никейский собор подтвердил правильность празднования Пасхи по западному варианту и особо оговорил, что она не должна совпадать с Пасхой иуйдейской: «Да не будет у нас ничего общего с ненавистным иудейским народом: мы приняли от Спасителя другой путь».

Положительным следствием всего этого было то, что для удобства исчисления дня Пасхи римский аббат Дионисий Малый в 525 году ввел летоисчисление от Рождества Христа, которое существует до сих пор.

Читайте в ПРИЛОЖЕНИИ: Летоисчисление в Церкви

Книга IV. Как императоры стали христианами, или Церковь торжествующая

Глава первая. Константин

Митра или Христос

После долгих гражданских войн римским императором стал Константин Великий. Его отец Констанций Хлор был приверженцем культа Митры — персидского Бога-Солнца. Чужие божества в изобилии наводняли позднюю империю, и Митра, invicti solis («непобедимое солнце»), пользовался наибольшей известностью, особенно среди военных и купцов. В некоторых чертах митраизм напоминал раннее христианство: римские легионеры, вступавшие в это закрытое общество, посещали подземные храмы с алтарями, проходили таинственное посвящение и участвовали в молитвенных службах, причащаясь хлебом и водой. Но по духу митраизм не имел с христианством ничего общего. Это была еще одна вариация все той же языческой религии с примесью астрологических восточных культов и мистерий. Митру изображали юношей в коротком развевающемся плаще и фригийской шапке, убивающим ножом быка, которому скорпион отгрызал фаллос, чтобы излившееся семя произвело все живое на земле. В отличие от христианства, митраизм был чистой мужской, даже солдатской религией, не допускавшей к участию женщин. Он проповедовал мужество, честность и воинскую доблесть, что особенно нравилось императорам, охотно внедрявшим новую веру в государстве.

Сын Констанция Константин унаследовал от отца симпатии к этому культу. Он сам был превосходным воином, еще при Диоклетиане служил в Никомедии и участвовал в походах в Персию и Египет, а потом блестяще воевал в Галлии против франков и аллеманов. Религиозно настроенный царевич с уважением относился к вере своих солдат и даже имел некое видение, в котором ему явился бог солнца. Но объективно интересы империи все больше склонялись к религии Христа.

Причины, по которым государство отвергало христианство, к тому времени уже рассеялись или смягчились. За триста лет оно перестало быть новой и подозрительной религией, превратившись в религию древнюю и почтенную. Узнав его получше, люди убедились, что в нем нет всех тех ужасов и преступлений, в которых обвиняли христиан. Наоборот, это были добропорядочные и мирные граждане, приятные люди и хорошие соседи.

Но самое главное, империя обнаружила, что христианство вполне совместимо с устройством государства и прекрасно вписывается в его структуру. Впервые познакомившись с учением Христа, власти могли опасаться, что учение о всеобщем братстве и любви, отвержении мира и неосуждении ближнего будет плохо уживаться с общественным благом и государственной пользой. Эти опасения оказались напрасными. Константин нашел в христианах добрых подданных, послушных власти и своим пастырям. Христиане показали, что могут торговать, судить и воевать не хуже язычников. К тому же, религиозное рвение и церковное единство делало их более сплоченными, более энергичными, чем разрозненное и отживавшее свой век язычество. Император понимал, что если не заставлять христиан приносить жертвы языческим богам, они могут стать преданной и надежной опорой государя. Для этого следовало только провести религиозную реформу.

Знамение

Но окончательно подтолкнули его к этому события, имевшие отношение скорей к политике, чем к вере. После Диоклетиана в империи наступило время смуты, когда на власть претендовало сразу пять официальных цезарей. После нескольких гражданских войн их число сократилось до двух — Константина и Максенция. В жизни Константина наступил решающий момент: либо он станет императором, победив своего соперника, либо падет от руки Максенция. Силы были неравны: армия Максенция имела большое преимущество в опыте и численности, поэтому даже среди сторонников Константина многие считали предстоящую битву безнадежной. К тому же, языческие гадания давали ему дурные предзнаменования, а благоприятные — Максенцию.

Однажды во время похода, когда Константин спал в своей палатке, ему во сне явился некий бог, который повелел изобразить на щитах его солдат эмблему в виде буквы Х, перекрещенной с буквой Р. Такой монограммой обозначались обычно имена людей, начинавшиеся на «х» и «р», или наоборот. Божество пообещало, что с этим знаком император одержит победу над Максенцием. Проснувшись, Константин стал выяснять, кто ему явился, и призванные в палатку христиане объяснили ему, что это был Христос. Тогда Константин выполнил данные ему указания и победил.

В другой версии Константин сначала увидел на небе знамение огненного креста с надписью «сим побеждай», а затем во сне получил повеление сделать знамя в виде полотнища, укрепленного на кресте, с водруженной на нем монограммой ХР в золотом венке. Были и иные варианты этой истории: в небе появлялось блистающее воинство и т. д. Достоверно известно, что после победы Константин в знак благодарности воздвиг в Риме свою статую, державшую в руках перевернутый крест.

На перепутье

В любом случае, император получил победу и жизнь благодаря знамению, полученному от Христа. Однако после этого Константин не только не утвердил христианство в своем государстве, но и сам не торопился становиться христианином. Он вел себя как осторожный и умный политик, рассчитывавший каждый шаг. Константин хотел привлечь на свою сторону христиан, а не уничтожить язычество; он укреплял и собирал свое государство, а не разделял. Население в большинстве симпатизировало христианам, но христиан в империи было слишком мало — не больше 10 процентов. Опираться на такое малочисленное меньшинство было слишком опрометчиво. Поэтому о победе Константина на триумфальной арке, воздвигнутой сенатом в честь победы над Максенцием, было туманно написано: «Константин освободил Рим по внушению божества», — без уточнения, какого именно. Языческие ораторы говорили, что победа была дарована ему «каким-то богом», а перевернутый крест в руке статуи мог сойти за меч. Больше того, хотя Константин явно благоволил христианству и крестил своих детей, он сохранил традиционный для императоров титул великого понтифика, то есть главного языческого жреца. В 321 году dies solis, как его называл Константин, то есть «день солнца», становится выходным днем — воскресеньем. Но под «солнцем» можно было подразумевать и Митру, и Аполлона.

Самым решительным шагом Константина в пользу христианства стал Миланский эдикт 313 года, принятый им вместе с соправителем Лицинием после победы над Максенцием. Миланский эдикт предоставил жителям империи свободу совести: каждый мог исповедать ту веру, какую хотел, включая христианство. До этого римляне были обязаны почитать Юпитера, даже если считали верховным божеством Изиду или Заратустру. Теперь все религии стали равны. Запрещались только совсем уж варварские культы в духе современного вуду — с кровавыми жертвоприношениями, сомнительными гаданиями и развратом. Христианство по этому эдикту входило в число других разрешенных религий, ничем особенным не выделяясь. Правда, поскольку христиане сильно пострадали во время гонений, Константин компенсировал им ущерб, постановив вернуть их конфискованную собственность и восстановить разрушенные храмы. Коме того, он освободил служителей церкви от общественных повинностей, даровав им те же привилегии, что языческим жрецам и предстоятелям синагог.

После Миланского эдикта ненадолго наступило время свободы вероисповедания, когда никого не принуждали быть ни христианином, ни язычником, и каждый мог верить, во что хотел. Все знали, что Константин любил христиан, — и это склоняло к новой вере многих, желавших угодить императору, — но не меньше ценил и хороших подданных-язычников. Сам Константин продолжал вести полухристианскую, полуязыческую жизнь, в которой с точки зрения христианства были довольно темные стороны. Особенно мрачно выглядели его отношения в семье. Свою первую жену Минервину Константин оставил, чтобы жениться на красавице Фаусте. Но Фауста, подобно греческой Федре, влюбилась в своего пасынка Криспа, сына Константина от Минервины. Отвергнутая Криспом, она оклеветала его в злом умысле против отца. Поверив жене, император отстранил сына от власти, долго держал его в заключении и, наконец, убил. Через год, узнав правду, он приказал отвести жену в баню и заживо сварить в кипятке. Детали этой истории иногда рассказывали по-другому: например, что Фаустина не влюбилась в Криспа, а интриговала против него в пользу собственных детей, что она не сварилась, а задохнулась от жара и т. п., но казнь сына и жены императора не оспариваются никем.

Некоторые поступки Константина говорили скорей о языческом суеверии, чем о христианской вере. Например, из гвоздей, которыми Иисуса прибивали к кресту, он сделал себе забрало и шишак для шлема. Своих детей Константин воспитывал как христиан, но сам до последнего откладывал крещение. Даже Первый Вселенский собор он возглавлял, еще будучи язычником. Только перед самой смертью император был крещен Евсевием Никомидийским, епископом, принадлежавшим к секте ариан.

Александрийцы и антиохийцы

В правление Константина началась арианская смута — первый из крупнейших церковных расколов, которые сотрясали христианство в течение следующих нескольких столетий. Разразившийся в Церкви богословский кризис имел много разных причин, в том числе и чисто политических. Примирение с властью сделало христианскую веру предметом особой заботы государства, которое часто проявляло ее очень неуклюже. Императорам хотелось видеть Церковь крепкой монолитной силой, цементирующей общество с помощью единства веры. Ради блага государства они начинали подавлять инакомыслие силой и насаждать догматы с помощью указов и репрессий. Этот императорский нажим придавал церковным спорам упорство и ожесточение политической борьбы.

Другая причина заключалась в том, что христианство пришло не на пустое место. Оно легло на почву древних культур, уже давно имевших собственные взгляды и философские теории, свои представления о мире, привычные способы мышления и излюбленные идеи, освященные традициями и подкрепленные национальными склонностями. Новое откровение о Богочеловеке по-разному преломлялось в этих гранях, поворачиваясь то одной, то другой своей стороной, смешиваясь с прежними учениями и пропитываясь духом прошлого.

В христианском мире издавна соперничали две главных богословских школы — александрийская в Египте и антиохийская в Сирии. Каждая из них смотрела на веру под своим углом. Склонных к мистицизму александрийцев больше волновала теория, чем история, поэтому они предпочитали иносказательное и аллегорическое толкование Писания. Страсть к аллегориям зародилась в Египте еще до христианства, перешла от Филона Александрийского и гностиков к Оригену и укрепилась в александрийской школе, оттуда захватила умы почти всех отцов Церкви. Следуя этой манере, александрийцы всегда старались видеть в тексте больше, чем там было написано. В Ветхом завете они прозревали предвестие Нового. Если в тексте Ветхого завета упоминалось, например, «слово», то в нем обязательно видели Бога-Слово из Евангелия от Иоанна. В философском плане александрийцы опирались на Платона с его отвлеченными идеями и опорой да духовные первоосновы.

Антиохийцы, наоборот, во главу угла ставили не теорию, а историю. Их интересовал точный и буквальный смысл сказанного. Они боялись вдаваться в слишком свободные аллегории, чтобы не приписать слову Божьему того, что в нем не было. В Ветхом завете они видели только то, что там сказано, а не предвестие завета Нового. Их метод был более научным, основательным и в тоже время более приземленным. В плане философии это были скорее последователи Аристотеля.

Споры велись о самой сложной и необъяснимой вещи в христианстве — личности Самого Христа. Его моральное учение, воплощенное в Нагорной проповеди и поражавшее божественной красотой и смелостью, несло печать самоочевидной истины, поэтому принималось почти без толкований. Но вопрос о том, как Бог мог стать человеком, постоянно оставался камнем преткновения. Он был главной осью, вокруг которой вращались богословские баталии, то приближаясь к своему центру, то снова откатываясь в сторону. На протяжении нескольких веков происходило как бы нащупывание истины, где христианская мысль часто спотыкалась и отступала назад, чтобы затем шагнуть немного дальше. Если Бог один и Он исток всего, то откуда берется разнообразие мира? Как соотносятся Бог-Отец и Бог-Сын? Антиохийская и александрийская школы давали этому разные объяснения, привычные для своей среды и своих традиций. Маятник веры на Востоке долго раскачивался между александрийской и антиохийской системами, создавая при каждом махе новые виды ересей. Александрийская школа породила оригенизм и монофизитство, антиохийская — аринанство и несторианство.

Рождение ереси

Арианский раскол обнаружился случайно. Арий, один из пресвитеров Александрии, служил в церкви одной из городских лавр. Лавры тогда означали «бульвары»: в Александрии так называли широкие улицы, делившие город на отдельные районы. У каждой лавры были свои названия и свои пресвитеры, по статусу фактически равные епископам. Они могли участвовать в рукоположении епископов и отлучать мирян от Церкви. Одним из таких важных пресвитеров и был Арий, человек по характеру мягкий и деликатный, склонный к аскетической жизни, в то время уже довольно известный ученый муж, основавший свою догматическую и экзегетическую школу и пользовавшийся всеобщей симпатией и уважением. Он был родом из Ливии, то есть Африки, и принадлежал к богословской школе Лукиана, ученика Павла Самосатского. К началу арианской смуты это был уже старик высокого роста, худощавый, в простой одежде, безупречный в личной жизни и славившийся как проповедник.

Биография Ария складывалась сложно. По отзыву одного древнего историка, он был страстным ревнителем веры и, следуя своим убеждениям, часто действовал бескорыстно и во вред себе. Так, он встал на сторону опального Мелетия, потому что тот строго относился к отпадшим от веры во время гонений, в отличие от снисходительного Петра. Однако Мелетий показался ему слишком нетерпимым, и он снова вернулся к Петру. Но Петр отлучил Мелетия от церкви, то есть тоже проявил нетерпимость, и Арий опять примкнул к Мелетию и был отлучен вместе с ним. Только когда Петр погиб мученической смертью, Арий вернулся в его партию, принеся покаяние, и стал пресвитером. Своим красноречием, ученостью и религиозным рвением он снискал такое уважение и симпатию, что его кандидатура стала одной из основных при выборе нового александрийского папы. Голоса между ним и Александром разделились почти поровну, но избран был Александр. О том, как отреагировал на эту неудачу Арий, есть два противоположных свидетельства. Согласно арианину Филосторгию Арий сам великодушно отказался от сана в пользу Александра. Согласно православному Феодориту — затаил злобу на Александра, что и сыграло важную роль в возникновении арианства.

Началось все с того, что Арий как-то услышал от александрийского епископа Александра фразу: «Бог един в Троице и троичен в единице», — и решил, что это проповедь савеллианства. Для прояснения вопроса была назначена дискуссия между Арием и архипресвитером Коллуфом, на которой Арий был признан еретиком и отлучен от Церкви. Однако на сторону Ария встали треть александрийских епископов, множество диаконов и некоторые ливийские епископы, в том числе влиятельный Секунд Птолемаидский. Епископ Александр не желал раскола и хотел уладить дело миром, но тут возмутился уже архипресвитер Коллуф: обвинив Александра в потакании еретикам, он объявил себя епископом и начал рукополагать пресвитеров. Тогда епископ Александр созвал собор из подчиненных ему епископов и снова осудил Ария. В ответ Арий обратился к авторитетному епископу Евсевию Никомедийскому, дружившего с самим императором Константином и возглавлявшему кафедру в Никомидии, где находилась императорская резиденция (что придавало ему особое значение и вес). Евсевий написал Александру письмо, стараясь примирить его с Арием, но тон его послания звучал слишком властно и Александр усмотрел в нем покушение на свои права и достоинство александрийской кафедры. Примирение не состоялось.

После этого Арий развернул широкую агитацию своих идей, прибегнув к своеобразному способу: он стал сочинять песенки для простонародья (отдельно для мельников, матросов, странников и т. д.), пропагандируя в них свое учение. Предполагалось, что эти песни египтяне будут распевать за работой или в пути. В свою очередь Александр, увидев, что дело зашло слишком далеко, начал рассылать послания другим епископам, обосновывая и разъясняя свои взгляды. Дело, наконец, дошло до императора. Константин больше всего был озабочен единством империи и согласием внутри Церкви; его не устраивали волнения и споры, которые грозили новыми смутами и беспорядками, особенно в Египте, поставлявшем хлеб чуть ли не во всю империю. Он не стал вникать в детали спора и положился на мнение своего приближенного еп. Евсевия Никомидийского, смотревшего на арианство снисходительно, как на какое-то ребячество, которому не следует придавать никакого значения. Император сам написал письма Арию и Александру, решив рассудить и примирить противников. Позиция его была очень практичной: он считал, что ни епископу, ни пресвитеру вообще не следовало поднимать спор о таких темных вещах, которые только зря сбивают с толку верующих, и успокоиться на том, что они оба почитают Бога и признают Иисуса Христа. «Важнее всего мир и согласие; берите пример с греческих философов, которые много спорят, но сохраняют спокойствие и уважение друг к другу. Ведь это же пустые слова, споры по ничтожному вопросу… Возвратите мне мирные дни и спокойные ночи. B противном случае мне не останется ничего другого, как стенать, обливаться слезами и жить без всякого покоя».

Письмо императора повез епископ Осий Кордубский. Выполнив свое поручение, он вернулся к императору с докладом, что положение на самом деле гораздо более серьезно, чем полагает Константин, и раскол Ария грозит самим основам христианской веры. Безразличный прежде к арианским спорам Осий с этого момента стал ярым антиарианином и ключевым борцом с ересью вместе с другим богословом, будущим светилом Церкви Афанасием Александрийским.

Смысл арианства

Чем же был так опасен Арий? С точки зрения Церкви, его учение грозило нарушить единство человека с Богом, а значит, разрушить всю суть христианства. В чисто логическом смысле Арий был, возможно, прав, но его правота приводила к представлению, что во Христе человек соединяется не с Богом, а только с Его творением. Получалось, что никакого боговоплощения не произошло. Между тем объединение Бога с человеком — ключевой момент для христианства. В конце концов, моральное учение христиан можно представить и без самого Христа. Его элементы встречаются в других религиях и философиях прошлого. Например, принцип «отвечай добром за зло» есть у Сократа. Лев Толстой как раз хотел создать такое нравственное евангелие без Бога. Но таинство Евхаристии без Христа представить невозможно. А Евхаристия — это лекарство бессмертия, как говорил Игнатий Богоносец. Без Христа можно быть нравственным и высоко духовным, но бессмертным быть нельзя. По словам апостола Павла, «если Христос не воскрес, то вера ваша тщетна».

В споре ариан, как и много раз впоследствии, еретики опирались на логику, а ортодоксы — на сотериологию, то есть на спасительную силу христианства. Для православия важно то, что христианство спасает, а не то, что оно логично. Пусть уж лучше учение будет нелогичным, чем не спасительным. В этом смысле христианство не рационально и даже не сверхрационально — оно чудесно. Вот почему святой Афанасий опровергал Ария не логикой, а практикой, то есть сотериологией. Для него самым главным было, что если Арий прав, то христианство бесполезно.

Арий был последователен и этой последовательностью подчеркнул неясность христианских представлений о троичном Боге. Он спровоцировал дискуссию, которая в Церкви могла существовать только в виде ереси. В конце концов, споры вокруг Ария распространились по всей империи и затронули даже язычников. «Дело дошло до такой нелепости, — писал историк Сократ Схоластик, — что над христианством стали смеяться публично, даже в театрах». К арианской смуте добавились уже описанные проблемы с разными датами празднования Пасхи. Расстроенный император призвал всех епископов собраться вместе и решить эти и многие другие накопившиеся в Церкви вопросы.

Этот всеимперский богословский съезд получил название Первого Вселенского собора.

Читайте в ПРИЛОЖЕНИИ: О лицах Св. Троицы. Александр и Арий

Глав вторая. Первый Вселенский собор

Расстановка сил

Константин созвал епископов не в Константинополе, а в Никее, объяснив это тем, что она ближе к Европе (ожидались гости с Запада) и там хороший климат. Кроме того, он лично хотел присутствовать на заседаниях, а поскольку Никея находилась недалеко от Никомедии, где стоял его военный лагерь, это место было для него намного удобней.

На Первый собор съехались представители Церкви со всех концов империи. Сколько их было, точно неизвестно, — назывались разные числа, от 250 до 300. Позже появилось число 318, которое окончательно укрепилось в истории, и собор стали называть «собором 318 отцов». В то время в Церкви существовало около 1800 епископий (1000 на востоке и 800 на западе), значит, на соборе присутствовал каждый шестой епископ. Но самым главным было не количество епископов — их никто не считал, и никого это не интересовало, — а сам факт этого грандиозного и невиданного прежде события: собрания предстоятелей всех поместных церквей, единого церковного съезда, состоявшегося впервые после 300 лет существования Церкви. В Никее была представлена вся полнота христианского сообщества в разнообразии его многочисленных традиций и частных мнений, национальных особенностей и личных характеров. Испанец Осий мог встретиться здесь с персом Иоанном, а представитель готов Феофил — с карфагенянином Цецилием. Пышный царедворец Евсевий Никомедийский мог побеседовать со смиренным Спиридоном Тримифунтским, который в простоте своей продолжал пасти овец даже после того, как его избрали епископом, а утонченный теолог Евсевий Кесарийский — пообщаться с неопытными в слове, но мужественными мучениками за веру, явившимися на собор с выколотыми глазами и шрамами от перенесенных пыток.

Твердых сторонников Ария на соборе было так же мало, как и убежденных защитников православия. К первой группе, кроме самого Ария, принадлежали Евсевий Никомидийский, Паулин Тарский, Феогний Никейский и, с некоторыми оговорками, Евсевий Кесарийский, а также несколько епископов из Ливии, земляков Ария, — всего около 20 человек. Афанасий Великий называл их партией «свободомыслящих», что в его устах не было комплиментом: имелось в виду, что они опирались на разум и старались подвергнуть рациональной критике все положения веры, независимо от традиции и авторитета.

Среди православных выделялись Евсевий Антиохийский, епископ Александрии Александр и особенно его диакон — будущий Афанасий Великий. В этой партии было много мучеников, людей сильно верующих, но «простецов», опиравшихся на бесхитростную веру. Они считали, что о Св. Троице и ипостаси Христа вообще не стоит рассуждать. Тот же Афанасий говорил: «Учение о Божестве преподается не в умственных доводах, но при посредстве веры и благоговейно благочестивого помысла». Позже Василий Великий писал, что человек не может понять природу даже муравья, что уж говорить о природе Бога. Общее мнение было таково, что к спасению приводит не исследование, что такое Бог, а сама вера, что Бог есть.

Основная масса епископов занимала среднее положение: настороженная против Ария, но боявшаяся и слишком смелого, как им казалось, александрийского учения, граничившего с савеллианством. Камень преткновения заключался в двух терминах: «усия», то есть сущность, и «ипостась», или лицо, — которые не встречались в Писании и которые употребляли Александр Александрийский и его товарищи. Различения между понятиями сущности, как общей природы, и ипостаси, как ее частного проявления или лица, еще не было произведено. «Единосущный в трех ипостасях», как предлагали сторонники троического богословия, звучало на тогдашний слух так же странно, как «одна природа в трех природах». Арий никому не нравился — фактически, он предлагал считать Иисуса творением, а не Богом, — но и Александр говорил малопонятные вещи, сильно походившие на иуйдейское единобожие. Способы решения проблемы тоже назывались разные: кто-то предлагал ничего не менять и оставить все, как записано в древних символах и постановлениях; другие указывали на необходимость разработки новых понятий и прояснения учения веры. Суть же всего дела, ради которого и съехался собор, заключалась в том, чтобы придти к единому мнению относительно природы Христа и отразить его в новом символе веры.

Начало собора

Собор растянулся на много месяцев. Его предваряли многочисленные заседания, на которых встречались сторонники различных партий, чтобы в долгих дискуссиях разъяснять и обосновывать свои мнения. Часто эти встречи проходили в присутствии императора Константина, который в то время еще не был крещен, то есть не являлся христианином.

Наконец, в начале июня состоялось торжественное открытие собора под председательством Константина. Евсевий Кесарийский в своей «Истории» подробно описал эту церемонию. Епископы собрались в огромном зале императорского дворца и, заняв свои места, стали ждать появления императора. Когда тот явился — в сопровождении большой свиты, одетый в роскошное одеяние из золота и драгоценных камней, — епископы встали, приветствуя его. Император долго обходил зал, обнимая прибывших на собор мучеников, целуя их в раны и искалеченные члены; затем остановился в центре и по знаку главных епископов скромно сел на приготовленное для него золотое кресло.

Заседание началось с приветственного слова императору, сказанного одним из епископов, и речи Константина, который говорил по латыни и лишь в конце прибавил несколько слов на греческом. «Не медлите рассмотреть причины вашего расхождения в самом их начале, — призвал он собравшихся, — и разрешить все спорные вопросы мирными постановлениями. Через это вы совершите угодное Богу и доставите величайшую радость мне, вашему сослужителю».

После этого приступили к обсуждению собственно религиозных тем. Евсевий Никомидийский предложил арианский символ веры, в котором открыто называл Бога-Слово сотворенным и не-единосущным отцу. Этот вариант был не только отвергнут, но и с гневом разорван на части, как абсолютно нечестивый. Стали составлять другой символ веры. Ариан обвинили в том, что они не согласны с древними установлениями христианства и прямо противоречат Св. Писанию; те возражали, что никаких противоречий со Св. Писанием у них нет, а все дело заключается в его правильном толковании. На все выражения, приводимые православными в качестве доказательства единосущия Сына и Отца, они отвечали другими, который опровергали эти выражения или придавали им другой смысл. Например, если в Писании говорилось о Сыне как о «силе Божьей», то они находили такое место, где о евреях и даже о саранче тоже говорилось как о «силе Божьей»: значит, это выражение не могло служить доказательством единосущия Бога-Сына и Бога-Отца. В том же духе ариане возражали против понятия «вечности» Сына, указывая на то, что вечность можно понимать в смысле будущего пост-существования, а не вечного пред-существования.

Существует легенда, что присутствовавший на соборе епископ кипрского города Тримифунта Спиридон доказал единосущие Троицы с помощью чуда: он сжал в руках глиняный кирпич, и из него вверх ударил огонь, вниз потекла вода, а между пальцев осталась глина. Показав столь наглядный опыт, Спиридон сказал: «Стихии три, а плинфа (кирпич) одна; так и в Пресвятой Троице — Три Лица, а Божество Едино». По другому преданию, на соборе находился святой Николай Чудотворец, который был так разгневан нечестивым учением Ария и его упорством, что на одном из заседаний влепил ему пощечину.

Омусиос и омиусиос

Наконец, после долгих споров поднялся некий человек — историки считают, что это был Евсевий Кесарийский, — и предложил прекратить ненужные словопрения, на том основании, что тайна отношений между Богом-Отцом и Богом-Сыном непостижима. Познать ее не только невозможно, но и ненужно, поскольку спасется не тот, кто знает Бога, а тот, кто верит в Него: «Верующий в Меня имеет жизнь вечную» (Иоанн, VI, 47). Это было именно то мнение, которого придерживался сам Константин, полагавший, что все споры такого рода бесполезны и даже вредны, поскольку нарушают единство Церкви.

Евсевий предложил не сочинять ничего нового, а просто принять символ веры Кесарийской церкви, где все формулировки были сделаны настолько обобщенно и обтекаемо, что могли устроить всех. Начало его звучало так: «Веруем во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца всех видимых и невидимых, и во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Слово Божие, Бога от Бога, Света от Света, Жизнь от Жизни, Сына единородного, перворожденного всей, прежде всех век от Отца рожденного, чрез Которого и произошло все». После его чтения наступило долгое молчание. Император после размышления, наконец, взял слово и заметил, что ему этот символ веры нравится, но в него хорошо бы добавить слово «омусиос», что по-гречески значит «единосущный». Как, когда и почему возникла у Константина идея включить в символ это слово, ставшее фундаментом православного богословия, осталось неизвестным. Слова «единосущный» нет в Писании, но оно встречается у двух древних авторов — Дионисия Александрийского и Дионисия Римского. Предполагается, что этот термин придумали Александр Александрийский и Осий во время личной встречи накануне собора. Потом это слово мелькало во время обсуждений на соборе. Возможно, Константин мог слышать его во время совместных дискуссий, предварявших собор, а может быть, кто-то из православных успел убедить его в необходимости этого термина. Как бы там ни было, после того, как это слово употребил сам император, спорить с ним стало невозможно.

Кесарийский символ, одобренный Константином, был взят за основу и переработан в Никейский с помощью различных изменений, дополнений и исключений. Некоторые из них (например, было исключено выражение «Слово Божие») не совсем понятны, другие были явно направлены против ариан — в частности, вместо «Жизнь от Жизни» было поставлено «Бога истинного от Бога истинного», поскольку именно последнее положение оспаривали ариане. Выражение «перворожденного всей твари», хотя и являлось цитатой из апостола Павла (Кол. I, 15), также было исключено, как характеризующее отношение Бога-Сына к твари, а не к Отцу. К «рожденному» добавили «несотворенному», «из сущности Отца» и решающее «единосущному Отцу». Заканчивался Никейский символ анафематизмами, то есть проклятиями против всех, кто осмелится что-либо убавить или прибавить к составленной формуле.

Не принявший Никейский символ Арий был отправлен в ссылку в Иллирию, а из всех его единомышленников только четверо остались на его стороне и тоже были сосланы. Рассказывали, что двое из них, Евсевий Никомидийский и Феогний Никейский, все-таки согласились подписать символ, но вставили в слово «омусиос» («единосущный») лишнюю букву, и получилось «омиусисос», то есть «подобосущный». Позже это стало причиной новых недоразумений.

Продолжение споров

Никейский символ стал точной формулировкой правильного учения и окончательным вероизложением, обязательным для каждого члена Церкви. Но с его принятием споры вокруг троического богословия не закончились: наоборот, они только начались. Проблема была в том, что после Никейского собора понятия «сущность» и «ипостась», основополагающие для троического учения, почти во всей Церкви оставались такими же неясными, как и до него. Сам Афанасий Великий, участник и активный пропагандист решений Первого собора, позже употреблял слова «усиос» и «ипостась» как идентичные и взаимозаменяемые. В 362 году, то есть через 30 лет после принятия никейского символа, Афанасий присутствовал на Александрийском соборе, где все еще выясняли значение слов «усиос» и «ипостась». Одни заявляли, что Бог — единая сущность, и таких обвиняли в савеллианстве; другие — что Бог в трех ипостасях, за что их называли арианами. Решено было считать обе стороны православными, а поднявшуюся дискуссию — спором о словах, который отменялся рекомендацией ограничиться никейской верой как более «точной и лучшей». Таким образом, никейские отцы, употребив слово «единосущный», никак не прояснили, что понимается под «сущностью», и терминологические трудности продолжались дальше.

На Никейском соборе партия ариан была разгромлена, но эта победа была временной, потому что опиралась, прежде всего, не на силу убеждения, а на силу государства. В Никее православные победили благодаря авторитету императора, но тот же авторитет мог обратиться и против них. Именно так вскоре и произошло.

Константин, склонный к компромиссам и объединению Церкви ради единства всей империи, вскоре вернул из ссылки Ария, Евсевия Никомидийского и Феогния Никейского. Ариане воспрянули духом и развернули активные действия по компрометации и низвержению православной партии. В ход шли все средства, но прежде всего надо было опорочить православную веру в глазах императора. Каппадокийский ритор Астерий, ученик Лукиана, выпустил книгу, в которой остроумно высмеял экзегетические приемы никейцев и александрийцев. В 330 году, всего через пять лет после Никейского собора, православного Евстафия Антиохийского обвинили в савеллианстве, а заодно нравственной нечистоте и политической неблагонадежности; он был низложен и сослан. Императору особенно не понравилось, что Евстафий дурно отзывался о его матери Елене, дочери трактирщика, в прошлом которой антиохийский епископ нашел кое-какие дурные стороны. Узнав о низложении Есвстафия, Константин с радостью написал антиохийским церквям, что они хорошо поступили, «стряхнув с себя эту грязь». Вслед за Евстафием были сосланы другие православные епископы: Асклин Газский и Евтропий Андрианопольский.

После этого ариане развернули кампанию против главного врага — Афанасия Великого. Объединившись с мелетианами, сторонниками еще одного сосланного епископа Мелетия, они объявили, что Афанасий был избран на александрийскую кафедру слишком молодым, что противоречит правилам (епископам должно было быть не меньше тридцати). В 331 г. всплыло дело о «льняных стихарях» — незаконном налоге, якобы установленном в Александрии Афанасием на облачения священников и церковную утварь. Когда и из этого ничего не вышло, Афанасия вместе с пресвитером Макарием обвинили в том, что они ворвались в мелетианский храм и разбили чашу со святой кровью. Вдобавок Афанасию приписали политическую измену — будто бы он послал ящик золота узурпатору Филумену, восставшему против императора. Афанасий был вызван к Константину, но в личной беседе сумел полностью оправдаться перед царем и удостоился от него имени «человека Божия».

Тирский собор

В 335 году, в связи с постройкой храма Господня в Иерусалиме и 30-летием царствования Константина, император сделал новую попытку объединить Церковь. Для этого он повелел епископам собраться в городе Тире и постараться помирить александрийскую церковь, переживавшую целую серию расколов. Но как только Афанасий прибыл в Тир, на него посыпались новые обвинения: в нецеломудренной жизни, в преследовании мелетиан и даже в убийстве мелетианского епископа Арсения Нильского, у которого Афанасий якобы отрубил руку, чтобы использовать ее для колдовства. Арсений действительно за несколько лет до этого таинственно исчез, что породило слухи о его смерти. На суд Афанасий явился в сопровождении некоего человека, скрытого покрывалом; когда ему предъявили обвинение в убийстве, он снял покрывало, и все увидели под ним епископа Арсения, живого и невредимого. Указав на его руки, Афанасий с улыбкой спросил, где же третья рука, которую он отрубил. Оказалось, что все это время Арсений прятался у мелетиан, и Афанасию пришлось произвести почти детективные розыски, чтобы найти его и привести на суд. Мелетианам ничего не оставалось, как заявить, что они просто беспокоились за судьбу Арсения, который нигде не появлялся.

Дальше события на соборе развивались еще более бурно. Мелетиане снова обвинили Афанасия в том, что он опрокинул алтарь во время богослужения пресвитера Исхира и разбил потир — чашу с кровью Христовой. В ответ александрийцы заподозрили Евсевия Никомидийского в том, что тот отрекся от веры во время гонений Диоклетиана. Ариане и мелетиане пожаловались на сторонников Афанасия, что они оскорбляют отцов собора и устраивают беспорядки. Египтяне, в свою очередь, возмутились, что на соборе председательствуют не церковные, а светские лица, а именно — комит Флавий Диони, который явно благоволи арианам. Действительно, в комиссию по делу о потире вошли в основном враги Афанасия — в частности, Феогний Никейский, — поэтому результат расследования был предрешен заранее. Комиссия не обратила никакого внимания на путаницу в показаниях мелетиан: Исхир во время службы был то болен, то не болен, на богослужении почему-то присутствовали иудея и язычники, и даже сама церковь, в которой якобы проводилась литургия, в реальности не существовала, поэтому пришлось построить ее задним числом. После краткого расследования комиссия объявила Афанасия виновным. Его отлучили от сана и приговорили к изгнанию из Александрии.

Но в это время Афанасий был уже в Константинополе: не дожидаясь окончания процесса, он сбежал из Тира, сев на попутную баржу с лесом. Прибыв в столицу, он добился приема у императора, который, выслушав его, постановил собрать всех епископов при своем дворе. К этому времени Константин уже вернул свою благосклонность Арию, возвратившемуся из ссылки и составившему новое изложение своего вероучения в форме, достаточно расплывчатой, чтобы удовлетворить императора.

Поэтому и отцы Тирского собора, подъехавшие тем временем в Иерусалим на открытие базилики Гроба Господня, приняли в общение Ария и посоветовали то же сделать и александрийской церкви. Повинуясь повелению императора, арианские епископы явились в Константинополь на очную ставку с Афанасием и немедленно предъявили ему новое обвинение: будто в ответ на развязанные против него репрессии он угрожал остановить подвоз хлеба из Егпита в Константинополь. Это обвинение было настолько страшным и настолько тяжелым, что даже тень его правдоподобия заставила смутиться Константина. Ариане затронули его больное место — страх оставить столицу без еды, который преследовал многих императоров, сознававших свою зависимость от египетской провинции и поэтому особенно болезненно относившихся к любым волнениям и неурядицам в Александрии. Испугавшись одного призрака этой угрозы, Константин приказал сослать Афанасия на север, в готский город Трир, а Александрию оставить без епископа.

Случай в лодке

За свою бурную и насыщенную жизнь Афанасий Великий объехал чуть ли не весь белый свет, скрывался в пустынях, беседовал с императорами, четырежды восходил на александрийскую кафедру и трижды отправлялся в ссылку. Он умел выходить невредимым из самых трудных ситуаций и нередко с веселой бравадой шел навстречу опасности. Однажды, пытаясь убежать по морю от преследовавших его солдат, он сам повернул лодку им навстречу. Солдаты приняли его за обычного рыбака и спросили, не видел ли он Афанасия, на что он ответил, что да, видел, и если они поторопятся, то скоро его нагонят, — а сам спокойно поплыл к берегу.

Ариане близки к победе

К этому времени в Церкви сложилась удивительная ситуация — большинство ее епископов было арианами, а поскольку Церковь, по Киприану Карфагенскому, есть собрание верующих, объединенных вокруг епископов, то выходило, что и сама Церковь стала арианской. Ариане настойчиво обращали на это внимание императора, называя свое богословствование «церковным», то есть принадлежащим большинству Церкви и опирающимся на ее авторитет. Константин, уже постаревший и потерявший былую энергию, почти всецело перешел на их сторону. Один из немногих оставшихся на епископских кафедрах ярких православных богословов, Маркелл Анкирский, попытался переломить ситуацию и написал большое сочинения против ариан, отослав его императору и попросив прочитать его лично. Но Константин, усталый и больной, просто передал послание на рассмотрение очередного собора, назначив его председателем противника Маркелла и лукианиста Феодора Ираклийского. Собор, разумеется, низложил Маркелла и отправил его в ссылку в Рим.

Порядок, при котором церковные административные и догматические дела в огромной степени зависели от императора, сильно вредил Церкви. Низложенные епископы при каждом удобном случае обращались к императору, оспаривая осудившие их решения соборов. В конце концов, было принято особое правило, по которому «епископ, осужденный собором и не оправданный другим, теряет все». Это правило исключало прямое влияние императора на положение епископов, но не исключало косвенного, которое могло действовать — и нередко действовало — через посредство самих соборов.

Очень скоро новое правило было обращено против Афанасия. После смерти Константина его сын Константин II вернул Афанасия из ссылки, и тот снова оказался епископом Александрии. Но положение его не стало лучше. По разделу империи Египет вместе с Александрией достался другому сыну Константина, Констанцию, настроенному проариански, а сами ариане легко могли обвинить Афанасия в том, что, осужденный собором, он не был оправдан Церковью, а возвратился по постановлению светской власти. Они так и сделали, не признав Афансия епископом и избрав вместо него некоего Писта. Последний оказался слишком ничтожным, чтобы заменить великого александрийца, и на его место стали искать других, более выдающихся личностей. В конце концов, на кафедру был избран Григорий Каппадокийский, а Афанасий снова бежал из Александрии и отправился в Рим, где встретился с низложенным Маркеллом Анкирским. Римский папа Юлий некоторое время пытался играть роль третейского судьи между Афанасием и восточными отцами, посылая в Антиохию послов с требованием явиться на суд, но в ответ получил лишь предложение выбирать между общением со всеми восточными отцами — то есть огромным большинством Церкви, — или только с Афанасием и Маркеллом.

Между тем в 341 г. в Антиохии был созван собор «97 отцов», где ариане попытались протолкнуть свои догматические формулы. Целью этого собора было рассеять подозрения Запада об арианстве восточных епископов. Само это подозрение показалось им оскорбительным с чисто иерархической точки зрения. «Мы и не думали быть последователями Ария. Как мы, епископы, да последуем пресвитеру? Мы испытали и исследовали веру Ария и его приняли в свое общение, а не сами к нему присоединились. Мы не держимся никакой другой веры, кроме преданной от начала». В это время и в стане никейцев началась путаница, потому что их ярый сторонник Маркелл впал в ересь и начал проповедовать савеллианство. Афанасий и другие никейцы отнеслись к этому слишком снисходительно, чем подвергли под удар свою партию. В результате антиохийский собор осудил и Афанасия, и Маркелла.

На примере антиохийского собора легко понять, почему никейский символ сразу не удовлетворил всех: понадобилось время, чтобы выяснить, что другие символы еще хуже. В одной только Антиохии после Никеи было сделано 12 попыток составления новых формул. В них всячески избегалось слово «единосущный», которое никейцы, наоборот, считали своим главным достижением. Итогом антиохийского собора 341 года стала формула, в которой объявлялось, что три лица Св. Троицы разделяются по ипостаси, а объединены не по сущности, как у никейцев, а «по согласию», то есть через волю. Христос же — «неотличимый образ» Отца.

Больше соборов и больше формул

Следующий собор состоялся в Сердике (сейчас София) в 343 г. Он был созван по соглашению императоров Западной и Восточной империй, то есть Константа и Констанция, чтобы решить вопрос о низложении, а потом восстановлении на кафедре Афанасия Великого. Западные епископы были за Афанасия, восточные — против. Увидев себя в меньшинстве, восточные отцы составили замкнутую партию, поселились в одном доме и наотрез отказались обсуждать саму возможность рассмотрения дела Афанасия на том основании, что постановления одного собора (низложившего Афанасия) не могут пересматриваться и отменяться на другом. В одну из ночей восточные отцы тайно сбежали из Сердики под тем предлогом, что узнали о победе Констанция над персами и хотят вернуться к своей пастве, чтобы возблагодарить Бога за эту милость. По дороге они остановились в другом городе, Филиппополе, и здесь составили собственный собор, назвав его Сердикским. На этом соборе они объявили низложенными Афанасия и нескольких главных западных епископов, включая римского папу Юлия, и также предложили новую формулу вероисповедания, арианскую по смыслу, но составленную в самых обтекаемых выражениях.

Оставшиеся в Сердике западные отцы попытались сочинить еще одно изложение веры, но Афанасий выступил против, и дело кончилось подтверждением никейского символа. По окончании собора западные отцы отправили своих делегатов в Антиохию, где по инициативе Констанция был созван новый Антиохийский собор, принявший еще одну формулу веры, направленную против арианства, но отличавшуюся от никейской. В то же время Констант потребовал от своего брата Констанция, чтобы постановления Сердикского собора были приняты повсеместно, в том числе — восстановлен в своих епископских правах Афанасий. Кстати освободилась александрийская кафедра, и Афанасий вновь стал епископом Александрии, впрочем, ненадолго.

Вскоре в результате мятежа Магненция умер главный защитник Афанасия, западный император Констант. Констанций сумел разбить мятежников и в 351 г. стал единодержавным императором Востока и Запада. В том же году в городе Арелате Афанасий был снова осужден, но остался на кафедре, несмотря на то, что его пытались выгнать оттуда силой и посланный властями нотарий Диоген несколько месяцев осаждал церковь. Постепенно все защитники Афанасия на Западе и Востоке были низложены и сосланы. В 356 г. Констанций отправил в Александрию дукса Сириана, который с нескольким легионами вошел в город и оцепил церковь, где Афанасий в это время совершал всенощное бдение. Из уважения к священнодействию солдаты не вошли внутрь, а стали ждать снаружи. Когда народ стал с пением расходиться из церкви, Афанасий незамеченным вышел вместе с остальными, что впоследствии было воспринято как чудо. Солдаты ворвались в храм, обыскали все помещения, объявили розыск по городу и по всему Египту, но Афанасий исчез бесследно. Есть легенда, что все это время он жил в доме у некой христианской девы, которая его кормила и поддерживала, пока он писал свои богословские труды.

Торжествующие ариане составили новую формулу веры, уже чисто арианскую по сути, которую подписал даже ярый защитник никейского символа Осий Кордубский. В этой формуле объявлялось, что Бог один, и это — Бог-Отец; что касается Сына, то никто не может судить о том, как Он соотносится с Отцом, потому что это выше человеческого разумения. Следовательно, разговор об этом следует оставить, а слова «единосущный» и «подобосущный» не употреблять, тем более, что таких выражений в Священном Писании нет. О том же, что Отец больше Сына, ясно из слов Самого Сына, Который сказал: «Отец Мой более Меня» (Иоанн XIV, 28). Победа ариан была утверждена и римским папой Либерием, который, попав в опалу и оказавшись в ссылке, вынужденно подписал арианское вероисповедание.

Вся эта тягостная и малопродуктивная борьба осложнялась тем, что после Никейского собора христиане далеко не сразу разделились на «чистых» и «нечистых». Никейцы и ариане продолжали находиться в общении друг с другом. Например, Дианий, еп. Кесарии Каппадокийской, который всю жизнь был ярым арианином и возглавлял Антиохийский собор 338 года, низложивший Афанасия Великого, оставался личным другом православного Василий Великого. Василий отзывался о нем с большим уважением и симпатией и негодовал, когда ему приписали факт низложении Диания, назвав это «бесстыдной клеветой». Когда уже перед самой смертью Дианий подписал очередное арианское изложение веры, принятое в Константинополе, Василий огорчился из-за его слабости и на время прекратил к нему визиты, но тем дело и ограничилось.

Другой арианин, Леонтий Антиохийский, приглашал в свою церковь известных православных проповедников Диодора и Флавиана, и те охотно принимали его приглашения. Между тем Леонтий умело лавировал между двумя сторонами и даже заключительное славословие в православных молитвах произносил так тихо, что никто не мог расслышать, что именно он говорит: «Слава Отцу через Сына во Св. Духе», как полагалось арианину, или «Слава Отцу и Сыну и Св. Духу», как делали православные. Зато в заключении он громко добавлял: «И во веки веков». Леонтий сам прекрасно понимал, что пытается сидеть на двух стульях, и, показывая на свою седую голову, говорил: «Когда этот снег растает, будет много грязи».

Читайте в ПРИЛОЖЕНИИ: Течения арианства

Глава третья. Констанций и Юлиан

Характеристика Констанция

«С тех пор как императоры стали христианами, дела Церкви стали от них зависеть», — писал в IV веке историк Сократ Схоластик. Биография правителей, их характер, склонности, личные вкусы и политика превратились в важный фактор церковной жизни. Поэтому здесь и дальше нам придется много говорить об императорах — по-византийски «басилевсах», — и перемешивать церковную историю со светской.

После смерти Константина Великого империя была разделена между тремя его сыновьями. Старшему, Константину II, которому исполнилось 21, досталась западная часть с Галлией, Испанией и Британией. Второй сын, 16-летний Констанций, получил весь Восток вместе Константинополем. Третий брат, Констант, на год его младше, встал во главе средней части империи, включавшей Италию, Африку и территорию вокруг Дуная. Остальные претенденты на престол были убиты, чтобы не создавать смуту в государстве. Императоры устранили двух родных братьев Константина — Далмация и Юлия Констанция — и их детей. В живых остались только два сына последнего: двенадцатилетний Галл и шестилетний Юлиан, будущий Юлиан Отступник.

Вскоре Константин II и Констант вступили в междуусобную войну, в ходе которой Константин был убит и Констант оказался единовластным правителем Запада, а Констанций — Востока. Позже на Западе произошло восстание, узурпатор Магненций убил Константина и вступил в борьбу с Констанцием. После изнурительной войны Констанций победил и стал императором единой империи, как и его отец.

У нового правителя было немало военных и административных талантов. Он удачно воевал с персами, алеманнами и мятежником Сильваном. Ему удалось реформировать армию, заковав всю кавалерию в гибкие чешуйчатые кольчуги, а лошадей — в стальные тяжелые попоны. Он провел тюремную реформу, в частности, запретил держать арестованных больше месяца без суда и следствия и сажать в одну камеру мужчин и женщин. Ему были не чужды науки и искусства, представления о достоинстве властителя, справедливости и благе государства. Преисполненный высокого мнения о своем величии, во время торжественных процессий император всегда ехал один, неподвижно сидя на коне и глядя в одну точку.

В то же время в лице Констанция империя получила богослова на троне, которого церковные дела волновали едва ли не больше, чем государственные. В отличие от мягкого отца, Констанций был агрессивен, деспотичен, но слаб характером; он любил действовать коварно, исподтишка и отличался мстительностью. Если Константин стремился всех примирить и умиротворить, то Констанций прямо выступил против язычества. Он запретил все языческие культы и общества, в которых приносились кровавые жертвы. Однако общество в то время оставалось еще по преимуществу языческим, и царские указы часто не выполнялись. Тем более, что и сам Констанций, оказавшись в Риме, с восхищением смотрел на прекрасные языческие храмы.

Еще более ревностно император боролся с ересями. Афанасия Великого он считал еретиком и бросил против него все средства, какие были в распоряжении государства: армию, полицию, чиновников, дипломатов. Он говорил, что устранение Афанасия Великого обрадовало бы его больше, чем победы над войсками Магненция и Сильвана. За его голову была назначена награда, солдаты постоянно проводили обыски в церквях и монастырях. Констанций даже написал специальное письмо в Абиссинию, требуя от ее князей не принимать у себя Афанасия.

Самовольно вмешиваясь в дела церкви, Констанций, однако, заботился о том, чтобы его решения одобрялись тем или иным собором. Он собирал их в таких количествах, что это нанесло серьезный ущерб финансам государства. На соборах Констанций не стеснялся прибегать к открытому принуждению. На Миланском соборе он потребовал от епископов осудить Афанасия. Когда те возразили, что это противоречит канонам, император заявил: «Что я захочу, то вам и канон. Или повинуйтесь, или отправляйтесь в ссылку». Констанций не стеснялся угрожать епископам мечом, а папу Либерия пытался подкупить, предложив ему 500 золотых. При его правлении было сослано множество авторитетных епископов, включая Илария Пиктавийского, Люцифера Каларисского и Либерия.

Император-арианин и продолжение смуты

Для разрешения споров император Констанций решил собрать новый вселенский собор. По инициативе ариан, боявшихся союза западных епископов с никейцами, он разделился на два собора: восточный в Селевкии и западный в Аримине, современном Римини (359 г.). Селевкийский собор, в свою очередь, раскололся на две партии, василиан и акакиан. Василиане низложил Акакия и его главных соратников, в том числе Евдоксия, вместо которого на антиохийскую кафедру поставили Аниана. Акакиане, не долго думая, обратились к императорской власти в лице комита Леоны, который арестовал Аниана и отправил в ссылку. В конце концов на восточном соборе под давлением акакиан была принята новая форма изложения веры, где предлагалось отказаться от слов «усия» и «ипостась», поскольку они не упоминаются в Писании и только вводят народ в соблазн. Представители восточного собора, Валент и Урсакий, отправились с этой формулой к западным отцам в Аримин, но там не только отказались подписать формулу восточных отцов и низложил самих Валента и Ураския.

Урсакий и Валент

Церковные историки обычно упоминают эту пару вместе: Урсакий и Валент, Валент и Ураский, два епископа-авантюриста, два прирожденных смутьяна, которые чувствовали себя как рыба в воде среди церковных неурядиц и интриг. Осужденные за арианство на соборе в Сердике, они быстро покаялись и перешли на сторону никейцев и Запада, но когда Констанций стал императором западной части империи, тут же передумали и перешли на сторону восточных, которым благоволил Констанций. Валент заслужил особую благосклонность Констанция с помощью ловкого трюка: перед его сражением с Магненцием он подослал своих шпионов в военный лагерь басилевса. Как только битва закончилась, Валент получил сведения о поражении Магненция и немедленно отправил поздравления Констанцию, рассказав, что ему только что явился ангел и сообщил о победе императора. Констанций с тех пор почитал Валента как человека великой святости.

После этого обе стороны отправили своих представителей к императору, чтобы он их рассудил. Император встал на сторону акакиан. Получив поддержку власти, те под разными предлогами низложили василиан, за которых заступились западные и никейцы, и аномиев, возмущенных хитрыми интригами и непоследовательностью Акакия. Оставшись только с небольшой кучкой единомышленников, Акакий начал искать себе союзников, переманивая на свою сторону василиан, никейцев и аномиев, в том числе главу последних — Евномия. В результате всех расколов, разногласий и интриг в Антиохии к 362 г. образовалось три отдельных партии, каждая из которых имела своих епископов: никейская, арианская (представленная акакианами) и аномейская. Тут же появились еще и духоборцы, поставившие вопрос о Св. Духе, и аполлинарии, отрицавшие, что Сын принял в Себя человеческую душу, а не только тело.

Никейцы в свою очередь разделились на евстафиан и мелетиан, по имени епископов Евстафия и Мелетия, приверженцами которых они являлись. Разделение произошло из-за того, что сторонники антиохийского епископа Евстафия, сосланного арианами, порвали отношения с пришедшим на его место арианствующими епископами, а когда позже на кафедру был поставлен православный Мелетий, не стали общаться и с ним, считая, что он слишком запятнал себя сотрудничеством с арианами. Когда же был изгнан и Мелетий, его почитатели тоже стали собираться отдельно, не желая общаться с не принявшими Мелетия евстафианами. К тому же две этих по сути православных группы по-разному понимали слова «сущность» и «испостась»: евстафиане не различали ипостась от сущности и вместо единосущия говорили об «одной ипостаси», что казалось мелетианам савеллианством, потому что для них это звучало как «одно лицо». Мелетиане же говорили о «трех ипостасях», что евстафиане понимали как «три сущности» и поэтому считали это арианством. Люцифер Каларисский по поручению устроенного Афанасием александрийского собора приехал разбираться и мирить две партии, но еще больше запутал дело, перепутав «три ипостаси» с «тремя сущностями», и, в свою очередь, отделился от всех и образовал новую схизму «люцифериан». Часть василиан в попытке удержать золотую середину образовала секту македонян, мало чем отличавшуюся от «подобосущников», и т. д.

Юлиан Отступник

В 361 году умер император Констанций и его место занял Флавий Клавдий Юлиан. Новый император начал свое правление тем, что неожиданно отказался от христианской веры и снова обратился к язычеству. Чтобы разобраться, почему это произошло, надо поподробней рассмотреть биографию этого необычного правителя.

Характер и взгляды Юлиана складывались под влиянием политических обстоятельств, в которых прошли ранние годы его жизни. Вся его семья была убита Констанцием во время борьбы за власть, пощадили только самого Юлиана, потому что тот был еще ребенком, и его брата, слабого и болезненного Галла. В детстве и юности Юлиан находился под постоянным подозрением, за каждым его шагом следили, видя в нем опасного претендента на престол. Он чувствовал себя скорей заложником, чем принцем.

Воспитывали его епископ Евсевий Никомедийский и язычник Мардоний, хорошо разбиравшийся в классической культуре. С ранних лет Юлиан начал проявлять склонность к язычеству. Сильное впечатление на него произвел языческий маг Максим, который заставлял статуи двигаться и улыбаться, а факелы — вспыхивать у них в руках. Констанций, наоборот, стремился как можно больше приобщить его к Церкви, желая видеть в нем скорее отрешенного от мира монаха, чем сильного политического соперника. Император запрещал ему слушать лекции знаменитого ритора Ливания, и Юлиан тайком читал их в записи. Из страха перед Констанцием он всегда скрывал свои настоящие мысли и интересы.

Вскоре его брат Галл был казнен, и император вызвал к себе Юлиана. Тот провел несколько месяцев под домашним арестом, на грани жизни и смерти, пока жена императора Евсевия не упросила мужа отправить Юлиана в Афины, чтобы он мог закончить свое образование. В Афинах Юлиан учился вместе с Василием Великим и Григорием Богословом, двумя из трех величайших отцов Церкви (третьим считается Иоанн Златоуст). Григорию Юлиан не понравился: он увидел в нем скрытного и двуличного человека с уклончивым характером и бегающим взглядом. Ему запомнились его слабая шея, подергивающиеся плечи, беспокойные манеры, порывистые жесты и бессвязная речь.

Пробыв в Афинах не больше полугода, Юлиан был отправлен в Галлию в звании кесаря, для управления этой провинцией. В это время он приблизил к себе епископа Пигасия, который удивил его тем, что снисходительно относился к языческой религии: входя в храмы римских и греческих богов, он не свистел в знак презрения и не осенял себя крестным знамением, как делали другие христиане. Терпимость Пигасия простиралась так далеко, что он смотрел сквозь пальцы даже на жертвоприношения, хотя они запрещались законом. На вопрос Юлиана, как это возможно, Пигасий ответил: «Почему же язычникам не приносить жертвы, ведь и мы чтим мучеников, как они — героев».

Назначение Юлиана кесарем в Галлию не отвело от него подозрений Констанция и не сделало его жизнь более безопасной. Окруженный шпионами, Юлиан боялся проявлять к кому-то симпатию, потому что такие люди тут же попадали в немилость к Констанцию и подвергались наказанию. Ему приходилось притворяться, что он не знает тех, кто на самом деле являлся его ближайшими друзьями.

В Галлии Юлин показал себя как хороший полководец и правитель. Он разбил германцев, обустроил провинцию и снизил налоги. Местные жители и армия были на его стороне. Раздраженный Констанций ждал только повода, чтобы расправиться с Юлианом. После неудачной войны с Персией он потребовал передать ему легионы из Галлии, подчинявшиеся Юлиану. В ответ войска провозгласили Юлиана императором. Назревала новая гражданская война, но смерть Констанция в 361 г. прекратила распрю. Юлиан стал императором и сразу объявил о возращении свободного поклонения богам.

Язычник-реформатор

Юлиан искренне любил язычество и считал, что в честном соревновании оно победит христианство. Образцом для него был «философ на троне» Марк Аврелий, подражая которому, он писал по ночам религиозные трактаты. Его собственные взгляды были близки к неоплатонизму. Юлиан придерживался учения о трех мирах — мысли, мыслящем и чувственном. Согласно этой доктрине, мир мысли соприкасается с чувственным через мыслящий, в центре которого стоит бог Солнца.

Как ни странно, в реформации язычества Юлиан позаимствовал кое-что из христианства. Он был огорчен, что многие языческие жрецы вели себя безнравственно, и хотел создать из них что-то вроде монашеского ордена, состоящего из людей образцовой морали. Они должны были хорошо разбираться в поэзии и философии и вообще являться эталоном для всех. Другая его христианская идея — благотворительность и помощь бедным. Юлиана возмущало, что жрецы не стараются помогать нуждающимся и нищим, как это делают галилеяне (то есть христиане). Сам он раздавал хлеб и вино беднякам и требовал от храмов оказывать приют странникам: «Кто оскорбляет странника, оскорбляет Зевса».

Юлиан вообще был разочарован и недоволен язычниками. Ему хотелось «подтянуть» их до уровня христиан и сделать еще выше, чтобы доказать превосходство традиционной религии. Но язычники не разделяли его религиозного рвения и смеялись над его желанием лично участвовать в жертвоприношениях и строго соблюдать все тонкости религиозных церемоний. Император лично приносил в храм дрова, приносил огонь, изучал внутренности животных. Рядом с жертвенником часто толкались беднота и всякий сброд, выпрашивавшие куски жертвенного мяса, поэтому и самого Юлиана в насмешку прозвали «подъедалой».

В легкомысленной и привыкшей к роскоши Антиохии язычники, для которых он так старался, потешались над его длинной бородой и философским образом жизни. Антиохийцев мало волновала религия, им было все равно, во что верить, они просто хотели жить в свое удовольствие. Поэтому они сплошь и рядом разочаровывали Юлиана. Во время празднества Аполлона он с огорчением увидел, что храмы пусты и никто не торопится нести в них жертвы. «Я надеялся, что город принесет хотя бы одного белого быка». Антиохийцы в ответ начали острить, что если Юлиан победит персов, то белым быкам придется не сладко. Антиохийцы смеялись над бородой Юлиана и кричали, что она слишком длинна и что надо ее обрезать и сплести из нее веревки.

Антихристианин

В отношении христиан Юлиан проводил политику терпимости. Он их не любил, но считал, что «галилеян» надо склонять к язычеству не насилием, а убеждениями. Император писал полемические трактаты, в которых указывал на ошибки христиан и на то, что их вера вторична по отношению к иудейской. Юлиан вернул всех сосланных епископов, чтобы они сами разбирались между собой, без вмешательства государства: он говорил, что они все равно ненавидят друг друга, и перегрызутся как собаки. Этот указ позволил вернуться на кафедру в Александрии Афанасию Великому. В го отсутствие александрийцы, отличавшиеся пылким нравом, выгнали из города его предшественника епископа Георгия, а когда тот попытался вернуться, сначала посадили в тюрьму, потом убили и возили по улицам на верблюде, после чего сожгли. Афанасий тоже оставался в городе недолго: Юлиан снова сослал его в ссылку, недовольный тем, что тот крестил любимых им язычников.

Несмотря на внешнюю снисходительность, за всеми действиями императора стояла откровенная неприязнь к христианству. С его стороны очень часты были шутки и издевки, порой очень жестокие. Известен случай, когда, увидев толпу перед пещерой одного христианского подвижника, Юлиан обратился к нему со словами: «Если хочешь спастись, живи уединенно», — и приказал завалить вход в пещеру камнями вместе с отшельником, замуровав его заживо. У Эдесской цервки он отобрал все денежные средства, заявив, что «христиане страдают, когда их не преследуют» и он хочет «облегчить им вход в царствие небесное».

Юлиан помещал свое изображение на картинах и статуях вместе с языческими богами, чтобы, кланяясь императору, христиане кланялись и им. Все продукты на рынках по его приказу освящались жертвенной кровью. Раздавая деньги воинам, он заставлял солдат бросать на огонь ладан, якобы в целях гигиены, а сам ставил за ширмой статуи богов: получалось, что они курили ладан языческим божествам. Обнаружив это, христиане возмущенно бросали деньги на землю.

Подчиненные Юлиана часто вели себя по отношению к христианам совершенно разнузданно, зная, что это сойдет им с рук. В Газе языческая толпа растерзала священников и девственниц, начинила их тела ячменем и бросила свиньям. В Гелиополе какой-то безумный фанатик зубами выгрыз у дьякона Кирилла печень. В Арефузе епископа Марка вымазали медом и выставили на съедение насекомым. В Мире мэр города Амахий приказал поджаривать христиан на решетках, а они из огня кричали ему: не забывай поворачивать, не то мясо останется непрожаренным. Христианские кладбища разоряли, кости вырывали из могил и выбрасывали. Череп одного из убитых епископов использовали в качестве лампады. Зверства были таковы, что за христиан начали заступаться даже такие авторитетные язычники, как ритор Ливаний.

В целом Юлиан вел себя двойственно и противоречиво: читая разных авторов, можно составить о нем прямо противоположные мнения. Резкий контраст уничтожающей критике христиан составляют воспоминания боевого офицера Аммиана Марцеллина. Этот мягкий, здравомыслящий и толерантный человек, сам бывший язычником, но находивший добрые слова и для христиан, описывал Юлиана как образцового правителя и выдающегося человека, которого оплакивали все достойные люди империи.

Погиб он храбро, как доблестный воин. Персы заманили войско в ловушку, и Юлиан бросился в битву, не надев лат. Дротик пронзил его печень. Когда рану перевязали, император хотел снова кинуться в бой, но его остановили: он потерял много крови. Той же ночью Юлиан умер, как подобает философу, беседуя с друзьями о бессмертии души.

Закат арианства

Отступление Юлиана от христианства, как ни странно, оказало услугу христианской Церкви. Христиане всех толков и школ получили возможность веровать и богословствовать свободно, без давления со стороны власти, угрозы ссылок и прочих наказаний. Это помогло прояснить многие недоразумения. Искусственно созданная партия омиев сразу развалилась. Василий Анкирский и Георгий Лаодикийский, сторонники «подобосущия», написали «Памятную записку», где дали, наконец, отчетливое объяснение терминам «сущность» и «ипостась». Бог имеет одну сущность, писали они, и Бог один, а не три. Но Бог имеет три Лица, которые различаются некоторыми свойствами. Как раз для того, чтобы делать такое различение, и используется термин «ипостась». Если мы говорим только о сущности, то можем впасть в савеллианство, где три лица растворяются в одном Боге. А понятие ипостаси не позволяет это сделать.

Стоило сделать такое ясно и четкое разъяснение, как западные богословы поняли, что их вера ничем не отличается от восточной. До сих пор они просто не желали ничего слушать и упорствовали в своих предубеждениях. Епископ Иларий предложил: «Нужно собраться вместе и сообща рассудить, чтобы не устранялось то, что хорошо установлено, и не отвергалось то, что плохо понятно». Следуя этому призыву, галльские епископы собрались на собор в Париже и отправили восточным примирительное послание. Они признали свои ошибки на Ариминском соборе и предложили восстановить церковное общение.

В то же время и строгим никейцам, отвергавшим слово «подобосущный», которым на востоке пытались заменить никейский термин «единосущный», пришлось задуматься, так ли уж важно это различие. Афанасий Великий писал: «С людьми, подобными Василию (Аникрскому), не нужно обходиться как с врагами, а следует считать их братьями, которые разнятся от нас только одним словом, но мыслят так же, как и мы».

На собравшемся в 362 году Александрийском соборе наконец выяснилось, что евставфиане, говоря об одной ипостаси, и мелетиане, говоря о трех ипостасях, имеют в виду одно и то же, только первые подчеркивают единство Св. Троицы, а вторые — Ее троичность. В самом общем смысле сущность — это то общее, что объединяет, а ипостась — это то особенное, что различает. Это относится не только к Богу, но и к людям: человек — это сущность, Павел — ипостась. Лица в Св. Троице различаются так же, как люди между собой. Новое понимание этим терминам дал Василий Великий.

Пророчество Афанасия

Александрийские язычники верили, что Афанасий обладал пророческим даром. Как-то они спросили у него на улице, понимает ли он, что кричит на крыше ворона, и может ли сделать на основе этого предсказание. Афанасий ответил, что ворона кричит cras, по латыни «завтра»: это значит, что завтра не принесет им ничего хорошего. И действительно, на следующий день один из языческих храмов был закрыт по распоряжению императора.

Книга V. Пшеницы и плевелы

Глава первая. Расцвет богословия и новые ереси

Великие каппадокийцы

В IV веке в Византии в богословствовали не только мудрые патриархи и епископы. Простой народ бредил теми же проблемами, которые занимали высокие умы. Григорий Назианзин иронически писал про константинопольских чернорабочих, которые вдруг превратились в профессоров богословия: «Ты спросишь их об оболах, а они философствуют о Рожденном и Нерожденном. Хочешь узнать цену на хлеб — отвечают: „Отец больше Сына“. Справишься: „Готова ли баня?“ — говорят: „Сын произошел из не-сущих“». О церковных догматах спорили в церквях, над ними ломали голову при дворе, про них судачили на улицах. Арианство было в моде и будоражило все общество; его обсуждали как горячую новость или политический скандал.

Приверженцами арианской ереси стали даже вечные противники римлян — готы. В христианскую веру их обратил греческий миссионер-арианин по прозвищу Вульфила (Волчонок), который создал готский алфавит и переложил на готский язык Священное Писание. Авторитет Вульфиллы был так велик, что готы еще многие века оставались арианами, поэтому все последующие нашествия германцев на Рим стали нашествием ариан, для которых христианство Рима и Константинополя было христианством еретическим: они не щадили их храмы и не уважали их святынь. Позже готы стали служить в императорской гвардии, и басилевсам приходилось терпеть их арианство в собственной столице. Оба «великих» императора, Феодосий и Юстиниан (а это уже VI-й век), по требованию готов строили арианские храмы в Константинополе. Когда в дело вмешивались государственные интересы, власть умела быть очень терпимой к еретикам.

Раскол ариан охватил практически всю страну, и Церкви пришлось приложить огромные усилия, чтобы навести порядок в этой догматической сумятице. В самый разгар арианских споров на церковном небосклоне засияла звезда трех «великих каппадокийцев»: епископа Кесарии Василия Великого, его друга Григория Богослова (Назианзина) и его младшего брата Григория Нисского. Благодаря заслугам этих богословов Церковь сумела сформулировать основополагающий догмат о Триедином Боге и положить конец арианской ереси. Заодно в культурный обиход вошло понятие «личности» (в отличие от античного «индивидуума») как о некой абсолютной и уникальной единице бытия, воплощающей всю полноту природы и способной к бесконечному совершенствованию. Первоначально этот термин родился в применении к лицам Святой Троицы и только потом был перенесен на человека.

Меньше других в каппадокийской троице был заметен Григорий Нисский: он проявлял себя исключительно в литературе и не играл почти никакой роли во внешних событиях Церкви, хотя и превосходил остальных как богослов. Его представления о назначении человека и его посмертной участи до сих пор вызывают глубокий интерес и остаются предметом многих споров и сомнений. «Отец отцов», как назвал его 7 Вселенский собор, считал, что адские муки не будут длиться вечно и вся тварь, включая самых безнадежных грешников, в конце концов спасется и соединится со своим Творцом. Но эта тема не звучала в богословии так громко и не имела такого значения в церковной жизни, как проблемы «лица», «ипостаси» или божественности Святого Духа. Гораздо более весомыми фигурами в истории Церкви стали Василий Великий и его друг и соратник Григорий Богослов.

Василий Великий

Василий Великий получил блестящее классическое образование: сначала у домашних учителей, потом в Константинополе у тогдашней знаменитости ритора Ливания и, наконец, в афинской философской школе, где учился вместе с Григорием Богословом и Юлианом Отступником. Его отец был известным адвокатом, мать — дочерью христианского мученика, дядя — епископом. Аристократическое происхождение и богатство семьи обеспечило ему связи в верхах власти и большое состояние — настолько большое, что во время голода 368 года в Кесарии он кормил за свой счет детей из неимущих семей во всей провинции.

От природы болезненный, Василий однажды пошутил, что в здоровом состоянии он ближе к смерти, чем обычные люди во время опасной болезни. С ранней юности он был малокровен и серьезен, не любил шума, общества, грубых шуток, предпочитал жить в изоляции и отличался робостью. Это был человек замкнутый, любящий уединение, легкий и остроумный в кругу близких друзей, но суровый и немногословный на людях. Воспоминания современников рисуют образ законченного меланхолика, неуверенного в себе, склонного к глубокой мизантропии, болезненно переживающего неудачи и постоянно их ищущего, человека, который от жизни и людей ожидал только плохого и в отношениях с другими всегда сохранял осторожную недоверчивость. При этом он держал себя так, что даже чужие люди не могли не испытывать к нему уважения. Многие старались подражать его строгой сдержанности, подчеркнуто простой манере одеваться, своеобразному изяществу, сквозившему в его худощавой фигуре, вплоть до жестов и походки.

После учебы в Афинской школе Василий вернулся домой и быстро прошел всю иерархическую лестницу церковных должностей, от чтеца до епископа. Перед епископскими выборами в родной Кесарии Василий развернул активную агитацию и позвал на помощь своего брата Григория Нисского. Отношения между братьями были сложными: Григорий не одобрял «карьеризм» Василия, считая его человеком гордым и надменным. «Василий, — писал он, — чрезвычайно много думал о своем красноречии, презирал все достоинства и превозносился своим значением выше вельмож именитых». Зная об этом, Василий прибег к хитрости и вызвал к себе брата, притворившись больным, но Григорий в дороге узнал про обман, развернулся и уехал домой. Тем не менее, Василий был выбран епископом Кесарии — большинством всего в один голос. Этот голос подал за него епископ Назианский, отец Григория Богослова, специально приехавший на выборы, несмотря на то, что ему было уже почти сто лет.

Василий не обладал бойцовскими качествами Афанасия и его неуемной энергией, доходящей до авантюризма, зато был прекрасным организатором. Православную церковь он застал раздробленной и ослабленной посленикейской смутой. Василий оказался тем человеком, который мог примирить упорных противников и объединить разрозненные силы православных. Широта взглядов и дипломатическая гибкость позволяли ему общаться со святым Афансием и еретиком Евдоксием, с простоватым Евстафием Севастийским и изощренным Аполлинарием. В то же время он всегда придерживался твердой догматической позиции и никогда не колебался в вопросах вероучения. «Если бы пришел кто с самого неба, — писал он, — и не стал держаться здравого учения веры, то и того я не признал бы сообщником святых». Василий был великим богословом. Именно он вместе с двумя Григориями — Богословом и Нисским — четко сформулировал основной догмат о троичности Бога: одна сущность, три ипостаси. Он учил, что все три Лица равны между собой, и их различает только отношение друг к другу. «Отец есть имя Божие не по сущности и не по действию, но по отношению, какое имеет Отец к Сыну или Сын к Отцу». Единственная разница между Ними в том, что один рождает, а другой — рожден.

В свое богословие Василий вносил строгость и чистоту своего характера, а в церковную политику — тонкость и осторожность аристократа. Он пытался не поссориться с радикальными никейцами, требовавшими открыто и прямо исповедать свою веру и нетерпимыми ко всяким компромиссам, и в то же время удержать колеблющихся православных, почти склонявшихся к арианству. Дипломатично лавируя среди крайних партий, он никогда публично не исповедовал Св. Духа Богом и не требовал этого от других, за что многие считали его нерешительным, а некоторые — трусом. Относительно одной его речи, где он крайне невнятно и двусмысленно говорил и божественности Св. Духа, один радикально настроенный монах сказал, что это «слишком политично, чтобы быть благочестивым». Однако когда такие обвинения стали раздаваться слишком громко, на его сторону встал сам Афанасий, заявив, что Василий стоит за истину не менее рьяно, чем они, но для немощных является немощным, чтобы прибрести немощных. Василий — «гордость Церкви, и они должны благодарить Бога, давшего Каппадокии такого епископа, какого желала бы себе всякая страна».

Читайте в ПРИЛОЖЕНИИ: О лицах Св. Троицы. Василий Великий

Борьба на всех фронтах

Между тем новый восточный император Валент не вдавался в тонкости богословия. Он действовал очень просто: предлагал епископам присоединиться к господствующей партии «омиев» (подобосущников) и всех, кто отказывался, отправлял в ссылку. Так же он попытался и надавить на Василия, но тот не поддался на угрозы, чем внушил императору большое уважение. Вскоре Валент сам прибыл в Кесарию и после посещения церкви, где Василий, вопреки его опасениям, великодушно принял дары от импертора-арианина, проникся личным расположением к кесарийскому епископу. Валент убедился, что Василий не склонен разжигать раздоры в своей митрополии, а наоборот, старается успокоить и умиротворить свою паству; тогда как продолжение гонений и ссылок грозит только новыми неурядицами. Как хороший политик, царь предпочел мир войне. Что касается народа, то среди паствы Василий пользовался такой популярностью, что когда его попытались привлечь к суду, на улицах вспыхнуло восстание. Все это сделало Василия исключением среди православных епископов, повсеместно сосланных и лишенных кафедры. Вольно или невольно, он стал ключевой фигурой, вокруг которой сосредоточились надежды Церкви на объединение и преодоление смуты.

В это время в восточной церкви не было центра — все разбилось на отдельные группы и отдельных епископов, собиравших вокруг себя своих сторонников. То же самое происходило и с догматическими формулами, которые бесконечно умножались и противоречили друг другу. Доктрина Киприана Карфагенского «где епископ, там церковь» получила почти буквальное воплощение: каждый епископ стал почти равносилен Церкви и в одиночку воплощал собой всю Церковь. Следствием этого была цепочка взаимных анафемствований и отлучений.

Только Запад оставался целым и с настороженным удивлением или отвращением смотрел на разброд на арианствующем Востоке. Василий постарался установить общение с Западом, показав, что не все на Востоке ариане. Он обратился к Афанасию с просьбой отправить на Запад своего посла вместе с послом Василия и убедить западных отцов приехать на восток и вступить в общение хотя бы с теми епископами, которые высказывают правильные взгляды. Для этого сначала следовало устранить разногласия между самим Василием и Афанасием. Афанасий был евстафианином и поддерживал антиохийского епископа Павлина, не имея при этом общения с Мелетием и мелетианами. Василий был мелетианином, как и большая часть его паствы, но старался объединиться с евстафианами. Он предложил Афанасию вступить в общение с Мелетием. Тот ответил, что Мелетий должен сделать первый шаг, поскольку именно он отказался вступить в общение с Афанасием, когда тот был в Антиохии. Это затруднение так и не удалось разрешить до смерти Афанасия в 373 году.

Василию пришлось действовать в одиночку. Он отправил на Запад несколько посольств, которые встретил холодный, даже высокомерный прием. Римский папа Дамас и западные епископы не пожелали вникать в проблемы восточной Церкви и разбираться, кто в ней православный, а кто нет. Они не нашли ничего лучше, как прислать Василию форму прошения, с которым восточным отцам следовало обратиться в Рим: ее должны были подписать самые видные епископы Востока и отправить папе с почетной делегацией; только тогда он соблаговолит рассмотреть их просьбу. Василий получил этот ответ во время тяжелой болезни и с горечью написал личное письмо папе Дамасу, упрекая его в гордыне и надменности. Спустя три года Василий отправил в Рим новое письмо, которое было рассмотрено на Римском соборе и в конечном счете послужило поводом для союза мелетиан с Западом. Сам Василий не успел порадоваться этому событию: болезни доконали его слабый организм, и он скончался на 50-м году своей многострадальной жизни.

В надгробном слове Григорий Нисский сравнил Василия с Моисеем, приведшим израильтян в землю обетованную после сорока лет скитаний. Василий Великий оставил православную Церковь гораздо более собранной и окрепшей, чем она была до него. Он внимательно следил за местными церквями и вступал в союз со всеми достойными епископами. Если где-нибудь в Понте или Киликии появлялась свободная епископская кафедра, Василий старался поставить на нее своего человека. В конце концов ему удалось сколотить на востоке империи партию новоникейцев, включавшую 150 епископов. Но Константинополь все еще оставался полностью арианским, и главную роль в восстановлении в нем православия сыграл близкий друг Василия св. Григорий Богослов.

Григорий Богослов

Григорий Богослов, родившийся в каппадокийском Назианзе, был сыном местного епископа, человека достаточно состоятельного, чтобы иметь собственное поместье. Как и Василий, Григорий долгое время учился дома, потом продолжил образование в Кесарии Палестинской, Александрии, Афинах и Антиохии — крупнейших культурных центрах, где его учителями были лучшие риторы, такие как Ливаний, Имерий и Феспесийя. Будучи человеком ораторского склада, он какое-то время сам преподавал риторику, но потом крестился у своего отца и затворился в монастыре вместе с Василием, чтобы предаться аскетической жизни и изучению трудов Оригена. Там бы он, скорей всего, и остался, если бы долг перед семьей, дружеские увещевания и церковные неурядицы не заставили его выйти в «мир».

Григорий был невзрачен на вид — маленького роста, почти лысый, с нездоровым цветом лица. С детства склонный к мистицизму, он имел видения, в которых ему являлись божественный свет, «сияние престола» и прекрасные девы, воплощавшие целомудрие и чистоту. Все это склоняло его к тихой и уединенной жизни, посвященной богопознанию и молитве. Если Василий Великий при всем его аристократизме был образцом энергичного и деятельного пастыря, то Григорий воплощал в себе чисто созерцательный характер. «Для меня самое важное дело — бездействие, — замечал он в письме Василию. — Если бы все подражали мне, то не было бы беспокойств церквам, не терпела бы поруганий вера, которую теперь всякий обращает в оружие своей любви к спорам». К церковным интригам он питал отвращение, даже если они велись его друзьями и во благо Церкви. «Не увлекся епископским духом, — раздраженно писал он своему другу, — не вооружаюсь вместе с вами, чтоб драться, как дерутся между собой псы за брошенный им кусок».

Пассивная натура Григория стала причиной его конфликта с Василием Великим. В 371 г. Василий поссорился с соседним епископом Анфимом, который решил стать митрополитом и для этого попытался отнять у Василия часть территории, относившейся к его кесарийской митрополии. Чтобы отстоять свои права, Василий поставил епископа в пограничный город Сасимы и избрал для этой цели своего друга Григория. Сасимы были мелким и убогим городишкой, перевалочным пунктом, через который проходили торговые и административные пути. Его население составляли в основном извозчики и трактирная прислуга. «Там всегда пыль, стук от повозок, слезы, рыдания, собиратели налогов, орудия, пытки, цепи, а жители — чужеземцы и бродяги, — писал Григорий, — Я брошен здесь, как грязный и негодный горшок». Для любившего созерцательное уединение монаха все это казалось пыткой. Спор о границах он считал неважным (и оказался прав, поскольку вскоре Анфим и Василий помирились), поэтому очень быстро сбежал из Сасим домой и продолжал заниматься управлением назианской епископии вместе со своим отцом, а после его смерти перебрался в Селевкию.

Григорий в Константинополе

Рассорившийся с Василием незадолго до его смерти и сам тяжело больной, Григорий находился в Селевкии, когда группа мелетианских епископов призвала его в Константинополь — на борьбу с еретиками. Несмотря на свою созерцательность, Григорий не мог не ответить на такой призыв; он приехал в столицу и начал проповедовать в частном доме. Его блистательные выступления быстро снискали успех и стали собирать множество людей. Это вызвало недовольство ариан, которые не раз пытались сорвать его проповеди и даже подсылали к нему наемных убийц.

В это время в Константинополь прибыл философ-киник Максим, он же Ирон, выдававший себя за ревностного христианина и подвижника. Григорий принял его с большим почетом и даже произнес о нем похвальное слово. Но как-то ночью, во время болезни Григория, в Константинополе тайно появились епископы, присланные из Александрии епископом Петром, преемником Афанасия. Петр состоял с Григорием в дружеской переписке и на словах признавал его константинопольским епископом, но при этом вел интригу, желая поставить на его место своего человека. Очевидно, у него был заключен договор с Максимом, сомнительным христианином и человеком авантюрной складки: тот должен был втереться в доверие к Григорию, выяснить обстановку, а затем поставить его перед фактом своего избрания на константинопольскую кафедру. Выполняя этот план, прибывшие из Александрии епископы попытались рукоположить Максима в церкви. Хиротония еще не была закончена, когда в храм ворвалась возмущенная паства; Максим и епископы сбежали и закончили обряд в доме какого-то флейтиста. Оскорбленный Григорий обрушился на обманщика с гневными обличениями. Он писал, что из Максима не вышло ни епископа, не философа, ни «стриженной собаки» («собаками» по-гречески называли киников). Максим носил длинные волосы, как следовало философу, но не христианину и тем более священнику; таким образом, он мог стать стриженым киником, то есть чем-то средним между епископом и философом.

Потерпев неудачу, Максим уехал в Александрию и потребовал от Петра, чтобы тот выполнил уговор и отдал ему какую-нибудь епископскую кафедру, а если свободной нет, то и свою собственную. Ничего не добившись, он отправился интриговать в Рим к папе Дамасу. Оданко Дамас не только не признал его константинопольского епископства, но и усомнился в христианстве Максима, назвав его «косматым» (коматус).

Тем временем ветер светской власти подул в другую сторону, благоприятную для никейцев. Император Валент погиб в битве при Адрианополе, где готы наголову разили армию византийцев. Византия оказалась оккупирована варварами и почти перестала существовать как государство. Западный император Грациан решил восстановить восточную империю и отправил туда своего полководца Феодосия, дав ему титул августа. Феодосий, испанец по происхождению и православный по вере, со всей решительностью солдата и государственного мужа встал на сторону никейцев. Он издал специальный декрет, в котором все христианские течения, кроме принятого Римом, объявил вне закона. «Желаем, чтобы все народы, какими правит власть нашей милости, следовали той религии, которую божественный апостол Петр передал римлянам… Христианам, повинующимся этому закону, повелеваем прилагать к себе имя кафоликов. Прочих же дерзких и безумствующих присуждаем нести бесчестие еретического учения… И они сами будут подвергнуты наказаниям не только по божественному осуждению, но и по нашему повелению».

Феодосий потребовал от константинопольского епископа арианина Димофила признать никейский символ или либо оставить кафедру. Димофил ответил, что власть императора распространяется только на здания, а не на веру, и покинул церковь, перенеся свои богослужения за черту города. После этого Феодосий во главе отряда военных ввел Григория Богослова в храм св. Анастасия и тем самым сделал его константинопольским патриархом. Вот как описал это событие сам Григорий: «Храм окружен был воинами, которые в вооружении и в большом числе стояли рядами. Туда же, как морской песок и туча, стремился, непрестанно увеличиваясь, весь народ с гневом и стоном на меня, с мольбами обращаясь к императору. Улицы, ристалища, площади, даже дома с двумя и тремя этажами наполнены были снизу доверху зрителями — мужчинами, детьми и старцами. Везде суета, рыдания, слезы, вопли — точное подобие города, взятого приступом… A я — доблестный воитель и воевода, едва переводя дыхание, шел среди войск». Стояла осень, погода была пасмурная, но когда Григорий вошел в церковь, в облаках ярко вспыхнуло солнце. Смущенный Григорий от волнения потерял голос и едва смог провести службу.

Таким образом власть перешла на сторону никейцев. Однако положение Григория оставалось двусмысленным. По неизвестным причинам (и это один из тех необъяснимых сбоев в логике событий, которые делают таким трудным написание истории и таким легким — исторических романов) взгляды Рима на Максима-киника полностью переменились. На римском соборе Максима признали законным константинопольским епископом, извинив его странное рукоположение за пределами церкви трудными обстоятельствами и происками ариан. Григорий потребовал, чтобы вопрос о его епископстве был решен церковью. Параллельно с этим возник вопрос об антиохийской кафедре, и Феодосий решил собрать собор, получивший статус 2 Вселенского (июнь 381 г.).

Второй Вселенский собор

На самом деле, собор касался только восточной империи и не был задуман как вселенский. Римского папу Димаса о нем даже не известили. Сам Феодосий, инициатор этого собора, рассматривал его как чисто практический, поскольку любые дискуссии о вере были запрещены его указом. По подсчетам историков, на нем было около 150 епископов.

На открытие собора император явился лично. Он обнял и расцеловал антихоийского патриарха Мелетия, воскликнув, что уже виделся с ним во сне. Еще в Сирии, когда Феодосий был просто полководцем, ему приснилось, что он станет императором и коронует его именно Мелетий.

Вопрос о константинопольской кафедре решился быстро и легко: мошенничество Максима-киника было слишком очевидно. Собор постановил, что Максим «не был епископом и не есть епископ». Григория Богослова оставили патриархом.

Второй вопрос, поднимавшийся на соборе, касался союза мелетиан и евстафиан-павлиниан. Мнения историков на этот счет расходятся. Одни говорят, что Павлин, представитель партии евстафиан, и Мелетий, возглавлявший мелетиан, договорились, что антиохийская кафедра достанется тому, кто переживет другого, и противная сторона уже не будет оспаривать его право. Другие считают, что представитель императора передал все права Мелетию, потому что тот в богословском споре победил Павлина. В любом случае, после смерти Мелетия общее мнение церкви было таково, что кафедра должна быть за мелетианами, и Григорию Богослову, как константинопольскому патриарху, оставалось только утвердить это положение. Но Григорий, не то по излишней мягкости и деликатности, не то желая проявить пастырскую мудрость, предложил во имя любви и мира признать антиохийским епископом оставшегося в живых Павлина. Этим он сразу настроил против себя большинство восточных отцов, которым не нравилось высокомерие Запада, настаивавшего на кандидатуре Павлина. Западные богословы действительно относились к восточным очень пренебрежительно: блаженный Иероним, например, считал, что на всем Востоке есть только два православных человека — Павлин Антиохийский и Епифаний Кирский (но не Василий Великий или Григорий Богослов). Восточные в ответ возмущались: «Как? Подчиниться Западу? Разве не с Востока восходит солнце? Разве не здесь началось христианство? Разве Сын Божий воплотился, учил, страдал и воскрес на Западе, а не на Востоке?» На что Григорий как-то мрачно заметил: «Но на Востоке же и убили Христа».

Против Григория имелся и формальный повод: он по-прежнему числился епископом Сасим и поэтому не мог занимать вторую епископскую кафедру. Григорий немедленно отказался от патриаршества, попрощался с паствой и удалился в родной Назианз, чтобы предаться созерцанию и написанию своих трудов. «Я не радовался, когда восходил на престол, и теперь схожу с него добровольно», — заявил он в прощальной речи. Был составлен список новых кандидатур на константинопольскую кафедру. В самом конце стояло имя Нектария, не только не занимавшего никаких церковных должностей, но еще даже не крещенного, а только оглашенного. Однако император Феодосий выбрал именно его, и епископам на соборе оставалось только согласиться. Говорили, что Нектария рекомендовал императору влиятельный епископ Диодор Тарский, на которого тот произвел сильное впечатление своей благолепной наружностью. Антиохийским епископом был избран последователь Мелетия Флавиан.

Второй собор постановил анафемствовать все ереси, отличавшиеся от никейской веры: евномиев и аномеев, ариан (евдокиан), полуариан или духоборцев, савеллиан-маркеллиан и аполлинаристов, объединившихся с фотианами. Духоборцев специально вызвали на собор во главе с авторитетным пастырем Элевсием Кизикским. Им предложили принять никейскую веру, но Элевсий твердо заявил, что скорей станет арианином, чем согласится с термином «единосущный», и покинул собор.

Считается, что на соборе был также принят Никео-цареградский символ, который до сих пор почти без изменений является исповеданием христианской веры в православной и католической церквях. Акты собора не сохранились, поэтому трудно сказать, был ли действительно этот символ принят в Константинополе, а также кем, как и когда он был составлен. По крайней мере, в V веке на Халкидонском соборе он появился уже как константинопольский символ, и со временем это мнение укрепилось в Церкви.

Император утвердил постановления собора и поименно перечислил самых «благонадежных» епископов, заключив: «Всех, кто не в ступит в общение с названными епископами, как явных еретиков изгонять из церквей».

Западные отцы остались крайне недовольны Константинопольским собором. Западный собор под председательством Амвросия Медиоланского осудил его участников за то, что они не признали Максима-киника константинопольским патриархом и не сделали антиохийским епископом Павлина, вопреки мнению Запада. Итальянские отцы потребовали созыва нового вселенского собора в Риме. Но политическая ситуация изменилась: теперь Запад был слаб и едва стоял под ударами варваров, а восточный император обладал реальной властью и претендовал на объединение всей Римской империи в своих руках. Он ответил итальянцам так жестко и сурово, что тем пришлось оправдываться, что они не имели намерения оскорбить восточных отцов или подчинить их своей власти. Собор в Риме все же состоялся: на нем западные отцы отреклись от Максима в пользу Нектария, но продолжали настаивать на Павлине. Павлин был признан единственным законным епископом Антиохии. После смерти Павлина симпатии Запада перешли к его преемнику Евагрию. Мелетианского епископа Флавиана Запад не признавал еще в течение 16 лет, пока Иоанн Златоуст и Феофил Александрийский не уговорили римского папу вступить в общение с Флавианом. В 415 г. раскол между мелетианами и павлинианами был, наконец, полностью преодолен: две партии слились в одну.

Снова смуты

После собора в Церкви, как обычно, продолжались разногласия, которые император Феодосий попытался погасить уговорами и убеждениями. Он устроил совместное совещание православных и еретиков. План был такой: положить на престол древние и авторитетные тексты церковных писателей и задать каждому участнику вопрос: уважают они эти книги или нет? Если еретики откажут им в уважении, то сразу себя разоблачат и восстановят против себя народ; а если согласятся — им придется признать изложенное в них учение. Но план не удался. Участники совещания стали спорить, подлинны ли эти тексты, достаточно ли они авторитетны, как правильно толковать то, что в них написано, и т. д.

Тогда от убеждений Феодосий перешел к силе. Он издал декрет, в которых объявил настоящими христианами только православных. Все остальные считались еретиками и изгонялись из своих церквей. Начались гонения. Еретиков лишали сана, ссылали, отнимали у них право наследовать и завещать имущество; здания, где собирались еретические общины, конфисковали в пользу государства. Православные одобряли и поощряли эти преследования. Григорий Богослов был даже недоволен недостаточной жесткостью правительства и жаловался префекту Каппадокии, что разжалованные епископы смеют рукополагать других: это надо пресечь. Он же писал Нектарию, что аполлинаристов следует лишить права собраний: «Дать им право иметь собрания значит не что иное, как признать, что их учение истиннее нашего».

В империи хватало еретиков и помимо ариан. Одним из самых ярких был Маркелл Анкирский — богослов, испугавшийся в никействе арианства и поэтому бросившийся в противоположную сторону, к савеллианству. Подобно Лютеру, он не признавал никаких авторитетов и опирался только на личное толкование Св. Писания. В Писании сказано, что Бог-Сын есть Слово; Маркелл попытался понять, что значит — «Бог есть Слово?», — и пришел к выводу, что у Бога, как и у человека, слово есть проявление разума и энергии. Иными словами, Слово — не самостоятельно лицо, а проявление Бога-Отца. Маркелл считал, что Слово воплотилось только для того, чтобы спасти мир, и когда это задача будет выполнена, Сын лишится Своей плоти.

У Маркелла был ученик Фотин, вначале его диакон, а потом преемник на епископской кафедре в Анкире. Фотин удостоился личного письма от императора Юлиана Отступника, который похвалил его за то, что он не хочет допустить, будто Бог мог вместиться во чрево женщины. По мнению Фотина, самое понятие рождения неприменимо к Богу, поскольку всякое рождение есть разделение. Логос (Слово) — не сущность и не Сын, а качество Отца. Логос не имеет никакого отношения к Иисусу, который был простым человеком, освященным за свои заслуги Св. Духом. За это мнение фотиане получили презрительное прозвище «человечники». И Маркелл, и Фотин искренно верили в истинность своего учения. Они подавали прошения императору и настойчиво просили, чтобы их выслушал или прочитал их книги, не сомневаясь, что истина, основанная на строгой логике, самоочевидна и обязательно будет признана.

Ересь другого схизматика, Евстафия Севастийского, представляла собой очередную вспышку аскетизма. Как когда-то монтанисты, Евстафий обвинил Церковь в обмирщении и потребовал от всех христиан суровой аскезы. Он основал особую секту, члены которой отрицали брак и не общались с женатыми, не ели мяса, постились даже по воскресеньям и требовали от богатых раздачи всего имущества. Они осуждали рабство и считали, что женщины по виду не должны отличаться от мужчин. Женщины у них коротко стриглись и ходили в мужской одежде.

В результате гонений со стороны Церкви и государства у еретиков появлялись свои исповедники и мученики. Но церковная история не сохранила ни их имен, ни обстоятельств их смерти, ни описаний их подвигов.

Феофил против монахов

После смерти Феодосия Великого дела в империи шли неважно. На Востоке правил его старший сын Аркадий, которому едва исполнилось восемнадцать лет. Запад достался младшему сыну, 11-ленему Гонорию. Оба сына проявили себя как ничтожные и безвольные правители, почти не участвовавшие в управлении государством. «Вялость его души, — писал современник об Аркадии, — звучала даже в его речи и характере глаз, которые сонливо и болезненно щурились». При слабом правителе шли бесконечные интриги и борьба за власть. Опекун Аркадия по имени Руфин враждовал с евнухом Евтропием, удачливым полководцем и влиятельным политиком, стремившимся единолично властвовать в Константинополе. Евтропий расстроил планы Руфина женить Аркадия на своей дочери и вместо нее сосватал императору красавицу Евдоксию из франкского клана, враждебного Руфину. Руфин был безжалостно убит солдатами прямо на глазах Аркадия. Позже Евтропию удалось разгромить полчища гуннов, угрожавших империи, и на какое-то время стать фактическим диктатором, управлявшим страной от имени басилевса.

В Церкви тем временем назревала очередная смута. На александрийскую кафедру взошел епископ Феофил, племянник и наследник Петра Александрийского. Это был властный, вспыльчивый и честолюбивый человек, не допускавший никакого проявления инакомыслия. Сове правление он начал тем, что разрушил в городе все языческие храмы, оставив всего одну статую — в назидание потомству. После этого в Александрии начались сильные волнения, во время которых христиане и язычники устраивали на улицах целые побоища. В эти дни был уничтожен знаменитый Серапеум, роскошный храм, хранивший часть Александрийской библиотеки: язычники забаррикадировались в нем, захватив в заложники десятки христиан, и перебили всех, принеся в жертву Серапису. Вызванное на помощь подкрепление из солдат и монахов полностью уничтожило здание, сравняв его с землей.

В Нитрийской пустыни в это время в славились своими аскетическими подвигами четыре монаха: братья Диоскор, Евсевий, Евфимий и Аммоний, — все как на подбор отличавшиеся высоким ростом и за это прозванные «длинными». Монахи состояли во вражде с Феофилом, потому что тот все время пытался поставить их в епископы и пресвитеры, а они решительно отказывались, считая это помехой для общения с Богом. В конце концов раздраженный Феофил взялся за дело всерьез. Он потребовал изгнания длинных монахов из пустыни. Когда Аммоний явился в Александрию узнать причину, Феофил начал его душить и избивать, требуя анафемствовать Оригена. Имя Оригена в то время было камнем преткновения для многих богословов и являлось предметом жарких споров. Большая часть египетского монашества поддерживала оригенизм и вступала противоречие с основном церковной линией. Вскоре Феофил созвал Александрийский собор (400 г.), на котором был поставлен вопрос об Оригене.

Здесь впервые официально решалась судьба этого великого мыслителя и его репутация в Церкви. Яркая незаурядная личность Оригена, его заслуги перед христианством, личная святость и смелое богословие вызывали любовь и уважение у многих епископов, но отрицать еретичество некоторых его высказываний было трудно. Пытаясь спасти имя Оригена, его сторонники говорили, что нельзя осуждать из-за отельных неправильных суждений человека, создавшего много замечательных творений и трудов. Но Ориген был все-таки осужден, а вместе с ним — и обожавшие его египетские монахи. Для выполнения постановлений собора Феофил обратился к светским властям, а затем лично устроил карательный поход против монахов-пустынников. Ночью при свете факелов Феофил во главе толпы александрийских клириков, представителей власти и уличных громил отправился в Нитрийскую пустыню. Здесь к нему присоединились монахи-антропоморфисты, давние противники монахов-оригенистов (антропоморфисты представляли Бога в человеческом облике, а оригенисты стояли за отвлеченное и аллегорическое толкование Библии). На Диоскора и его соратников, почтительно встречавших Феофила, обрушились дубинки. Избитый Диоскор сначала попытался укрыться в церкви, потом спрятался вместе с братьями в высохшем колодце. Кельи Длинных братьев были разорены, а их «вредные» книги уничтожены. После ночного погрома около 300 монахов сбежали в Палестину.

Потрясенные случившимся, монахи во главе с Длинными братьями отправились искать правды в Константинополь. Прибыв в столицу, они обратились с жалобой к патриарху Иоанну Златоусту, который рассмотрел их дело. Иоанн решил действовать дипломатично и обратился к находившимся в столице александрийским епископам, которые мудро рассудили, что монахи ни в чем не виноваты, но раздражать Феофила не стоит, так что лучше Иоанну не принимать их в общение. Иоанн так и сделал, но предоставил им убежище и написал примирительное письмо Феофилу.

Однако Феофила сам факт вмешательства константинопольского епископа вывел из себя. Он увидел в этом покушение на свою власть и резко ответил, что Златоуст принимает у себя еретиков и посягает на его епархию. Тем временем монахи обратились с прошением к императору, и тот, взявшись разбирать дела александрийцев, обнаружил такие злоупотребления и скандалы, что многие из людей Феофила были отданы под суд и умерли в тюрьме. Самого Феофила вызвали в Константинополь для разбирательства. Здесь и состоялся знаменитый «собор под Дубом», на котором, как ни странно, вместо Феофила обвиняемым оказался Златоуст.

Златоуст

Пресвитер Иоанн, прозванный за свое красноречие Златоустом, родился в зажиточной семье и благодаря деньгами родителей получил хорошее образование: он учился у все того же Ливания, лучшего языческого ритора своего времени. Говорили, Ливаний был так восхищен способностями Златоуста, что предлагал ему стать своим преемником, но Иоанн отказался и ушел в пустыню, где провел несколько лет, практикуя христианскую аскезу. Вернувшись в Антиохию, Златоуст стал пресвитером и прославился как блестящий оратор. Когда в городе вспыхнул бунт из-за непомерных налогов, Иоанн сумел усмирить восстание всего несколькими проповедями.

В Константинополь его пригласили именно за красноречие, в качестве проповедника и красивой декорации к церковно-придворной жизни. Вместо этого на константинопольскую кафедру встал суровый и бескомпромиссный поборник строгой справедливости и резкий обличитель нравов. Иоанн был идеальным христианином и от других требовал того же. Замкнутый, недужный, с детства предававшийся суровым аскетическим подвигам, которые пошатнули его здоровье и расстроили желудок (во время епископства он мог есть только рисовый суп, запивая его теплым вином), и в то же время властный, не взиравший на лица, никого не слушавший и всегда стоявший на своем, Златоуст быстро восстановил против себя всех. Светские власти были недовольны тем, что он почти открыто обличал их в проповедях, не останавливаясь даже перед критикой самой царицы. Он упрекал Евдоксию за суетность, за роскошь, за торжества, которые она устроила в честь воздвижения собственной статуи прямо напротив храма Святой Софии. В своих проповедях он обыгрывал созвучие греческих слов евдоксия и адоксия — «благославие» и «злославие», — и сравнивал императрицу с пляшущей и беснующейся Иродиадой, которая требует голову Иоанна Крестителя.

Сам Евтропий, поставивший его на эту кафедру, разочаровался в своем подопечном. Златоустом были недовольны все. Широкие массы недолюбливали его за то, что он не устраивал званые обеды, а всегда ел один, запершись в своих покоях; приезжие епископы — что он не устраивал им щедрых встреч; простые клирики — что не потакал их слабостям и не заступался за них перед светской властью, как делали другие епископы; вдовы — что их обвиняли в распущенности, богачи — в жадности. «Знаете действительную причину, почему хотят погубить меня? — говорил Златоуст в одной из своих проповедей. — Потому что я не распоряжался расстилать перед собой богатых и дорогих ковров, не хотел одеваться в одежды, шитые золотом и шелком, не любил потакать чувственности этих людей».

Ревнителей церковных традиций раздражало, что Златоуст слишком вольно вел себя в церкви, разоблачался, сидя на горнем месте, ел во время службы какую-то пастилу, менял литургическую практику, распоряжался как хотел церковными деньгами (например, на украшения церкви пожертвовали мрамор, а патриарх его продал, чтобы помочь бедным) и рукополагал своих любимцев. В нем видели гордеца, человека заносчивого, надменного, сторонившегося людей. Однажды он даже приказал выгнать всех из бани, чтобы помыться там одному. Недовольство разрасталось как снежный ком, обвинений становилось все больше. Появились какие-то вдовы, Марса, Кастриция и Евграфия, агитировавшие против Златоуста за то, что он осуждал их привычку молодиться и завивать кудри. Провинциальные епископы жаловались, что он лишил их сана (который они купили за деньги, чтобы избавиться от долгов). Севириан Гавальский обиделся на Златоуста из-за его друга и помощника архидиакона Серапиона, человека еще более принципиального и нетерпимого, чем сам Иоанн, который однажды не встал в присутствии Севириана, оправдываясь тем, что он его просто не заметил. Подозрительной казалась связь Златоуста с Олимпиадой, женщиной богатой и настолько щедрой, что она раздавала подарки направо и налево, не разбирая, кто действительно нуждался, а кто просто пользовался ее добротой. Иоанн призвал ее к большей осторожности, и это вызвало новые обиды.

Как судили Златоуста

Златоуст как-то сказал: «Никого я не боюсь так, как епископов». Интриги внутри Церкви были не менее изощренными, чем при императорском дворе, и велись столь же неразборчивыми средствами. Вызванный на суд Феофил придумал ловкий способ, как натравить на Златоуста влиятельного старца Епифания, епископа Кипрского, ярого врага оригенизма. Феофил написал ему в письме, что Иоанн проповедует в Константинополе оригенизм. Епифаний приехал в Константинополь, заранее предубежденный против Златоуста, отказался от общения с ним и потребовал, чтобы тот публично отрекся от оригенизма и осудил Длинных братьев. Златоуст счел эти условия излишними. Епифаний уже хотел явиться в главный константинопольский храм Св. Апостолов, чтобы прилюдно осудить Оригена, а заодно, возможно, и Златоуста, но вовремя спохватился, что производит в Церкви смуту, которая не будет полезна никому. Епифаний оставил Константинополь, сказав на прощание: «Оставляю вам столицу, двор и лицемерие».

Обмен любезностями

Есть легенда, что перед отъездом Епифания Кипрского из Константинополя между ним и Златоустом состоялась прощальная беседа. Напоследок Епифаний якобы бросил Златоусту: «Надеюсь, ты не умрешь епископом», — на что тот ответил: «Надеюсь, ты не доберешься до дома». Пожелания обоих сбылись: Златоуст лишился сана, а Епифаний умер на корабле по пути домой.

Феофил прибыл в Константинополь не как обвиняемый, а как судья. Жившие в столице александрийцы устроили ему торжественный прием, а власти, ненавидевшие Златоуста, разместили Феофила в одном из царских дворцов. В то время на Востоке существовал особый вид подарка, называемый «благословение» («евлогия»). Это был подарок от епископа, сопровождаемый его благословением, из-за чего благословение переходило как бы и на сам подарок. Лицо, которому вручалась евлогия, не мог отказаться от подарка, потому что это было благословение епископа; в то же время епископ не мог отказать в благословении, а значит, и в подарке, тем, кто его просил. Таким образом, евлогии часто были скрытой формой взяточничества или, наоборот, вымогательства. Феофил раздал в Константинополе множество таких «благословений», разумеется, только нужным людям. Кроме того, он устраивал пышные обеды, чтобы привлечь на свою сторону толпу.

Через некоторое время Феофил собрал собор из 36 египетских епископов и направил Златоусту требование явиться и оправдаться от выдвигаемых против него обвинений: «Приходи на собор и захвати с собой Серапиона и Севириана». Собор Феофила проходил в предместье Халкидона, называвшегося Вилла Руфиниана, или вилла «Под дубом». Златоуст тем временем заседал со своим собором в Константинополе, на котором было 40 епископов, в том числе 3 митрополита. Иоанн ответил, что готов придти на собор в Руфиниану, если оттуда будут удалены его явные враги и противники, заранее считающие его виновным, в том числе сам Феофил и Акакий Верийский, открыто обещавший Златоусту «заварить ему кашу». Эти условия были отвергнуты, и собор Феофила начал судить Златоуста в его отсутствии.

Главным обвинителем на соборе выступил диакон Иоанн, которого Златоуст лишил сана за убийство. Диакон зачитал список из 29 пунктов, перечислив все прегрешения опального епископа против Церкви: избиение монахов, распродажа церковного имущества, избрание на церковные должности недостойных лиц (в пример приводился епископ Антонин, который якобы бы «ограбил гробницу»). На Златоуста снова навесили ярлык еретика и оригениста, припомнили ему все уничижительные слова, которые он говорил о духовенстве («бесчестные», «распутные», «ничтожные»), и заодно приписали ему заговор против Севириана. Его обвинили даже в том, что он принимал женщин при закрытых дверях. «Говорят, что я возлежал с женщиной, — жаловался потом Златоуст, — но обнажите мое тело, и найдете, что тело, влачимое мной, не более как труп». После 12 заседаний собора патриарх был признан виновным по всем пунктам и лишен сана. Император утвердил приговор и отправил Златоуста в ссылку.

Вскоре после этого в столице произошло землетрясение, и напуганный император поспешил вернуть Иоанна обратно. В честь возвращения в городе устроили пышную иллюминацию, но Златоуст отказался вернуться в Константинополь, пока собор не признает его невиновным. Тогда народ буквально на руках внес его в храм Св. Апостолов, где Иоанн произнес одну из своих лучший речей. Толпа уже хотела идти топить в Босфоре Феофила, и ему пришлось бежать из города.

Справедливость восторжествовала, но через несколько месяцев все началось сначала. Император сослал Златоуста по определению собора, значит, он не имел права возвращать его сам, а только по решению другого собора. В Константинополе снова собрался собор и осудил Иоанна уже за то, что тот незаконно вернулся на епископскую кафедру. Император приказал Златоусту удалиться из церкви, но тот ответил, что не может оставить храм, вверенный ему Богом, и подчинится только насилию. В субботу в девятом часу дня в храм ворвались фракийские солдаты и начали избивать прихожан. Иоанн был изгнан из церкви, вместе с ним ушла и его паства. За неимением храма прихожане стали собираться в банях, но их выгнали и оттуда; тогда они сбежали в предместье Константинополя. Наконец, Златоусту приказали отправиться в изгнание. Перед уходом он попросил свою паству не разжигать смуту в Церкви и признать законность его преемника. Вдогонку торжествующий Феофил написал против Златоуста сочинение, где называл его нехристем и Валтасаром. Святой Иероним, видевший в Златоусте разоблаченного оригениста, выразился о нем еще красноречивей: «Нечестивый, разбойник, святотатец, Иуда и сатана, которого достаточно не может наказать даже ад».

Иоанн направился в ссылку сначала в город Кукуз в Армении, а потом еще дальше, в город Питиунт, расположенный в северном Причерноморье. По дороге, боясь гнева властей, никто из местных епископов не смел навестить опального патриарха или хотя бы облегчить его страдания из-за желудочных болей. Измученный продолжительным путешествием и степной жарой, Иоанн остановился отдохнуть в храме Св. Василиска возле города Команы, где ему в видении явился некий отрок и сообщил, что он скоро умрет. Солдаты пытались вести его дальше, но увидев, что он в самом деле при смерти, вернулись в храм, где он и скончался 14 сентября 407 года.

Через несколько лет Златоуст, безо всяких постановлений и соборов, был реабилитирован сначала в Антиохийской, а потом и в Константинопольской церкви. Его мощи были привезены в Константинополь, а император Феодосий Второй, сын Аркадия и Евдоксии, во время похоронной церемонии склонился над гробом, прося прощения за грех своих родителей.

Глава вторая. Несторианский раскол

Аполлинарий

Если в арианских спорах Церковь решала, как Иисус относится к Богу, то в последовавших за ними христологических — как Он относится к человеку. Сейчас, когда уже все давно решено и превращено в догмат, трудно представить, каким захватывающе сложным и животрепещущим был этот вопрос для тогдашних христиан. Как Бог, творец мира и человека, мог соединиться с соединиться с собственным творением и стать с ним одним целым, то есть Богочеловеком? Сама эта возможность кажется немыслимой и невероятной, а уж понять механизм такого соединения, следуя «научному подходу» и законам строгой логики, — задача и вовсе непосильная. Поэтому можно понять восторг, охвативший многих христиан, когда выдающийся писатель и мыслитель Аполлинарий ясно и четко сформулировал решение этой проблемы. «О новая вера! — восхищенно восклицали его ученики. — Только один отец наш Аполлинарий первый объяснил сокровенное таинство воплощения».

Аполлинарий Младший, епископ Лаодикии Сирской, действительно имел большой авторитет в Церкви. Ученый муж и изощренный богослов, он пользовался уважением таких столпов Церкви, как Афанасий Великий и Василий Великий. Аполлинарий твердо заявил, что в каждом существе есть только одна личность, а не две, стало быть, и разум — или логос, как выражались философы, — у нее только один, а не два. Соединить в одном субъекте два разума, человеческий и божественный, так же невозможно, как втиснуть в него два тела сразу. В результате получилось бы что-то непонятное: не человек и не Бог, а какое-то параллельное и ненужное сосуществование обоих, гибрид или химера наподобие кентавра. К тому же тогда выходило бы, что у Бога-Отца два сына: Бог-Сын и человек-сын: Троица превратилась бы в четверицу.

Было у Аполллинария и более тонкое возражение, бившее православных на их любимом поле — сотериологии. Для спасения человека нужно, чтобы пострадал Бог, потому только Он мог победить грех и смерть. Но если человек во Христе был представлен «полным комплектом»: тело, душа, разум, — то на крест взошел и умер только человек, как отдельная и полностью самостоятельная личность, а Бог всего лишь присутствовал в нем и рядом с ним. Значит, не было искупительной жертвы Сына Божьего и никакого спасения не произошло.

Из всего этого Аполлинарий делал простой вывод: в Богочеловеке человеческий разум заменен божественным. От человека в Нем только тело и душа, управляемые божественным умом. Поэтому Иисус безгрешен — ведь грех идет от ума; поэтому Он неразрывно слит с человеком и Сам, как Бог и вторая ипостась Господа, подвергается распятию и смерти, тем самым спасая человечество. «Бог и плоть составили одну природу», — говорил Аполлинарий. Здесь впервые звучит это сочетание слов — «моно физис», одна природа, — которое позже составило основу ереси монофизиства.

Православные не приняли учение Аполлинария. Причина была одна: человек во Христе должен быть полным. Нельзя спасти человеческую природу только по плоти или по душе: спасена может быть только вся личность человека. «Невоспринятое Богочеловеком и не спасено», — писал Афанасий Великий. Если во Христе не было человеческого разума, значит, и весь человек не спасен. В этом пункте вся стройная теория Аполлинария рушилась до основания.

Ересь Аполлинария, человека известного и уважаемого, долго терпели, но когда его сторонники стали активно пропагандировать это учение, аполлинаризм был осужден на Втором Вселенском соборе. Приверженцы Аполлинария отомстили неожиданным «ассиметричным» способом — с помощью подлога. Труды своего учителя они подписали именами авторитетных церковных личностей, вроде Григория Чудовторца, Афанасия, папы Юлия и т. д. Сделано это было так ловко, что в течение трех столетий подделку принимали за чистую монету. Получалось, что аполлинаризм — это древнее, уважаемое учение, исповедуемое столпами Церкви. Впоследствии это сильно осложнило борьбу с монофизиством.

Но до схватки с этой опасной ересью — может быть, самой опасной за всю церковную историю, — еще предстояла борьба на антиохийском фронте. И главным врагом здесь стало несторианство.

Читайте в ПРИЛОЖЕНИИ: Александрийцы и антиохийцы: борьба продолжается

Несторий и Кирилл

Несторий был потомком персов, переселившихся в Сирию. Невысокий, рыжеватый, с приятным лицом и большими глазами, он имел красивый голос и считался замечательным оратором. Несторий славился строгой монашеской жизнью и проявлял огромное рвение в защите интересов Церкви, что впоследствии создало ему проблемы при дворе.

Константинопольским патриархом Несторий стал по тем же причинам, что и Златоуст: он был красноречив и жил в Антиохии. Первое делало его привлекательным для избалованной столичной паствы; второе ставило вне противоборствующих церковных партий в самом Константинополе, каждая из которых старалась продвинуть в патриархи свою кандидатуру, истощая этим и силы Церкви, и терпение императора. Феодосий Второй услышал о популярном игумене монастыря святого Евпрепия, где подвизался Несторий, и пригласил его на столичную кафедру, так же, как его отец Аркадий в свое время пригласил Златоуста.

Прибыв в столицу, Несторий с огромной энергией приступил к своим обязанностям. Он считал своей особой миссией борьбу с еретиками, не подозревая, что скоро сам попадет в их число. «Дай мне землю, очищенную от еретиков, и я дам тебе небо, — заявил он императору. — Разгроми со мной еретиков, и я разгромлю с тобой персов». Первым делом он закрыл действовавшую в городе арианскую церковь для гвардейцев-готов, что привело их в бешенство и вызвало поджог, уничтоживший целый городской квартал. За этот Несторий получил прозвище «поджигатель» — кличка, ставшая пророческой. Затем он объявил вне закона все секты, которые раньше считались терпимыми, и закрыл их храмы. Гонениям подверглись даже новациане и четыренадесятники, практически ничем не отличавшиеся от православных. Все предыдущие патриархи относились к ним терпимо и видели в них своих союзников против более злостных еретиков.

Наконец, он озаботился столичной моралью и повелел запретить все театральные и музыкальные представления, а так же пение, танцы и состязания атлетов. Всего этого было уже достаточно, чтобы раздражить и настроить против него церковные верхи и двор. Как раз в это время по столице пошел слух, что Несторий ко всему прочему — еще и еретик. Бывшие кандидаты на патриаршество Филипп и Прокл прямо обвинили его в ереси Павла Самосатского (еще одного антиохийца), и над Несторием нависла угроза отлучения.

За всеми действиями Нестория из Александрии внимательно следил новый патриарх Кирилл. У александрийцев уже был недавний опыт борьбы с антиохийским представителем на столичной кафедре — Иоанном Златоустом. Кирилл стал преемником своего дяди Феофила, инициатора суда над Златоустом, и с не меньшим рвением продолжал его политику. Он наотрез отказывался восстановить доброе имя Златоуста, считая его справедливо осужденным Феофилом. «Зачислить низложенного Иоанна в епископы — это все равно, что Иуду поместить среди апостолов». Оправдать Златоуста означало признать ошибку Феофила и нанести ущерб авторитету Александрийской церкви. Однако упорство Кирилла вело к разрыву с Римом, который полностью поддерживал Златоуста. В конце концов большая выгода перевесила меньшую, и Кирилл все-таки вписал имя Златоуста в диптихи.

Несторий не подозревал, какой грозный противник ждет его в лице Кирилла. Кирилл был умелый богослов, мастер слова и в не меньшей степени — мастер интриги. Борьба, споры, нападения были его стихией, и он ждал только повода, чтобы наброситься на Нестория и сокрушить его, как Феофил сокрушил Златоуста. По характеру Кирилл был так же порывист и горяч, как его дядя. Властный и энергичный характер патриарха проявлялся даже в его внешности: современники пишут о ярком запоминающемся лице с кустистыми широким бровями во весь лоб, мощным ртом и узкими скулами, которые дополняли длинная борода и светлая курчавая шевелюра, слегка тронутая сединой. В своей епархии Кирилл подчас играл не самую благовидную роль, опираясь на мрачную и темную силу монашества и направляя ее против всего, что мешало интересам церкви: язычников, евреев и даже государства, пытавшегося проявлять терпимость и защищавшего тех же евреев от христианских погромов. Никакого образования Кирилл толком не получил, зато обладал природным писательским даром и блестяще умел богословствовать в александрийском стиле, оперируя отвлеченными понятиями и строгой логикой.

Несторий, в отличие от Кирилла, не писал книг и не сочинял трактатов, ограничиваясь проповедями. Это был простодушный и наивный провинциал, скромный ученик крупного восточного авторитета Феодора Мопсуэсткого. Даже сторонники Нестория считали его не великим богословом, а типичным представителем антиохийской школы. Он думал и говорил именно то, что говорили все остальные антиохийцы, ничего не прибавляя от себя. Пока все это говорилось и делалось в рамках одной провинции и богословской школы, никто не обращал на него особого внимания. Другое дело, когда действие перенеслось в Константинополь. Разница была примерно такая же, как если бы кто-то вел крамольные разговоры у себя дома, а потом вышел бы с ними на площадь.

Дяди и племянники

В Александрийской церкви долгое время существовала необычная традиция: епископская кафедра передавалась по семейной линии, от дяди к племяннику (сыновей у безбрачных епископов быть не могло). Так, Афанасий Великий передал епископство своему племяннику Петру, тот — племяннику Феофилу, Феофил — своему племяннику Кириллу, а Кирилл — племяннику Диоскору. Цепочка эта прервалась только после осуждения и ссылки Диоскора.

Расстановка сил

И Кирилл, и Несторий искренно заботились о христианской истине и искренно обвиняли друг друга в отклонении от никейского символа. Как же получилось, что Несторий остался в истории Церкви еретиком, а Кирилл — святым?

Несторий занимал константинопольскую кафедру, а Константинополь очень не любили в Александрии и Риме. Это делало их естественными союзниками против города-выскочки. Рим ревновал новую столицу империи и отказывался признавать ее возвышение. Были и территориальные разногласия из-за восточного Иллирика, который подчинялся светской власти из Константинополя и церковной — из Рима. Вдобавок ко всему Несторий неловко попытался заступиться за пелагиан, высланных из Италии, и тем самым поставил под сомнение авторитет римского папы, который занимал позицию верховного судьи. Письмо Нестория папа Целестин отверг на том основании, что константинопольский патриарх называл папу «братом», то есть равным себе, и писал на греческом, без перевода на латынь.

Кирилл не повторил этих ошибок. В своем послании к папе, обвинявшим Нестория в ереси, он назвал Целестина не братом, а «отцом отцов» и добавил к письму латинский перевод. Целестин, не очень хорошо разбиравшийся в богословии, поручил рассмотреть учение Нестория ученику Златоуста Иоанну Кассиану. Тот написал опровержение против Нестория в книге «О воплощении». Получив его, Целестин отлучил Нестория, а исполнителем своей воли назначил Кирилла. Несторий воспринял все это как интригу александрийцев, которые в свое время добились осуждения Ионна Златоуста. Он считал, что папа Целестин ничего не понимает в богословии и просто говорит со слов Кирилла.

Назревавший спор пытались замять. Антиохийский патриарх Иоанн попросил Нестория прекратить дискуссию и не выступать против слова «Богородица». Тот согласился ради мира в Церкви. Но Кирилл был не так сговорчив. Когда авторитетный епископ Акакий Верейский (ему было 110 лет) написал Кириллу письмо с просьбой не выступать так жестко против Нестория, поскольку здесь речь идет не об ереси, а разнице в терминах, Кирилл не согласился. Он созвал в Александрии собор, утвердил на нем 12 анафематизмов, направленных против учения константинопольского патриарха, и потребовал от Нестория их подписать. Но послание Кирилла еще не дошло до Нестория, когда императором был созван новый вселенский собор в Эфесе (7 июня 431 года).

Читайте в ПРИЛОЖЕНИИ: Кирилл и Несторий

Третий Вселенский собор

Несторий отправился на него с радостью, не сомневаясь, что на соборе наконец установят истину и спор решится в его пользу. Ознакомившись с 12 анафематизмами Кирилла, все восточные отцы (то есть антиохийская школа) встали на сторону Нестория, обвинив Кирилла в возрождении ереси Аполлинария. Среди них были авторитетные Феодорит Кирский, Акакий Верийский, Андрей Самосатский и Иоанн Антиохийский. Однако все они не успели на собор вовремя. Дороги развезло дождями, и восточная делегация оказалась в Эфесе не 7, а 26 июня. Иоанн Антиохийский с дороги написал Кириллу письмо, прося подождать до их прибытия, но оговорился, что собор можно начинать, если они сильно задержатся. Кирилл так и сделал, открыв собор 22 июня. Нестория трижды призывали на собор, но он отказывался приходить, пока не приедут другие епископы. По церковным правилам, лицо, трижды не ответившее на призыв собора, подлежало анафеме. Несторий об этом знал, но считал, что его приглашают не как обвиняемого, а просто как одного из епископов. Третье приглашение он вообще не получил, потому что стража не пустила посланников собора в его дом. В его отсутствие на соборе были зачитаны послание Кирилла и ответ Нестория; первое признали согласным с учением никейских отцов, второе — еретическим. Поздно вечером, когда уже стемнело, епископы вынесли приговор: «Устами св. собора Сам Господь Иисус Христос, Которого хулил Несторий, лишает его епископского и священнического достоинства». Жители Эфеса приветствовали это решение факельным шествием.

Прибыв, наконец, в Эфес, антиохийцы были поражены известием о случившемся. Они быстро собрали свой собор и лишили сана самого Кирилла и его сподвижников — за то, что они «низложили Нестория без суда и следствия». Все обратили взоры к императору.

Правивший тогда Феодосий Младший был не только слабохарактерным, но и легко внушаемым человеком: он слушал того, с кем говорил в последний раз. Его непоследовательность еще больше запутывала дело. Феодосий вначале принял разумное решение, предложив отменить постановления Эфесского собора и рассмотреть все дело заново, уже в присутствии Иоанна и антиохийцев. Но и эфессцы, и Иоанн стояли на своем и считали, что их постановления нельзя отменить. Между тем Эфес был окружен войсками, епископы не допускались к императору, а Феодосий находился в Константинополе и не имел представления о том, что происходит в Эфесе. Тогда отцы эфесского собора во главе с Кириллом пошли на хитрость: они положили свой отчет в выдолбленную палку, которую Феодосию принес человек, переодетый нищим. Кроме того, они привлекли к делу известного отшельника Далмация, который жил затворником в монастыре в Константинополе; узнав о происходящем, он покинул свою келью, явился во главе торжественной процессии во дворец и рассказал императору обо всем, что случилось в Эфессе — с точки зрения отцов собора.

Появление палки и Далмация поколебало решение императора о пересмотре соборных деяний. Скрепя сердце, он признал Эфесский собор, но потребовал продолжения прений. Явившийся в Эфес уполномоченный императора Иоанн, чтобы утихомирить противников, взял под «почетную стражу», то есть фактически арестовал самых влиятельных эфессцев, включая Кирилла и Иоанна Антиохийского. После этого представитель властей потребовал, чтобы обе стороны письменно изложил свою веру. Эфесские отцы отказались: они не еретики, чтобы доказывать свое православие; истинная вера и так всем известна, в том числе самому императору, поскольку он крещен.

Была предпринята попытка устроить личную встречу двух сторон для устранения разногласий. Атмосфера была накалена настолько, что пришлось прибегнуть к помощи солдат. Представитель императора Иоанн описал это в своем отчете: «Чтобы не произошла вспышка драки, я втиснул отряды солдат между сближающимися группами той и другой партии. Из-за бешенства, которое не знаю откуда у них бралось… Те, что примыкали к Кириллу, говорили, что они никоим образом не хотят терпеть самого вида Нестория. Хотя я и видел, что боголюбезнейшие епископы были неумолимо враждебны друг к другу, но я не знаю, отчего они дошли до такого ожесточения и омрачения». Встреча закончилась ничем.

В это время Несторий, который на протяжении всей смуты не принимал в ней никакого участия и сидел у себя дома, выразил желание удалиться на покой в монастырь. Его просьба была удовлетворена, и он уехал из Эфеса. После этого Феодосий потребовал к себе по 8 представителей от каждой стороны, чтобы выяснить, наконец, кто прав. Представители прибыли и изложили свои мнения, но император не мог принять никакого решения. Феодосий не был уверен, что Кирилл прав, а к Несторию питал личную неприязнь. Он не смог осудить ни восточных, ни Кирилла и просто распустил собор, попросив самих отцов позаботиться о мире в Церкви. В своем указе он с горечью написал: «Не я причина всего происшедшего зла. Кто его виновники, Бог знает».

Как только восточные отцы уехали в Антиохию, партия Кирилла добилась избрания на константинопольскую кафедру своего человека, Масксимиана. Когда Феодосий обратился к нему с вопросом: как вернуть мир в церкви, — новый патриарх ответил: восточные отцы должны анафемствовать Нестория и принять постановления Эфесского собора. Феодосий с этим согласился. Так с точки зрения государства Несторий и антиохийцы стали еретиками, хотя на деле ситуация оставалась неясной. Эфесский собор не дал никаких богословских разъяснений несторианскому расколу, а просто осудил его главу. При этом и та, и другая сторона ссылались на Никейский символ веры, хотя толковали его по-своему. Выходило, что эфессцы победили не потому, что были правы, а потому, что на их сторону стал император.

Примирение

Как и следовало ожидать, колесо власти скоро повернулось в другую сторону. Антиохийцы не собирались отступать, а Феодосий был заинтересован в примирении Церкви. На Кирилла начали давить. Царедворцы прямо требовали от александрийцев взяток (под видом евлогий), угрожая перейти на сторону Нестория и снова сделать его патриархом. Платить приходилось так много, что александрийская церковь, высылавшая деньги на подкуп, оказалась на грани разорения.

Кириллу пришлось пойти на компромисс. Он наотрез оказался отречься от своих 12 анафематизмов против Нестория, как требовали атниохийцы (это означало бы осудить самого себя), но согласился считать их текст неясным и пообещал дать его дополнительное толкование. Кроме того, он публично отрекся от аполлинаризма, что очень понравилось восточным отцам, сильно подозревавшим его в этой ереси. Антиохийцы не сомневались, что в 12 анафематизмах проповедуется аполлинарийская ересь. Одному из них даже приснилось, будто сам Аполлинарий Лаодикийский, дряхлый старец, лежит на одре и раздает благословения подходящим к нему восточным епископам: от этого сна он проснулся в ужасе.

Антиохийцы так обрадовались отречению Кирилла от аполлинарианства и его примирительному посланию к Иоанну Антиохийскому, что почти примирились с александрийцами. Но тут встал вопрос, что делать с Несторием: считать его низложенным или нет, и если да, то на каком основании? Несправедливое низложение Нестория в Антиохии называли не иначе как «человекоубийством». Этот вопрос вызвал разногласие среди антиохийцев, расколов их на две партии: непримиримых и умеренных. Первые хотели «дожать» Кирилла, настаивая, что «египтянин», как они его презрительно называли, должен отказаться и от своих взглядов, и от низложения Нестория. Умеренные готовы были согласиться с имеющимся положением, пусть и не совсем ясным, ради мира в Церкви. Сам Иоанн Антиохийский встал на сторону умеренных и решил не поднимать вопроса о Нестории — попросту замолчать его, — и принять в общение Кирилла. Мир в церкви Иоанн ставил так высоко, что в частном письме своему стороннику, знаменитому богослову Феодориту Кирскому, дал согласие выступать даже против него самого, Иоанна, если это поможет объединению двух партий.

Примирение состоялось, но оказалось болезненным. Наиболее строгих противников Кирилла отправили в ссылку. В их числе был Александр Иерапольский, человек кристально честный и настолько бедный, что даже повозку, на которой его повезли в ссылку, пришлось нанимать на деньги друзей. Паства провожала его стонами и плачем, все церкви в городе закрылись, и горожане объявили, что не возобновят богослужений, пока им не вернут их епископа. Но это был только кратковременный порыв; в конце концов волнения успокоились, и все было забыто. Так же молчаливо были преданы забвению и все те анафемы, которыми противоборствующие стороны отлучили друг друга от Церкви.

Конец Нестория

Несторий, ставший жертвой политического компромисса, тоже был отправлен в ссылку. В конце жизни он долго скитался и пережил немало злоключений, которые описал в своей книге «Трагедия». Судя по этим записям, первое время он отбывал срок в сирийской Петре, а затем был переведен в Африку, где несколько лет жил в уединенном оазисе посреди пустыни, постепенно забываемый своими современниками. Но и здесь покой его был нарушен. На оазис напали варвары-кочевники, которые разорили поселения и увели всех жителей в плен, в том числе Нестория. По дороге разбойников стало преследовать другое племя, и они бросили свою добычу, позволив своим пленникам разойтись кто куда. Несторий с трудом удалось добраться до захудалого городка Панополис, где он прожил еще несколько лет. Власти не сразу узнали о том, что произошло, но, выяснив, где находится опальный патриарх, снова взялись за Нестория и отправили его еще дальше, на южную границу Египта. Через какое-то время его вернули обратно, потом снова сменили место ссылки, потом еще и еще раз. В один из этих бесконечных переездов он упал с осла и сломал себе ребра и руку.

Измученный и загнанный, Несторий упорно продолжал писать свою богословскую апологию, «Книгу Гераклида». Из этого трактата, найденного сравнительно недавно, можно сделать вывод, что Несторий практически полностью придерживался православной точки зрения. Разница была только в нюансе, различавшем понятия лица и ипостасти. Ипостась по смыслу ближе стоит к природе, это ее непосредственное воплощение, тогда как лицо — скорее представитель. Несторий так заботился о самостоятельности человека в Боге, что оставил ему свою ипостась, объединив божественную и человеческую природу только через лицо, то есть слишком слабо и отдаленно. У него получалось, что во Христе две природы, две ипостаси и одно Лицо; у православных — две природы, одна ипостась и одно Лицо. Православные настаивали, что Христос имел одну ипостась, а не две: Бог в Иисусе не только представлял человека, но и был им по природе. Именно поэтому Он мог страдать и переживать всю полноту человеческого бытия как свою собственную. Несторий не мыслил настолько ясно, к тому же его больше волновала борьба с александрийским уклоном, но думал он по сути так же. Во всяком случае, он одобрил томос папы Льва, принятый затем Церковью как основу догмата о двух природах во Христе, и не написал ему только потому, что боялся скомпрометировать его перепиской с «еретиком».

Незадолго до смерти к Несторию прибыл посланец от императора и объявил, что теперь он свободен и может жить, где захочет. Несторий тронулся в путь, но по дороге умер, упав с лошади. Торжествующие монофизиты уверяли, что при этом у него вывалился язык, а в утробе кишели черви. Сторонники Нестория устроили в Константинополе демонстрацию, требуя перенести его останки в столицу, но она была разогнана властями.

Несторий понимал, что послужил козлом отпущения, с помощью которого две церковные партии временно уладили свои дела, и смиренно принял эту роль. Пусть они анафемствуют меня, говорил он, если это полезно Богу: «Господу угодно, чтобы люди примирились с Ним, проклиная меня». Однако мир, добытый с таким трудом, оказался недолгим и обманчивым. Маятник раздоров скоро качнулся в другую сторону. Среди александрийцев тоже нашлись несогласные и недовольные миром с Антиохией. После примирения с восточными отцами они обрушились на Кирилла с упреками за то, что он вступил в общение с еретиками, которые признают две природы в Христе. Это стало зарождением новой ереси, которая вскоре потрясла Церковь и вызвала один из самых крупных расколов в ее истории, известный под именем монофизитства.

Глава третья. Запад в V–VI веках

Амвросий

В отличие от Востока, Запад не переживал бурных баталий по догматическим вопросам. У латинян не было вкуса к отвлеченными размышлениям, и они предпочитали держаться от них в стороне, сосредоточившись на решении моральных и практических вопросов. Раннее латинское богословие, не считая Тертуллиана, почти целиком зависело от восточного. Оттуда шли все новые идеи (и ереси), там зародилось движение монашества, туда обращались взгляды почти всех крупных западных мыслителей, вроде Иеронима и Руфина.

В V веке на Западе ярко засиял авторитет Амвросия Медиоланского. Амвросий стал епископом почти случайно. Он был из знатной семьи, имел звание консула и по долгу службы обязан был присутствовать на выборах медиоланского епископа. Противоборствующие церковные партии никак не могли определиться с выбором. Амвросий, статный и красивый, обратился к собравшимся с просьбой прекратить споры, и тут какой-то ребенок крикнул: «Амвросий — епископ!» Всех так поразил этот возглас, что Амвросия действительно сделали епископом. В то время он даже еще не был крещен; его быстро крестили, и уже через неделю он взошел на епископскую кафедру.

Амвросий стал одним из самых блестящих богословов и церковных деятелей Запада. Он был хорошо образован, знал греческий язык и читал в оригинале труды Филона Александрийского, Оригена и Василия Великого. Имея большое влияние на императора Валентиниана Первого и его сына Грациана, медиоланский епископ играл важную роль не только в Церкви, но и в политике. Когда Грациан был убит узурпатором Максимом, его младший брат, император Валентиниан II, тогда еще 12-летний мальчик, бежал в Медиолан под покровительство Амвросия, словно это был какой-то могущественный князь. Амвросий действительно вступил в переговоры с Максимом и уговорил его не захватывать Италию. Несмотря на это, несколько лет спустя неблагодарный Валентиниан попытался изгнать Амвросия из Медиолана, но народ окружил дом епископа и охранял его несколько дней, пока власти не пришлось отступиться.

После новых столкновений с Максимом фактическую власть во всей империи захватил Феодосий Великий. При нем авторитет Амвросия возрос еще больше. Амвросий ревностно отстаивал интересы Церкви и нередко заставлял Феодосия менять свои решения, если, по мнению медиоланского епископа, они были неправильны и несправедливы. Однажды он даже не пустил Феодосия в церковь, потребовав, чтобы тот сначала публично покаялся и смиренно ждал прощения, стоя в храме позади всей церковной паствы. При этом Амвросий не страдал излишней терпимостью и толерантностью и настойчиво призывал императору к вмешательству в церковные дела, разумеется, на стороне православных. Ему не нравилось, что Феодосий слишком деликатничал с иудеями и еретиками.

Августин

Другой западный святой, Аврелий Августин, ученик Амвросия, повлиял на католическое богословие больше, чем кто-либо другой, почти целиком определив его содержание и форму. В течении 1000 лет, до появления Фомы Аквинского, Августин считался величайшим из отцов Римской церкви. Кроме того, это единственный великий богослов, жизнь которого мы хорошо знаем не только снаружи, но и изнутри: он сам подробно описал ее в своей знаменитой «Исповеди».

Будущий отец Церкви родился в городке Тагасте, недалеко от Карфагена, в 354 году. Сын язычника и христианки, Августин долгое время был человеком двойственным: его тянула духовная жизнь, но не меньше привлекала и чувственная. Молодость он провел как язычник, в увеселениях, пирах и любовных связях. Получив классическое образование, Августин зачитывался Цицероном и Горацием, готовился к блестящей карьере, но из-за смерти отца был вынужден зарабатывать на жизнь преподаванием грамматики.

В 19 лет, прочитав диалог Цицерона «Гортензий», где говорилось о занятиях философией, Авустин решил посвятить себя поискам истины. Но Библия, к которой он обратился в первую очередь, после утонченной языческой литературы показалась ему темной, скучной и грубой. Священные книги, по его словам, «приказывали, а не убеждали», а Августину с его философским умом хотелось богатой, сложной и изощренной духовной жизни. Он обладал, по его собственным словам, «быстрой сообразительностью и острой проницательностью» и легко глотал все книги, какие только попадали ему в руки. Позже он признавался, что без особых затруднений и без чьей-либо помощи разбирался во всех так называемых свободных науках: красноречии, диалектике, геометрии, музыке, арифметике. В Карфагене он оказался единственным человеком, прочитавшим и понявшим трактат Аристотеля «Десять категорий», над которым другие бесполезно ломали голову.

В поисках подлинного знания Августин обратился к манихеем, которые, как ему казались, давали правильный ответ на самую трудную богословскую проблему, мучившую его много лет: откуда берется зло. Манихеи учили, что существует два царства, света и тьмы, которые когда-то смешались вместе и образовали этот мир, но в конце времен разделятся снова, и тогда свет навсегда освободится от оков мрака. Это была сложная синтетическая религия, насыщенная множеством разных течений и идей, от языческой философии и арийского зороастризма до христианства и гностических систем. В течении десяти лет Августин оставался убежденным манихеем и даже увлек за собой несколько своих друзей.

Но и в манихействе он в конце концов разочаровался. В «Исповеди» Августин с иронией вспоминает, как считал Бога огромным светящимся телом, а себя — его обломком, и как тщательно пережевывал винные ягоды, чтобы с помощью зубов высвободить из них светоносную сущность, заключенную, по мнению манихеев, в овощи и плоды. Чем лучше он узнавал астрономию, тем больше понимал, что «небесные откровения» манихеев — всего лишь сказки, не имеющие ничего с общего с наукой и не знающие даже элементарных фактов. Свои сомнения Августин надеялся разрешить после встречи с неким Фастом, высоко ценившимся у манихеев и считавшимся столпом истины, способным найти ответ на все вопросы. Но, поговорив с ним лично, Августин обнаружил, что тот отличался лишь особым красноречием, а в ученых вещах совсем не разбирался.

Рим и Медиолан

К тридцати годам Августин покинул Африку и отправился в Рим, главным образом, потому, что его раздражали нравы, царившие в карфагенских школах. Среди учащихся не было никакой дисциплины: они вели себя распущенно, «вламывались в школу словно безумные, и нарушали порядок, заведенный учителем для пользы учения». Августин мечтал сбежать от этих хулиганов в Италию, где, по отзывам, в учебных заведениях поддерживался образцовый порядок. Кроме того, он рассчитывал найти доходное место и надежный заработок.

Прибыв в Рим, Августин пережил сильную болезнь и едва выжил. В это время он был так далек от христианства, что даже в самую опасную минуту, на грани смерти, не подумал креститься. Выздоровев, он снова начал общаться с местными манихеями, хотя больше не придерживался их учения. Теперь он склонялся скорее к скептицизму, утверждавшему, что человек не может отличить истины от заблуждения. Для Августина это было тяжелое время: он потерял горячо любимого друга, его охватили отчаяние, депрессия, чувство безвыходного тупика. «Мне опротивело все существующее, опротивел самый свет, опротивело все, кроме воплей и слез». Но больше всего ему опротивело собственное «я». «Я оставался в самом себе, в несчастном месте, где мне было невыносимо оставаться и откуда я выйти не мог».

В римских учениках Августин тоже разочаровался: они не переворачивали школу вверх дном, зато могли сговориться между собой и уйти к другому преподавателю, оставив учителя без денег. Поэтому он охотно принял приглашение поработать в Медиолане, где скоро встретился с епископом Амвросием Медиоланским. Амвросий полностью перевернул его взгляды на христианство. Поначалу он пленил его своим красноречием, потом расположил к себе как человек и, наконец, увлек его как мыслитель. Под его влиянием Августин снова погрузился в изучение Священного Писания, открывшегося ему теперь в новом свете: там, где прежде он замечал только выдумки и нелепости, ему начал видеться новый и таинственный смысл. Даже требование христианства верить в то, чего не видел и не знаешь, больше не казалось ему таким нелепым: верим же мы в то, что появились на свет от своих родителей, хотя и не можем этого знать.

Но Августин не спешил стать христианином. Время шло, а он все еще медлил, полный сомнений и вопросов. «Я удерживал сердце свое от согласия с чем бы то ни было, боясь свалиться в бездну, и это висение в воздухе меня вконец убивало. Я хотел быть уверен в том, чего я не видел, так же, как был уверен, что семь да три десять». Он сравнивал себя с больным, который, столкнувшись с плохим врачом, боится доверится и хорошему. Параллельно с этим Августин продолжал вести светскую жизнь: пытался устроить свою карьеру, сочинял похвальное слово императору, строил планы на женитьбу. «У меня немало влиятельных друзей, — рассуждал он, размышляя о своем будущем. — Если даже не очень нажимать и не хотеть большего, то хоть должность правителя провинции я могу получить. Следует мне найти жену хоть с небольшими средствами, чтобы не увеличивать своих расходов». Августин хотел получше и попрактичней устроить свою жизнь и в то же время сознавал, что гоняется за вечно ускользающей иллюзией. Он не раз приводил в пример нищего, которого встретил как-то на улице: собрав милостыню, тот напился вина, был радостен и весело шутил, — тогда как Августин шел мимо, погрузившись в свои мрачные заботы. Так стоило ли так стараться, спрашивал он, если нищий уже имел все, что мы только надеемся обрести путем долгих усилий? «Он получил за несколько выклянченных монет то, к чему я добирался таким мучительным, кривым, извилистым путем: счастье преходящего благополучия».

Даже убедившись умом в истинности христианства, Августин не мог заставить себя креститься и в корне изменить свою жизнь. Больше всего его беспокоил отказ от плотских наслаждений. «Меня держала в мучительном плену непреодолимая привычка к насыщению ненасытной похоти». Ему казалось, что он будет глубокого несчастным, «лишившись женских объятий», и он не находил в себе сил побороть эту страсть. У Августина много лет была постоянная любовница, которая переехала с ним в Италию. После его решения жениться она вернулась в Африку, оставив ему незаконнорожденного сына и дав клятву никогда не знать другого мужа. Освободившись от этой связи, Августин нашел себе невесту, совсем еще юную девицу, не достигшую брачного возраста — свадьбу отложили на два года, — и одновременно завел новую любовницу, не в силах воздерживаться от плотских желаний.

Обращение

В это время Августин сделал еще один важный шаг к вере: он решил для себя проблему зла. Ответ заключался в том, что «все существующее истинно, поскольку оно существует». Он принял все мироздание целиком, и «злое», и доброе, потому что все сотворено Богом и всем есть истина, в том числе и в зле. Зло выглядит злым только потому, что является несовершенной деталью общей гармонии. Эта мысль заставила его, наконец, довериться Богу: раньше он не мог Его принять, потому что не принимал созданного Им мира. Приняв мир, он полюбил и Бога, поверил в Него, почувствовал, что может на Него опереться, хотя все еще не мог отстать от своих привычек. Он со дня на день откладывал свое обращение, прося Господа дать ему целомудрие и благодать, но не сегодня, а завтра. «Я боялся, как бы Ты сразу же не услышал меня и сразу же не исцелил от злой страсти: я предпочитал утолить ее, а не угасить».

Августин читал платоников и апостола Павла, и Бог представлялся ему бестелесной сущностью, а в Христе он видел только человека, великого мудреца, но не Бога — ведь Бог не может быть материальным. Он беседовал о вере со старцем Симплицианом, который рассказал ему об обращении в христианство Викторина, известного римского ритора, в переводе которого Августин читал греческих платоников. Каждый шаг, каждый новый разговор подталкивали его к тому, чего ему уже давно хотелось, — обращению в христианство, — но привычка и любовная страсть продолжали его удерживать. Августин сравнивал себя с человеком, который хочет и не может проснуться: сон ему уже опротивел, но у него нет сил встряхнуться и заставить себя встать с кровати.

Все было готово к перевороту, однако произошел он неожиданно и внезапно. Однажды вечером к нему и его другу Алипию зашел их земляк Понтициан, занимавший важный пост при императорском дворе. Во время беседы Понтициан обратил внимание, что на столе лежат послания апостола Павла, и завел речь о христианской вере: он начал рассказывать про египетское монашество и Антония Великого, о котором Августин и его друг раньше никогда не слышали. Понтициан подробно описал жизнь пустынников и заодно вспомнил случай, как двое его знакомых во время прогулки в парке случайно наткнулись на какую-то хижину, где жили христиане, прочли там попавшееся под руку житие Антония и тут же решили оставить службу и уйти в монахи. У обоих были молодые невесты, богатство, успешная карьера, но все это они бросили ради Христа. Рассказ вызвал у Августина жгучий стыд: он, умствующий философ, столько лет искавший истину, без конца откладывает свое решение, а люди простые и не мудрствующие в один день решаются на все и уходят к Богу! Когда Понтициан ушел, Августин в смятении выбежал в примыкавший к дому сад и разрыдался. Он осыпал себя упреками, уговаривал, приводил в пример сотни других людей, молодых и старых, которым оказалось это под силу: так неужели он не сможет? Так и будет откладывать каждый день, пребывая в своих грехах и мерзости? В этот момент он услышал в соседнем доме детский голос, который напевал какую-то песенку, повторяя одни и те же слова: «Возьми, читай! Возьми, читай!» Августин воспринял это как указание свыше: взять книгу и прочитать первую же попавшуюся главу. Он вернулся, раскрыл послания Павла и прочел: «Не в пирах и в пьянстве, не в спальнях и не в распутстве, не в ссорах и в зависти: облекитесь в Господа Иисуса Христа и попечение о плоти не превращайте в похоти». После этого «сердце мое, пишет Августин, залили свет и покой; исчез мрак моих сомнений». Обращение свершилось, и он стал христианином.

Тем не менее, Августин не бросил немедленно прежнюю жизнь и не сбежал в пустыню, как делали другие. Он незаметно и без шума покинул свою службу, воспользовавшись временем летних каникул — «виноградных», как их тогда называли, — и кстати подвернувшейся болезнью легких. На Пасху 387 года епископ Амвросий крестил его вместе с сыном Адеодатом. После этого Августин распродал свое имущество, почти целиком раздав его бедным, вернулся в Африку, основал маленькую монашескую общину недалеко от родного города Тагаста и начал скромно заниматься философией и богословием, сочиняя трактаты против манхиеев и диалоги в платоновском духе. Только через четыре года он стал пресвитером в Гиппон-Регии, крупного города в африканской провинции, а спустя еще 4 года — епископом в том же городе.

Пелагиане

Как раз в это время в западной Церкви возник важный спор, где решался один из самых трудных вопросов христианства: проблема свободы воли и ее соотношения с Божественным промыслом, определяющим судьбы мира. Предельно ясно и глубоко этот вопрос был поставлен именно на Западе, а не на Востоке, где гораздо охотней рассуждали о природе Божества, чем о свободе человека. В V веке у латинских богословов было две крайних точки зрения на эту тему. Одни говорили, что Бог заранее предопределяет, что произойдет с человеком, и избирает тех, кто спасет свою душу, еще до того, как они появятся на свет. Как писал апостол Павел, спасение человека зависит «не от желающего и не от подвизающегося, но от Бога милующего». Сторонником этого мнения был Августин, создавший учение о «непреодолимой» благодати Божьей, без которой ни один человек не способен вырваться из оков греха. Другие утверждали, что, наоборот, все в руках самого человека: будучи свободен, он поступает, как хочет, и сам решает, что ему выбирать: добро или зло, спасение или гибель. Представителями этого направления был шотландский монах Пелагий Морган и его последователь римский юрист Целестий.

И у той, и у другой точки зрения были свои веские аргументы и свои слабые места. Августин указывал на то, что воля человека слишком раздвоена и слишком ущербна, чтобы он мог чего-то хотеть постоянно и в полную силу. Душа как бы разделена на две половины, из которых одна говорит другой, что делать; но приказывает всегда только часть души, поэтому в любом решении присутствует сомнение и разлад. Только благодаря Богу человек обретает цельность и решимость — не свою, человеческую, вечно колеблющуюся и слабую, а Божественную, вечную и неизменную. Поэтому человек спасается не по своей воле и даже не по своему желанию, а по воле и желанию Бога, который Сам выбирает тех, кого хочет спасти, и дает им силу это сделать.

Пелагий в ответ спрашивал: если человек не может не грешить, то какой же это грех? Это необходимость, за которую он не может отвечать. Грех потому и грех, что делается по свободной воле, и человек за него в ответе, понимая, что и почему он делает. «Бог даровал своему разумному творению добровольный выбор и свободную волю. Наделив человека той и другой возможностью, он сделал так, что тот поступает как хочет, дабы, способный к добру и злу, он имел обе возможности и своей волей склонялся бы к тому или этому». Бог не может требовать от человека невозможного, и если Он дает ему заповеди, то дает и силу их исполнять.

Августин возражал, что в таком случае человеку вообще не нужен Бог, и Христос мог бы не приходить и не распинаться: ведь каждый может спастись и без этого, стоит только захотеть. Но такого не может быть, потому что грех — дело не одного человека, а всего человечества. В Адаме после грехопадения была повреждена вся человеческая природа и теперь все люди обречены на гибель, причем вполне справедливо, потому что в лице Адама они совершили первородный грех, который теперь через плоть передается каждому человеку по наследству. Но Бог по Своему милосердию дает спастись некоторым из этих людей, наделяя их благодатью, без чего все человечество заслуженно отправилось бы в ад.

Пелагий отвечал, что такое представление лишает человека всякого участия в деле спасения, превращая его в пассивное и безвольное орудие Творца. Получается, что люди заранее предопределены не только к спасению, но и к погибели (существует «предопределенность к проклятию», как писал Августин): как же это может сочетаться с милосердием Господа? Неужели и новорожденные младенцы, умершие раньше, чем их успели крестить, пойдут в вечные муки за грех Адама? Если они не заслуживают рая, то и ада тоже; вероятно, Господь отправляет их в какое-то третье место.

Вопрос о правоте Августина и Пелагия ставился на нескольких соборах и получал противоположные ответы. В Африке соборы осуждали учения Пелагия, а в Палестине, где жил Пелагий и где его уважали за строгую нравственную жизнь и миролюбие, — оправдывали. В конце концов епископы обратились к римскому папе Иннокентию, который решил дело в пользу Августина. Новый папа Зосима позже попытался оправдать Пелагия, но под давлением африканцев подтвердил отлучение Пелагия от Церкви.

Однако вопрос о свободе воли так и остался спорным и еще не раз всплывал в церковных спорах. Уже ученик Пелагия Юлиан Экланский обвинял Августина в скрытом манихействе за то, что тот видел в плотском вожделении принципиальное зло. Преподобный Иоанн Кассиан пытался найти золотую середину и примирить пелагианство с православием, говоря о совместном действии человеческой воли и божественной благодати, но и это учение было осуждено на Аравсионском соборе 529 года как полупелагианство. Во времена Реформации протестанты обвиняли в пелагианстве уже саму католическую Церковь, а в XVI веке Кальвин и Цвингли довели идею Августина о предопределении до логического конца, создав учение о том, что все люди уже при рождении разделены на спасенных и проклятых и изменить этого никак не могут.

Читайте в ПРИЛОЖЕНИИ: Богословие Августина

Варвары в Италии

А в V веке политические дела на Западе шли все хуже. В 429 году вандалы перешли из Европы через Гибралтар и двинулись по Северной Африке, не встречая никакого сопротивления и один за другим захватывая римские города. Когда их войска подошли к Гиппону, местные клирики во главе с Августином бросили жребий, кому бежать вместе с покидавшими город жителями, а кому остаться, чтобы поддерживать тех, кто будет защищать Гиппон. Августин остался. Он умер в 430 году, незадолго до взятия Гиппона варварами, которые сожгли почти весь город, пощадив только собор и библиотеку епископа.

Смерть Августина почти точно совпала с гибелью империи. Еще в 410 вестгот Аларих взял Рим, а через несколько лет вандалы, захватив карфагенский флот, во главе с Гензерихом переправились в Италию и снова жестоко разграбили столицу. Западая Римская империя перестала существовать. Какое-то время Италией управляли варварские князьки, ставившие императоров по своему усмотрению, пока вождь вандалов Одоакр не низложил последнего из них, Ромула Августула. Одоакр заявил, что в императоре на Западе нет необходимости, потому что есть император в Константинополе — тогда им был Зинон, — и обратился к Зинону с просьбой признать его официальным правителем с титулом римского патриция. Так германский князь Одоакр стал римлянином и главой Западной империи.

Одоакр имел в руках реальную власть и вел слишком независимую политику, поэтому Зинон не нашел ничего лучше, как натравить на него могущественного остгота Теодориха, прозванного Теодорихом Великим. Теодорих разбил Одоакра и создал в Италии сильное государство, в котором попытался сплавить римский государственный порядок с варварским обществом остготов. Римляне стали в нем гражданами второго сорта: они не имели права служить в армии и отдавали остготам треть своей земли или треть доходов. К тому же, будучи арианином, Теодорих объявил гонения на православных и заключил римского папу Иоанна в тюрьму. После смерти Теодориха началась новая смута, и сравнительно мирное время наступило только после того, как военачальники императора Юстиниана Велизарий и Нарсес разбили варваров и завоевали Италию и Сицилию, создав Равеннский экзархат.

Столица уже давно была не в Риме, а в Равенне, окруженной горами и поэтому более безопасной. Население Италии сильно сократилось. Свое дело сделали нашествие варваров, войны, моровая язва и голод. Готы имели обычай брать заложников из знатных римлян и нередко их казнили: один раз был перебит весть римский сенат, в другой раз — 300 юношей из патрицианских родов. Остготский вождь Тотила во время войны с Византией уничтожил чуть ли не половину города, а оставшуюся часть угнал в Кампанию и рассадил по тюрьмам: после этого в Риме 40 дней не было ни одного жителя, и по пустынным улицам бродили волки. Но и после того, как императорские войска отбили город у варваров, положение стало немногим лучше: поля лежали незасеянными, горожане голодали, византийские чиновники грабили жителей и душили их поборами.

Однако самое ужасное было впереди: в 568 году в Италию вторглись ланогобарды. Если другие германцы долго общались с римлянами и были более или менее окультурены (Теодорих был заложником у византийцев и долго жил в Константинополе), то лангобарды оказались дикой ордой варваров, не имевших никакого представления о цивилизации. Один их вид внушал ужас: они наголо брили головы сзади, а длинные волосы перебрасывали на лицо, выкрашенное в зеленый цвет, и переплетали их с косматыми бородами. По вере они были наполовину ариане, наполовину язычники: и те, и другие ненавидели православных христиан и не давали им пощады. Церкви грабили, священников и монахов жестоко убивали, жителей выгоняли в леса. В одном из селений варвары язычники зарезали 400 человек за то, что они отказались поклоняться черепу жертвенной козы.

Лангобарды во главе с королем Альбоином быстро захватили Северную Италию и, оставив в стороне неприступную Равенну, двинулись на юг. Пройдя мимо Рима, они направились в Южную Италию, отрезав «Вечный город» от Равенны и от светской власти.

Последние огоньки

Даже в это мрачное время римская культура не совсем угасла. На Западе появлялись талантливые писатели и богословы, такие, как папа Геласий Первый или Фульгентий Руспийский, продолжавший труды Августина. Эрудит и изощренный диалектик Боэций писал учебники по математике и музыке, по которым потом училось все Средневековье. Кассиодор в своем поместье создал одновременно школу, монастырь и культурный центр, где хранились и переписывались книги, появлялись новые переводы, изучалась медицина, математика и прочие науки.

Григорий Великий (Двоеслов)

В атмосфере хаоса, разрухи и частой смены власти, сопровождавшейся кровопролитием и грабежами, Церковь выглядела единственной неизменной величиной, на которую опирались даже светские власти. В трудный момент Юстиниан поручил управление финансовое и административное управление Римом именно Церкви, поскольку никто не мог сделать это лучше нее. В Риме тогда было немного жителей, селившихся в основном вокруг его крупных базилик, Латеранского дворца и Ватиканского холма. Город был поделен на 7 частей, каждой из которых управлял один диакон.

В это смутное время во главе Римской церкви встал Григорий Великий. Он происходил из знатной и благочестивой семьи: его отец был сенатором и богачом, а среди предков и родных числились два римских папы и несколько монахинь. Мать растила сына в христианской вере и любви к аскетической жизни, но при этом он получил хорошее светское образование, которое всегда ценил. «Если мы не знаем мирской науки, — говорил будущий папа, — то не способны и проникнуть в глубину Священного Слова». По характеру Григорий был человек скорей созерцательный, хотя всю жизнь ему приходилось вести бурную деятельную жизнь, несмотря на плохое здоровье (он страдал водянкой и был очень тучен). Он был еще молод, когда его назначили префектом города, но после смерти отца Григорий оставил этот пост и целиком посвятил себя Церкви. Шесть своих имений в Сицилии он превратил в монастыри, а богатый дом в Риме сделал иноческой общиной, в которую сам вступил как простой монах, чтобы вести жизнь строгого отшельника.

Такой выдающийся человек не мог долго оставаться в тени. Его сделали сначала одним из семи римских диаконов, потом папским посланником (апокрисарием) в Константинополе. Это были крупнейшие должности в Римской церкви: именно из диаконов и апокрисариев чаще всего выходили новые папы. В Константинополе Григорий познакомился со многими восточными патриархами и позже, уже став папой, состоял с большинством из них в личной переписке.

Монашески настроенный Григорий был совсем не рад, когда после смерти Пелагия Второго стал новым римской папой. «По долгу пасторского служения, — жаловался он, — я должен заниматься делами мирскими и, оставив прежнюю прекрасную жизнь, осквернять свою душу тиной земных попечений». Несмотря на это, он оказался прекрасным хозяйственником, который значительно обогатил и укрепил римскую церковь. Будучи добрым христианином, Григорий вел широкую благотворительность и раздавал церковный хлеб голодным. Как хороший политик, он умело лавировал между Византией, которая была далеко, и варварами, которые были близко. Папа одновременно конфликтовал с византийским императором, вел переговоры с лангобардами, откупался от них, командовал обороной города, заключал мир и даже обратил многих лангобардов в православие. При нем Рим действительно стал центром, который ведал обо всем, что происходило в мире, на все влиял и везде произносил свое авторитетное мнение. Григорий отправил в далекую Британию аббата Августина (не Аврелия), чтобы христианизировать англосаксов, подчинил своему влиянию взбунтовавшуюся аквилейскую церковь, привлек на свою сторону церковь Африки. При этом он продолжал вести монашескую жизнь аскета, пребывая в постоянном воздержании и смирении. Самого себя он считал «рабом рабов Божьих» и не позволял себе кланяться, а когда какой-то восточный паломник хотел преклониться перед ним на улице, первым бросился ему в ноги.

Таланты Григория Великого были многообразны и проявлялись в самых разных областях. Благодаря Григорию, собравшему и упорядочившему церковные песнопения, появился григорианский хорал, который называли «песнью ангелов». В православной Церкви до сих пор используют составленную им литургию. Именно при этом папе предположение Августина о существовании чистилища превратилось в католический догмат. Григорий прославился и как автор богословских трудов: он много толковал Ветхий Завет и написал известные «Собеседования о жизни италийских отцов и о бессмертии души». Этот труд называли также «Диалогами», по-славянски «Двоесловиями», отсюда произошло прозвище Григория в православной Церкви — Двоеслов. В «Двоесловиях» папа много писал о подвижниках и монахах, которые в это время уже пользовались широкой славой и стали одним из самых важных и самых поразительных явлений в церковной жизни.

Из «Диалогов» Григория

Один поселянин пришел посмотреть на епископа Констанция, который славился своей святостью и чудесами. Но когда он увидел живого Констанция, он никак не мог поверить, что это тот самый святой: епископ был маленького роста, некрасивый и невзрачный. «Я ожидал увидеть великого человека, а этот и на человека не похож». Услышав это, Констанций с радостью бросился к нему, обнял и поцеловал. «Наконец-то я встретил человека, который увидел меня таким, какой я есть!»

Книга VI. Духовные атлеты

Глава первая. Монашество на Востоке

Причины

Монашество и аскетизм придумали не христиане. Во всех древних религиозных учениях и философских школах существовали течения, считавшие, что для духовной жизни необходимо ограничивать плоть. Стремясь достигнуть внутренней чистоты и просветления, их приверженцы отстранялись от повседневных радостей и забот, подвергали себя мучительным испытаниям, уединялись в лесах и прятались в пещерах. Элементы затворничества и самоотречения можно найти у греческих стоиков, пифагорейцев, неоплатоников, индийских гимнософистов и почитателей Сераписа. Само понятие «аскезы» появилось сначала у эллинов и попало в христианство через труды Климента и Оригена.

Строгий аскетизм практиковали и некоторые иудейские секты. Ессеи жили в замкнутых общинах, напоминавших христианские монастыри, ходили всегда в одной и той же одежде, избегали общения с внешним миром и не имели жен. Когда ессея изгоняли из общины, он умирал с голоду, потому что не имел права питаться за ее пределами. Другие сектанты, «терапевты», раздавали все, что имели, и уходили в египетскую пустыню, посвящая жизнь уединению и молитвам. Они вели строгий образ жизни, питались только хлебом и водой, и то лишь ночью, жили в изолированных кельях и соблюдали полное безбрачие. По образу жизни терапевты были настолько близки христианству, что долгое время их считали первой общиной христиан, обращенных апостолом Марком.

Примерно в то же время в Иудее существовал особый статус «назорейства», который при желании мог получить каждый иудей. Назореи давали обеты воздерживаться от вина, не есть животных, не стричь волос, носить особую одежду и не соприкасаться с мертвыми. Если кто-то умирал в присутствии назорея, ему приходилось начинать исполнение клятвы заново. Апостол Павел не раз принимал такие обеты и даже удостоился от иудеев обвинения в «назорейской ереси». Назореями считали Иоанна Крестителя, апостола Иакова Праведного и самого Иисуса.

В христианстве монашество возникло во второй половине IV века, вскоре после того, как при императоре Константине и его преемниках новая религия стала сначала дозволенной, а затем и обязательной. В это время главным настроением в античном мире был распространившийся повсеместно пессимизм. Римская империя рушилась, варвары наступали со всех сторон, города пустели, имения сжигались, люди гибли и попадали в рабство. Близился конец света, исчезали культура и радость жизни. Лионский епископ Евхерий, бывший сенатор, закончивший жизнь отшельником, писал: «Едва ли есть в мире, чем обольщать нас. Пропала обольстительная наружная красота его… Наступила последняя мировая эпоха, словно старость переполненная тяжкими болезнями. Голод, эпидемии, опустошения войны, всякие ужасы — вот что видели и что видим мы в этот седой век». Проспер Аквитанский, богослов и историк V века, призывал свою подругу к уходу из мира и затворничеству в монастыре, замечая, что «бесчеловечный раздор свирепствует в замутившемся мире, и ты видишь последние дни». На Востоке им вторил Киприан Карфагенский, считавший, что мир исчерпал свои силы и состарился, разрушаясь перед неизбежным концом. Иоанн Златоуст, отвечая тем, кто возражал против монашества, писал: «Я желал бы и сам, чтобы монастыри сделались не нужны и в городах водворилось такое благоустройство, что никому не было бы надобности бежать в пустыню. Но при существующей безурядице, когда города полны неправды и беззакония, а в пустыне зреет обильный плод философии, — вы едва ли вправе обвинять тех, которые указывают желающим спастись выход из этой смуты, и из этой бури приводят их в тихую пристань».

Конечно, не все уходившие в монастыри просто убегали от опостылевшей и оскудевшей жизни. Корни монашества росли из самой основы христианства и питались его духовной и нравственной закваской. Это было прежде всего желание мученичества, всегда горевшее во многих христианах. Христос говорил ученикам, что они будут гонимы в мире, но после Константина христиан уже никто не гнал. Жизнь в империи стала слишком мягкой, слишком благополучной для суровых аскетов, жаждавших испытаний и борьбы, в которых выковывается истинная вера. Ориген считал, что мученичество необходимо как жертва для искупления грехов, а отсутствие гонений — дело рук дьявола. Но если раньше христиане воевали с внешним врагом, то теперь началась борьба внутренняя, еще более важная и трудная, — борьба со злом внутри себя. Поэтому подвижников и отшельников часто называли воинами, борцами за веру, духовными атлетами.

Многих христиан не оставляло чувство, что их повседневная жизнь противоречит учению Иисуса. Монашество для христианской веры не являлось чем-то экстраординарным — оно прямо следовало из заповедей Христа. «Если хочешь быть совершенным, иди, продай все, чем обладаешь, и раздай полученное бедным», — говорил Иисус. «Всякий, кто оставит ради имени Моего дом, братьев, сестер, отца, мать, жену или детей или поля свои, получит за это сторицею и будет обладать жизнью вечной». Правда, Церковь всегда указывала, что эта заповедь годится не для всех и для нее нужно особое призвание. Не каждый христианин может быть монахом, и не все должны ими быть, а только те, кто «может вместить».

Постепенно в христианстве сформировалась идея о двух нравственностях: одной мирской, обязательной для всех, и другой — монашеской, для людей, желающих «быть совершенными». По этим представлениям, с формальной стороны монахи отличались от мирян двумя дополнительными обетами — безбрачия и нестяжательства. Это была не какая-то особая религия, а лишь средство достичь максимального предела веры, целиком отдать себя в руки Бога. Несмотря на всю высоту монашеского призвания, оно не могло быть единственной формой исповедания христианства. Пока существует мир, монашество по-своему ограничено и однобоко, хотя бы потому, что инок добровольно отстраняется от людей и поэтому не может быть ни миссионером, ни пастырем, ни благотворителем. У него особая миссия — дать образец христианской жизни. В царстве суеты и греха монах создает область полной гармонии человека с Богом, островок Царства Божия, который через труд и молитву распространяет свое благотворное влияние на весь мир.

Начало монашества

Первые аскеты, стремившиеся к самоограничению и обузданию плоти, появились уже в ранней Церкви. Это стремление проявлялось прежде всего в целомудрии, воздержании от брака или супружеских отношений в браке. Игнатий Богослов призывал: все, кто может, соблюдайте девство ради Христа. Ориген был строгим аскетом и считал необходимым для христианина не иметь собственности, жить в девстве, не употреблять мяса и вина, много поститься. Блаженней всех тот, говорил он, кто уходит от мира, чтобы всего себя предать Господу.

Следуя этим наставлениям, аскетически настроенные люди стали постепенно отделяться от общества. Желавшие вести совершенный образ жизни собирались вместе и отдалялись от городов и селений, образуя особые сообщества аскетов — аскетерии. Вначале в них жили только мужчины или мужчины вместе с женщинами. Позже стали появляться чисто женские обители для христианок, посвятивших себя девству. Их называли «парфенонами», то есть «девичьими»: это были своего рода коммуны, где женщины все делили поровну и зарабатывали на жизнь своим трудом, в основном ткачеством и рукоделием.

Одним из первых настоящих отшельников и прародителей монашества был Павел Фивейский. Этот молодой богач, живший в Египте при императоре Деции, стал жертвой семейных интриг: собственный зять решил завладеть его состоянием и донес на него как на христианина. Спасая свою жизнь, Павел бежал из города. Поселившись в пещере, возле которой росла финиковая пальма и бил источник, Павел почти сто лет прожил в полной изоляции, не имея никакого общения с людьми. Когда на исходе жизни в его пещеру заглянул другой монах, Павел, уже ветхий старец, спросил у него, есть ли еще на свете города. Этим навестившим его отшельником был Антоний Египетский, которого Церковь считает первым основателем монашества.

Антоний Великий

Неграмотный бедняк, рано оставшийся без родителей, Антоний в двадцать лет оставил свой дом, поселился на краю города в одной из пустых пещер, где хоронили мертвецов, и стал предаваться аскетическим подвигам. Со временем такой образ жизни стал казаться ему слишком мягким, и он удалился еще дальше вглубь пустыни, к заброшенной крепости Писпир, где неподалеку бил чистый источник. Раз в полгода кто-то из горожан приносил ему хлеб; Антоний его высушивал и питался окаменевшими корками, запивая их водой. Средства на эту пищу он зарабатывал своими руками: ломал камыш и плел из него корзины, а потом продавал окрестным лодочникам и купцам.

Постепенно слава об отшельнике распространилась по всему Египту. К нему стали присоединяться последователи и ученики, образовавшие вокруг Антония что-то вроде стихийного монастыря. Когда учеников стало слишком много, он сделал то, что потом часто повторяли многие подвижники: ушел из основанной им обители и отправился с караваном кочевников глубоко в пустыню. Теперь это была уже не монашеская «пустынь», а настоящая пустыня, хотя и не совсем безводная. Здесь, на горе Холзим, откуда открывался широкий вид на Синай и Нил, Антоний подыскал себе красивое место с деревьями и проточной водой и снова начал жить в полном уединении.

Уже при жизни отшельника его аскетические подвиги стали легендой и образцом для подражания. Антоний носил на голом теле власяницу (одежду из грубой колючей шерсти), сурово постился и почти не спал, считая унизительным для человека, что тот вынужден питаться и уступать требованиям плоти. Старец никогда не мылся и избегал воды. С утра до ночи он трудился, чтобы не оставаться праздным и зарабатывать на пропитание. Первое время монахи доставляли ему пищу из ближайшего монастыря, но он попросил принести ему лопату и топор и занялся земледелием, выращивая на грядках пшеницу и овощи.

В отличие от Павла Фивейского, Антоний поддерживал связь с внешним миром и был в курсе всего, что происходило в Египте. За время своего отшельничества он дважды побывал в Александрии, чтобы поддержать православных христиан во время гонений и церковных смут. В городе его встречали как некое чудо: в церковь, куда он пришел, прибежали не только христиане, но и язычники — посмотреть на человека Божия. Многие обращались в христианство чуть ли не одним видом Антония. Даже император Константин написал ему почтительное письмо, прося его мудрых наставлений и советов. Умер он на той же горе Холзим в возрасте 105 лет, попросив завернуть его в шерстяной плащ, подаренный Афанасием Великим.

После смерти Антония остались его слова и поучения, по которым можно судить о взглядах и характере этого отшельника. В Антонии была особенно заметна общая черта всех подвижников — сочетание суровой требовательности к себе с необыкновенной снисходительностью к другим. За многие десятилетия отшельничества он не стал мрачным и угрюмым ригористом, грозящим карами грешникам. Наоборот, даже физически старец выглядел приятно — крепким, бодрым, здоровым человеком, спокойным и располагающим к себе. Он часто улыбался, иногда шутил. Шутливое поведение с монахами однажды смутило одного ученика. В ответ Антоний попросил его натянуть лук; когда тот исполнил его просьбу, старец предлагал тянуть еще и еще, пока ученик не ответил, что этого нельзя сделать, потому что тетива лопнет. Тогда Антоний объяснил, что и с монахами нельзя всегда обращаться слишком строго, иначе они тоже сломаются: «Нужно немножко иметь снисхождения и к братии».

Антоний считал, что подвижник должен следовать своему внутреннему нравственному идеалу, а не советам со стороны. Это самое главное, а чудеса, откровения — второстепенное. Несмотря на свою славу и аскетические подвиги, он всегда сохранял осмотрительность и скромность. «Не полагайся на свою праведность, я знаю монахов, которые пали после многих трудов и дошли до помешательства, потому что понадеялись на дело свое». Но и подвиги не главное — это только средство, чтобы очистить душу и любить Бога. «Я уже не боюсь Бога, но люблю Его. Любовь вон изгоняет страх». Живя в одиночестве, он предлагал записывать свои грехи и дурные помыслы, чтобы лучше контролировать себя: «Пусть письмо заменит нам глаз собрата». Но если ты и согрешил, добавлял он, не слишком жалей о прошлом, лучше иди вперед, иначе чрезмерное покаяние ослабит силы для новых подвигов.

У великого старца был не менее великий послушник — Павел Препростой. В пустыню он пришел, когда ему было уже 60: по преданию, его подтолкнула к этому измена жены. Павел три дня стоял у пещеры Антония без воды и пищи, прося взять его в ученики, но отшельник не соглашался, ссылаясь на то, что старику не место в пустыне. «Лучше иди в свою деревню, дедушка, — уговаривал он Павла, — работай там и веди трудовую жизнь, благодаря Бога». Только на четвертый день, видя, что Павел не уходит, Антоний вышел из пещеры и предложил ему поесть. Поставив блюдо на стол, он приказал Павлу смотреть на еду, не прикасаясь к ней, а сам начал молиться и молился до самого утра. Только на следующий день оба приступили к трапезе, съев по маленькому кусочку хлеба. Так началось воспитание ученика, которое послужило образцом для тех особых отношений между старцем и послушником, которые до сих пор приняты в монашеской среде.

Отшельники и киновиты

Монашеское движение быстро ширилось и росло. В конце IV века уже тысячи людей в Египте оставляли свои имения и дома и уходили жить в безлюдные места. Особенно много монахов селилось в Нитрийской пустыне, или на Нитрийской горе, как ее тогда называли. Это был район соленых озер, где добывали натрий и селитру. Добираться туда было трудно и опасно: по ночам над землей стоял туман, смешанный с парами соли, а днем вода испарялась и селитра твердела под палящим солнцем, усыпая землю острыми иголками, коловшими ноги и рвавшими обувь. Из солончаков шли ядовитые испарения, которыми можно было отравиться насмерть.

Руфин Аквилейский, совершивший путешествие в Нитрию, признавался, что многих отцов-пустынников знал только понаслышке, потому что не решился отправиться в те места, где они обитали: он и так «натерпелся страху», добираясь до Нитрии. В путевом дневнике он описывал, как они шли по пустыне пять дней и ночей без перерыва, умирая от жажды и усталости. Еще три дня путники пробирались через болото, оставшееся после разлива Нила, по пояс в стоячей воде и вонючей тине. Трудная переправа через Нил и озеро Мареотис едва не кончилась кораблекрушением: к счастью, их выбросило на берег. Окрестности были небезопасны из-за набегов варваров и бедуинов. «Однажды, — пишет Руфин, — идя по берегу моря, мы подверглись нападению разбойников. Они гнались за нами на расстоянии десяти тысяч шагов, догнать не могли, но измучили нас до полусмерти». Другое болото «кишело зверьми, особенно крокодилами. Выходя из воды греться на солнце, они, растянувшись, лежали по краям болота так, что их можно было счесть мертвыми, особенно новичку в тех странах. Мы было подошли к ним посмотреть на них и подивиться их громадности, как вдруг, заслышав шорох шагов наших, они бросились на нас и жестоко гнались за нами. Мы с громкими воплями призывали имя Господа Христа, и Его милосердие спасло нас: звери, бросившиеся на нас, вдруг как бы гонимые ангелом кинулись в болото, а мы скорым шагом поспешили к монастырям, вознося благодарность Богу, избавившему нас от столь великой опасности и явившему над нами такое знамение».

Места эти, однако, не были совсем дикими. Первыми на Нитрийской горе появились Аммун и его жена, которые 18 лет прожили в девственном браке, а потом ушли в пустыню. Они поселились отдельно и только два раза в году ходили друг к другу в гости. Позже к ним присоединились другие пустынники, пока в конце концов на горе не образовалось необычное общество, состоявшее только из аскетов и подвижников. Здесь жили «кто как может и хочет»: некоторые со своими учениками, кто-то один, кто-то вдвоем, втроем или целой общиной. Раз в неделю отшельники встречались в церкви, а в остальное время плели корзины и циновки, ходили друг к другу в гости, рассуждали о вере и спасении. Постепенно вокруг Нитрийской горы вырос целый городок, где паломников встречали лавочники и торговцы, делавшие бизнес на монашеской славе. Для странников завели странноприимный дом, где посетители могли жить, сколько хотели, но бесплатно — только в первую неделю: потом их обязывали делать какую-нибудь работу. К середине IV века в Нитрийской пустыне жило уже больше 5000 монахов. У них была своя церковь, где по субботам и воскресеньям служили пресвитеры из соседнего городка.

Кроме нитрийской, в Египте существовала еще более дальняя и суровая пустыня, где монахи жили буквально среди песков. Это место называлось Скетос — отсюда пошло названия «скита», уединенного монастыря, расположенного в безлюдной местности.

Пахомий и его устав

Подвижничество Пахомия, военного по профессии, напоминало своей строгостью воинский устав. Выйдя в отставку, он еще молодым крестился и поселился для аскетических подвигов на правом берегу Нила. Поначалу его жизнь напоминала практику других отшельников, но когда вокруг него собралось много последователей, он не ушел дальше в пустыню, как делали Антоний и другие, а основал «общее житие» — киновию, со своим уставом и правилами жизни. Так на свет появился первый христианский монастырь. Когда монахов стало слишком много, Пахомий основал второй, третий и так далее — всего девять. Настоятелем всех обителей был сам Пахомий, а его сестра одновременно с ним основала несколько женских монастырей.

Устав Пахомия был основан на строжайшей дисциплине. Все поступавшие в монастырь проходили испытательный срок: десять дней они должны были жить за стеной монастыря, падать ниц перед каждым монахом, терпеть поношения и исполнять их приказы. По окончании испытаний новых братьев распределяли в монастыре и селили по трое в одной келье. Двенадцать таких келий образовывали «дом». Дом был как бы самостоятельной частью монастыря: его обитатели вместе молились в будние дни и только по субботам и воскресеньям собирались на общие собрания. Всего в монастыре насчитывалось 30–40 домов, во главе каждого дома стоял надзиратель, во главе монастыря — игумен. К игумену обращались только в важных случаях, в остальном надзиратель мог решать вопросы на свое усмотрение. Сами монахи делились на 24 разряда, каждый из которых обозначался буквой греческого алфавита. Это было не только условным знаком, но и чем-то вроде звания или характеристики, связанных с самой формой буквы. Например, под буквой ἱ значились простые и прямолинейные монахи, под буквой ζ — более сложные и хитрые.

Все монахи были одеты одинаково — во все белое. В комплект одежды входили милоть из овечьей или козьей шкуры, крест-накрест стянутая шнурами, наплечная накидка, льняной пояс и полотняная рубаха с коротким рукавом, называемая левитоном. На голове носили детский колпачок в виде мягкой шапочки черного цвета с пурпурного цвета крестом — символ детской незлобивости и послушания, на эту шапочку крепили специальный значок с обозначением монастыря и дома, в котором жил монах. Внутри монастыря ходили босыми, но в дальнюю дорогу одевали сандалии. Спали всегда полностью одетыми, не снимая даже куколя (капюшона).

В кельях киновитов не было ничего, кроме запасной рубахи с куколем и рогожи на полу. Все остальное отбиралось. Монахи делились по старшинству, которое определялось не по возрасту, а по выслуге лет — кто сколько времени пробыл в монастыре. За проступки старших монахов понижали в младшие. Послушников наказывали за опоздания на службу, за смешки, за перешептывания во время богослужения или за едой. Говорить за обедом запрещалось, все сидели молча, накрывшись куколями, и смотрели только в свою тарелку или в стол. Садились и вставали из-за стола по команде, ходили строем во главе с надзирателем. Нельзя было есть за пределами монастыря: если кто находил на земле съедобный плод, то должен был положить его назад у корня дерева. Не разрешалось заходить в чужие кельи, брать что-нибудь у других монахов, например, книгу, нельзя было даже петь псалмы, если не было приказа надзирателя. Работали, как и ели, тоже молча, потом молча шли в свои кельи. Излишнее рвение не поощрялось, так же, как недостаток рвения: распоряжения следовало выполнять точно, ничего не прибавляя от себя. Одного монаха наказали за то, что он сделал две циновки вместо двух, другого — за то, что он продал изделия монахов дороже, чем приказал ему Пахомий.

За легкие проступки наказывали выговором и покаянием: наказанный брат стоял на службе перед алтарем без пояса, опустив руки и наклонив голову; так же он стоял и в столовой, оставаясь за обеда. Провинившиеся более серьезно получали 39 палок, а злостных нарушителей выгоняли из монастыря. Сам Пахомий первый подавал пример послушания. Он жил как простой монах, подчиненный игумену, и выполнял все его приказы.

Все монахи были грамотны и знали наизусть часть Св. Писания — ту, которую им было предписано выучить. Надзиратель мог в любую минуту вызвать монаха к себе и проверить его знания. По вечерам надзиратели вели с братьями беседы и говорили им поучения.

Питались иноки очень скудно: хлебом, водой, овощами, сыром, смоквами и маслинами. Общее правило было — каждому давать по силе и возможностям, как еду, так и работу. Многие старались подражать в воздержанности Пахомию, который ел очень мало и даже смывал с овощей масло, считая его излишеством. Когда однажды он увидел, как монахи на трапезе с удовольствием ели какие-то плоды, то заплакал над их слабостью. Равняясь на его воздержание, монахи съедали в день по два-три куска хлеба, а до остального только дотрагивались для вида.

Для служб в монастыри приглашались священники со стороны: Пахомий не принял сам и запрещал другим принимать священнический сан, чтобы никто в монастыре ничем не выделялся и не нарушал дух равенства и братства. Церкви в его монастырях нарочно строились грубоватые и некрасивые. Один раз Пахомий построил красивую церковь с колоннами, которая ему очень понравилась, но испугался, что за этим стоит тщеславие, и приказал уничтожить колонны и все украшения.

Глава вторая. Монашеский кодекс

Кто такие монахи

Среди монахов часто возникал вопрос, в чем состоит суть монашеской жизни. Что это значит — быть монахом? «Принуждать себя ко всему — вот в чем состоит дело монаха», — говорил Макарий Великий. Когда тот же вопрос задали Захарии, он бросил на землю свой куколь и растоптал его: «Если человек не сокрушит себя вот так, он не может быть монахом».

Строгий устав киновий, как у Пахомия Великого, не был самоцелью, а только помогал в достижении этой цели. В пустыне место надзирателя занимал старец — наставник и учитель, которому ученик отдавал себя целиком. Послушник полностью отказывался от своей воли, а поскольку сделать это было нелегко, его волю приходилось сокрушать, иногда очень суровыми методами. Одним из них была бессмысленная работа. Антоний Великий поручал своему ученику Павлу Препростому плести пальмовые листья и к вечеру расплетать их снова, иногда он нарочно рвал его одежду и заставлял ее сшивать, или приказывал ему черпать из колодца воду и тут же выливать ее обратно. Однажды он вылил на землю мед и распорядился собрать его по капле ложкой, да так, чтобы не попало ни крупицы грязи.

В ходу были намеренные оскорбления и поношения, чтобы закалять волю и воспитывать смирение. Монах должен был быть как статуя или мумия: Макарий посылал монахов бросать камни в мумии, а потом поклоняться им и восхвалять, показывая им, что и они сами должны быть так же равнодушны ко всему, как мумии. Старцы говорили — чтобы спастись, надо быть как мертвый. Аскеты в буквальном смысле хоронили себя заживо: спали вместе с мумиями, селились в гробах, иногда даже замуровывали себя в гробницах.

Старец мог давать ученику странные приказы. Авва Павел как-то поручил послушнику поймать в пустыне гиену и привести к нему. Когда тот так и сделал, Павел ударил его и сказал: «Дурак, что за глупую собаку ты привел!» Бывало, что ученика посылали красть, и тот выполнял приказ, а потом старец тайком возвращал хозяевам украденное. Один из монахов по приказу старца избивал своего сына и даже бросил его в воду, из которой его пришлось спасать другим. Порой учеников заставляли есть в пост, то есть прямо нарушать христианские заповеди.

Монах не должен был различать, что хорошо, что плохо, где правда, а где ложь: его разум и совесть как бы воплощались в старце, и он слушал его беспрекословно, не рассуждая и не колеблясь. Если старец говорил про испорченную пищу, что она вкусная, ученик повторял то же самое. Авва Силуан как-то назвал пробегавшего мимо вепря серной, и ученик подтвердил — да, это серна. Тот же Силуан однажды показал другим старцам силу послушания своего ученика Марка: он позвал его и отправил с каким-то поручением, а сам повел старцев в келью Марка и показал тетрадь с каллиграфическими надписями, которые тот делал. Оказалось, что при первом же зове Марк немедленно встал и вышел, не дописав даже последней закорючки в букве.

Послушничество было безусловным правилом, доходившим порой до подвига и смерти. Был случай, когда двум монахам наказали отнести смоквы больному отшельнику. В пути они заблудились и умерли в пустыне от голода; когда их тела нашли, смоквы оказались нетронутыми.

Борьба с едой и сном

Одним из главных занятий монахов была непрестанная борьба с едой и сном. На еду смотрели не как на естественную надобность, а как на искушение дьявола, которым он улавливает душу для всякого греха. Это была как бы первая и самая важная линия обороны, взяв которую, нечистый дух уже мог действовать свободно. Поэтому за нее держались особенно крепко. В «Древнем патерике», описывающем жизнь монахов, часто встречаются истории, когда два старца, встретившись, забывают про еду за беседой и молитвой. «Свари-ка нам чечевицы. — Я еще вчера сварил. — А мы разве не ели? — Нет. — Ну, давай поедим». В другом месте рассказывается про инока, который весь день боролся с голодом, а к вечеру, помолившись, увидел, как из его утробы выходит дьявольская сила, заставлявшая его желать пищи. Старцы говорили, что демон насылает на монаха такой голод, что тот может сожрать весь Египет и выпить весь Нил — и не насытиться.

Сама по себе еда казалась монахам делом низменным, почти постыдным. Пимен отправлялся на общую трапезу со слезами, только чтобы не огорчить звавших его братьев. Исидор Странноприимец тоже плакал за столом: «Стыдно мне, разумному созданию, питаться бессловесной пищей». Некоторые старались есть только на ходу, чтобы не считать еду делом. Отшельник мог сидеть с огурцом в руке и не есть его, но сокрушаться уже потому, что испытывает такое желание. Считалось, что если монах даже хлеб и воду вкушает для услаждения, а не по необходимости, он уже грешит. Отца Исайю как-то застали поедавшим соль с водой, и когда он начал извиняться, сурово сказали: если хочешь есть похлебку, отправляйся в Египет, а не живи в скиту. Многие монахи укоряли себя за стакан выпитого вина и потом в наказание себе целый день не брали в рот воды.

В рацион монаха входили зелень, овощи, финики, мелкая соленая рыба. Существовали так называемые паксамы — маленькие хлебцы из ячменя, долго хранившиеся и настолько сухие, что перед едой их приходилось долго размачивать. Считалось, что вполне достаточно есть два хлебца в день. Иногда варили чечевицу с маслом. Но это была самая мягкая диета, многие подвижники не ели ничего вареного и даже хлеба, питаясь одной зеленью. Авва Авраам употреблял только цикорий, салат и петрушку, они заменяли ему даже воду. Старец Савин ел заплесневелую муку. А Постумий пил так мало воды, что у него высох и растрескался язык.

Не менее жестоко велась борьба со сном. Пимен Великий однажды спросил одного монаха, чего тот достиг многократным постом. Тот ответил: «Когда я говорю сну „приходи“, он приходит, а когда говорю „уходи“ — уходит». Однако мало кто из монахов достигал такого совершенства. Антоний по субботам молился всю ночь от захода до восхода солнца, стоя с поднятыми к небу руками. Архип Иерапольский спал на мешке, набитом острыми камнями, положив голову на терновник. Арсений не спал каждую ночь и только под утро говорил себе: «Иди, раб лукавый», — и забывался ненадолго сидя. Он считал, что для сна достаточно одно часа в день. Один монах целых 40 лет спал только сидя или стоя. Другой 40 дней и ночей стоял посреди колючего терна, чтобы не спать. Третий, желая побороть сон, всю ночь висел на утесе: заснув, он бы тут же сорвался и погиб.

Несмотря на эти изнуряющие подвиги — а может быть, именно благодаря им, — монахи были долгожителями. Отшельник Арсений прожил 95 лет, из которых 55 провел в пустыне. Макарий Александрийский дожил до ста. Многие подвижники были не иссохшими слабыми старцами, а силачами вроде аввы Моисея, который как-то связал в один пук и унес на плечах четверых разбойников, пришедших грабить его пещеру. Феодор Фермейский в похожем случае так же легко справился с тремя.

Борьба с чувственностью

После еды и сна похоть была одним из самых сильных искушений. Старцы сравнивали женщину с водой, а монаха с солью: встретившись с водой, соль растворяется и исчезает. Даже стариков, постившихся по сорок лет, порой соблазняло воспоминание о какой-нибудь смазливой девице, которую они один раз увидели в молодости. Отшельник Пахон рассказывал, что, став монахом, двенадцать лет ни днем, ни ночью не мог избавиться от блудных помыслов: ему все представлялась какая-то эфиопка, которую он помнил еще с ранней юности, когда летом она собирала на поле солому. Пахону казалось, что она сидит с ним в келье, и он с ней согрешает. В пустыне монахи совсем не общались с женщинами или говорили с ними на большом расстоянии, например, сидя на разных берегах болота. Это относилось и к самым близким людям, даже матерям и сестрам. Авва Пимен, увидев свою мать, заперся в келье и не пускал ее, как она ни плакала и ни просила дать ей возможность его увидеть. На все мольбы он отвечал: «Лучше встретимся на том свете, чем на этом». То же самое ответила сестра пришедшему навестить ее брату: увидимся в Царствии Божьем.

Плотские мысли нельзя было искоренить, потому что они исходили из поврежденной грехом человеческой природы. Для подвижника важно было не уничтожить искушение, а бороться с ним — молитвой, постом, бдением. Авва Авраам говорил: мы слишком ничтожны, чтобы на нас нападали демоны, мы имеем дело только с собственными помыслами. От помыслов же никуда не деться: это все равно что, распахнув одежду, не впустить в нее воздух. Помыслы остаются до самой смерти, надо только сопротивляться им. Отсутствие искушений считалось плохим признаком — это значило, что ты уже жил во грехе, сам того не замечая.

Для борьбы с чувственным желанием в ход шли разные способы и средства. Одного молодого монаха блудные помыслы донимали так, что он по несколько раз на ночь приходил к старцу, очищая душу покаянием. Старец внушал ему: благодари Бога, что тебя не мучают такие помыслы, как меня, а то бы ты сразу пал. Другой монах жаловался, что слишком слаб и не может бороться с блудным помышлением, даже молитва не помогает, потом что он не чувствует ее силу. Старец ему посоветовал: главное — молись, а польза будет; молитва — это как заклинание, которого не понимает сам заклинатель, зато понимает змея — и слушается. Некоторые старцы советовали относиться к плотским помыслам как к харчевне, из которой доносится сладкий аромат еды: просто вдохни запах и иди дальше. Другие говорили: если бросить одежду, она истлеет; если бросить дурные помыслы, то и они истлеют.

Но чаще всего монахи прибегали к умерщвлению плоти. Один старец замечал, что его никогда не смущали блудные мысли, потому что он все время страдал от голода, жажды и недостатка сна. Другой монах узнал, что женщина, которую он представлял в своих мыслях, умерла; тогда он пошел и выкопал ее из могилы и долго лежал в постели с разлагающимся трупом, чтобы наказать себя за греховные желания. Авва Евагрий зимой всю ночь сидел голым в колодце, борясь с похотью. Другие стояли по пояс в ледяной воде.

От чувственной страсти не защищал и возраст. Один старец, заболев, пошел в город лечиться, хотя его предупреждали, что там он может впасть в блуд. Он ответил, что такого не может быть, потому что все его тело уже высохло и помертвело. А вернулся он в скит с ребенком, которого зачал во грехе с одной из девственниц, помогавшей ему при лечении в городе. Другой старец, Иоанн Ликольский, отказался принять больную женщину, хотя ему было уже 90. Престарелому Сисою ученик однажды предложил переселиться поближе к людям, где не так сурова жизнь. «Веди меня туда, где нет женщин», — ответил тот. Ученику пришлось признать, что только в пустыне их и нет.

Именно в это время возник известный монашеский сюжет, послуживший позже образцом для многих похожих рассказов и легенд, в том числе для «Отца Сергия» Толстого: о том, как блудница соблазняет отшельника. Женщина легкого поведения, наслышавшись о подвигах одного старца, стала похваляться, что сумеет его соблазнить. Придя к нему ночью, якобы заблудившись, она со слезами просила приютить ее и, пользуясь его состраданием, проникла к нему в келью. Тогда его начала одолевать похоть, но, вспомнив про адский огонь, он подошел к свече и стал жечь на ней палец, потом другой и так делал до утра, пока не сжег все пальцы. Женщина, видя это, от страха «окаменела», то есть умерла, но старец наутро воскресил ее, чтобы «не воздавать злом за зло».

Некоторые монахи в борьбе против похоти доходили до полного отчаяния. Пахон нарочно ночевал в пещерах с гиенами, чтобы они его сожрали, и хватал змей, надеясь, что его укусят и убьют. Некоторые убивали себя сами, чтобы не сдаться и победить искушение хотя бы смертью. Один монах заколол себя мечом, другой утопился в реке, третий бросился в пропасть. Но такие самоубийства не одобрялись Церковью и считались проявлением слабости. «Церковь приемлет победителей, а не побежденных», — говорил Амвросий Медиоланский.

Искушения вызывали не только женщины, но и красивые юноши. Одно из наставлений старцев гласило: «Не есть с женщиной и не иметь с ней дружбы; не спать на одном ложе с отроками, если сам молод, ни с братом своим или аввою; не обращаться на себя взора, когда надеваешь одежду». Однажды монах отказался переплывать реку, чтобы не снимать одежду и не видеть себя голым, и Бог перенес его на другой берег по воздуху. Пафнутий не принял в скит молодого Эвдемона, сказав, что в скиту не подобает быть лицу, похожему на женщину. Другой юноша, Захария, с детства рос в ските, но когда повзрослел, его изгнали из-за необычайной красоты. Долгое время он переходил из скита в скит, но его отовсюду выгоняли, пока однажды он не залез в соленое озеро и не просидел там несколько часов, погрузившись по самый нос в раствор селитры. Соль разъела и изуродовала его тело и лицо до неузнаваемости. Когда Захария вернулся в скит, пресвитер Исидор сказал: в прошлый раз ты причащался как человек, а в этот — как ангел.

Между тем порок все-таки проникал в скиты, что видно по многочисленным рассказам в патериках. Эти поучительные истории говорят, однако, не о мерзости греха, а о том, что нельзя осуждать других. Старцы призывали не быть подозрительным и не верить, что брат согрешил, даже если ты видел это собственными глазами. Авва Пимен предупреждал: даже если ощупаете своими руками, все равно не свидетельствуйте. Одному иноку как-то показалось, что его сосед по келье согрешает с женщиной. Он долго терпел, наконец, не выдержал, подошел и пнул их ногой, крикнув: «Хватит уже, наконец!» Оказалось, что это были два пшеничных снопа, которые ворошил ветер.

Тысячи искушений

Иноков искушали не только голод или похоть. Сама жизнь в пустыне была слишком тяжела и сурова, что не вызывать сомнений и соблазнов. Рано или поздно у монахов начинали появляться мысли: а так ли уж нужно их подвижничество? Разве не Бог создал этот мир и нельзя им наслаждаться, в то же время служа Богу и пребывая в блаженстве? Разве другие христиане не имеют дом, жену и семью, не едят вволю, не спят в теплых постелях, не радуются жизни и ее благам — и все же любимы Богом? Так зачем же мы так себя мучаем? Но если уж мы здесь, то разве не позволено нам некое послабление? Мы и так жестоко сражаемся, но если заболели — не должны ли мы вести менее суровую жизнь, даже отправиться в город, где о нас будут заботиться? Не признак ли гордыни — слишком упорствовать в своем намерении? И монахи себя постоянно ободряли, увещевали, напоминали, зачем они здесь, почему этот путь наиболее совершенный и почему дьявол такими мыслями хочет совратить их с этого пути. Старцы говорили, что искушения и тяготы — не зло, а лекарство, от них надо не избавляться, а искать их и побеждать.

Для монаха было хорошо болеть. Говорили, что болезнь — это соль, которой очищаются души перед тем, как уйти к Богу. Твердый воск не может принять на себя печать, пока не размягчится; так и душа, не размягченная трудом и болезнями, не может принять на себя печать Господа. Один старец постоянно болел, но неожиданно выздоровел и расплакался: «Бог оставил меня». Еще одному заболевшему старцу как-то принесли кашицу из сухих древесных почек: съешь, авва, может быть, тебе это поможет. Монах ответил: я желал бы еще 30 лет болеть этой болезнью. Авва Вениамин так распух от водянки, что не помещался в кровать и другие двумя руками не могли обхватить его мизинца. Братья старались на него не смотреть, но он, заметив это, попросил: «Лучше помолитесь, чтобы не болел мой внутренний человек; а от этого тела я, когда был здоров, не видел пользы, и когда болен, не вижу вреда».

Полезны были не только болезни, но и все тяжелое и неприятное: зной, плохая пища, смрад. Авва Даниил нарочно долго не менял воду, где размачивали ветки для корзин, чтобы она дуро пахла и вызывала отвращение. Отшельник мог целыми часами стоять на солнцепеке, сидеть в неудобной позе, отягощать себя большими грузами. Еще лучше было несправедливо переносить обиды, унижения и клевету, принимая все это со смирением. Старший монах ударил младшего за то, что тот опрокинул светильник (на самом деле это сделал дьявол). Младший не стал ни оправдываться, ни возмущаться; он поклонился, попросил прощения и снова зажег лампу.

Пустынников мучили и дьявольские наваждения. Духи зла часто являлись монахов в образе какой-нибудь девицы, эфиопа, зверя, ангела или даже самого Христа. Поэтому отшельники-старожилы ходили по кельям новичков, проверяя, все ли с ними в порядке: боялись, что, искушаемые демонами, они сойдут с ума. Авва Антоний говорил, что демонов не следует бояться: если бы они могли причинить нам вред, то уже давно бы это сделали. Злые духи бессильны, их можно только презирать; правда, они умеют предсказывать будущее, но это связано со скоростью их передвижения. Например, они могут предсказать, кто скоро придет в это место: им ничего не стоит быстро перенесись к идущему далеко человеку и снова вернуться обратно. От них нельзя скрыться, но с ними можно бороться, следя за собой. «Какими демоны нас застают, когда приходят к нам, такими и сами бывают для нас». Чтобы ни говорили и ни делали демоны, они хотят нас погубить, поэтому не надо их слушать, даже если они говорят правильные вещи — например, призывают к молитве или предупреждают об опасности.

Менее тяжело монахам давалась борьба со сребролюбием. Жизнь в пустыне была построена так, что деньги не имели большой цены и мало кому пригождались. В Ските у дверей долго стояла корзина с золотом, которую подарил монахам какой-то богач: все спокойно ходили мимо, не обращая на нее внимания. Тем не менее, деньги у отшельников все-таки водились. Им приходилось продавать свои изделия и иметь казну, чтобы тратить ее по мере надобности на себя и других монахов. К тому же, в их рядах часто оказывались состоятельные люди, которые по привычке продолжали пользоваться благами мирской жизни, удерживая кое-что из прежнего богатства. Приходилось напоминать им, что если кто-то раздает имение, оставляя часть денег себе, тот полагается на деньги, а не на Бога. Когда один сенатор, решив стать пустынником, переселился в пещеру, но приберег для себя дом в городе, старцы ему сказали: ты и сенатором быть перестал, и монахом не сделался.

Там, где были деньги, естественно появлялось и воровство. Такие случаи не раз описаны в житиях пустынников. Однажды Макарий, вернувшись в свою келью, увидел, что ее грабят воры, но притворился случайным прохожим и помог им погрузить добычу на осла. Другого инока ограбили в его келье; когда воры вышли, он бросился за ними, крича: подождите, вы забыли еще этот кошелек! Один сосед-отшельник постоянно воровал у старца, и тому приходилось работать все больше, а есть все меньше. Умирая, он целовал руки вора, говоря: благодаря тебе я иду в Царствие Божие. Проще всех поступил Зенон: в его келье был только мусор, поэтому он не боялся грабителей.

В борьбе с бесчисленными искушениями монахи старались обрести абсолютную свободу. Тогда это качество понимали иначе, чем теперь: свободен не тот, кто может делать все, что хочет, а тот, кто может не делать все, что хочет. Свобода есть прежде всего власть над самим собой, над своими желаниями и страстями. Подвижники как бы проверяли, до какой степени может дойти человеческая воля, ставя перед собой новые, все более невыполнимые задачи. Дело доходило до соревнований отшельников друг с другом: кто сможет больше. Павел Фермийский сокрушался, что какая-то дева-отшельница совершает по семьсот молитв в день, а он — только по триста. Диоскор каждый год назначал себе новое испытание: ни с кем не говорить, никого не видеть, не употреблять вареной пищи, не есть фрукты и овощи и т. д., — и, покончив с одним, тут же переходил к следующему. Макарий Александрийский, услышав, что кто-то совершил какой-то новый подвиг, тут же с жаром принимался делать то же самое. Чтобы уподобиться одному монаху, который ел очень мало хлеба, он придумал свой способ: высыпал свои корки в узкий кувшин и стал есть столько, столько могла достать рука. Старец очень радовался своей изобретательности: «Захвачу, бывало, побольше кусков, а узкое горло не дает мне вынуть их: мой кувшин совсем не давал мне есть».

Но монах всегда понимал, что борьба с плотью — это средство, а не самоцель. Аскетическим подвигам предавались не только христиане. Сохранился любопытный спор греческих философов-стоиков с монахами. Стоики говорили: мы делаем то же, что и вы, постимся, соблюдаем целомудрие, ограничиваем себя во всем, — так чем вы отличаетесь от нас? Монахи ответили: мы можем не только не делать, но даже не думать злого, по благодати Божьей. Другой старец объяснял: дьявол может делать то же, что мы: поститься, потому что никогда не ест, бодрствовать, потому что никогда не спит. И только одного он не может — любить.

Приглашение на обед

Один инок долго и с любовью выращивал в своем садике какой-то овощ. Старец, придя к нему в гости, стал рубить растение своим посохом и рубил до тех пор, пока от него не остался один корень. Инок смотрел на это, не говоря ни слова, а затем дружелюбно предложил: если хочешь, давай его сварим и поедим вместе.

Уединение и молчание

Почти все первые монахи жили в одиночестве. Это считалось необходимым условием спасения. Отцы говорили: беги от людей — и спасешься. Один отшельник не пустил к себе в келью даже архиепископа, объяснив, что если он откроет дверь ему, то придется открывать всем, а тогда он и сам здесь не останется. Арсений внушал своим братьям по скиту: я люблю вас, но не могу быть вместе и с Богом, и с людьми. Тем, кто приходил просить у него совета, он отвечал: если услышите где-то об Арсении, не приходите к нему. Он сравнивал человеческую душу с девицей, которая, пока сидит дома, многим нравится и ее хотят иметь невестой, а когда выходит из дома, становится объектом обсуждения и критики, потому что всем угодить невозможно. Так и душе лучше «сидеть дома», в сокровенности, где она ценней и чище. В миру душа как мутная, взболтанная вода, а в пустыне — чистая, устоявшаяся.

Одним из самых сильных искушений монахов был соблазн уйти в мир или хотя бы переменить место своего подвижничества. Это чувство монахи называли «теснотой». Однообразие отшельнической жизни сильно угнетало, и монаху начинало казаться, что любая перемена будет к лучшему. Поэтому старцы никогда не уставали напоминать о пользе уединения. Когда к авве Моисею пришли за советом, как спасти душу, он ответил: просто сидите в своей келье, она всему научит. Не покидайте кельи, увещевали отцы, не переходите в другие, даже если вам что-то не нравится или мешает: это признак непостоянства и соблазна. Перейдя в другое место, найдешь там то же, от чего ушел. Как дерево, часто пересаживаемое с места на место, не дает плода, так и монах, переходящий из кельи в келью, не даст плода. Один монах каждый день говорил себе: завтра покину эту келью, но не сегодня; и через 9 лет борьбы искушение прошло. Другой инок, часто раздражавшийся на своих соседей, перешел в более уединенное место, но в первый же день в гневе разбил кувшин, случайно опрокинувшийся с водой на землю, и понял, что сбежал зря. Третий, когда сидеть в келье становилось совсем уж невыносимо, выходил и начинал «путешествовать» вокруг своего жилища, а потом возвращался и устраивал сам себе прием, словно вернулся из дальних странствий. Еще одного монаха искушал дьявол, говоря: ты не можешь ни поститься, ни трудиться, так помогай хотя бы больным, иди к людям. Но старец на это сказал: ешь, пей, спи, делай, что хочешь, только не покидай кельи.

Одиночество было необходимо для внутренней сосредоточенности, для молитвы, от которой могла отрывать любая мелочь, даже посторонние звуки. Кто-то из старцев, навестив своих собратьев, живших на берегу озера, удивлялся, как они могут вести отшельническую жизнь, все время слыша шум ветра в тростниках. Ради самоуглубления и духовной концентрации монахи старались вообще не замечать окружающего мира. Например, старец Силуан, поливая сад, накрывал голову капюшоном и не поднимал глаза, чтобы не смотреть на деревья. Отец Элладий двадцать лет ходил, не отрывая глаз от земли, даже чтобы посмотреть на церковь. Мать Сарра 60 лет прожила возле реки, ни разу на нее не взглянув. Евсевий, чтобы не смотреть на красивые окрестности и звездное небо, 40 лет ходил по одной узкой тропинке, повесив себе на шею тяжелую цепь и прикрепив ее к железному поясу, так что его голова от большого груза всегда была наклонена к земле.

С уединением были связаны молчание и отстраненность. Отцы учили: старайся ни во что не вмешиваться, никак себя не проявлять, будь как бы невидимым, мертвым. Ничего не говори, если не спросят, отвечай только «да» или «нет», никогда не спорь и никого не обличай, считая себя грешником хуже всех. Когда к отцу Пимену обратились с какой-то просьбой, тот ничего не ответил, и спрашивавший его ушел с огорчением. Пимена с удивлением спросили: зачем ты обидел человека? Он ответил: потому что все это меня не касается, я умер, а мертвые не разговаривают; пусть не думают, что я нахожусь здесь вместе с другими. Старец Агафон три года держал во рту камень, чтобы научиться молчать. Даниил даже в церкви во время службы прятался за столбом, чтобы никого не видеть и чтобы его никто не видел. А отец Арсений любил повторять: я часто раскаивался, когда говорил, а когда молчал — ни разу.

Неосуждение

В числе самых подкупающих и симпатичных качеств иноков были их человеколюбие и терпимость. Монахи часто проявляли беспощадную требовательность в отношении к себе, но как только они обращались к другим, их суровость превращалась в почти безграничную снисходительность. Никакие осуждения и обличения чужих грехов не допускались: наоборот, за грешников переживали так же, как за самого себя. Высказывания отцов на эту тему неисчислимы. Не осуждай блудника, даже если сам ты целомудрен: ведь Тот же, кто сказал «не прелюбодействуй», сказал и «не суди». Осуждая кого-то за грех, ты сам совершаешь грех. Даже если человек согрешил и отказывается это признать, не надо его обличать: скажи только — впредь не греши, и этим побудишь его к покаянию. Узнав, что кто-то из иноков согрешил, старцы плакали: «Сегодня он, а завтра я!» Когда пресвитер выгнал согрешившего инока из церкви, авва Виссарион встал и вышел вместе с ним, сказав: «И я грешник». А авва Феодор, узнав, что один из монахов ушел из скита и возвратился в мир, заметил: что же тут удивительного? Поражаться надо, если услышишь, что кому-то удалось спастись.

Чужие грехи следовало не только прощать, но и покрывать. На вопрос ученика: «Если я увидел, что мой брат согрешил, должен ли я рассказать об этом?» — старец ответил: если покроешь грехи своего брата, Бог покроет твои. О том же говорит история про монахов, которые пришли к старцу и сообщили, что их брат держит у себя в келье девицу. Старец отправился с ними к брату, и, войдя в келью, увидел большой кувшин, накрытой крышкой. Догадавшись, что инок спрятал девицу там, старец сел на крышку и приказал монахам обыскать келью. Когда они ничего не нашли, он отругал их за то, что они напрасно обидели брата, и ушел вместе с ними, напоследок мягко посоветовав иноку держаться дальше от греха.

Простые и необразованные монахи умели проявлять удивительную чуткость. Авва Иоанн как-то ночью отправился в путь с проводником, который заблудился в темноте, но из стыда не хотел в этом признаться и заводил их все дальше в глубину пустыни. Старец из деликатности не подал виду, что заметил его оплошность: он притворился уставшим и предложил подождать до утра, чтобы на рассвете проводник смог найти верную дорогу. В другой раз один из монахов пожаловался, что не может продать своих корзин, потому что у него кончились для них ручки; тогда его сосед пошел к себе, оторвал ручки от своей корзины и отнес брату, сказав, что они у него лишние. Еще один инок попросил у Бога переселить в него демона, от которого страдал брат, и стал сам страдать вместо него. С тем же чувством сопереживания связана и трогательная забота о заболевших и стариках. На вопрос, кто больше угоден Богу — постящийся шесть дней в неделю или ухаживающий за больными, — старец ответил: даже если постящийся подвесит себя за ноздри, и то не сравняется с тем, кто заботится о больных.

Предаваясь сами жесточайшим подвигам, пустынники удерживали других от излишнего рвения. Не каждому были под силу суровые испытания, и не все обладали безупречной верой. В скитах и пещерах жили слабые духом и немощные плотью. Были монахи-пьяницы: один каждый день делал циновку, продавал ее в городе и тут же пропивал. Были блудники, которые тайно имели жен и даже детей. Были воры, грабившие своих старцев. Были сварливые, которых никто не мог выносить. Авва Исидор нарочно принимал в свою келью самых раздражительных и склочных братьев, которых больше никто не переносил, и смягчал их долготерпением. Некоторые монахи сомневались даже в существовании Бога, а другие — что Св. Дары действительно есть тело Господня. Инока Птолемея демон убедил, что все в мире происходит случайно и нет смысла поститься и ждать воздаяния за свои дела; он все бросил и ушел в город, где предался пьянству и разврату.

У монахов нередко возникал вопрос: что делать тем, кто не способен на лишения и подвиги, но хочет быть монахом? Как мне спастись, обратился инок к отцу Иосифу, если я не в силах переносить страдания, работать не умею, а милостыню подавать не могу, потому что сам беден? Сохраняй чистой свою совесть, ответил старец, тогда и спасешься. Другой монах сокрушался: я много прошу у старцев поучений, но ничего не исполняю; зачем же тогда и спрашивать? «Чтобы очищаться, достаточно спрашивать, а не принимать», — был ответ.

В «Древнем патерике» есть сценка, где несколько братьев приходят к Антонию просить совета о монашеской жизни. Старец напомнил им слова Христа: если ударили тебя по правой щеке, подставь левую. Увы, мы на это неспособны, признались братья. Тогда хотя бы терпите удар в правую, предложил Антоний. Не можем и этого, повторили братья. Тогда хотя бы не платите тем же. И этого не можем… Ну, тогда ешьте кашу, посоветовал им старец, и молитесь Богу, потому что вы очень слабы.

Монахи были снисходительны не только к своим собратьям, но и к мирянам. Отвергая мир для себя, они при этом признавали его творением Божием. Некий старец, увидев поразительной красоты женщину, восславил Господа и пролил слезы умиления: так он обратил себе на пользу то, что должно было послужить его погибели. Другой утверждал, что если душа чиста, можно с радостью слушать не только духовные, но и мирские песни. Такая широта взглядов была, правда, скорее исключением, но общий настрой монахов заключался в том, чтобы ни над чем не превозноситься и ничего не ставить ниже себя.

Смирение

Ничто в монашестве не ценилось так высоко и не давалось так трудно, как смирение. Монах, не обретший смирения, не обретал ничего: все его старания были напрасны. Парадоксальная сложность этого качества заключалась в том, что смирение нельзя было выработать специально: оно было плодом и итогом всех монашеских усилий. По нему, как по вернейшему симптому, судили, как далеко продвинулся инок на пути духовной жизни. Больше того, смирение не могло сознавать самого себя: смиренный не знал, что он смиренен, а ощущал себя просто грешником. Чем больше духовных подвигов совершал монах, тем большим грешником себя считал и тем смиренней поэтому становился. Авва Дорофей приводил в пример знатного и богатого господина, который в своей провинции считает себя первым человеком, в митрополии — одним из последних, а при царском дворе — почти что нищим. Так и монах, приближаясь к Богу, видит себя все более жалким и ничтожным.

Если монах сознавал себя смиренным, он тут же терял смирение, и оно превращалось в свое обратное качество — страшнейший грех гордыни. Отшельники не могли не понимать, что делают что-то исключительное, невероятное, непосильное другим людям, и изо всех сил боролись с тем, чтобы превозноситься и ставить это себе в заслугу. Когда кто-то из иноков хвалился тем, что много постился, старцы говорили: лучше бы ты ел мясо, чем осквернял себя гордыней. Грешить и каяться не так опасно, как считать себя праведником; надо видеть не ангелов, а свои грехи. Поэтому не следует возлагать на себя слишком большие тяготы: если ты не выдержишь, то впадешь в отчаяние, а если выдержишь, то возгордишься. Двигаться к совершенству надо медленно и постепенно, едва-едва, проверяя каждый свой шаг и не думая, что совершаешь что-то великое. Отшельники опасались быстрых успехов, великих подвигов, всяких знамений и видений, якобы свидетельствовавших об их духовной силе, даже явных наград от Господа. Во всем этом заключался большой соблазн. Некоего Валента, возомнившего, что по ночам ему является Христос, монахи держали на цепи и морили голодом, пока он не пришел в себя. Один неопытный инок семь лет молил Бога, чтобы Тот дал ему некий духовный дар, и наконец получил его. Но старец сказал: а теперь моли еще семь лет, чтобы этот дар у тебя был отнят, потому что тебе он не полезен. Тот так и сделал, и дар исчез. Существовал верный способ, как отличить подлинное, небесное видение инока от ложного, посланного лукавым. Скажи иноку, что виденное им был от дьявола: если он станет возмущаться и возражать, значит, видение было ложным; а если скромно признает, что да, от дьявола, потому что ничего другого он и недостоин, — значит, истинное.

Если смирения можно было достигнуть только косвенно и неприметно, то с гордыней боролись напрямую. Ее попирали намеренными унижениями и позором, добровольно сносимой клеветой или хотя бы избеганием какой-либо известности. Отшельники как огня боялись славы, которая могла привести к ним мирских людей и нарушить их уединение, да еще и ввергнуть в пагубу тщеславия. Ради сохранения скромности они прибегали к обману: молились тайком, так, чтобы не показать, что молятся; приходящим к ним давали вина, а сами пили горькую воду с солью; отказывались говорить о вещах духовных, утверждая, что знают только земные и самые низменные страсти. Не будь на людях благочестивым и постящимся, говорили старцы, всегда ешь что дают, не давай повода думать, что ты подвижник. Любой подвиг они считали грехом, если он становился известным. Если кто-то приходил к ним, чтобы посмотреть на их добродетели, они или убегали, или нарочно начинали есть и вести себя так, что люди плевались и уходили. Общий принцип был: или избегай людей, или веди себя как шут, которого все презирают.

Отсюда оставался один шаг до юродства, и он был сделан. На Нитрийской горе обитал странный монах, который ни с кем не разговаривал, а встретив кого-нибудь из братьев, начинал громко смеяться, так что все от него шарахались как от сумасшедшего. Был один старец, который, встречая гостей, нарочно садился у ворот своего дома и пожирал хлеб с сыром, чтобы все его осуждали за чревоугодие. В то же время появились и женщины-юродивые. До нас дошла история о монахине Исидоре, которая притворялась безумной: грязно одетая, она всем служила, бралась за любую работу, почти не ела и молча терпела поношения. В женском монастыре ее считали местной дурочкой: остальные монахини над ней смеялись, постоянно ее оскорбляли, били и издевались, выливая на нее помои. Когда же открылась ее святость, она сбежала из обители, и больше ее никто не видел.

Продавец

Необычность и скандальность поведения юродивых снискала им большую популярность у народа, и предприимчивые миряне научились извлекать из нее выгоду. Некий трактирщик нанял юродивого продавать бобы в кабаке, но вместо этого тот стал их есть и раздавать нищим. Однако причуды блаженного и его известность привлекали в трактир столько посетителей, что хозяин все равно остался в прибыли.

Борясь с гордостью и превозношением, подвижники смирялись до того, что считали себя ниже мирян. В историях пустынников есть немало эпизодов, когда Господь уничижает монахов, превознося достоинства какого-нибудь мирянина. Пафнутий спрашивал у Бога, с кем он сравнялся по своим подвигам, и ангел ему ответил: «Ты подобен одному скомороху, который в соседнем селении теперь промышляет своим искусством ради пропитания». Пафнутий нашел скомороха, который рассказал, что когда-то был разбойником и спас от изнасилования юную деву. Монах сделал вывод: «Не должны мы презирать никого в здешнем мире — будь то разбойник или комедиант, простой ли земледелец, женатый ли человек, купец ли, преданный своей торговле». Антоний Великий обратился к Богу с таким же вопросом: все ли он делает для спасения души или кто-то превосходит его в этом деле, — и Бог указал ему не на другого, еще более совершенного подвижника, а на двух простых женщин, живших в городе. Когда Антоний отправился туда, чтобы узнать, что делают эти женщины и чего ему не хватает для совершенства, оказалось, что свекровь просто много лет прожила вместе с золовкой, ни разу не поссорившись. Возможно, именно отсюда родилась одна из монашеских заповедей: прежде, чем бежать от людей, сначала научись хорошо с ними жить. Монахи ставили выше себя не только мирян, но и всех людей, включая иноверцев и рабов. Кто знает, рассуждали они, может быть, дух Божий в них, а не в тебе? Иеремиты принимали у себя даже манихеев и языческих жрецов и у них находили, чему поучиться.

Обретение смиренномудрия вело к кротости и незлобивости, к умению сносить обиды и отвечать на них любовью и добром. Есть характерный анекдот о двух отшельниках, которые жили в одной келье и никогда не ссорились. В конце концов, один из них заметил: это нехорошо, у всех людей есть ссоры, а у нас нет. Давай устроим распрю: я положу кирпич на землю и буду говорить, что он мой, а ты станешь возражать: нет, мой, и начнется распря. Так они и сделали: первый старец сказал — это мой кирпич, второй — нет, мой; первый ответил — да, он твой, возьми его; и на этом «распря» кончилась.

Чудеса

Несмотря на скромность и смирение, труды и подвиги монахов не оставались без наград. Каждый из выдающихся подвижников обладал каким-нибудь духовным даром и мог творить чудеса. Например, один из старцев умел разговаривать с черепом языческого жреца, расспрашивая его о прошлом; другой не только исцелял больных, но и воскрешал мертвых, предварительно спрашивая, хотят ли они сейчас отойти к Богу или пожить еще. Святой Феодосий мог одним зернышком наполнить целую житницу, а Виссарион превратил морскую воду в пресную и даже остановил солнце, чтобы успеть дойти до ночи к брату. Отправляясь в странствия, отшельники переправлялись через Нил верхом на крокодиле или брели по колено в реке, словно по мелководью; некоторые перемещались на волшебной лодке, мчавшейся с огромной скоростью против течения. Когда старцам нечего было есть, пищу им приносили ангелы: иногда просто хлеб, а иногда небесную еду, вкусив которой, можно было не есть целую неделю. Многие отцы были прозорливы и могли предсказывать будущее: Аполлоний, например, знал помыслы и дела не только тех, кто приходил к нему, но и всех братьев в пустыне. Про него говорили также, что он мог появляться в закрытых помещениях и мгновенно переноситься в любое место.

В пустыне водилось множество зверей, и они часто появляются в рассказах о святых отцах. Сердобольный авва Феона по ночам поил приходивших к нему диких животных — их следами была истоптана земля вокруг его кельи. Макарий однажды излечил слепого детеныша гиены, и мать-гиена в благодарность принесла ему шкуру овцы: ее потом подарили Афанасию Великому и показывали всем желающим как «дар гиены». Многие звери добровольно или по принуждению служили святым старцам: дикие ослы возили на себе утомившихся монахов и их грузы, могилу Павлу Фивейскому выкопали львы, а пещеру отца Аммония охраняли два дракона.

Пустынникам приходилось довольно часто сталкиваться с драконами. Драконы в Египте были ползучие и без крыльев — огромные толстые змеи, источавшие смрад и внушавшие своим видом такой ужас, что немногие могли его выносить. Возможно, что эти твари действительно существовали, по крайней мере, в том виде, в каком они описаны очевидцами. Еще Тит Ливий упоминал о столкновении римских солдат с гигантским драконом или змеей (больше 30 метров) во время Первой Пунической войны. Во многих христианских источниках о драконах говорится как о чем-то обыденном, безо всякой сказочности. Например, Паладий описывал это так: «Когда мы шли по пустыне в полдень, вдруг увидели огромного дракона, как бревно ползущего по песку. Увидев его, мы сильно испугались. Но провожавшие нас братья убеждали нас не бояться, а быть спокойными и идти за драконом. „Увидите, — говорили они, — веру нашу“. Они надеялись убить его собственными руками». По словам монаха, он был длиной в 15 локтей, то есть около 7 метров.

С одним из таких монстров пришлось иметь дело отцу Аммону. Местный дракон опустошал окрестности и убил многих людей. Одного ребенка, сына пастуха, он напугал так, что тот при виде дракона потерял разум; зверь отравил малыша ядовитым дыханием, и его принесли домой без сознания, всего распухшего. За помощью обратились к авве Аммону, который сначала излечил мальчика, а потом смело отправился к логову чудовища. Увидев его, дракон бросился на старца, шипя и дыша ядом, но тот заклял его именем Христа. «И лишь только он сказал это, — рассказывает патерик, — как вдруг ужасный дракон, изрыгнув вместе с дыханием ядовитую пену, с треском лопнул посередине. Поднялось нестерпимое зловоние». Жители поспешили забросать чудище грудами песка.

Разнообразие монахов

Внешность отшельников зависела от того, далеко ли они жили от селений и как сильно предавались аскезе. Классический портрет иеремита — это иссохшее тело, сморщенное лицо, грязная кожа, редкие волосы на лице (борода и усы не росли от плохого питания), дырявая, залатанная и перелатанная одежда, часто власяница из грубого верблюжьего волоса или козьих шкур, иногда просто пальмовых листьев. Старцы говорили: монах должен носить такую одежду, которую никто не взял бы, если бы ее выбросили из кельи.

В Египте волосы предпочитали стричь, кроме совсем дальних отшельников, которые не видели людей и ходили с длинными седыми космами. В Сирии, наоборот, совсем не стриглись. Старец Феодосий отрастил такие длинные волосы, что они волочились по земле, и ему приходилось обматывать их вокруг тела. Испанский подвижник Фруктуоз сидел в пещере голый, до земли обросший волосами, а Лупициний в таком же виде жил в дупле дерева. Из-за постоянного голодания от анахоретов часто оставались буквально кожа да кости. О Евсевии говорили, что за 40 дней поста он съедал всего 15 смокв, хотя был уже 90-летним старцем. В результате он иссох так, что даже пояс на нем не держался и соскальзывал вниз, поэтому пришлось прикрепить его к хитону.

Ведя строгую подвижническую жизнь, старцы скромно признавали, что есть и другие, еще более высокие степени аскезы, которые им недоступны. Пимен говорил, что сам он совсем не монах, но однажды видел настоящего монаха. Как-то во время поста он отправился далеко в пустыню, в места, где никто не жил. После многих дней пути он нашел пещеру, где сидел инок; но когда старец дотронулся до его плеча, тот оказался мертвецом: ветхий и давно высохший, он рассыпался прах. Наконец, возле озерца заметил живого человека, нагого, обросшего длинными волосами и пившего воду вместе с животными. Подкравшись к нему сзади, он схватил его, но тот вырвался и убежал, потому что «не мог выносить человеческого духа». Пимен долго гнался за ним, однако нагой мудрец остановился только после того, как старец снял одежду и сам остался нагим. Пимен крикнул издалека: что нужно делать, чтобы спастись? Человек ответил: беги от людей и молчи, — и убежал.

Другой старец тоже зашел в безлюдные места и услышал из-под земли шепот: там лежала женщина, одетая только волосами, которая уже тридцать семь лет жила уединенно, питаясь одной травой. Таких безымянных отшельников было очень много. Историк Евагрий называл их «пасущимися»: они вообще не имели жилья, скитались по пустыне, питаясь кореньями, как звери. Разучившись говорить, они зарастали волосами, теряли человеческий облик и пугливо убегали, завидев людей. Никто не знал их имен. Они уходили в горы, в глубоко скрытые пещеры, и жили там вместе с гадами, вознося из-под земли молитвы Богу.

Встречались и противоположные примеры: существовал особый род монахов-странников, вечно находившихся в движении и не имевших своего пристанища. Отец Серапион, например, вел очень необычную жизнь: он продавал себя в рабство язычникам и еретикам и, живя с ними, обращал их в христианство. Прибывая в новый город, Серапион спрашивал, кто тут самый лучший подвижник, и учился у него, а если сам был сильнее, то учил других. Таким образом он путешествовал по всему свету, побывав в Греции и Риме.

По характеру старцы тоже были разными людьми: нелюдимыми, резкими, суровыми — и простыми, мягкими, терпимыми. Среди них встречались и широко мыслившие мудрецы, не чуравшиеся философии, и упорные, дотошные однодумы, вроде великого Павмы, который однажды начал наизусть учить Псалтырь, но, выучив только первый стих 38 псалма, задумался, ушел в пустыню и двадцать лет предавался подвигам, стараясь исполнить услышанное слово. Не все отцы проявляли снисходительность и добросердечность, некоторые отличались жестким нравом, доходившим порой до жестокости. Одним из таких грозных пастырей был Шнуди, крестившийся в 9 лет в монастыре Пахомия. Следуя путем своего учителя, Шнуди создавал новые монастыри, помогал бедным, дерзко обличал пороки власти и священников и наводил страх даже на окрестных разбойников. Он славился суровостью своих наказаний: лично бил провинившихся плеткой или посохом и даже забил одного инока до смерти. Фигура этого подвижника была настолько неоднозначна, что о нем мало писали авторы, воспевавшее монашество, поэтому его имя осталось почти не известно.

Монахи и епископы

Убегая от мира, монахи убегали и от церковных должностей. Став священником или епископом, им приходилось жить в миру, среди людей, утратив то внутреннее равновесие и чистоту души, к которым они стремились. Поэтому они всеми силами старались избавиться от архиереев, желавших использовать их для блага Церкви и посвятить в какой-нибудь сан. «Больше всего монах должен избегать женщин и епископов, — писал Пахомий, — потому что и те, и другие не дают ему покоя в пустыне». Иоанн Ликопольский призывал: «Не уходи из пустыни. Здесь никто не может рукоположить в епископа».

Если такое все-таки случалось, монахи сопротивлялись новому назначению как могли. Авва Нетра, поставленный епископом, удвоил свои аскетические подвиги, отшельник Драконтий, также рукоположенный в епископы, ужаснулся, что потеряет все навыки анахорета, и снова сбежал в пустыню. Один епископ решил сделать клириком Саламана, замуровавшего себя в пещере: он распорядился взломать стену его кельи и посвятил в священники. Саламан перенес это, не сопротивляясь и не говоря ни слова, но когда епископ ушел, молча собрал камни и снова заделал стену.

Несмотря на сопротивление, монахов иногда посвящали насильно, и тогда их реакция бывала очень резкой. Когда посланные пришли от патриарха Феофила к Аммонию, чтобы брать его в епископы, тот взял нож и отрезал себе ухо, что по церковным канонам лишало его права быть епископом. Феофил, узнав об этом, с досадой сказал, что посвятил бы его и безносым, и отправил людей снова; но Аммоний уже ждал их с ножом и пригрозил, что отрежет себе язык. Тогда его оставили в покое.

Несмотря на это, монахи и подвижники не раз становились не только епископами, но и патриархами. Одним из самых известных был Иоанн Постник, живший в VI веке. Он служил диаконом в константинопольской церкви, пользовался большим уважением у паствы, поэтому его избрали новым патриархом. Иоанн пришел от этого в ужас и отказывался так настойчиво, что его пришлось силой доставить во дворец. Иоанн был истинный монах, смиренный, аскетичный, с виду весь иссохший и худой, чрезвычайно строгих правил. Но чем строже он был к себе, тем мягче и добрее относился к другим. Мягкость его была такова, что созданные им покаянные правила до сих пор считаются в Церкви образцом снисходительности к человеческим слабостями. Он защищал от преследований даже еретиков. После избрания патриархом власти попросили у него разрешения использовать против еретиков полицию, как было заведено при его предшественнике Евтихии. Иоанн Постник ответил — а вы спросите у него (то есть у покойного) сейчас: если он разрешит, то я согласен. Когда на том же стал настаивать император Маврикий, Иоанн с грустью заметил: «За что их преследовать? Ведь они только следуют своей вере». Пораженный таким ответом, император уступил.

Темные стороны монашества

Подвиги отшельников, их изречения и образ жизни были рассказаны очевидцами, лично побывавшими в описанных ими местах и общавшихся со старцами. Но при всей историчности и правдивости этих сказаний во многом они рисовали идеал монашества, а не его повседневную практику. В церковной истории среди монахов чаще встречались не святые старцы-отшельники, снисходительно милующие грешников, а сомнительные крикуны-бродяги или толпы агрессивно настроенных фанатиков, которые готовы не то что кого-то осудить, а прямо проломить голову камнем или попросту убить. Кажется, что эти люди обладали всеми теми грехами, с которыми так ревностно боролись отцы-пустынники: превозношением над другими, нетерпимостью, узостью мышления, жестокосердием и почти детским легковерием в вопросах веры.

В монашеских обителях собиралось много случайных людей, даже преступников, которые бежали от налогов и от преследования закона. Сбиваясь в группы и бродя между городами, они выпрашивали подаяние, разносили слухи и будоражили народ. При виде этих многочисленных и шумных сборищ само слово «монах» (от греческого монос — один) стало вызывать насмешку. Языческий поэт Паллад с иронией писал:

Если зовутся они одинокими, что ж их так много?

Где одиночество тут, в этой огромной толпе?

Самым худшим проявлением монашества была воинственность, соединенная с фанатизмом. В Египте бродячие монахи представляли грозную силу, что-то вроде мобильной армии, которую использовали в своих целях александрийские епископы. С их помощью Феофил разгромил оригенистов в Нитрийской пустыне. Св. Кирилл Александрийский опирался на них в борьбе с префектом Египта Орестом, который пытался удержать христианскую толпу от еврейских погромов и за это получил от одного из монахов камнем в голову. В V веке в Иерусалиме монахи устроили настоящий бунт и захватили власть в городе, изгнав патриарха Ювеналия и перебив множество людей, в том числе епископов. Жителей они заставляли публично анафемствовать Халкидонский собор и его участников. Только вмешательство армии, разбившей войско монахов, восстановило власть и порядок.

Положение усугублялось тем, что среди монахов большинство были «простецы», люди не только невежественные, но и принципиально презиравшие образование. Считалось, что для спасения не нужны ни знание, ни учение, ни книги. Антоний Великий говорил: «У кого ум здрав, тому не нужна наука». Многие старцы смотрели на книги как на непозволительную роскошь для монахов, хотя и признавали их пользу. Феодору Фермейскому, который держал у себя три книги и давал их читать другим братьям, Макарий заметил: «Ты поступал хорошо, но нестяжательность выше». Феодор немедленно продал книги, а деньги раздал нищим. В монашеской среде процветало такое дремучее явление, как антропоморфизм: представление о том, что Бог чисто физически выглядит как человек. Это мнение особенно широко было распространено в Египте. Есть история про местного христианина — правда, крестьянина, а не монаха, — который каждую ночь ставил за дверью крынку молока, в полной уверенности, что Господь придет и выпьет ее поутру.

Конечно, находилось немало подвижников, которые испытывали благоговение перед книгами (речь идет только о Св. Писании). Они говорили, что один взгляд на книги побуждает к правде и ослабляет грех. Тех, кто не мог уразуметь прочитанного, старцы утешали, указывая на овец, пережевывавших жвачку: «Что не понимаешь теперь, поймешь после». Но в целом люди образованные уходили из монашества: оно было не совместимо с ученой, книжной и творческой жизнью. Для многих иночество становилось только эпизодом, бесценным опытом богоугодной жизни, которая, однако, не могла полностью удовлетворить их потребности: такими были блаженный Иероним, Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст.

Распространение монашества

Монахи постепенно расселились по всему Египту. Существовали целые города — например, Оксиринх, — где жили только монахи. В одном Антинопе, не самом крупном городе, насчитывалось 12 женских монастырей. Греческие и римские паломники и любители аскезы обычно не добирались дальше Нитрийской пустыни, за которой начинались малоцивилизованные, дикие и опасные места: тут царил только Египет. Почти все местные отшельники были египтяне-копты, не любившие «эллинов». Каждый новый монах должен быть выучить принятый у пустынников фиванский диалект коптского языка.

Но монашество недолго удерживалось в границах одной провинции. Уже в IV веке из Египта движение асктетов перекинулось в соседнюю Палестину. Илларион Великий, приехавший в Александрию учиться, увлекся монашеством и, вернувшись домой, устроил близ Газы монастырь по египетскому уставу. Очень скоро в нем жило уже несколько тысяч человек. Епифаний, будущий епископ Кипра, основал монастырь вблизи Иерусалима, в Елевферополе. Со временем обителей становилось все больше — в Вифлееме, в пустыне Фаран, на горе Синай. За Палестиной монашество перекинулось в Сирию: Антиохию, Эдессу и дальше на восток и север.

Студийский монастырь

Одной из новых форм аскезы стало появление обителей неусыпающих, где богослужение шло круглосуточно, без перерывов. Самой известной из них был Студийский монастырь близ Константинополя, основанный богатым горожанином Студием. Монастырь славился своими выдающимися архимандритами, такими, как св. Феодор Студит, и не менее замечательными переписчиками книг. Одному из них, Николаю Исповеднику, греческий язык обязан появлением нового вид почерка — минускула, где буквы были расположены не отдельно, а соединялись друг с другом в сплошную вязь.

Перебираясь на другие территории, монашество изменялось и приобретало новые оттенки. Подвиги монахов многим стали казаться недостаточными, слишком легкими. Отшельники уже не просто жили в кельях, а замуровывались в них на всю жизнь, принимая еду только сквозь маленькое отверстие в стене. Они не просто трудились, а надевали на себя тяжелые вериги и цепи, которыми опутывали себя так, что могли ходить, только согнувшись до земли. Для таких экстремальных монахов даже пост был пиршественной трапезой, а крайнее воздержание от пищи — пределом изобилия. Простое подвижничество их не удовлетворяло, они искали новых, более сильных и невозможных испытаний. Что особенного в том, чтобы бороться с блудными помыслами в одиночестве, сидя в своей келье, где тебя могут соблазнить только собственные мысли? Новые подвижники шли в лупанарии, в женские бани, заключали в объятия нагих девиц — и тем подвергали испытанию свою стойкость в целомудрии. Другие похожим образом боролись с чревоугодием: нарочно готовили вкуснейшие яства и деликатесы, ставили их на стол, но угощали ими только гостей, а сами, глядя, как они едят, не притрагивались ни к одному блюду. Но и этого было недостаточно: ведь, воздерживаясь от пищи, монахи просто следовали своему желанию; поэтому они нарочно принуждали себя есть, преодолевая отвращение к еде, вопреки страстному желанию поститься.

Особенно суровой аскеза была на северо-востоке Византии, в Сирии, Каппадокии и соседних областях. У сирийских отшельников менялся дух аскезы, она становилась темней и суровей, даже грубей. Широко распространились вериги: их надевали на шею, пояс, запястья, локти и ноги. Вместе они могли весить до 60 кг. Умиравших иноков так и хоронили в веригах. Почитание святых здесь тоже было восточным, грубо-вещественным, полусуеверным. Отшельников трогали руками, хватали, пытались оторвать кусок одежды, завладеть их телом — чтобы этим приобщиться к святости. Саламана однажды силой вытащили из кельи и отнесли в деревню, где поселили в какой-то хижине; но в ту же ночь его выкрали и утащили к себе жители другой деревни. Когда заболевшего и беспомощного Иакова несли на носилках в город, по дороге жители вырывали у него волоски «на память».

Об этом Иакове, уроженце Сирии, ходили удивительные легенды. Он прославился тем, что жил под открытым небом. У него не было ни дома, ни постели, он вообще никак не отгораживался от мира, просто спал на голой земле, терпел холод, дождь и зной, питался, чем придется. Зимой в снегопад он всю ночь молился Богу, и утром его откапывали лопатой из сугроба. Вокруг него все время толпились люди, и он часто просил их уйти, говоря, что ведет такую жизнь не для других, а для себя: его покрывают язвы грехов, и ему надо очищать себя молитвой, а не вести беседы. Он страдал от того, что не мог справить нужду на людях, даже когда болел и испытывал в этом острую потребность: приходилось ждать ночи, когда все разойдутся и лягут спать. Вериги он носил на всех частях тела, хотя на вид оно было легким и тонким, как паутина, которую мог унести порыв ветра.

Полихроний, наоборот, не носил вериги, боясь, что от этого слишком возгордится. Вместо этого он взваливал на плечи тяжелый корень дуба и так молился. Варадат сделал из дерева тесный ящик, забрался внутрь и сидел в нем, скорчившись в три погибели. Фалалей, подражая ему, жил над землей в клетке, поставленной на колья; внутри было так тесно, что ему приходилось съеживаться, прижав голову к ногам. Еще одни подвижник обтянул всего себя плотной кожей, оставив только прорези для носа и рта, чтобы дышать, и так стоял посреди поля, вознося молитвы.

Женщины не уступали мужчинам в суровости аскезы. Отшельницы Марана и Кира 42 года жили вместе, затворившись в доме и ни с кем не разговаривая, так что люди даже не знали их голоса. Они носили такие тяжелые вериги, что сгибались до земли, а сверху накидывали покрывала, закрывавшие лицо. Домнина предавалась аскезе в саду собственного дома, построив хижину из стеблей проса. Она принимала всех желающих, даже мужчин, но сама ни на кого не смотрела и не показывала лица, накрываясь с головой покрывалом. Видевший ее Феодорит Кирский писал, что от постоянного поста от нее остались одни кости, покрытые тонкой пленкой кожи. Она говорила неразборчиво и все время плакала.

Столпничество

В Сирии в V веке подвизался знаменитый Симеон Столпник. Еще в молодости, в 18 лет, он истязал свое тело так, что это вызвало ропот его собратьев-монахов. Однажды он крепко обвил себя по голому телу грубой веревкой, которая впилась в него до костей; рубцы стали кровоточить и гноиться, но Симеон не обращал на них внимания, пока настоятель не заставил его омыть и вылечить раны. За крайнюю аскезу его выгнали из монастыря, и он поселился в сухом колодце, где жил со змеями и чуть не умер от голода. Когда же его насильно вытащили оттуда, он начал скитаться, поселился в какой-то горной пещере, где попросил замуровать его в пещере на 40 дней без еды и воды. Его спутники настояли, чтобы он взял несколько хлебов и воду, иначе это будет самоубийство; отшельник согласился; но когда пещеру открыли, Симеон лежал на полу «как мертвый», а вода и хлеб стояли рядом нетронутыми. После этого он каждый год голодал по 40 дней: сначала стоя, затем сидя и, наконец, лежа в изнеможении. Позже он придумал привязывать себя к перекладине и так стоял весь пост.

Проведя три года в пещере, Симеон переселился на вершину горы, где к нему в изобилии стали стекаться паломники и просители, которых он излечивал одним прикосновением. Наплыв людей так досаждал ему, что он выстроил на скале каменный столб высотой в шесть локтей (около 3 метров) и шириной в два локтя и стал жить на нем. Постепенно он увеличивал высоту столпа, пока она не достигла 40 локтей. Симеон проводил на этой площадке все время, зимой в мороз, летом — под солнцем или дождем. Питался он пищей, которую ему подавали снизу: размоченным в воде зерном и сухими фруктами.

Современник, бывший личным свидетелем этого подвига, описывал, как все это происходило. Вокруг столпа собиралась толпа людей. Старец молился, стоя на столпе, то неподвижно, то отбивая поклоны. Кто-то из зрителей пытался подсчитать количество поклонов, досчитал до 1244 и устал. Кланяясь, Симеон каждый раз касался лбом пальцев ног. Всю ночь до рассвета он стоял с поднятыми к небу руками. Вечером подвижник говорил поучения к народу, выслушивал просьбы, исцелял, разрешал тяжбы и споры. Однажды кто-то усомнился, что он человек: не есть, не спать противно человеческой природе; тогда старец пригласил подняться к нему по лестнице, чтобы сомневающийся мог ощупать его тело и увидеть ужасную рану на ноге.

Необыкновенная аскеза Симеона вызвала сомнение и у Церкви. Египетские старцы решили проверить, от кого он берет силы для такого подвига. К нему отправили посланцев, которые потребовали, чтобы он сошел со столба и отправился к святым отцам: пусть даст отчет и объяснит, почему он не идет путем отцов, а придумывает что-то новое. Посланцам сказали, что если он откажется идти, значит, сила его не от Бога. Но Симеон сразу послушно спустил ногу, чтобы слезть на землю, и посланцы ушли, признав в нем человека Божьего.

Симеон прожил на столбе 37 лет (по другим сведениям — 80) и умер, когда ему было уже больше ста. Его жизнь кажется невероятной, но она достоверно засвидетельствована многими историками. После него появилось немало последователей, предававшихся столпничеству. Алипий Столпник жил на колонне, оставшейся от языческого храма, хотя в последние годы уже не мог стоять и больше лежал на боку. Даниил Столпник провел на столбе больше 30 лет в окрестностях Константинополя: от долгого стояния его ноги покрылись язвами, а по утрам от холода он весь покрывался льдом. Были и многие другие столпники — Симеон Дивногорец, Феодосий Эдесский, Лука Столпник, Лазарь Галисийский.

Переход к киновиям

Египетское анахоретство было ядром монашества, и пути от него расходились в две противоположных стороны — смягчения и ужесточения. О более суровых сирийских формах уже говорилось, но движение шло и в обратном направлении. Кроме самого монашества, существовали более мягкие, промежуточные формы аскетизма: сарабаиты, например, жили вне города, но сохраняли свое имущество, гироваги могли переходить с места на место и т. д. Такие послабления позволяли расширить круг аскетов, приобщая к иноческой жизни людей с менее твердой волей и более мирской закваской.

Монашество началось с уединения и отшельничества, но со временем чаша весов стала все больше склоняться к общежитию. По преданию, первый монастырский устав Пахомий получил от ангела, который предписал монахам совершать по 36 молитв в день: 12 днем, 12 вечером и 12 ночью. Когда Пахомий возразил, что это слишком мало, ангел объяснил, что такое число предназначено для слабых: совершенным же совсем не нужен устав, поскольку они живут в уединении, полностью предав себя Богу. В этом ответе уже заключался весь смысл существования киновий. Монахи-одиночки слишком легко могли впасть в соблазн. Общежитие больше подходило для «новоначальных», новичков, неспособных к одинокой жизни.

Процесс «обобществления» монашества заметен уже в отшельнических общинах. Некий Публий так усердно заботился о своих учениках, что ходил по кельям с весами и взвешивал хлеб, укоряя тех, кто держал больше положенной нормы: есть полагалось ровно столько, чтобы не умереть с голоду. Муку он смешивал с отрубями, чтобы она была невкусной и отбивала аппетит, по ночам будил спавших, призывал их на молитву, и т. п. В конце концов, дело кончилось тем, что бдительный отшельник основал киновию.

В IV веке Василий Великий написал «Устав» для восточного монашества, где во главу угла ставились организация и дисциплина, а не аскетические подвиги. Как и для иноков Пахомия, одиночество для монаха-василианца было скорее вредно; наоборот, он все время проводил с братьями, вместе с ними ел, молился, спал, работал. В обителях по уставу Василия много трудились, занимаясь не только земледелием и ремеслами, но и лечением больных, воспитанием детей, заботами о бедных. В то же время граница между миром и монастырем становилась менее резкой: миряне могли приходить в монастырь, а монахи — на время его покидать.

Все это задало монашеству совсем другой тон — спокойный, чинный, лишенный крайностей и несколько рутинный, без поражающих воображение подвигов и необыкновенных ярких личностей вроде Антония, Пимена и т. д. Сами подвижники предвидели это, говоря, что следующие поколения уже не смогут делать то, что делали они. Мир катится ко злу, предрекали они, благочестие падает, скоро наступят времена, когда просто быть добрым станет большей заслугой, чем все аскетические подвиги, которым предавались отцы-пустынники.

Постепенно монашество вошло в более спокойное и правильное русло, подчиненное церковной иерархии. Вне ее монахи становились слишком непредсказуемой и беспокойной силой. Дело дошло до того, что император Феодосий Великий, человек верующий и вполне благочестивый, запретил монахам жить и даже появляться в городах, чтобы не обличать там власть имущих и не бунтовать народ. Зато вместе с Церковью монашество полностью вписалось в структуру государства. Монастыри стали крупными землевладельцами и местом ссылки для неугодных политиков. Их насельники имели право торговать, сдавать внаем дома и даже содержать трактиры (но не стоять в них за прилавком). Случалось, что монахи занимались и ростовщичеством, хотя в целом Церковь это осуждала. Заботясь о государственной казне, некоторые императоры пытались ограничивать влияние монастырей и запрещать их бесконтрольное обогащение, но такие попытки всегда заканчивались провалом. Монашество настолько плотно вросло в мирскую жизнь, что стало неотъемлемой частью государства. Монахи сами образовывали партии и активно влияли на политическую жизнь страны. Авторитетные игумены вроде Феодора Студита становились советниками государей, без которых не принималось ни одно решение, вплоть до объявления войны.

Глава третья. Монашество на Западе

Первые монастыри

На Западе отшельники появились так же рано, как на Востоке. В III–V веках многие аскетически настроенные христиане жили по двое или по трое в собственных домах, отказываясь от брака и имущества и образуя аскетерии. Даже миряне давали обеты соблюдать «духовный брак», то есть хранить целомудрие и после женитьбы. Богач Павлин Ноланский, римский консул и сенатор, раздал все свои имения и жил с женой как брат. Римлянка Азелла с 12 лет почти не выходила из комнаты, не общалась с мужчинами, носила грубую одежду и особое покрывало, как «невеста Христова». Другая римлянка, Марцелла, став вдовой, раздала имение и вела аскетическую жизнь, во избежание искушения не оставаясь наедине с мужчинами, даже если это были священники или монахи.

Но настоящее монашество на северной почве приживалось дольше и труднее. Возможно, дело было в более суровом климате, не способствовавшем уединенной жизни на природе. Первоначальный импульс отшельничества шел с Востока, от людей, побывавших там и рассказывавших о распространении монастырей: Иеронима, Руфина, Сульпиция Севера. В IV веке Амвросий Медиоланский создал недалеко от Милана монастырь по образцу восточных. В V-м Августин устраивал в Северной Африке женские монастыри и сам вместе со всем своим клиром жил как монах. Примерно в то же время Гонорат, представитель знатного рода, поселился у берегов Галлии на островке, покрытом густым лесом и болотами, где кишели змеи, и создал общину отшельников: они расчистили лес, насадили пшеницу и виноград, сплели сети и стали ловить рыбу.

Иоанн Кассиан, друг Иоанна Златоуста, долго живший на Востоке, написал первый монашеский устав на Западе. Он приспособил греческие правила к северному климату, где следовало больше заботиться о теплой одежде и считаться с местными традициями: одеяния египетских пустынников тут показались бы смешными. На Западе, в холодном климате, считалось аскетичным подвигом просто ходить босиком. Августин писал об Алипии, что тот ходил по Италии «босыми ногами, оледеневшими от холода». Существовала целая секта рудипедалов (босоногих), требовавших, чтобы все христиане ходили босиком. От обуви отказывались многие монахи и кающиеся паломники.

Кассиан считал, что излишние аскетические подвиги не нужны, потому что приводят к гордыне, — гораздо важней прилежный труд. Он давал послабления иноками: есть допустимо дважды в день, монастыри можно покидать. Устав Кассиана перекликался с идеями Василия Великого: он предназначался для массового пользовании, не для исключительных личностей, а для средних людей, которым нужна постоянная помощь и поддержка и которых слишком большие испытания могут надломить, а не излечить.

В отличие от неграмотного монашества в Египте, на Западе в монастырях с самого начала ценилась ученость. Патриций Кассидор основал в Италии обитель под названием Вивариум, где монахи полностью посвящали себя науке. Сам Кассиодор писал учебники, посвященные не только богословию, но и светским наукам: арифметике, музыке, астрономии, геометрии, истории, географии и орфографии. Он заходил так далеко, что допускал даже изучение еретических сочинений, цитируя слова Вергилия: «Золото есть и в навозе». В своей монастырской школе он собрал большую библиотеку.

Одним из самых известных основателей западного монашества был Мартин Турский, считавший для себя образцом Антония Великого. По профессии он был военным, но отличался добротой и состраданием: как-то зимой в мороз он одел замерзшего человека, разорвав собственный плащ. Уйдя в отставку, Мартин основал монашеское общежитие близ Пуатье, следуя тем же строгим правилам, что практиковались в Египте: уединенная жизнь, безмолвие, питание один раз в день. Монахи не имели ничего своего и жили за счет милостыни, селились в пещерах или деревянных хижинах и носили власяницу из верблюжьего волоса, подражая Иоанну Крестителю.

Бенедиктинцы

Однако суровый аскетизм Мартина Турского в Европе не прижился, так же, как и аскеза египетских отцов. Монахи жаловались Мартину Турскому: «Было бы бесчеловечно нас, людей галльской нации, заставлять жить по образу ангелов». Гораздо большее влияние на западное монашество оказал итальянец Бенедикт из Нурсии, потомок древнего римского рода Анициев (родился в 480 году). Почувствовав отвращение к светской жизни в Риме, он ушел в отшельники, жил сначала в пещере, куда ему спускали пищу на веревке, потом перебрался в развалины старой крепости, где основал знаменитый Монтекассинский монастырь. Устав Бенедикта Нурсийского был легче и мягче, чем у восточных подвижников, здесь не было никаких аскетических крайностей, требовались только порядок, прилежание и терпение. Бенедикт писал, что хотел создать «школу для служения Господу, где не будет ничего слишком строгого или тягостного». По правилам Бенедикта кандидат в монахи в течение года проходил испытание и давал письменную клятву никогда не оставлять монашеского звания. Монахи считали себя «воинами Господа», которые сражаются в «братском строю». Их служение — это militare, военная служба, для которой требуется беспрекословная дисциплина. Аббат как военачальник, отдает приказ, а монах, как рядовой воин, исполняет его без рассуждений. У аббата были помощники-офицеры: заместитель, называемый приором, и «старшины», руководившие группами из 10 монахов (их называли также «деканами», то есть десятниками).

Важнейшими принципами бенедектинского устава были нестяжание и молчание. Бенедикт требовал с корнем вырывать порок владения чем бы то ни было. «Нельзя обладать даже собственным своим телом или своими желаниями, но следует во всем необходимом надеяться на отца монастыря». Инок отрекался от своего имущества и собственной воли, предавая себя в полное послушание настоятелю. Без его решения монах не мог видеться даже со своими родителями. Если ему что-то приносили, он не должен был к этому прикасаться, пока ему не разрешит настоятель. Говорить разрешалось только в случае необходимости, а шутки и смех не допускались вовсе.

Все делалось в полной тишине, за работой не было слышно даже скрипа пера у переписчика, как будто «в комнате нет ни одного брата», как гласил устав. Слова не произносились вслух, а писались на дощечках или заменялись жестами. Существовал даже особый словарь жестов, разный в разных монастырях. Например, чтобы обозначить хлеб, рисовали в воздухе круг, пирог изображали, чертя на ладони крест, знаком молока был палец, который сосали во рту, а рыбой — линия, проведенная между бровями. Были придуманы специальные жесты, чтобы отличать ржаной хлеб от пшеничного, вино с пряностями — от вина с медом. Язык жестов со временем так разросся и усложнился, что мог соперничать с настоящим языком. Один паломник как-то посетил монастырь, где иноки, дав обет молчания, с необыкновенной легкостью и быстротой общались жестами. Насмотревшись на них, он сказал, что в жизни не видел таких болтунов.

Обитатель монастыря никогда не оставался в одиночестве: сон, еда, работа, молитва — все делалось вместе. Монахи спали в огромных не отапливаемых дормиториях, где для освещения всю ночь горела свеча или плававшая в воске пакля. Постелью служил соломенный тюфяк, на который ложились, подложив под голову набитую соломой подушку и накрывшись одеялом из грубого сукна или козьей шерсти. В кровати лежали одетыми, как солдаты в карауле, чтобы по первому зову аббата встать и идти на службу. Если спавший монах не вставал при первом ударе колокола, его наказывали: он должен был брать в руки фонарь и искать другого проспавшего монаха. Если такой находился, он ставил ему ноги фонарь, и тот перенимал эстафету, пока в конце концов не поднимались все.

Основной девиз был ora et labora — «молись и трудись». Иноки занимались земледелием, корчевали лес, распахивали целину, возделывали виноградники, рыли пруды и разводили рыбу. На огородах выращивали овощи и лекарственные растения, в садах — фрукты. Монахи устраивали пивоварни и винокурни, сыроварни, мастерские, разводили овец, искали дикий мед и заводили пасеки, топили воск, добывали уголь, руду и соль, производили стекло, витражи, черепицу, кирпичи и ювелирные изделия, выделывали кожу, мололи муку на мельницах и пекли хлеб, строили дороги и мосты, ковали железо, осушали болота и прокладывали каналы. И все это при том, что под монастыри отводились самые непригодные земли — лесная глушь, болота, пустоши.

Несмотря на затворнический образ жизни, монахи нередко путешествовали по поручению аббата и делам монастыря. Это были трудные и опасные поездки. Путникам приходилось пробираться сквозь дремучие леса, полные диких зверей и разбойников. Простая переправа через реку становилась головоломной задачей: удобных бродов было мало, а мостов еще меньше. В половодье их затопляло или уносило теченьем, а те, что оставались, находились в таком плачевном состоянии и зияли такими дырами, что переходить по ним можно было только днем, да и то с большой осторожностью.

Из монашеских правил

Если монах проливал Кровь Иисуса (то есть пресуществленное вино) на пол, то должен был смыть его водой, а воду выпить. Если же вино капало на одежду, то ее стирали, а воду после стирки выпивали.

В монастыре валломброзианцев готовившиеся к постригу монахи (новиции) должны были голыми руками вычистить свинарник, а потом три дня молча и неподвижно лежать на полу, вознося молитвы Господу.

Поступление монаха в монастырь считалось днем его рождения, поэтому каждый год в этот день эконом приносил ему стакан вина.

Распорядок дня

Монахи ложились спать около 7 вечера. В полночь они вставали на всенощную, в половине третьего снова ложились спать, но через полтора часа уже поднимались на утреню. Ночные часы считались самыми подходящими для молитвы: в это время везде царят тишина и покой, дух светел и молитвы легко летят к небу. К тому же по ночам все остальные спят и никто не молится — монахи заполняли этот пробел. Когда корабль французского короля однажды начал тонуть в море, он закричал: нам бы только продержаться, пока монахи не встанут на утреню, их молитвы нас спасут! В монастырях не топили, поэтому температура зимой по ночам опускалась до минус 15 градусов. Исключение делалось для храма: когда было слишком холодно для богослужений, в церковь приносили железный шар, наполненный горящими углями.

После утрени монахи спали еще примерно час и в 6 утра начинали уже настоящий день. За утренним туалетом следовала личная молитва, потом первый из так называемых «часов» — специальных молитв, обязательно читавшихся в течение дня. После часов начинался капитул — общее собрание монастыря. На нем рассматривались административные и хозяйственные дела, затем происходил «обвинительный капитул», где монахи каялись в совершенных ими проступках или прегрешениях. На обвинительном капитуле монахи не только каялись в своих грехах, но и обвиняли в них других. Существовал даже специальный «шпион», который следил за монахами и записывал их прегрешения. Кающийся монах приходил в капитульный зал босым и обнаженным по пояс, обвязав вокруг тела рукава рубашки и накинув на левую руку подрясник. Протянув настоятелю розги, он простирался перед ним на полу и просил прощения, а потом получал удары розгами соответственно наказанию. Службы он проводил, простершись ниц или стоя, как изгой, у дверей церкви, пищу ел без благословения, не мог петь и читать тексты вместе с другими, целовать Евангелия и причащаться. В особых случаях монаха помещали в тюрьму, темную яму без окон и дверей, иногда с кандалами на ногах.

В 7.30 наступало время утренней мессы, дальше следовали личная молитва, снова часы, работа до половины двенадцатого, опять часы и ровно в полдень — первая трапеза и час послеполуденного отдыха. Питались бенедектинцы скудно, но все же лучше, чем восточные отшельники. «Если киринеянин (Киринея — греческий город в Северной Африке) способен питаться лишь вареными травами и перловым хлебом, то к этому его приучила природа и необходимость, — говорили братья. — Но мы, галлы, не в состоянии вести ангельский образ жизни». Во время постов монахи ели один раз в день: эта трапеза происходила в первой половине дня и называлась prandium (завтрак или закуска). В постные дни, то есть понедельник, среду и пятницу, подавали вареные бобы и овощи, два яйца и кусок сыра, в остальное дни недели к этому добавлялась еще три яйца. Каждый день монах получал небольшую порцию хлеба и вина, которое разливали в специальные сосуды — «юсты» (что значит «справедливость») сразу на двоих человек, поэтому братьям приходилось пить из него по очереди. Когда посты заканчивались, к прандиуму добавлялась cena (обед) — вечерняя трапеза, состоявшая только из фруктов и хлеба.

С 2 часов дня примерно до половины пятого время отводилось часам и работе. Псалмы пели постоянно: когда шли на работу, когда возвращались и когда работали. Но со временем монахи все меньше уделяли внимания физическому труду и все больше — молитве. По уставу их долг был «утешать бедных, одевать нагих, помогать несчастным, поддерживать сокрушенных сердцем», а не работать. Поэтому вместо монахов в монастырях трудились конверсы, то есть «обращенные», — миряне, давшие обет во всем помогать монахам и служить им своим трудом. Их также называли barbate, «бородатыми», потому что, в отличие от монахов, они не брили бороды, и illiterati, «неграмотными», поскольку они не умели читать и не могли принимать участие в пении и чтении священных книг.

Около пяти начиналась вечерня, в половине шестого происходила вторая трапеза (кроме постных дней), в 18.00 — повечерие и отбой.

Огненная постель

Однажды кто-то из придворных, чтобы скомпрометировать святого Гильома Верчельского, подослал к нему блудницу, которая пообещала его совратить. Святой сделал вид, что готов уступить ее желанию, и сказал, что согласится с ней согрешить, если она ляжет на его постель. Он отвел ее в свою келью и показал ложе, полное горячих угольев: на них он и спал, умерщвляя свою плоть.

Болезнь, смерть и добрые дела

Больные монахи попадали в лазарет, где кормили гораздо лучше и даже давали мясо. Поэтому пребывание в лазарете рассматривалось как падение, и попасть туда было трудно. Заболевший должен был на собрании капитула попросить прощения за свою слабость и объявить: «Я болен и не могу следовать правилам жизни общины». Настоятель давал ему два-три дня отдыха, и если после этого монах по-прежнему чувствовал себя больным, он снова объявлял, что болен, и получал возможность лечь в лазарет. Через три дня, если улучшения не наступало, приор монастыря лично приносил ему мясо. Все это время монах считался как бы отверженным, не мог причащаться и присутствовать на службах. После возвращения он снова просил у капитула прощения за невоздержанность в пище и проходил покаяние, прежде чем вернуться к монашеской жизни.

Многие монастыри держали больницы не только для себя, но и для бедняков, где их лечили бесплатно. Раз в неделю монахи ходили по деревням и выясняли, нет ли где одиноких больных, нуждающихся в помощи, и если такие находились, навещали страдальца, расспрашивали о его нуждах и старались их удовлетворить. Некоторые ордена целиком посвящали себя уходу за больными, прокаженными и умалишенными или погребали умерших от чумы. Были и дома для престарелых, богадельни для инвалидов и ветеранов, доживавших в них свои дни. Вообще, монастырская жизнь имела свои преимущества, которые для многих делали положение монахов почти завидным. Несмотря на жесткую дисциплину, они чувствовали себя свободней, чем большинство мирян. Иноки были сами себе хозяева и работали только на себя: они подчинялись лишь аббату, который сам подчинялся уставу монастыря. Их учили грамоте и письму, давали зачатки науки и культуры, расширяя кругозор до пределов, недоступных обычным жителям Европы. Монастырские стены и христианское благочестие защищали от разбойничьих набегов и междоусобных войн. Благодаря развитым хозяйствам монахи всегда имели достаток и не боялись голода. «Хорошо живется под посохом аббата», — говорили в Средневековье.

Именно в монастырских стенах, словно оранжерейный цветок, процветало редкое в то время качество, которое можно называть современным словом «гуманность». Внимательное и заботливое отношение к личности, прямо идущее от христианских заповедей, благоговейно соблюдалось монахами, по крайней мере, с внешней стороны. Собиравшимся у ворот нищим регулярно раздавалась милостыня, часто спасавшая их от голода. В странноприимных домах, или домах для бедняков, всем постояльцам бесплатно давали хлеб и вино в таком же количестве, в каком они полагались самим монахам. Для паломников и путешествующих устраивались гостиницы, где по уставу любого странника следовало принимать как самого Христа. Некоторые состоятельные аббатства даже выкупали пленных христиан у арабов и берберских пиратов.

Сходные принципы действовали и внутри монастыря. В уставе св. Бенедикта говорилось, что если хочешь кого-то наказать, сначала поставь себя на место совершившего проступок, а потом наказывай его так, как наказал бы сам себя. Всегда лучше переборщить с мягкостью, чем с суровостью. Даже обличать грешника надо деликатно, чтобы «поправить», а не «поранить». В отношениях между монахами должны проявляться смирение и учтивость. Младшие встают перед старшими, предлагая им свое место, но имеют право им возражать и высказывать свое мнение, только без высокомерия. Старшие должны выслушивать младших ласково и уважительно. Никакие грубые и бранные слова не дозволяются. Надо напомнить, что все это говорилось и делалось в то время, когда нравы повсеместно были безобразно грубыми и дикими.

Смерть в эти суровые времена всегда стояла рядом, и монахи были готовы к ней лучше, чем кто-либо другой. Чтобы помнить о смерти, они ставили у входа в церковь гроб или выкапывали могильную яму и каждый день бросали в нее горсть земли. Когда монах умирал, всех созывали к его кровати; на полу расстилали власяницу, посыпали сверху пеплом фигуру креста и укладывали на него умирающего. Инок прощался с братьями, целуя их и прося прощения за все, чем перед ними согрешил, а они вполголоса пели Символ Веры. Если агония затягивалась, кто-нибудь один оставался у его ложа и читал о Страстях Господних.

После смерти монаха обмывали, помазывали маслом и облачали в новую одежду, окропленную святой водой и окуренную ладаном; на лицо ему опускали капюшон. Его клали на доску, и братья, оставив все дела, бодрствовали вокруг покойного до момента похорон. Часто тело опускали прямо в землю, без гроба, завернув только в белый саван; над могилой ставился простой крест, без имени и дат; иногда на нем писали какое-нибудь изречение, вроде: «Ныне прах и пепел». Монахи пели молитвы и псалмы, потом возвращались в монастырь, гасили свечи и облачались во все черное; колокола надолго умолкали. Ежедневную порцию пищи монаха после его смерти в течение месяца (а иногда и года) раздавали беднякам. Тридцать дней ежедневно служились поминальные службы, а по соседним монастырям рассылались скороходы, чтобы известить о смерти брата. В каждом монастыре к извещению о смерти дописывались соболезнования, душеполезные изречения или хвалебные стихи покойному: получался огромный «свиток мертвых», доходивший до 20 метров в длину.

Книги

Особенно много времени монахи уделяли переписыванию рукописей, переплету книг, раскрашиванию книжных гравюр и сличению переписанных копий с оригиналами. В день монах мог переписать от трех до шести листов «ин кварто» (сейчас это называется формат А2). На переписку Библии уходил целый год.

За всю жизнь переписчик копировал около 40 книг. В некоторых монастырях переписыванием занималось три четверти монахов, а в скриптории одновременно работали десятки иноков. Среди них существовала своя специализация: одни изготавливали пергамент из телячьей, свиной или козьей кожи, другие шлифовали кожу мелом и пемзой, третьи разлиновывали страницы киноварью, четвертые писали собственно текст гусиными или лебедиными перьями, обмакивая их в роговые чернильницы, пятые занимались корректурой, шестые рисовали миниатюры. Для переписки использовались красные и черные чернила, которые делали из капустного сока, купороса и чернильного ореха, смешивая их с гуммиарабиком и варя на огне с добавлением пива или вина.

Труд переписчика был очень тяжким, он считался разновидностью аскезы: говорили, что каждая написанная буква снимает с монаха один грех. В промозглых комнатах, при свете тусклого огарка или коптящей тряпки, смоченной жиром, прищурившись и согнув спину, монахи выводили бесконечные, никогда не кончавшиеся строчки: за одной книгой сразу следовала следующая, и так всю жизнь, пока не садилось зрение и не отказывала спина. В старинных книгах можно найти жалобы или призывы, написанные монахами на полях: «Дорогие читали сего труда, прошу вас, не забудьте о том, кто переписал его: это был несчастный брат. Он страдал от холода, а по ночам ему приходилось переписывать то, что он не успел сделать при свете дня». «Будьте осторожны при обращении с рукописью. Вы не знаете, что такое писать! Это тягчайшая повинность: она сгибает вам спину, ослабляет глаза, портит желудок и ребра. Молитесь о бедном Рауле»

Счет книг в монастырских библиотеках шел в лучшем случае на сотни. Поэтому монахам их выдавали сроком на 10–20 лет. Книги были так дороги, что их приковывали цепями и старались не брать с собой в другие монастыри. Во время пожаров или нашествия варваров спасали прежде всего книги. Монахи Монте-Кассино в момент бегства бросили тело настоятеля, зато унесли книгу с уставом монастыря.

Благодаря монастырским переписчикам сохранились труды Тацита, Сенеки, Тита Ливия, Апулея и многих других римских писателей. Некоторые ученые монахи страстно любили книги и целеустремленно собирали огромные библиотеки. Учитель богословия в Реймсе Герберт, ставший впоследствии римским папой под именем Сильвестра Второго, писал турскому аббату Эбербарду: «Я всеми силами стремлюсь создать библиотеку. В течение долгого времени я за большие деньги покупал в Риме и других областях Италии, в Германии и Бельгии рукописи различных авторов. Мне в этом помогали своим благорасположением и рвением мои друзья в каждой из этих провинций. Позвольте попросить вас оказать мне ту же услугу. В конце моего письма перечислены имена авторов, копии чьих произведений я желал бы получить. Я передам для переписчиков пергамент и необходимые деньги, согласно тому, как вы прикажете, и вечно буду помнить о вашем благодеянии».

Благоговейное отношение к книгам еще не означало, что все монахи были большими любителями чтения. Если в трапезной предписывалось надвигать капюшон, чтобы никто не видел, кто и сколько ест, то в библиотеке, наоборот, требовалось не опускать капюшон на глаза: под видом чтения монахи могли сладко спать.

Образование

До появления светских университетов все, что было связано с образованием, литературой и наукой, сосредотачивалось в монастырях. В монахи шли в основном представители аристократических семейств, люди благородные и знатные, получившие образование еще старого, римско-языческого образца. Культура в то время существовала только островками, чаще не в городах, а в поместьях магнатов-богачей, изолированных от внешнего, разоренного и неустроенного мира, погрязшего в варварстве и беззаконии. Эти люди создавали мощные укрепленные замки, содержали собственную армию и жили сами по себе, словно владетельные князья небольшой страны. Сохраненная ими культура переносилась в монастыри, где, в отличие от восточного монашества, высоко ценились знания и книги.

Монастырские школы долгое время были единственным источником просвещения в Европе. Существовало правило, по которому каждое аббатство должно было иметь свою школу, где «дети могли бы научиться чтению Псалтыри, счету, пению и письму». Учили всех желающих, и мальчиков, и девочек, причем бесплатно. Некоторые дети учились прямо в монастыре — их называли облатами, «пожертвованными», потому что родители отдавали их в монастырь во младенчестве как дар, часто сопровождая его каким-нибудь материальным или денежным подарком. Судьба этих младенцев была предопределена заранее: вырастая, они становились монахами, не зная никакой другой жизни, кроме монастырской. Иногда аббаты сами искали среди бедноты талантливых и умных детей, проявлявших способности к чтению и письму, и брали их в монастырь с согласия родителей. Детство облатов было суровым, они воспитывались в строжайшей дисциплине, никогда не бывая наедине с собой и даже вдвоем с кем-то другим, включая учителя: дети ходили только парами в присутствии наставника. Им запрещалось что-либо передавать друг другу из рук в руки или брать вещи у других, не считая великого приора и самого аббата. За малейшую провинность их секли розгами, а постоянных нарушителей связывали, сажали в карцер и морили голодом. Правда, жестокость иных настоятелей все же осуждали: самого Бернона, основателя Клюни, называли «живодером, а не воспитателем».

Кроме монастырских, в это время существовали более крупные и продвинутые епископские школы. Здесь дети аристократов и талантливые юноши изучали «семь свободных искусств», традиционно поделенных на тривиум и квардривиум: в первый входили грамматика, риторика и диалектика (иногда к ним добавляли логику), во второй — музыка, арифметика, геометрия и астрономия. Из других предметов преподавали медицину, право и богословие. Епископские школы открывались в крупных городах — Шартре, Туре, Реймсе, Орлеане, Кельне, Страсбурге, Париже, становясь средоточием не только церковных, но и светских знаний, и зародышами будущих университетов.

Ноты

Названия нот в нотной грамоте появилось в XI веке благодаря бенедектинскому монаху Гвидо д’Ареццо. Он придумал обозначать ноты первыми слогами строчек из латинского гимна св. Иоанну Крестителю, сочиненного на рубеже VIII века Павлом Диаконом, где каждая музыкальная фраза начиналась на тон или полтона выше предыдущих:

UT queant laxis — ут

REsonare fibris — ре

MIra gestorum — ми

FAmuli tuorum, — фа

SOLve pollute — соль

LAbii reatum, — ля

Sancte Ioannes. — си

Позже «ут» был заменен на более удобный для пения слог «до».

Остров монахов

Одной из ключевых стран, сыгравших важную роль в христианизации Европы, была Ирландия, ставшая на долгое время центром миссионерства и богословской учености. В VI веке здесь уже существовало большое количество монастырей, почти в каждом из которых имелись библиотека и скрипторий, где переписывались книги, в том числе языческие. Христианство в Ирландию занесли галльские монахи, в изобилии населявшие Францию со времен Мартина Турского, но официальным крестителем этой страны считается св. Патрик. Сын богатых римлян, в 16 лет он был похищен бандитами из собственной усадьбы и продан в рабство в Ирландию, где долго работал пастухом. Хозяева в насмешку дали ему прозвище Патрикий (то есть патриций), или Патрик. Бежав обратно к франкам, он несколько лет обучался в монастырях и вернулся в Ирландию уже как миссионер.

Из Ирландии христианство распространилось Британию и, с обратной волной миссионерства, вернулось в Галлию, получившей как бы второе крещение благодаря еще одному выдающемуся проповеднику, св. Колумбану. Родившись в одном из ирландских монастырей, Колумбан (что значит Голубок) посвятил свою жизнь миссионерским странствиям и основал множество монашеских общин в Бургундии, Нейстрии, Австразии и Лангобардском королевстве. «В то время, — писал его биограф, — христианская вера то ли из-за обилия внешних врагов, то ли по небрежению епископов почти исчезла в тех краях. Люди только и помнили, что символ веры, а о спасительной благодати и борьбе с грехами плоти помышляли лишь немногие». Большинство местных жителей были уже крещены, но ирландцы вдохнули в христианство новую жизнь благодаря своей безупречной нравственности и искренности веры. В них была такая сила братской любви и такое терпение, такое стремление к кротости и дружественности, что нельзя было сомневаться: Бог жил среди них.

Колумбан был высоко образованным человеком, хорошо знал античных авторов — Вергилия, Горация, Сенеку, — и еще лучше разбирался в христианской литературе. Он составил новый монашеский устав «Regula monachorum», который славился своей строгостью, и разработал подробную систему церковных наказаний для христиан с учетом степени вины и сана согрешившего: простые миряне наказывались легче, чем монахи и, тем более, епископы. «Болтуна следует наказывать молчанием, — писал Колумбан, — неуемного — кротостью, прожорливого — постом, сонливого — бодрствованием, гордого — темницей». Епитимья заключалась в церковном покаянии с временным отлучением от Евхаристии, дополнительных постах, ограничении в пище вплоть до хлеба и воды, раздаче милостыни, ссылке. Предусматривались наказания за колдовство, ложные клятвы, кражи, драки (если с кровью — более суровые), зоофилию, пьянство, потерю Святых Даров, мастурбацию, общение с еретиками и неприличное обнажение во время совместного мытья. В отношении блуда принималось во внимание, молод ли монах или мирянин, женат он или нет, осуществил ли он свой замысел или только хотел, но не смог, потому что ему отказала женщина.

Колумбан был не только миссионером, но и реформатором: он первым предложил ставить во главе монастырей не епископов, а аббатов, и ввел на Западе личную исповедь вместо общей (на Востоке то же самое сделал Василий Великий). Существует предание, что именно этот святой придумал обычай украшать елку на Рождество. Германцы в день зимнего солнцестояния продолжали почитать свое священное дерево — ель, а Колумбан мудро сохранил этот обычай, придав ему христианскую символику и украсив ели вифлеемской звездой, крестами и свечами.

Перед смертью Колумбан написал монахам Люксейльской обители прощальное письмо, своего рода манифест миссионерства. «Куда бы Бог не послал вас — идите, и множество святых произойдет от вас. В конце концов, в бедах наших нет ничего нового… Без врагов не будет битвы, а без битвы — венца победителя. А где идет битва — там есть место и для отваги, и для мужества, и для терпения, и для верности, и для мудрости. Без борения стяжать можно разве что отчаяние и невзгоды. Итак, без боя не станешь победителем. И добавлю я — невозможен почет без свободы».

Примеры наказаний по Колумбану

«Если какой клирик совершит человекоубийство и умертвит своего ближнего — пусть 10 лет в ссылке кается.

Если кто совершит величайшее падение и породит сына, — исполняет 7 лет епитимьи на чужбине на хлебе и воде.

Но если кто предается разврату, как делали содомиты, — пусть 10 лет епитимьи, 3 первых на хлебе и воде, 7 других воздерживается от вина и мяса, и пусть никогда не ночует с кем-либо другим.

Если же кто совершит разврат именно с женщинами, но не порождает ребенка и об этом больше никто из людей не знает, если клирик — 3 года, если монах или дьякон — 5 лет, если священник — 7, если епископ — 12 лет».

Ученые и путешественники

Ирландское богословие многими своими нитями тянулось не к Западу, как можно было ожидать, а к далекой Византии. Из-за увлечения греческим неоплатонизмом и восточными отцами Церкви ирландцев даже прозвали «греками» и «александрийцами». Самым знаменитым из таких «греков» был Иоанн Скотт Эуригена, утонченный философ и богослов, живший в IX веке. В молодости он бежал из Ирландии от набегов норманнов и долго работал в так называемой Палатинской академии — придворной школе франкского короля Карла Лысого. С этим просвещенным королем его связывали дружеские, почти запанибратские отношения. Известен эпизод, когда Эуригена пролил за столом вино, и сидевший напротив Карл Лысой шутливо спросил: «В чем разница между скоттом (то есть ирландцем) и скотом?» Философ рассмешил его своим ответом: «Они сидят по разные стороны стола».

Эуригена знал не только латынь, но и греческий, он мог переводить такие сложные тексты, как теологические труды Дионисия Ареопагита, Григория Нисского и Максима Исповедника. В своем знаменитом трактате «О разделении природы» Эуригена, опираясь на учение неоплатоников, утверждал, что мир создается Богом из идей-логосов, которые затем воплощаются в конкретные вещи, а те, в свою очередь, снова возвращаются к Творцу как к своему первоисточнику: так происходит круговорот бытия и Бог познает Себя через собственное творение. В XI веке учение Эуригены было осуждено Церковью, но его идеи оказали большое влияние на западное богословие, превратив его из чисто практического в отвлечено-философское и заложив основу расцветшей позже схоластики. «Истинная философия есть истинная религия, и обратно, истинная религия есть истинная философия, — писал Эуригена. — Никто не восходит на небо иначе, чем через философию». Он считал, что разум и наука так же важны, как вера, они должны подтверждать авторитет вероучения, а не подчиняться ему слепо.

Кроме высокой учености, для ирландского христианства были характерны строгий аскетизм, отшельничество и жажда странствий. Здесь возник особый тип странствующих монахов, peregrini, селившихся на уединенных и мрачных островах в северных морях. Истории этих путешествий обрастали легендами и превращались в увлекательные саги, где одинокие путники встречали фантастических чудовищ или попадали в загробный мир, находившийся где-то на западных островах. В одной из них, «Плавании Брендана», прозванном «монашеской Одиссей», рассказано о некоем Острове Радости, где живет община ирландских монахов, очень похожая на египетскую пустынь: отшельники обитают в разных кельях, встречаются только раз в неделю в церкви, питаются одними овощами и фруктами. Еще дальше на западе лежит «Обетованная земля святых», безмятежный рай, на поиски которого Брендан отправляется вместе с 14 монахами. По дороге они встречают плавучий остров, который на самом деле оказывается китом, гигантских овец, превосходящих размером быка, чудовищных морских котов, святого старца, на котором вместо одежды только белые перья, и даже Иуду Искариота, отдыхавшего на скале в перерывах между адскими пытками. В Европе это произведение пользовалось большой популярностью и было переведено на несколько языков.

Читайте в ПРИЛОЖЕНИИ: Миссия на север, или как крестили англов

И снова обмирщение

Со временем монашество стало заложником собственной популярности. С ним произошло то же, что с христианством вообще: в него хлынуло слишком много людей, резко понизивших его духовную культуру. В монастырях появилось много лишних и случайных людей, не способных вести монашескую жизнь. Сами монастыри, щедро одаряемые правителями и состоятельными прихожанами, превратились в места, где можно было неплохо жить — часто гораздо лучше, чем в непостоянном внешнем мире, — и делать успешную карьеру. Как и на Востоке, они получали все больше земель и порой превращались в целые княжества. Возникали огромные монастырские комплексы, почти города, где физическим трудом занимались уже не сами монахи, а крестьяне из принадлежавших им деревень.

Основанный св. Колумбаном монастырь Боббио сначала был скромной и бедной обителью, где прозябала кучка анахоретов. Но спустя триста лет он охватывал уже обширную территорию с десятками зданий, пашнями, лесами, лугами и виноградниками, с прилегающими деревнями, жители которых работали на монахов, и сотнями филиалов, где заготавливали тонны зерна, свинину, бочки вина и оливкового масла. В монастырь везли кур, овец, сыр и просто деньги, все это скапливалось в обширных монастырских хранилищах. Для управления хозяйством существовал целый штат монахов-администраторов, включавший препозита, келаря, эконома, садовода, огородника, лесника и т. п. Иноки строили мосты и дороги, торговали на ярмарках, собирали милостыню и принимали многочисленных гостей. И это был еще далеко не самый крупный монастырь.

Монастыри все больше становились частью мира, а мир — частью монастыря. Знатные люди отдавали на воспитание инокам своих детей, который жили и воспитывались в обители с младенчества. Аббаты крупных монастырей становились важными государственными лицами, которые назначались лично императором, часто в награду за королевскую службу. Появлялись аббаты-графы, бывшие миряне и приближенные короля, которые жили при дворе и имели смутное представление о духовной жизни своего монастыря, где всем заправлял приор. Сами монахи устраивали пирушки, развлекались охотой, подобно аристократам, носили роскошную одежду, порой даже женились.

И все-таки средний уровень монашества даже в худшие времена оставался достаточно высоким. Хотя он и не соответствовал идеалу иночества, но сохранял дух аскетизма, возрождавшийся и обновлявшийся новыми подвижниками и реформаторами Церкви. Монахи часто были лучшей духовной закваской христианской жизни, ее творческим и подвижным элементом. Стоило церковному миру слишком застояться, как появлялся новый вдохновенный монах-проповедник и «наэлектризовывал» его еще одной религиозной инициативой или свежим нравственным порывом, захватывавшим порой целые страны и народы.

Книга VII. Монофизиты

Глава первая. Схизма монофизитов

Причины нового раскола

Начало пятого века Церковь встретила в самом разгаре богословских споров. Вопросы, поднятые сто лет назад арианской смутой, были успешно решены на Первом и Втором Вселенских соборах: его участники установили, что Бог-Сын не является ни творением, ни подчиненным божеством, а таким же Богом, что и Бог-Отец, то есть одним из Лиц триединого Бога. Но один аспект Троичного догмата оставался по-прежнему неясным — Богочеловечество Христа. Как полнота божества могла присутствовать в человеке Иисусе? В каком отношении находились в Нем две природы — человеческая и божественная? Попытка ответить на эти вопросы вызвала новые раздоры и конфликты, одним из них которых стало столкновение Кирилла Александрийского с Несторием. На Третьем соборе Кирилл победил, но эта победа была недолгой и повлекла за собой новую цепочку споров.

Камнем преткновения снова стал вопрос, как в Христе соединяются Божественная и человеческая природы. В сочинениях Кирилла Александрийского на эту тему заключалась неясность, из-за которой многие противники Кирилла были уверены, что он проповедует одну природу, а не одно лицо Христа. Кирилл считал, что признание двух природ во Христе автоматически несет признание двух лиц: ведь природа не может не иметь своего лица. Поэтому разделение божественной и человеческой природ в Иисусе он допускал только в мысли, абстрактно, а не в конкретной исторической реальности и не в живом Богочеловеке. Признать реальное, а не только умозрительное существование двух природ во Христе, по его мнению, означало признать, что в Нем было и две личности, божественная и человеческая, то есть окончательно разделить в Иисусе Бога и человека. Тогда действительно получалось, что Мария была не Богородицей, в Христородицей, как говорил Несторий, и на кресте умер только человек, а Бог смотрел на все это со стороны. Именно в этом обвинял Кирилл антиохийцев и с этим боролся на Эфесском соборе.

Антиохийцев такое мнение приводило в ужас. Если Христос по природе был только Богом, то выходило, что во всех Его действиях участвовала только божественная природа. Получалось, что Сам Бог, бесстрастный и бессмертный, испытывал жажду, страдал, был распят на кресте и умер. С точки зрения восточных отцов, это выглядело кощунством и нелепостью. Больше того, младенчество и отрочество Христа, вообще вся Его человеческая жизнь оказывалась театром, имитацией, которую Бог только изображал, не будучи на самом деле подвержен ни детскому неведению, ни боли, ни жажде. Если Иисус уже изначально был всеведущ и всемогущ, у Него не могло быть развития, взросления, искушений, нравственной борьбы. Из живого человека Он превращался в призрака.

Церковь оказалась перед сложной дилеммой. Обе школы, оба учения были по-своему правы и в то же время что-то упускали. Каждая имела свои перекосы и крайности и нуждалась в синтезе и в уточнении друг другом. Задачей богословов было найти универсальный ответ, который устроил бы обе стороны и установил безусловную полноту истины, где могли сойтись и примириться их противоречия.

Против Феодора

После осуждения Нестория тень пала и на его предшественников в антиохийском богословии, прежде всего, на покойного Феодора Мопсуестского. Антиохийцы считали его великим светилом Церкви. После примирения Кирилла с Иоанном Антиохийским восточные отцы опирались на Феодора как на золотую середину между крайностями западного аполлинаризма и восточного несторианства. Именно в этом примиряющем духе известный богослов Хиба (Ива), пресвитер в сирийском городе Эдессе, называл Феодора «учителем учителей» и «толкователем толкователей». В своем письме ардаширскому епископу Маре он сомневался в православии и Кирилла, и Нестория, предлагая опираться на труды Феодора как единственно достойного авторитета.

В этой ситуации сторонники победившего Кирилла не стали останавливаться на полпути и взялись за Феодора Мопсуэстского. Вначале митрополит Эдесский Равулла — суровый и крутой старик, ослепший на оба глаза, — неожиданно предал анафеме и самого Феодора, и того, кто поддерживал его учение, и тех, кто читал его книги, и тех, кто отказывался их сжигать. Эдесская богословская школа во главе с Ивой была им разогнана, а ее ученики сбежали в Персию. Следующий удар последовал из Армении, где сочувствующие Аполлинарию монахи написали обвинительное заключение против Феодора Мопсуестского, обнаружив в его трудах «возмутительную ересь». Они отослали свой труд константинопольскому патриарху Проклу, потребовав от него ответа, кто прав — Феодор или армянский авторитет Акакий Мелетийский. Прокл не ответил прямо, а составил свое изложение православной веры — «томос», — где опроверг учение Нестория и четко разделил божественную и человеческую природы во Христе, в то же время настояв на «нераздельном» и «неслиянном» единстве ипостаси. В отличие от Кирилла, константинопольский патриарх ясно различал, в каких евангельских речениях говорится о человеческой, а в каких — о божественной природе Иисуса.

Томос Прокла оказался очень удачным и фактически решал проблему, примиряя восточное и западное богословие. Кирилл с ним согласился, но антиохийцы его отвергли, потому что в документе осуждались некоторые выдержки из работ Феордора Мопсуэстского. Сам Прокл деликатно указал эти цитаты без имени автора, но его депутаты, сторонники Кирилла, без церемоний назвали имя Феодора и тем самым потребовали осудить не столько отдельные неудачные выражения восточного учителя, сколько его самого. Антиохийцы твердо ответили: «Пусть нас сожгут живыми, но мы не похулим памяти Феодора».

После отказа антиохийцев Прокл и Кирилл решили проявить сдержанность. Хотя Кирилл открыто называл Феодора еретиком хуже Нестория, он посоветовал Проклу не настаивать на анафемствовании Феодора, чтобы не поднять на востоке бурую возмущения. Прокл написал Иоанну Антиохийскому примирительное письмо, объяснив, что выступал только против ошибок в учении Феодора и не думал оскорблять его память анафемой. Согласие было достигнуто, но опять оказалось шатким и сомнительным. Церковь продолжала раздирать смута. Нашлись какие-то монахи, которые ходили по городам и требовали от епископов анафемствовать Феодора и всех его сторонников. Иоанну Антиохийскому пришлось выпросить у императора особый указ, запрещавший выступать против Феодора.

Борьба продолжается

Несмотря на внешнее примирение, на восточную церковь легла мрачная печать неблагонадежности. Ее права ущемляли, на ее служителей смотрели с подозрением. Появилось множество бродячих монахов и клириков, которые без конца слали жалобы в Константинополь и сводили личные счеты со своим начальством, обвиняя его в неправославии. От восточных епископов снова и снова требовали исповеданий веры и давали им разъяснения, как правильно следует верить. Все эти бесконечные несправедливости, придирки, вмешательства и склоки довели антиохийцев до такого раздражения, что когда Кирилл Александрийский умер, на Востоке все вздохнули с облегчением. Феодорит Кирский сказал: «Наконец-то умер этот злой человек. Его уход обрадует живых и огорчит мертвых».

Но антиохийцы радовались рано: после смерти Кирилла Александрийского положение восточной церкви стало еще хуже. Авторитет Кирилла был возведен в догму, а его учение, вплоть до мельчайших подробностей, объявлено беспрекословной истиной. С самим Кириллом еще можно было спорить, с его тенью — уже нет. Преемником Кирилла стал его племянник и архидиакон Диоскор, который придерживался крайних взглядов и меньше всего был настроен на примирение. В вопросе о Богочеловечестве Христа он твердо опирался на постулат Кирилла — «из одной природы» — и не принимал никаких оговорок и нюансов. Кроме того, Диоскор болезненно относился к любым намекам на ущемление прав александрийской церкви и косо смотрел на константинопольскую патриархию, считая, что Константинополь несправедливо ставят выше Александрии. Он не признавал постановления Второго Вселенского собора, переместившего Александрийскую кафедру на третье место после Рима и Константинополя, а константинопольскому патриарху Флавиану, сменившему Прокла, за всю жизнь не написал ни одного письма.

Монофизитство тем временем становилось все более популярным, даже на Востоке. Оно было понятней и ближе большим массам верующих, не разбиравшихся в тонкостях богословия. Императорский фаворит Хрисафий был на стороне монофизитов, что давало им сильную поддержку при дворе. Хрисафий имел неограниченное влияние на Феодосия Второго и, по слухам, находился с ним в интимной связи. Крестным отцом Хрисафия был константинопольский архимандрит Евтихий, один из лидеров монофизитов.

Новый антиохийский епископ Домн продолжал отстаивать восточное богословие, но силы были неравны. Император личным указом отменил хиротонию некоего Иринея, друга Нестория, которого Домн рукоположил в епископы. Домн, не смевший спорить с императором, в ответ обвинил в аполлинаризме архимандрита Евтихия. В ноябре 448 года на одном из местных соборов, проходивших в Константинополе, епископ Евсевий Дорилейский обвинил Евтихия, могущественного архимандрита и крестного отца Хрисафия, в ереси. Это был опасный шаг, но Евсевий, человек пылкий, угрюмый и наивный в житейских делах, заручился поддержкой Флавиана и потребовал вызывать Евтихия на собор. Больше всего Евсевий боялся, что Евтихий отречется от своей ереси и потом станет его преследовать за клевету: «Если я окажусь клеветником, то потеряю сан. Я боюсь гонения со стороны Евтихия, я беден, ничего не имею, а он богат, он грозит мне ссылкой, он уже назначил мне и место ссылки!»

Евтихий долго отказывался явиться, ссылаясь на болезнь и на свой обет никогда не покидать монастыря. В то же время он начал подбивать монахов выступить против Флавиана. Наконец, архимандрит явился на собор под императорской охраной, которая перед началом заседания взяла с отцов слово, что, чем бы ни кончился суд, они отпустят Евтихия на свободу.

На Константинопольском соборе снова поставили вопрос о двух природах Христа. Евтихий был изворотлив и старался во всех спорных случаях выйти сухим из воды, опираясь на авторитет Писания и выставляя его против любых обвинений. Когда его спросили, верит ли он, что Христос единосущен Отцу по божеству и единосущен нам по человечеству, Евтихий ответил вопросом на вопрос: а что сказано в никейском символе? — и после ответа «единосущен Отцу», наставительно заметил: «Так я и верую; так и ты веруй». Он возмущался, когда его спрашивали про две природы в Иисусе: «А где в Писании сказано „два естества“?» Пришлось напоминать, что про единосущие Отцу там тоже ничего не сказано.

В конце концов, Евтихий отказался признать существования двух природ в Богочеловеке. Он заявил, что никогда не встречал в писаниях отцов утверждения, что Иисус Христос состоит из двух естеств, соединившихся по ипостаси, и не примет его, если ему укажут что-то подобное, так как он следует Святому Писанию как лучшему источнику вероучения. Он ссылался на авторитет Кирилла Александрийского и Афанасия Великого, которые не говорили ничего подобного: неужели и их обвинять в ереси? Попытки уговорить его ни к чему не привели, и после бурного обсуждения Евтихий был отлучен от сана.

Император и двор остались недовольны Константинопольским собором. У Евтихия нашлись многочисленные друзья, требовавшие пересмотра дела. Император Феодосий решил созвать новый вселенский собор, назначив его на 1 августа в городе Эфесе.

Разбойничий собор

Председателем 2-го Эфесского собора был назначен Диоскор Александрийский, вставший во главе комиссии из авторитетных епископов. Римский папа Лев прислал своих представителей, главным из которых был епископ Юлий Путеольский, почтенный старец, лишенный какой-либо энергии. Римские легаты сразу встали на сторону православного Флавиана, но общий настрой собора был против дифизитов. Уполномоченный императора комит Елпидий заявил, что утверждения о двух природах в Христе противны Господу. Диоскор привел на собор целую толпу сирийских монахов, которые запугивали заседавших отцов и при каждом упоминании двух природ кричали: «Кто делит Христа надвое — того надвое разрубить!» Послание папы Льва, выдержанное в духе Флавиана, на заседании даже не зачитали, несмотря на многочисленные просьбы легатов: сослались на то, что есть более важные документы.

В конце концов, Евтихия признали невиновным. Приведя 7 правило 1-го Эфесского собора, которое запрещало изменять «никейскую веру», к ответу призвали уже Флавивана и Евсевия: за то, что они вводили новую веру, мудрствуя о том, чего не определили отцы Никейского собора. Несмотря на возражения некоторых епископов и римского легата Илара, Флавиана и Евсевия лишили сана. За них стали просить; тогда Диоскор закричал: «Так вы бунтовщики; стражу сюда!» В церковь, бряцая оружием, ворвались солдаты, и некоторые епископы от страха залезли под скамейки. Существовала даже легенда, что Дискор тут же на месте избил Флавиана, и тот два дня спустя скончался от ран.

На следующих заседаниях собора были низложены восточные отцы Ива Эдесский и Феодорит Кирский. Антиохийский епископ Домн, стараясь спасти себя, подписывал все, что от него требовали, но его все-таки низложили и сослали в монастырь.

Император Феодосий был очень доволен. Он считал, что теперь несторианство окончательно побеждено и повсюду воцарился мир. Ему не приходило в голову, что на пороге стоит новая, гораздо большая ересь, которая скоро уничтожит половину государства.

После собора Флавиан, Евсевий и Домн написали жалобное письмо римскому папе. Сохранилось подробное послание Флавиана Льву, где он в деталях излагал события Эфесского собора и требовал восстановления справедливости, утверждая, что многие епископы действовали по принуждению и под страхом насилия. Письмо доставил в Рим папский легат Илар, которому пришлось тайком бежать из Константинополя, где его насильно удерживали византийцы. Лев немедленно разослал послания Феодосию Второму и его сестре Пульхерии, в которых отверг решения собора, назвав его «Разбойничьим», и предложил собрать новый собор в Италии. Он на коленях просил императора Западной империи Валентиниана Третьего вмешаться и уговорить Феодосия изменить свою церковную политику. Феодосий ответил в письме, что с Церковью все в порядке, смутьяны наказаны и единство веры восстановлено. В самом деле, порядок был наведен образцовый: Флавиана отправили в ссылку (он умер по дороге), Домн вернулся в Иерусалим, Иву сослали в монастырь, а Феодорита посадили в тюрьму. На константинопольскую кафедру поставили александрийца Анатолия, которого Диоскор рукоположил лично. Антиохийским патриархом поставили некоего Максима.

Смена власти

Но Диоскор и монофизиты праздновали победу только до тех пор, пока их поддерживал император. Вскоре Феодосий погиб, упав на охоте с лошади, и все сразу изменилось. Его сестра Пульхерия, взойдя на престол, первым делом казнила всемогущего Хрисанфия, главного покровителя монофизитов. Чтобы не править империей единолично, она взяла в мужья Маркиана и заключила с ним формальный брак, поставив условием, что и в замужестве будет жить как девственница. Маркиан был всего лишь сенатором, не имевшим никакого права на престол, поэтому Пульхерия решила укрепить его положение с помощью Церкви. Раньше христианские правители короновались так же, как язычники, — надеванием венца на голову властителя. Пульхерия уговорила патриарха Анатолия устроить особое церковное коронование, в котором новый император получал как бы божественную санкцию на свое правление. Так возник обряд миропомазания, которым все последующие монархи подтверждали божественное происхождение своей власти.

Пульхерия оказалась сторонницей православия и папы Льва. Всех сосланных вернули обратно, а Евтихия, наоборот, сослали. Сразу посыпались покаянные заявления епископов о том, что на Эфесском соборе они подчинились насилию. Останки Флавиана торжественно перенесли в Константинополь, а взаимоотношения с Римом возобновились. Анатолий Константинопольский и Максим Антиохийский беспрекословно приняли папских легатов и подписали присланный с ними томос Льва.

Этот документ сыграл важную роль в последующих событиях, поэтому стоит сказать о нем подробней. В томосе папа Лев писал, что во Христе нельзя исповедовать ни человечества без истинного божества, ни божества без истинного человечества. Отрицать плоть значит отрицать страдания по плоти, а следовательно — и само наше спасение, искупленное этими страданиями. «Для нашего искупления нужно было, чтобы один и тот же посредник между Богом и человеком, человек Иисус Христос, с одной стороны, и мог бы умереть, а с другой — не мог бы».

Основная идея монофизиства заключалась в том, что природы Бога и человека не могут быть на равных: божество неизбежно поглотило человечество, человеческое растаяло в божественном, как свеча в пламени. Идея несторианства звучала прямо противоположно: две природы, Бог и человек, равно и с одинаковой полнотой представлены в Иисусе. Они таинственно соединены через взаимное добровольное согласие, но все-таки их двое, а не один. Папа Лев в своем томосе отсек обе этих крайности, указав ту золотую середину, которая позволяла сохранить в Христе и Бога, и человека, парадоксальным образом не разделяя и в то же время не сливая их в одно целое.

Четвертый Вселенский собор

Недосягаемый Диоскор сидел в своей Александрии и мечтал о реванше. После Разбойничьего собора он чувствовал себя так уверено, что даже осмелился не признать коронование Маркиана. Дискор хотел лично управлять Египтом, как светский властитель, за что его в насмешку прозвали «фараоном». По сути дела, это была государственная измена и попытка переворота, резко настроившая против него Маркиана и Пульхерию. К тому же он был отличным кандидатом в «козлы отпущения», на которого можно было свалить все грехи императора Феодосия, ответственного за Разбойничий собор. Для исправлении ошибок Эфесского собора был назначен новый, в Никее, однако политические события заставили повременить с его созывом. У ворот империи стоял «бич Божий» Атилла, вождь гуннов, и обе ее половины напрягали все силы, стараясь сдержать натиск его полчищ. Маркиан уехал воевать на северные рубежи, а западный полководец Аэций собирал силы, чтобы разбить Атиллу в знаменитой битве на Каталаунских высотах.

Новый собор готовился под угрозой вторжения гуннов и много раз откладывался и переносился из-за опасности ситуации. Наконец, он открылся 8 октября 451 года в Халкидоне, предместье Константинополя. Император, как обычно, назначил своих светских представителей, которые руководили работой собора. Заседания протекали в огромной базилике мученицы Евфимии, где могли легко уместиться все 500 участников собора. Посередине спиной к балюстраде, отделявшей алтарную часть, размещались представители императора: комиссия из 18 человек, включавшая самых влиятельных и уважаемых сановников и сенаторов. Вдоль стен сидели епископы: слева — дифизиты (римские легаты, константинопольский патриарх Анатолий, Максим Антиохийский и др.), справа — партия монофизитов в лице Диоскора Александрийского, Ювеналия Иерусалимского и многочисленных епископов из Палестиины и Египта. За дверями прибывшие из ссылки Феодорит и Ива жали решения своей судьбы.

Диоскор, пытавшийся поднять в Александрии мятеж против Маркиана, не ждал от собора ничего хорошего. Действительно, римские легаты начали с того, что потребовали удалить из церкви Диоскора, заявив, что иначе немедленно покинут заседание и вернуться в Рим. Однако это означало осудить его раньше, чем состоялся сам суд; поэтому Диоскора просто пересадили в центр, но уже не как участника, а как подсудимого.

На первом же заседании Диоскора призвали к ответу за Разбойничий собор. Диоскор умело защищался, говоря, что действовал по приказу императора Феодосия. Он указывал на то, что не был единоличным председателем на Эфесском соборе и в деле замешаны многие из тех, кто тогда его поддерживал, а теперь сидит среди его судей. Это поставило епископов в неловкое положение. Некоторые пытались оправдываться, говоря, что на них действовали устрашением, но Диоскор в ответ смеялся и напоминал им о святых мучениках, пожертвовавших ради веры жизнью. Когда его упрекнули в личном пристрастии к Евтихию, он твердо ответил: «Не взираю я на лица и ни о чем не забочусь, кроме души моей и правой веры».

Во время заседания был поставлен вопрос, кто считает веру Флавиана православным; в этот момент многие монофизиты встали с мест и в буквальном смысле перешли на сторону дифизитов. В их числе был главный сподвижник Диоскора Ювеналий Иерусалимский. Один из епископов, Аттик Никопольский, поспешно покинул церковь, сославшись на внезапное заболевание. Диоскор остался только с маленькой кучкой сторонников.

Хаклидонский собор проходил еще несколько недель: заседания начинались с рассветом, продолжались весь день и заканчивались поздно вечером, при свечах. Наконец, собор постановил арестовать всех шесть председателей Эфесского собора. На деле пострадал только Диоскор. Его трижды пригласили на духовный суд, а когда он не явился, заочно осудили за насилие и дерзость (про веру не было сказано ни слова). После ареста Диоскора лишили сана, а остальные епископы были освобождены по ходатайству отцов собора. Отдельно решался вопрос о группе из 13 египетских епископов, так и не перешедших на сторону дифизитов. Они отказывались подписать томос Льва, ссылаясь на то, что по александрийским правилам могут сделать это только с согласия своего архиепископа, то есть Диоскора. Некоторые даже падали на колени и умоляли избавить их от подписи, говоря, что за это их убьют в Александрии. Решение о них пришлось отложить, так же как и о толпе монахов, продолжавших буйствовать в городе и требовать возвращения Диоскора.

Орос

При обсуждении догматических вопросов возникли сложности. Отцы уже опасались излагать веру «кто как верует», как было принято раньше. Они знали, как зыбки термины, как легко любой из них может быть истолкован в ту или другую сторону и какой огромный вес имеет каждое неудачно сказанное слово. Изложение веры было слишком ответственным делом, чтобы каждый мог выступать с ним лично. В ответ на вопрос «как веруешь» теперь следовало только зачитывать принятую Церковью и утвержденную традицией формулу, тем более, что церковное правило прямо требовало держаться того, что уже изложено. Поэтому вместо исповедания своей веры отцы приступили к зачитыванию уже существующих вероизложений, чтобы выбрать наилучшую формулу. Зачитали: никейский и константинопольский символы; послание Кирилла Александрийского Несторию и его же примирительное письмо антиохийской церкви; томос папы Льва. Большинство одобрило томос возгласами: «Петр говорит устами Льва!», — но некоторые епископы из Иллирии и Палестины высказали сомнения, что высказанные в нем мысли православны. Проблема была в том, что положения томоса противоречили отдельным местам в трудах Кирилла, который был абсолютным и непререкаемым авторитетом. Отцы могли бы подвергнуть подробному рассмотрению взгляды Кирилла и установить истину — как предлагал внезапно выздоровевший Аттик Никопольский — и этим, возможно, уберечь Церковь от дальнейшего раскола. Вместо этого всем сомневающимся было предложено разрешать свои сомнения в частном порядке, обратившись за разъяснениями к Анатолию Константинопольскому. Знаменитые «12 анафематизмов» Кирилла, послужившие причиной бурных раздоров, на соборе не зачитали. Вопрос так и не был разрешен до конца, что открывало большие возможности для монофизитов.

Составить новое изложение вероисповедания никак не удавалось. Большинство отцов собора склонялись к александрийской формуле «из двух природ», очень близкой к монофизиству. В этом не было ничего странного: в богословии по-прежнему сохранялся сильный крен в сторону Кирилла, и осуждение Диоскора по «административным соображениям» ничего не меняло. Снова, в который раз, пришлось вмешаться светской власти, уже не только во внешний порядок собора, но и в само богословие. Епископам было поставлено на вид, что выражение «из двух природ» употреблял Диоскор, поэтому оно неприемлемо. Заговорили о «двух природах», но в зале тут же послышались возгласы: «Долой несториан!» Кричавшим указали, что о двух природах говорит и папа Лев; но и это вызывало сомнения, потому что противоречило Кириллу. Папские легаты пригрозили, что если томос Льва не будет принят, они уедут. Евсевий Дорилейский предложил вообще не составлять никакого вероисповедания, но это не устраивало императора и его представителей, главное целью которых было утвердить окончательную и всех примиряющую формулу.

В конце концов люди императора поставили ультиматум: либо епископы составляют новое вероопределение, либо собор распускается и переносится в Италию. Под давлением власти была создана комиссия, куда вошли папские легаты и несколько греческих епископов, настроенных скорей в пользу Диоскора, в том числе все тот же Аттик. Их отвели в небольшое помещение и заперли, наказав не выходить до тех пор, пока вероизложение не будет составлено. Прошло всего несколько часов, и епископы вынесли готовый документ. Казалось бы, столь разные люди, собравшиеся под давлением властей, чтобы в последний момент наспех составить какую-нибудь примирительную формулу, — один историк назвал ее «комиссией отчаяния», — должны были или совсем ничего не сделать, или написать что-то скороспелое и невнятное, лишь бы отчитаться в выполненном задании. Но произошло чудо: епископский мозговой штурм дал идеальный результат. На свет появился знаменитый «орос» (вероизложение), настолько точный и безупречный по форме и смыслу, что все последующие века Церковь ориентировалась на него как на образец и фундамент христианской догматики.

Орос был основан на Антиохийском вероизложении 433 года, подписанном Кириллом в период компромиссов, а также на послании Кирилла к Несторию и томосе Льва. В оросе говорилось, что из-за появления новых ересей отцы вынуждены составить новое определение веры в дополнение к никейскому и константинопольскому символам. Начало текста было составлено в отрицательной форме: осуждались те, кто разделял одно Лицо Сына на два; считал божество подлежащим страданию; допускал слияние и смешение двух природ; предполагал в Христе какую-то иную, нечеловеческую природу; считал, что соединения природ их было две, а после соединения — одна. Положительная часть звучала так:

«Последуя святым отцам, все согласно поучаем исповедовать одного и того же Сына, Господа нашего Иисуса Христа, совершенного в божестве и совершенного в человечестве, истинно Бога и истинно человека, того же из души разумной и тела, единосущного Отцу по божеству и того же единосущного нам по человечеству, во всем подобного нам, кроме греха, рожденного прежде веков от Отца по божеству, а в последние дни ради нас и ради нашего спасения от Марии Девы Богородицы по человечеству, одного и того же Христа, Сына, Господа, единородного, в двух естествах неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно — так что соединением нисколько не нарушается различие двух естеств, но тем более сохраняется свойство каждого естества и соединяется в одно Лицо и одну Ипостась, — не на два лица рассекаемого или разделяемого, но одного и того же Сына и единородного Бога Слова, Господа Иисуса Христа, как в древности пророки учили о Нем, и как Сам Господь Иисус Христос научил нас, и как предал нам символ отцов».

В заключение снова говорилось, что никто под страхом отлучения и лишения сана не должен составлять другую веру.

В оросе были впервые четко разделены понятия «природа» (естество) и «ипостась» (лицо), которые смешивались еще Кириллом. Было очень важно установить, что во Христе существуют две природы, божественная и человеческое, но одно лицо — Бога-Слова. Бог принял не личность (лицо) человека, а только его природу. Человек может спастись только потому, что каждый из нас принадлежит человеческой природе, а она во Христе соединена с божественной в одном Лице, едином для двух природ. Поэтому и спастись возможно только через Христа, Он — единственный мост, соединяющий нас с Богом. Стоило принять точку зрения несториан (как ее тогда понимали) или монофизитов, признать, что в Иисусе одна природа или два лица — и этот мост рушился. Человечество оказывалось оторвано от Бога.

Завершение собора

На соборе оправдали Иву и Феодорита, толком их не выслушав. Все уже устали, никто не хотел выяснять, в чем был прав Феодорит и в чем суть его расхождений с Кириллом. От Феодорита потребовали только, чтобы он анафемствовал своего друга Нестория, и когда после нескольких попыток изложить свою точку зрения тот, наконец, сдался, все этим волне удовлетворились. Зачем было разбирать старые дрязги, когда все уже сделано? Если бы начали копаться в прошлом, могло бы оказаться, что и святой Кирилл ошибался, и еретик Несторий (или, по крайней мере, Феодорит) был в чем-то прав. Поколебался бы фундамент Церкви, традиция святых отцов. На соборе все хотели упростить, чтобы свести к единству, не сознавая, что это создает почву для дальнейших заблуждений и расцвета монофизиства.

Халкидонский собор постановил, что константинопольская кафедра является второй после римской (28 канон). Это внесло новый раскол в отношениях с Римом. Легаты заявили проест. Отцы собора, патриарх Анатолий, даже Маркиан и Пульхерия начали писать письма папе Льву, осыпая его множеством льстивых выражений и уговаривая признать 28 канон. Папа остался глух к этим просьбам и наотрез отказался утверждать новое правило. Монофизиты тут же подхватили этот спор, заявляя, что римский папа не согласен с еретическим несторианским собором. Папе пришлось оправдываться и в конце концов признать собор, умолчав, однако, о возвышении Константинополя.

Собор кончился парадным заседанием, на котором появились Маркиан и Пульхерия. Здесь состоялось официальное подписание ороса, а завершилось все славословиями императорской чете, образец которых сохранился в протоколе: «Слава Маркиану — новому Константину, новому Павлу, новому Давиду! Ты — мир мира! Ты утвердил веру православную! Многие лета императрице! Ты — светильник веры православной! Тобой мир царит повсюду! Маркиан — новый Константин, Пульхерия — новая Елена (то есть св. Елена, мать Константина)!»

Глава вторая. После Халкидона

Неискоренимые монофизиты

Казалось, собор раз и навсегда решил вопрос о двух природах Христа, и с монофизитством было покончено. Император Маркиан не сомневался, что поставил последнюю точку в церковной смуте. «Да замолкнут теперь все дурные споры. Только совсем нечестивый может претендовать на право личного мнения по вопросу, о котором подали свой согласный голос столько духовных особ». На самом деле получилось все наоборот. Именно после собора монофизитство получило огромную силу и охватило не только Египет, но и Антиохию, Армению и много других областей. Почему так произошло?

У монофизитства было много разных причин, в том числе политических, национальных и даже языковых. Некогда единая римская империя раскололась на две части не только территориально, но и по языку. Вся западная часть была латинской, вся восточная — греческой. Но кроме греческого в Византии было много и других языков: сирийский, коптский, армянский. Они тоже стремились отпасть от греческого центра. В некоторых районах империи вообще не знали греческого, особенно в сельской местности: он был уделом местной интеллигенции. Златоусту даже в Антиохии, одном из центров эллинизма, приходилось читать проповеди на сирском языке. Греков на этом наречии звали «румойе», это значило примерно то же, что «солдат». В Египте у коптов был свой язык, свои традиции, эллинов они считали пришельцами и чужаками, составлявшими незначительное меньшинство. После Халкидона приверженцев константинопольской веры здесь презрительно называли мелхитами, то есть «царскими» (мелех — царь).

Религиозные раздоры смешивались с национальным и приводили к политическим последствиям. В Армении император Маркиан отказал армянам в помощи против персов, а они отомстили ему тем, что отвергли Халкидонский собор (на котором сами армяне не присутствовали). Это было тем легче, что преемники Маркиана на византийском престоле, императоры Зинон и Анастасий, сами считали этот собор еретическим.

Но основная причина была в том, что именно монофизитский вариант христианства привлекал большинство верующих. Богословие долго колебалось между монофизиством и несторианством, признавая Христа то слишком Богом, то слишком человеком. Однако силы между ними были неравны: первое течение всегда побеждало второе. На Востоке многие христиане были склонны не просто возвеличивать Бога, но и принижать человека. Все материальное, плотское казалось им презренным и таящим в себе зло. Они думали и чувствовали так: раз Бог выше неизмеримо и лучше человека, значит, Он неизбежно поглощает человеческую природу. Для них вера в Богочеловека была прежде всего верой в Бога, а не в человека. Считали, что благо духа должно побеждать зло плоти; от мира надо отказываться, а не преображать его; нужно бросить, отринуть тленный и преходящий мир и в мистическом соединении с Богом обрести спасение.

Александрийцы всегда стояли на этой позиции и отстаивали ее вопреки всем соборам и государственным репрессиям. С Антиохией получилось сложнее. Авторитетность антиохийской школы была подорвана Вселенскими соборами. Но если египтянам Халкидонский собор не помешал оставаться монофизитами, то Антиохия отреклась от своей школы и перешла на сторону монофизитов. Разница заключалась в том, что в Антиохии богословская школа была делом интеллектуалов, мыслящей верхушки Церкви, не имевшим большой поддержки в пастве. С появлением монашества в Сирии и Палестине здесь стали широко распространяться монофизитские взгляды. Всякий монах был естественным монофизитом, все его мировоззрение и образ жизни толкали его к этому уклону. К тому же, монахи в то время были самой активной, а порой и самой буйной частью христиан. Они не оседали в монастырях, а переходили с места на место, сбивались в бродячие группы и составляли целые армии, как в переносном, так и в буквальном смысле. Охваченная религиозным рвением и жарким благочестием, незаметно переходящим в фанатизм, многотысячная монашеская толпа не останавливалась перед физическим насилием. Ее руками были убиты епископы Протерий, Стефан и многие другие, убиты зверски, глумливо, с чудовищной жестокостью. Когда авторитет антиохийцев пошатнулся, эти силы взяли инициативу в свои руки и фактически захватили власть в Антиохии и Палестине. Уже палестинский патриарх Ювеналий был сторонником монофзита Диоскора. Когда он отрекся от монофизиства и вернулся в Палестину православным халкидонцем, его не приняла собственная паства. То же самое произошло в Антиохии, где православный патриарх Максим не имел никакой власти и авторитета. Антиохийцы стали александрийцами по вере.

Получалось, что после Халкидонского собора, ниспровергшего монофизитство, большинство восточных христиан оставались по убеждениям монофизитами — по крайней мере, среди тех, у кого вообще были убеждения. Огромная масса верующих просто опиралась на авторитет вышестоящих лиц, потому что оттенки тонких богословских споров были выше ее разумения. Не только рядовые христиане, но и многие епископы не решались открыто высказывать свою веру, а подчинялись тому, что говорило начальство. В конечном счете, все зависело от митрополитов и патриархов: на чью сторону они вставали, туда шла и подчиненная им церковь. От Церкви отпадали не индивидуально, в силу своих лично осознанных и выстраданных убеждений, а целыми районами и областями, по географическому и административному признаку. Если александрийский папа был монофизитом, то и вся Александрия, а за ней и весь Египет тоже были монофизитскими. Здесь вопросы богословия переходили уже в национальные и государственные. Еще сто лет после Халкидона главным вопросом для каждого византийского правителя было — принимать или не принимать Четвертый Вселенский Халкидонский собор. И то, и другое решение грозило политическим расколом и катастрофой для всей империи.

Раскол монофизитства был настолько серьезен и опасен, что Церковь пыталась сдерживать его несколько столетий, идя на серьезные компромиссы с еретиками. Борьба с монофизитством продолжалась больше 200 лет и кончилось отпадением монофизитской церкви от православной. Сильный удар монофизиство нанесло и по империи, оторвав от нее миллионы подданных. От Византии отделились Сирия, Армения, Египет, Эфиопия (до сих пор исповедующие монофизитство). Государство было расколото и ослаблено как раз перед страшным нашествием арабов.

В результате на Востоке православным остался один Константинополь. Он победил, оказавшись в одиночестве. Но его столичное положение, его имперский авторитет привели к тому, что все новые церкви ориентировались на константинопольскую веру и брали ее за образец. Это спасло православие от участи маленького анклава, окруженного со всех сторон инославной верой. Потеряв сектантский юг, православие захватило север и продолжило жизнь в Болгарии, Чехии, Сербии и России.

Восстания и бунты

После Халкидона монофизитская смута достигла угрожающих размеров. Сразу после окончания собора разразилось восстание в Палестине. Во главе его стал монах Феодосий, убежденный монофизит. Он приехал на Хаклидонский собор вместе с Ювеналием Иерусалимским, сторонником Диоскора, но когда Ювеналий перешел на сторону дифизитов, Феодосий сбежал обратно в Палестину и объявил Ювеналия предателем, а собор — еретическим. «Кирилл предан, несторианство утверждено!»

На его сторону встали палестинские монахи, сделавшие Феодосия патриархом. Монахи в Палестине были в основном бродячие, не привязанные к монастырям. Они почти не признавали церковную власть и действовали как самостоятельная и никем не контролируемая сила. В Иерусалиме восставшие взяли штурмом тюрьму и выпустили узников, которые присоединились к мятежу. Полтора года они безнаказанно грабили и убивали богачей. Ни их сторону встала даже Евдоксия, вдова Феодосия Второго, которая в то время жила в Иерусалиме и поддержала бунт из ненависти к правившей империей Пульхерии.

Правительство отправило в Иерусалим войска; монахи в ответ организовали свою армию и выступили им навстречу. У города Неаполис-Наблус произошло сражение, в котором монахи были разгромлены полководцем Дорофеем. Восстание было подавлено, Феодосий пойман и умер в тюрьме. Но вся Палестина по-прежнему оставалась монофизитской. Силой возвращенный на патриарший престол Ювеналий Иерусалимский считался предателем. Монах Соломон как-то подошел к нему с корзиной якобы для благословения и осыпал мусором, говоря: «Так бывает с теми, кто продает веру за мирские блага».

Монахи не дремали и в Каппадокии. Их предводитель Георгий поднял смуту в Кесарии, и епископ Фалассий Кесарийский, видный деятель Халкидонского собора, был вынужден бежать.

Еще более серьезные события происходили в Египте. Главный монофизит, Дискор Александрийский, был осужден и лишен сана на Халкидонском соборе. На его место назначили православного Протерия, но тот опирался только на светскую власть и силу армии. После смерти Маркиана, защищавшего православие, Протерий был жестоко убит восставшей толпой. Над его трупом долго издевались, таская по городу, потом сожгли, а прах развеяли по ветру. Ходили слухи, что убийцы Протерия даже пожирали его внутренности.

На его место был избран Тимофей по прозвищу Элур (Кошка). Тимофей был один из активных деятелей Разбойничьего собора. Говорили, что он придумал новый способ предвыборной агитации: ходил по монастырям с особой трубочкой и, спрятавшись за дверью, шептал через нее в келью монахам, что он ангел, посланный от Бога, и что они должны избрать Тимофея Элура. Благодаря этой уловке его будто бы и избрали патриархом.

Продолжение смут

Императорам пришлось снова ломать голову над церковными делами. Преемник Маркиана Лев I, также сторонник православия, обратился к Церкви с тремя вопросами: признавать ли Тимофея Элура, как относиться к Халкидонскому собору и нужно ли созывать новый вселенский собор. На местных епископских соборах было решено — Тимофея Элура не признавать и лишить сана; Халкидонский собор признать наравне с Никейским; новый собор не созывать. Однако войны с Египтом власти не хотели, поэтому они упросили папу Льва написать вместо томоса более мягкое вероизложение, где две природы вообще не упоминались, монофизиство почти не критиковалось, а в тексте то и дело цитировался Кирилл. Но Тимофей Элур отверг и этот компромисс. Пришлось снова прибегнуть к армии. После нескольких сражений, где погибли тысячи людей, сторонники Тимофея Элура были разгромлены, а сам он сослан в далекий Херсонес.

Вместо Элура патриархом поставили православного Тимофея Салофакиола, человека мягкого и терпимого. Он старался действовать только силой убеждения, не опираясь на государственную власть, хотя она и была на его стороне. Доброго Тимофея любили даже монофизиты, с которыми он обращался кротко и милостиво. Когда к нему привели женщину, которая несла крестить ребенка в монофизитскую церковь, он не только отпустил ее с миром, но и дал ей холстину, чтобы она могла завернуть младенца после купели. Когда он шел по улицам, народ кричал: мы тебя любим, хоть ты и другой веры. Ради мира в Церкви Тимофей даже восстановил в диптихах имя отлученного Диоскора. Но его епископство было недолгим, и после смерти Тимофея снова воцарилась атмосфера нетерпимости и вражды.

В Константинополе в это время произошел очередной переворот. Законный наследник престола Зинон бежал из города. Власть захватил узурпатор Василиск, сторонник монофизитов. Он вызвал из ссылки Элура и издал особый документ под названием Энциклион, где предал анафеме Халкидонский собор и всего его решения, запретив даже упоминать о нем. Документ подписали больше 500 епископов, все несогласные были низложены и сосланы. Тимофей Элур с триумфом возвратился в Александрию, изгнал Тимофея Салофакиола и вернул в город останки Диоскора. Победа монофизитов в Александрии была полной.

Но в самом Константинополе патриарх Акакий, хотя и сочувствовавший монофизитам, встал на сторону Халкидона. Отрицать решения этого собора значило отрицать и его 28-ое правило, даровавшее Константинополю власть над всей восточной церковью. Поэтому Акакий отказался подписать Энциклион, в знак траура обтянул престолы в церквах черным цветом и поднял возмущение в народе. Даже подвижник Даниил, подражавший Симеону Столпнику, слез со своего столпа и пришел в город защищать веру. Армия изменила Василиску, и свергнутый Зинон с войсками уже подходил к Константинополю. Василиск в отчаянии издал Антиэнциклион, отменявший все его прежние церковные решения, но это ему не помогло. Он был низвергнут и заключен в тюрьму. По византийской традиции вместе с ним посадили и его детей, которые умерли в заточении вместе с отцом.

В Александрии дела повернулись в противоположную сторону. Тимофей Элур умер, когда представители власти уже ехали его арестовывать. Его монофизитским преемником стал Петр Монг (Гугнивый), которому сразу же пришлось скрываться от властей. На епископскую кафедру снова вернули Тимофея Салофакиола, но паства его не признала и православные церкви стояли пустыми. Это был христианский бойкот: народ демонстративно перестал ходить на службы.

Энотикон

После смерти Тимофея Салофакиола между двумя партиями началась борьба за александрийский престол. Монофизиты хотели выбрать Петра Монга, а православные — Иоанна Талайю. Последний был замешан в заговоре против Зинона и находился в ссоре с Акакием, патриархом Константинополя, поэтому его шансы на патриаршество были невелики. Между тем партия монофизитов в Константинополе интриговала за избрание Петра Монга, изображая его человеком решительным и способным навести порядок в Египте. Ради мира в церкви Акакий и Зинон решили пойти на компромисс с Египтом, пожертвовав православным Римом. Рим в то время переживал упадок, и казалось, что его можно уже не принимать в расчет.

Зинон издал специальный указ — «энотикон», в котором попытался примирить монофизитов и православных, в уклончивой форме излагая веру и обходя молчанием Халкидонский собор. Петр Монг скрепя сердце принял энотикон и стал епископом Александрийским. Иоанн Талайя сбежал в Рим и начал жаловаться римскому папе на Петра Монга и Акакия Константинопольского как на монофизитов и притеснителей православия. Римский епископ потребовал объяснений от Акакия, но не получил ответа и отлучил его от Церкви. Письмо папы Феликса Третьего гласило: «Ты лишен священства, отлучен от кафолического общения и от числа верных. Ты не имеешь больше права ни на имя иерарха, ни на священные действие». Отлучительное письмо было тайком доставлено из Рима в Константинополь и незаметно приколото на омофор Акакия, когда тот служил литургию в храме Святой Софии. Разгневанный Акакий наказал ловкачей и вычеркнул из диптихов имя папы. Так возник новый разрыв между восточной и западной церквями — «акакианская схизма», продлившаяся 35 лет.

В Александрию энотикон тоже не принес мира. Радикальная часть монофизитов была недовольна компромиссами и полумерами Зинона. Неохотное признание Петром Монгом энотикона настроило против него многих христиан-монофизитов, особенно монахов. Они откололись от Монга и выбрали себе нового епископа, монаха Неафалия.

В Антиохии патриаршую кафедру тем временем захватил монофизит Петр Гнафевс (Сукновал). Власти его сослали, но поставленный на его место православный Стефан был убит толпой прямо во время службы. Понимая, что силой насадить православие не удастся, правительство просто оставило антиохийскую кафедру вакантной.

В Палестине патриархом был настроенный промонофизитски Анастасий, ученик Ювеналия. Он и его преемник Мартирий также приняли энотикон.

Течения монофизитства

К концу VI века патриархи двух крупнейших церквей, александрийской и антиохийской, были уже чистыми монофизитами и спорили между собой по тонкостям собственной доктрины о Троице. Православные уклонялись от этих споров, считая саму постановку таких вопросов еретической. К тому же эти вопросы становились такими запутанными, что один из православных иерархов, Леонтий Византийский, прямо заявил, что ответить на них невозможно и лучше не пытаться решить то, что не решили в свое время святые отцы.

В начале VII века монофизитство раздробилось на несколько течений. Новые секты появлялись по самым разным причинам, часто никак не связанным с догматикой. Например, сторонники Дискора отделились от сторонников Тимофея Элура и образовали секту диоскориан. Акефалов («безглавых») не устроило, что Петр Монг принял энотикон Зинона, несмотря на то, что в нем не отвергался прямо Халкидонский собор: они сочли такой компромисс недопустимым. Поскольку у акефалов не было своего епископа и они не могли назначать новых священников, вскоре им пришлось обходиться без них. Без священников нельзя было освящать хлеб и вино и нечем было причащаться; поэтому акефалы хранили старые, оставшиеся с давних времен святые дары и причащались раз в год, отламывая от них по маленькой крупице, а вместо вина принимали крещенскую воду.

Чисто догматическими сектантами были евтихиане. Евтихий определял соотношение естеств во Христе так: до воплощения две природы, после воплощения — одна. Человеческая природа единосущна нам только до тех пор, пока в нее не входит Бог. Евтихий сравнивал ее с прозрачным стеклом, сквозь которое просвечивает божественный свет. Во Христе человек не поглощается Богом, но пронизывается Его божественностью и поэтому уже не может считаться равным нам.

Многие монофизиты ходили совсем рядом с православной доктриной, отличаясь от нее столь тонкими нюансами, что в них и сегодня трудно разобраться. Например, один из самых выдающихся монофизитов, Севир Антиохийский, был очень близок к православию и даже Халкидонский собор отрицал не за еретические воззрения дифизитов, а за неточность формулировок и неуважение к Кириллу Александрийскому. Севир считал халкидонских отцов непоследовательными, неумелыми в терминологии и, кроме того, неправильно отвергшими авторитет Кирилла. После воцарения православного императора Юстина Севир бежал в Александрию, где вел догматические споры с другим крупным монофизитом Юлианом Галикарнасским. Монофизиты в это время разделились на севириан, которых называли «тварепоклонниками», потому что они считали природу Христа сотворенной, и юлианистов, называемых «псевдо-нетленниками» за то, что они не считали плоть Иисуса тленной. От севирианов, в свою очередь, отделились агониты и третеисты, а последние раскололись на кононитов и филопониан, по именам своих руководителей, Конона и Иоанна Филопона. Разногласие между ними вызвал вопрос, что в Иисусе тленно: только форма тела, или и сама материя, из которого оно состоит? Конониты ответили, что разрушается только форма, а сама материя не уничтожается; филопониане решили, что исчезает и материя, а потом создается заново — уже совсем другая — для новых тел после воскресения. Этим деление на секты не ограничилось: были еще актиститы, феодосиане, кондовавдиты, петриты, дамианиты и т. д. Но наиболее устойчивой оставалась севирианская доктрина, к которой относятся и все современные монофизиты: яковиты, копты и армяне.

Читайте в ПРИЛОЖЕНИИ: Монофизитские диспуты

Примирение с Римом

Во время церковной смуты византийские императоры вели себя по-разному. Одни вставали на сторону православия, другие — на сторону монофизитов, третьи старались их примирить. Были и такие, кто относился безразлично к религиозным спорам и только пытался сохранить статус-кво. Император Анастасий говорил: пусть монофизиты будут монофизитами, а православные — православными, лишь бы ничего не менялось. Христиан он призывал только к постоянству и последовательности: если уж вы признаете Халкидонский собор, то признавайте и дальше, не придумывайте ничего нового и не переходите на другую сторону; а если не признаете — делайте то же самое.

Пришедший ему на смену Юстин склонился на сторону православия. Весь Константинополь был настроен православно. Когда после воцарения Юстина константинопольский патриарх вошел в храм, его чуть ли не силой заставили анафемствовать монофизита Севира. В церкви стоял оглушительный шум и крик, как на площади. В это время Римская церковь, считавшая весь Восток еретическим, прислала в Византию специальную делегацию — не для того, чтобы установит мир, а чтобы принять покаяние падшей церкви. Послы папы явились в Константинополь и потребовали от патриарха Иоанна подписать особый документ, «либеллум». Он был составлен в такой форме, что подписать его означало подчиниться римскому епископу. Заодно объявлялась анафема на покойного патриарха Акакия (к которому в Константинополе относились с уважением) и всех его преемников (многие из которых считались на Востоке светочами православия). Запутавшийся в спорах Константинополь видел в Риме фундамент православия и хотел мира. Иоанн попросил легатов хотя бы смягчить форму либеллума, чтобы он не был таким унизительным, но они отказались. Наконец, все требования были выполнены, либеллум подписан и анафемствованные патриархи вычеркнуты из диптихов (потом их опять без особого шума включили в списки).

Так легко могло бы произойти завоевание Римом всей восточной церкви и подчинения ее власти папы. Но дальше Константинополя дело не пошло. В провинциях легаты получили решительный отпор. Восточные епископы не понимали, почему они должны подчинять себя римскому епископу и вычеркивать из диптихов православных патриархов. Сопротивление доходило до открытых столкновений. В Фессалониках епископ Дорофей отказался подписать либеллум, объявил в городе осадное положение, запретил богослужение везде, кроме главной церкви, и начал срочно крестить младенцев. Все жители приготовились к осаде. Когда в город прибыли папские легаты, возбужденные фессалоникийцы окружили дом, где они остановились, ворвались внутрь, убили хозяина дома и пробили голову одному из членов римской делегации. На следующий день папские легаты бежали из города. Рим потребовал наказать Дорофея и его приспешников, но император Юстин ответил, что будет судить его сам. Действительно, в январе 520 г. в Ираклии состоялся суд, на котором Дорофей был полностью оправдан.

Глава третья. Три главы и V Вселенский собор

Юстиниан и монофизиты

Юстиниан, правивший страной целых тридцать восемь лет, с 527 по 565 год, происходил из балканских славян: его настоящее имя было Управда. В зените своей славы он именовал себя гораздо длинней — Флавий Петр Саббатий Юстиниан, с прибавлением многих почетных титулов, полученных после воинских побед: алемандский, готский, франкский, германский, антикский, вандальский, африканский.

В отличие от своего дяди Юстина, настоящего солдата, не умевшего даже писать (для подписи указов ему давали золотой трафарет с вырезанным именем, по которому он водил пером), Юстиниан был образованным человеком и неплохо разбирался в богословии. Его учителем был знаменитый скифский монах и богослов Леонтий Византийский, тот самый, который разоблачил подделку многих еретических трудов, приписанных аполлинаристами авторитетным богословам вроде Афанасия Великого и не одно столетие вводивших в заблуждение христиан. Юстиниан одинаково хорошо говорил на славянском, греческом и латыни и получил блестящее классическое образование. Во время своего царствования он составил знаменитый «Юстинианов кодекс», ставший образцом для европейской юридической системы.

Как это часто бывает у выдающихся правителей, жена Юстиниана Феодора тоже была яркой и неординарной личностью. Дочь смотрителя зверинца при столичном ипподроме, Феодора вела бурную жизнь цирковой актрисы, имела множество любовных похождений и после громких скандалов бежала в Александрию. Здесь она пережила нравственный переворот, познакомилась с практикой фиваидских подвижников и вернулась в Константинополь благочестивой христианкой. Молодой Юстиниан был очарован ее умом и красотой. Став женой императора, Феодора проявила свой властный и решительный характер и приобрела такой огромный вес при дворе, что превратилась практически в соправительницу своего мужа.

Свои лучшие качества она проявила во время восстания, вспыхнувшего в столице. В Константинополе тогда существовало две партии спортивных болельщиков, «голубых» (венетов) и «зеленых» (прасинов). Так же, как современные болельщики, они собирались на стадионе, точнее — на ипподроме, где проходили конные ристалища. Постепенно «зеленые» и «голубые» приобрели такую силу, что превратились в две политические партии, вечно враждовавшие друг с другом. Но в 532 году венеты и прасины объединились против Юстиниана, решив поставить на трон племянников предыдущего императора Анастасия — Помпея и Ипатия. Они вывели на улицы толпу и сожгли центр города, в том числе храм Святой Софии. В этот трудный момент храбрая Феодора спасла Юстиниана, уже собиравшегося бежать из города. Она лично организовала сопротивление, подкупила часть бунтовщиков, привела в порядок войска и устроила в городе бойню, где погибло тридцать тысяч человек. Помпея и Ипатия казнили, и восстание захлебнулось.

Сам Юстиниан обладал кипучей энергией и незаурядными качествами руководителя. При этом он имел упрямую и деспотичную натуру, не любил признавать своих ошибок и упорно отстаивал свою точку зрения во всем, что касалось государства. Это сочетание принесло Церкви немало пользы, но немало и проблем.

Юстиниан хотел невозможного: объединить православных с монофизитами. Он пытался договориться с главой монофизитов, Севиром Антиохийским, с почетом принимал его в Константинополе и проводил богословские диспуты с целью выяснить истину. Как проходили такие встречи, можно судить по письму Иннокентия Маронийского, участвовавшего в одном из них. На диспуте, продолжавшемся четыре дня, разбирали вопросы о Халкидонском соборе и его постановлениях. Обсуждение заключалось в том, что монофизиты ссылались на труды отцов Церкви, писавших противоположное тому, что принял собор, а православные заявляли, что все книги, на которые они ссылаются, подложные и придуманы еще аполлинаристами. Кончилось тем, что монофизиты сослались на Кирилла Александрийского, который в некоторых своих работах уравнивал понятия природа и ипостась, и православным пришлось признать, что Кирилл был непоследователен и его труды они принимают лишь частично. На дискуссию было потрачено много сил и времени, но она ни к чему привела: каждая из сторон осталась при своем мнении.

В 533 году в Константинополе произошло землетрясение. Перепуганные жители решили, что это Божье наказание за отступление от монофизитства, и потребовал от Юстиниана сжечь постановления Халкидонского собора. Император уклонился от слишком резкого поступка и вместо этого написал еще одно изложение веры, в котором не упоминал о двух естествах, чтобы не раздражать монофизитов. Одновременно он запретил монофизитам посвящать в священники и епископы, рассчитывая, что после смерти уже существующих иереев монофизиты лишатся пастырей и апостольской преемственности и тем самым исчезнут из церковной жизни. Но вместо пользы из запрета получился вред: один из монофизитских епископов, Иоанн Теллский, эмигрировал в персидскую Сирию и начал посвящать в священники стекавшихся к нему монофизитов (считается, что он провел ни много ни мало 170 тысяч хиротоний). Позже его миссию продолжил Иаков Барадай, в честь которого монофизиты стали называть себя яковитами. Создав собственную иерархию, монофизиты окончательно откололись от православия и образовали самостоятельную церковь.

От гонений, начавшихся в Сирии, монофизиты бежали — удивительное дело — обратно в Константинополь, где нашли благосклонный прием у супруги Юстиниана Феодоры. Юстиниан и Феодора придумали разделение ролей между мужем и женой: муж покровительствовал православным, жена — монофизитам. Она принимала благословления от монофизитов и устроила в своем дворце приют для монофизитских старцев. Здесь же, во дворце, происходили богослужения, где монофизииты крестили детей придворных, приближенных к Феодоре. Сам Юстиниан смотрел на монофизиитов настолько благосклонно, что поручил им миссионерство среди язычников, когда от этого отказались православные. Таким образом, количество монофизитов все увеличивалось.

В 535 году в Константинополь неожиданно приехал римский папа Агапит, которого епископ Антиохийский напугал тем, что в Константинополе отменяют православие. Агапит повел себя очень резко, не только с монофизитами, но и с самим Юстинианом: он объявил его в пособничестве еретикам и даже в гонениях на православие. Император пытался его образумить, угрожая немилостью и ссылкой, но Агапит только возмутился: «Я думал, что еду к благочестивейшему императору Юстиниану, а оказалось, что приехал ко второму Диоклетиану». Строгий папа стал допытываться у константинопольского патриарха Анфима: верит ли он в две природы во Христе? Анфим дал неожиданный ответ: он отказался от патриаршества и бесследно исчез. Позже выяснилось, что Анфим стал затворником прямо во дворце, где императрица Феодора предоставила ему тайную комнату. Там он прожил 12 лет, никуда не выходя и ни с кем не общаясь, прячась от всех. Константинопольский собор заочно осудил его за монофизиство, и новым патриархом, по настоянию Агапита, стал православный Мина, твердый сторонник Халкидона.

После того, как Агапит скоропостижно умер в Константинополе, его диакон Вигилий попросил императрицу Феодору сделать его римским папой, пообещав взамен сотрудничество. Феодора дала ему рекомендацию, но Вигилий опоздал: когда он прибыл в Рим, оказалось, что там уже избрали нового папу Сильвестра. Вигилия это не смутило: он обратился к всемогущему полководцу Юстиниана Велизарию с просьбой сделать его папой, а от Сильвестра избавиться. Вскоре Сильвестра обвинили в измене (будто бы он хотел сдать Рим готам), лишили сана и отправили в ссылку. Так Вигилий стал папой.

В это же время на александрийскую кафедру, в самый рассадник монофизитства, отправили епископом православного монаха Павла. Он должен был бороться с монофизитами, среди которых были не только епископы и священники, но и многие местные чиновники и представители власти. В их числе был главнокомандующий египетскими войсками Илия, друг которого Псой заведовал канцелярией самого Павла. Узнав, что его собственный помощник сочувствует монофизитам, Павел посадил Псоя в тюрьму и истязал его до тех пор, пока тот не умер. Чтобы скрыть это преступление, Павел хотел умертвить и его детей, но им удалось бежать в Константинополь. После их жалобы императору Павел был низложен и отправлен в ссылку.

Три главы

Несмотря на отдельные стычки и конфликты, дело постепенно шло к примирению церквей, но тут события внезапно повернулись в другую сторону.

В VI веке среди палестинских монахов неожиданно возродился интерес к эсхатологии Оригена — его учению о конце света и «апокатастису», то есть всеобщему восстановлению природы. Апокатастис означал, что не только все люди, но и демоны и даже сам Люцифер полностью очистятся от зла и вернутся в свое изначальное благое состояние. Юстиниан выпустил эдикт, осуждавший оригенизм, но Феодор Аскида, епископ Кесарии каппадокийской, сторонник Оригена, человек известный и имевший влияние на императора, решил отвлечь его внимание в другую сторону. Он предложил нанести удар по уже мертвым, но еще не осужденным представителям несторианства — Феодору Мопсуэстскому, Иве Эдесскому и Феодориту Кирскому. Замысел был в том, чтобы привлечь на свою сторону монофизитов, которые не признавали Халкидонский собор, в частности, из-за того, что на нем не были осуждены эти авторитетные восточные отцы, так или иначе сочувствовавшие Несторию. По мнению монофзитов, это означало, что не было отвергнуто и само несторианство.

Юстиниан, для которого примирение с монофизитами было заветной целью, немедленно взялся за дело. Он издал новый эдикт (544 год), включавший в себя три пункта, или главы: 1. Об анафеме на всякого, кто поддерживает и защищает нечестивое послание Ивы Эдесского к Маре Персу. 2. Об анафеме на тех, кто думает, что это бросает какую-то тень на отцов Халкидонского собора. 3. О том, что послание к Маре действительно безбожно и нечестиво, а Феодор Мопсуестский заслуживает анафемы.

Этот неуместный и несвоевременный указ не только не присоединил монофизитов к церкви, но вызвал такую смуту и привел к таким сокрушительным последствиям, что сам Аскида потом признавался, что его следовало бы сжечь живым.

Юстинианом двигало рвение к благу Церкви, но все губило его властолюбие и упрямство. Он хотел решать богословские споры средствами политики. Император стал по очереди предлагать подписать свой эдикт главным предстоятелям Церкви, угрожая в случае отказа ссылками и лишением сана. Начали с константинопольского патриарха Мины. Тот подписал указ, оговорив, однако, что если римский папа откажется подписывать, то и он отзовет свою подпись. Антиохийский патриарх Ефрем вначале отказал в подписи, считая указ вредным, но под угрозой лишения кафедры и ссылки все-таки согласился. То же самое сделали иерусалимский патриарх Петр и александрийский папа Зоил. Последний сразу после этого отправил послание римскому папе, прося его не давать подпись и объяснив, что сам сделал это только под давлением властей.

На Западе поднялось возмущение против патриарха Мины, подписавшего «три главы», и самого указа Юстиниана. Тогда император стал вызывать в Константинополь западных епископов, чтобы заставить их подписать указ. В замешательстве те обратились к тогдашнему видному западному богослову, диакону карфагенской церкви Фульгентию Ферранду, чтобы он высказал свое мнение по спорному вопросу.

Фульгентий увидел в указе Юстиниана покушение на авторитет Халкидонского собора. Халкидонские отцы сохранили общение с Ивой; почему же мы теперь заочно и задним числом должны пересматривать их решение? Как можно воевать с мертвецами и какую пользу это принесет Церкви? Да и сама форма сбора подписей под давлением светской власти порочна по своей сути. Искренне признать можно только то, для чего есть убедительные доказательства, а не то, что диктует воля императора. Фульгентий сделал три вывода: нельзя пересматривать решения Халкидонского собора; нельзя из-за мертвых поднимать смуту в Церкви; нельзя по принуждению собирать подписи для решения богословских вопросов.

Карфагенский епископ Понтиан последовал рекомендациям Фульгентия и написал Юстиниану, что на Западе никто не знает ни Феодора Кирского, ни его трудов, но что бы тот не написал, нельзя осуждать умерших, которых судит уже Сам Господь. «Смотри, чтобы не пришлось тебе, задумав осудить мертвых, казнить за неповиновение многих живых».

Схватка с Вигилием

Таким образом, в ответ на указ раздался единый хор возмущения и протеста. Смутило ли это императора? Нисколько. Подавив сопротивление на Востоке и запугав византийских епископов, Юстиниан решил одним ударом покончить с Западом, вызвав к себе римского папу. На епископа Рима были обращены все взгляды, в нем видели последний оплот православной веры. Папой был тот самый Вигилий, который получил свою кафедру по соглашению с Феодорой, женой императора.

Вигилий прекрасно понимал, что его ждет в Константинополе, и отказывался ехать. Тогда Юстиниан приказал его арестовать и силой доставить в столицу. Папа был схвачен в римской церкви Св. Цецилии и посажен на корабль. Римляне провожали его слезами и просьбами не соглашаться на подпись императорского указа.

По дороге Вигилий изо всех сил тянул время, под разными предлогами задерживаясь в каждом порту и стараясь как можно медленней двигаться к Константинополю. В Сицилии он задержался на целый год. По дороге к нему приходили местные епископы и целые делегации, умоляя не подписывать указ. Вигилий уже с дороги отправил патриарху Мине письмо, где осудил его за подписание «трех глав».

В Константинополе Вигилия встретили торжественно (25 января 547 г.). Папа был настроен бескомпромиссно и первым делом отлучил от Церкви Мину и всех, кто подписал эдикт; Мина сделал то же самое по отношению к Вигилию. Но через четыре месяца под давлением Юстиниана взаимные анафемы были сняты и общение восстановлено. Феодора и Юстиниан не забыли, как Вигилий получил римскую кафедру, и потребовали выполнить свое обещание сотрудничать. Вигилий уступил и взялся за сложное дело: убедить западных епископов все-таки подписать указ. Для этого Вигилий начал устраивать тайные конференции с западными епископами, находившимися в Константинополе, и старался постепенно склонить их на сторону императора.

Сначала дело продвигалось плохо. Епископ Факунд Гермианский заявил, что послание Ивы Эдесского было принято Халкидонским собором и осудить его значит осудить сам Халкидонский собор. Тогда Вигилий закрыл заседание и потребовал от каждого епископа письменно изложить свое мнение. Ему удалось убедить большинство из них, что указ следует подписать из политических соображений. Он пообещал, что оставит их согласие втайне. Но как только письма были написаны, Вигилий тут же отдал их императору.

Факунд встал в оппозицию Вигилию и написал «12 книг в защиту трех глав» К этому времени с указом произошла путаница — три главы эдикта стали пониматься как три «главы» церкви: Феодор Мопсуэстский, Ива Эдесский и Феодорит Кирский. Поэтому Факунд в своем заглавии имел в виду защиту не указа, а трех глав церквей. Он писал, что не надо из-за мелких деталей «разрывать могилы мертвецов». Факунд ссылался на авторитет блаженного Августина, у которого при желании тоже можно найти какие-нибудь неточные места и объявить его еретиком. Неточности Феодора Мопсуэсткого несущественны, они были обусловлены конкретной ситуацией. Если браться за дело с таким рвением, почему бы не пересмотреть труды всех учителей Церкви? К тому же император не может быть учителем епископов и в вопросах веры не следует повиноваться его указу.

Но Вигилия все это не убедило. В конце концов папа написал итоговый документ, в котором согласился с эдиктом императора, сделав только оговорку, что этим он не осуждает Халкидонский собор. На этом этапе в дело вступили римские диаконы Рустик и Себастьян. В римской церкви по древней традиции было всего 7 диаконов при огромном количестве священников, поэтому диаконство считалось очень почетным, и на это должность назначались лучшие люди. Рустик и Себастьян сначала горячо одобрили документ папы, но потом, пообщавшись с карфагенским аббатом Феликсом, изменили свою точку зрения на противоположную и стали его ярыми врагами.

На Западе пошел слух, что пап предает православную веру. Галлия, Скифия, Далматия и Иллирия отказались принимать папу, сторонники Вигилия были отлучены от Церкви. Африканские епископы пошли еще дальше и отлучили самого папу. Тогда Вигилий умолил Юстиниана вернуть ему написанный им документ, пообещав взамен склонить весь Запад к принятию эдикта. Он действительно начал выполнять этот план и почти достиг успеха. Все недовольные подвергались репрессиям. Карфагенский епископ Репарат по подложному обвинению был осужден за убийство родственника Юстиниана Ареобинда и сослан по приказу Юстиниана. Карфагенскую кафедру пообещали апокрисарию Репарата Примасию, если он согласится на осуждение трех глав церквей; тот принял это предложение. Удалось склонить еще некоторых африканских епископов, но не всех.

В то же время Юстиниан счел нужным изложить свое исповедание веры и разослать его по всей империи для вывешивания в храмах. Возмущенный Вигилий собрал совет епископов, на котором было решено упросить императора отозвать свое вероисповедание, чтобы его вначале могла рассмотреть и одобрить Церковь. Если же Юстиниан откажется, то не соглашаться с ним под страхом отлучения. Однако сразу после окончания совета епископы бросились демонстрировать свою лояльность императору: отправились в церковь, где висело верисповедание Юстиниана, отслужили там литургию и вычеркнули из диптихов александрийского папу Зоила, выступавшего против «трех глав» императора. В ответ Вигилий отлучил от церковного общения Феодора Аскиду. Это так разгневало Юстиниана, что римский папа вместе со своим соратником Датием, епископом медиоланским, в страхе бежал из дворцы укрылись в храме Св. Петра, считая это убежище неприкосновенным.

Юстиниан так, однако, не считал. Он послал в храм своего комита с отрядом полиции, чтобы арестовать Вигилия. Всех оказавшихся внутри служителей вытащили за волосы из церкви, последним взялись за папу. Вигилий вцепился обеими руками в ножки престола, престол покачнулся, и упавшая с него тяжелая мраморная убила бы папу, если бы ее в последний момент не подхватили сами нападавшие. Собравшийся в храме народ возроптал, и комит почел за лучшее удалиться.

Решив отказаться от грубой силы, император послал к Вигилию две делегации (одна из них была во главе с Велизарием) с обещанием безопасности, если он возвратиться во дворец. Вигилий отвечал, что клятвенное обещание ему должен дать сам Юстиниан, а не его делегаты, но император ему в этом отказал, пригрозив, что если он не согласиться, с ним может случиться «нечто худшее». Наконец, Вигилий сдался и возвратился во дворец.

Здесь император постарался сделать его жизнь невыносимой. Он приставил к Вигилию людей, которые постоянно его оскорбляли и старались всеми способами выжить из дворца. Был найден человек, который писал почерком Вигилия и посылал от его имени подложные письма, которые должны были скомпрометировать папу в глазах римлян. Одновременно в Италии о нем распространялись порочащие папу слухи, в надежде, что Вигилия лишат римской кафедры.

Вигилий, чувствуя себя в опасности, снова решил укрыться в храме. Переодевшись, он тайком переправился на другую сторону Босфорского пролива и нашел убежище в церкви великомученицы Евфмии всехвальной, где некогда проходил Халкидонский собор. Там он выпустил официальное постановление, отлучив от Церкви Феодора Аскиду и константинопольского патриарха Мину. В своем послании он описал творившиеся над ним бесчинства, включая и физическое насилие. Юстиниан снова попытался его выманить обещанием безопасности, но Вигилий отказался наотрез.

Несколько месяцев прошло без перемен. Папа укрылся в храме накануне Рождества, а в августе следующего года умер Мина Константинопольский. Нового патриарха избрали очень своеобразно. Юстиниан заявил, что ему во сне явился апостол Петр и сказал, что константинопольскую кафедру должен занять Евтихий, состоявший в это время на дипломатической службе. В свое время Евтихий угодил Юстиниану тем, что нашел в Св. Писании цитату, якобы доказывавшую, что и мертвые могут быть осуждены (потому что некогда царь Иосий сжег кости языческих жрецов). Свой рассказ о Петре император подтвердил клятвами, и Евтихий был избран.

Прошел уже год после бегства Вигилия в храм, когда Евтихий наконец, отправил ему послание с предложением примирения. Юстиниан предложил собрать новый собор. Вигилий хотел, чтобы он состоялся на Западе, но император и тут настоял на своем и созвал собор в Константинополе.

Пятый Вселенский собор

Пятый Вселенский собор оказался самым коротким: он продолжался всего месяц, с 1 мая по 2 июня 553 года. Из 164 присутствовавших на нем епископов только 8 были западными. Повестка Пятого собора составилась следующим образом: на него явился представитель Юстиниана и объявил, что император требует осуждения трех глав. Отцы собора должны были рассмотреть сочинения Феодора Мопсуэстского, Феодорита Кирского и Ивы Эдесского и высказаться за их осуждение или против.

Первые три заседания Пятого собора были посвящены отсутствию на нем папы Вигилия и многих западных епископов, которые на собор не явились, хотя и находились в то время в Константинополе. На приглашение придти на собор Вигилий ответил, что болен и, кроме того, не хочет на нем присутствовать, поскольку среди его участников мало западных епископов. Другие придумали еще какие-то отговорки. Таким образом, папа, находившийся буквально рядом с местом проведения собора, так и не оказался его участником.

На следующих трех заседаниях, с 12 по 19 мая, был решен собственно вопрос о трех главах.

Современниками Феодор Мопсуэстский воспринимался как борец с аполлинаристами, а неточности, неясности и излишние резкости в его работах объясняли и извиняли полемической борьбой. Но в VI веке эти извинения уже не принимались во внимание, и его вполне можно было осудить как несторианина. Сложность заключалась в другом. Феодор Мопсуэстский существовал не сам по себе, он был только последним звеном в долгой традиции антиохийского богословия. За его спиной стояли авторитетные отцы, которых он по праву мог своими предшественниками и учителями. Невозможно было осудить Феодора Мопсуэстского, не затронув Диодора, а затронуть Диодора было нельзя, не бросив тень на Евстафия, притом, что и Диодор, и Евстафий признавались святыми отцами и столпами Церкви. Граница еретичности пролегала где-то между ними, и Церковь сочла, что преступил ее именно Феодор: степень его неправославия оказалась достаточно большой, чтобы осудить его учение, а вместе с ним — и его самого.

Феодориту Кирскому повезло больше — осуждены были только некоторые его творения, а не он сам. У Ивы Эдесского осудили только одно письмо — то самое, которое предыдущий Халкидонский собор счел православным.

Одновременно папа Вигилий выпустил послание, в котором высказал свое мнение по обсуждаемым вопросам. Ссылаясь на то, что Феодор Мопсуэстский пользовался почетом в Церкви, он не осуждал его как еретика, но и не защищал как православного. Этой же позиции, по его мнению, должен придерживаться и собор. Феодорита Кирского осудить нельзя, так как его оправдал Халкидонский собор. Что касается православия Ивы Эдесского и его письма, то оно засвидетельствовано Халкидонским собором, и спорить тут не о чем.

Папа попытался передать послание Юстиниану, но тот не захотел его читать. Ответ был такой: если там написано то же, что папа уже говорил ранее, то читать его незачем, а если что-то другое, то он «сам себя осудил».

На 7 заседании 26 мая был поставлен вопрос о православии самого Вигилия. Собор постановил низложить Вигилия и отлучить его от Церкви. Поводом для отлучения стал троекратный отказ папы явиться на собор.

Итоги собора

С чисто догматической точки зрения «три главы» были осуждены законно: их предали анафеме за высказывание мнений, противоречивших тем церковным догматам, которых в их время еще не существовало. Однако в Пятом соборе не было никакой насущной необходимости, так же, как и в его решениях: это было делом исключительно Юстиниана и его давления на Церковь. Цель Юстиниана была в умиротворении монофизитов и примирении их с православной Церковью. Поэтому Пятый собор занимался не современной, опасной и грозной ересью монофизиства, охватившей чуть ли не половину империи, а с отголосками давно разоблаченного и отвергнутого несторианства.

Своей цели император не добился. Монофизиты с насмешкой спрашивали: если Ива и Феодорит хороши, почему их предали анафеме, а если плохи, то почему же их признал православными Халкидонский собор? Собор вызвал слабые протесты на Востоке и решительное неприятие на Западе. С точки зрения Запада это был разгром Римской церкви. После собора папу Вигилия заточили в тюрьму, многих западных епископов отправили в ссылку. Факунду Гермианскому, который осудил отцов V собора как «некродиоктов» (мертвогонителей), пришлось бежать.

Находясь в заточении, папа Вигилий все-таки согласился на осуждение трех глав. Юстиниан заставил его написать послание Евтихию Константинопольскому, в котором он отказался от своих прежних мнений. Затем папа написал послание римским епископам, в которых убеждал их принять постановления Пятого собора. После этого Вигилия освободили из тюрьмы и позволили вернуться в Рим, но по дороге он умер в Сицилии.

Преемником Вигилия стал Пелагий, сторонник Юстиниана и осуждения трех глав. (Рим в то время был захвачен войсками Юстиниана во главе с военачальником Нарсесом). Рим фактически примирился с Пятым собором. С африканскими епископами Юстиниан справился сам — большинство из них были сосланы и скончались в изгнании, — а сломить сопротивление италийских епископов помогло вторжение лангобардов, после которого в Италии наступили смута и хаос. Основные противники Пятого собора, епископы медиоланский и аквилейский, были вынуждены бежать в другие города; после их смерти их преемники избирались сразу и на родине, и в местах изгнания, поэтому у Медиолана оказалось два епископа, а у Аквилеи — два патриарха. Лангобарды отказались от общения с Римом, обвинив его в принятии Пятого собора, и даже Григорию Великому не удалось вернуть их в церковь. В Галлии епископы были настроены против осуждения трех глав, а в Испании Пятый собор вообще не упоминался как никогда не существовавший. Только после Шестого собора, осудившего монофизитство, западная церковь воссоединилась с восточной, но отношение Запада к Пятому собору навсегда осталось отрицательным.

После Юстиниана

Юстиниан умер в 565 г., в возрасте 82 лет. Незадолго до смерти этот неутомимый борец за чистоту православия впал в откровенное еретичество. Он издал еще один указ-вероизложение, в котором от всех христиан требовалось признать, что тело Иисуса во время земной жизни было нетленным. Из этого следовало, что Его муки, распятие и смерть были призрачными. Даже патриарх Евтихий, ставленник Юстиниана, не мог признать такое явное отклонение от веры и был низложен и сослан императором. Для официального подтверждения низложения патриарха был создан специальный собор, который утвердил решение Юстиниана. В качестве одного из обвинений выдвинули тот факт, что Евтихий ел дичь — это считалось избыточной роскошью и гурманством. Но история с новым указом не успела как следует развиться, и Юстиниан умер в мире с Церковью.

Новым императором стал племянник Юстиниана Юстин II. Он старался примириться с монофизитами и издал указ, в котором, обходя все острые углы и не упоминая о Халкидонском соборе, попытался создать унию с монофизитами. Эдикт был принят православными, но отвергнут монофизитами. Тем не менее, положение оставалось достаточно мирным, пока Юстин II, по совету константинопольского патриарха Иоанна Схоластика, не решил взяться за монофизитов всерьез.

В дело вступила армия. Солдаты оцепили монофизитские монастыри, заменили монофизитские иконы на православные, заставили всех монахов и монахинь причаститься у православных священников и арестовали тех, кто этому сопротивлялся. Таким образом, монофизитские монастыри были превращены в православные.

Лидеров монофизитов Иоанна Эфесского и антиохийского патриарха Павла Черного бросили в тюрьму. Павел под пытками согласился подписать отречение, но потом раскаялся и сбежал в Сирию, где его принял основоположник яковитства Иаков Барадай. Иоанна Эфесского сломить не удалось, и он шесть лет провел в тюрьмах и ссылках.

Параллельно с этим снова начались богословские споры и дискуссии, которые ни к чему не привели. Камнем преткновения служил все тот же Халкидонский собор, от которого ни за что не хотели отказаться православные и который наотрез отказывались принять монофизиты.

После Юстина II правил император Тиверий. Он отказался решать вопрос с монофизитами, заявив, что это дело церковной, а не светской власти. После смерти патриарха Иоанна Схоластика он вернул на константинопольскую кафедру Евтихия. Без поддержки государства Евтихий мог воздействовать на монофизитов только убеждением. Как это происходило, можно увидеть на примере одного сирийского женского монастыря, где монахинь удалось склонить к объединению с православной церковью. Однако когда Евтихий попытался уговорить их отказаться от монофизитской формулы (к трисвятому они добавляли «распныйся за ны», то есть «распятый за нас»), монахини заявили, что «никогда не откажутся от Христа». Евтихий попытался объяснить, в чем разница между монофизисткой и православной верой, и получил ответ: мы женщины и ничего не понимаем в богословии, но не откажемся от традиции, переданной нам святыми отцами.

После Евтихия, при добром Иоанне Постнике, монофизитов совсем не трогали, и они 40 лет наслаждались миром и покоем.

Книга VIII. Церковь земная и Церковь небесная

Глава первая. Внутренне устройство Церкви

Клирики и миряне

К VI–VII веку здание Церкви приобрело четкие и законченные формы, которые почти не менялись в течение следующих столетий. В качестве «общественной» организации она делилась на две неравных половины — клириков и мирян. Под клиром в общем смысле подразумевались все, кто служил Церкви, от привратников и чтецов до митрополитов и патриархов. Клирики осуществляли церковные обряды и таинства, проводили религиозные службы и руководили духовной жизнью прихожан. Миряне составляли основную массу верующих, которая повиновалась клиру и жила в «миру»: это были рядовые христиане, не имевшие сана и не принявшие монашеских обетов.

В первые два века христианства между клириками и мирянами не было особой разницы. Тертуллиан говорил, что миряне то же самое, что священство: Господь там, где собраны две или трое во имя Его, все равно, миряне это или клирики. Ориген считал, что каждый мирянин — священник и принципиально ничем не отличается от апостола Петра, если верит так же, как и он. «Грешит против Бога каждый епископ, — писал александрийский богослов, — который исполняет свое служение не как раб с прочими сорабами, то есть верующими, но как господин». Все вопросы в Церкви лишались совместно клириками и мирянами, которые участвовали и в соборах, и в выборе епископов. Если у епископа возникали разногласия с «пасомыми», он старался их переубедить и ничего не делал, пока все не приходили к общему мнению. В это время даже Римская церковь считала, что решение важных дел надо предавать на рассмотрение «пресвитерам и всему народу».

Но уже к концу II века положение стало меняться. В «Климентинах», написанных примерно в середине III века, ясно сказано: «Назначение епископа — повелевать, а назначение простых христиан — слушаться, ибо епископ — наместник Христа». Клир, духовенство — это ordo, то есть власть (так в Риме называли сенат), а миряне — всего лишь plebs, подчиненная им масса. Того же мнения держался и Киприан Карфагенский, считавший, что «епископу одному предоставлено начальство над Церковью». Еще ясней и наглядней об этом говорилось в «Постановлениях Апостольских»: «Пастырь — это после Бога земной бог ваш». По новым представлениям, без епископа христианину ничего нельзя было делать, даже давать милостыню. Поскольку епископ отвечает только перед Богом, недопустимо требовать у него отчета, призывать к ответу и следить, что он делает и как распоряжается церковным имуществом. Не следует также докучать ему своими просьбами: для этого лучше обратиться к его помощнику, диакону. Пастырь — это голова, а миряне — даже не тело, а хвост.

От простой общины, где все верующие были равны между собой, Церковь быстро перешла к строгой иерархии по образцу Ветхого Завета. Духовных лиц в христианстве начали сравнивать с левитами — одним из 12 израильских колен, которое посвятило себя служению Богу и за это получало десятину от 11 других колен. «Правила апостольские» предписывали: «Как в Ветхом Завете священники имели содержание от мирян, так и в Новом Завете те, кои живут для Церкви, должны питаться от нее же». Духовенство превратилось в особое сословие, которое не могло участвовать в мирских делах, поскольку его миссия — служить Богу. «Епископ, пресвитер и диакон не должен принимать на себя мирских попечений, иначе да будет извержен из священного сана», — говорилось в тех же «Правилах». «Каждый из клириков или служителей Божьих, — предписывал Киприан, — должен служить только алтарю и жертвам и заниматься только молитвами и молениями».

Статус духовенства вырос так высоко, что вдовам епископов, священников и диаконов запрещалось снова выходить замуж — чтобы после священного супружества не ронять себя браком с простыми смертными. Статус мирянина, наоборот, все больше падал. Мирянину запрещено было даже проповедовать: ему следовало только «отверзать слух» и повиноваться облаченным в священный сан учителям (64-е правило Трулльского собора, VII век). Разрыв между мирянами и духовенством закреплялся тем, что большинство мирян было не христианами, а только оглашенными: в то время христиане старались креститься перед самой смертью, чтобы смыть крещением все грехи и чистым войти в рай. Это обстоятельство еще сильнее отделяло мирян от клириков.

Само духовенство тоже не было однородным. В IV веке церковные служители уже четко разделились на старший и младший клир. Под «старшим» подразумевали так называемые три священные степени: диакон, священник (пресвитер) и епископ. Младшие или низшие клирики выполняли служебные и вспомогательные функции, не получая благодать священства. Они были только «причтены» к духовенству, поэтому их называли причтом. В старший клир посвящали через таинство рукоположения — хиротонию, которая проводилась внутри алтаря епископом и наделяла посвященного духовной властью. Для младших клириков такого таинства не требовалось: епископ просто благословлял их на служение через наложение рук вне алтаря (этот обряд назывался руковозложением, или хиротесией). Из всех степеней клира только священники и епископы имели право осуществлять таинства, и только епископы — посвящать мирян в клириков.

Младший клир

Чем благоприятней становилось положение Церкви, тем больше в ней появлялось новых должностей. Чтением псалмов и молитв занимались особые чтецы, при вратах храма ставились привратники-остиарии, о колоколах заботились парамонари. Штат некоторых крупных храмов насчитывал сотни людей: например, число клириков при Великой (Софийской) церкви в Константинополе и трех ближайших, приписных к ней церквях составляло 60 пресвитеров, 100 диаконов, 40 диаконис, 90 иподиаконов, 115 чтецов и 25 певцов — итого 425 лиц, не считая 100 привратников.

Состав младшего клира не был постоянным и мог меняться в зависимости от времени и места. Многие из его чинов и должностей не дожили до наших дней и теперь известны только историкам. К исключениям можно отнести экзорцистов, которых современная массовая культура превратила в профессиональных борцов с демонами. На самом деле их обязанностью было просто чтение молитв над бесноватыми и надзор над оглашенными. Менее знамениты «гробокопатели», называвшиеся также могильщиками и трудниками: они действительно копали могилы и при этом считались частью клира. При погребении умерших им помогали миряне, не входившие в клир.

Заметную роль в истории сыграли параваланы («банщики»), чья миссия заключалась в уходе за больными. Это была особая группа младших клириков, которые жили в Александрии и составляли общество примерно в 600 человек. Параваланам давались такие большие привилегии, что некоторые пытались купить их должность за деньги. Репутация у них была довольно странная: к ним относились как к опасным смутьянам и разбойникам. Жители Александрии просили епископа не покидать город, боясь, что без его надзора параваланы могут совсем распоясаться. Известно, что параваланы буйно вели себя на Разбойничьем соборе, а когда в 416 году толпа растерзала философа Гипатию, они были ее активными участниками.

Диаконисы были нужны для того, чтобы помогать в церковных делах женщинам-христианкам, когда присутствие мужчин было неудобно с точки зрения нравственности. Они готовили женщин к крещению, раздевали их во время самого крещения, становились сиделками во время болезни. По церковным правилам им должно было быть не меньше 40 лет (апостол Павел говорил — не меньше 60). В сан диаконис рукополагали епископы, а старшая из них носила титул пресвитиды.

Нотарии вели документацию и составляли протоколы во время заседаний и собраний, а также занимались перепиской между епископами. Епископы писали не сами, а диктовали письма нотариям. С должности нотария начинал Афанасий Великий. Хартофилаксы, разновидность нотариев, хранили важные церковные документы и выдавали справки в случае появления трудных вопросов. Эта должность была особенно востребована на соборах, где решались догматические вопросы.

Экономы состояли при епископе и заведовали церковных хозяйством. Так же, как нотарии, они могли иметь сан диакона или пресвитера. Со временем церковные богатства стали так велики, что для их хранения создали особую категорию скевофилаксов: фактически это была должность казначея. Один из них, антиохийский пресвитер Феодор, был убит при Юлиане Отступнике за то, что отказался рассказать о церковных сокровищах. Известно по крайне мере трое скевофилаксов — Флавиин, Македоний Второй и Тимофей, — которые стали константинопольскими патриархами.

Назначение некоторых младших чинов сегодня не совсем понятно. До сих пор идут споры, что входило в обязанности аколуфов: помогать принимать жертвенные дары, носить свечи и светильники во время службы или просто служить почетным караулом для епископа? Иногда в исторических документах упоминаются еще более редкие и экзотические должности, например, эксцепторы, занимавшиеся только тем, что составляли жизнеописания мучеников, или герменевты, которые во время богослужений переводили священные тексты для прихожан, не знавших греческого и латыни.

Диаконы

Диаконы занимали подчиненное место в иерархии старшего клира: они должны были служить помощниками пресвитерам и не имели права совершать таинства (в виде исключения — могли крестить и исповедовать, например, если желающий креститься или кающийся мог умереть, а священника рядом не было). На соборах епископы сидели на возвышениях, пресвитеры садились позади них полукругом на более низких сидениях, а диаконы стояли впереди всех.

На деле диаконы играли в Церкви огромную роль, часто намного большую, чем священники. Долгое время на каждую церковную область приходилось всего семь диаконов, тогда как священников и епископов могли быть десятки и сотни. Причиной этому служило то, что в Деяниях апостолов было указано точное число епископов, избранных апостолами для служения, — 7. От этой цифры старались по мере возможности не отходить.

Пресвитеры находились в тени епископа, который сам совершал все таинства и часто не только не нуждался в помощи священников, но и не желал ее, поскольку она могла умалить его достоинство. Единственный способ выделиться — проповедничество — во многих церквях для пресвитеров был запрещен.

Наоборот, диаконы были прямыми помощниками епископа и часто самыми близкими к нему людьми. В качестве доверенных лиц они всюду следовали за своим патроном, исполняли его поручения во время богослужений, хранили церковные драгоценности и распределяли церковные доходы. Во время конфликта с Киприаном Карфагенским диакон Феликиссим держал в своих руках всю церковную кассу и угрожал не давать денег тем, кто не встанет на его сторону.

Наконец, сами доходы у диаконов были больше, чем у пресвитеров, что придавало им особый вес. Почетность диаконского звания признавалась всеми и проявлялась подчас в их смелом поведении, выходившем порой за рамки церковных правил. Например, диаконы не имели права сидеть перед священниками, но нередко делали это, чувствуя важность своего положения. Иногда они даже благословляли пресвитеров.

Архидиаконы стояли еще выше. Архидиакон был представителем своего епископа на соборах. Он надзирал над нравственностью подчиненных епископу пресвитеров и давал им характеристики при выставлении их кандидатур на освободившиеся епископские кафедры. Архидиаконы могли своей властью отлучать от Церкви провинившихся диаконов. Некоторые особенно влиятельные архидиаконы даже на епископов смотрели свысока. В Константинополе произошел целый скандал из-за того, что архидиакон Иоанна Златоуста Серапион не поклонился епископу Севириану. Для архидиакона было едва ли не оскорбительным, если его посвящали в сан пресвитера и отправляли куда-нибудь в приход: это рассматривалось как ссылка.

Пресвитеры

Но по мере увеличения числа верующих и возникновения приходов пресвитеры стали играть все более важную роль. В древней Церкви, когда христиан было немного, каждая община возглавлялась епископом. Все христиане одного города знали друг друга в лицо, ходили на одни собрания и причащались у одного епископа. Если верующих становилось слишком много, они создавали новую общину с новым епископом.

Теперь вместо этого стали появляться приходы, во главе которых стоял священник, а не епископ. Приходов было слишком много и они были слишком невелики, чтобы ставить в каждый нового епископа. Существовало мнение, что не стоит «размножать епископов», иначе их вес и значение будут падать. Поэтому приходы стали возглавлять пресвитеры, которые раньше были только помощниками епископов. В своих приходах священники становились уже первыми лицами, возвышавшимися над диаконами.

Пресвитеров в приходы не назначали, а выбирали. Выборы в пресвитеры и вообще в священнослужители были сложным, а иногда и опасным делом. Златоуст видел в них борьбу разных партий и личных интересов, не имевших никакого отношения к благу Церкви. По его словам, о небесном здесь препирались так, словно дело шло о десятинах земли или о чем-то подобном. «Говорят: такой-то должен быть избран потому, что он происходит из знатного рода, другой — потому, что владеет великим богатством и не будет иметь нужды содержаться на счет церковных доходов; третий — добровольно перешел к ним от противников наших. И всякий старается, чтобы предпочтен был перед другими или короткий его друг, или близкий родственник, или даже льстец». Людей достойных отвергали под разными предлогами, ставя им в упрек то молодость, то излишнюю снисходительность, то, наоборот, чрезмерную строгость. Зато какого-нибудь негодяя выбирали из страха, что он перекинется на сторону противников или станет мстить. «Прежде я смеялся над мирскими начальниками, — замечал Златоуст, — когда видел, что при раздаянии почестей они ценят не добродетель души, а богатство, преклонность лет, покровительство людей. Но все это показалось мне уж не так странным, когда узнал, что то же неразумие проникло и к нам».

Посвящение в пресвитеры нередко становилось частью политической игры, в которой епископы добивались своих целей, расставляя в нужные места своих людей. Согласия самих посвящаемых при этом иногда не спрашивали, так что хиритония проводилась насильно или по принуждению. Бывали случаи, когда в священники посвящали, зажимая им рот, чтобы они не протестовали вслух: так Епифаний Кипрский посвятил пресвитера для Вифлеемского монастыря.

Епископы

Епископы обладали огромной властью и авторитетом. Обращаясь к ним, было принято прибавлять: «боголюбезнейший и богосвятейший». И сами они были преисполнены сознанием своего значения. Епископ Леонтий Трипольский однажды не явился на поклон к императрице Евсевии, жене Констанция. Когда она прислала ему отдельное приглашение, он ответил: «Если ты хочешь, чтобы я пришел к тебе, то я могу это сделать только с соблюдением подобающего епископскому сану почтения. Именно, когда я войду, ты сойди со своего высокого престола, почтительно встреть меня и преклони твою голову под мои руки, испрашивая благословения. Потом я сяду, а ты из уважения стой, и потом уже, когда я дам позволение, садись». Императрица обиделась, но император не стал наказывать Леонтия, а, наоборот, похвалил его за прямоту и смелость.

Епископы, как и пресвитеры, выбирались всем народом, то есть не только клиром, но и мирянами. Апостольское правило гласило: «Кто должен управлять всеми, тот должен быть и выбран всеми». Но выборы проводились не прямым голосованием народа. Кандидатуру называл собор епископов, который затем обращался к пастве с вопросом, нет ли у кого-то возражений против названного лица. Если никто не заявлял протест, епископ посвящался в сан. Однако чаще всего звучали и протесты, и возражения.

Здесь повторялась та же история, что с пресвитерами. В первую очередь старались выбрать тех, кто имел связи и умел хорошо говорить, защищая перед властью себя и свою паству. Как писал Григорий Богослов: «Ищут не иереев, а риторов, не жрецов чистых, а сильных предстателей». Злоупотреблений при выборах епископов было даже больше, чем при пресвитерских, поскольку звание епископа значило намного больше. Епископами становились с помощью военной силы, через подкуп, по родственным связям, с помощью мошенничества. Иногда выборам помогали счастливый случай или божественное проведение: в Равенне некий Север был избран только потому, что над его головой сел голубь.

Угольщик-патриарх

Григорий Неокесарийский, приехав однажды на выборы, возмутился, что там обсуждают только богатых кандидатов, обращая больше внимания на их деньги, чем на нравственность. Тогда кто-то под общий смех спросил: «Кого же нам выбрать, может, угольщика Александра?» Григорий, не смутившись, попросил привести этого Александра и, поговорив с ним, убедился, что это умный и достойный человек, на самом деле знатный и богатый, который только из смирения вел жизнь простого угольщика. Он попросил его смыть с себя грязь, переодеться в красивую одежду и снова явиться в церковь. Когда он вернулся, народ был так поражен этим чудесным преображением, что единогласно избрал Александра в епископы.

В 366 году на выборах римского епископа произошло столкновение между сторонниками двух кандидатов — Дамаса и Урсина. На улицах начались драки, префекту Ювентию пришлось бежать из города. Урсинианцы захватили церковь, где проводились выборы; в ответ дамасцы стали ломать двери, пытались поджечь базилику, потом забрались на крышу, разобрали черепицу и стали бросать ее сверху в противников. На их сторону встали квадригарии — профессиональные наездники, выступавшие на ипподроме. С их помощью сторонники Дамаса ворвались в церковь, и началась битва, в которой погибло больше сотни человек. Правительству пришлось жестоко подавить волнения, казнив множество его участников.

Такие события в Риме повторялись регулярно. В 418 году происходили схватки между кандидатами Евлалием и Бонифацием, в 499-м бились сторонники Симмаха и Лаврентия. Избранный папой Симмах едва спасся от забросавшего его камнями народа под защитой готской гвардии. В 530 году чуть было не повторилось то же самое, и сражений удалось избежать только благодаря смерти одного из кандидатов.

Но события в Риме меркнут перед тем, что происходило в Константинополе. Здесь почти каждый выборы патриарха приводили к народным волнениям, чрезвычайным мерам и использованию войск. В 342 году во время стычек между сторонниками двух кандидатов — православного Павла и арианина Македония — было перебито множество людей, в том числе начальник городской полиции. Победил Македоний, но во время его интронизации в церкви погибло больше 3000 человек.

Фактор цезаря

Государственная власть всеми силами вмешивалась в выборы. Императоры сами выбирали и низлагали епископов, особенно константинопольских патриархов. Так, Констанций низложил не устроившего его Павла и поставил вместо него Евсевия Никомедийского. Позже им же с кафедры был смещен Македоний. Феодосий Великий, когда пришло время выбирать нового патриарха, попросил дать ему список кандидатов и избрал самого последнего, Некатрия, хотя тот не был даже крещен. Иоанн Златоуст, антиохийский священник, стал константинопольским патриархом вопреки своей воле, только потому, что так захотел император, приказавший под конвоем доставить его в столицу: выполнявший этот приказ префект буквально выкрал Иоанна из Антиохии. Так же поступили с Несторием, которого пригасили в Константинополь потому, что власть не хотела раздоров между двумя местными претендентами, Проклом и Филиппом.

Одним из самых скандальных оказалось избрание партиарха Флавиты. После смерти константинопольского патриарха Акакия церковные дела оказались настолько запутаны, что было решено доверить избрание нового епископа самому Богу. После сорокадневного поста с молитвами император Зинон положил на престол в церкви два свитка: один совершенно чистый и спрятанный в конверт с печатью, а другой с просьбой к Господу — рукой ангела написать в пустом свитке имя божьего избранника. Через определенное время чистый свиток распечатали и увидели, что там действительно написано имя: Флавита. Новый епископ немедленно взошел на константинопольскую кафедру, но прожил после этого всего три с половиной месяца, скончавшись от какой-то болезни. После смерти Флавиты выяснилось, что новый патриарх задолжал огромную сумму, которую кредиторы стали требовать с его наследников: деньги пошли на то, чтобы подкупить придворного евнуха, который и вписал в свиток его имя. По этому поводу в Константинополе ходил каламбур, что Флавиту избрал не Христос, а «хризос», то есть золото. Евнуха казнили за то, что «присвоил себе права Бога», а его состояние пошло на покрытие долгов Флавиты.

К концу V века избрание и низложение столичного патриарха по желанию императора стало обычной практикой. Базилевс просто диктовал свою волю поместному собору епископов, которые утверждали или низлагали указанное им лицо. Например, император Анастасий сначала убрал с константинопольской кафедры Евфимия и назначил Македония, потом устранил Македония и поставил вместо него Тимофея. Могущественные императоры управляли не только константинопольской и антиохийской, но и римской кафедрой. Юстиниан низложил папу Сильвестрия, обвинив его в государственной измене, и сделал римским епископом сначала Вигилия, а затем Пелагия.

Иногда посвящение в сан епископа превращалось в форму ссылки для влиятельных политиков. Епископами провинциальных городов становились бывшие императоры Авит, Гликерий и Василиск. Феодосий Третий закончил жизнь простым священником. Позже свергнутых цезарей вместо этого стали постригать в монахи, а заодно и оскоплять: по закону изуродованный человек не мог стать императором.

Епископство нередко покупалось за деньги. Подкупали влиятельных придворных лиц и даже императоров. Александрийский епископ Павел, например, открыто предложил Юстиниану огромную сумму в 7 кентинариев (около 230 кг золота), чтобы его восстановили на кафедре.

Параллельно с этим свободу выборов стали ограничивать. Избирались только местные кандидаты, а вместо всей паствы стали приглашать ее почетных представителей. В церковных верхах все больше распространялось мнение, что народ — это не тот, кого надо слушать, а тот, кем надо управлять. Римский папа Целестин выразил это мнение в четкой формуле: docendus est populous, non sequendus: «народ нужно учить, а не следовать за ним». Григорий Богослов и Иоанн Златоуст считали, что для блага Церкви надо отстранить от выборов епископов простой народ. Юстиниан постановил, что клир и почетные граждане только предлагают трех кандидатов, а выбор из них делает митрополит.

Интересная практика выборов была у несториан и египетских монофизитов. Они избирали сначала сто кандидатов, из этих ста — пятьдесят, из пятидесяти — 25, и так до тех пор, пока не оставалось трое. Имена оставшихся писали на трех билетах, а на четвертом ставили имя Иисуса Христа. Билеты клали на престол и совершали литургию, после которой к престолу подходил ребенок и брал один билет. Если там оказывалось имя одного из кандидатов, то его избирали епископом, а если попадался был билет с именем Иисуса, то считали, что Господь не одобряет кандидатов, и выборы повторяли снова, уже с другими людьми. Это способ назывался «алтарным», поскольку престол, на который клали билеты, находился в алтаре. Однажды так был избран неграмотный монах Михаил, которому после этого пришлось выучить на слух всю литургию Василия Великого.

Обучение духовенства

Чтобы стать служителем Церкви, кандидат должен был соответствовать двум условиям: вести нравственную жизнь и разбираться в богословии, хотя бы настолько, чтобы отличать ересь от догмата. Второе часто оказывалось не менее трудным, чем первое. В Церкви почти не существовало специальных училищ или школ, где можно было получить богословское образование. Из тех немногих, что сыграли заметную роль в церковном просвещении, наиболее известным было александрийское огласительное училище, расцветшее при Оригене и пришедшее в упадок через двести лет. Во главе этой школы один за другим стояли такие выдающиеся учителя, как Пантен, Климент Александрийский, Ориген и Дионисий Великий. Преподавание здесь велось основательно и добросовестно, с педагогическим тактом и глубоким пониманием дела. Популярность лекций и многочисленность учеников волновали наставников в последнюю очередь. «Для мудреца довольно и одного слушателя», — говорил Климент.

Особенно талантливым педагогом был Ориген, который встал во главе школы, когда ему исполнилось всего 18 лет. Он посвящал преподаванию все свое время и принимал слушателей не только днем, но и ночью. В его школу съезжалось множество людей, в том числе христианские епископы, языческие философы и еретики. Во время своих бесед — а обучение заключалось именно в свободных беседах, где никто не задавал и не спрашивал уроков, — Ориген всегда пытался понять точку зрения своих собеседников и учеников и задавал им вопросы, стараясь выяснить, что они думают и почему думают именно так. Он входил не только в суть проблемы, но и в суть человека. Вместо того, чтобы просто настаивать на своем и излагать свое мнение, Ориген воспроизводил ход мыслей своего оппонента и показывал ему, в каких пунктах тот делает ошибки и почему. Благодаря этому результаты его дискуссий, которые он вел с философами и еретиками, были на редкость плодотворными: противники добровольно признавали свою неправоту, и спорящие стороны приходили к миру и согласию. Ориген считался признанным специалистом по богословским спорам, и его приглашали на диспуты в особо трудных случаях, когда на том или ином соборе требовалось победить ересь или прояснить трудные вопросы.

Общее количество церковных школ, существовавших на Востоке в первое тысячелетие христианства, можно пересчитать по пальцам одной руки. Кроме александрийского училища, это школа в Кесарии палестинской, действовавшая примерно в то же время, антиохийская школа и отделившая от нее эдесская, закрывшаяся в конце V века, и училище в персидском Нисивине, основанное отколовшимися от церкви несторианами.

На Западе не было и этого. Политический хаос, творившийся в Западной империи, не располагал к хорошему образованию. Когда император Константин Погонат решил созвать собор и попросил Рим прислать каких-нибудь ученых и сведущих в писании людей, папа Агафон ответил: «Можно ли у людей, живущих среди варваров и трудами рук своих с большими усилиями добывающих себе хлеб насущный, искать полного знания Писаний? Что касается светского красноречия, то не думаем, чтобы в наше время можно было найти кого-нибудь, могущего похвалиться большими познаниями, потому что в наших постоянно свирепствует восстание различных народов, которые то борются между собой, то бегут в разные стороны и грабят».

За неимением церковных училищ будущие пресвитеры и епископы получали языческое образование в государственных или частных школах, а потом изучали Священное Писание самостоятельно. Василий Великий и Григорий Богослов учились в Афинах, Златоуст и Афилохий Иконийский — у ритора Ливания. Церковное воспитание будущие иереи получали и в самом клире, поступая на младшие должности еще в юном возрасте, мальчишками, и постепенно усваивая все нужное от старших. Типичная карьера пресвитера — это чтец, аколунф (или иподиакон), нотарий, диакон, священник. Некоторые епископы, как блаженный Августин, основывали христианские общины по типу апостольских и жили в них вместе с клириками, воспитывая себе смену.

Многие выдающиеся церковные деятели попадали в клир из монашества, например, Златоуст или Несторий. Однако тот же Златоуст считал, что из монахов получаются плохие пастыри. От пастырей требуется гораздо больше, чем от монаха. Епископы и священники должны разбираться в мирской жизни, быть разносторонними, гибкими, уметь находить подход к разным обстоятельствам и разным людям. Монаху легче, он держится вдали от всех и бежит от искушений, а пастырю приходиться соблюдать чистоту, живя среди людей и каждый день подвергаясь соблазнам. Монахи, не знающие жизни, в епископстве теряются: и себя губят, и другим не помогают.

Из частных и церковных школ выходили высокообразованные клирики, хорошо знавшие не только Писание, но и языческую культуру. Среди них были адвокаты, крупные чиновники, историки, ученые. Встречались и просто обаятельные щеголи и острословы, вроде новоцианского епископа Сисинния, славившегося тем, что он мылся два раза в день. Когда его спросили: почему ты моешься два раза? — он ответил: потому что в третий не успеваю.

Но это были скорей исключения, чем правило. На практике уровень образования многих клириков был очень низким. Для епископа считалось достаточным быть просто грамотным. Некоторые священники не умели даже писать, и в документах за них подписывались другие.

Безбрачие и двубрачие

Церковь долго колебалась в вопросе о безбрачии для клириков. На монахов и анахоретов смотрели как на наиболее достойных христиан, и целомудрие считалось необходимым качеством для церковных пастырей. Суровый Ориген утверждал: «Совершенному иерею не подобает сношения с женой». Но это мнение разделяли далеко не все. Другие богословы указывали на то, что и сами апостолы были женаты. Климент Александрийский Тертуллиан и «Правила Апостольские» советовали поставлять в епископы, пресвитеры и диаконы однобрачных, то есть женатых один раз. Если же под предолгом благочестия они «изгонят» жену, то должны лишаться сана.

На Никейском соборе (325 год) было внесено предложение сделать целибат, то есть безбрачие, обязательным для всех церковных служителей, и многие его одобрили. Тогда с возражением выступил человек, которого высоко чтили именно как подвижника, — Пафнутий Фиваидский. Он напомнил, что апостол Павел называет брак «честным» (Евр. XIII, 4), значит, нет причин требовать от всех быть безбрачными: это наложит слишком тяжелое бремя и принесет Церкви больше вреда, чем пользы. Собор постановил сохранить существующее статус-кво и оставить за клириками право выбора. Поэтому в первые четыре века в Церкви встречались как женатые, так и безбрачные священники.

Однако уже полсотни лет спустя на Западе вышло послание римского папы Сирикия, которые послужило основанием для установления целибата. Он низложил всех священников и диаконов, которые после принятия сана продолжали жить со своими женами и производить на свет детей. Другой папа, Лев Первый, писал, что если принявший сан священника женат, он не должен разводиться, но должен жить со своей женой безбрачно, как с сестрой, чтобы супружество из плотского стало духовным. У таких духовных жен было даже особое название — «епископа».

На Востоке этому правилу не последовали. Многие епископы по-прежнему были женаты и имели семьи. Святитель Григорий Богослов родился, когда его отец был епископом. Синесий Птолемаидский прямо заявил, что не может отказаться от своей жены: «Я не хочу ни разлучаться с ней, ни жить тайком, словно в недозволенной связи. Первое противно благочестию, второе — законам; но я желаю иметь от нее много прекрасных детей». Желание Синесия было уважено, и его посвятили в епископы женатым.

Проблема была в том, что на практике девство всегда уважалось больше брака, и Церкви приходилось с этим считаться. Со временем повсеместно вошло в обычай, чтобы по крайней мере епископы были безбрачными. Юстиниан уже решительно требовал, чтобы избирающийся в епископы никогда не был женат и не имел детей. Трулльский собор (692 год) признал обязательность целибата для епископов, но высказался против безбрачия священников и диаконов. После собора женам всех женатых епископов пришлось с ними расстаться и уйти в монастырь, где они получали от бывших мужей денежную помощь. Однако это правило часто не выполнялось, и жены продолжали жить в епископских домах. Спустя четыреста лет императору Исааку Ангелу пришлось выпускать особый указ, что жен епископов нужно постригать в монашество.

Не менее сложным оказался вопрос о двубрачии диаконов и священников. Второй брак для духовного лица считался не то что бы недопустимым, но нежелательным. (Под вторым браком подразумевалась не только вторая женитьба, но и женитьба на женщине, ранее уже состоявшей в браке). Амвросий Медиоланский разъяснял: мы не запрещаем вступать во второй брак, но и не советуем. Златоуст говорил, что если вдовец вступает в новый брак, это показывает его неверность к умершей жене — а как можно доверять человеку неверному дела Церкви? Феодор Мопсуэстский на это возражал, что вдовец не виноват, что у него умерла жена, и если он жил с ней верно и честно и так же будет жить с другой — это не основание, чтобы не допускать его к священству.

В конце концов, было решено, что в духовенстве не должно быть лиц, женатых дважды, женившихся на вдовах или на женщинах сомнительной репутации, в том числе актрисах. Запрещалось также вступать в брак после принятия сана: если хочешь жениться, это надо сделать до того, как ты стал священником или диаконом, после уже нельзя. Исключение делалось для тех, кто при вступлении в сан делал оговорку, что не может оставаться безбрачным.

О епископах и свободе Церкви

Киприан Карфагенский писал, что «епископ не может быть судим другим епископом и судить другого» или «принуждать, как тиран, своих товарищей следовать своему мнению»: каждый имеет право думать по-своему. На деле примеры свободомыслия в Церкви были очень редки. Один из самых ярких — случай с Синесием Птолемаидским, который отказался быть епископом, если ему не разрешат оставить себе жену и продолжать заниматься неоплатонической философией. В письме брату он писал, что оставляет за собой право придерживаться своих взглядов на происхождение души, воскресение плоти и вечных мук. Несмотря на такое вольнодумство, он все-таки был избран епископом.

Синисакты и субинтродукты

Примерно с III века в Церкви появилось необычное явление, сразу ставшее очень популярным: духовный брак с «субинтродуктами». Слово «субинтродукты» — производное от латинского virgae subintroductae — означает «сводные девы», по-гречески «синисакты». На Востоке их обычно называли духовными женами и «возлюбленными сестрами», а на Западе — конкубинатами. По сути речь шла о сожительницах клириков, которые из-за обета безбрачия не могли иметь законных жен, но продолжали находиться в женском обществе.

Начало этой инициативе положили несколько подвижников, которые практиковали необычный аскетизм: жили в одном доме вместе с девами, посвятившими себя Христу. Предполагалось, что отшельники разного пола просто объединяют свои усилия, чтобы вместе вести праведную жизнь и служить Господу. Этот пример оказался настолько заразительным, что скоро с девами стали сожительствовать не только аскеты, но и духовные лица: епископы, священники, диаконы. У некоторых диаконов их было по 4–5, что не мешало им становиться впоследствии епископами.

Церковь с самого начала отнеслась к этой практике крайне неодобрительно. Иоанн Златоуст прямо называл ее растлением под видом подвижничества. Григорий Богослов, Григорий Нисский и Киприан Карфагенский обличали сожительствовавших с женщинами клириков, советуя им лучше жениться, раз уж они не могут хранить целомудрие. Тем не менее, синисактизм широко распространился как на Востоке, так и на Западе. Для оправдания сожительства приводились самые разные причины. Например, дева осталась сиротой — значит, кто-то должен о ней заботиться. Если она богата, мужчина помогает ей распоряжаться имуществом, если бедна — она ведет его хозяйство, готовит, шьет, накрывает на стол, омывает ноги. Мужчины называли другие причины: они помогают слабым женщинам, заботятся о них, а сами получают «духовное утешение».

В сожительстве с субинтродуктами имелись все признаки брака, кроме плотской связи. Фактически, это была попытка создать новый христианский брак без секса. Предполагалось, что «супругов» в таком союзе связывают чисто платонические отношения. Что дурного в том, если мужчины и женщины живут под одной крышей, соблюдая целомудрие и не имея дурных мыслей? На самом деле подобные связи создавали большой соблазн при полном отсутствии контроля. Подозрительно было уже то, что в подруги выбирали только молодых и красивых женщин. «Семейные пары» относились друг к другу с большой нежностью, ревновали, привязывались так, что наотрез отказывались расставаться, несмотря ни на какие пересуды и запреты. Когда епископу Леонтию Антиохийскому запретили жить с Евстолией, тот предпочел оскопить себя, но оставить ее в своем доме. Духовные жены и мужья часто жили в одной комнате или приходили друг к другу по ночам («но не для всенощных бдений», замечал Златоуст), вместе нежились в постели, целовались, обнимались. Тем не менее, девы возмущались, когда кто-то начинал подозревать их в разврате: они заявляли, что остаются девственницами и готовы подвергнуться осмотру акушерок. Некоторые каждый день вызывали к себе повивальных бабок, чтобы те свидетельствовали их непорочность. Киприан возражал, что такие свидетельства еще ничего не значат: дева может оставаться девственной телом, но не душой, и не всякий разврат оставляет телесные следы. Епифаний Кипрский прозрачно намекал, что «духовные мужья» прибегают к онанизму, чтобы их подруги не забеременели. Тем не менее, как писал Тетулллиан, иногда их выдавал доносившийся из дома детский плач.

Критика духовенства

Жалобы на невысокий нравственный уровень духовных пастырей появились в Церкви намного раньше, чем она заняла господствующее положении в империи. Уже в III веке Ориген сокрушался, что церковь «вместо дома молитвы превратилась в разбойничью пещеру из-за жадности и роскоши некоторых христиан», к числу которых относились и «главы народа Божия». После реформ Константина положение изменилось к худшему. Прилив огромного числа верующих и строительство большого числа храмов потребовали массового «призыва» новых клириков. К чему это приводило, ясно видно из книг и выступлений известных проповедников той эпохи. Читая их гневные речи против пороков духовенства, можно подумать, что в высших кругах Церкви собирались только отбросы общества. Даже если учесть, что многое говорилось в обличительном или нравоучительном запале, со свойственными в то время риторическими преувеличениями, картина все равно получалась удручающая.

Григорий Богослов, например, писал, что священство — это открытая дверь, куда входит кто попало: пьяницы, бродяги, обманщики, льстецы, ожиревшие чревоугодники. «Лев, ехидна, змея более великодушны и кротки по сравнению с дурными епископами, исполненными гордости и не имеющими и искры любви». Он обвинял их в чванстве и обжорстве, описывая, как после обильной трапезы, «едва переводя дух от пресыщения», они влекут свое «больное чрево» на следующий пир.

Златоуст был такого низкого мнения о духовенстве, что советовал благотворителям не раздавать деньги через клириков: «Это все равно что вливать свою собственность в море». Примеров воровства и мошенничества среди церковных чинов было сколько угодно. Про Антонина Эфесского писали, что он разворовывал мрамор из крещален и украшал ими свою баню, а церковные сосуды переплавлял в серебро и дарил сыну. Епископа Пелузийского обвиняли в том, что тот раздает церковные должности своей родне, присваивает себе имущество Церкви, «предается похоти, гневу, недозволенной любви». Его пресвитеры составляли веселую компанию, проводившую время в пьянстве и непотребных развлечениях, включая мужеложство. Их предводитель Зосима за взятки отпускал тяжкие грехи, а его товарищ спекулировал хлебом, перепродавая его втридорога во время голода. Чтобы скрыть личное обогащение, некоторые епископы прибегали к приему, который хорошо знаком и в наше время: они записывали церковные деньги и имущество на имя своих родственников.

Ничуть не лучше обстояло дело и на Западе. Иероним Стридонский с возмущением писал, что священнослужители одержимы жаждой наживы: «Иные из духовных понемногу подают бедным, чтобы получить больше, и под предлогом благотворительности наживают богатства». Заботу о бедных использовали как наживку, чтобы подцепить кошельки сердобольных матрон. Некоторые клирики втирались в доверие к бездетным старикам и вдовам, чтобы те оставили им наследство. Другие под видом духовников совращали замужних женщин и заводили себе наложниц из служанок. «Пастыри Церкви ищут больше благ земных, а не спасения душ, — сетовал Амвросий Медиоланский. — В настоящее время нет ничего легче, веселее и приятней должностей епископа и пресвитера». Спустя два века Григорий Великий продолжал обрушивать на пастырей град упеков: они не имеют любви и хотят быть господами; простой народ обирают, а перед властью пресмыкаются ради подарков; расхищают чужое добро и живут мирской жизнью.

Многие считали, что главным источником церковных смут являются не богословские разногласия, а страсти и пороки епископов. «Предлогом споров у нас Святая Троица, — негодовал Григорий Богослов, — а истинной причиной — невероятная вражда. На словах только и слышишь от пастырей „о попечении душ“, а на деле они больше всего заняты „сборами и поборами“ со своих пасомых». Евсевий Кесарийский сокрушался, что среди епископов процветают зависть, ненависть и раздоры: вместо того, чтобы быть рабами Христовыми, они соперничают друг с другом, старясь урвать побольше власти и богатства. Иоанн Златоуст, сам ставший жертвой церковных интриг, замечал, что епископ боится своих ближних и сослужащих так же, как тиран боится телохранителей: потому что «никто столько не домогается его власти и никто лучше всех других не знает дел его, как они».

Властолюбие и жадность пастырей усугубляла варварская грубость нравов, проявлявшаяся в самодурстве и рукоприкладстве. Провинившихся или чем-то не угодивших им клириков высшие чины избивали посохом, таскали за бороду, выбивали зубы. Некто Вассиан описывал, как Мемнон Эфесский посвящал его в епископы какого-то «ничтожного селения»: «Я не хотел принимать на себя управление епископством, поэтому Мемнон от 3 до 6-го часа бил меня перед алтарем, так что и св. Евангелия, и алтарь обагрены были кровью». Александрийский папа Феофил, разгневавшись на монаха Аммония, набросился на него с кулаками и едва не задушил собственным омофором — епископской лентой, символизирующей архиерейскую власть.

Глава вторая. Дела административные

Структура

В Римской империи не знали такого понятия, как «национальная церковь»: не было церкви греческой, итальянской и т. п. Существовали только административно-географические деления внутри страны, которым почти точно соответствовала и церковная структура.

Основной единицей государственного управления являлись провинции. Сначала они делились на сенатские, где царил мир, и императорские, где было неспокойно и могли вестись военные действия. В сенатские провинции назначали проконсулов, которые совмещали гражданскую и военную власть, а в императорские — наместников, обладавших только военной властью. После Диоклетиана эта система усложнилась. В Риме существовала должность префекта претория — главы личной преторианской гвардии императора. Поскольку при Диоклетиане высших правителей стало 4 (два императора с титулом цезаря и два наследника-августа), то и префектов тоже сделали 4, а сами префекты из военных лиц превратились в гражданских, руководивших 4 префектурами, на которые теперь делилась вся империя: восточную, иллирийскую, галльскую и италийскую. Префектуры делились на диоцезы, которыми управляли викарии, а диоцезы, в свою очередь, на провинции, которыми ведали прецизы.

Восточная Римская империя состояла из двух префектур: восточной и иллирийской. В первую входило 5 диоцезов, разделенных на 46 провинций, во вторую — 2 диоцеза и 11 провинций. Западная часть империи включала две оставшиеся префектуры: италийскую с 3 диоцезами и 20 провинциями и галльскую, состоявшую из 7 провинций. Всего в империю входило 4 префектуры, 13 диоцезов и 86 провинций.

В Церкви аналогом провинций были епархии (по-гречески «епархия» и есть провинция), которые возглавляли митрополиты. На деле епархий было намного меньше, чем провинций, потому что количество епископов в провинции часто было слишком невелико и они не могли образовать епархию. Поэтому одна епархия могла включать в себя несколько провинций. Епархии делились на епископии во главе с епископами, подчинявшимися митрополиту.

Митрополиты стояли над другими епископами как старшие и высшие епископы. Но и митрополиты между собой были неравны. Существовали официально утвержденные списки митрополитов, в которых каждый из них занимал определенное положение. Согласно этим спискам митрополитов рассаживали на соборах: чем выше место, тем больше почета и веса. Митрополиты могли повышаться и понижаться, и это сразу чувствовалось по тому, какое место они занимали на соборе. Епископ Фессалоник, например, когда-то сидел на первых местах, но после подчинения фессалоникийской кафедры константинопольской его значение резко упало, и он спустился на 16 место.

Выше митрополитов стояли экзархи, или архиепископы, под началом которых находилось несколько епархий. В гражданском административном делении им соответствовали экзархи диоцезов, объединявших несколько провинций. Еще выше в Церкви стояли патриархи — они соответствовали префектам преторий. Титул экзарха не прижился, и на практике за митрополитами сразу следовали патриархи. Сначала патриархами называли самых старых и почтенных епископов, потом так стали именовать экзархов, а затем — только самых крупных из них.

Правило 38

38-е правило Пятошестого Трулльского собора гласило: «Отцами нашими положенное сохраняем и мы правило, гласящее тако: аще царскою властию вновь устроен, или впредь устроен будет град: то гражданским и земским распределениям да следует и распределение церковных дел». Это означало, что если новый император возвышал значение какого-нибудь города или приказывал построить новый, тем самым он вносил изменение и в церковную жизнь: возвышенный город превращался в центр округа церковного, то есть нескольких епархий, а селение, возведенное в ранг города, становилось центром новых епархий.

Пентархия

В истории Церкви большое значение имел вопрос о старшинстве церковных кафедр. Представители крупных церквей часто спорили между собой, выясняя, какая из них выше и кому подобает больше почестей. Поставить Александрийскую церковь ниже Антиохийской значило смертельно ее обидеть. Обе ревниво смотрели на константинопольскую церковь, быстро набиравшую вес и оттеснявшую другие, более старые и заслуженные. Еще больше претензии Константинополя возмущали Рим, изначально считавший себя высшим и непререкаемым авторитетом.

До возвышения Константинополя империя имела три столицы: Рим, Александрию и Антиохию. Поэтому и в ранге патриархов Иерусалиму, городу Христа, отводилось не первое, а всего лишь почетное четвертое место. Затем в «тройке лидеров» появился Константинополь, хотя не имел на это никаких церковных прав. Константинопольская церковь не могла похвастаться ни древностью, ни тем, что ее основал кто-то из апостолов, как Римская, Антиохийская и Александрийская. Зато Константинополь был столицей империи, в которой жил император и сосредотачивалась государственная власть. После основания Константинополя прошло совсем немного времени, и уже на Втором Вселенском соборе он был объявлен вторым по значению после Рима, отодвинув Александрию на третье место. Правда, сначала константинопольская кафедра получила только привилегию, но не власть. Константинопольский епископ формально зависел от епископа ираклийского, как своего митрополита: ведь Константинополь был всего лишь городом, а не столицей диоцеза. Он не мог даже официально созвать собор без разрешения своего начальника. Но Константинополь и из этого сумел извлечь преимущество: созываемые в нем соборы не имели никакого статуса, значит, они могли иметь какой угодно статус. На константинопольский собор можно было в любой момент пригласить епископов, проживавших в то время в столице, и решить на нем любое дело.

Константинополь возвышался вопреки всем правилам и канонам, силой факта. Халкидонский собор только узаконил то, что уже давно существовало фактически: в его 28-м правиле было сказано, что власти Константинополя подчиняются три диоцеза, фракийский, азийский и понтийский. Митрополит Ираклийский, бывший когда-то начальником константинопольского епископа, стал его подчиненным. Кроме того, собор постановил, что патриархи могут пересматривать вопросы, решенные митрополитами и поместными соборами, причем только к константинопольскому патриарху можно обращаться из любого места восточной империи, в том числе по делам, касавшимися других патриархов. Это поставило Константинополь выше всех церковных кафедр Востока, в том числе Александрии и Антиохии. Александрийские папы открыто возмущались, считая, что Константинополь должен признавать власть и авторитет их кафедры, как более древней и наиболее влиятельной на Востоке, и нередко пытались ставить в столичные патриархи своего епископа.

После захвата Александрии, Антиохии и Иерусалима арабами значение этих кафедр резко упало. Число христиан в захваченных областях тоже сильно уменьшилось, а оставшиеся подвергались притеснениям и гонениям: им запрещалось занимать общественные должности, совершать крестные ходы и похоронные процессии, звонить в колокола и служить литургию. Христиане не имели права ничего продавать и покупать, в том числе и вино, поэтому для совершения Евхаристии приходилось толочь сушеный виноград и смешивать его с водой. Христианские храмы разрушались или облагались огромными налогами, епископов сажали в тюрьму, у простых верующих отнимали имущество и даже детей, казнили их по первому доносу. Всех христиан заставляли одеваться в нелепую и унизительную одежду, вешать на себя пестрые лоскуты и бахрому и носить особый деревянный крест со свинцовой печатью, а на их домах христиан оскорбительно размещали изображения собак, обезьян и самого дьявола. Мусульманские власти нарочно сеяли раздоры между разными ветвями христианства и покровительствовали сектантам, которые были врагами их врага — Византийской империи.

В результате число христиан в Египте сократилось с нескольких миллионов до десятков тысяч, из которых большинство были еретики-яковиты. В православной Александрийской церкви оставалось не больше десяти епископов. Местные христиане перестали говорить на греческом и перешли на арабский. Патриархами все чаще становились незначительные, малообразованные люди, неизвестные сегодня даже по именам. Христианство на Востоке все больше гасло и глохло, превращаясь в малочисленную группу жителей мусульманских государств.

Несмотря на это, Церковь продолжала строго держаться учения о пентархии — главенствовании 5 патриархов: римского, константинопольского, александрийского, антиохийского и иерусалимского. Считалось, что власть пяти патриархов божественна, дарована им Господом, и их решения обязательны для всех. Бог основал Церковь на 5 патриархах, их правление будет вечным. Пять патриархий так же необходимы для полноценной жизни Церкви, как пять чувств — для полноценной жизни человека.

Рим

Значение Римской и Константинопольской церквей выросло благодаря особому положению этих городов в государстве. И тот, и другой были столицами, крупными центрами, где находилась власть и куда стеклось множество людей с разных концов империи. К тому же, на Западе Рим был единственным городом, в котором существовала древняя церковь, основанная одним из двенадцати апостолов. Авторитет «первоапостола» Петра делал римского папу неизбежным кандидатом в патриархи сначала всей Италии, а потом и всего Запада.

Несмотря на это, распространение церковной власти Рима проходило не слишком гладко. Ему пришлось преодолевать сопротивление многих авторитетных церквей, которые издавна существовали на Западе и не собирались подчиняться никаким другим епископам, даже римским. Церковь в Медиолане была основана ап. Варнавой, а епископскую кафедру здесь долгое время занимал знаменитый Амвросий Медиоланский, что придавало ей особое значение и вес. Она чувствовала себя настолько независимой, что во время спора «о трех главах» формально отделилась от Рима и была возвращена в ее лоно только папой Григорием Великим. Аквилейская церковь (Венеция) считалась основанной св. Марком, ее митрополиты называли себя патриархами и лишь в конце седьмого века признали власть римского папы. Одно время колебался сам статус Рима как главного города империи: во время нашествия вестготов император Гонорий перенес столицу в более защищенную, расположенную в горах Равенну, церковь которой также оставалась самостоятельной до VII века.

Еще трудней проходила «римизация» Галлии, одной из провинций, где христианство появилось раньше всего. Епископом Лиона был известный Ириней, ученик Поликарпа, который, в свою очередь, был учеником апостола Иоанна. Галльская церковь очень дорожила своей самостоятельностью, и даже низложенные ею епископы не обращались за помощью в Рим, хотя в других местах это было обычным делом. Только при Льве Великом Рим при поддержке императора Валентиниана Третьего заставил церковь в Арле восстановить низложенного епископа Келидония: он был осужден за то, что, будучи до возведения в сан государственным судьей, выносил смертные приговоры и женился на чужой невесте.

Но сильней всего сопротивление было в Африке. Первая попытка Рима вмешаться в африканские дела окончилась провалом. Еретики Пелагий и Целестий, потерпев неудачу в Карфагане, обратились за «справедливостью» в Рим. Они так обольстили папу Зосиму, что тот сделал строгий выговор африканским епископам за то, что они преследуют таких замечательных людей, как Пелагий и Целестий, из-за всяких пустяков. В ответ в Карфагене собрали собор и обратились к императору Гонорию с просьбой выпустить эдикт против пелагиан, что тот и сделал. Зосима, оказавшись в глупом положении, поспешил присоединиться к этому эдикту и разослал свою эпистолу с осуждением еретиков.

В 418 году африканский епископ Урбан, ученик и друг Августина, низложил некоего пресвитера Апиария. Тот, вопреки канонам, требовавшим, чтобы обиженные священники искали суда только у местного собора, обратился в Рим. Папа Зосима принял его апелляцию и послал в Карфаген своих легатов, требуя восстановить Апиария, а Урбана низложить и привезти для суда в Рим. Свои притязания на вмешательство Зосима обосновывал на некоторых правилах Сердиккского собора, которые он выдавал за никейские. В ответ африканцы созвали собор и разослали людей в Константинополь, Александрию и Антиохию, чтобы проверить свои списки деяний Никейского собора. Когда документы из этих городов были доставлены (никаких правил, на которые ссылался Зосима, там, разумеется, не оказалось), их перевели на латинский язык и молча отправили в Рим, не снабдив даже комментариями. Римскому папе пришлось проглотить этот ответ.

Однако дело на этом не кончилось. Апиарий был прощен и восстановлен карфагенской церковью, но затем опять низложен — и снова обратился в Рим. Папа — им был уже Целестин Первый — опять поддержал его просьбу и снова послал в Карфаген своих легатов. На созванном там соборе оказалось, что Апиарий виновен во многих преступлениях и заступничество римлян неуместно. Собор отправил папе Целестину послание, в котором говорилось, что африканская церковь следует никейским правилам и сама может решать свои дела. Папу просили больше не присылать легатов и не навязывать своих решений, поскольку это не предусмотрено церковными канонами и показывает мирское властолюбие римской церкви.

Африка была настолько сильна и независима, что если бы не нашествие варваров, Риму, возможно, так бы и не удалось установить свою власть над Карфагеном. Но в 429 году вандалы завоевали Африку и навсегда подорвали могущество местной церкви. Сопротивляться авторитету Рима стало некому. Сто лет спустя папа Лев Великий уже писал Карфагену повелительным тоном, и его первенство здесь никем не оспаривалось.

Совсем другие отношения сложились у Рима с восточной частью империи. Если на Западе власть Рима была естественна и всеми признана, то на Востоке это выглядело совсем иначе. Здесь было много кафедр, основанных апостолами, и Рим считался только одной из них. Восточная церковь помнила, что само христианство в Рим пришло с Востока и первые папы писали на греческом языке. Все это не мешало римским епископам время от времени заявлять о своем первенстве, но пока у них не было никаких реальных рычагов влияния, дело ограничивалось только словами. Занятый западными делами, папский Рим до поры до времени терпимо относился к самостоятельности восточных церквей, но жившая в нем идея вселенской власти постоянно поддерживала тлеющий огонек конфликта, который в конце концов превратился в большой костер.

Сотый камень

Римом считалась, во-первых, вся площадь внутри борозды, проведенной основателем города Ромулом, и, во-вторых, территория на протяжении 100 миль от города («за сотым камнем»). В трудное время, когда Риму угрожал голод, все неблагонадежные (иностранцы, рабы, преступники) выселялись за «сотый камень».

Соборы

Соборы созывались для решения церковных дел на разных уровнях. Существовали поместные соборы, касавшиеся только одной митрополии, и соборы в масштабе патриархий, например, антиохийской или александрийской. В самых важных случаях, требовавших участия всех церквей, созывали вселенские соборы. Они считались высшим церковным органом, решения которого были обязательны для всех и становились нормой и мерилом православия. Именно на вселенских соборах принимались основные христианские догматы, составлявшие фундамент церковного вероучения. Отклонявшийся от них христианин автоматически становился еретиком. Там же формулировались правила, становившиеся образцом для построения церковный жизни, в то числе административной, финансовой и судебной. Считалось, что на вселенских соборах присутствует Сам Святой Дух, поэтому его решения не могут быть ложными. «Изволися Духу Святому и нам», — писали отцы в начале соборных постановлений. Однако, хотя каждый собор называл себя святым и истинным, его настоящее значение в Церкви определялось только исторически, задним числом.

Светская власть в лице императоров активно участвовала в созыве и проведении соборов. Императорам были небезразличны их решения, поскольку они прямо отражались на политическом положении государства. Поначалу Церковь возражала против присутствия государя или его представителей на заседаниях соборов. Такие авторитетные епископы, как Осий Кордубский, Афанасий Великий, папа Либерий требовали освободить соборы от всякого вмешательства государства. Либерий писал: «Пусть соберется церковный собор вдали от дворца, пусть на этом соборе не присутствует император, не является комит (придворный чиновник), не приходит с угрозами наместник провинции».

Но власть императора была еще не худшим врагом соборов. Опасней всего была внутренняя борьба среди разных церковных течений и предстоятелей Церкви. Второй Вселенский собор в Константинополе проходил без всякого давления со стороны государства, но Григорий Богослов, насмотревшись на споры и ссоры присутствовавших на нем епископов, отказался впредь участвовать в каких-либо соборах и на приглашение приехать на один из них с горечью ответил: «Я принял за правило не являться на эти собрания. Много я видел на своем веку соборов, но не помню ни одного, после которого дела пошли бы лучше, чем прежде».

На Четвертом Вселенском соборе послы папы уже сами требовали участия императора в проведении собора, и требовали именно в интересах церковной свободы. Государственная власть в какой-то степени гарантировала участникам соборов независимость от давления со стороны более сильной церковной партии. Без нее иной собор мог превратиться просто в побоище. Иногда императоры только с огорчением наблюдали, как распаленные враждой епископы готовы броситься друг на друга чуть ли не в рукопашную. В других случаях они открыто навязывали соборам свою волю и заставляли чашу весов склоняться на их сторону. Дело осложнялось тем, что никакого инакомыслия и отклонений от принятого большинством решения не предусматривалось. На соборе нельзя было воздержатся и выразить особое мнение. Все решения принимались единогласно, а самые упорные лишались сана, отлучались от Церкви и подвергались ссылке.

В отличие от вселенских соборов, созывавшихся в исключительных случаях, соборы внутри епархий должны были собираться дважды в год. Об этом говорили апостольские правила, решения никейского, антиохийского и халкидонского соборов. Позже император Юстиниан, Трулльский и Седьмой Вселенский соборы требовали проводить соборы хотя бы раз в год, под страхом наказания и контролем со стороны властей. Несмотря на это, епархиальные соборы собирались все реже. Соборность была проявлениям духа демократии, здесь каждый участник мог высказать свое мнение наравне с другими. Церковь же становилась все более централизованной и иерархичной. Соборы были невыгодны ни митрополитам, которые видели в них ущемление своих прав, ни епископам, которые, чувствуя за собой какие-нибудь провинности, предпочитали сидеть в своих епархиях и не выносить проблемы на общее обсуждение. Да и о чем можно было говорить на соборах, если вся церковная жизнь строилась на строгой вертикали «начальник-подчиненный» и любые вопросы решались ходатайством в вышестоящие инстанции? Вся власть сосредоточилась в руках патриарха, который осуществлял ее через митрополитов на епископов, а те — на священников и паству. Епископы настолько зависели от митрополита, что не решались подписывать бумаги на соборе, если не были уверены, что до них это уже сделал их митрополит.

Имущество Церкви

Первые три века епископ и весь клир кормились только за счет пожертвований верующих. В самом начале существовали добровольные приношения по воскресеньям: хлеб, вино, масло, — и экстренные сборы по отдельным случаям. Дары приносились не Церкви, а беднякам, клирики были только посредниками, распределявшими эти дары и часть их бравшие себе на содержание.

С V века это положение изменилось. В храмах появились ежемесячные сборы, а сами приношения стали обязательными, в виде «начатков» и «десятин». (Эти понятия были взяты из Ветхого Завета: десятина — десятая часть доходов каждого христианина, выделяемая в пользу Церкви; начатки — первые плоды урожая, первый испеченный хлеб и т. п.) Приношения делались уже не для бедных, а для клира и храма. «Постановления Апостольские» говорили: «Епископа вы должны любить, принося на благословение ваше плоды ваши и дела рук ваших, и дары ваши — начатки хлеба, вина, елея, яблок, шерсти». Киприан Карфагенский напоминал, чтобы молящиеся не приходили к Богу с пустыми руками, иначе их молитва будет бесплодна: недостаточно просто молиться, надо что-то отдавать. Считалось, что все, что отдается епископу и священнику, тем самым благословляется и умножается. Все приношения разделялись согласно церковной иерархии: епископу доставались 4 части, пресвитеру 3, диакону 2, младшим чинам — по 1 части. Только незначительные остатки раздавались бедным, но эта часть постепенно становилась все меньше и, наконец, исчезла совсем.

Церковь была разборчива в отношении дарителей и принимала приношения не от всех, а только от достойных, специально выясняя, откуда жертвователи получали доходы и не нажиты ли эти средства нечестным путем. Не принимались пожертвования от лиц с дурной репутацией, замеченных в обмане и воровстве, от кормщиков, купцов и адвокатов, нечистоплотных в своей профессии, от судей, торгующих правосудием, от преступников, убийц, палачей, пьяниц, развратников, ростовщиков. На вопрос — как же тогда будут содержаться вдовицы и бедные? — «Постановления Апостольские» давали ответ: «Лучше погибнуть, чем принять что-то от врагов Божьих». В крайнем случае, можно было взять от них деньги на покупку дров и угля, чтобы предать «дары нечестивых» огню. Помощь тоже раздавали не всем, а только тем, кто не мог себя прокормить. Церковь предварительно выясняла, почему человек впал в нужду и достоин ли он помощи, а получавшим подаяние запрещала нищенствовать.

Огромные доходы храмам и приходам приносили дары по завещанию. Умирая, благочестивые христиане оставляли имущество Церкви из милосердия, а неблагочестивые — чтобы замолить свои грехи. Иногда имущество завещали напрямую Иисусу Христу, архангелам и мученикам: все это тоже шло в церковную казну. При этом иногда случалось, что родные дети умиравших оставались без наследства. Такая практика возмущала Августина: «Кто хочет оставить свое имущество Церкви, отняв права наследства у своего сына, тот пусть ищет другого епископа, а не Августина, и дай Бог, чтобы он не нашел никого, кто захотел бы принять такое наследство». Но щепетильный Августин был исключением из правил. Епископ Сальвиан Марсельский считал, что все имущество надо оставлять не детям, а Церкви. «Нужно больше всего заботиться о спасении своей души. Что толку, если богач обогатит своих детей, а себя обречет на вечную погибель?» Вера важнее, чем родительская любовь: пусть лучше дети станут бедняками, чем их родители окажутся нищими в Царствии Небесном.

Нередко служители Церкви сами выпрашивали или вымогали у богатых христиан дорогие предметы или охотились за наследством. Злоупотребления были так вопиющи, что император Валентиниан Первый запретил клирикам и монахам входить в дома вдов и сирот, поскольку именно они чаще всего оставляли свое имущество по завещанию, причем не обязательно Церкви вообще, а какому-нибудь частному ее представителю. По этому закону все завещания в пользу монахов и духовных лиц были признаны недействительными.

Другим важным источником церковных средств служили дары государства, денежные и земельные. Последние были настолько велики, что к VI веку церковные земли занимали десятую часть всей территории империи. В сокровищницах крупных церквей хранились огромные запасы золота. Оправдывалось это тем, что таким образом Церковь могла помогать бедным и творить дела милосердия. Действительно, Церковь тратила на благотворительность большие средства. На ее деньги открывалось множество приютов и больниц, раздавался хлеб, строились мосты, возводились дома и прокладывались каналы. Так называемая «Василиада», построенная в Кесарии епископом Василием Великим, представляла собой целый город, состоявший из больниц, богаделен, сиротских и странноприимных домов.

Но была в этом и другая сторона. Церковь постепенно привыкала к богатству и получала вкус к роскоши. Если в сельских областях еще сохранялись простота и бедность, то в крупном городе быть епископом становилось выгодно в чисто материальном смысле. Порой это приводило к безобразным сценам. Выше уже рассказывалось, как в Риме на выборах папы Дамаса произошло настоящее побоище, было убито 137 человек: их трупы остались лежать в базилике, где происходило голосование. Описавший это событие историк Аммиан Марцеллин замечал, что его не удивляет столь страстное желание занять место епископа: великолепие и роскошь папских выездов, одежд и пиршеств порой превосходят царские. Префект Рима в шутку говорил Дамасу, что с радостью станет христианином, если его сделают римским епископом. Пышность епископской жизни быстро вошла в привычку и стала восприниматься как норма, отклонение от которой считалось странным и даже вызывало осуждение. Григория Богослова, по его собственным словам, порицали за то, что у него не было «ни богатого стола ни соответствующей сану одежды, ни торжественных выходов, ни величавости в обхождении». Покидая кафедру константинопольского патриарха, он жаловался: «Не знал я, что мне должно входить в состязание с консулами, правителями областей, знаменитейшими из военачальников, которые не знают куда расточать свое богатство, что и мне, роскошествуя из достояния бедных, надобно обременять свое чрево, употреблять необходимое на излишества, изрыгать на алтари. Не знал, что и мне надобно ездить на отличных конях, блистательно выситься на колеснице, что и мне должны быть встречи, приемы с подобострастием, что все должны давать мне дорогу и расступаться передо мною, как перед диким зверем, лишь только издали увидят мое шествие». Именно так себя вел его преемник Нектарий, представитель знати, неожиданно ставший патриархом, — при полном одобрении столичных христиан. Когда же его сменил Иоанн Златоуст, аскетический образ жизни патриарха показался вызывающим и ненормальным. Он не устраивал пышных приемов и обедов, поэтому его стали подозревать, что он пирует тайком, за закрытыми дверями. «Недостаток великолепия» был одним из официальных пунктов обвинения на соборе, низложившем и изгнавшем Златоуста.

Плата за рукоположение

В Церкви с IV века утвердился обычай брать деньги за рукоположение в священный сан. Это была своего рода узаконенная симония, укрепившаяся вопреки всяким правилам и запретам. Халкидонский собор запретил «продавать благодать», однако традиция и повсеместная практика победили, и на платную хиротонию стали смотреть как на что-то обычное и естественное. Григорий Великий писал: «За рукоположение брать запрещено. Но если кто по рукоположении, без принуждения и не по просьбе, в виде благодарности даст известную сумму посвящающим, то принять не возбранено». Разумеется, епископы охотно пользовались этой лазейкой. На епископскую кафедру стали смотреть как на доходное место. Существовали установленные тарифы: с посвящавшихся в богатые епархии брали больше, в бедные — меньше. Юстиниан оформил это в своих новеллах с бухгалтерской точностью: цена хиротонии составляла от 13 до 18 процентов от годового дохода церкви, в которую поставлялся епископ. Поэтому митрополиты были заинтересованы в том, чтобы хиротонисать как можно больше епископов и иметь под своим началом как можно больше епархий. Константинопольскому патриарху, наоборот, было выгодно, чтобы епископы из отдаленных епархий подчинялись напрямую ему, а не своим митрополитам. То же самое относилось и к монастырям. Так возникли автокефальные епископы и ставропигиальные монастыри, подчинявшиеся непосредственно патриарху.

Для того, чтобы получить должность, надо было быть не бедным человеком. Евсевий Анкирский жаловался, что поставление в митрополиты его разорило: он был избран своим городом, а за посвящение пришлось заплатить огромную сумму патриарху. Впрочем, епископ, заплативший за свое рукоположение, мог компенсировать свои затраты, рукополагая за деньги низших чинов: священников, диаконов, чтецов и т. д. Как между митрополитами шла борьба за пограничные епархии, так и между епископами — за спорные приходы: каждый из них давал доход. В XI веке император Исаак Комнин постановил, чтобы миряне платили содержание епископу в зависимости от количества «дымов», то есть домов, в их селении. Например, с деревни в 30 дымов епископ получал 1 золотую и две серебряные монеты, 1 барана, по 6 мер вина, пшеничной муки и ячменя и 30 кур. С 10 дымов ему полагалось только 5 серебряных монет, ягненок, по две меры ячменя, муки и вина и 10 кур. Вступавшие в брак платили епископу особую подать: жених давал золотую монету, а невеста — 12 локтей холста.

Таковы были законные, предусмотрены государством средства и доходы Церкви. Но епископы и пресвитеры не всегда и не везде жили только за счет церковных средств. Среди них были ювелиры, судьи, пастухи, садовники, кораблестроители, портные и даже губернаторы. «Нет ни одного мирского дела, которым не занимались бы священники», — замечал Григорий Великий. Киприан писал, что епископы наживались на торговле и занимались ростовщичеством, давая взаймы деньги из церковной кассы, а из правил Трулльского и Седьмого Вселенского соборов ясно, что священники иногда содержали кабаки и даже публичные дома.

Глава третья. Церковь и государство

Свобода и совесть

В эпоху гонений апологеты христианства убедительно выступали за свободу совести и против принуждения в религиозной сфере. Тертулллиан писал, что каждый человек «имеет естественное право и власть почитать то, что он признает достойным поклонения. Нерелигиозно принуждать кого бы то ни было к религиозному почтению. Его должно воздавать добровольно, не вследствие насилия». Он считал, что язычники, принуждая христиан к поклонению своим богам, противоречат сами себе: «Смотрите, не послужит ли доказательством вашей нерелигиозности и то, что вы отнимаете у нас религиозную свободу и налагаете запрет на наше стремление к Божеству, так что мне не позволяют почитать, кого я хочу, и принуждают меня почитать, кого не хочу. Ведь никто, ни даже человек, не пожелает, чтобы его чтили поневоле».

Тертуллиану вторил Лактанций: «Нет нужды прибегать к насилию, потому что нельзя вынудить к религии; чтобы возбудить ее добровольно, нужно действовать словами, а не ударами. Нужно защищать религию не убивая, но умирая; не жестокостью, а терпением; не злодеянием, а честностью. А если ты вздумаешь защищать религию кровопролитием, истязаниями, злодействами, — ты не защитишь, а опозоришь и оскорбишь ее. Ибо нет ничего в такой мере свободного, как религия, и если в приносящем жертву нет сердечного расположения, то религия уже подорвана, уже ее вовсе нет».

Но эти и подобные им слова говорились только до тех пор, пока христианская вера была гонимой и власть еще не встала на ее сторону. После того, как Константин Великий придал Церкви законный статус и сделал ее частью империи, отношение христиан к властям и их роли в религиозной жизни резко изменилось. Среди пастырей того времени — а это была эпоха расцвета богословия и великих деятелей Церкви, — почти не слышно голосов, предупреждавших об опасности союза с государством или подвергавших сомнению его полезность. Наоборот, идея об использовании административного ресурса в лице судов, полиции, армии и т. п. была повсеместно принята с одобрением и даже восхищением. Именно епископы, а не императоры, чаще всего выступали инициаторами вмешательства монаршей власти в вопросы веры. Если императоры сами не входили в церковные дела, епископы осыпали их возмущенными упреками, напоминая о христианском долге государя.

Сам Константин Великий долго не хотел углубляться во внутренние дела Церкви: он видел свою задачу в том, чтобы восстановить справедливость по отношению к христианам как равноправным гражданам страны. Какое-то время государству действительно удавалось соблюдать баланс между христианством и язычеством, не ущемляя интересы ни тех, ни других. Но Церковь не устраивала такая беспристрастность. Добившись равноправия с язычеством, христианство на этом не успокоились и стало притеснять язычников, то есть делать то, чем само возмущалось еще недавно, призывая римлян к свободе совести. Христиане рассуждали так: их вера — истинная религия, которая ведет к добру. Придти к добру хорошо, даже если к этому принуждают силой. Поэтому надо силой приводить к христианству.

Эта логика ясно выражена в житии святого Порфирия Газского. Святой приводил несколько аргументов, почему полезно принуждать к христианской вере. Даже если ты из страха приходишь в церковь, то, хотя и по необходимости, познаешь доброе. Со временем твое сердце может умягчиться, и ты станешь добрым христианином, а если этого не случиться, то хотя бы твои дети и внуки будут истинными христианами. Таких же взглядов придерживались Амвросий Медиоланский, блаженный Августин, Григорий Великий. Последний налагал на крестьян из язычников более тяжелые налоги, чтобы они хотя бы из материальных соображений стремились перейти в христианство. Если и это не помогало, он советовал прибегать к мерам физического воздействия: язычников-рабов, живших на церковных землях, подвергать избиениям и пыткам, а свободных — сажать в одиночные камеры.

На рубеже

Первое вмешательство императоров в церковные дела было связано с расколом донатистов. В эдикте 313 года, адресованном проконсулу Африки, Константин предоставил свободу от всех повинностей только православным христианам, не сочтя донатистов равноправными членами Церкви. Донатисты немедленно обжаловали этот указ, выставив себя обижаемой стороной и прося справедливости у императора. Константин повелел созвать специальный собор в Риме, который осудил донатизм как ересь. Недовольные донатисты добились созыва нового собора в Арле, который принял то же решение. Тогда они обратились напрямую к императору. Константина это возмутило: «Какое безумное упрямство! Просят у меня суда, когда я сам ожидаю суда Христова!» Но после долгих просьб и уговоров император согласился выступить судьей в церковном деле и приговорил донатистских епископов к отлучению от сана, а их церкви — к конфискации. Однако спустя пять лет этот приговор был отменен, и донатисты пользовались полной свободой вплоть до смерти Константина.

После Первого Вселенского собора установилась практика, когда государственная власть подтверждала решения Церкви карательными мерами. Если собор признавал то или иное учение еретическим, его представители отправлялись в ссылку, храмы отбирались, книги сжигались, а те, кто пытался их укрыть, преследовались вплоть до смертной казни. Представители Церкви, во время гонений выступавшие за свободу веры и недопустимость какого-либо насилия и преследования за религиозные убеждения, теперь не только не возмущались таким вмешательством государства, но даже настаивали на нем. Они считали естественным, что император-христианин отстаивает истинную веру и делает все возможное для ее утверждения. Но как император должен был решать, какое учение является истиной, а какое — заблуждением? Догматы устанавливались соборами, однако не все соборы говорили одно и то же: нередко они принимали взаимоисключающие решения, и тогда именно императору приходилось выбирать, на чью сторону вставать и кого поддерживать всей силой государства. Получалось, что император оказывался высшим судьей в решении церковных споров, последней инстанцией, даже более важной, чем сами соборы. Если соборы судили о догматах, то император судил сами соборы. То же самое происходило каждый раз, когда возникали новые расколы и распри и спорящие стороны обращались к императорам с просьбой встать на их защиту и наказать противников.

Позже, когда власть императоров-еретиков повернулась против православной Церкви, в ней вновь послышались голоса, отстаивавшие свободу вероисповедания. Снова зазвучали забытые доводы в защиту самостоятельности церкви. Афанасий Великий писал: «Благочестию свойственно не принуждать, а убеждать. Ибо и сам Господь не принуждает, а отдает на свободное произволение, когда говорит всем: „Если кто хочет идти за Мною“ (Мф. XVI, 24). Нет, не мечами и стрелами, не посредством военных отрядов, а убеждением и советом возвещается истина. А какое убеждение там, где страх от царя? Какой совет там, где возражающего наказывают изгнанием или смертью?». Иларий Пиктавийский присоединялся к этому мнению: «Возмущенный мир Церкви нельзя восстановить, разрозненных нельзя собрать иначе, как предоставив им полную свободу жить по своим убеждениям, без всякого рабского принуждения. Если даже вы употребили бы подобное насилие в интересах истинной веры, и тогда епископы, с их учительским авторитетом, пошли бы против вас и сказали: Бог — Господь всей вселенной, не нуждается Он в подневольном послушании, не требует вынужденного исповедания». Осий Кордубский страстно призывал цезаря: «Не мешайся в дела церковные и не давай нам приказов; не тебе нас учить в этой области, ты сам должен слушаться нас. Тебе Бог вручил царство, нам вверил Церковь. Кто подрывает твою власть, противится Богу, поставившему тебя; бойся же и ты, чтобы не впасть в тяжкое преступление, привлекая в свое заведование дела Церкви».

Правда, эти слова исходили от тех же людей, которые ранее одобряли гонения властей на ариан. Поэтому теперь, когда преследовать стали их самих, они звучали не очень убедительно. С виду получалось, что христианские епископы постоянно противоречили сами себе: то они заявляли, что насилие недопустимо по самому духу христианства, то требовали от царя покарать еретиков; то запрещали монарху смешивать Божие и кесарево, то призывали его охранять христианскую веру, углубляться в церковные споры и насаждать своей властью догматические формулы. Объяснялось это тем, что одна позиция предназначалась для инакомыслящих, а другая — для «своих». «Желая видеть светскую власть слугой Церкви, представители Церкви большею частью выше ценили покровительство императора, чем свою независимость, — замечал русский историк Болотов. — Желали, чтобы император не вмешивался в дела церковные, но еще более желали (прямо требовали), чтобы он покровительствовал православным. У них были две мерки: одна для православных, другая для заблуждающихся».

Конец язычества

После Юлиана Отступника императоры долгое время придерживались принципа невмешательства в дела в Церкви. Иовиан говорил, что разногласия — неизбежное следствие человеческой ограниченности, и разрешал каждому верить в то, что ему нравится. То же самое делали Валентиниан Первый, Грациан и Валентиниан Второй. Но самих христиан это часто не устраивало. Они требовали, чтобы власть вмешалась в церковные дела и навела в них порядок. В царствование Валентиниана Первого западные епископы Иларий и Евсевий Веркельский долго упрашивали императора принудить медиоланского епископа Авксентия подписать никейский символ. Валентиниан принципиально держался в стороне от Церкви. На одну из таких просьб он ответил: «Я мирянин и считаю неприличным вмешиваться в дела такого рода». Однако в этот раз он в виде исключения решил надавить на Авксентия. Тот скрепя сердце подписал символ, но в ответ попросил императора изгнать из Медиолана самих Илария и Евсевия, поскольку они мутят воду в чужой епархии. Валентиниан выполнил и эту просьбу.

Эпоха веротерпимости кончилась с Феодосием Великим, который, как крупный государственник, считал нужным контролировать и эту важную часть человеческих отношений. В 392 г. он издал указ, запрещавший все языческие культы, поскольку они оскорбляют царское величество. Были отменены все языческие праздники, погашен священный огонь в римском храме Весты, упразднены Олимпийские игры. Запрещались не только жертвоприношения и языческие ритуалы, но и просто посещение языческих храмов.

Не менее жесткая политика проводилась по отношению к неправославным христианам. «Привилегиями в делах веры должны пользоваться только соблюдающие кафолический закон. Мы желаем, чтобы еретики и раскольники не только были чужды этих привилегий, но и подвержены различным повинностям. Заклейменные позорным именем еретиков, они, кроме осуждения божественного правосудия, должны ожидать еще тяжких наказаний, которым по внушению небесной мудрости заблагорассудит подвергнуть их наше величество». К счастью, Феодосий оказался мягким и мудрым правителем и наказания тоже применял мягкие. В Константинополе он потребовал от патриарха-арианина Димофила всего лишь признать учение о единосущии или покинуть город. Димофил выбрал последнее, и ариане стали проводить богослужения за городом. Тем не менее, православная доктрина была официально утверждена как государственная, а все остальные — демонстративно уничтожены.

От веротерпимости к насилию

Наставником, советником и другом Феодосия был Амвросий Медиоланский, один из отцов и учителей католической Церкви. Амвросий считал, что императоры не должны быть судьей в церковных вопросах. «Император в Церкви, а не выше Церкви». «Не императоры бывают судьями над епископами, а епископы над христианскими императорами». Амвросий энергично возражал, когда Валентиниан Второй пытался отобрать у него базилику и отдать арианскому епископу Авксентию. Однако тот же Амвросий не возражал, когда Феодосий отобрал церкви у арианина Димофила и отдал их православным.

Разница была в том, что император не мог, по мнению Амвросия, вмешиваться только в дела правильной, истинной Церкви. Если же речь шла о еретиках, язычниках и иудеях, власть как раз обязана была вмешиваться и защищать интересы православных. Когда Валентиниан по просьбе сената хотел восстановить языческий жертвенник, Амвросий напомнил, что как христианин он не может помогать иноверцам. А когда толпа по наущению одного православного епископа разрушила синагогу, и Феодосий хотел заставить епископа восстановить здание за свой счет, Амвросий объявил, что это поругание христианской веры и нельзя строить храмы для врагов Христа. В письме Феодосию он прямо говорил, что Церковь должна быть выше светского закона: «Тебя побуждают интересы общественного порядка. Но какой порядок выше? Главное значение в государстве всегда должна иметь религия, посему здесь должна быть умеренная строгость законов… Да и что за строгость? Ужели она должна обрушиться только за то, что сожгли общественное здание? Ведь сколько было сожжено домов римских префектов, и никто не был наказан. Итак повели указу быть недействительным, если хочешь, чтобы не произошло потрясения. Да и сожжена-то синагога, дом неверия, нечестия и безумия. А иудеи сколько храмов сожгли при Юлиане в Газе, Аскалоне, Берите и других местах? Не мстил за церкви, а теперь будешь мстить за синагогу. Как после этого будет помогать тебе Христос?»

По мнению Амвросия, император не должен поддерживать никакой Церкви, кроме истинной. Но как определить, какая истинная? Очевидно, это дело совести самого императора. Как представитель земной власти, он должен отличать истину от заблуждений, уклоняться от ереси и защищать правую веру всеми средствами государства. Другое дело, что когда на троне оказывался еретик, эти средства обращались уже против православных.

Примерно такой же точки зрения придерживались другие великие отцы Церкви. Иоанн Златоуст писал, что нельзя ниспровергать заблуждения принуждением и насилием, человека можно спасти только кротким и разумных убеждением. Лучше быть гонимым, чем преследовать других. Но тот ж Златоуст, став патриархом, строго преследовал отколовших от Церкви новациан и другие секты.

Еще более резкий переворот произошел с Августином. Августин вначале считал, что язычников и еретиков можно обращать только путем нравственного убеждения. Однако потом он пришел к мысли, что для пользы самих же еретиков надо действовать на них страхом и насилием. По идее Августина, многие заблуждающиеся и колеблющиеся слишком неуверенны и нерешительны, если их предоставить самим себе, они так и погибнут в нечестии. Тех, кто не хочет идти добровольно, надо втолкнуть в Церковь силой. Сам Августин объяснил эту перемену в письме донатисту Винцентию. «Я поддался фактам. Епископы забросали меня примерами, стали указывать не на отдельные только лица, но и на целые города, в которых прежде господствовал донатизм, а ныне царит православие. Особенно замечателен в этом отношении мой город, жители которого были прежде донатистами, а теперь под влиянием императора обратились в православие и с такой ненавистью относятся к донатистам, что и подумать нельзя, чтобы он когда-нибудь был городом донатистов». На возражения Винцентия, что отцы церкви учили иначе, Августин привел примеры из Священного Писания, где говорится «Понуди войти» (Лук. XIV, 23), и случай апостола Павла, которого обратила к вере слепота, то есть насилие.

В конце концов, Августин пришел к выводу, что светская власть полезна, пока обращает к истине; но она вредна, когда способствует заблуждению. Все это стало теоретическим обоснованием преследования еретиков силой государства, что в дальнейшем сделалось обычной практикой.

Симфония

После нескольких императоров, придерживавшихся нейтралитета в делах Церкви (Маркиан, Лев Первый), пришла пора правителей, которые вынуждены были вмешиваться в эти дела, потому что раскол в Церкви угрожал их власти и всему государству. Это был период, когда догматические вопросы пытались решать царскими указами, договорами, компромиссами и неясными формулировками. Слабые императоры лавировали, стараясь угодить всем; сильные, как Юстиниан, принуждали Церковь склониться перед своей волей и насаждали единство веры.

При Юстиниане возникла идея так называемой «симфонии» Церкви и государства. Юстиниан писал, что есть два величайших блага, дарованных людям Господом: священство и империя. «Когда священство бесспорно, а царство пользуется лишь законной властью, между ними будет доброе согласие („симфония“ по-гречески)». Свою роль в Церкви Юстиниан понимал очень широко, фактически диктуя свою волю и мирянам, и клирикам.

Юстиниан объявил войну язычникам, все еще остававшимся в государстве. Он отобрал у них все храмы, закрыл старую философскую школу в Афинах (529 год) и открыто поставил язычество вне закона. «Те, которые еще не крещены, да идут с детьми и женами и со всеми домочадцами во святые церкви, — писал он в своем декрете. — Они немедленно должны крестить своих малолетних детей. А взрослые должны заранее поучаться писаниям, согласно с церковными правилами. Если они не будут креститься… то описывать их имение и изгонять их из государства».

Язычники и христиане как бы поменялись местами. Язычество было под запретом, но его сторонников не наказывали, пока кто-нибудь не доносил на виновных. Тогда они могли избежать наказания, став христианами, как когда-то христиане — принеся жертвы Фортуне императора.

Теперь уже язычники заговорили о свободе совести. Они приводили те же аргументы, что раньше христиане. Фемистий, воспитывавший сына Феодосия Великого, Аркадия, писал, что каждый должен верить так, как требует его совесть. Ливаний требовал прекратить разрушение языческих храмов и представить язычникам верить так, как они хотят. Но никакого ответа от Церкви на эти выступления не последовало.

Насилие со стороны Церкви было сравнительно умеренным: до пыток и казней не доходило. Однако и среди христиан были сторонники смертной казни еретиков. Они ссылались на эпизоды из Ветхозаветной истории и отвратительное поведение самих еретиков. Феодор Студит, влиятельный игумен Студисткого монастыря, решительно возражал, что насилие противоречит новозаветному духу: «Если вы имеете другое Евангелие, то хорошо; а если то же, что и я, то припомните, что пастыри Церкви должны вразумлять заблуждающихся словом». Тем не менее, когда речь заходила о ересях или язычестве, большинство епископов считали, что государство должно употреблять военную силу для их искоренения. Константинопольский епископ Македоний, например, не стеснялся использовать армию для борьбы с новацианами. Против церковной общины в Мантинее им было послано войско в 4 тыс. человек; произошло сражение, в котором погибли почти все солдаты.

Историк Сократ Схоластик так описывал действия Македония против новациан: «Многие славившиеся благочестием, были схвачены и сечены за то, что не хотели иметь с ним общения. Мужчин, высекши, принуждали силою принимать Тайны: им разводили уста палкою и влагали причастие…Таким же образом производилось сообщение таинств женщинам и детям: их схватывали и принуждали, а если кто отказывался или иначе прекословил, то тотчас следовали побои, потом узы, темницы и другие мучения… У женщин, не хотевших принимать Тайн, сдавливали и оттирали груди ящиком, у других те же члены отнимали железом, либо отжигали раскаленными до высочайшей степени ядрами. Такое-то и у язычников неслыханное мучение употребляли люди, называвшие себя христианами!» — заключал автор.

Постоянные притеснения инакомыслящих и еретиков порой приводили к тому, что сегодня могли бы назвать словом «геноцид». В 529 веке в Палестине вспыхнуло восстание самарян, древней иудейской секты, не принявшей христианства. Недовольные гонениями, они подняли бунт, захватили несколько городов и устроили христианские погромы. Юстиниан жестоко подавил мятеж, уничтожив почти 100 тысяч самарян. В этом «крестовом походе» против еретиков религиозная и политическая составляющая слились в одно целое, полностью вписавшись в рамки церковно-государственной «симфонии».

Нехристианские христиане

Была и еще одна важная проблема, связанная с жесткой позицией императоров в вопросах веры. Политика насильственной христианизации и принуждения привела к тому, что в храмы хлынуло огромное количество людей, практически полностью чуждых христианству. Вскоре Церковь уже не знала, что делать с многочисленными христианами, крестившимися по принуждению. Как можно требовать евангельской жизни и искренней веры от тех, кого загнали в Церковь вопреки их воле? На соборе в Толедо (633 год) было принято решение: они не христиане, поскольку не веруют, но христиане, поскольку крестились и причастились Святых Тайн; значит, их следует оставить в Церкви.

Отцы Церкви понимали, что многие язычники обращались в веру не по убеждению, а из корыстных и житейских соображений. Блаженный Августин сам перечислял их мотивы: один принимал христианство из личной симпатии и дружбы, чтобы доставить удовольствие товарищу; другой — потому, что вел тяжбу и хотел представить ее на суд епископа; третий — чтобы заручиться покровительством каких-нибудь духовных лиц; четвертый — потому, что так ему представлялась возможность составить выгодную партию. Но это не смущало великого богослова: он считал, что благодать Божья в конце концов увлечет людей дальше, чем они сами думали идти. Корысть послужит приманкой, которая приведет их к истине.

Тем временем, чем больше христианство продолжало растекаться вширь, тем ниже опускался его нравственный и духовный уровень. «Несознательные» новообращенные несли в Церковь язычество, невежество и суеверие. Просветить все эти огромные массы неофитов сразу было невозможно, поэтому приходилось снисходить к их невысоким христианским качествам и как-то приспосабливать к церковной жизни. Если раньше к крещению готовились очень долго — период оглашения составлял год и сорок дней, — то папа Григорий Великий предложил сократить этот срок, чтобы оглашенные не «соскучились» в долгом ожидании. Василий Великий по тем же соображениям составил краткий вариант древней литургии св. Иакова, опасаясь, что на более продолжительную версию у новых прихожан не хватит ни внимания, ни сил.

О нравственном уровне христиан того времени ярче всего говорит трагичный случай с ученым и философом Гипатией. Его до сих пор вспоминают как одно из самых мрачных пятен в христианской истории. Гипатия была известной женщиной-неоплатоником, преподававшей философию и математику в александрийском Мусейоне. Ее выступления пользовались большим успехом и привлекали огромное число почитателей и учеников. Популярность Гипатии была настолько велика, что письма ей в Александрию присылали с простым адресом: «Философу». Но местные христиане обвинили ее в том, что она дружит с префектом Орестом, который вместо того, чтобы во всем поддерживать христиан, проявлял религиозную терпимость и защищал евреев. Заодно ей приписали занятия черной магией и колдовством. Кончилось все это тем, что толпа во главе с чтецом Петром напала на Гипатию на улице, когда она возвращалась домой после лекций. Толпа сначала раздела ее донага, потом долго таскала по всему городу и в конце концов притащила в церковь, где Петр лично забил ее до смерти. Тело Гипатии разрезали на куски, соскоблили с ее костей мясо с помощью острых раковин и сожгли на костре.

Положение Церкви в государстве

В языческом Риме религиозные культы не доставляли властям особых хлопот: они были естественной частью империи и не обладали ни самостоятельной силой, ни какой-то особенной идеологией, противоречившей нормам и законам государства. Совсем по-другому обстояло дело с христианством. Церковь представляла собой единую и мощную организацию с собственной иерархией, законами, собственностью, административной и экономической структурой. По сути дела, это был двойник светской власти, сложный и громоздкий организм, который с трудом помещался в государстве, причиняя ему большие неудобства.

Благодаря многочисленным льготам и привилегиям священнослужители как бы выпадали из государственной системы. Они не подчинялись ее законам (клириков мог судить только церковный суд), не служили в армии и чиновничестве, не платили налоги, не приносили пользу отечеству. Это вызывало постоянное недовольство императоров. Когда Константин постановил освободить служителей Церкви от так называемых куриальных обязанностей — государственных и общественных повинностей, ложившихся тяжким бременем на всех граждан империи, — многие пошли в священники и епископы, чтобы «освободиться от курии». Властям это не понравилось, и они стали постепенно «закручивать гайки», стараясь вернуть из Церкви под государственное ярмо как можно больше поданных. Если в клирики пойдут богатые и обеспеченные люди, кто тогда будет платить подати и поддерживать страну? Каждый, кто хотел освободиться от курии, должен был передать в ее пользу все свое имущество, а после этого мог идти хоть в клирики, хоть в монахи. Но государству и этого было недостаточно: оно начало возвращать из Церкви в курию всех младших служителей вроде чтецов или певцов, вплоть до сана диакона. Известен случай, когда шесть человек подкупили эфесского митрополита Антония, чтобы тот рукоположил их в епископы и тем самым избавил от курии. Низложивший их Иоанн Златоуст вернул им заплаченные деньги из имущества Антония, но взамен пообещал лично упросить императора не возвращать их в курию.

Несмотря на все эти разногласия и споры, Церковь не была чем-то чуждым или тем более враждебным государству. Наоборот, чем дальше, тем крепче она врастала в его структуру и тем больше становилась «молочной сестрой» империи, как называли ее апологеты. Церковный организм не просто существовал рядом с государством — он пронизывал его изнутри, проникая во все круги и сферы общества и участвуя во всех его делах.

Церковь воевала. Если еще в IV веке стоял вопрос о том, можно ли христианам служить в армии, то сто лет спустя император Гонорий, наоборот, запретил принимать в гвардию язычников (408 год). Отборные войска государя должны были стать чисто христианскими. Никаких возражений со стороны церковных иерархов это не вызывало: они заботились лишь о том, чтобы в боевых действиях не принимали участия священнослужители.

Церковь торговала, и торговала выгодно: император Констанций освободил ее от налогов на торговлю. Правда, Валентиниан Третий запретил клирикам вести торговлю в 452 году, но это правило часто обходилось.

Церковь судила: существовал суд епископа, который разбирал не только церковные, но и светские тяжбы и выносил решения, признававшиеся государством. Более того, приговор епископа считался окончательным и не подлежал апелляции.

Церковь поддерживала институт брака — в том же виде, в каком он был принят еще в Римской империи. Поскольку государство не разрешало брачных союзов между рабами, Церкви пришлось отказывать им в венчании. С другой стороны, государство долго отказывалось считать обязательным церковное венчание: только в 893 году император Лев Философ принял закон, что венчаться должны все, вступающие в брак.

Церковь почти беспрекословно подчинялась власти императора. Особенно сильно это стало заметно при Феодосии Младшем. Он был благочестив, но слаб характером и легко становился жертвой интриг. Феодосий изо всех сил старался предоставить Церкви свободу, но самих епископов такой нейтралитет не устраивал, и они всеми способами склоняли его на свою сторону. Церковные дела стали решать закулисными сделками, взятками и подкупом. В конце концов, Феодосий начал устраняться от религиозных вопросов и на очередной собор прислал вместо себя заместителя, не имевшего никакого отношения к Церкви. Но и это решение епископы встретили с восторгом: «Многая лета царю нашему архиерею!»

Императора стали считать не только царем, но и священником, почти апостолом. Император был священный особой, стоявшей выше Церкви. Басилевсы ставили и смещали патриархов, судили их личной властью, писали церковные законы и канонизировали святых. Василий Первый причислил к лику святых своего рано умершего сына Константина, Лев Шестой — двух покойных жен, Феофанию и Зою, и даже построил в их честь церкви. Алексей Комнин выдал замуж свою дочь Марию в возрасте 6 лет, хотя это противоречило всем церковным и светским правилам. Роман Первый самолично провозгласил церковную анафему на всех заговорщиков и бунтовщиков.

Обратное действие Церкви на государство было гораздо менее заметным. В нравственном отношении она положительно влияла на общество и смягчала его нравы и обычаи. Благодаря ее усилиям отдельные законы становились более гуманными, более «европейскими». Например, было запрещено выбрасывать детей, как обычно делали бедняки, не имевшие средств для воспитания потомства: власти стали выделять на это деньги. Еще в начале IV века последовали запреты на клеймение преступников — потому что и они носят на себе образ Божий — и распятие на кресте. Позже отменили гладиаторские бои и разрешили браки между рабами (XI век).

Церковь пользовалась правом убежища. Каждый человек, преследуемый светскими властями, мог укрыться в храме и попросить у нее помощи и защиты. Такой возможностью пользовались даже те, кто принципиально выступал против церковных привилегий. Наместник Адроник, например, не признавал такого права и говорил, что арестует преступника, даже если тот будет обнимать ноги самого Христа. Но через несколько лет ему самому пришлось искать спасения в церкви, и она его милостиво защитила. То же самое случилось с сановником Евтропием, который настоял, чтобы у Церкви было отнято право убежища; однако, когда в Константинополе вспыхнул бунт, он сразу бросился в церковь, и восставши его не тронули. Охранительные свойства Церкви распространялись не только на храмы, но и на само духовенство. По указу Феодосия, монахи и клирики могли заступаться за осужденных и просить для них помилования. Юстиниан постановил, что даже человек, идущий рядом с клириком, не может быть арестован без разрешения клирика.

Но такие примеры были малочисленны и в общей массе незначительны. После принятия новой веры государство оставалось точно таким же, как до него. По-прежнему велись жестокие войны — Церковь смотрела на них как на норму, патриотично переживая за «эллинов» и желая поражения «варварам», даже если эти варвары были христианами. Рабство оставалось рабством, и богословы рассуждали лишь о том, может ли раб становиться клириком без согласия своего хозяина или нет. Принцип апостола Павла «у Христа нет ни раба, ни свободного» относился к области веры, а не прикладной истины, которую следовало воплощать на практике. Патриархи и епископы спокойно смотрели на то, как узники в тюрьмах подвергались пыткам и умирали в страшных муках: это соответствовало духу времени, законам «мира сего», которые воспринимались как единственно возможная реальность.

Церковь не могла изменить мир, в котором жила, и не ставила себе такой задачи. Социальные и политические преобразования не входили в круг ее забот. Ее земная часть была крепко связана с государством и его правителями, страдала теми же болезнями и заимствовала их пороки и ошибки. Каждый житель страны существовал как бы в двух ипостасях: гражданина империи и члена Церкви. В нем тоже имелись две разных половинки — земная и небесная, Божья и кесарева, — которым приходилось сосуществовать и мириться друг с другом, делая выбор в пользу первого или второго.

Двоеженство

Жена Валенитиниана I Севира мылась в бане вместе со своей служанкой Юстиной и однажды сказала мужу, что никогда еще не видела «такой женской красоты». Эти слова запали императору в душу, и он решил жениться на Юстине, не порывая, однако, с первой женой. Для этого ему пришлось выпустить постановление, что каждый житель государства может иметь двух жен. Таким образом на какое-то время в империи было официально признано двоеженство.

Книга IX. Торжество православия

Глава 1. Ираклий и монофелиты

Маврикий и Фока

Прежде, чем перейти к новой главе церковной хроники, скажем несколько слов о правивших в это время императорах. Это необходимо сделать по двум причинам: во-первых, как писал Сократ Схоластик, чтобы «не наскучить повествованием об одних спорах епископов», а во-вторых, чтобы дать представление о той эпохе, когда Вселенская Церковь находилась в расцвете сил и принимала свои главные догматы.

После правления Юстиниана, Юстина Второго и Тиверия к власти пришел генерал Маврикий. Он проявил себя как хороший полководец и приятный человек: сдержанный, образованный, благоразумный, верный муж и благочестивый христианин, басилевс целыми ночами слушал поэтов и историков и поощрял подданных к занятиям наукой. Его единственным серьезным недостатком была излишняя любовь к родственникам, которых он без каких-либо заслуг щедро осыпал своими милостями, без разбора раздавая им деньги, должности и титулы.

При Маврикии государственным языком официально стал греческий. К этом времени Византия окончательно потеряла надежду вернуть Рим и западную часть империи. Она становилась все менее эллинской и все более восточной и варварской. Среди императоров все чаще встречались солдафоны, опиравшиеся только на грубую власть и жестокость. Именно таким был Фока, свергший Маврикия после солдатского бунта. Некрасивый внешне, рыжий и коренастый, с наглыми глазами и безобразным шрамом на лице, к тому же пьяница, он вызывал отвращение и ужас даже у привычных ко всему византийцев. Схватив Маврикия, Фока заставил его смотреть, как он убивает одного за другим пятерых его сыновей. По легенде, преданная няня пыталась спасти одного из них, заменив собственным сыном, но Маврикий ей запретил. «А потом окаянный Фока, — пишет хронист, — приказал головы царя и сыновей водрузить на трибунальском поле. И граждане выходили смотреть на них, пока они не загнили».

Вскоре против узурпатора составили заговор, в котором участвовала вдова Маврикия Констанция, но в последний момент заговорщиков выдал предатель. Рассвирепевший Фока отрубил головы не только Констанции, но и трем ее дочерям. Бунтовщиков он любил казнить медленно: сначала выкалывал глаза, потом отрезал язык, потом отрубал руки и ноги и, наконец, сжигал.

Рим, недовольный холодным отношением Маврикия к Западной церкви, с радостью приветствовал Фоку. Римский папа Григорий Великий написал ему восторженное письмо: «Да радуется весь народ империи, глубоко опечаленный до сего дня, твоим великим деяниям! Да радуется каждый свободе, наконец возвращенной под скипетром благочестивого императора!» Персия, наоборот, расценила переворот как личную обиду: убитый Фокой Маврикий был другом персидского царя Хосрова, которого император спас от смерти, когда тот еще царевичем был вынужден бежать из Персии. Хосров использовал это убийство как удобный повод для вторжения и объявил Византии новую войну, едва не погубившую империю.

В это время снова возник болезненный для Церкви вопрос о войне. Перед лицом опасности Фока, остро нуждавшийся в солдатах, попросил собор епископов объявить мучеником всякого, кто пойдет в армию и будет убит. Это вызвало большое смущение в Церкви. Кто-то вспомнил 13-ое правило Василия Великого, запрещавшее причащаться в течение трех лет всем, кто убивал на войне, за «нечистые руки». Другие епископы и священники заявили, что сами участвовали в сражениях и убивали: за это, по их мнению, надо не наказывать, а награждать. Им указали на 43-е правило Василия Великого, по которому таким священникам следовало запретить служение в Церкви. Но многие сочли его излишней и ненужной строгостью, и вопрос так и повис в воздухе.

Жестокость Фоки в конце концов стоила ему трона. Во время праздника, проходившего на ипподроме, народ начал обвинять его в пьянстве: «Опять засовывал свой нос в кувшин! Опять потерял разум!» Фока ответил на это с обычной свирепостью: по его приказу недовольные были живыми зашиты в мешки и брошены в море. Терпение народа лопнуло; вспыхнул бунт, который поддержал полководец Ираклий, и Фока был свергнут. Конец его правления оказался таким же жестоким, как начало. «Ираклий приказал сначала отсечь Фоке руки и ноги, а потом живым резать на куски; тайные члены отсечь и привязать к копьям». В заключение ему отсекли голову и обезображенный труп сожгли на так называемом «бычачьем рынке». Ни о каком христианском погребении бывшего императора не было и речи.

Война с Персией

Отправив войска против Фоки, шах Хосров не стал их отзывать и после того, как узнал о его смерти и воцарении Ираклия. Военная компания шла успешно, и отменять ее не имело смысла. Персы быстро завоевали Антиохию и Александрию, два крупных плота христианства. В 614 году пал Иерусалим; патриарха Захарию взяли в плен, а великую святыню христиан, Крест Господень, увезли в Персию. Еще через год был захвачен Египет, затем Киренаика и Ливия. В 617 году персы уже стояли у ворот Константинополя. Положение было настолько отчаянным, что Ираклий решил оставить город и бежать в Карфаген, откуда он был родом. Патриарх Сергий удержал его от этого шага и потребовал дать перед народом клятву, что столица навсегда останется в Константинополе.

Ираклий, собравшись с духом, решил организовать сопротивление. Нуждаясь в деньгах (казна была совершенно пуста), он занял средства у богатых граждан и переплавил в монеты церковную утварь. Откупившись от наступавших с севера аваров, Ираклий заперся в своем дворце и начал осваивать военную теорию. За зиму 671–672 года он прочитал множество трактатов по стратегии, исторических и географических трудов, изучил донесения разведчиков, отчеты послов и карты будущих боевых действий. Покончив с теорией, следующей весной он приступил к практике: полгода тренировал свежую армию, набранную не из наемников, а из коренных греков и армян. В конце концов, Ираклий создал боеспособное, дисциплинированное и крепкое духом войско, которое весной следующего года отправилось завоевывать Персию.

В Константинополе остался только небольшой гарнизон под командованием германца Бона и сына Ираклия Константина. Воспользовавшись этим, авары нарушили мирный договор и окружили город стотысячной армией, включавшей в себя множество славян. Ромеи опирались на мощные стены и сильный флот, державший под контролем море и пролив. Патриарх Сергий вдохновлял защитников, проводя ежедневные молебны и религиозные процессии. Константинополь выдержал два месяца осады и несколько попыток штурма, после чего аварский каган сжег свои осадные орудия и отступил, оставив тысячи убитых солдат.

Ираклий тем временем шел по тылам Персии, оставляя за собой сожженные поля и разрушенные крепости. Три персидских армии гнались за ним по пятам, стараясь поймать в капкан, но он сумел разбить их по одиночке. Император не только возглавлял войска, но и сам сражался в первых рядах бойцов. В решающей битве у города Мосула он лично убил трех персидских военачальников, потерял лошадь и проявил исключительную храбрость. Его мужеством восхищались даже персы. За четыре года Ираклий вернул все потерянные территории, освободил Сирию, Палестину и Египет и вернул Крест Господень в Иерусалим. После окончания кампании он с триумфом вернулся в Константинополь, где народ встретил его пением и оливковыми ветвями.

Торжествующий император не знал, что на пороге стоял новый враг, противостоять которому Византия будет уже не в силах. Это были арабы и провозглашенная ими новая религия — ислам.

Погромы

После захвата Иерусалима персами в 614 году по городу прокатились погромы, устроенные иудеями против христиан. Они специально выкупали христианских пленников у персов, чтобы подвергать их изощренным пыткам. Когда Ираклий отвоевал город, иудеи стали умолять императора защитить их от мести христиан. Ираклий дал клятву, что сохранит им неприкосновенность, но вскоре понял, что не сможет удержать разгневанный народ, и разрешил провести еврейские погромы. После этого иудеев выселили за пределы города, запретив им даже приближаться к Иерусалиму. В палестинских монастырях до самой смерти Ираклия отмаливали грех клятвопреступления и даже устроили для этого специальный недельный пост.

Еретические церкви

В начале VII века во всей Византийской империи православным оставался один Константинополь с прилегающими областями. Этот верный Халкидону центр со всех сторон окружали еретические церкви и провинции.

На севере находилась полувизантийская Армения, часто переходившая от греков к персам и наоборот. Отрезанная от империи, армянская церковь почти не участвовала в жизни византийской церкви и плохо понимала происходившие там дебаты. На армянском языке слова «физис» (природа), «усия» (сущность) и «ипостась» (лицо) обозначались одним словом — «пиутиун». Поэтому «две природы» для них автоматически означало «два лица». Армяне сочли это ересью, не приняли Халкидонский собор и остановились на своем варианте вероисповедания, опиравшемся на взгляды Кирилла Александрийского, частично Аполлинария и позднего монофизита Юлиана Галикарнасского. Собор в Довине (527 год) запретил армянам совершать паломничества в Иерусалим и вообще общаться с греками. Тогда же произошло их разделение с православными грузинами: «Мы приказали об иверийцах — не иметь с ними никакого общения ни в молитве, ни в еде, ни в дружбе, ни в кормлении детей. Не ходить к кресту, прославленному в Мцхете, не принимать их в наши церкви, удаляться от браков с ними; только покупать и продавать, как евреям». Чтобы подчеркнуть единую Богочеловеческую природу во Христе, армяне стали праздновать Рождество и Крещение в один день, а Евхаристию справлять на пресном хлебе и чистом вине, без примеси воды. Так армянская церковь полностью откололась от православной и осталась на позициях монофизиства, на которых находится до сих пор.

На востоке в пределах персидских владений приютилась халдейская или «восточная» церковь. Монофизиты, а потом и православные называли ее несторианской, хотя к Несторию она не имела никакого отношения. По своим взглядам халдейская церковь была прямой наследницей антиохийского школы, разгромленной византийцами и сбежавшей в Персию. На ее территории в Низибии была основана новая церковная школа вместо закрытой в Эдессе. В числе ее учеников были такие выдающиеся богословы, как Павел Перс, чей учебник пользовался большим уважением на средневековом Западе. На самом деле «несторианская» церковь была не еретической, а старо-антиохийской, и от православия отошла только по соображениям политики. Грубо говоря, ей надо было угождать властям, а властями были персы, заинтересованные в том, чтобы оторвать сирийцев от Византии через ересь. Поэтому местные патриархи — католикосы — подавляли симпатии халдейцев к православию и открещивались от Константинополя. Когда арабы захватили всю Сирию и смешали Антиохию с Халдеей, их местные церкви были уже совершенно чуждыми друг другу. Зато вместе с волной ислама «несторианство» выплеснулось далеко на восток и добралось до Индии, Китая и Монголии. Первыми христианскими миссионерами на Востоке стали именно несториане, и некоторые из их католикосов были чистыми китайцами.

В византийской Сирии, не занятой персами, процветало яковитство. Монофизитский патриарх Александрии Феодосий, сосланный Юстинианом в Деркос, тайно рукоположил в епископы Иакова (Якова) Барадая, который сбежал в Сирию и основал там новую монофизитскую церковь. Гонения со стороны Константинополя настроили яковитов против Византии, и они восприняли наступление персов как освобождение. В Антиохии произошло даже восстание против греков, в результате которого православный патриарх Афанасий был убит, а Антиохийская кафедра долго пустовала.

На юге египетские монофизиты тоже создали свою церковь — коптскую. Они пригласили из Сирии епискпов-яковитов, чтобы те рукоположили епископов в Египте и создали новую монофизитскую иерархию, параллельно православной. В результате в Александрии появилось две Церкви и два патриарха, более или менее мирно сосуществовавших друг с другом. Копты «по старинке» продолжали ходить в православные храмы и лечились у знаменитых православных врачей-бессребреников Кира и Иоанна. Особую симпатию у всех вызывал православный патриарх Иоанн Милостивый, прославившийся святостью и добрыми делами. Но перед осадой Александрии персами Иоанн сбежал из города и оставил его в руках монофизитов.

Зарождение монофелиства

Монофизиство нанесло сильный удар по единству Византии, и мечтой многих императоров было преодолеть раскол и залечить нанесенные им раны. Для этого было создано новое течение, получившее название «монофелитства».

В отличие от других ересей, монофелитство появилось не «снизу», а «сверху». Оно возникло благодаря стараниям двух людей — императора Ираклия и константинопольского патриарха Сергия. По одной из версий, это учение придумал Ираклий, беседуя в Эрзермуме с Павлом Кривым, представителем яковитов. По другой, замысел монофелиства с самого начала принадлежал Сергию. В любом случае, воплощали они эту идею вместе и в полном согласии друг с другом.

Ираклий и Сергий были давними друзьями. Родившись в семье монофизитов, Сергий в юности принял православие и проявил себя как умный, образованный и энергичный патриарх. По характеру он очень подходил такому же активному и деятельному Ираклию. По большой дружбе Сергий даже одобрил второй брак Ираклия с его родной племянницей Мартиной, дочерью его сестры Марии. Это было незаконно, но император попросил оказать ему дружескую услугу, и Сергий благословил брак.

Император хотел объединить и укрепить державу, патриарх — восстановить расколотую Церковь. Для этого им нужно было примирить монофизитов с православными. Первые считали, что у Христа была только одна природа, вторые — что две. Ираклий и Сергий предложили компромисс, который, как им казалось, должен был устроить всех: природы две, но воля одна. Желает и действует одно лицо, божественное (как думали монофизиты), но участвуют в нем две природы (как полагали православные). Так монофизитство, то есть «одну природу», заменили монофелитством — «одной волей».

Патриарх Сергий не кривил душой, искренне считая, что у Богочеловека Иисуса могла быть только одна воля и одно действие (или, как выражались тогда, одна «энергия»). Признание двух воль, по его мнению, автоматически приводило к двум лицам: ведь воля безусловно принадлежит лицу, а не природе. Если Петр или Николай хотят что-то делать и делают, какая воля в них проявляется — личная, то есть исходящая от лица, или природная, то есть исходящая от общечеловеческой природы? Сергию казалось очевидным, что личная.

Сергий полагал, что на основе этого воззрения можно примирить монофизитов, считавших, что естество человека не проявлялось в Богочеловеке после воплощения, но пребывало в нем лишь формально, во всем подчиняясь и следуя божественной природе, — с православными, которые говорили, что природы в Иисусе две, а лицо — одно.

Монофелиты торжествуют

Патриарх начал рассылать послания церковным должностным лицам, спрашивая их мнения на этот счет и подтверждая свою позицию цитатами из святых отцов, которые иногда писали об «одной энергии», но никогда — о двух. Сергий написал, прежде всего, к Феодору, епископу Фаранскому, к Павлу Кривому, возглавлявшему армянскую церковь, и к александрийскому папе, монофизиту Георгию Арсе. Во всех письмах он говорил о том, что ни у одного из святых отцов нет выражения «две энергии», а выражение «одна энергия — одной действие» иногда встречается, например, у Мины Константинопольского. Умный и эрудированный патриарх без труда убедил в своей правоте многих епископов. Уже через год стараниями Сергия была заключена уния православных с армянскими монофизитами во главе с католикосом Эзрой, искавшим союза с Ираклием.

После Армении взялись за Эдессу, освобожденную Ираклием от персов. Прибыв в Сирию, Ираклий милостиво отнесся к монофизитам и в своей речи заявил, что не стоит им отделяться от церкви из-за каких-то мелочей. После этого император выразил желание причаститься в монофизитской церкви. Когда обычный христианин причащался в монофизтской церкви, он тем самым признавал себя монофизитом. Но в данном случае получалось как раз наоборот: принимая у себя императора, церковь сама как бы переходила в императорскую веру, то есть в православие. Вес императорской власти был слишком велик: басилевс сильнее «притягивал» к себе монофизитскую церковь, чем церковь басилевса, как более тяжелый предмет притягивает к себе более легкий. Эдесский епископ Исайя прекрасно это понимал и перед богослужением потребовал от Ираклия отречься от Халкидонского собора. Император молча повернулся к нему спиной и вышел из церкви. После литургии храм был без разговоров отобран у монофизитов и передан православным. Сам Исайя бежал к антиохийскому епископу Афанасию. Ираклий попробовал переманить к себе Афанасия, пообещав, что в случае объединения с православной церковью оставить его патриархом. Но Афанасий также потребовал отречения от Халкидонского собора, и сделка не состоялась.

Гораздо лучше дела пошли в Александрии. После освобождения Александрии от персов на ее кафедру был поставлен Кир Фазисский, сторонник монофелиства. Вскоре под его руководством вся александрийская паства перешла в унию с православными, принципы которой были сформулированы так расплывчато, что могли удовлетворить всех. Торжествующий Кир написал Сергию, что вся Александрия и весь Египет ликуют, соединившись с Церковью. За заслуги Киру, а вместе с ним и всем последующим александрийским папам была дарована особая почетная награда: право носить на одной ноге красный царский сапог.

На волне этого успеха Ираклий решил дожать и армян, заставив их не только принять унию, но и признать Халкидонский собор. После встречи с императором верхушка армянской церкви согласилась на полное соединение с православием, но сами армяне унию не приняли. Они отправили Ираклию послание, в котором отказались признать постановления Халкидонского собора.

В Александрии образовавшаяся было уния тоже дала трещину. Палестинский ученый и монах Софроний, соавтор известной книги «Лимонарий» («Луг Духовный»), возмутился, что православных заставляют признавать «одну энергию», как было прописано в скреплявшим унию документе. Восьмидесятилетний старец отправился в Александрию к Киру и на коленях умолял его отказаться от «моноэнергетизма». Кир объяснял, что это необходимый компромисс, который позволит примирить расколотую церковь и в конце концов приведет к победе православия. Не убежденный им Софроний поехал в Константинополь к патриарху Сергию, который повторил ему то же самое и посоветовал не нарушать мир в Церкви из-за одного слова: лучше вообще не говорить ни об одной, ни о двух энергиях.

Но замолчать вопрос не получилось. После избрания на иерусалимскую кафедру Софроний должен был отправить послания другим церквям с изложением своей веры. Он сделал это, откровенно написав обо всем, что происходило в восточной церкви. Доставить послание Софроний поручил епископу Стефану, предварительно отведя его на Голгофу и там, на месте казни Христа, взяв с него клятву, что он любой ценой доставит письмо в Рим. «Помни, — напутствовал он Стефана, — что ты дашь ответ Распятому на этом месте, когда Он придет во славе судить живых и мертвых, если пренебрежешь опасностью, в которой находится Его святая вера. Сделай то, чего я не могу сделать из-за нашествия сарацин. Обойди, если надо, всю вселенную, постарайся преодолеть все препятствия, чтобы достичь Рима».

Опасаясь впечатления, которое послание Софрония могло произвести на западе, Сергий поспешил сам написать римскому папе Гонорию письмо, в котором призвал его не рассуждать ни об одной, ни о двух энергиях, но признать в Иисусе одну волю. Гонорий был слабый богослов, хотя на Западе считался выдающимся ученым: «рассудительный умом, сильный советом, в учении ясный, изобилующий сладостью и смирением», как писал о нем современник. Аргументы Сергия показались Гонорию убедительными. Он ответил, что вопрос об энергиях — пустой и выдуманный софистами, а что воля одна — это бесспорно.

В Церкви сложилось положение, при котором из всех главных христианских епископов православным остался только один — Софроний Иерусалимский (антиохиская кафедра в то время пустовала, позже ее занял Македоний, живший в Константинополе и вполне послушный воле императора.). Но даже Софроний не хотел идти на конфликт и вел себя очень осторожно. Он настаивал на двух энергиях, но ничего не говорил о двух волях, боясь, что его самого обвинят в неправославии.

После смерти Софрония последний противник монофелитства сошел со сцены, и оно было объявлено официально в специальном послании Ираклия, «эктезисе» (638 год), то есть «изложении веры». В нем говорилось: «Совершенно нечестиво признавать во Христе двух, противоположно хотящих». Православный восток в лице всех четырех патриархов — константинопольского Пирра, иерусалимского Сергия Яффского, антиохийского Македония и александрийского Кира — принял документ без осуждений. Но в Риме после Гонория эктезис был решительно отвергнут несколькими следовавшими друг за другом папами.

К этому времени Ираклий был уже тяжело болен и впал в глубокую депрессию. У императора развилась сильнейшая водобоязнь: он избегал морей и рек и передвигался только по суше. Чтобы переправиться через Босфор на европейскую сторону пролива, ему пришлось выстроить огромный плавучий мост, засыпанный землей и засаженный деревьями и травами, по которому он и перешел пролив. Свой тяжелый недуг — водянку и болезнь мочевого пузыря — Ираклий считал наказанием за греховный и беззаконный брак со своей родной племянницей. Церковные распри его уже не интересовали. На обвинения нового римского папы Иоанна Шестого в распространении эктезиса он вяло ответил, что декрет был придуман не им, а покойным патриархом Сергием. Царствование Ираклия, начинавшиеся так блестяще, подходило к печальному концу. Все его попытки примирить церковь провалились. Ислам отобрал его славную победу над Персией, которую придворные льстецы сравнивали с подвигами Александра Македонского. Ираклий умер в феврале 641 года, когда арабские войска уже поглотили Сирию и Палестину и захватывали Египет.

Распад империи

На фоне монофелитских споров в стране происходила государственная катастрофа. Византия еще не успела оправиться от войны с Персией, когда с юга хлынула волна арабов, воодушевленных новой, только что родившейся религией — исламом. В 634 году, всего через три года после победы Ираклия над Персией, патриарх Софроний уже не смог совершить традиционное паломничество из Иерусалима в соседний Вифлеем, поскольку город со всех сторон был окружен арабами. Армия Ираклия стояла недалеко, в северной части Сирии, но у империи не хватало ни денег, ни сил, чтобы справиться с новым нашествием. С огромным трудом Ираклию удалось оттеснить арабов на юг за Мертвое море, но это был кратковременный успех. Через год халиф Абу Бакр захватил Дамаск. Ираклий успел собраться с силами и бросил армию против мусульман, но во время битвы арабская часть его войска, состоявшая из христиан-монофизитов, перешла на сторону врага. Ромеи были разгромлены, и Ираклий бежал из Антиохии в Константинополь, оставив Сирию арабам.

Спустя еще 3 года халиф Омар взял Иерусалим. Переговоры о сдаче города вел сам Софроний: патриарх был епископом, полководцем и дипломатом в одном лице. Он договорился с Омаром об условиях существования христиан в мусульманском государстве. Согласно этим правилам, христиане сохраняли за собой свои храмы, но должны были убрать с них кресты и колокола, а также держать их открытыми для мусульман в любое время дня и ночи. Новые храмы строить запрещалось. Христиане не имели права проповедовать свою веру и обязывались не мешать своим родным, если те захотят принять ислам. Они должны были внешне отличаться от мусульман («Пусть не одеваются, как мусульмане, и не покрывают своей головы, как правоверные. Пусть не говорят тем же языком, не называются теми же именами, не имеют на своих печатях арабских надписей»), не брать их в слуги и всюду уступать им место. Кроме того, они не могли ездить верхом и иметь оружие.

Завоевание Сирии и Палестины далось мусульманам без особого труда. Византийская власть с ее религиозным диктатом надоела сирийцам так, что они благосклонно встречали арабов, казавшихся им более терпимыми, чем греки. Летописец Михаил Сириянин с негодованием вспоминал гонения византийцев на яковитов: «Вот за это Бог отмщений, видя злобу ромеев, которые повсюду, где властвовали, жестоко грабили церкви и монастыри и нас судили без милости, привел с юга сынов Исмаила, чтобы нас через них освободить». Так же быстро и легко пало персидское царство, просуществовавшее больше тысячи лет (со времен Кира Великого, 539 г. до Р. Х.).

В Египет арабы пришли лишь с небольшим войском, но этого оказалось достаточно, чтобы разбить греческую армию и осадить Александрию. Патриарх Кир собирался сдать город, как и Софроний, но Ираклий приказал арестовать его за измену и заключить в тюрьму.

После смерти Ираклия в Константинополе традиционно началась смута. Жена и племянница Ираклия Мартина попыталась взять власть в свои руки, оттеснив законного наследника престола Константа Второго в пользу своего сына Ираклиона. Это вызвало возмущение в народе и привело к казни Мартины и Ираклиона. Перед смертью матери отрезали язык, а сыну — нос. Патриарх Пирр, поддерживавший Мартину, письменно отрекся от своего сана и сбежал в Карфаген, где против Константа восстал византийский правитель Северной Африки, узурпатор Григорий.

В этой ситуации Констант почел за лучшее сдать весь Египет мусульманам. Византия вывела свои войска, а патриарх Петр, сменивший в Александрии Кира, покинул страну и уехал в Константинополь. После воцарения арабов на александрийскую кафедру из ссылки торжественно вернулся монофизитский патриарх Вениамин. Но это была пиррова победа: копты-монофизиты, ожесточенно боровшиеся за свою веру с православными, вскоре стали массово переходить в ислам. Так для Ближнего Востока и Египта закончилась «симфония» государства и Церкви, а заодно и тысячелетние царствование европейской культуры, принесенной эллинизмом.

Максим Исповедник и папа Мартин

Несмотря на почти полное торжество монофелитства, у него нашлось два выдающихся противника. Главную роль в борьбе с монофелитсвом и защите православия сыграли Максим Исповедник и римский папа Мартин.

О жизни преподобного Максима известно очень мало. Он происходил из аристократического рода, состоял на службе императора Ираклия и был близок к его семейству. В это время Максим не высказывал никаких противомонофелитских взглядов и даже одобрил компромиссный «эктезис» Ираклия. Позже он жил в малоазийском монастыре и бежал в северную Африку от нашествия персов. В Карфагене Максим пользовался огромной популярностью благодаря незаурядным ораторским способностям и философскому уму. Максим Исповедник был, пожалуй, самым мистическим и самым платоническим из христианских богословов. Его учение о логосах — Божественных идеях, пронизывающих весь тварный мир, — превратило систему неоплатоников в философский фундамент христианства, а идея об обожении всего сущего через человека вдохновляла многих поздних мыслителей от Скотта Эуригены до Бердяева. Русский философ Владимир Соловьев называл Максима Исповедника «самым сильным» из восточных умов, рядом с которым можно поставить только Оригена и Григория Нисского.

В 645 году в Карфаген приехал сбежавший из Константинополя патриарх Пирр, и между ним и Максимом состоялся богословский диспут. Максим в это время уже придерживался строгой дифелитской позиции. Он с блеском опроверг все доводы Пирра, уговорив его перейти в православие. Побежденный Пирр отправился вместе с Максимом в Рим, где принес папе Теодору покаяние в своем монофелистве. Обрадованный папа признал его настоящим патриархом вместо назначенного в Константинополе монофелита Павла. Но у Пирра за эти обращением стоял политический расчет: перейдя в православие, он становился сторонником африканского наместника Григория, который в случае победы над Константом мог вернуть его на константинопольскую кафедру.

В 646 году Григорий действительно поднял восстание и объявил себя императором. Его армия уже собиралась идти на Константинополь, как вдруг нашествие арабов на Африку разрушило все планы. В битве при Суфетула византийцы были разбиты, и Григорий погиб. Напуганный Пирр снова переметнулся к монофелитам и уехал в Константинополь, выпрашивать прощение у Константа. Разгневанный папа Теодор собрал в Риме собор и отлучил Пирра от Церкви. Для большего эффекта документ об отлучении подписали не чернилами, а святой кровью из чаши для причащения.

Отношения с Римом стали еще более напряженными. Папа Теодор потребовал от императора Константа уничтожить эктезис и отлучил нового константинопольского патриарха Павла за монофелитство. В ответ Павел сломал престол римского апокрисария и запретил ему совершать литургию. По просьбе Павла император Констант издал эдикт (по сути, догматический трактат — типос), в котором предписал под страхом наказания не вести никаких споров об одной и двух волях.

Преемником папы Теодора стал Мартин, избранный в Риме без согласия императора. Мартин собрал Латеранский собор, на котором западная церковь отвергла эдикт Константа и предала анафеме монофелитство. Однако положение Мартина было очень шатким, поскольку в это время христианский запад сильно зависел от Византии. К тому же, у императора был хороший повод преследовать Мартина: тот дружил с Олимпием, бывшим легатом Константа, который составил против басилевса заговор и отпал от Константинополя.

Император прислал в Рим нового легата, Каллиопа, и тот провел обыск в доме Мартина в поисках компрометирующих улик. Мартин сбежал из дома в Латеранский собор и поселился в нем, поставив свою постель прямо у престола. Однако его это не спасло: в ту же ночь Каллиоп явился в храм и арестовал Мартина. Папу немедленно отправили морем в Константинополь и заключили в тюрьму.

Мартин предстал перед судом по обвинению в измене. Он был болен и с трудом держался на ногах, но его заставили отвечать стоя. Перед приговором император потребовал сорвать с него священнические одежды и выставить на поругание толпе. Признанный виновным, Мартин был сослан в Херсонес (Крым) и вскоре умер. Последние месяцы его жизни были сплошным мучением. «Я удивлялся и удивляюсь безучастию моих друзей и родни, — жаловался он в письме. — Они забыли о моем несчастии. Кажется, не хотят даже знать, существую ли я еще не свете или нет». В Риме, не дождавшись смерти и даже осуждения Мартина, избрали нового папу.

Вслед за этим был арестован и Максим. Его тоже пытались подвести под «политическую статью»: якобы он способствовал захвату Египта арабами и, вообще, больше любил латинян, чем греков. Первое обвинение Максим назвал клеветой, на второе ответил, что если и любит латинян, то за православие. Тогда его обвинили в том, что он анафемствовал императора; Максим возразил, что предал анафеме только его типос, но это документ церковный, а не светский, и не имеет отношения к государственной власти. Наконец, Максима попытались обвинить в симпатии к Оригену; в ответ он произнес на него анафему.

После долгих допросов и мытарств Максима попытались склонить к принятию новой, только что сочиненной унии. На этот раз в документе утверждалось, что у Христа было три воли: одна ипостасная (личная) и две естественных (природных); то же самое говорилось и о действиях. В этот момент монофелиство было признано всеми христианскими кафедрами, даже римской, которая в лице легатов согласилась на компромиссный вариант с тремя волями. Максиму указывали на то, что он противопоставляет себя всей Церкви и тем самым ведет себя как еретик, но и этот аргумент его не убедил: он отказался подписать унию.

Созванный в Константинополе собор предал анафеме его, Мартина и покойного Софрония Иерусалимского. Максиму и двум его ученикам отрезали языки и правые руки. Максим был сослан в грузинский Лазик, где умер 13 августа 662 года.

Читайте в ПРИЛОЖЕНИИ: Диспут Максима с Пирром

Погонат

Несмотря на гонения на дифелитов, между Римом и Константинополем наметилось политическое примирение. Констант даже подумывал о том, чтобы перенести столицу в Рим. Однако в самом Константинополе начались неурядицы: императору припомнили все его прежние жестокости и бесчисленные казни, после которых, по словам современника, в стране не осталось ни одного достойного мужа. Когда Констант казнил за измену собственного брата Феодосия, народ стал называть его Каином. Императору начал всюду видеться брат, приходивший к нему с чашей, наполненной собственной кровью. Окруженный всеобщей ненавистью, Констант решил бежать в Рим, а оттуда на Сицилию, где шесть лет спустя его убили заговорщики. Произошло это в бане, когда император намыливал голову: кто-то из слуг подошел к нему сзади и ударил по голове шайкой. Констант потерял сознание, упал в воду и захлебнулся.

Стоявший во главе заговора Мизий объявил себя императором и призвал на помощь арабов. Но сын Константа Константин Четвертый, которому было всего 16 лет, отправился с флотом в Сиракузы, казнил Мизия и подавил мятеж. Уехав безусым юнцом, в Константинополь он вернулся уже обросшим бородой мужчиной, за что его прозвали Погонатом (Бородатым).

В это время обстановка в империи была хуже некуда. Арабы сужали кольцо вокруг Константинополя. Они полностью разбили византийский флот у Финикии, и только междоусобица, возникшая внутри халифата между двумя претендентами на власть, Муавией и Али, заставила их на время приостановить наступление. Через год, став единоличным правителем, Муавия бросил все силы на Константинополь. Город оказался в многолетней осаде, окруженный мощным арабским флотом. Судьба Византии висела на волоске, и тут на помощь грекам пришло новое секретное оружие — «греческий огонь». Изобретенный сирийцем Каллиником в 673 году, он долгое время оставался «ноу хау» греков и позволил им выиграть немало морских битв. Греческий огонь нельзя было погасить водой, больше того — под действием воды он разгорался еще сильней. Выпущенный из труб-сифонов огненный столп в считанные минуты сжигал деревянные суда. Внезапное применение греческого огня заставило арабов бежать «в великом страхе», а остатки их флота по дороге разметал и уничтожил шторм. Сухопутные войска мусульман были также разбиты, и арабское нашествие захлебнулось. Согласно заключенному на тридцать лет мирному договору, арабы должны были ежегодно выплачивать ромеям 3000 золотых монет, давать по 50 коней и освобождать по 50 пленников.

Церковные дела шли своим чередом. Став императором, Константин Погонат продолжал дружить с Римом, но скорее политически, чем церковно. На деле между римским епископом и патриархом Константинополя не было никакого общения. Чтобы исправить это, Константин пригласил к себе папских легатов, которые привезли в Константинополь послание от папы, призывавшего Восток вернуться к православному учению о двух волях. Вскоре к римским легатам присоединились новый константинопольский патриарх Георгий, антиохийский епископ Макарий (он находился в Константинополе, поскольку Антиохия была захвачена арабами) и представители Александрийской церкви, которая в то время не имела епископа, так как тоже оказалась под властью арабов. Так, как бы сам собой, составился Шестой Вселенский собор, иначе называемый Трулльским.

Шестой Вселенский собор

Императорский дворец в Константинополе представлял собой не одно, а целый комплекс зданий с огромным количеством помещений и комнат. В их число входил один маленький корпус, где было всего два зала, Большой и Малый. Оба они имели форму чаши, по латыни — trullo, поэтому и дворец назывался Трулльским. Под этим чашеобразными сводами-труллами и проходили все 18 заседаний Шестого Вселенского собора, продолжавшегося десять месяцев: с 7 ноября 680 г. по 16 сентября 681 г.

Собор открылся под председательством императора, который заявил, что созвал его ради одной цели — выяснения истины. По правую сторону от него сидели римские легаты, по левую — все остальные епископы и представители светской власти.

Содержание собора свелось к дискуссии между монофелитами — представленными Макарием Антиохийским, Георгием Константинопольским и некоторыми другими иерархами Церкви, — и дифелитами, во главе которых стояли папские легаты. Как обычно, для выяснения вопроса были зачитаны деяния предыдущих соборов, причем обнаружилось, что акты V собора были подделаны: в них вставили несколько подложных писем (как позже выяснилось, подлог устроил Макарий Антиохийский). Из деяний соборов ничего определенного касательно двух воль и энергий обнаружить не удалось, поэтому спорящие стороны перешли к доказательствам из патристики и собственным рассуждениям. Макарий Антиохийский настаивал на том, что во Христе было одно, не человеческое и не божественное, а богомужнее действие, и что одна личность Христа не могла иметь две воли. Он заявил, что никогда не признает две природных воли или два природных действия, «хотя бы меня разрубили на мелкие части и бросили в море».

Соотношение сил между монофелитами и дифелитами на соборе было совсем другое, чем прежде. Император потерял интерес к монофелитской унии, убедившись, что она производит только новые смуты, а не желанное примирение с монофизитами. К тому же монофизитские области уже и так отпали от империи, завоеванные арабами, и присоединять их к себе в церковной сфере не имело смысла. Поэтому главная движущая сила, породившая и продвигавшая монофелитство, — сила политическая, — перестала существовать. Император был скорей заинтересован в мире с Западом, который осуждал монофелитство: следовательно, тяжесть царского авторитета и власти ложилась в пользу дифелитов. Константин не вмешивался напрямую в течение собора, предоставив ему идти своим путем, и только утвердил своим согласием его ожидаемый и закономерный результат: победу дифелитов. Все деятели монофелитства, как живые, так и покойные: Макарий Антиохийский, Сергий, Феодор, Кир, Пирр, Павел и Петр (то есть все константинопольские патриархи, шедшие на поводу у императоров), а также папа Гонорий были осуждены и преданы анафеме.

Среди отцов собора были и такие, кто по личным качествам или недостатку образования не могли уяснить все тонкости сложного догмата и пытались так или иначе упростить дело. Один из них, Феодор Мелитинский, предлагал не обсуждать вопрос о двух волях и оставить его как есть, нерешенным, не осуждая и не порицая тех, кто придерживался противоположных точек зрения. Это предложение были отвергнуто, а высказавший его епископ предан анафеме.

Более ярким оказалось выступление некоего Полихрония, монаха и священника, который защищал монофелитсво, опираясь на бывшее ему видение: некие светлые и грозные мужи призвали его стоять за старую веру и отвергать выдуманные новшества, то есть дифелитство. Вызванный на собор, Полихроний подтвердил, что в час дня, «под палящим солнцем», к нему явился ослепительный блистающий муж и грозно заявил, что всякий, не исповедующий единой воли, не может быть христианином. В доказательство Полихроний предложил совершить чудо — положить свое исповедание веры на труп и воскресить умершего. Собор дал разрешение на публичное совершение чуда. В большой внутренний двор, расположенный в банях Зевксиппа, принесли погребальные носилки с телом умершего; Полихроний, окруженный огромной толпой, положил свой свиток с исповеданием веры на мертвеца и стал что-то шептать ему на ухо. Время шло, но ничего чудесного не происходило. Наконец, несколько часов спустя Полихроний признал, что не может воскресить мертвого, и возбужденный народ закричал: «Анафема новому Симону-магу!» Несмотря на неудачу с воскрешением, Полихроний отказался отречься от монофелитства, поэтому был лишен сана и предан анафеме.

После чудотворца-неудачника появилась еще одна упрямая личность со своей «правдой» — пресвитер Константин из Апамеи. Он сам пришел на собор, чтобы заявить о своей вере. Заключалась она в том, что Иисус имел не волю, а «свойства». После долгих уточняющих расспросов выяснилось, что Христос, по мнению Константина, имел волю только от рождения до распятия, но это была не воля, а свойство; после же воскресения Иисус совлек с себя земную плоть и кровь, а заодно и волю. Когда ему объяснили, что это ересь, Константин наотрез отказался принять постановления собора и был подвергнут анафеме.

Собор принял итоговый документ — орос, в котором о Христе было сказано: «В Нем и две естественные воли или два хотения, и два естественных действия нераздельно, неизменно, неразлучно, неслиянно». Император выпустил соответствующий эдикт, в котором решения собора превращались в государственный закон.

Шестой собор считается образцовым по царившей на его заседаниях спокойной и здравой атмосфере, исчерпывающей полноте аргументации противоборствующих сторон и полному отсутствию давления со стороны государства. Упрекнуть его можно разве что в том, что на нем, как и на всех остальных соборах, не было сказано ни слова об ответственности императоров, чаще всего бывших главными виновниками и проводниками ереси. За все отвечали патриархи и епископы, светская же власть оказывалась неподсудной. Другой момент, связанный с той же причиной, заключался в отсутствии каких-либо упоминаний о Максиме Исповеднике и папе Мартине, мученически пострадавших за чистоту православной веры. Официально считалось, что они осуждены как политические преступники, а Церковь не смела подвергать сомнению имперский суд. Здесь работала внутренняя самоцензура, хорошо понимавшая, что дозволено и что не дозволено в христианском государстве.

Второй Юстиниан и Пятошестой собор

Византийский трон один за другим занимали новые правители. Чаще всего это были популярные военачальники из разных частей империи, которые, подняв бунт, шли с армией к Константинополю и захватывали власть. Они менялись с интервалом в три-четыре года, убивая своих предшественников или ограничиваясь ссылкой и отрубая им носы. Изувеченный человек по византийским законам не мог быть императором, поэтому отсутствие носа стало отличительной чертой тогдашних императоров и членов их семей. Констант Второй отрубил нос своему брату Ираклиону, Константин Погонат — двум младшим братьям Тиверию и Ираклию, Леонтий — Юстиниану Второму, Тиверий — Леонтию. Кроме носов, принято было также отрубать уши, языки и руки и выкалывать глаза. Все эти дикости не мешали византийцам считать себя просвещенными людьми и наследниками великой греческой культуры.

На церковную политику того времени больше других повлиял Юстиниан Второй, позже прозванный Ринотметом (по-гречески — «Безносым»). Юстиниан обладал трезвым умом, безмерным честолюбием и личной храбростью, но при этом был одним из самых жестоких правителей, которых знала история. Невероятная злоба и свирепость, в которых он превосходил даже печально известного Фоку, соединялась в нем с бешенной энергией и яростной силой, помогавшей ему побеждать врагов и беспрепятственно сеять смерть и разрушение. Сам он, впрочем, считал себя благочестивым христианином, подписывал свои изображения не иначе как «слуга Христов», заботился о делах Церкви и даже начал чеканить монеты с изображением Христа. Одним из проявлений этой заботы стал Пятошестой собор, созванный по инициативе императора.

Своим необычным названием — Пятошестой (Qinisextum) — собор обязан амбициозному замыслу Юстиниана Ринотмета: подтянуть ослабевшую дисциплину в христианском мире и дать жителям империи строгие и ясные канонические правила, освященные авторитетом вселенского собора. Поскольку V и VI соборы не оставили таких канонов, напрашивалось их дополнение с конкретными предписаниями для православной жизни. Подчеркивая преемственность собора, Юстиниан устроил его в том же Трулльском зале, как бы продолжив недавно прерванные заседания и открыв новую, вторую сессию Шестого Вселенского собора.

Пятошестой собор был очень длинным: он проходил ровно год, с 1 сентября 691 года до 31 августа 692 года. Результатом его стали 102 канонических правила, составивших основу православного церковного права. Каноны были призваны искоренить недостатки и пороки церковной жизни, которая в этих правилах представала во всей ее неприглаженной сложности и пестроте. В них говорилось про женатых епископов и продажу церковных должностей, про Евхаристию за деньги и посещение клириками светских зрелищ, про ростовщичество священников: все это было повседневной практикой, требовавшей строгого запрета. На заседаниях собора рассказывали, что в одних храмах служители Церкви ставили скот, а в других сами «пели козлами» во время службы. Вопреки всем нормам и запретам, миряне и даже женщины проповедовали в церкви, монахи бросали свои монастыри и бродили где попало, а монахини перед пострижением наряжались в красивые платья, изображая «невест Христовых». Упоминались и совсем удивительные вещи: например, некоторые пресвитеры завели обычай причащать умерших.

В отношении мирян дела обстояли еще хуже: они предавались гаданиям и азартным играм, женились на близких родственницах, делали аборты и давали клятвы, как язычники. Одно из правил собора вводило строгую цензуру на порнографию: «Изображения на деках, или на ином чем представляемыя, обаяющия зрение, растлевающия ум и производящия воспламенения нечистых удовольствий, не позволяем отныне, каким бы то ни было способом, начертавати. Аще же кто сие творити дерзнет: да будет отлучен». Кроме того, христианам запрещалось лечиться у евреев и мыться с ними в одной бане.

Многие каноны были направлены против Римской Церкви, где практиковалось обязательное безбрачие священников, Литургию служили на пресном хлебе, а Христа изображали в виде ягненка. Канон 36-й подтверждал так и не принятое Римом 28-е правило Халкидонского Собора о втором месте Константинополя в церковном «табеле о рангах». Поскольку собор был вселенским, предполагалось, что его правила станут обязательными для всех христианских церквей, включая и римскую: ведь папские легаты присутствовали на соборе. Хитрый Юстиниан таким образом пытался устранить канонические разногласия, накопившиеся между западной и восточной церквями. Император первым подписал соборные каноны, а второе место оставил для подписи римского папы. Но его одобрения он так и не дождался.

Хотя легаты папы утвердили деяния собора, их расхождения с римской церковной практикой были слишком вопиющи, чтобы Рим согласился их принять. Папа Сергий Первый объявил постановления Трулльского собора недействительными, заявив, что скорей умрет, чем согласится с подобным заблуждением. Юстиниан отправил в Рим военачальника Захарию, приказав захватить папу и доставить его в Константинополь. Но времена были уже не те, что при несчастном папе Мартине. Местная армия защитила Сергия и вступила в Рим, окружив Латеранский собор. Боясь за свою жизнь, Захария бросился за защитой к тому самому Сергию, которого приехал арестовать. Говорят, что он прятался у него под кроватью, пока папа успокаивал солдат и уговаривал их разойтись. Захарии пришлось с позором бежать из Рима. Трудно представить, в какую форму мог бы вылиться гнев разъяренного Юстиниана, но как раз в этот момент его свергли с трона.

Фундамент православия

Пятошестой собор определил свод документов, на которые должна опираться православная Церковь. В него вошли 85 правил святых апостолов, правила 4 Вселенских и 8 Поместных Соборов: Анкирского 314 года, Неокесарийского 315 года, Гангрского середины IV века, Антиохийского 341 года, Лаодикийского конца IV века, Сардикийского 343 года, Константинопольского 394 года, Карфагенского Собора 419 года. Кроме того, сюда были включены правила 12 отцов Церкви, написанные ими для своей паствы. Эти отцы: Дионисий Александрийский, Петр Александрийский, Григорий Неокесарийский, Афанасий Великий, Василий Великий, Григорий Нисский, Григорий Богослов, Амфилохий Иконийский, Тимофей Александрийский, Феофил Александрийский, Кирилл Александрийский и Геннадий Константинопольский. Позже к этому собранию были добавлены 21 правило 7 Вселенского Собора, 17 правил Константинопольского Поместного Собора 861 года, 3 правила Константинопольского Собора в Святой Софии 879 года и послание патриарха Тарасия к папе Адриану.

Безносый басилевс

Юстиниан был неглупым императором и проводил довольно разумную политику, особенно в военной области: например, он создал систему пограничных поселений, которая позже легла в основу византийской армии, — но у него был дар настраивать против себя людей. Крестьян раздражало, что басилевс переселял их на новые земли, землевладельцев — что он давал поблажки крестьянам. Народ возмущался его бесконечным строительством, поглощавшим много денег и часто казавшимся бессмысленным капризом. Еще большую ненависть вызывали два фаворита императора, Стефан и Феодот, которые открыто вымогали деньги у состоятельных граждан, подвешивая их над горящей соломой и пытая огнем и дымом.

Какое-то время Ринотмет удачно воевал, но потом затеял никому не нужную войну с Персией, исключительно ради военной славы, и проиграл решающую битву. Последней каплей стало решение Юстиниана уничтожить красивую церковь перед императорским дворцом, чтобы построить на ее месте фонтан и трибуну для цирковой партии венетов. По городу поползли слухи, что басилевс ненавидит Церковь и собирается устроить в городе резню. Вспыхнул бунт, в котором участвовал и патриарх Каллиник. Юстиниан был свергнут, Стефан и Феодот схвачены и сожжены. Новый император Леонтий отрубил Юстиниану нос и отправил в ссылку в Херсонес (современный Севастополь).

В Херсонесе раздражительный Юстиниан не ужился с местными жителями и сбежал к хазарам в Фанагорию (Керчь), где женился на сестре кагана Феодоре. Там же он изготовил себе золотой нос и с тех пор появлялся на людях только в нем.

Тиверий, сменивший на троне Леонтия, был встревожен активностью опального царя и уговорил хазарского кагана выдать ему Юстиниана живым или мертвым. Тот подослал к нему убийц под видом охраны, но Юстиниан узнал обо всем от преданной жены и, пригласив охранников для личной беседы, одного за другим задушил их сделанной из струны петлей. После этого он бежал к болгарам, оставив в Фанагории беременную Феодору. По дороге в море разразился шторм, и когда положение казалось уже безнадежным, слуга предложил Юстиниану дать обет, что тот не будет мстить своим врагам, если Бог вернет ему царство. Ответ Юстиниана дает яркое представление о его натуре: «Да потопит меня Бог на этом месте, если я пощажу кого-нибудь из них!»

Заручившись поддержкой болгар, Юстиниан отправился отвоевывать Константинополь. Ночью он с сотней бойцов пробрался в город через разрушенный водопровод, отворил ворота армии и захватил столицу. Началась вакханалия жестокости и мести. Юстиниан приказала привести к себе Леонтия и Тиверия, растоптал их ногами и приказал обезглавить. Мертвые головы он потом еще несколько дней попирал ногами, наслаждаясь зрелищами на ипподроме. Патриарха Каллиника ослепили и отправили в ссылку, брата Тиверия и еще множество людей убили и повесили на стенах Константинополя. В своих казнях император проявлял своеобразный черный юмор: он назначал людей на высокие посты, а когда они с радостью уходили, посылал за ними убийц.

Не забыл император и про негостеприимный Херсонес. Он устроил против него карательный поход, приказав солдатам истребить всех жителей города. Приказ был выполнен наполовину: большинство взрослых убили, знатных лиц зажарили на деревянных вертелах или утопили в море, но детей и подростков пощадили. Равенна, в свое время выступившая против воли императора, тоже была наказана: знатных равеннцев схватили во время официального приема, отвезли в Константинополь и казнили, а епископу Равенны Феликсу выжгли глаза.

С Римом Юстиниан подружился из политических соображений. Он пригласил к себе римского папу Константина, принял его почтительно и попросил утвердить решения Пятошестого собора. После долгих уговоров был достигнут компромисс: папа принял правила частично, одобрив все, что «не противоречило православной вере, добрым нравам и декретам Рима». Рим, ждавший от Юстиниана ужасов и казней, вздохнул с облечением и объявил его «православным и христианнейшим императором».

«Христианнейший император» не удовлетворился разгромом Херсонеса и снарядил новую экспедицию, приказав сравнять с землей город и все окрестности и не оставить в них ничего живого. Но чаша жестокостей превысила меру, и спафарий Илия отказался выполнять приказ. Флот изменил императору и обратился против Константинополя. В отсутствии басилевса восставшие захватили город, вывели шестилетнего сына Юстиниана из церкви, где он пытался найти защиту, и зарезали на площади. Армия покинула Юстиниана, и кто-то из солдат отрубил ему голову. Так закончилось правление династии Ираклидов.

Реванш монофелитства

Новым императором стал Филиппик Вардан, по происхождению армянин, по общественному положению — сын сенатора, по религиозным взглядам — воспитанник Стефана, ученика монофелита Макария Антиохийского. Еще до вошествия на престол ему было предсказано, что он будет царствовать долго и счастливо, если восстановит в стране монофелитство. Вдохновленный этим пророчеством, Филиппик отказался входить в императорский дворец, пока на его фасаде висела фреска с изображением Шестого собора, ниспровергшего монофелитство. В 712 году он созвал большой собор, в котором участвовали константинопольский патриарх Иоанн и такие крупные авторитеты Церкви, как святой Герман Кизикский и святой Андрей Критский. Собор единогласно восстановил монофелиство и предал анафеме деяния Шестого собора. Филиппик отослал в Равенну и Рим отрубленную голову Юстиниана, для обозрения ее народом.

Но империей Филиппик Вардан управлял из рук вон плохо. Он не обращал внимания на набеги и грабежи болгар и славян, разорявших окраины империи, и проводил беззаботную жизнь в своем дворце, где устраивал пиры и занимался блудодейством, разоряя государственную казну. Византийцам это быстро надоело. Как-то днем, когда он спал, еще пьяный после очередной пирушки, собственный оруженосец поднял его с постели, вывел на ипподром и ослепил. Через несколько месяцев Филиппик умер в тюрьме.

Сменивший его император Анастасий Второй твердо встал на православную позицию и примирился с Римом. Патриарху Иоанну пришлось униженно извиняться перед папой и оправдываться за монофелитский собор, на котором он еще недавно председательствовал. Он объяснял это «икономией», то есть разумным компромиссом, на который иногда приходится идти Церкви, жертвуя малым ради пользы целого. В византийской политике под этим словом подразумевалось временное приостановление или послабление государственных законов, которое объявлялось императором в особо важных случаях. Церковь в разное время широко пользовалась «икономией», идя на компромиссы с императорами или даже еретиками, если они не затрагивали главных догматов христианства. Это был принцип, основанный на терпимости и здравом смысле, в противовес жесткому и не рассуждающему религиозному ригоризму, который особенно процветал в среде монашества и порой из-за мелочей раздувал целые расколы. С другой стороны, «икономия», как в случае с Иоанном, иногда граничила с отступничеством.

В 715 году преемник Иоанна св. Герман возглавил новый собор, который предал анафеме монофизитство и вернулся к православию. После этого монофелитство продолжалось только в движении маронитов. Эта малоизвестная секта, основанная неким Мароном, появилась еще до Шестого собора и просуществовала 500 лет, пока во времена крестовых походов не соединилась с латинской церковью.

Глава вторая. Иконоброство

Иконодулы и иконокласты

На протяжении нескольких столетий богословские споры велись вокруг сложных догматических вопросов, смысл которых был понятен только немногим ученым мужам из церковной верхушки. Остальная паства традиционно шла за своими пастырями, принимая то учение, которого придерживался их епископ.

С иконоборством получилось совсем иначе. Почитание икон было древним постановлением, понятным каждому и затрагивавшим всех христиан без исключения. Именно поэтому иконоборческое движение проходило с таким накалом, вызвало столько жарких, подчас кровавых стычек и впоследствии так пристрастно — в сплошных черных красках — толковалось его противниками.

Православные источники рисуют иконоборцев (по-гречески их называли иконокластами, а почитателей икон — иконодулами или иконолатрами) как вандалов, грубых варваров, которые уничтожали книги и сжигали школы вместе с учителями. Им приписывали всевозможные ереси, говорили, что, отвергнув иконы, они хотели привлечь на свою сторону мусульман, что какие-то евреи-волхвы взяли с них клятву уничтожить иконы, пообещав взамен долгое царствование.

На самом деле иконоборство началось как раз под знаменем просвещения. Это был как бы ранний, неуклюжий византийский вариант будущего Ренессанса. Лев Третий, основатель исаврийской династии и зачинатель иконоборства, искренне думал, что борется с суевериями, предрассудками и мракобесием, опираясь на разум и здравый смысл. Иконоборцы были настроены не только против икон, но и вообще против Церкви, особенно монашества. Они считали монахов темными и отсталыми людьми, «ходячим мраком», «ничего не помнящими». Вместо того, чтобы участвовать в жизни государства, работать, учиться, строить, воевать, эти, по их мнению, бездельники запирались в своих кельях, не принося стране никакой пользы. Иконоборцы хотели видеть государство светским и противопоставляли себя Церкви не только идеологически, но и в повседневной жизни. При дворе императоров-иконоборцев считалось хорошим тоном кутить, сквернословить, брить бороду, а люди религиозные, наоборот, вызывали подозрение. Недаром позже этот подход нашел полное понимание у Петра Первого, которому иконоборцы были очень близки по духу и своим задачам. Русский император считал, что церковники и монахи сильно ослабили византийское государство и сделали его уязвимым для арабов.

Как светское и антицерковное течение, иконоборство было реакцией на слишком тесное слияние Церкви с государством. В VII–VIII веках высшие должности при дворе и даже в армии занимали священники и аскеты. Например, в 695 году на пост министра финансов был назначен затворник авва Феодот, который при сборе податей проявил такую жесткость и вел себя так несправедливо, что в конце концов был убит разъяренным народом. В 715 году войсками на Родосе командовал диакон Иоанн, убитый собственными солдатами. Священники и епископы нередко участвовали в дворцовых заговорах и переворотах, свергая императоров.

Несмотря на такое слияние (или благодаря ему), государство в лице императоров не испытывало большой почтительности к вере. В 696 году патриарх Каллиник был вынужден одобрить снос церкви Богородицы, на месте которой построили здание цирковой партии «голубых». Больше того, император потребовал от него прочитать молитву «на разрушение церкви», и поскольку такой молитвы не существовало, патриарху пришлось что-то сымпровизировать. Храмы перестали быть убежищем для тех, кто пытался в них укрыться от властей: это древнее право, существовавшее еще в язычестве, грубо попиралось. Церковь вообще перестали уважать. К ней стали относиться как к еще одной политической партии, и часто не самой лучшей.

Наконец, сами иконы вызывали подозрения у многих богословов и епископов. Существовала определенная грань, до которой иконы дозволялись, но после которой становились вредными. Предполагалось, что икона должна быть чисто символической, а не представлять Иисуса, ангелов и тем более Бога-Отца в виде каких-то реальных людей с определенными чертами лица, бородой, прической и т. д. Епифаний Кипрский, увидев однажды в храме холст с изображением человека, пришел в ужас, разорвал его на части и дал вместо него кусок чистой ткани. Марсельский епископ Серен, обнаружив, что его паства боготворит иконы, сорвал их со стен и выбросил из храма. В христианстве всегда был риск превращения икон в самостоятельный объект поклонения, то есть фактическое идолопоклонство, что временами и случалось. Иконы брали себе в духовники или крестные отцы, на них, как на престолах, совершали богослужение в домах, хлеб причастия клали на руки святых, изображенных на иконах, и т. д. Некоторые священники доходили до того, что соскабливали с икон краску и смешивали с кровью для причастия.

Павликиане и евхиты

У иконоборства был еще один — внешнеполитический аспект. Византию окружали ислам и христианские ереси, враждебно относившиеся к каким бы то ни было изображениям, особенно если речь шла о Божестве. Халиф Иезид Второй в 723 году приказал уничтожить все человеческие лица и фигуры на зданиях, улицах и площадях. Еретики павликиане, новациане, монтанисты и мессалиане, процветавшие как раз в тех местах, где жил будущий император Лев Исавр, традиционно отрицали иконы. Монтанизм, одна из первых ересей христианства, еще существовавшая в VIII веке, тоже была настроена иконоборчески: именно Лев Исавр, будучи сам иконоборцем, нанес ей сокрушительный удар, издав указ о насильственном крещении иудеев и монтанистов. Евреи для виду его приняли, а монтанисты собрались в своем главном храме, заперлись и сожгли себя заживо.

Что касается павликиан, то они как две капли воды походили на все дуалистические секты, разделявшие мир пополам: на черное и белое, добро и зло, материю и дух, Бога и дьявола. Они возродили старую гностическую идею про демиурга, который сотворил земной мир, и Небесного Отца, спасающего верных от этого мира. Все видимое и внешнее казалось им вредным и ненужным, поэтому они отвергали храмы, иконы, кресты и крестное знамение, а также все церковные церемонии, чины и таинства, посты, монашество и аскетизм. Павликианами они себя называли в честь апостола Павла, поскольку видели свою цель в возвращении к апостольской простоте.

Павликианство получило большую популярность в Армении и Малой Азии, где у них одно время было даже свое государство, успешно воевавшее с Византией и вербовавшее себе новых сторонников. Самым известным из павликиан был их духовный лидер Сергий, человек безупречной моральной чистоты, принципиальный, но добросердечный, пользовавшийся уважением даже у своих противников. Подражая апостолу Павлу, он жил трудами своих рук, работая плотником, и на практике показывал те христианские добродетели, которые часто только формально провозглашались в официальной Церкви. На фоне громоздкого византийского православия, почти до неразличимости сросшегося с государством, простой и честный Сергий действительно казался каким-то новым апостолом.

Императоры несколько раз устраивали карательные походы против павликиан. В середине IX века во время регентства Феодоры и правления Василия Первого было уничтожено около ста тысяч сторонников этого вероучения. Несмотря на репрессии, павликиане продолжали существовать до падения Византийской империи и даже после него, распространившись на Запад под именем богомилов, альбигойцев и катаров.

В отличие от павликиан, мессалиане или евхиты («молящиеся», соответственно, на еврейском и греческом) были чисто монашеской сектой, возникшей еще в IV веке, то есть у самых истоков монашеского движения. Евхиты считали самым главным молитву, как единственный способ спасения души, все остальное для них было вторично. По их учению, после грехопадения каждый человек рождается со злым демоном внутри и избавиться от него может только постоянной и усердной молитвой. Тогда демон уходит, а на его место является Святой Дух, который наполняет благодатью душу и тело человека. После этого человек уже не подвластен злу, ему не нужны ни таинства, ни аскетические подвиги, он просто живет в радостном единстве со Святым Духом. Евхиты проводили время в праздности, питались только милостыней, полагая, что труд отвлекает их от духовной жизни, и устраивали экстатические пляски, воплощавшие их мистическое соединение с Божеством. Они не старались афишировать свою веру и тайно существовали в монастырях под разными именами: энтузиастов, корефов, лампициан, адельфиан, маркионистов и т. д.

Подавленное в IV веке, мессалианство снова всплыло в XI-м, переплетясь с манихейством и древним гностицизмом. Во всех этих ересях, включая монтанистов и павликиан, было что-то сходное по настроению и взглядам: их оторванность от всего земного, апокалиптичность, крайний аскетизм, отвращение к материи и плоти (в том числе к любым внешним проявлениям религиозности — обрядам, церемониям, иконам, церковной иерархии), склонность к мистицизму и экстазу, нетерпимость, граничащая с фанатизмом, и в то же время подкупающая честность и простота. Люди такого склада существовали во все века, и порождаемые ими течения сопровождали христианство словно подземная река, то уходя вглубь, то снова выходя на поверхность. Всегда в той или иной мере растворенные в ортодоксальной Церкви, они создавали в ней особую среду, благоприятную для иконоборства.

Все вместе это привело к тому, что у Льва Третьего Исавра и гонителей икон оказалось много сторонников даже среди искренних ревнителей православия. Много было и таких, кто примкнул к иконоборству только потому, что оно шло от императоров.

Упрямый исаврянин

Если бы Лев Исавр не пришел к власти, возможно, византийская империя перестала существовать на 700 лет раньше. В год его вошествия на престол (717 год) арабы собрали огромную армию и флот и осадили Константинополь с суши и с моря. Окажись на месте Льва менее храбрый и менее умелый полководец, дело почти наверняка кончилось бы взятием столицы. Но воинское мастерство Льва вместе с «греческим огнем» и необычайно холодной зимой заставило арабов позорно отступить после годовой осады, потеряв три четверти армии и практически весь флот. Из двух с половиной тысяч кораблей домой вернулось всего пять.

Поражение было настолько страшным, что арабы долго не могли придти в себя и только через двадцать лет предприняли новую попытку захватить империю. В 740 году состоялась решающая битва при Акронионе (в Малой Азии), где Лев Исавр и его сын Константин Копроним наголову разбили арабские войска. После двух этих побед в Дамаске начались смуты, династия Омейядов пала, и нашествие арабов захлебнулось.

Сокрушив внешнего врага, Лев укрепил государство и изнутри. Путем умелых реформ он справился с охватившим страну кризисом и создал новую административную, экономическую и судебную систему, которая успешно функционировала на протяжении нескольких столетий. Лев был инициатором и составителем нового правового кодекса, так называемой «Эклоги» — сокращенного извлечения законов с внесенными в них исправлениями «в духе большего человеколюбия». Предварявший ее текст можно считать образцом гуманизма и государственной мудрости, особенно если учесть, что он был написан в восьмом веке, когда в Европе царило еще глухое средневековье. «Тех, кто поставлен исполнять законы, мы убеждаем воздерживаться от всех человеческих страстей, но от здравого смысла выносить решения. Не презирать нищего, не оставлять без обличения сильного, содеявшего неправду, чтобы не наружно и не на словах превозносить справедливость, а на деле предпочитать беззаконие и лихоимство, но напротив, когда в тяжбе участвуют две стороны — чтобы обе были поставлены в равные одна к другой отношения и чтобы столько именно было отнято у обидевшего, насколько окажется пострадавшим обиженный. Всячески желая положить конец мздоимству в суде, мы решили давать жалованье из нашего казначейства славнейшему квестору и всем служащим по судебным делам, дабы они ничего не брали с лица, у них судимого». Такие слова прозвучали бы вполне уместно и в наше время.

Но в церковной истории Лев Третий остался как одни из самых гнусных императоров, рядом с которым можно поставить разве что Диоклетиана. Он носил презрительное прозвище «исаврянин» и назывался Церковью «зловредным зверем», «христоборцем», «мучителем» и «демонским слугой». Исаврией называлась горная область в Малой Азия, всегда считавшаяся дикой и малодоступной и известная своими разбойниками. Там издавна существовали иконоборческие секты вроде монатнистов или павликиан, поэтому отрицание икон было для Льва чем-то понятным и естественным. Похожих взглядов в то время придерживались и многие православные епископы. Даже эфесский митрополит Фома и помощник патриарха Германа Анастасий выступали против поклонения «рукотворным вещам». В конце концов, Лев пришел к выводу, что борьба с иконами — его священный долг, и приступил к своей миссии с упорством и рвением императора-солдата.

В 726 г. в Средиземном море произошло извержение вулкана, напугавшее византийцев своей силой, и Лев Исавр использовал это как повод, заявив, что народ прогневал Бога своим иконопочитанием. Он издал указ, предписывавший убрать иконы из церквей, и для примера послал чиновника Ювина убрать скульптурный образ Христа Поручителя с Халкопратийских врат в Константинополе (по легенде, его воздвиг один византийский купец, которого Иисус избавил от крупного долга, лично явившись его поручителем). Сразу произошло первое столкновение. Собравшиеся на площади женщины просили Ювина не трогать образ, но тот, не слушая их, поднялся по лестнице и начал рубить фигуру Христа топором. Тогда разгневанные женщины опрокинули лестницу, схватили прутья и засекли Ювина до смерти. Вместе с ним погибло и несколько солдат. Император приказал схватить бунтовщиц и казнил 9 человек, а на воротах вместо изображения Христа поставил простой крест с надписью: «Не терпя, чтобы Христос изображался в безгласном и бездыханном образе из землевидного материала, запрещенного в Писании, Лев с сыном юным Констатнтином начертывает на вратах трисолнечный образ Креста — похвалу верных».

После указа Льва в провинции начались волнения, вызванные иконоборческим эдиктом. В Греции власть захватил узурпатор Косма, но был разбит преданными Льву войсками. В Италии, все еще политически зависевшей от Византии, Исавр попытался убить строптивого папу Григория Второго и поставить на его место другого, лояльного императору, но эта попытка провалилась. Против его преемника Григория Третьего, проводившего ту же политику иконопочитания, Лев послал сильный флот, но тот погиб в море, разбросанный бурей.

Другим влиятельным защитником икон был Иоанн Дамаскин. Он жил в Дамаске под властью арабского халифа и писал «защитительные слова» в оправдание икон. Лев не мог добраться до него сам и подбросил письмо халифу, дав понять, что Иоанн готовился ему изменить. По легенде, халиф отрубил руку Дамаскину, но тот помолился перед иконой Богоматери, и рука отросла.

Лев попытался заручиться хотя бы поддержкой константинопольского патриарха Германа. Тот сопротивлялся, сколько мог, а когда давление стало слишком сильным, отказался от сана патриарха. Его место занял Анастасий, согласившийся на борьбу с иконопочитанием. Узнав об этом, Герман пророчески бросил Анастасию: «Не спеши, еще успеешь попасть на ипподром». Ипподром в Константинополе часто бывал местом казни, где кончали свою жизнь неудачливые узурпаторы и государственные преступники.

Константин Дерьмовый

Лев Исавр вскоре умер. Его преемник Константин Копроним (по-гречески «Дерьмовый», буквально — «соименный дерьму») в первое время был слишком занят военными и государственными делами, чтобы обращать внимание на Церковь. Его зять Артавазд отобрал у него престол (Артавазд был иконопочитателем, поэтому народ с радостью его поддержал), и Константин бежал из города. Копронима предали анафеме, патриарх Анастасий объявил его еретиком и поклялся, что сам слышал, как император называл Христа обычным человеком, а Богородицу — обычной женщиной. Происходило это будто бы так: Константин взял в руки кошелек, набитый золотом, и спросил, дорого ли он стоит. Когда ему ответили «дорого», он высыпал золото из кошелька и спросил, сколько тот стоит теперь. Ему ответили — ничего. «Вот так и Мария, — заявил царь, — пока имела в Себе Христа, была достойна чести. А как только родила Христа, ничем уже не отличается об обычных женщин».

Разошелся слух, что Константин Копроним умер. Однако его противники поторопились: Константин собрал сильное войско и взял Константинополь. Артавазду выкололи глаза, а Анастасия с позором голым провезли по городу на осле и высекли, но оставили на кафедре.

Возвратившись к власти, Копроним забыл об иконоборстве и вспомнил о нем только через 12 лет, когда умер патриарх Анастасий. Тогда император созвал «вселенский» собор, на котором присутствовало 338 епископов, но не было глав всех высших церковных кафедр: Рима, Александрии, Антиохии и Иерусалима. На соборе избрали нового константинопольского патриарха, тоже Константина, и предали анафеме сторонников иконопочитания, в том числе покойного патриарха Германа и Иоанна Дамаскина. Участники собора назвали императора 13-м апостолом и провозгласили: «Днесь спасение миру бысть, ибо ты, царь, искупил нас от идолов».

В оросе, итоговом документе собора, говорилось, что дьявол под видом исповедания христианского учения незаметно ввел идолослужение, то есть почитание икон. Но отцы собора, продолжал орос, рассмотрели вопрос о чествовании икон и решили, что иконы противоречат догмату о Лице Богочеловека Иисуса и поэтому отрицают решения всех шести соборов. Почему иконы противоречат догмату о Лице Иисуса? Потому что икона изображает Христа, но не может изобразить Его божественную сущность и показывает только человеческую, тем самым отрывая ее от Бога. Икона изображает Христа как человека, а не как Богочеловека.

Наконец, нигде и никем не было сказано, что нужно чествовать иконы. Ни Христос, ни апостолы, ни соборы, ни отцы Церкви не говорили о почитании икон. Истинная икона Христа — это причастие, в котором хлеб и вино претворяются в Его плоть и кровь. А раз не нужны иконы вообще, то не нужны и иконы Богоматери и святых. К тому же изображение Богоматери и святых с помощью живописи, «низменного эллинского искусства», оскорбительно для святых и недостойно христиан.

В оросе приводились цитаты из Писания, которые можно было использовать против почитания икон. В заключение говорилось: «Всякая икона, сделанная из какого угодно вещества, а равно и писанная красками при помощи нечестивого искусства живописцев, должна быть извергаема из христианских церквей. Она чужда им и заслуживает презрения». Тем, кто станет делать иконы, вешать их в церквях и домах или просто скрывать, объявлялась анафема. Только церковные предметы, если на них есть такие изображения, разрешалось не трогать, если они нужны для службы. Завершался документ традиционными запрещением «сочинять новую веру».

Созванный Копронимом собор состоялся в 754 году и какое-то время считался Седьмым Вселенским. После этого Константин перешел к практическим шагам. Он потребовал от всех сограждан принести клятву, что они не будут поклоняться иконам. Клятву произносили на Евангелиях, кресте и евхаристических дарах.

Храмы начали очищать от икон. Вместо изображений со сценами из евангельских и ветхозаветных историй стены расписывали птицами и цветами. По отзывам современников, церковь стала похожа на «зеленую лавку и птичью выставку». Кроме цветочков рисовали «сатанинские изображения» охоты, театральных сцен, любимых басилевсом конских состязаний. Из книг вырезали листы с иллюстрациями и заставками, иногда их просто сжигали целиком. В то же время иконоборцы не стремились последовательно уничтожать все иконы во всех церквях. Вопреки собственным взглядам они оставили мозаичные иконы не где-нибудь, а в главном храме Константинополя — церкви Св. Софии.

Борьба с иконами затрагивала и почитание мощей святых. В Церкви нередки бывали злоупотребления, когда почитались «непроверенные» кости и останки. Иконоборцы выступили против мощей и уничтожили некоторые из них. Так, мощи мученицы Евфимии по приказу императора Константина бросили в море, а храм, где они хранились (тот самый, в котором проходил Халкидонский собор), превратили в военный арсенал.

Читайте в ПРИЛОЖЕНИИ: Психология иконоборчества

Гонения на иконолатров

Неприличное прозвище «Дерьмовый» Константину дали православные христиане за то, что во время крещения тот испражнился в купели и как бы сам крестил себя дерьмом. Так эту историю излагает летописец Феофан, называвший Константина «всегубительным, кровожадным, лютейшим зверем, обратившим власть свою к насильствам и беззаконию, от самого нежного возраста жившем во всех душегубительных занятиях». По другой версии, Константин любил обмазываться лошадиным навозом, считая это приятным и полезным для здоровья. За любовь к лошадям он получил свое второе прозвище — Каваллин, то есть «Кобылятник».

Император по характеру и поведению чем-то напоминал русского императора Петра Первого. Он тоже устраивал пьяные оргии, на которых был свой «всешутейший папа» — монах-расстрига. Константин вообще был настроен против монахов и объявил жестокую войну монастырям. Его целью было целиком уничтожить монашество. Монахи составляли основную силу, выступавшую против запрета икон: высшая церковная власть, послушная императору, практически не сопротивлялась. Константин называл монахов идолополконниками и служителями тьмы и требовал, чтобы остальные люди при встрече их не приветствовали, а осыпали бранью и камнями.

Монахи почти перестали появляться на улицах Константинополя. Монастыри начали переселяться в Италию и на территории, завоеванные арабами и свободные от власти императора. Святой Стефан, подвижник, живший на горе возле Халкидона, бесстрашно обличал Константина и призывал к защите икон. Попытки уговорить его ни к чему не привели; Стефан был арестован и брошен в темницу вместе с другими иконодулами. Там почитатели икон подвергались пыткам, им отрезали носы, уши, руки, бороды поливали смолой и поджигали. Стефана обвинили в том, что он увещевает людей бросать семьи и дома и идти в монахи: теперь это стало преступлением. Казнь Стефана состоялась 28 ноября 785 года: утром его вытащили на улицу за веревку, привязанную к ноге, и поволокли по всему городу. Солдаты и чернь били его до тех пор, пока он не умер, но и мертвое тело продолжали тащить и избивать. Даже дети, которых в этот день император приказал специально освободить от школьных занятий, бежали за трупом и бросали в него камни.

За Стефаном последовали другие жертвы. На ипподроме засекли до смерти монаха Андрея Каливита. Игумен Иоанн Монагрский был казнен за то, что отказался наступить на икону Богоматери. Затем казнили 19 вельмож и военных, поддержавших Стефана.

В одну из веселых минут Копроним придумал, как обесчестить монашеский образ: на ипподром (любимое место развлечений императора-лошадника) вывели монахов, заставив каждого из них держать за руку женщину. Народ, по замыслу императора, должен был их оплевывать и ругать. Правители провинций, подражая императору, превосходили его в жестокости. Так, управлявший Фракией Михаил Лахондракон приказал вывести всех монахов и монахинь на равнину близ Эфеса, где им было объявлено: кто хочет повиноваться императору, пусть наденет светлые одежды вместо черных и возьмет себе мужа или жену. Отказавшиеся были ослеплены и сосланы на Кипр.

Одни монастыри конфисковывались и превращались в военные казармы, другие просто разрушались. Монахов, если они занимали высокие должности в армии или правительстве (что было не редкостью), ссылали и казнили.

Патриарх Константин, тезка императора, старался умиротворить Копронима, ни в чем ему не противореча и выполняя все указания. Его церковная «икономия» дошла до последнего предела. Он безропотно дал клятву, что не является почитателем икон, участвовал на пирах императора, украшенный венком, поедая мясо и слушая кифаредов. Однако это не уберегло его от опалы. Кто-то донес на него, что он готовит возмущение против императора. Копроним лишил его сана и пытал так, что тот больше не мог ходить. Бывшего патриарха принесли на носилках в церковь и стали зачитывать против него обвинения. После каждого обвинительного пункта секретарь бил его по лицу, а новый патриарх Никита смотрел на это, сидя на кафедре. Когда экзекуция закончилась, Никита произнес на своего предшественника анафему и вытолкал его из храма спиной вперед. Затем Константина отправили на ипподром, где на него плевала толпа, осыпая бранью. После всего этого его спросили, как относится к вере и собору императора, и несчастный патриарх ответил, что одобряет и то, и другое. Ему сказали: это мы и хотели услышать из твоих мерзких уст; а теперь ступай в ад. Бывшему патриарху отрубили голову и бросили тело в ров.

Михаил Лахондракон продолжал «драконствовать» в своей провинции. На страстной неделе он напал на монастырь, выжег его дотла, а монахов избил и покалечил. Отобрав из них 38 человек, он запер их в банях и заживо засыпал землей. Оставшиеся монастыри со всем имуществом были проданы с аукциона, а вырученные деньги Михаил отправил в государственную казну. В конце концов, в его провинции не осталось ни одного монаха. Копроним написал ему письмо с выражением благодарности.

Седьмой Вселенский собор

В 775 году во время похода на болгар Константин Копроним умер, оплакиваемый обожавшей его армией. Сын Константина Лев Хазар придерживался политики невмешательства и только в последний год царствования казнил нескольких придворных, обвинив их в почитании икон. На престол взошла его супруга Ирина с сыном Константином — оба были ревностными иконопочитателями. На столичную кафедру избрали Тарасия, который заявил, что не станет патриархом, пока не соберется вселенский собор, чтобы объединить константинопольскую церковь с восточными и западными церквями, от которых она отделилась из-за иконоборчества.

Многие епископы, замешанные в иконоборстве, выступили против нового собора, говоря, что нужно почитать предыдущий (то есть, иконоборческий 754 года). Только угроза низложения со стороны Тарасия заставила их замолчать. Первое заседание было назначен на 7 августа 786 года. Однако в этот день в городе вспыхнул солдатский бунт: армия, все еще почитавшая Константина Копронима за его военную доблесть, выступила против проведения собора. Вечером 6 августа солдаты ворвались в храм Св. Софии, требуя отменить собрание. Несмотря на это, на следующее утро собор открылся и начал работать; тогда взбунтовавшиеся солдаты, обнажив мечи, подступили к воротам храма и пригрозили перебить всех, кто там находится. Собор пришлось распустить. Через месяц Ирина под разными предлогами удалила войска из города, отобрала оружие у самых беспокойных и обеспечила порядок в городе.

Новый Седьмой Вселенский собор состоялся в 787 году, то есть через 33 года после первого иконоборческого лже-собора, и проходил всего месяц, с 24 сентября по 23 октября. На соборе присутствовало от 330 до 367 епископов, в том числе представители всех главных восточных церквей и два папских легата, оба по имени Петр. Императора, вернее, императрицу представляли два чиновника — комит Петрона и начальник штаба Иоанн, почти не вмешивавшиеся в ход собора.

Собор начался с вызова виновных в иконоборчестве епископов и назначения для них церковных наказаний. Епископы вызывались в три приема, по мере возрастания их вины: сначала обсуждали поступки наименее запятнавших себя иерархов, затем более виновных и, наконец, самых отличившихся сторонников иконоборства. К последним относился один человек — Григорий Неокесарийский. Сознавая, что в иконоборческой смуте были замешаны очень многие представители церкви и что мотивы для этого часто были скорее политическими, чем догматическими, отцы собора отнеслись к провинившимся необычно мягко — все три категории были приняты в церковное общение и оставлены в своем сане (после соответствующего покаяния). Раскаяние многих из них выглядело очень сомнительным после всего, что они делали и говорили при императорах-иконоборцах. Одному епископу, ссылавшему на то, что он поступал по «неведению и неразумию», патриарх Тарасий сказал: «Ну и как же это ты, батюшка мой, до сих пор восемь или десять лет проепископствовал и только нынче убедился?» Но никаких отлучений, анафемствований, осуждений и низложений не последовало.

Решив вопрос о епископах, собор зачитал доказательства правильности иконопочитания, почерпнутые из Св. Писания и святых отцов, и предал иконоборцев анафеме. В числе прочего было сказано, что «искусство живописца (разумелись, конечно, иконописцы) есть занятие священное и совсем не таково, чтобы его осмеивать». Вообще, следует почитать «всякое знание и художество как дарованные Богом ради славы Его». Был рассмотрен вопрос, следует ли иконы только лобызать, или и поклоняться (то есть кланяться) им. Решено, что и лобызать, и поклоняться, но не служить, «потому что поклонение есть выражение почтения, служить же нельзя никому, кроме Бога».

После этого было составлено опровержение ороса предыдущего собора и составлен новый орос. Об иконах было сказано: «Со всяким тщанием и осмотрительностью определяем: подобно изображению честного и животворящего Креста, полагать во святых Божиих церквах, на священных сосудах и одеждах, на стенах и на досках, в домах и на путях честные и святые иконы, написанные красками и сделанные из мозаики и из другого пригодного к этому вещества, иконы Господа и Бога и Спаса Нашего Иисуса Христа, непорочной владычицы нашей Богородицы, также и честных ангелов и всех святых и преподобных мужей. Ибо чем чаще через изображение на иконах они бывают видимы, тем более взирающие на них побуждаются к воспоминанию о самих первообразах и к любви к ним… Ибо честь, воздаваемая образу, восходит к первообразу, и поклоняющийся иконе поклоняется ипостаси изображенного на ней. Осмеливающихся же иначе думать или учить или давать профанное употребление священным сосудам или монастырям постановляем, если это будут епископы или клирики — извергать из сана, если же монахи или миряне — отлучать от общения».

К этому времени Церковь уже настолько отвыкла от икон, что из восьми заседаний собора икону догадались принести только на пятое, да и то по предложению папских легатов.

После собора

Иконоборство на этом, однако, не закончилось. В большой степени это было движение скорее политическое, чем религиозное. Как только сменилась власть, сменилось и ее отношение к иконоборству.

По странному совпадению, иконоборцами были выдающиеся императоры, любимые народом и войском (Лев Исавр, Константин Копроним). Об Ирине же, восстановившей иконопочитание, хорошо отзывались только сторонники почитания икон и только за сам этот факт восстановления. В остальном Ирина не отличалась большими нравственными достоинствами, что особенно проявилось в ее отношении к своему сыну Константину. Стремясь захватить власть, она много лет плела против него интриги и в конце концов свергла его с престола. Константин был варварски ослеплен и вскоре умер. Позже Ирину лишил престола узурпатор Никофор, и она кончила дни в монастыре, где вела аскетическую жизнь и проявила большое благочестие, за что была канонизирована как святая.

Связывая себя с императорами и их политикой, Церковь становилась заложницей политических интриг. Характерна история с «прелюбодейным браком» сына Ирины Константина. Ирина заставила сына расторгнуть брачный договор с Ротрудой, дочерью Карла Великого, и жениться на нелюбимой им Марии Амнийской. Через шесть лет брака Константин решил избавиться от своей жены, вынудив ее постричься в монахини, а сам женился на Феодоте. Патриарх Тарасий отказался одобрить и пострижение Марии, и венчание с Феодотой, но Константин пригрозил восстановить иконоборство, и Тарасий уступил. Сам он, вопреки традиции, не стал венчать императора, но позволил сделать это священнику Иосифу.

Поступок патриарха вызвал возмущение среди монашества, отвернувшегося от Тарасия и обвинившего его в «прелюбодейной ереси», то в есть одобрении незаконного брака. В числе несогласных был и знаменитый игумен Студийского монастыря св. Феодор Студит. Феодор и его монахи раздули эту историю почти до апокалиптических размеров. Говорили, что православие гибнет, задушенное еретиками, Тарасия называли чуть ли не предтечей антихриста или самим антихристом, всерьез решали вопрос, можно ли ночевать в чужих домах и принимать там пищу, раз их хозяева могут оказаться еретиками: лучше переночевать у проверенного православного человека и запастись всем нужным на дорогу. Они даже придумали специальный шифр для переписки, где императора обозначали греческой буквой «сампи», а патриарха — «копой».

Преемник Ирины Никифор почитал иконы, но из государственных соображений ущемлял Церковь и монахов. Получалось то же самое, что с римскими императорами времен гонений на христиан: страшней всего для иконолатров оказывался тот, кто искренне заботился о государстве. Вместо «симфонии» выходило противоречие: чем больше благ император доставлял Церкви и монастырям, тем больше ущерба наносил империи, и наоборот. Сама Церковь не задумывалась о том, как разрастание ее богатств и монастырских угодий сказывается на армии и финансах, как ослабляет страну, открывает ее набегам врагов и в конечном счете губит то самое государство, на которое она опирается. Поэтому она часто восхваляла слабых и даже развращенных правителей вроде Ирины и Михаила Рангавы, одобряя их за то, что они следовали интересам Церкви, и пренебрегая тем, какой удар их правление наносило по положению страны.

На пост патриарха император избрал своего тезку Никифора, светского человека, занимавшего должность государственного секретаря. Он показал себя достойным пастырем, но вызывал неудовольствие монахов и Феодора Студита тем, что оправдал священника Иосифа, венчавшего «прелюбодейный» брак Константина VI с Феодотой. Против императора вспыхнул заговор, в котором оказались замешаны многие епископы и монахи. Религия окончательно срослась с политикой, и православие стало как бы правящей партией, а иконоборство — оппозицией. Заговор Никифор подавил, но погиб из-за своей скупости, наступив на те же грабли, что прежде император Маврикий: он отказался дать выкуп за плененных византийцев болгарскому вождю Круму. Это вызвало такую ненависть солдат, что когда Никифор попал в засаду, они сами его убили и предали Круму, который с торжеством насадил голову басилевса на копье и сделал из его черепа чашу.

На его место встал слабый и неуверенный в себе Михаил Первый Рангава, полностью отдавший себя в руки монахов. Феодор Студит стал при нем полновластным советником, во многом определявшим политику империи. Пользуясь своим авторитетом, он отговорил Михаила отменить уже заготовленный указ о смертной казни для павликиан. Другой его совет был гораздо менее удачным и стал для Михаила роковым. Болгары предложили мир с условием обмена перебежчиками. Под угрозой нового нашествия все, включая патриарха, одобрили этот план, но Феодор настоял на том, чтобы Михаил продолжал войну, потому что многие из перебежчиков приняли христианство и передать их болгарам означало обречь христиан на мучения у язычников. В битве при Адрианополе византийцы потерпели сокрушительное поражение. В столице вспыхнули волнения, толпа вскрыла могилу Константина Копронима, крича: «Восстань и помоги гибнущему государству!» Кто-то даже видел, как государь сам восстал из гроба и поехал на коне воевать с болгарами. В конце концов, Михаила заставили отречься от престола и уйти в монахи, которых он так любил.

Для спасения страны на престол был избран Лев Армянин, оказавшийся иконоборцем. Новый император считал, что бедствия постигли империю за почитание икон: ведь правители-иконоборцы царствовали и умерли благополучно, а те, что поклонялись иконам, — очень плохо. Лев Армянин поддержал солдат, которые на Рождество 814 года забросали камнями образ Христа над воротами императорского дворца. Патриарх Никифор пытался сопротивляться императору, но был вынужден отречься от сана и отправиться в ссылку. Новым патриархом стал Феодот, необразованный, «бессловесный, скотоподобный и, кроме нечестия, ничего не знающий», как отзывался о нем летописец. Он собрал в храме Св. Софии собор, чтобы обсудить все тот же вопрос о почитании икон. Участники собора призвали на него сторонников иконопочитания, изорвали на них одежды, избили, анафемствовали и отправили в тюрьму. Софийской собор подтвердил решения иконоборческого собора 754 года, но в более мягкой форме: иконы не обязательно уничтожать, достаточно просто перевесить их повыше, чтобы не смущать народ. Начались новые гонения против почитателей икон, истязания и пытки. Игумены всех монастырей должны были дать клятву, что не будут учить почитанию икон. Феодора Студита отправили в изгнание, секли воловьими жилами, пытали голодом и отправили в ссылку.

Письмо к папе

Во время иконоборческих гонений Феодор Студит написал несколько писем римскому папе Льву Третьему, прося вмешаться и спасти православную веру: «Мы, смиренные, взываем к тебе: услышь, великая глава, и внемли тому, что устроил сатана». По письмам видно, что Феодор очень близко стоял к мнению о первенстве римской кафедры. Римского папу он называл «первопрестольным, главнейшим между патриархами, божественной главой всех глав». «К нему следует обращаться за разрешением сомнительных и спорных вопросов, как делалось издревле и от начала по отеческому преданию, ибо там верховнейшая из Церквей Божиих». «По издревле установившемуся обычаю без его ведома нельзя составлять Собора». Наконец, «от него зависит авторитет Вселенского собора». Это было именно то, на чем настаивали римские папы и из-за чего потом произошел раскол Церквей.

Торжество православия

В 820 году Лев V Армянин был убит в результате переворота. Заговорщики, переодевшись в церковные одежды, ворвались в дворцовый храм во время службы, где император, гордившийся своим басом, с увлечением пел один из ирмосов. Увидев бунтовщиков, царь побежал в алтарь, а когда они бросились вслед за ним, поднял крест и стал молить о пощаде. Мятежники ответили: «Теперь время не пощады, а убийства», — и отрубили ему руку вместе с крестом, а затем и голову. Императором объявили начальника дворцовой стражи Михаила, который в это время сидел в тюрьме по обвинению в измене: его освободили из камеры и посадили на трон прямо в кандалах.

Убийство Льва Армянина вызвало одобрение сторонников иконопочитания. Феодор Студит написал, что Господь истребил «новоявленного и великого дракона, опустошавшего великую часть вселенной, змия коварного и шипевшего богохульством, мерзость запустения, сосуд гнева». И только низложенный патриарх Никифор с грустью заметил: «Государство римское потеряло хотя нечестивого, но великого защитника».

Новый император Михаил Травль (по-гречески «заика») отказался обсуждать вопрос об иконопочитании. По его мнению, было «совершенно безразлично, почитать или не почитать иконы». Он ограничился тем, что возвратил из ссылки пострадавших монахов и епископов и обещал не преследовать их за веру. В ответ на настойчивые просьбы православных объявить почитание икон он заявил, что не собирается ни вводить новые догматы веры, ни изменять уже существующие. «Пусть каждый поступает, как ему угодно, не боясь никаких неприятностей и лишений. А мы в каком положении застали Церковь, в таком и оставим ее».

Религиозная терпимость Михаила, почти невероятная в то время, спасла его во время восстания Фомы Славянина. Этот самозванец объявил себя сыном императрицы Ирины и начал гражданскую войну под флагом борьбы за иконопочитание. Он использовал все возможные рычаги, какие могли сыграть ему на руку: расположил к себе монашество, усыновив и сделав своим преемником монаха Анастатия; переманил на свою сторону рабов и крестьян, пообещав им свободу от помещиков; обратился за помощью к зарубежным противникам Византиии. Халиф Харун ар-Рашид помог ему собрать войско из инородцев, ненавидевших греков (славян, армян, грузин, персов), а антиохийский патриарх короновал его как нового императора. Междоусобная война затопила страну кровью, и Константинополь был взят в осаду, которая продолжалась целый год. Но гуманная политика Михаила смягчила нравы и вызвала симпатию обеих противоборствующих сторон, которые в трудный момент оказали ему поддержку. Это был редкий случай, когда бунтарь и демагог, сделавший ставку на агрессивность и фанатизм, проиграл поборнику свободы и веротерпимости.

Феофил

Феофил, сын Михаила, взошел на престол после смерти отца в 829 году. Это был человек крутого нрава, властный, деспотичный, не терпевший никаких противоречий и доходивший порой до самодурства. На смотринах невест он отверг красавицу Кассию только потому, что она посмела ему перечить — «уязвила его сердце словом», как пишет летописец. Кассии пришлось уйти в монастырь, а императрицей стала более покладистая Феодора. Всем подданным Феофил приказал стричься коротко и не носить длинных волос под страхом бичевания — чтобы походить на древних римлян. Это не мешало ему быть человеком религиозным и благочестивым; он даже писал песнопения для службы и сам их исполнял.

Придя к власти, Феофил первыми делом казнил заговорщиков, убивших Льва Армянина, несмотря на то, что они привели к власти его отца Михаила. За борьбу с иконами он взялся так же крепко и решительно, как и за все свои дела: приказал уничтожать иконы и разрисовывать церкви птицами и зверями, и распорядился убить всех живописцев, если они не захотят плевать на иконы и попирать их ногами. Знаменитому иконописцу Лазарю на ладони положили раскаленные железные пластины, чтобы он больше не мог писать иконы. Двум братьям Феодору и Феофану, проповедовавшим иконопочитание, басилевс вырезал на лбу издевательские стишки — по его словам, очень плохие, потому что хороших они не заслуживают. Уже перед смертью, заболев, он приказал казнить полководца Феофора, которого подозревал в заговоре, и скончался, держа его голову в руках.

После смерти Феофила его жена Феодора, унаследовав престол, попросила патриарха Мефодия не предавать анафеме ее мужа за иконоборчество и взамен пообещала вернуть иконы. Мефодий и созванный им собор дали ей письменное прощение души умершего императора. Феодора сдержала обещание, и 11 марта 843 года в первое воскресение Великого Поста состоялась торжественная процессия с несением икон между храмом Святой Софии и императорским дворцом. Тогда же было постановлено каждый год праздновать «сей святой и честной праздник», названный Торжеством Православия.

На праздничном обеде после церемонии между Феодорой и Феофаном Начертанным — тем самым, на чьем лице Феофил «начертал» плохие стихи, — произошел неприятный инцидент: Феофан, указывая на свое изуродованное лицо, заявил: «За эти письмена я буду судиться с твоим мужем и царем перед нелицеприятным судилищем Божиим». Феодора в слезах бросилась к Мефодию: что же значит выданное им прощение, если царю придется отвечать за все сделанное на суде Божием? Патриарху пришлось ее успокаивать и заверить, что на Страшном суде у Феофила не будет никаких проблем.

Глава третья. Положение на Западе

Франки

Запад к этому времени окончательно отделился от Византии и жил своей жизнью, никак не связанной с константинопольскими смутами. В конце VII века здесь произошли важные перемены. Центр светской власти переместился на север Европы, где, наконец, появился человек, который смог объединить разрозненные германские княжества и создать крупное государство, претендовавшее на роль преемника Западной Римской империи. Это был король франков Карл Великий.

Германское племя франков уже в V веке обосновалось в Галлии, которая в то время делилась на несколько крупных частей: Нейстрию (северо-запад с Парижем), Австразию (северо-восток), Аквитанию (юго-запад) и Бургундию (юго-восток). Франки постепенно укрепляли и расширяли свою власть на этой территории, уничтожая последние остатки римских владений и подчиняя себе другие варварские племена. Их вождь король Хлодвиг по очереди разгромил римского наместника Сиагрия, аллмеманов, бургундов и вестготов. Поскольку франки, в отличие от других германских племен, были православными, византийский император Анастасий Первый счел возможным дать Хлодвигу звание римского консула.

Франкское королевство достигло могущества благодаря нескольким выдающимся правителям, следовавшим один за другим. Один из преемников Хлодвига, Карл по прозвищу Молот (Мартелл), в союзе с аквитанским королем Эдом Великим разбил при Пуатье армию арабов, которые уже захватили Испанию и Аквитанию и вторглись в Галлию (732 год). Эта кровопролитная битва длилась два дня, во время которых арабская конница раз за разом атаковала пехоту Карла, выстроившуюся в каре. «Северяне, — писала арабская хроника, — стояли неподвижно, как стена, держась друг за друга, подобно леднику в северных горах». Арабов погубила жадность: услышав, что франки проникли в лагерь, где хранилась их добыча, они повернули вспять и бросились спасать награбленное добро. Спустя пять лет Карл вместе с братом Хильдебрандом нанес поражение арабам близ Нарбонны. Если бы не сильное государство франков и одержанные ими победы над мусульманами, нашествие арабов могло бы захватить всю Европу.

Но западная церковь сохранила о Мартелле неблагоприятные воспоминания. Не имея чем наградить свою армию, Карл конфисковывал церковные земли и раздавал ее солдатам. Он смещал многих епископов и ставил на них своих людей из мирян, не обращая никакого внимания на церковные правила. Для него существовало только одно право — право сильного. Существовала легенда, будто один священник в своем видении узрел, как Карл Мартелл горит в адском пламени за все обиды, которые учинил Церкви.

Сыном Карла Молота был Пипин Короткий. Чтобы укрепить власть в королевстве, Пипин вместе с братом Карломаном воевал со всеми соседями: аквитанцами, баварцами, алеманами, саксами и даже своим сводным братом Грифоном. При Пипине началось обращение в христианство саксов. Огромная власть Пипина заставила папу Стефана Третьего отправиться к нему за помощью против лангобардов. Король почтительно встретил папу далеко от города, встал перед ним на колени и всю обратную дорогу вел под уздцы его коня, как простой конюх.

Взяв с Пипина обещание вступить в войну с лангобардами, Стефан короновал его как короля франков, а его сыновей Карла и Карломана объявил законными наследниками. Папа под страхом отлучения запретил избирать королями любого, кто не принадлежал роду Каролингов; Пипин взамен поклялся, что он и его преемники будут всегда защищать интересы Церкви. Он действительно оказал большую услугу духовенству, первым введя обязательную десятину: каждый житель страны должен был платить десятую часть доходов Церкви.

В 754 году Пипин уничтожил в Альпах практически всю армию лангобардского короля Айстульфа, но после подписания мира побежденный Айстульф нарушил все договоры и вместо того, чтобы вернуть папе отнятые у него города, собрал новое войско и осадил Рим. Пипину пришлось снова вмешаться и принудить лангобрадов выполнить прежние обещания и признать власть франков. На юге Пипин выгнал арабов со всех франкских земель вплоть до Пиренейских гор и после долгой и опустошительной войны захватил Аквитанию, присоединив ее к своему королевству.

Необычна судьба брата Пипина Карломана: после многочисленных войн он оставил армию и политику и взялся за церковные дела. А дела эти были очень плохи: Церковь находилась в зависимости от светской власти, не имела единой иерархии и жила полусветской жизнью. Нравственный авторитет клира был крайне невысок, священники и епископы часто носили оружие, участвовали в войнах, охотились и вели себя так же, как миряне.

Карломан вместе с епископом Майнца Бонифацием вернул христианство к жизни, проведя реформу Церкви и созвав для этого так называемый Германский собор (743 г.). Собор возродил строгую церковную иерархию, постановив, что в каждом городе должен быть епископ, а в каждой провинции — митрополит, и обязал Церковь ежегодно проводить соборы, чтобы следить за нравственностью и дисциплиной духовенства. Сам Бонифаций стал легатом римского папы, что еще больше укрепило авторитет Рима. Церкви возвратили отобранное имущество и возместили ущерб, принесенный Карлом Мартеллом. Затем Карломан отправился в Рим к папе Захарию и после беседы с ним построил в Риме монастырь, а сам, оставив корону и светскую власть, постригся в монахи в бенедектинском монастыре Монтекассино.

Бонифаций

Святой Бонифаций был англосаксонцем по рождению, но получил прозвище «апостол всех немцев». В 30 лет он стал священником в Англии и преподавал грамматику и стихосложение, но потом, бросив ученые занятия, отправился миссионером в Германию — обращать в христианство франков и саксов. В лесу под Гайсмаром он срубил святыню германцев-язычников, Дуб Тора, и построил из него капеллу Святого Петра. Уже 80-летним старцем он отправился с новой миссией к языческому племени фризов и был убит.

Карл Великий

Государство Пипина разделили его сыновья Карл и Карломан, но через 3 года Карломан умер, и Карл стал единственным правителем. После мощного Мартелла и выдающегося Пипина на трон воссел воистину великий король. Воевал он еще лучше, чем дед и отец. Карл снова разбил лангобардов, покорил баваров и 30 лет вел жестокую и кровопролитную войну с язычниками саксами, жившими между Рейном и Эльбой. В конце концов, он проник в их священный лес, уничтожил идола Ирминсула и обратил в христианство вождя саксов Видукинда. На юге Карл отогнал арабов за Пиринеи и образовал в Испании буферное государство — Испанскую марку, положив начало Реконкисте, то есть отвоеванию Испании у арабов. На востоке он разгромил аваров, полностью уничтожив это племя. За 40 лет своего правления он почти вдвое увеличил размеры королевства.

Как и положено великому правителю, Карл развивал науки и искусства, прервав культурное одичание Европы и дав начало «каролингскому возрождению». В галльской церкви он обладал такой властью, что единолично созывал соборы, назначал и смещал епископов. Но особый вес и значение франкскому королю придал его союз с Римом. Как раз тогда, когда Византия потеряла интерес к Риму и бросила его на произвол судьбы, Карл стал спасителем Римской Церкви, разгромив притеснявших ее лангобардов и освободив Италию. Завоеванные земли он любезно передал римскому папе Льву Третьему, попросив взамен только об одной услуге — венчать его императорской короной. До сих пор считалось, что империя едина и у нее есть один император — византийский. Но в 800 году варвар-германец стал императором, а римский понтифик — светским государем и правителем Северной Италии.

С этого времени Рим больше не нуждался в Византии и смотрел только на западных правителей. Что касается Карла, тот обращал свой взгляд на ромейский Восток и думал о том, как объединить обе половинки империи под своей короной. При последних двух королях франки достигли такого могущества, что на равных общались с византийскими императорами. Пипин вел переговоры о браке своей дочери Гизели с сыном Константина Пятого Копронима. Похожие планы строил и Карл Великий. В Константинополе в это время правила Ирина; сильный союзник на Западе был ей на руку. Возникла неожиданная идея брачного союза между Западом и Востоком. Казалось, что среди безнадежного упадка, торжества варварства и раздоров забрезжила возможность чудесного возрождения Римской империи периода ее расцвета.

У Ирины был сын Константин 13-и лет, у Карла — дочь, девятилетняя Ротруда. Дети обручились. В столицу франкского царства поехали учителя греческого языка, девочка научились говорить по-гречески, между женихом и невестой завязалась переписка. Видимо, Ротруда была умна и красива, потому что Константин без памяти влюбился в нее по письмам и по присланному ему портрету. Ротруда уже собиралась ехать в Константинополь для личного знакомства, как вдруг все расстроилось. Ирина внезапно потеряла интерес к союзу с Карлом. Говорили, что ей не понравилась слишком бойкая и уверенная в себе Ротруда, которая могла легко вертеть слабовольным Константином. Императрица разорвала помолвку и заставила сына жениться на другой, устроив первый в истории Византии царский «смотр невест». Кандидатки отбирались по росту, размеру головы, длине стопы и многим другим параметрам, среди которых немаловажным считалось почитание икон. В итоге победила красивая армянка из незнатной семьи по имени Мария. Константин, писал летописец, «очень печалился и не желал сего по привычке своей к дочери Карла, короля французского, с которою был обручен».

Спустя четыре года Карл Великий предложил еще более смелый проект: жениться на самой Ирине. В Константинополь прибыли послы от императора и римского епископа с предложением «соединиться браком с Карлом, и чрез то соединить восток с западом». Для Карла это был бы уже шестой брак, причем все они заключались по расчету и приносили ему политические выгоды. Вероятно, из двух государей могла бы получиться неплохая пара: Карл, хотя уже не молодой (60-и лет), был могучего телосложения, привлекателен на вид, отличался необычной для варвара начитанностью, красноречием и скромностью в привычках. Ирина славилась своим благочестием, умом и красотой. Но дело закончилось, не успев начаться: в результате очередного переворота Ирину свергли с престола и заточили в монастырь. Ее преемник Никифор был настроен против Карла и даже не признал за ним титул императора.

Объединение греков с франками не удалось, и пропасть между Константинополем и Римом выросла еще больше. Даже восстановление церковного общения уже мало что меняло. Греки презрительно относились к западным жителям, считая их грубыми и неотесанными варварами. Рим смотрел на греков с отвращением, как на еретиков и лжецов, людей злых, коварных, слабых и лукавых.

Решения VII Вселенского собора на Западе были осуждены Карлом Великим, Франкфуртским собором 794 года и многими видными епископами. Недоразумения возникли главным образом из-за крайне невнятного и искаженного перевода деяний собора на латинский язык: по нему выходило, что восточные отцы предлагают поклоняться иконам как Богу, что возмущенные западные богословы торжественно отвергли. Они осудили даже римского папу Адриана, одобрявшего Седьмой собор, — за то, что он в письме Константину и Ирине «приказал суеверно поклоняться иконам».

Вообще, на Западе пришли к выводу, что их богословская наука далеко превосходит восточную, а отсюда было недалеко до мысли, что весь Восток в целом идет неправильным путем и заслуживает осуждения. Над Вселенской церковью нависла тень грядущего раскола.

Новая Европа

При сыновьях Карла Великого начались междоусобные войны, которые привели к разделению империи на две части: Францию, где говорили на романском языке, и Германию, где говорили на немецком. Начались набеги норманнов — германских народов из Скандинавии. Норманны под предводительством Роллона осели на территории Франции, основав Нормандию, крестились и усвоили французский язык. Затем они захватили Британию, разгромив англосаксов — еще один германский народ, вытеснивший местных кельтов, — и отчасти смешавшись с местным населением. Позже норманнами был захвачен Уэльс и присоединены Шотландия и Ирландия. Так в общих чертах сформировался облик современной Европы.

Книга X. Как произошел раскол церквей

Глав первая. Римский вопрос

Петр и камень

Римская церковь всегда считалась одной из самых авторитетных. Древность происхождения, основание двумя величайшими апостолами, Петром и Павлом, положение в «центре мира» и почти неизменная приверженность православию делали ее безусловным столпом веры, на который с уважением смотрел весь христианский мир. Восточная церковь признавала римский престол как «первый среди равных» и охотно апеллировала к нему в религиозных спорах, если точка зрения пап совпадала с ее собственной. Вопросы начинали возникать только в тех случаях, когда римские епископы притязали на абсолютное господство и требовали себе исключительные права.

После возвышения Константинополя и нашествия варваров Рим оказался на периферии гражданской власти. Столица и императорский двор переехали в Равенну, а центр политической силы переместился на восток империи, к византийским басилевсам. Как раз в это время в Риме начала активно развиваться теория об особом положении римской кафедры и ее изначальном превосходстве над всеми остальными. В начале V века папа Иннокентий I написал в письме антиохийскому епископу Александру, что римская церковь имеет особое преимущество, потому что ее епископы — преемники апостола Петра. (О Павле, также возглавлявшего общину в Риме, стали забывать, потому что это не было так важно для папского авторитета). Апостольское преемство от Петра ставило римских епископов выше остальных, потому что и сам Петр, по учению Римской церкви, был выше других апостолов. В Риме его называли princeps apostolorum, то есть «первый среди апостолов».

Мнение о первенстве Петра было основано прежде всего на словах Иисуса: «Ты — Петр, и на сем камне создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее» (Мф.16,13–19). Место это толковалось богословами по-разному, и не всегда в пользу папства. Ориген писал, что никакого главенства среди апостолов не было и быть не могло: под камнем (Петром) подразумевается каждый, кто исповедует Христа. Камень — духовная вера, и на ней создается Церковь. «Если Петру сказано, что врата адовы не одолеют его, то разве других одолеют? Если одному Петру даны ключи царства небесного, то никто из блаженных не получит их? Сказанное Петру сказано всякому, а, следовательно, Петр есть лишь имя для всякого ученика и всякому ученику даны ключи царства небесного». Августин относился к этому тексту двойственно, говоря, что одни считают «камнем» Петра, а другие — самого Христа. Златоуст писал, что «камень» надо относить к христианской вере, а не к Петру: «Когда Петр назвал Его Сыном Божиим, тогда Христос, чтобы показать, что Он так же есть Сын Божий, как Петр сын Ионин, т. е. одной сущности с родившим, присовокупил: и Аз тебе глаголю: ты еси Петр, и на сем камени — т. е. на вероисповедании — созижду Церковь мою».

Восточная церковь в принципе не соглашалась с тем, что Петр выше и главней других апостолов. Она напоминала, что сам Петр никогда не говорил о своей исключительности и не притязал на власть в Церкви. Нигде в Писании он не заявляет: повинуйтесь мне, потому что я первый среди апостолов. Вопрос о первенстве вообще встречается в Новом Завете один раз и решается Иисусом однозначно: «Пусть тот, кто хочет быть у вас главным, будет вам слугой, а кто хочет быть среди вас первым, пусть будет вашим рабом» (Мф. 20, 26–27). Поэтому в Деяниях среди апостолов везде видно равенство: все они ученики Христа и делают одно дело.

Но критика папской доктрины не ограничивалась вопросом о первенстве Петра. Даже если допустить, что Петр занимал исключительное положение среди апостолов, относится ли то же самое к его преемникам? Тертуллиан считал, что нет: особая власть была дана только лично самому Петру и не передается другим. А если первенство было дано и Петру, и его преемникам, — почему именно Рим должен считаться тем городом, которому принадлежит преемство от апостола Петра? Петр основал церковь не только в Риме, но и в других городах, например, в Антиохии. Почему же он римский епископ, а не антиохийский? (В Риме на это отвечали, что антиохийскую церковь Петр основал как бы по пути, а римскую — незадолго до кончины, как венец своего христианского подвига). И как все-таки быть с апостолом Павлом? Кто на самом деле основал римскую церковь — Петр, Павел или оба?

Все больше папы

Для римских пап всех этих сомнений не существовало. Они решительно говорили о себе как о преемниках Петра и «главе и вершине епископства». Окончательно это учение сформулировал в V веке папа Лев Великий. Петр — князь апостолов, превосходящий всех других по власти и авторитету. Он находится в особом, нераздельном единстве со Христом и является посредником между Ним и Церковью. Благодать от Господа дается всем епископам через Петра и его преемников — римских пап. Тот, кто не признает его первенства, ставит себя вне Церкви и благодати, то есть перестает быть христианином.

Папы подтверждали свои тезисы цитатами из Писания. Например, в томосе папы Льва Великого приводился ответ Петра на вопрос Иисуса, кем почитают его люди: «Всех апостолов Господь спрашивает, что думают о нем люди, и лишь до тех пор они отвечают все вместе, пока передают колеблющиеся мнения человеческого неведения. Но лишь только спрашивается, что думают сами ученики, является первым в исповедании Господа тот, кто был первым в апостольском достоинстве. И когда он сказал: „Ты — Христос, Сын Бога живого“, — отвечал ему Иисус: „Блажен ты, Симон, сын Ионин, — потому блажен, что Отец Мой научил тебя, что Я — единородный Сын Его. И как Отец Мой открыл тебе божество Мое, так и Я исповедую тебе твое превосходство“… В награду за веру Господь предоставил блаженнейшему ап. Петру первенство апостольского достоинства, на этом крепком основании, на твердости Петровой, устрояя вселенскую Церковь».

Другой аргумент Льва — Иисус заботился о всех, но особо говорил, что будет молиться за Петра: «Но Я молился о тебе, чтобы не оскудела вера твоя; и ты некогда, обратившись, утверди братьев твоих» (Лк.22,31–32). Это указывает на особую связь Петра с Иисусом. В конце концов Лев делал вывод: «Он есть князь всей церкви, и ему принадлежит попечение всех пастырей о вверенных ему овцах, так что, хотя в народе Божием есть много священников и много пастырей, но в собственном смысле всеми управляет Петр, равно как и Христос в преимущественном смысле управляет ими».

В Риме считали, что Петр и после смерти осуществляет власть через своих преемников, невидимо присутствуя среди них и помогая им. Поэтому римские папы не могут ошибаться и не могут быть судимы — это высший авторитет, который не подлежит суду. Римский диакон Эннодий писал: «Кто может сомневаться в святости того мужа, который стоит на высоте такого сана? Да если бы ему и недоставало добрых дел личных, их восполняют заслуги его предшественника (то есть апостола Петра)». Валентиниан Третий, находившийся под влиянием папы Льва, подкреплял эти тезисы как светский государь: «Епископа, вызванного на суд в Рим, должна принудить явиться гражданская власть. Ибо только тогда возможен повсюду мир церковный, когда вся вселенная будет признавать своего правителя. И разве есть что-нибудь в делах церковных, превышающее авторитет такого первосвященника?»

После Льва эти воззрения все больше укреплялись на Западе. Когда в 502 году Теодорих Великий разбирал спор между Симмахом и Лаврентием, каждый из которых считал себя папой, он предложил решить это дело собору епископов. Но епископы сочли невозможным судить того, кого считали выше себя, и отказались решать дело, предоставив его «суду Божьему».

Первые конфликты

Восточная и западная церкви долго считались единым целым, хотя не были такими на деле. К IV веку западная церковь перешла с греческого на латынь, а к IX полностью перестала зависеть от восточных императоров. На протяжении нескольких столетий у нее были другой язык, другая жизнь, другие проблемы, другая политика. Отношение церквей друг к другу тоже было разным. Запад все это время поневоле интересовался тем, что происходит на Востоке, потому что сам был разрушен варварами, а Восточная империя оставалась сильной державой, от которой часто напрямую зависел Рим. Там сосредоточилась вся культура, в том числе и богословие. Еще важней было то, что римская кафедра с самого начала претендовала на первенство в Церкви и старалась влиять на всю полноту церковной жизни. Ее не смущало, что римская церковь порой имела довольно смутное представление о том, что происходило на Востоке. Рим хотел вмешиваться во все, но очень часто не понимал, во что вмешивается.

Восток, в отличие от Рима, был самодостаточен, он безразлично относился к Западу и не интересовался его жизнью. Его волновали только свои интриги, споры и императорский двор. Рим был какой-то окраиной империи, о которой вспоминали в конкретных случаях, когда для решения внутренних споров требовалась внешняя поддержка. К тому, что западная церковь стремилась властвовать над восточной, Византия относилась равнодушно. На Востоке считали идею папства несерьезной. Понятно, что каждый крупный епископ возвышал свою кафедру и настаивал на своей древности, авторитете и особых правах. Это и на Востоке было делом обыкновенным. Поэтому на претензии пап здесь обращали мало внимания. Когда надо было привлечь Рим на свою сторону, ему подыгрывали и восхваляли его величие в самых красочных выражениях, но когда надобность в этом пропадала, равнодушно отворачивались и забывали.

Первые трения и разногласия между двумя Церквями появились очень рано. Рим старался вступать в споры с восточной Церковью «с позиции силы» еще в начале христианства. Обращение Климента с увещеванием к Коринфской церкви в конце I века несло печать нравоучительной авторитарности: папа писал как «власть имеющий», как тот, кого следует слушать. Сто лет спустя папа Виктор попытался отчитать восточные церкви за неправильное празднование Пасхи, но получил отпор в лице эфесского епископа Поликрата.

Еще через полвека отношения омрачила ссора межу папой Стефаном и Киприаном Карфагенским. Киприан сначала полностью поддерживал Рим: «Один есть Бог и один Христос и Церковь одна; и кафедра, основанная, по слову Господа, на камне, тоже одна». Но этого мнения он держался только до тех пор, пока не произошла его стычка с папой по вопросу о перекрещевании еретиков, на чем настаивала карфагенская церковь и что полностью отвергала римская. Недовольный Киприан стал утверждать, что Стефан не имеет права считать себя «епископом епископов». «Петр, которого первого избрал Господь и на котором основал Свою Церковь, ничего нагло не присваивал себе и не говорил с высокомерием, что ему, как первоизбранному, должны повиноваться новички и последующие».

В IV веке произошла крупная размолвка Запада и Востока по делу Афанасия Великого. Преследуемый властями, он бежал из Александрии в Рим и предупредил папу Юлия, чтобы тот не признавал нового александрийского епископа, захватившего власть с помощью военной силы. Когда Юлий потребовал у восточных иерархов объяснений, они ответили, что тот не должен вмешиваться в дела восточной церкви, так же, как восточная не вмешивается в дела западной. Епископ Рима ничем не лучше всех других; и вообще, христианское учение пришло с Востока на Запад, а не наоборот. (Пожалуй, это был единственный ясный и твердый ответ Востока на притязания паства, который больше потом уже никогда не повторялся). В конце концов, дело Афанасия решилось без вмешательства папы, и спор затих.

Во время арианской смуты Рим повысил свой авторитет тем, что оказался единственной крупной кафедрой, не замешанной в этой ереси. Он всегда твердо держался православной позиции. Поэтому восточные отцы часто обращались к его авторитету в борьбе с арианством. Однако Рим сильно разочаровал восточных епископов, когда, не разобравшись в тонкостях богословия, встал на сторону еретика Павлина, а не православного Мелетия. Это был первый разрыв, когда прекратилось общение между восточной и западной церквями. Он длился 55 лет, с 343 по 398 год, когда отношения были восстановлены благодаря усилиями Иоанна Златоуста.

Лев Великий

Дальше отношения церквей строились по тому же образцу. Попытки вмешательства Рима в дела восточной церкви встречали там отпор, но сама же церковь бросалась за помощью к папе, когда ей приходилось трудно.

Когда папские легаты прямо объявляли о претензиях Рима, восточные отцы делали вид, что их не понимают, деликатно замалчивали эти бестактные замечания или пропускали их мимо ушей, как в хорошем обществе стараются не замечать грубых и неловких выходок невоспитанных людей. Так, во время спора Кирилла Александрийского с Несторием легаты ясно заявили, что прибыли не разбираться, а судить от лица преемников апостола Петра, который есть «князь и глава апостолов, столп веры и основание церкви». Кирилл на это ничего не возразил и сделал вид, что принимает их как представителей западной церкви вообще, а не римского папы.

Лев Великий, яркий идеолог папизма, четко определивший его основные принципы, на практике в отношениях с Востоком вел себя очень осторожно. Он обжегся на этой проблеме еще в начале своего правления, когда Евтихий, низложенный Флавианом Константинопольским за ересь, обратился к Льву за помощью, и тот, не разобравшись, взял его под свою защиту. Флавиану пришлось разъяснить папе, что Евтихий — еретик, осужденный собором.

Лев не присутствовал на Халкидонском соборе, сославшись на то, что это «не согласно с установившимися обычаями». Действительно, ни на одном из Вселенских соборов не было пап — они присылали вместо себя легатов. Это создавало для римского епископа особый статус: он не был на соборе одним из патриархов, равным среди равных, а представлял себя легатами, как бы возвышая себя над остальными патриархами. Выглядело это так же, как если бы сейчас президент страны не считал бы возможным приезжать на встречу министров иностранных дел, поскольку они ниже его ранга, а посылал бы своих министров. Восточные отцы словно не замечали, к чему это ведет: их волновали только интересы текущего момента. Папы, наоборот, настойчиво и последовательно проводили свою линию.

На Халкидонском соборе Льва превозносили до небес. В нем, авторе «томоса», где был твердо отчеканен догмат о двух природах во Христе, видели оплот православия. Даже Евтихий на соборе был официально осужден не за ересь, а за то, что посмел анафемствовать папу. В документах, зачитанных на соборе, обращались прежде всего к папе и потом уже к участникам собора. Там были и такие фразы: «Ты в лице своих наместников управлял нами с благосклонностью, как глава членами». «Томос» Льва был безоговорочно принят и утвержден собором. Осуждение Диоскора вообще составили в форме, о какой только могли мечтать будущие католики: «Святейший и блаженнейший архиепископ великого и древнего Рима Лев, через нас и через сей святый собор, в единении с блаженным Апостолом Петром, который есть краеугольный камень Кафолической Церкви и основание православной веры, лишает Диоскораего епископства и всего священного достоинства». Написано словно под диктовку римских легатов.

Казалось бы, папа мог торжествовать: еще немного, и власть Рима на востоке станет явной и общепризнанной. И вдруг на том же соборе зачитали 28-ое правило, которое гласило, что константинопольский патриарх имеет равные права с римским.

Возмущенные легаты выразили свой протест и демонстративно покинули заседание. Но 28 правило было принято без них. Тогда они попытались его опротестовать, заявив, что претензии Константинополя незаконны. В доказательство они прочитали 6-е правило никейского собора «Да хранятся древние обычая», где в конце была сделана прибавка: «Римская церковь всегда имела первенство». Когда подняли архивы, выяснилось, что в оригинальных правилах такой прибавки нет. Вопрос на этом закрыли.

Однако собор ни слова не сказал о том, что папа Лев поступает неправильно и что его требования не обоснованы. Все было подано так, будто бы легаты сами ложно поняли папу, который вовсе не хотел, чтобы его считали главой всей Церкви. Наоборот, отцы собора выразили уверенность, что папа будет рад возвышению Константинополя, потому что Константинополь — это второй Рим, а почет второму Риму возвышает и первый.

Разумеется, Лев Великий наотрез отказался принимать правило, уравнивавшее его в правах с константинопольским патриархом. Он писал резкие письма императору, императрице и патриарху Анатолию, возмущаясь гордыней и честолюбием константинопольского епископа, который превозносит сам себя, нарушая церковный мир. Восточная церковь отвечала в своем обычном стиле, демонстрируя уступчивость и уклончивость, которые Запад принимал за слабость. Патриарх Анатолий писал в униженном тоне, как слуга господину, оправдываясь и стараясь умилостивить разгневанного владыку. Никаких возражений о том, что Лев вообще не имеет права претендовать на верховное положение в Церкви, высказано не было. Примерно в том же духе отвечал и император. Однако 28-ое правило осталось в силе. Недовольный Лев пытался замолчать решения собора, но император Маркиан потребовал, чтобы он прямо высказал свое отношение, и Льву пришлось одобрить Халкидонский собор, включая 28-ое правило. Лев постарался придать этому такой вид, что милостиво одобрил просьбу Константинополя о предоставлении ему дополнительных прав.

Схизма Акакия

Второй раскол, длившийся 35 лет, получил название «схизмы Акакия». Акакий был константинопольским епископом, сочувствовавшим монофизитам, но сохранявшим видимость православия. Он не поддерживал общения с антиохийским патриархом Петром Гнафевсом, ярым монофизитом, но поддерживал с умеренным монофизитом Петром Монгом, александрийским папой. Именно общение с Петром Монгом и признание его епископом Александрии скомпрометировало Акакия в глазах Рима. Главным критерием православия тогда было отношение к так называемому энотикону — вероучительному документу, выпущенному императором Зиноном для примирения с монофизитами. Энотикон означал фактический откат от решений Халкидонского собора, и те, кто его поддерживал, могли с полным основанием считаться монофизитами. Петр Монг энотикон поддерживал, а Акакий признавал его епископом: для Рима это было достаточно, чтобы обвинить Акакия в ереси и отлучить от Церкви. Папа Феликс Второй написал: «Знай, что по суду Св. Духа и апостольского авторитета ты никогда не будешь изъят из уст анафемы» (484 год). Так возник разрыв отношений между Римом и Константинополем. Он не прекратился и после смерти Акакия, хотя его преемники Македоний и Евфимий были чистыми православными и боролись с монофизитами. В Риме считали, что преемник еретика — еретик (если он публично от него не открестился, чего в отношении Акакия сделано не было).

После прихода к власти императора Юстина монофизитство на Востоке было побеждено или, скорей, удалено: монофизитские провинции попросту отпали от Восточной империи и перестали быть ее частью. В 519 году послы папы Гормизды торжественно прибыли в Рим, чтобы принять покаяние константинопольской церкви и восстановить в нем православие. Патриарх константинопольский подписал привезенную ими унизительную грамоту, в котором в числе прочего говорилось: «Нельзя пренебрегать словом Господа нашего Иисуса Христа, говорящего: ты еси Петр, и на сем камне созижду Церковь мою (Мф. 16, 18). Эти слова подтверждаются совершением событий: потому что апостольский престол (то есть Рим) всегда хранит кафолическую веру ненарушимою. Итак мы, желая не отпадать от сей веры и во всем следуя установлениям отцов, анафематствуем все ереси». По требованию послов пришлось вычеркнуть из диптихов не только Акакия, но и Македония с Ефвимием. Впрочем, потом последние двое были потихоньку восстановлены и даже причислены к лику святых.

Вселенские патриархи и императоры-иконоборцы

Следующее столкновение произошло между константинопольским патриархом Иоанном Постником и папой Пелагием Вторым. Пелагий возмутился, что константинопольский патриарх в некоторых документах именуется «вселенским». То же самое разгневало преемника Пелагия папу Григория Великого. Он решил, что это проявление гордыни, честолюбия и превозношения. Если один епископ вселенский, то все остальные, значит, не вселенские, поскольку вселенная одна.

Григорий велел прекратить общение с Иоанном Постником своему представителю в Константинополе и разослал возмущенные письма императору, императрице и трем главным патриархам — самому Иоанну Постнику, Евлогию Александрийскому и Анастасию Антиохийскому. Ему ответили в том духе, что незачем поднимать шум из за пустяков: титул «вселенский» — просто знак уважения, самого Григория они тоже называют и готовы называть вселенским. Григорий настаивал, что все епископы равны и титул «вселенский» должен быть упразднен. Только при преемнике Иоанна Кириаке константинопольской церкви удалось частично примириться с римской: схизма продлилась 15 лет.

Но споры из-за слова «вселенский» продолжались и дальше. Оно задевало римских епископов за живое. Папа Адриан Первый в 785 году писал императрице Ирине, что если константинопольский патриарх именуется вселенским, значит, он ставит себя выше всех епископов, в том числе — что совсем уж недопустимо — выше римского папы. Вывод: кто называет себя вселенским, тот чужд православной веры.

Папа Николай Первый в IX веке заявил, что существуют только три настоящих патриарха: римский, александрийский и антиохийский, а другие два, константинопольский и иерусалимский, всего лишь почетные звания. Ведь константинопольская кафедра не была основана никем из апостолов и даже не упоминалась на Никейском соборе, поскольку в то время Константинополь едва успел появиться на свет (в 330 году).

Еще один мощный удар по единству Церкви нанесло иконоборческое движение в Византии. Иконоборство Льва Исавра и его преемников отталкивало православный Запад и увеличивало разрыв между ним и восточной церковью. Прежние ошибки повторялись заново: как только императоры начинали грубо и насильственно вмешиваться в религиозные вопросы, это приводило к новым расколам и наносило ущерб государству. Лев Исавр и его сын Константин Копроним фактически собственными руками оторвали от себя Рим. Отказавшись защитить Италию от лангобардов, они заставили пап обратиться за помощью к франкам, которые стали новыми светскими покровителями римской церкви, заменив Византию.

Еще больше римлян раздражало то, что Лев свой властью отобрал у Рима традиционно принадлежавшие ей епархии на Балканах и юге Италии и передал Константинополю. Этим он заложил в отношениях Запада и Востока бомбу замедленно действия, которая взорвалась при патриархе Фотии.

Кто такие вселенские патриархи

Все епископы по сути равны между собой: при хиротонии они получают одну и ту же благодать и одинаково служат Богу. На всех вселенских соборах патриархи подписывались как епископы. Только с Четвертого собора (451 год) появляется титул архиепископа, а позже — и патриарха. К VII–VIII векам титул патриарха стал повсеместным и общепризнанным. Термин «вселенский» сначала мелькал время от времени в неофициальных документах для выражения особой почтительности: так, например, на Разбойничьем соборе называли Диоскора, а на Халкидонском — Льва Великого. Считается, что он появился по аналогии с титулом византийских императоров: «господин вселенной». Позже он привился и стал обычным прибавлением к званию константинопольских и римских патриархов. Вселенский — значит стоящий в центре вселенной, а таких центров было два — Рим и Константинополь.

Михаил Пьяница и Варда

Церковные неустройства происходили параллельно неустройствам политическим, взаимно дополняя и влияя друг на друга. Византийский престол один за другим занимали малоприятные и малоодаренные правители, приносившие государству больше вреда, чем пользы. После последнего императора-иконоборца Феофила его жена Феодора правила от имени своего малолетнего сына Михаила. У нее был старший брат по имени Варда, человек амбициозный и стремившийся к власти. Когда Михаилу исполнилось 16 лет, Варда уговорил его свергнуть свою мать и заточить ее в монастырь. Произошел переворот, и на трон взошел Михаил Третий, получивший прозвище Пьяница.

Михаил хотел только веселиться и наслаждаться жизнью. Государственные дела его не интересовали. Он увлекался охотой, устраивал маскарады и конные ристалища. Больше всего он любил развлечения на ипподроме и сам участвовал в состязаниях на колеснице на стороне «голубых». Однажды, когда на ипподром прибежал посланец с известием, что арабы вторглись в страну и опустошают византийские провинции, император возмущенно воскликнул: «Как ты смеешь, беспокоить меня своими разговорами в такой важный момент!» Говорили, что после этого он приказал сломать световой телеграф, с помощью которого столица получала новости с границ, — чтобы впредь ничто не отвлекало его от развлечений.

Деньги из казны текли рекой на устройства пьяных оргий, где император награждал золотом самых развратных и изобретательных собутыльников. Часто эти развлечения были богохульными и кощунственными. Михаил с друзьями устраивали шутовские процессии и мистерии, подражая церковным обрядам. Роль патриарха исполнял любимец басилевса Феофил по прозвищу Поросенок (Грилл). Встречаясь на улице с настоящим духовенством, они осыпали его насмешками и руганью, а прохожих «причащали» горчицей и уксусом. Отсутствуя во дворце во время развлечений, император сажал на свой трон статую Пресвятой Девы, чтобы она правила вместо него. Михаил пародировал даже самого Христа, вламываясь вместо со своей компанией в дома горожан и требуя ночлега для своих «апостолов».

Вместо басилевса страной правил Варда, и правил хорошо. Благодаря его заслугам в Византии началось культурное и политическое возрождение. Варда сумел отразить нашествие руссов и разгромил армии арабов и павликиан, обеспечив государству прочный мир. Покровительствуя наукам и искусствам, он создал университет в Магнаврском дворце, где изучали «семь свободных наук», а также юриспруденцию, медицину, философию и богословие. Университетом руководил знаменитый ученый Лев Математик, в его стенах учились такие выдающиеся люди, как Константин Философ и Фотий. Впоследствии Константин Философ был послан в Моравию (современная Чехия) и стал известен под именем св. Кирилла, создав вместе с братом Мефодием славянскую азбуку — глаголицу и кириллицу.

Игнатий и Фотий

После того, как императора Михаила Первого Рангаву заточили в монастырь, его сын Никита был оскоплен и принял монашество под именем Игнатия. Он прожил в монастыре 33 года, славясь своими аскетическими подвигами, пока в 846 году, в возрасте 47 лет, императрица Феодора неожиданно не призвала его на патриаршество.

В церковной истории в очередной раз повторился тот же сюжет, который уже многократно разыгрывался раньше. В развращенный Константинополь приехал строгий монах-аскет. Уже при посвящении в сан поразил всех своей суровостью и резкостью. По каким-то причинам Игнатий приказал удалиться из церкви епископу Сиракуз Григорию Асвесте, который участвовал в церемонии. Такой поступок был крайне оскорбителен для чести епископа. Григорий в гневе бросил свечи, которые держал в руках, обозвал Игнатия «волком» и вышел из храма вместе с дружественными ему епископами.

Не менее резко Игнатий поступил с всесильным Вардой, который, по слухам, не отличался высокой нравственностью и состоял в связи в вдовой своего сына. Игнатий порицал его за эту связь и в праздник Богоявления в храме публично отказал ему в причастии. Позже патриарх проявил незаурядную смелость, отказавшись выполнить приказ Михаила Пьяницы и насильно подстричь в монахини его мать Феодору и несколько сестер. Все это привело к тому, что он впал в немилость, и Варда принудил его отказаться от сана. Вскоре после отречения Игнатий передумал и снова объявил себя патриархом, запретив Церкви совершать какие-либо священнодействия без его участия, но на константинопольскую кафедру уже успели избрать Фотия. Поскольку Фотий был мирянин, ему пришлось за 6 дней пройти все ступени церковной иерархии от чтеца до патриарха. Для Церкви это было примерно то же самое, как если бы в армии новобранец за неделю превратился из рядового в фельдмаршала.

Новый патриарх Фотий происходил из знатной семьи (его брат был женат на сестре императрицы Феодоры), имел высокий чин протоспафария и занимал важную должность протоасикрита — начальника царской канцелярии. Еще будучи мирянином, он считался выдающимся богословом и написал свою знаменитую «Библиотеку». Фотий в совершенстве знал грамматику и диалектику, толковал учение Платона об идеях и категории Аристотеля, был выдающимся юристом, принимавшим участие в создании нового правого кодекса «Номоканона», а о его познаниях в медицине говорит тот факт, что он лично готовил лечебные зелья для друзей и считался среди них чуть ли не вторым Гиппократом и Галеном. Фотий был отличным преподавателем: он не навязывал ученикам своих мнений, а рассматривал вопрос с разных углов и предоставлял им сами делать выводы, радуясь, если кто-то из них находил лучшее решение, чем предлагал он сам. Ученики его обожали; когда по государственным делам он отлучался в императорский дворец, они часто толпились возле его дома, дожидаясь его возвращения. Сам Фотий высоко ценил знания и стремился к мудрости, которая, по его словам, должна понимать «причины вещей и не на поверхности только оставаться, но проникать до внутреннейшего, до глубины того, что подлежит исследованию».

Ученость Фотия поражала современников и казалась чем-то сверхъестественным. Его называли божественным, треблаженным, равноапостольным, «великим вселенским учителем», «устами теологии», чудом времен нынешних и будущих, светоносным мужем, чье имя наполняет все библиотеки и испещряет все листы церковной истории. Враги Фотия недвусмысленно намекали, что свои познания он получил от дьявола. Симеон Магистр писал, что еще в юные годы Фотий отрекся от Христа и за это получил от некого колдуна-еврея всю «эллинскую мудрость». Говорили, что даже во время литургии он бормотал вместо молитв стихи греческих поэтов.

Фотий был полной противоположностью Игнатию. На место монаха и ревнителя веры, для которого «икономия» была синонимом ереси, пришел профессор университета, ученый и политик, сдержанный и благоразумный, старавшийся действовать только мягкостью и уговорами. Игнатий был монах, а Фотий — мирянин, никогда не занимавший никаких церковных должностей. Игнатий всю жизнь провел в монастыре, а Фотий вращался в высших кругах власти и был крупным дипломатом и чиновником.

Неудивительно, что взгляды у них тоже были совершено разные. Игнатий был главой монашеской партии, ярко проявившей себя еще при Феодоре Студите. Превыше всего они ставили монашество, готовы были сражаться насмерть с любым отклонением от церковных правил и во всех своих действиях проявляли неуемную горячность и максимализм. Для спасения им были нужны только молитвы и аскетизм, и большая ученость Фотия казалась им подозрительной и почти еретической. «Вопреки евангельскому изречению: „Кто хочет быть мудрым, да будет неразумным в веке сем“, Фотий утвердил свое сердце и ум на гнилом и песчаном основании светской мудрости», — писал один из его противников.

Фотий пытался преодолеть эту неприязнь дружелюбием и почтительностью. Он написал низложенному Игантию письмо, где говорил, что будет почитать его как отца, но игнатиане сочли это лицемерием и хитростью. К тому же положение Игнатия в ссылке было хуже некуда: его постоянно мучили, избивали до полусмерти, вышибали зубы, морили голодом, держали то в козьем хлеву, то в церковном склепе. В конце концов, его сторонники созвали в Константинополе небольшой собор, на котором низложили Фотия, и обратились с письмом к римскому папе, называя его «патриархом всех кафедр» и призывая навести порядок в Церкви.

Первовторой собор

В Риме письмо игнатиан пришлось очень кстати. Папа Николай Великий был горячим и ревностным сторонником первенства римской кафедры. Именно он ввел в практику так называемые «Лжеисидоровы декреталии»: сборник поддельных постановлений Римской церкви, написанный от имени св. Исидора. В этом документе декреты и указы Рима, реально существовавшие в прошлом, были искажены таким образом, чтобы доказать особые права римских пап как абсолютных правителей Вселенской Церкви. В нем «исторически» подтверждалось, что римский епископ — глава всех христиан, стоит выше Вселенских соборов и не подлежит ничьему суду.

Николай объявил избрание Фотия неканоничным: во-первых, потому что это произошло при живом патриархе Игнатии; во-вторых, он был избран сразу из мирян (то есть за неделю прошел все необходимые ступени церковных званий). Конечно, на эти обвинения можно было привести много возражений. Игнатий сам отрекся от патриаршества, поэтому Фотий имел быть право избранным. Светских людей и раньше избирали в патриархи, никто их за это не отлучал, и из них получались хорошие пастыри (Амвросий Медиоланский, Нектарий, Тарасий, Никифор). Сам Рим не возражал против избрания того же Никифора, так что же изменилось теперь?

Но папе было важно доказать свое первенство и власть над Церковью. Он послал в Константинополь своих легатов и потребовал созвать собор, чтобы разрешить спор между Фотием и Игнатием. Здесь с его предложением охотно согласились, но придали ему совсем не тот поворот, на который рассчитывал папа.

Константинопольский собор, известный как Первовторой или Двукратный, открылся в церкви св. Апостолов в мае 861 года. Мнения о его названии расходятся; вероятней всего, он считался продолжением более раннего собора 858 года, проходившего в той же церкви и тоже занимавшегося низложением Игантия. В соборе участвовало 318 епископов, в том числе легаты папы Захария Ананийский и Родоальд Портский, а также сам император Михаил и кесарь Варда.

Игнатий направился на собор в полном облачении патриарха, сопровождаемый клириками и народом, но на улице его остановил императорский сановник Иоанн Кокс и от имени императора потребовал переодеться в простую монашескую одежду. Игнатий повиновался. В церкви его посадили на простую деревянную скамью и сразу осыпали обвинениями. Участники собора стали доказывать, что он не епископ, потому что был избран неканонично, и потребовали, чтобы он сам это признал. Игнатий ответил, что если он не епископ, то и Михаил не царь: ведь это он благословил его на царство.

По обычаю на суде против епископа должно было выступать не меньше 72 свидетелей. Они быстро нашлись и явились на собор: люди самых разных сословий, от ремесленников до придворных. Все единогласно заявили, что Игнатий стал патриархом неправильно, потому что это сделала императрица Феодора своей волей, а не по постановлению собора. По тридцатому апостольскому правилу епископ, поставленный на кафедру светской властью, лишался сана и отлучался от Церкви.

Игнатий был осужден собором, а Фотий признан законными патриархом. Легаты с этим согласились, вопреки желанию папы. Возможно, таковы были обаяние и сила убеждения Фотия, но игнатиане говорили, что легатов просто подкупили, а папа Николай — что их запугали.

Игнатий не принял решения собора и обратился с апелляцией к папе. Посланники Игнатия расписали Фотия в черных тонах, заверив, что в Константинополе творятся всяческие беззакония и бесчинства. Когда легаты вернулись в Рим, разгневанный папа Николай осудил их и назвал Первовторой собор Разбойничьим. Он немедленно собрал свой собор в Латеранском дворце в Риме и низложил Фотия.

Читайте в ПРИЛОЖЕНИИ: Дело Лотаря

Переписка Николая с Фотием и Михаилом

После Первовторого собора Фотий отправил папе миролюбивое письмо, где объяснял, что стал патриархом не по своей воле и что в Константинополе нет правила, запрещающего возводить в патриархи мирян. Папе не стоит осуждать восточных епископов и навязывать свои частные и местные правила всей Церкви. Фотий указал на множество расхождений в обычаях разных Церквей и призвал относиться к этому терпимо. «Одни бреют и стригут бороды сообразно с местными обычаями, а другим это запрещено соборными постановлениями… В Риме ни один священник не может жить в законном браке, но мы научены только единобрачных возводить в священники». Константинопольская церковь тоже могла бы потребовать от Римской соблюдения ее правил и обычаев, но она этого не делает, уважая ее честь и достоинство. Так пусть и Рим поступает также.

Папа ответил письмом, в котором ясно выразил идею превосходства Римской церкви. «И да утверждается истина, что св. Римская церковь, через св. Петра, князя апостолов, сделалась и есть глава всех Церквей и что от нее зависит ненарушимое и непоколеблемое удержание порядка и управление во всех церковных делах, ее должны вопрошать об этом и следовать ее голосу. Поэтому все, что утверждается авторитетом римских первосвященников, все это должно твердо и неприкосновенно содержаться и никакое своеволие не должно иметь здесь места». То, что восточная Церковь не хранит у себя папских декретов — нерадение, а то, что не соблюдает, — непростительная дерзость.

С формальной стороны папа был прав: Игнатия низложили, а Фотия возвели на престол по капризу императора (точнее, Варды). Дело было не в том, что Фотий стал патриархом из мирян, а в том, что его поставили на кафедру светские власти, а не церковные, которые только подтверждали то, что хотели басилевсы. Папа писал Михаилу Третьему: «Мы не можем равнодушно переносить того, что Игнатия, ни в чем не повинного, низлагаете, осуждаете и изгоняете, а Фотия из мирского состояния возводите на его место в епископы».

Но внутренняя фальшь этого упрека была в том, что он относился вообще к отношениям Церкви с государством, а не лично к Фотию или Игнатию. Если бы Николай хотел истины, он поставил бы этот вопрос ребром и отнес его прежде всего к императору, а потом — ко всей Византийской церкви (точнее, к Церкви вообще). Но Николай использовал эту давнюю проблему и свою формальную правоту только как повод утвердить свою власть в Церкви. Ему не было нужно, чтобы константинопольские патриархи были независимы от императоров: ему было нужно, чтобы они зависели от Рима. Его идея была в том, что все неурядицы и нарушения происходят потому, что греки не слушают римских пап, твердых гарантов православия и всяческого порядка. «Мы хотим, чтобы церковь Константинопольская, по давнему обычаю, прибегала к церкви Римской и таким образом сохранялась невредимой, без порока, без преткновений, без нарушений правил».

Болгары и филиокве

К взаимному недовольству двух церквей добавили свою лепту события в Болгарии. При Фотии русские племена, наводившие ужас на Византию своими набегами, крестились от византийцев и превратились из их заклятых врагов в союзников (так называемое «первое крещение Руси»). То же самое произошло и с болгарами. В 864 году царь Борис принял христианство от византийской церкви — после того, как ромеи провели внушительные военные маневры у границ Болгарии. Но вскоре Борис, недовольный тем, что Константинополь не давал болгарской церкви независимость — автокефалию, — решил перейти под власть Рима.

Началась миссионерская борьба между римской и греческой церковью, во время которой огромные области и целые страны переходили с одной стороны на другую и обратно. Так было в Моравии, Болгарии, Сербии. Каждая из двух церквей старалась взять их под свою юрисдикцию и насадить свой язык и свои традиции. Действия одной вызывали гнев и возмущение другой. Фотий называл папских миссионеров «нечестивыми и гнусными» и говорил, что они как безжалостный град и дикие вепри вытаптывают «виноградник Господень». Происходило это, по его мнению, потому, что латиняне уклонялись от правильного пути, а «даже малейшее отступление от преданий приводит к полному презрению к догматам». Фактически, обе церкви уже воевали друг с другом, хотя еще сохраняли формальное единство.

Вмешательство византийцев в дела Моравии, всегда относившейся к римской церкви, и римлян в дела Болгарии, на которую претендовал Константинополь, привело к церковному и государственному конфликту. Император Михаил потребовал от папы Николая отменить решение о низложении Фотия. Сам Фотий выступил еще более смело, обвинив Рим в отходе от православного вероучения. Ключевым в новом споре стал вопрос о филиокве — исхождении Святого Духа не только от Отца, но и от Сына.

По латыни filioque буквально значит «и сына». Слово это взято из добавления, сделанного латинской Церковью в Никео-Цареградский символ. В его тексте сказано: «верую в Духа Святого, иже от Отца исходящего». Римская церковь позже вставила сюда слово «филиокве»: qui ex patre filioque procedit (иже от Отца и Сына исходящего). Появилась эта вставка довольно рано, но долгое время не была обязательной и не принималась как догмат.

На Востоке мнение о том, что Св. Дух исходит и от Отца, и от Сына, никогда не принималось. С удивлением узнав о том, что оно популярно в Римской церкви, восточная церковь в 767 году отправила посольство на запад специально для разъяснения этого вопроса. Был созван собор в Жантильи, но никаких документов о нем не сохранилось, как и сведений о принятых там решениях. Видимо, тогда эта проблема не стояла остро. Однако после этого на Западе стало появляться много книг, защищавших филиокве. В начале IX века франкский король Карл Великий вел его в свое богослужение и предложил папе Льву Третьему включить его в Символ Веры. Папа ответил, что считает это правильным, но не хочет изменять Символ, освещенный традицией и временем. Тем не менее, к середине IX века филиокве на Западе уже начал восприниматься как догмат.

Фотий узнал об этом, когда столкнулся с миссионерством латинян в Болгарии, и обвинил Рим в ереси. В 867 году Михаил Третий созвал собор в Константинополе, в котором участвовало 500 епископов. Собор отлучил папу Николая от Церкви. На нем были осуждены учение о филиокве и все неправильные, с точки зрения Востока, моменты в римском богослужении и церковном устроении: пост по субботам, сокращение продолжительности Великого поста, обязательный целибат для священников, — а также вмешательство Рима в дела восточной церкви.

Вопросы болгарского царя Бориса римскому папе

Можно ли принимать баню по средам и пятницам (то есть в постные дни), причащаться без ремней и есть животных, убитых евнухом? Каких животных и птиц есть можно, а каких нельзя? Можно ли работать и вступать в интимную связь по воскресеньям? Что делать, если враг напал на нас во время Великого поста или посреди молитвы? Как поступать с трусами, предателями и дезертирами? Должен ли государь как христианин прощать воров, убийц и других преступников? Допустимо ли предоставлять им убежище в церкви? Казнить ли идолопоклонников? Заставлять ли их обращаться в христианство? Что делать, если одно христианское государство идет войной на другое? Можно ли использовать гадания, амулеты, магические камни, наговоры и чары против врага?

Василий Македонянин, друг Рима

Вскоре в Константинополе произошел очередной переворот, резко изменивший положение Фотия. К власти пришел Василий Македонянин, неграмотный крестьянин, конюх, которого император приблизил к себе из личной симпатии, восхищенный его красотой и физической силой. Василий угодил царю тем, что сумел победить в схватке знаменитого борца-болгарина и укротить могучего коня, подаренного Михаилу. Это был прирожденный авантюрист и любимчик женщин, пользовавшийся расположением сестры императора Феклы и многих других богатых аристократок. Особенно сильно Василием была увлечена «пелопонесская царица» Данилида, которая владела половиной Греции и без счета осыпала его деньгами.

Михаил заставил Василия развестись с женой Марией и женил его на своей любовнице Евдокии Ингерине, дочери варяга из царской гвардии. Поскольку император продолжал делить с ней ложе, они образовали скандальный тройственный союз, вызывавший много пересудов при дворе. Все больше привязываясь к своему фавориту, басилевс сделал его своим другом и, наконец, официальным соправителем. Так как сыновей у Михаила не было, после его смерти Македонянин оставался его единственным законным наследником. Варда по этому поводу заметил, что они пустили во дворец льва, который их всех сожрет.

И верно: Василий не стал терпеливо дожидаться своей очереди на трон. Он начал с того, что убил всесильного Варду, обвинив его в измене и зарезав во время военного похода прямо в царской палатке, на глазах императора. Это поход был специально устроен для того, чтобы выманить Варду из Константинополя и лишить его поддержки своих сторонников. В последний момент Варда понял, что происходит, и бросился Михаилу в ноги, моля о спасении, но басилевс только молча смотрел, как его дядю в буквальном смысле изрубили на куски.

Позже Василий расправился и с самим Михаилом, когда тот пьяным спал после попойки. Хитрый фаворит все продумал заранее: во время обеда он незаметно сломал на дверях все замки (голыми руками, поскольку был очень силен), чтобы царь не мог запереться в спальне, а на следующую ночь взял с собой семь человек и тихо вошел в комнату. Император успел проснуться и пытался защищаться, но убийцы отсекли ему обе руки. Залитый кровью Михаил корчился в агонии, осыпая Василия проклятиями, пока заговорщики не добили ударом в живот. Вывалившиеся внутренности императора они аккуратно завернули в конскую попону.

Рим доволен

При Василии Македонянине отношения с Римской церковью развернулись в противоположную сторону. Ради блага государства император решил заключить союз с Римом. Фотий, служивший для этого главным препятствием, был заключен в монастырь, и патриархом снова стал Игнатий. Император отправил новому папе Адриану Второму почтительное письмо, в котором писал, что Фотий низложен за проступки против истины и «вашего св. первосвятительства», и просил совета и помощи в том, как ему обустроить Константинопольскую церковь. «Итак, отец духовный и божественно чтимый первосвященник, ускори исправлением Церкви нашей и через борьбу с несправедливостью даруй нам обилие благ». В том же духе писал и Игнатий, называя папу «князем апостолов» и «высшим пастырем», «божественным и святым первосвященником», обладающим властью вершить все церковные дела.

В Рим было оправлено византийское посольство, которое привезло список с деяниями Фотиевого собора 867 года. Один из членов посольства, митрополит Иоанн, на глазах у папы бросил этот список на землю, объявив, что его сочинил «служитель сатаны Фотий, новый Симон (Волхв), изобретатель всякой лжи». Другой посол, спасафарий Василий, растоптал документ ногами и проткнул его мечом, утверждая, что в нем сидит сам дьявол.

Папа Адриан созвал в Риме собор (869), где Фотия назвали «подражателем Люциферу», который «свой язык изощрял, по подобию змия, против неба, против верховной пастырской власти, врученной от Бога св. Петру». Было решено предать Фотиев собор анафеме, а вместе с ним и всех, кто в нем участвовал и не отрекся от его решений. Правда, под актами нечестивого собора стояла подпись самого императора Василия, но проблему быстро решили, объявив подпись подложной, а Василия — благочестивым и православным императором. По окончании заседаний деяния Фотиевая собора торжественно сожгли во дворе, причем каждый из епископов предварительно растоптал их ногами. Свидетели уверяли, что акты, несмотря на сильный дождь, горели очень быстро и при этом источали отвратительное зловоние. По окончании Римского собора Адриан написал императору письмо, в котором снисходительно хвалил его благоразумие. «Ты понял, какими ранами страдает церковь Константинопольская; ты понял ясно и то, что врачевать эти раны может только наша апостольская кафедра». В Константинополе и раньше было много недостойных пастырей, заключал папа, но римская кафедра всегда ей помогала, указывая одним путь исправления, а другим протягивая руку помощи.

«Римский» собор в Константинополе

В этом же году, уже в самом Константинополе, по требованию папы Адриана созвали новый собор, который католическая церковь до сих пор считает Восьмым Вселенским, а православная не признает. Он проходил в храме Св. Софии, на просторных хорах, отведенных для молящихся женщин, и поначалу был очень малочислен: на первом заседании присутствовало всего 12 епископов, в том числе представители трех патриархий. Позже нашлось немало епископов, которые захотели к ним присоединиться, заявив, что они держали сторону Фотия только под давлением силы и даже пыток. На последнем заседании было уже 109 епископов и присутствовали сам император, его сын Константин и множество придворных.

Прежде всего был решен вопрос с Фотием и его сторонниками. Вызванный на суд собора, опальный патриарх повел себя не только твердо, но и дерзко, посоветовав самим легатам покаяться в своих согрешениях. На него посыпался град обвинений и вопросов, на которые Фотий ответил молчанием, заявив, что его привели сюда для поруганий, и ему нечего сказать. Только когда легаты насмешливо заметили, что слышали о нем как о человеке красноречивом, и посоветовали говорить и защищаться, поскольку молчание не спасет его от осуждения, Фотий обронил, что молчание не спасло и Иисуса. Большинство сторонников Фотия вели себя так же, заявив, что не считают легатов своими судьями и не принимают решения римских пап. На одном из заседаний император Василий произнес речь и попытался лично переубедить приверженцев Фотия. Наконец, после долгих уговоров покаяться и исправиться, — если не ради себя, то хотя бы ради его приверженцев, души которых еще можно спасти, — Фотий был не только низложен, но и отлучен от Церкви. «Фотию неофиту и тирану анафема! Схизматику и осужденному анафема! Прелюбодею и отцеубийце анафема!» — провозгласили отцы. Были зачитано стихотворение, написанное специально по этому случаю и высмеивавшее Фотия и его претензии на патриаршество. Акты собора подписали не обычными чернилами, а кровью Евхаристии, то есть, по учению Церкви, кровью Самого Христа.

Покончив с Фотием, стали по очереди вызывать участников Фотиева собора, которые раньше свидетельствовали против Игнатия, что он незаконно был избран в патриархи. Все они каялись и говорили, что лжесвидетельствовали по приказу покойного императора Михаила Пьяницы. На них наложили семилетнюю епитимию.

Затем вызвали участников кощунственных развлечений Михаила Третьего с разыгрыванием шутовских процессий и т. п. Таких нашлось всего трое: они сказали, что царь заставил их в этом участвовать под страхом смерти или увольнения, а службу они оставить не могли, потому что им надо было кормить семьи. На них тоже наложили епитимии, на три года.

Собор принял несколько правил, по которым все клирики, посвященные Фотием, лишались своего сана. Запрещалось быстро возводить в церковные звания людей светских, как это произошло с Фотием. Чтобы оградить Церковь от вмешательства светской власти, было постановлено, что императоры и его представители не должны присутствовать при избрании епископов и вообще участвовать в каких-либо соборах, кроме вселенских. Епископам запрещалось униженно приветствовать царя и высокопоставленных вельмож, сходя с лошади и простираясь на земле, а вельможам и царям — принимать такие знаки поклонения.

На обратном пути в Рим на римских легатов напали славянские пираты и взяли в плен. Через год их удалось выкупить и возвратить домой, но подлинные акты Константинопольского собора, которые они везли в Рим, пропали бесследно.

Эпитимия

Семилетняя эпитимия для кающихся проходила в три этапа: «плачущих», «слушающих» и «стоящих в церкви». В первые два года «плачущие» не могли входить в церковь и должны были стоять во время службы за ее стеной. Еще два года «слушающие» могли стоять в церкви вместе с оглашенными, но не причащаться. Последние три года «стоящие в церкви с верными» имели право принимать причастие, но только по церковным праздникам. В первые четыре года кающимся предписывался строгий пост: мясо и вино позволялись только по праздникам и воскресеньям. Потом пост смягчался: отказываться от вина и мяса следовало по понедельникам, средам и пятницам.

Ссора с Римом

Рим и папа могли торжествовать. Император, патриарх Константинополя и представители всех восточных патриархий безоговорочно признали главенство римского епископа над Церковью. Возможно, более мудрый и умелый папа смог бы закрепить этот успех и со временем превратить его в традицию, объединив две половины Церкви под своим началом. Но Адриан Второй не справился с этой задачей. Решив, что дело уже сделано, он повел себя слишком резко и грубо и настроил против себя и императора, и патриархов.

Разногласия возникли уже во время последнего собора. На одном из его побочных заседаний, проходивших в императорском дворце, разбирался вопрос о болгарской церкви. Делегация болгар обратилась к собору с просьбой решить, к какой Церкви она должна принадлежать — восточной или западной? Именно здесь, в чисто практическом вопросе, разгорелась жаркая дискуссия, в которой греки проявили свою неуступчивость. Легаты заявили, что Болгария относится к Латинской церкви, и запретили восточным патриархам даже обсуждать этот вопрос, поскольку все решения могут приниматься только папой, а греческая церковь обязана безоговорочно подчиняться его решениям. Греки раздраженно ответили, что римляне сами откололись от империи и предались франкам, а теперь еще хотят ставить своих епископов в исконно греческой земле. Легаты с возмущением назвали их гордецами и обратились к Игнатию, напомнив, что папа вернул его на кафедру и теперь он должен слушать его во всем. Игнатий уклончиво ответил, что не собирается оскорблять Римскую церковь и будет действовать по справедливости. Но когда дело дошло до конкретных решений, восточные патриархи настояли на своем и забрали себе Болгарию, невзирая на протесты легатов. Этот вопрос стал камнем преткновения, который снова рассорил Восток с Западом.

После собора Игнатий оказался в трудном положении: большинство духовенство было за Фотия и не собиралось переходить на его сторону. В Церкви возник дефицит кадров, поскольку многие члены клира были посвящены в сан Фотием или его сторонниками и по постановлениям собора оказались низложены и отлучены от Церкви. Игнатий написал папе Адриану, жалуясь, что ему не из кого поставлять священников, и прося совета и помощи. Адриан занял жесткую позицию: решение уже принято, и менять его он не намерен. Греческая церковь должна сама разбираться со своими проблемами. Главное, что от нее требуется, — вернуть Болгарию. Папа раздраженно писал императору: «Соепископ наш Игнатий дерзнул посвятить предстоятеля в страну Болгарскую, чему мы удивляемся, а вы, со своей стороны, тому благоприятствуете, чему мы изумляемся», — и грозил отлучением Игнатию, если тот не откажется от своих прав на Болгарию.

Дискуссия продолжилась при преемнике Адриана Иоанне Восьмом. Император Василий, чувствуя разлад в восточной церкви и надеясь на помощь папы, попросил его прислать в Константинополь своих легатов. Иоанн согласился, выразив уверенность, что представители римской кафедры умиротворят «сварливую» Константинопольскую церковь и заодно разберутся со всем, что сделано против «преимуществ римской кафедры» и вопреки ее обычаям. Ведь император, конечно, желает ничего другого, как «увеличивать славу церкви Римской». А для этого нужно, прежде всего, вернуть ей Болгарию.

Папа Иоанн забросал Игантия письмами, требуя немедленно отозвать из Болгарии греческих епископов. В третьем письме он принял угрожающий тон. «Уже дважды я письмами увещевал тебя, чтобы ты довольствовался Константинопольским диоцезом, который дан тебе в силу авторитета Римской кафедры, и пределов этого диоцеза не должна преступать нога твоя». Но Игнатий, продолжал он, заплатил неблагодарностью своей благодетельнице, Римской церкви, «со своим серпом вторгся на ниву другого, присвоил себе древнюю Римскую епархию в стране Болгарской. Уже за это ты вполне заслужил лишения церковного общения, но ради снисхождения мы в третий раз обращаемся к тебе письменно и увещеваем тебя». Иоанн потребовал, чтобы все присланные Игнатием в Болгарию епископы и их помощники были в тридцатидневный срок возвращены в Константинополь. «Если же в течение тридцати дней все, посвященные тобой или твоими епископами, не покинут страны и ты не откажешься от власти над страной, то спустя два месяца, начиная с получения этого письма, ты будешь отлучен от Евхаристии и будешь оставаться в таком положении столько времени, пока наконец не послушаешься наших декретов. Но если же, несмотря и на это, пребудешь упоре и непокорлив, не сделаешь требуемого, то, по суду апостольского авторитета нашего, лишишься своего патриархата и общения нашей любви и потеряешь все права священства».

Возвращение Фотия

Фотий в это время находился в ссылке, страдая от одиночества и отсутствия книг, которые отняли у него суровые тюремщики. Он писал, что теперь его жизнь хуже смерти и что он предпочел бы умереть. Несмотря на это, он ввел обширную переписку с верными ему епископами, из которых ни один — историки отмечают это как удивительный и редкий факт, — не отрекся от него и не перешел к Игнатию.

Василий тем временем пришел к убеждению, что интересы империи больше не связаны с Римом и что Рим — противник и соперник, а не союзник. Он поссорился с франкским королем Людовиком Вторым, который присвоил себе титул «римского императора», и был разочарован папой Иоанном, не обращавшим внимания на проблемы восточной церкви и озабоченным только выгодой римской кафедры и возвращением Болгарии. Разлад в Церкви и упорство и стойкость фотиан заставили Василия вернуть Фотия из ссылки. Басилевс поселил его в Мангаврском дворце и сделал учителем своих детей. Реабилитированный Фотий быстро освоился в столице, основал новую школу, стал собирать библиотеку и писать научные труды. Патриарх Игнатий, тогда уже восьмидесятилетний старец, явился к Фотию во дворец, где, по рассказу Фотия, они «пали друг другу в ноги и взаимно просили прощения». Позже Фотий часто навещал больного Игнатия, который, наконец, благочестиво скончался с молитвой на устах. Через три дня после его смерти Фотий снова стал патриархом Константинополя.

Восьмой Вселенский

В 879 году в Константинополе был созван многочисленный собор (многими отцами Церкви называемый Восьмым Вселенским), на котором присутствовало 383 епископа, включая римских легатов. Папа Иоанн Восьмой, лично знавший Фотия и имевший о нем хорошее мнение, через послов объявил на соборе об отмене всех прежних папских определений о Фотии: «Достопочтеннейшего Фотия мы признаем в патриаршем достоинстве и объявляем ему общение с нами». В знак любви и уважения он прислал Фотию полное священническое облачение: фелонь, стихарь, омофор и т. д. Такой поступок со стороны папы кажется странным и непоследовательным, но его легко объяснить политическими обстоятельствами. Италия в это время была почти полностью захвачена арабами. «Ярость сарацин так велика, — писал папа, — что никто не осмеливается выйти за ворота Рима». На Западе после Карла Великого царили разброд и хаос, и искать поддержки было не у кого. Иоанн видел в Византии единственного союзника, на которого можно положиться. Он рассчитывал получить от ромеев военную помощь, пойдя на уступки в церковных вопросах.

На соборе старались не вспоминать о прошлом, а говорить только о мире и согласии. Фотий вновь был признан законным пастырем Церкви. Собор подтвердил неприкосновенность Никео-Цареградского Символа, отвергнув латинское искажение filioque, и признал независимость и равенство обоих престолов и обеих церквей, западной и восточной. О возможности избрания патриархов из мирян было сказано, что это крайне нежелательно, но допустимо в особых случаях. Легаты папы несколько раз пытались поднять тему Болгарии, но восточные епископы дипломатично ответили, что этот вопрос оставляется на усмотрение императора: проводить границы между патриархатами — дело царя, а не собора. При этом они заверяли, что папа получит даже больше, чем хочет, поскольку Фотия и папу связывает великая любовь; и вообще, нет никакой надобности разграничивать патриархаты, потому что римский папа и константинопольский архиепископ живут как бы одной душой и вместе правят христианскими народами, не различая, где чужое и свое. Еще одну спорную территорию, Иллирик, формально отдали под юрисдикцию Рима, но на деле оставили под контролем Константинополя.

Фотий был патриархом еще 6 лет и ушел в отставку добровольно, поссорившись с императором Львом Шестым Философом (Львом Мудрым), когда-то бывшим его учеником. Есть другая версия: Фотия обвинили в государственной измене, и когда патриарх был в храме Св. Софии, к нему неожиданно подошли двое чиновников, зачитали указ об аресте и увезли в монастырь, где он и был заточен. После Фотия патриаршья кафедра досталась шестнадцатилетнему брату императора Стефану.

Глава вторая. Между двумя расколами

Часть 1. На Западе

Плохие папы

После Фотиева раскола баталии между Римом и Константинополем временно затихли. Конфликт как бы заморозился: Церкви с головой ушли в местные дела и почти не общались между собой. Для римских пап в это время наступила темная и смутная эпоха. Франкская империя, под властью которой процветал Рим, развалилась. Власть захватили местные феодалы, боровшиеся между собой и ставившие на папский престол тех кандидатов, которые были выгодны их партии. Очень часто это были случайные люди невысоких нравственных и умственных достоинств. Он вели распутную жизнь и исчезали так же быстро, как появлялись, становясь жертвой бесчисленных дворцовых переворотов и убийств. За 75 лет на римской кафедре сменилось 24 папы, которых у католических историков принято называть «плохими папами».

Одним из наиболее скандальных событий в этот период стал так называемый «трупный собор». В 897 году, во время гражданских смут в Риме, покойного папу Формоза, чем-то не угодившего светским властям, выкопали из земли, посадили на трон в папском облачении и стали судить как живого. К тому времени труп пролежал в могиле уже девять месяцев и наполовину сгнил. С осужденного мертвеца сорвали церковную одежду, переодели его в светское платье, отрубили ему три пальца, которыми он совершал благословение, закопали в землю, снова выкопали и бросили в Тибр. Даже видавшим виды римлянам это показалось дикостью: устроившего «трупный собор» папу Стефана Четвертого свергли в результате мятежа и задушили в тюрьме. Его преемники тоже почти все погибли насильственной смертью.

После этого наступил период так называемой «порнократии», где большую роль играли женщины-аристократки. Особенно славились красавицы из семьи консула Феофилакта — его жена Феодора и дочери Марозия и Феодора-младшая. Они ставили на папский престол своих многочисленных любовников и убирали их, когда они им надоедали. Феодора-старшая сделала римским папой Иоанна Десятого, архиепископа и полководца в одном лице; Марозия, несколько раз выходившая замуж (в последний раз — за итальянского короля), долгое время лично правила Римом с титулом патриция и сенатора, потом вступила в интимную связь с папой Сергием Третьим, убила папу Иннокентия Десятого и двух его преемников и, наконец, возвела на престол своего восемнадцатилетнего сына Иоанна Одиннадцатого (от внебрачной связи с папой Сергием). Другой ее сын Альберих захватил власть и посадил в тюрьму собственную мать, ее мужа-короля и римского епископа, своего сводного брата. В течение двадцати лет он ставил пап по своему желанию. Последним из них был его восемнадцатилетний сын Октавиан, ставший Иоанном Двенадцатым. Октавиан оставил о себе память как об одном из самых развратных пап. Писали, что он превратил Латеранский дворец в публичный дом, охотился на улицах за добропорядочными римлянками и устраивал оргии, на которых пил за здоровье Венеры и сатаны.

В хаосе и разброде, охвативших папский Рим, возникла легенда, что одно время на римском престоле сидела даже женщина — папесса Иоанна. Говорили, что она правила под именем Иоанна Восьмого, скрывая от всех свой пол. В конце концов, Иоанна забеременела от своего любовника; во время поездки верхом у нее начались родовые схватки, она упала с коня на землю и тут же родила.

Германия на троне

В X веке на политическую арену вместо ослабевших франков выступили германские князья. Самый крупный из них, Оттон Великий, сумел объединить под своей властью все земли Восточнофранкского королевства, как тогда называли Германию, и присоединить к ним Лотарингию и север Италии. Честолюбивый, умный, неутомимо деятельный и почти не вылезавший из седла, этот могучий полководец победил в междоусобной войне, где против него восстала почти вся его родня, и разгромил огромные армии чехов, венгров и славян. Красавица Адельхейда, вдова итальянского короля Лотаря Второго, отдала ему свою руку и сердце, заодно подарив и корону Италии. В 962 году во главе своей армии Оттон вошел в Рим и был коронован как император «Римской империи» папой Иоанном Двенадцатым.

Однако до мира и порядка в Римской церкви было далеко. Почти сразу после ухода императора папа Иоанн был свергнут и изгнан из Рима. Оттону пришлось вернуться и поставить нового папу Льва Восьмого, но его тоже свергли, когда Оттон ушел. На место Льва снова встал Иоанн Двенадцатый, ставший к этому времени противником Оттона. Позже его сменил Бенедикт Пятый, но Оттон вновь пришел в Рим и опять поставил Льва Восьмого, а Бенедикта сослал в Гамбург. Та же чехарда продолжалась при Оттоне Втором: германские императоры ставили своих пап, после чего их свергали местные аристократы и ставили своих.

После прихода к власти Оттона Третьего анархия на римской кафедре временно закончилась. Совсем еще юный Оттон, сын византийской принцессы, в совершенстве знавший греческий язык и разбиравшийся в тонкостях философии, был одержим двумя идеями: христианского служения Господу и возрождения Римской империи. Вторгшись в Италию, он разгромил итальянскую аристократию и навязал Риму своих германских пап. Главу аристократов Кресченция обезглавили, а папу Иоанна Шестнадцатого изувечили (вырвали глаза, отрезали нос, уши и язык), посадили задом наперед на осла и выгнали из города.

Новым папой стал учитель и друг императора Герберт Орильякский — математик, астроном, механик и философ, принявший в папстве имя Сильвестра Второго. Греберт поражал современников своими научными познаниям и на многие века прослыл магом и волшебником, якобы создавшим среди прочих чудес говорящую медную голову, отвечавшую на все вопросы «да» или «нет». В лице Сильвестра папская кафедра получила настоящего ученого и изобретателя, заново открывшего многие астрономические приборы и внедрившего в европейскую науку арабскую систему цифр. Папа полностью поддерживал начинания Оттона, который, уединившись во дворце на Авентине, уже возродил римское консульство и сенат и подумывал о возвращении древней республики. Но после трагической смерти Оттона Третьего (ему было всего 22 года) эти грандиозные планы рухнули, и к власти снова пришел клан Кресченицев.

В череде следующих безликих пап особо выделялся Иоанн XIX, который, подобно Фотию, был мирянином и прошел все ступеньки церковных должностей за один день (точнее, за восемь часов). Он прославился тем, что за деньги открыто раздавал епископские кафедры. Дело дошло до того, что следующий папа Бенедикт Девятый, 18-летний юноша, продал собственную тиару и папский трон некому Джованни Грациано, который стал папой Григорием Шестым. Сделку, правда, признали не все, и в Риме появились сразу два папы, к которым вскоре присоединился третий, избранный соперничающей партией: Сильвестр Третий (1046 год).

Порядок навел германский император Генрих Третий, который явился в Рим и низложил всех трех пап, поставив вместо них четвертого — Климента Второго. Через год Климент умер от горячки, сменивший его Дамас Второй был отравлен, и папой стал родственник императора, выходец из Эльзаса Лев Девятый. Его главным помощником и правой рукой был кардинал Гумберт де Сильвио-Кандида, сыгравший ключевую роль в будущем расколе Церкви.

Суеверия

В VIII–XI веках Византийская империя, несмотря на явные признаки упадка, все еще была культурным и просвещенным государством. Константинополь представлял собой огромный город с миллионным населением (в Париже в то время жило всего 30 тысяч), театрами, университетами, фонтанами на просторных площадях, грандиозными храмами и роскошными дворцами, где все, вплоть до мозаичных полов и кухонной посуды, представляло собой произведение искусства. В Византии еще жили тысячелетние традиции, связанные с древнегреческой культурой, образованные люди прекрасно знали классическую литературу, и какой-нибудь тонкий комплимент, сделанный императрице Зое придворным льстецом, цитировавшим Гомера, сразу понимался всеми присутствующими. В таком цветущем государстве и христианство носило более мягкий и цивилизованный оттенок.

В отличие от Византии, Западная Европа не варваризировалсь — она просто была варварской. Германцы не наследовали римскую культуру: они ее уничтожили, сохранив только почтительные воспоминания о величии Рима и исковерканную латынь, которая стала языком Церкви. Князья и даже короли Запада недалеко ушли от вождей варварских племен и часто вели себя не лучше бандитов и разбойников, грабивших на большой дороге. Поэтому и латинское христианство было проще и грубее, менее окультурено, больше проникнуто суевериями и пережитками язычества.

Конечно, суеверий было много и в Византии, особенно на окраинах империи. Константинопольские военачальники приносили языческие жертвы «духам злобы», чтобы умилостивить их перед битвой, а кладоискатели перед работой ели собачье мясо: по поверью, земля после этого легче отдавала свои сокровища. В византийских энциклопедиях того времени полно нелепых представлений и магических рецептов в простонародном духе: например, что мозг лягушки предотвращает беременность, а заячья кровь, наоборот, способствует зачатию. Известен случай, когда при обороне Пергама в 717 году была заживо вскрыта беременная женщина: народ решил, что ее кровь даст неуязвимость защитникам города.

В ходу были бесконечные гадания и предсказания судьбы. Гадали по апокрифам (например, «Видениям Даниила») и другим таинственным и полузапрещенным книгам. Гадали по звуку медных тазов, в лесах и горах старались услышать какие-то пророческие голоса. Говорили, что в самом Константинополе будто бы есть колонны и статуи, на которых написано время разрушения города и список всех будущих императоров: проявив терпение и внимание, можно все это найти и прочитать. Прорицания делали пленные арабы, гадавшие по руке, случайные монахи, которым на улице давали милостыню, профессиональные толкователи снов на рынке. Почти всем этим предсказаниям верили, так же, как всевозможным легендам и небылицам, которыми полны тогдашние хроники. Например, неожиданное возвращение Фотия на патриаршью кафедру объясняли действием волшебного зелья, которое тот будто бы по предложению одного монаха разбрызгал по спальне императора, чем и вызывал к себе его внезапную любовь.

Но если в Византии суеверия были скорее отклонением и исключением, то в Европе — повсеместным правилом. Здесь даже саму Библию использовали как оракул, гадая по ее страницам. В государстве и Церкви сохранились языческие испытания огнем, водой или мечом, когда обвиняемый доказывал свою правоту тем, что не сгорал, не тонул или побеждал в поединке своего противника: их просто окрасили в христианский оттенок и стали называть «ордалиями» или «судом Божьим».

Жители Запада были еще более дремучими, невежественными и доверчивыми, чем византийцы. В «Целителе» епископа Бурхарда описано множество причудливых суеверий, за которые в то время полагались церковные покаяния. Например, кто-то пытался вылечить ребенка, положив его на крышу или печную трубу (10 дней на хлебе и воде). Другой разбрасывал на поле самодельные «кисточки со значками», что-то вроде детских игрушек, «чтобы фавны и волосатые гномы развлекались ими и принесли ему в награду добро, украденное у соседей» (тоже 10 дней). Третий мазал мертвецу руки мазью, стараясь его оживить, — 20 дней поста. В трупы новорожденных младенцев вколачивали колья, чтобы они не моги вернуться и навредить живым (2 года поста).

В Европе в это время уже вовсю расцвела магия и демонология, почти отсутствовавшая у византийцев. Крестьяне пытались вызвать дождь, заставляя голую девственницу погружаться в реку и кропить землю мокрой беленой. Какая-то женщина насылала на своего мужа болезнь — видимо, из ревности, — обмазавшись медом и катаясь по хлебным зернам, из которых потом молола муку и пекла хлеб для мужа. Многие верили в то, что с помощью демонов могут летать в воздухе и свободно перемещаться в пространстве, не покидая при этом объятий мужа. Речь шла о шабаше, но в то время его считали не реальным, а воображаемым событием, чем-то вроде наваждения. «Некоторые одержимые дьяволом женщины считают себя принужденными ездить верхом на животных, — писал Бурхард, — и присоединяться к воинству демонов».

Особенностью Римской церкви были отлучения, накладывавшиеся не только на отдельных грешников, но на целые города, провинции и даже страны. Они назывались «интердиктами» и были сродни проклятию, превращавшего осужденного в изгоя, с которым не могли общаться даже родственники. В областях и государствах, попавших под интердикт, не проводились никакие службы, кроме покаянных, покойники оставались без отпевания, а новобрачные — без венчания.

Церковные различия

Со временем у латинской церкви появлялось все больше правил и обычаев, которые заметно отделяли ее от восточной. Например, западные христиане ели удавленину, хотя это было запрещено еще апостольским собором в Иерусалиме. Европейские клирики повсеместно брили бороды, что ромеи считали признаком женоподобности, и иначе, чем греки, делали тонзуры, подстригая их снизу, чтобы было похоже на венец. Прихожане римской церкви, вопреки требованиям византийцев, постились по субботам и совершали евхаристию в Великий Пост.

Еще больше разногласий появлялось в обрядах и богослужении. В отличие от греков, латиняне — или, как их тогда называли, «франки», — не употребляли в причастии квасной хлеб, только пресный, и не добавляли в евхаристическую чащу теплую воду («теплоту», по-гречески «зеон»), как это было принято у восточных. Во время Евхаристического канона латинские священники не призывали Святого Духа, хотя в византийской литургии эта часть молитв, называвшаяся «эпиклеза», играла важную роль. Таинство миропомазания у латинян могли осуществлять только епископы. Случалось так, что священник крестил нового христианина, но получить миропомазание тот не мог, потому что рядом не было епископа. Поэтому два этих таинства у франков разошлись во времени: тех, кого крестили во младенчестве, позже, в возрасте от 7 до 14 лет должны были подтвердить свое присутствие в Церкви, получив миропомазание; отсюда возник обряд конфирмации, то есть «подтверждения».

В западном богослужении среди прочих новшеств появилась органная музыка. Орган в литургическую практику ввел папа Виталий (VII век), но самые лучшие и качественные инструменты делались в Византии. Один из таких дорогих органов Константин Копроним подарил франкскому корою Пипину, отцу Карла Великого. Примерно в то же время на Западе возникла практика «тайных», или частных, месс, когда две мессы служились одновременно в одном храме: одна вслух, а другая тайно, шепотом, чтобы не мешать первой. Это было сделано вынуждено, из-за большого количество верующих.

Важной особенностью Рима церкви было безбрачие и священников, и епископов. В Византийской церкви обет безбрачия соблюдали только монахи и епископы, а священник, наоборот, не мог быть холостым (и поэтому никогда не мог стать епископом). Развод среди мирян в латинской церкви не допускался ни по каким причинам, но вступать в брак вдовцам и вдовицам разрешалось сколько угодно раз.

Наконец, на Западе клирики часто принимали участие в войнах с оружием в руках, что в Византийской церкви было строго запрещено, под страхом отлучения. Вид воинственных епископов и священников, восседавших на конях в полном боевом вооружении во время Первого крестового похода, повергал византийцев в шок.

Монахи

Монашество на Западе в это время тоже было не на высоте. Его обвиняли в тех же грехах, что и восточных монахов: стремлении к накоплению богатств, упадке нравственности и дисциплины. Однако как раз в начале X века европейское монашество получило новый мощный толчок в лице аквитанского герцога Гильома, который в 910 году основал в Клюни новый монастырь. Настоятелем он сделал бургундского аббата Бернона, ревностного последователя Бенедикта Нурсийского. Службы в клюнийском монастыре велись почти круглосуточно и не оставляли монахам времени ни на что другое, включая физический труд: они только молились.

Строгость жизни клюнийцев, их безупречная нравственная чистота и благочестие быстро завоевали им огромный авторитет. Во время сильного голода в 1028–1030 годах в южной Франции клюнийские монастыри открыли свои склады с хлебом и спасли множество людей. В то же время они призывали к покаянию, боролись за улучшение нравов и образованности духовенства, введение единой литургической практики. Они восстали против симонии — продажи церковных должностей за деньги, — что в то время было повседневной практикой, и так называемой инвеституры, когда феодалы или короли раздавали земли и светские должности представителям Церкви, требуя от них взамен вассальной зависимости. Особой популярностью пользовался клюнийский аббат Одон, прозванный «могильщиком» за постоянно опущенные к земле глаза. Его грозные проповеди, обличавшие порок и блудодейство мира, потрясали прихожан.

Начинание Бернона имело такой успех, что по всей Европе стали появляться «клюнийские» монастыри: не самостоятельные, а как бы филиалы главного, имевшие единый устав и одного общего настоятеля. К ним подключались и старые монастыри, переходившие на клюнийский устав. Все вместе это составляло конгрегацию (союз), в который в середине XI века входило 65 обителей по всей Европе. Кроме Клюнийской, позже появились множество других конгрегаций, которые стали называть орденами: валломброзанцы, цистерианцы, картузианцы и т. д.

На Западе в это время появлялись и отшельники, подражавшие восточным подвижникам и пустынникам. Таким был Ромуальд из Равенны, знатный рыцарь из герцогского рода, подвизавшийся в Апеннинских горах и основавший Камальдольский монастырь, отличавшийся особой строгостью устава. Здесь обитали затворники, навсегда замуровавшиеся в своих кельях, и флагелланты, занимавшиеся самобичеванием. Ромуальд, резкий и неуживчивый человек с бледным, болотного цвета лицом, имел много сторонников и последователей, расселившихся по всей Италии. Они создали движение иеремитов, которые проводили время в покое, безмолвие и посте, скрупулезно соблюдая монашеские правила. Задачей иеремита было сидеть в келье и «удерживать язык и живот», то есть молчать и как можно меньше есть. В каждой келье стояли весы, где иноки взвешивали выданную им еду и разделяли их на порции, чтобы съедать в строго отведенное для этого время. Но часто и делить было нечего: пищу составляли только хлеб, вода и соль, «а если что-нибудь к ним прибавляют, замечал современник, в пустыне не считается это постом».

Иеремиты не трудились, для этого были специальные жившие при монастыре рабочие, как бы монахи второго ранга или служебные иноки, «рабочие пчелы». Пока они работали, иеремиты предавались умерщвлению плоти и молитвам, по восемь раз за день исполняя от начала до конца все псалмы (всего их было 150), распростершись на полу с раскинутыми в виде креста руками или истязая свое тело плетью — эта процедура называлась «дисциплиной». В качестве плети использовались розги, кнуты из веревок или цепи. Существовала особая монастырская математика, сопоставлявшая церковное покаяние с количеством ударов плетью: один год покаяния был равен 3 тысячам плетей, а за время чтения 10 псалмов можно было нанести себе 1000 ударов. Таким образом, чтение 10 полных Псалтырей с «дисциплиной» обеспечивало покаяние на 100 лет.

Божий мир и Божье перемирие

Идея «Божьего мира» (латинское pax Dei) родилась на соборе в Тулузе в 1021 году и позже была утверждена Клермонским собором. Под таким лозунгом Церковь выступила против бесконтрольного насилия власть имущих, чтобы смягчить слишком жестокие нравы в варварской Европе. За нападения на беззащитных клириков, паломников, бедняков, женщин и торговцев святотатцам грозило отлучение от Церкви. Позже западной церковью было введено так называемое «Божье перемирие» (Treuga Dei) — что-то вроде военного поста, согласно которому христианин мог воевать только с утра понедельника до вечера среды, а все остальное время воздерживаться от насильственных действий. Епископ Прованса предписывал, «чтобы с начала вечерни в четверг и до восхода солнца в понедельник утром среди всех христиан, друзей и врагов воцарялись твердый мир и перемирие». К этим дням добавлялись Рождественский и Великий пост, Рождество, Пасха, промежуток времени между Вознесением и Пятидесятницей, три праздника Девы Марии и дни нескольких святых. Получалось, что воевать запрещалось примерно 240 дней в году.

Для выполнения постановлений Церкви были учреждены специальные лиги мира со своими судом, казной и «армией мира», состоявший из добровольцев-прихожан. Эмон, архиепископ Буржа, требовал, чтобы каждый христианин с 15 лет объявил себя врагом нарушителей мира и готов был бороться с ними с оружием в руках. Церковь верила и надеялась, что своим авторитетом сможет остановить войны и насилие. Епископ Гифред Нарбоннский писал: «Пусть ни один христианин не убивает другого христианина; ибо тот, кто убивает христианина, проливает кровь Христову… Если человека несправедливо убьют, чего мы не желаем, за это надо будет заплатить штраф в соответствии с законом». Получалось, что за ослушание предписывалось не отлучение от Церкви, а всего лишь штраф по светскому закону, и то за «несправедливое» убийство. Кто же должен был решать, какое убийство справедливо? Конечно, те же светские власти.

Церковь сознавала, что искоренить войны и убийства невозможно и старалась хотя бы ограничить их с помощью Божьего перемирия. Но реально выполнять этот запрет было невозможно, и на деле ему никто не следовал. Времена в Европе были поистине темными: голод и войны доводили людей до потери человеческого облика. В 910 году во Франции и Германии были отмечены случаи людоедства из-за сильного голода. Взрослые сыновья пожирали своих матерей, матери — малолетних детей. Появились целые банды, которые убивали на дорогах путешественников, разрубали их на части и поедали. Бродяги ловили детей на приманку в виде куска хлеба, а хозяева гостиниц съедали ночью своих постояльцев.

Как будто естественного голода было еще недостаточно, к нему добавлялись добровольные посты. Постные дни занимали две трети года: от 180 до 196 дней. Из них 140–150 дней запрещалось есть не только мясо, но и рыбу. К соблюдению постов относились очень строго. 69-е апостольское правило гласило: если клирик не соблюдает Великий пост и постные дни (среда и пятница) — извергается из сана, если мирянин — отлучается от причастия. В Великий пост запрещалось есть мясо даже «при последнем издыхании». В некоторых епархиях существовало правило, что евшим мясо в Великий пост выбивали зубы. Говорили: кто нарушает пост в среду, будет осужден вместе с Пилатом, а кто в пятницу — вместе с распявшими Христа.

Посты были не только добровольными, но и принудительными: они служили средством наказания и покаяния. За многие тяжкие преступления полагался 40-дневный пост на хлебе и воде. Он мог быть однократным или повторяться ежегодно в течении нескольких лет. Нередко покаянный пост в том или ином виде растягивался на долгие годы и даже на всю жизнь. Например, по распоряжению папы Николая Первого франк Вимар, убивший трех своих сыновей, доложен был до самой смерти не есть мяса, 7 лет не пить вина, а еще 5 — пить только 3 раза в неделю.

Паломничество

Еще одним способом очистить душу и замолить свои грехи были паломничества к святым местам. Маршруты паломников в IX–XII веках покрывали практически всю Европу и Ближний восток от Ирландии до Палестины. Почти в каждой стране находилась какая-то реликвия: в Риме были погребены Петр и Павел, в Венеции хранились мощи апостола Марка, в испанском Сантьяго-де-Компостела — апостола Иакова, в немецком Кельне — трех волхвов. Пилигримы могли посетить гробницу апостола Иоанна в греческом Эфесе, святого Мартина во французском Туре и архиепископа Фомы Беккета в английском Кентербери. Некоторые предпочитали путешествовать на север, в Норвегию, к могиле Олафа Святого, другие отправлялись на юг, в Египет, к священной горе Синай.

Паломничеству предшествовала долгая подготовка, тем более, что одного желания тут было недостаточно: сначала требовалось получить одобрение своего епископа, который тщательно проверял, из каких побуждений его подопечный пускался в путь и не крылось в его мотивах праздное легкомыслие или мирское любопытство. Выдержав экзамен, небогатый пилигрим искал группу, к которой мог присоединиться (путешествовать одному было слишком опасно) и отправлялся в путь пешком, верхом или на корабле. Знатных вельмож сопровождали прислуга, охрана и множество попутчиков, так что их поездка порой превращалась в многотысячную процессию. Поскольку путь предстоял долгий, перед отъездом запасались деньгами и хорошо хранящимися продуктами: соленой рыбой, сухими фруктами, вином. Опытные путешественники советовали взять с собой большой сундук: «он будет служить тебе сиденьем в течение дня, постелью — в продолжение ночи, складом для твоей провизии, гробом — чтобы тебя не бросили в море, если, что весьма вероятно, тебе придется умереть в дороге».

Паломничество действительно было нелегким и опасным предприятием, из которого многие уже не возвращались. Самым трудным считалось путешествие на Ближний Восток и в Иерусалим, где паломников на каждом подстерегала смертельная опасность. Зевульф, пилигрим 12-го века, так описывал последнюю часть пути: «Из Иоппии мы поднимались в город Иерусалим в течение двух дней по гористой, очень крутой и опасной дороге; ибо сарацины, которые постоянно устраивают засады христианам, прячутся в горных ущельях и в скалистых пещерах, бодрствуя днем и ночью, постоянно сторожа, нельзя ли напасть на кого-нибудь, у кого нет спутников. Бесчисленное количество человеческих тел, совершенно растерзанных дикими зверями, лежат на дороге и возле дороги». Зевульф откровенно объяснил, почему тела христиан лежали без погребения: «Там совсем нет земли, а раскопать скалу нелегко; но даже если бы там была земля, кто был бы так глуп, что покинул бы своих спутников и стал один рыть могилу товарищу, если бы кто сделал это, то приготовил бы могилу скорее себе, чем товарищу».

Но даже добравшись до самых ворот Иерусалима, многие пилигримы не могли войти в город: за вход следовало заплатить пошлину, а у обнищавших странников часто не было ни гроша. Они целыми днями толпились перед воротами, надеясь, что какой-нибудь благочестивый богач заплатит за них пошлину. Бывало, что паломникам везло: однажды в Иерусалим прибыл Роланд Нормандский, отец Вильгельма Завоевателя, совершавший покаянное паломничество за убийство брата, и оплатил вход для всех, кто не мог попасть в Святой город. Но другие не получали никакой помощи и порой умирали здесь же, у ворот, так и не увидев долгожданную святыню.

Однако и те, кому посчастливилось попасть в город, не могли рассчитывать на безопасность. По свидетельству архиепископа Вильгельма Тирского, церкви в Иерусалиме «подвергались ежедневно жестоким нападениям. Во время богослужения неверные, наводя ужас на христиан своими криками и бешенством, вбегали неожиданно в храм, садились на алтари, опрокидывали чаши, топтали ногами сосуды, посвященные служению Господу, ломали мрамор и наносили духовенству оскорбления и побои. С самим владыкой патриархом обращались как с лицом презренным и ничтожным, хватая его за бороду и волосы, свергали с престола и бросали на землю»

Несмотря на все эти трудности, Иерусалим и его окрестности были желанным местом, куда устремлялись тысячи паломников. Здесь находилось множество самых ценных и святых реликвий, связанных с жизнью Христа, апостолов и Девы Марии. Паломники могли посмотреть, например, на окровавленную колонну, у которой бичевали Иисуса, на горницу, где Святой Дух сошел на апостолов, на дом Каиафы и преторию, где жил Понтий Пилат. Им показывали терновый венец Христа, площадь, где убили первомученника Стефана, и место, на котором Петр трижды предал Христа. Сам Гроб Господень представлял собой пещеру с возвышением, на котором некогда лежало тело Христа, а у дверей все еще лежал камень, отваленный от входа ангелом. На Голгофе можно было увидеть камни, которые распались во время крестных страданий Иисуса, здесь же имелся и «центр Земли», называвшийся «раем»: он находился на пересечении четырех цепей, протянутых от 4 стоявших на горе церквей. В Гефсиманском саду верующие посещали места, где ученики Христа спали, пока Он молился в ночь перед казнью, а в пещере Рождества — водоем, куда упала рождественская звезда. На каком-то мраморном камне сохранились даже письмена, которые Иисус «чертил перстом на земле», когда иудеи привели к нему блудницу, призывая побить ее камнями.

Вокруг Иерусалима имелись свои многочисленные достопримечательности. В Вифлееме и окрестностях города путешественникам показывали гостинцу, где останавливалась Мария, хлев и ясли, в которых родился Иисус, место погребения Иоанна Крестителя, гроб Лазаря и тут же водоем, в котором он омылся после воскрешения, колодец, возле которого самарянка беседовала с Иисусом, деревья, посаженные Иаковом, камень, стоя на котором, Иуда предал Христа. Паломникам демонстрировали и дерево, на которое залез Закхей, чтобы увидеть проходившего мимо Иисуса: это была сикимора. На горе Елеонский стоял медный монумент, установленный на том самом месте, с которого вознесся Христос: он находился в церкви без крыши, так что над местом вознесения простиралось открытое небо. Тут же имелись две колоны, обозначавшие присутствовавших при этом ангелов: считалось, что тот, кто сумеет пролезть между колоннами и стеной, освободится от всех грехов. В галилейской Кане показывали 6 кувшинов, в которых Господь превратил воду в вино, в Вифсаиде — церковь на месте дома, где жили апостолы Петр и Андрей, на реке Иордан — место, где крестился Иисус. В Эммаусе был источник, где Иисус однажды омыл ноги, отчего вода в нем сделалась целебной.

Из паломничества было принято привозить всякие памятные вещицы и сувениры: это были своего рода доказательства совершенного подвига. Они имели важное значение, поскольку в родных местах пилигримов встречали как героев и устраивали им торжественные встречи со специальным богослужением. Григорий Турский описывал, как вокруг могилы святого Ницетия толпы пилигримов собирались «словно рой пчел», чтобы набрать сувениров: «одни хватали кусочки воска, другие немножко пыли, некоторые вытягивали несколько нитей из покрывала на могиле». Из Палестины везли пальмовые ветки, из Сантьяго и Мон-Сен-Мишеля морские раковины, из Кентербери — «воду св. Фомы», превратившуюся в кровь. Каждый, кто побывал у Гроба Господня, считал нужным привезти с собой его камешек (рассказывали, что один граф даже откусил его зубами во время поцелуя), поэтому со временем каменное ложе, на котором лежало тело Иисуса, все больше разрушалось, и его пришлось закрыть мраморной плитой.

Светские и церковные власти старались по возможности облегчить странникам нелегкий путь. Паломникам выдавались от королей и епископов охранные грамоты с приложенной печатью, для них строились харчевни и приемные дома, о них заботились многие монашеские ордена, защищавшие пилигримов от нападений разбойников и лечившие тех, кто заболел в пути: госпитальеры, тамплиеры, орден св. Иакова. Существовали путеводители, где указывались расстояния между городами и описывалось, как лучше добраться из одного места в другое, какие опасности могут встретиться в пути и т. д. В гостиницах и постоялых дворах с пилигримов часто не брали деньги, прося вместо этого помолиться за хозяина в святом месте. Чтобы помочь паломникам, монахи строили для них прибежища в самых глухих и труднодоступных местах, где не было никакого жилья: здесь они всегда могли найти пищу и кров. Горный перевал Сен-Бернар в Альпах получил сове название благодаря странноприимному дому, основанному в X веке святым Бернаром: жившие здесь монахи по ночам зажигали свет и били в колокола, чтобы шедший через перевал странники не сбились в пути, а во время непогоды и снежных бурь сами отправлялись в горы и искали заблудившихся христиан.

Так же, как и посты, паломничества часто использовали для принудительного покаяния: они стали видом наказания за тяжкие грехи вроде убийства или содомии. Герцог Фульк Анжуйский, например, трижды ездил в Палестину, чтобы замолить убийство своей жены и другие преступления. Позже у паломников появилась специальная одежда: серый плащ, клюка, сума, калиги (сандалии) и шляпа с широкими полями. Некоторые из них ходили босиком, а иногда, чтобы удлинить путь, после каждых трех шагов делали шаг назад.

Часть 2. На Востоке

Как жили византийцы

К IX веку история Церкви и история государства в Византии слились в одно целое. Церковные историки исчезли, потому что события одной было невозможно отделить от событий другой. Константинопольские патриархи стали своими, почти домашними людьми в царских семьях, сопровождая басилевсов в течение всей жизни: они их крестили, венчали и отпевали после смерти. Решение церковных дел нередко определялось личными отношениями между патриархами и царями, которые много и часто общались друг с другом. При храме Святой Софии была даже специальная пристройка — мираторий, где после литургии патриарх отдыхал вместе с императором.

Император официально считался властителем не только империи, но и вообще всей вселенной: неподвластность ему других земель рассматривалась только как временное недоразумение. Государь-автократор (от греческого «самовластный») единолично распоряжался всем, что находилось в государстве, включая его подданных. Он мог отобрать или дать любую землю, любой титул или должность; мог сослать, казнить, заточить в темницу или осыпать золотом; мог судить, объявлять войну, командовать армией, принимать посольства и издавать законы. Единственное, чего он не мог сделать, это отменить церемониалы, которым вынужден был подчиняться так же, как последний раб в его империи. Басилевс не имел права показываться перед подданными просто так: каждое его появление превращалось в пышный и утомительный обряд, собиравший толпы зрителей. Чтобы просто перебраться из дворца в расположенную рядом церковь, он должен был шествовать в составе торжественной процессии, увешанный драгоценностями, облаченный в затканные золотом шелковые ткани и пурпурные сапоги, под хор славословий и курение фимиама, среди народа и сановников, которые опускались на колени и целовали его ноги.

Несмотря на абсолютную власть монарха, далеко не все в стране зависело от императоров. Огромная власть в Византии принадлежала чиновничеству, которое жило не столько жалованьем, сколько взятками и воровством. Все дела решали связи и подкуп, знакомство в придворных кругах, лесть и политическая ловкость. Это была настолько давняя и хорошо отработанная система, что ее работа уже почти не подчинялась воле императора. Любые попытки что-то изменить подвергались саботажу и глохли в молчаливом сопротивлении чиновников, а особенно активных царей-реформаторов свергали с трона. Басилевсы могли только менять положение отдельных лиц в этой системе: фавориты быстро взлетали по карьерной лестнице, попавшие в опалу также стремительно скатывались вниз, на их место попадали новые временщики и т. д. Те, кто оказывались наверху, старались поскорее урвать свой кусок от государственной казны, выпрашивая у императора подарки, льготы и подачки. Множество законов, принятых в империи, были только фасадом, за которым шла борьба тайных влияний и интриг.

В экономике, как и в политике, государство присутствовало всюду и диктовало все: что делать, как много и за сколько. В Византии, в отличие от Запада, не было свободы торговли и производства. Все регламентировалось до мельчайших деталей. Контроль осуществлялся через корпорации (цеха) ремесленников. Это были не свободные союзы ремесленников, защищавшие их интересы, а государственные организации, созданные властями для того, чтобы лучше контролировать подданных. Члены корпораций находились под строгим наблюдением своих руководителей, которые следили за тем, чтобы они вовремя платили налоги и вели себя лояльно государству. Кроме того, они были обязаны принимать участие в разных красивых процессиях и церемониях по торжественным случаям. Те, кто не входил в такие союзы, были сильно ущемлены в правах и едва могли что-то производить и продавать. Например, с них брали увеличенную пошлину, а торговать они могли только после того, как члены корпораций распродавали свой товар.

В случае неурожая зерна цена на хлеб не менялась, зато менялся его размер: булки становились меньше при той же цене. Получалось, что горожане не тратили больше — они ели меньше. И, конечно, не булочники, а власти определяли размер форм, в которых выпекался хлеб. Скот могли продавать только после того, как государство брало с него пошлину и ставило клеймо; запрещалось покупать его раньше, чем он пригонялся в город, чтобы перекупщики не могли поучить слишком высокую прибыль за счет разницы в цене. Мясо разрешалось продавать только в одном, строго определенном месте, и только членам союза макелариев. Конями торговали только вофры, другим это было запрещено. Рыбаки должны были продавать рыбу оптовикам рано утром сразу после улова, и специальный чиновник устанавливал на нее цену в зависимости от количества пойманной рыбы. Прибрежные районы были разделены на участки и внесены в налоговые описи, поэтому рыбу тоже могли ловить только определенные люди с разрешения властей.

Все, что производилось, отправлялось на государственные склады, где пломбировалось или клеймилось и лишь потом поступало в продажу. Ремесленникам запрещалось иметь слишком большие запасы сырья и нанимать больше двух работников, чтобы производство не могло бесконтрольно разрастаться, а владелец — слишком сильно богатеть. Быстро богатевшие вызывали подозрение и не поощрялись. Все должны были быть чем-то заняты, но жить скромно и всегда чувствовать на себе руку государства. Налог брался со всего: земли, аренды помещений, лодок, мастерских, овощей, каждой овцы или мула, с любой покупки и продаж. Иногда цепочка покупок-продаж искусственно увеличивалась, чтобы государство могло получить максимум прибыли. Например, привозимый в столицу шелк-сырец — который могли закупать только метаксопраты, в строго установленном месте и под контролем чиновников, — проходил длинную цепочку перепродаж, где на каждом этапе государство брало себе 8-процентную пошлину. Из-за этого конечная стоимость продукции взлетала до небес, а чиновники клали в карман огромные суммы.

Особое положение имел Константинополь, государство в государстве. Здесь контроль над подданными был самым сильным, а уровень жизни — выше всех. Константинополь считался центром мирового бизнеса, где сходились торговые пути Востока и Запада, венецианцы встречались с печенегами, русские с индийцами, арабы с афинянами. Город служил «витриной» страны, призванной поражать приезжих великолепием и пышностью и демонстрировать мощь и величие империи. Еще важней было то, что Константинополь являлся ключом к власти: захвативший столицу получал власть и во всей империи. Недовольство местных горожан создавало прямую угрозу для басилевса, которого в случае бунта могли свергнуть и убить, заменив узурпатором, как это не раз бывало.

Варварство

Через тысячу лет после Рождества Христова в Византии по-прежнему процветало рабство. Рабовладение не считалось противоречащим учению Церкви. У богачки Даниелиды в IX веке рабов было столько, что, когда их освободили и переселили в Италию, из них составилась целая колония. Обычно рабы были пленниками, взятыми на войне, и попасть в рабство мог кто угодно. После особенно успешных войн рабы появлялись даже у крестьян. На площади Тавр в Константинополе каждый день продавали рабов: ребенок стоил 10 номисм, ремесленник — 40, писец — 50, врач — 60. То же самое происходило в Риме, пока у него были силы вести войны и захватывать рабов.

Несмотря на внешний лоск, в обычаях и нравах византийцев царила варварская бесчеловечность. В тюрьмах заключенные годами гнили заживо, иногда сидя в полной темноте. Пытки заключенных были так чудовищны, что от них сходили с ума или бросались с крепостной стены, разбиваясь насмерть. Казни предшествовали обряды поругания, обставленные как театральные шествия. Преступнику остригали и выбривали все волосы вплоть до ресниц, сажали верхом на осла лицом к хвосту и заставляли ехать по улицам голым или в грубой мешковине, обмотавшись бычьими или овечьими кишками, изображавшими ожерелья и короны. Впереди шел кривлявшийся жезлоносец, в процессии участвовали мимы и скоморохи, а горожане выходили на балконы, чтобы полюбоваться зрелищем.

Сами казни были предельно жестоки и широко использовали членовредительство. Отрубались носы, ноги, руки, уши, языки, преступников оскопляли и подвергали ослеплению. Тут были свои градации: иногда ослепляли не до конца, а только притупляли зрение, вращая перед глазами добела раскаленное железо. Но чаще всего глаза просто выжигали, вводя в глазницу пылавший огнем железный стержень. Это было так мучительно, что часто приводило к долгой агонии и смерти. Иногда в качестве особой милости казнимому оставляли один глаз.

Смертная казнь тоже была разнообразна: приговоренным отрубали головы, вешали, сажали на кол, распинали на деревьях, колесовали, заживо сжигали в медном быке (на площади Тавра, то есть быка, в Константинополе), отдавали на растерзание львам. Трупы казненных запрещалось хоронить: их отдавали на поругание толпе и сбрасывали в рвы, а головы сажали на колья и ставили на видных местах, как правило, на ипподроме.

Особенно жестоко обращались с заговорщиками. Наказывали не только их, но и их семьи: отбирали имущество, жен заключали в монастыри, мальчиков оскопляли. Подозрительных, вечно боявшихся переворотов басилевсов любые заговоры и бунты приводили в бешенство, и они вымещали свою ярость в издевательствах и зверствах над преступниками. Валент Второй однажды лично распилил пилой двух полководцев, хотя они предали даже не его, а его противника, узурпатора Прокопия: его возмутил сам факт предательства. При Михаиле Третьем заговорщикам выкололи глаза, отрубили правую руку и вывели на площадь, дав каждому глиняное кадило и заставив кадить друг на друга зловонной серой. Потом они три дня просили милостыню на улицах, протягивая прохожим оставшуюся руку. По инициативе Церкви был введен закон, чтобы осужденного бунтовщика казнили не раньше, чем через тридцать дней после приговора: надеялись, что за это время правитель успеет остыть и, может быть, смягчит кару.

Перевороты случались так часто, что никто не чувствовал себя уверенно на троне. Даже члены семьи и близкие по крови люди — братья, дети, жены — были не поддержкой, а угрозой, тайным врагом, который в любой момент мог устроить заговор, подсыпать яд или нанести удар мечом. У приходивших к власти императоров вошло в обычай убивать своих родственников, чтобы устранить возможных претендентов на престол. Михаил Пятый оскопил всю свою родню, от мальчиков до стариков. Из 109 византийских императоров только 34 умерли на троне своей смертью, 8 погибли на войне или от несчастных случаев, 12 отреклись от престола, столько же скончались в тюрьмах и монастырях, троих уморили голодом, 18 искалечили (ослепили, оскопили, отрубили руки и ноги), 20 убили всевозможными способами, от простого удушения до сбрасывания с колонны.

Ученость

Византия во всем мире славилась своей ученостью. В Константинополе уже в IX веке появился университет, основанный при императорском дворце всесильным Вардой, дядей Михаила Третьего. Образование в нем было открытым и бесплатным. Чтобы подать пример, Варда сам посещал лекции и награждал лучших учеников. При Константине Порфирородном в университете преподавали высокопоставленные лица, которые доказывали пользу наук собственной карьерой: философию вел протоспафарий Константин, астрономию — императорский секретарь Георгий, геометрию — патрикий Никифор, риторику — митрополит Никеи Александр. Сам император Константин был археологом, нумизматом, филологом (знал скандинавские и славянские языки), историком, этнологом, музыкантом, писателем, поэтом, философом и художником в одном лице.

Но византийская наука, как и византийское государство, выглядела очень своеобразно: в ней при всем желании нельзя было найти никакой оригинальности. Ромеи отлично разбирались в геометрии, математике, архитектуре, астрономии, но не создавали при этом ничего принципиально нового. Византийские изобретения и новшества можно перечислить по пальцам: архитектор Исидор Милетский сконструировал циркуль, Синезий Киренский создал более совершенный вариант астролябии, «византийский Архимед» Лев Математик придумал обозначать буквы числами. Это почти все. Большие успехи в механике и химии на практике оборачивались созданием омолаживающих кремов или игрушек-автоматов для развлечения царей. Несмотря на свою просвещенность, греки так и не создали трехпольного земледелия, не изобрели твердое стремя или ветряные мельницы — все это впервые появилось в Западной Европе.

Ромеи как будто считали, что все уже сказано, написано и придумано до них, поэтому не надо больше ничего искать, исследовать или изобретать: осталось только усваивать и сортировать старое. В ходу были бесконечные компиляции, хрестоматии, сборники и выжимки — беспорядочное изложение сведений, где научные факты смешивались с нелепыми суевериями. Например, в «Земледельческой энциклопедии», изданной при Константине Пофрирородном, вполне серьезно советовали писать на яблоках стихи из Гомера, чтобы предупредить их падение с веток, а тем, кто хочет много пить и не пьянеть, — носить венок из трилистника. Были очень популярны сокращения классических сочинений, где сюжет какой-нибудь греческой трагедии излагался в нескольких строках или даже в одной фразе.

Несмотря на это, Византия во всем мире считалась центром и недосягаемым образцом учености и культуры, о которой грезили жаждущие знаний и куда устремлялись, не жалея денег и сил, жители Франции и Италии, германцы, болгары и даже арабы. Отчим папского посла Лиутпранда говорил, что готов отдать половину своего состояния, лишь бы его пасынок научился греческой науке. Халиф аль-Мамун так ценил византийского ученого Льва Философа (Математика), что обещал императору Феофилу огромные деньги и вечный мир с Византией, если он хотя бы на время отпустит Льва в Багдад.

Часть 3. Императоры

Василий Первый

Воцарение Василия Первого Македонянина, безграмотного конюха и удачливого авантюриста, как ни странно, оказалось благом для империи. Каковы бы ни были его моральные качества, он показал себя умелым и справедливым правителем. Войны, которые вел Василий, были в основном удачны. Ему удалось разгромить вождя павликиан Хрисохира, который грозил захватить всю Малую Азию и однажды чуть не взял в плен самого императора. Когда голову Хрисохира привезли в Константинополь, довольный Василий поставил ее на ипподроме и мастерски расстрелял из лука. Позже он нанес поражение арабам и занял Кипр, в Италии захватил Бари, а в Далматии — Дубровник. Василий пользовался большой любовью солдат, потому что во время походов жил и работал так же, как они, и даже еще больше: грузы, которые таскал царь, с трудом переносили трое.

Император построил много зданий в Константинополе и проявил себя как неплохой законодатель, оставив свод законов под названием «Исагога». Он лично разбирал все жалобы граждан, а когда их не было, посылал глашатаев спрашивать, нет ли пострадавших и обиженных. Его рвение к справедливости было так велико, что однажды наступил день, когда посланные при всех стараниях не смогли найти ни одного недовольного гражданина.

Василий погиб на охоте, пробитый рогом оленя. Но в основанной им Македонской династии появились новые достойные цари, такие, как Лев Мудрый и Константин Багрянородный: их правление стало для страны периодом расцвета.

Лев Шестой Мудрый

Лев Шестой, ученик Фотия, проявил себя как талантливый ученый и писатель; его перу принадлежат 6 томов законов («Василики»). Но по характеру Лев был сложным и противоречивым человеком, склонным к слезливости и подверженным чужим влияниям. У него имелись странные причуды: он мог, например, переодеться ночью бедняком и отправиться проверять бдительность стражей, а потом очень забавлялся, если его сажали в тюрьму как бродягу. Войны он вел неудачно, зато при его правлении особенно расцвела прославленная греческая дипломатия, позволявшая ромеям заключать выгодные договоры даже в случае военных поражений. В числе прочего в нее входила роскошная церемония приема послов, приезжавших на аудиенцию к императору: она была обставлена с поражавшей воображение пышностью и внушала чувство величия и мощи государства. Сначала послов долго вели по огромному дворцу, в великолепных залах которого толпились роскошно одетые придворные; потом они попадали в особое помещение, задернутое занавесью; здесь послы падали ниц, а когда поднимали голову, видели перед собой золотой трон, на котором восседал царь в блистающих одеждах. Трон стоял под золотым деревом, на котором пели золотые птицы, а по обеим сторонам высились золотые львы, раскрывавшие пасти и издававшие рычание. С помощью специального гидравлического устройства трон плавно поднимался почти под потолок, и император взирал на посетителей с высоты трех метров.

Лев Мудрый первым сделал обязательным церковное венчание и постановил, что брак, не благословленный Церковью через обряд венчания, не должен считаться законным. По иронии судьбы, этот указ вскоре обратился против самого императора. Трое его жен скоропостижно скончались, не оставив наследника. Лев решил не жениться, пока у него не появится сын. Его новая возлюбленная Зоя Карбонопсина (Черноокая) родила мальчика в Порфирном зале императорского дворца, как и следовало по византийской традиции, но родившийся вне церковного брака ребенок не мог считаться законным и претендовать на престол. Лев обратился к патриарху Николаю Мистику, своему бывшему секретарю («мистиком» называлась должность тайного секретаря) и товарищу по учебе у Фотия, с просьбой решить эту проблему. Николай согласился крестить младенца и признать его законным наследником при одном условии — если император расстанется с Зоей. Шестого января 906 года ребенок был крещен с именем Константина и объявлен законным сыном императора. Лев выслал Зою из дворца, но уже девятого января вернул ее обратно, а спустя немного времени венчался с Зоей и короновал ее с титулом августы.

Возмущенный Николай отказался впускать императора в храм Святой Софии. Разлад между басилевсом и патриархом закончился традиционно: Николай был отправлен в отставку, а Лев добился своего. Он обратился к римскому папе Сергию Третьему и получил разрешение на брак. Новый патриарх Евфимий собрал в Константинополе собор, который одобрил четвертый брак Льва в виде большого исключения, хотя и не признал Зою императрицей. В Церкви возник раскол между николаистами и евфимианами, сильно напоминавший тот, что прежде был между Игнатием и Фотием.

Александр

После смерти Льва к власти пришел его брат Александр. По словам летописца, при Льве он «исполнению царских обязанностей он предпочитал беспутство и роскошь, а уж воцарившись единолично, и вовсе не совершил ничего достойного упоминания». Александр был внешне красив, но в душе развратен, злобен и жесток. Он едва не оскопил малолетнего племянника Константина Седьмого, а покойного Льва Шестого ненавидел так, что сразу после его кончины сделал все наоборот: сослал Зою в монастырь, низложил Евфимия и вернул в патриархи Николая Мистика. Собор 912 года послушно осудил Евфимия, но Николай Мистик этим не удовольствовался и приказать избить старца: ему вырвали бороду, выбили зубы и колотили ногами до тех пор, пока он не потерял сознание. Даже осла, на котором ездил Евфимий, выбросили из дворца на улицу, прикрепив на нем указ: «Человек, уличенный в попечении о пище и питье этого осленка, сделается врагом самодержца и императора Александра и безупречного патриарха Николая. Если вина его будет доказана, его подвергнут побоям, обстригут, лишат имущества и выгонят из города». Папу Сергия собор объявил еретиком, что вызвало новый раскол с Римской церковью.

К счастью для Византии, Александр правил меньше года. К концу правления он «потерял мужскую силу» и, желая излечиться от своей болезни, обратился к магам и стал поклоняться медным знакам зодиака, установленным на ипподроме.

После Александра царствовал малолетний Константин при регентстве Николая Мистика. Всемогущий патриарх вел войны, подавлял восстания и решал судьбы государства. Он вернул из ссылки Зою и подстриг ее в монахини, чтобы она не могла претендовать на власть, но Зоя перед посвящением тайком наелась мяса, что сделало посвящение недействительным. Вскоре Зоя сама свергла Николая, заставив его три недели укрываться в Церкви, а затем вынудила уйти с поста регента, при сохранении сана патриарха.

Роман Лакапин и Константин Седьмой

Дела в империи шли все хуже. Болгары едва не взяли Константинополь, и патриарх Николай Мистик в письмах слезно умолял их царя Симеона пощадить малолетнего императора Константина. В конце концов, он сам вместе с императором отправился в лагерь врага, взывая к его жалости и милосердию. Византийцам пришлось дать Симеону титул императора болгар и пообещать женить Константина на одной его дочерей.

Положение спас полководец Роман Лакапин, втянувший в войну сербов и хорватов и сокрушивший могущество Симеона. Константина он женил на своей дочери Елене, а сам вместе с тремя сыновьями правил страной. Зоя попыталась его отравить, но неудачно, и он снова постриг ее в монахини, на этот раз с соблюдением всех формальностей. Николай Мистик стал его другом, партия Евфимия после смерти своего вождя затихла. При новом императоре собор 920 года окончательно запретил четвертый брак, даже в виде исключения (третий брак разрешался, но только до 40 лет).

Лакапин был не только воинственен, но и религиозен. В 944 году произошло знаменательное событие, которое до сих пор празднуется Русской церковью: император захватил Эдессу и увез в Константинополь знаменитый нерукотворный образ Спасителя, который, по легенде, Сам Иисус отправил эдесскому царю Авгару. Сын Авгара был язычником, поэтому образ замуровали в стену вместе с горящей лампадкой, а когда через несколько веков стену сломали, перед образом все еще горел огонек. Эдесский образ творил множество чудес и даже умел воспроизводить сам себя: достаточно было приложить к нему ткань или камень, как на них отпечатывалась его копия. Эти копии тоже были чудотворны, но действовали слабее.

Роман заставил эмира Эдессы обменять образ на 200 пленных арабов и 12 тысяч серебряных монет. Чтобы эдессцы, почитавшие великую реликвию, не подменили оригинал, он забрал с собой и все копии. Святыню торжественной процессий несли в Константинополь, в каждом городе к ней выходили местные вельможи, епископы и простые жители и воздавали ей царские почести. В самом Константинополе образ встречали толпы народа, и патриарх пронес его по усыпанным цветам улицам, в сопровождении императора и сената. Празднества продолжались три месяца.

При Лакапине на Константинполь напал русский князь Игорь, поразивший византийцев своей жестокостью. Летописец рассказывал, как русские «из пленных одних распинали на крестах, других вколачивали в землю, третьих ставили мишенями и расстреливали из луков. Пленным же из священнического сословия они связали за спиной руки и вгоняли им в головы железные гвозди». Войско Игоря приплыло на лодках, пользуясь тем, что флот ромеев воевал с арабами, но Лакапин поставил на несколько старых кораблей сифоны с «греческим огнем» и разбил врага.

Николая Мистика сменил 16-летний сын Романа Лакапина Феофилакт. Чтобы поставить его на патриарший престол, императору пришлось сместить действовавшего патриарха Трифона, который наотрез отказывался уходить. Тогда митрополит Кесарийский Феофан придумал хитрую уловку: он сказал Трифону, что молва считает совсем его совсем безграмотным, — будто бы он даже не умеет ставить подпись, — и предложил, чтобы опровергнуть клевету, расписаться на пустом листе. Простодушный Трифон поставил свою подпись, и в чистый лист тут же вписали акт об отречении. Патриарха отправили в монастырь, где он умер в заточении.

Феофилакт стал «достойным ответом» Византии плохим папам в Риме. Его патриаршество длилось 23 года, и все это время он проводил время в празднествах и развлечениях, не обращая внимания на церковные дела. Феофилакт открыто продавал церковные должности всем желающим, а во время праздников устраивал шутовские сборища с пьяными плясками и неприличными песенками. Он обожал лошадей и кормил их миндалем и фигами, поил дорогим вином, опрыскивал роскошными духами — все за счет церковной кассы. Однажды, узнав, что его любимая кобыла ожеребилась, он прервал службу и отправился смотреть на жеребенка. Даже умер он, упав с лошади.

Сыновья Романа Лакапина свергли своего отца с престола, но сами были свергнуты сторонниками македонской династии. Наконец, Константин Седьмой, с детства носивший титул императора, в 40 лет стал им на самом деле. Этот был типичный «интеллигент», мягкий, добродушный, любивший книги и свою жену. При нем в Константинополе крестилась русская княгиня Ольга под именем Елены.

Роман Второй и Никифор Фока

Сын Константина Роман Второй остался в истории как мягкотелый правитель, распутник и пьяница. Он женился на дочери трактирщика Феофано (на троне — Анастасия), которая взяла власть над ним самим и надо всей империей. Красивая, энергичная и развратная, Феофано заставила мужа заточить в монастырь собственную мать и пять сестер.

Зато ему повезло с военачальником: у него был талантливый полководец Никифор Фока, прозванный за свои военные успехи «белой смертью сарацинов». Потомственный аристократ, он вел аскетический образ жизни, носил власяницу своего дяди, святого Малеина, спал на голом полу, много постился и мечтал стать монахом. Тем неожиданней был его брак с Феофано, которая избавилась от своего супруга (говорили, что отравила), но не могла удержать власть в одиночку и нуждалась в поддержке авторитетного военачальника. Порочная красавица и пожилой воин, покрытый рубцами и шрамами, заключили брак-договор, возведший Никифора Фоку на трон. Позже на его могиле написали: «Ты победил все, кроме женщины».

Никофор Фока стал императором, монахом и солдатом в одном лице. Он отвоевал у арабов всю Малую Азию, Южную Италию, Кипр, Алеппо и Антиохию, триста лет остававшуюся под владычеством ислама. С болгарами Никифор Фока разобрался руками русского князя Святослава, который еще раньше уничтожил Хазарское царство. На ратное дело император смотрел как на христианский подвиг и хотел, чтобы всех воинов, павших на войне против неверных, объявляли святыми мучениками. Но Церковь этого не приняла.

Никифор Фока основал монашество на горе Афон, отправив туда своего друга и наставника преподобного Афанасия. В то же время, несмотря на свои монашеские симпатии, он запретил создание новых монастырей и передачу им новых земель — так напугало его чрезмерное разрастание монашеских угодий. Вот что он написал в своем указе: «Наблюдая теперь совершающееся в монастырях и других священных домах и замечая явную болезнь (так я называю жадность), которая в них обнаруживается, я не могу придумать, каким врачеванием может быть исправлено зло и каким наказанием я должен заклеймить безмерное любостяжание. Кто из святых отцов учил этому, и каким внушением они следуют, дошедши до такого излишества и такого безумия! Каждый день они стараются приобретать тысячи плефров (примерно 1200 кв. м), строят роскошные здания, разводят превышающие всякое число табуны лошадей, стада волов, верблюдов и другого скота, обращая на это всю заботу своей души, так что монашество уже ничем не отличается от мирской жизни со всеми ее суетными заботами».

Император всеми силами поддерживал армию и для этого душил страну налогами, тяжесть которых усугубили несколько неурожайных лет. Цена на хлеб в стране выросла в восемь раз. Чувствуя враждебность народа, Никифор Фока устроил из императорского дворца крепость, окопав его глубоким рвом. Но настоящая опасность ждала его внутри. Феофано тайно завела нового любовника, тоже прекрасного полководца и друга мужа, красавца Иоанна Цимисхия. Почувствовав что-то неладное, Никифор Фока отстранил Цимисхия и выслал из города.

Тогда Феофано спрятала у себя в спальне двух переодетых в женщин солдат, которые ночью с помощью корзины подняли на стену дворца Цимисхия и его друзей. Вбежав в спальню императора с обнаженными мечами, заговорщики увидели, что постель пуста. Решив, что басилевса предупредили, они уже хотел покинуть комнату, но тут кто-то из евнухов указал им на Никофора Фоку, который, как положено аскету, спал на барсовой шкуре у камина. Цимисхий разбудил его ударом ноги, и император приподнялся на локте, молча глядя на своего друга. Один из сообщников ударил его мечом и рассек голову, но не убил. Тогда раненого Никифора подтащили к царскому креслу, на которое сел Цимисхий; он начал осыпать императора руганью, рвать ему бороду и выбивать зубы рукоятью меча. Никифор только повторял: «Господи помилуй, Богородица помоги». Наконец, ему отрубили голову и показали ее через решетчатое окно гвардейцам, которые тут же признали императором Цимисхия. Обезглавленное тело царя весь день пролежало на снегу.

В свое время Никифору Фоке предсказали, что его убьют вскоре после взятия Антиохии. И действительно, это случилось ровно через полтора месяца, в ночь с 10 на 11 декабря 969 года.

Эпитафия Иоанна Геометра Никифору Фоке

Я подчинил города ассирийцев и всех финикиян,

Я неприступнейший Тарс Риму склонил под ярмо,

Освободил острова, их избавив от варварской власти,

И захватил я большой, славный красой своей Кипр.

Запад, а также Восток бежали пред нашей угрозой,

Высохшей Ливии степь, счастье дарующий Нил.

Пал я в своем же дворце, в своем же покое стал жертвой

Женских предательских рук, вдруг и злосчастен, и слаб.

Были со мной и столица, и войско, и стены двойные —

Истинно, нет ничего призрачней смертных судьбы!

Иоанн Цимисхий

Во главе Церкви в это время стоял патриарх Полиевкт, суровый и решительный предстоятель, не боявшийся перечить басилевсам и наложивший эпитимью на Никифора Фоку за его брак с Феофано. Узнав о насильственной смерти императора, Полиевкт отлучил от Церкви его убийц. Но Цимисхий поклялся, что не участвовал в убийстве, и свалил всю вину на Феофано и своих друзей, назвав их по именам (хронист пишет, что Феофано, узнав об этом, в бешенстве набросилась на любовника и едва не выцарапала ему глаза). Всех заговорщиков, включая Феофано, заточили в монастырь. Кроме того, патриарх потребовал, чтобы Цимисхий отменил закон Никифора Фоки против монастырей, и только после этого венчал его на царство.

Цимисхий любил вино и плотские наслаждения, но полководец из него был не хуже, чем аскет Никифор Фока. Несмотря на маленький рост, он обладал огромной физической мощью, ловкостью и меткостью, мог перепрыгивать через трех лошадей сразу и попадать дротиком в отверстие кольца. Абсолютно бесстрашный и невозмутимый, он всегда бился в первых рядах своих солдат.

Его военные успехи были огромны. Цимисхий занял болгарскую столицу Великий Преслав и разгромил сильную армию Святослава, угрожавшего захватить Константинополь. В решающей битве под Доростолом «росы, стяжавшие среди соседних народов славу постоянных победителей в боях, в яростном порыве устремлялись, ревя как одержимые, на ромеев, а ромеи наступали, используя свой опыт и военное искусство». Только к вечеру император, бросив в бой конницу, оттеснил «скифов» в город и после долгой осады заключил с ним мирный договор. После этой победы Иоанн Цимисхий справил в Константинополе пышный триумф, во время которого шел пешком рядом со своей колесницей, где лежала одежда болгарского царя Бориса, а на ней стояла икона Влахернской Богоматери: именно ей император приписывал свою победу.

На Западе император заключил мир с Оттоном Вторым, отдав ему в жены одну из своих родственниц. Затем он захватил северную Месопотамию, Ливан, Сирию и почти всю Палестину. Взять Иерусалим ему помешала внезапная болезнь — желудочная инфекция, — которая свела его в могилу. Ходили слухи, что его отравил евнух Василий Ноф, занимавшийся поставками провианта в армию и скопивший на этом огромные богатства. Цимисхий сам доверил ему управление внутренними делами империи, но как-то с досадой обронил, что пока он проводит время в походах, их плоды достаются евнуху. Спустя несколько недель после этого он скончался.

В отношении церковных дел его правление было отмечено двумя событиями. Впервые начала взиматься церковная подать, называвшаяся каноникон (она была гораздо меньше десятины на Западе). В это же время римский папа Бонифаций Седьмой бежал в Византию, прихватив с собой папскую казну.

Болгаробойца и святой Владимир

Кода сын Цимисхия Василий в 18 лет взошел на трон, он был изнеженным и избалованным юношей, посвящавшим время только удовольствиям и развлечениям. Но политические события в Византии заставили его быстро повзрослеть. Сразу после его воцарения в стране вспыхнули мятежи: два самых крупных полководца, Варда Фока и Варда Склир, восстали против басилевса и захватили практически всю империю. Зажатый в эти двойные клещи и почти лишенный армии, Василий решился на отчаянный шаг: он обратился за помощью к русскому князю Владимиру, пообещав ему руку своей родной сестры Анны. Это было беспрецедентное решение: до сих пор «багрянородные» принцессы императорского рода никогда не выходили замуж за варваров. Даже лучшие правители Запада, Карл Великий и Оттон Первый, получили отказ. Владимир согласился на этот союз и прислал около 6 тысяч человек, которые вместе с оставшимися верными Василию отрядами сумели отразить армию мятежников.

Когда дело было сделано, Василий попытался отказаться от своего обещания, но Владимир захватил Херсонес и силой вынудил императора выполнить условия договора. Анне пришлось отправиться в дикую языческую Русь, к князю россов и fornicator maximus, «великому распутнику», как называл его немецкий хронист Титмар Мезенбургский. В русской летописи на эту тему говорится более подробно: «Был же Владимир побеждён похотью, и были у него жёны, а наложниц было у него 300 в Вышгороде, 300 в Белгороде и 200 на Берестове. И был он ненасытен в блуде, приводя к себе замужних женщин и растляя девиц». Но переход в христианство произвел в князе чудесную перемену: крестившись под именем Василия (в честь императора), он отпустил своих жен, стал вести благочестивую и целомудренную жизнь и занялся благотворительностью. В Киеве при его правлении каждое воскресенье устраивались бесплатные пиры для всего народа: на улицах стояли открытые телеги с едой и питьем, к которым мог подходить любой желающий, а из казны щедро раздавались деньги. Для Руси это был переломный момент: Владимир не только крестился сам, но и крестил свою дружину, а потом и всех своих подданных, распространив православие далеко на север. Русская церковь стала митрополией под управлением константинопольского патриархата.

Борьба с мятежами и восстаниями заняла у Василия Второго 13 лет. Это ожесточило его характер, сделало мрачным и суровым, «твердым как кремень», по выражению историка Михаила Пселла. Он так никогда и не женился, не имел друзей и советников и правил страной единолично. Почти всю жизнь он провел на войне, и в Константинополе оказывался только проездом, переезжая с одного фронта на другой. Прозвище Болгаробойца он получил за победу над болгарским царем Самуилом. Взяв в сражении 15 тысяч пленников, Василий приказал их ослепить, но оставить один глаз каждому сотому воину, чтобы они могли как поводыри довести их до дома. Когда Самуил увидел эту огромную процессию слепых, когда-то бывших его армией, у него разорвалось сердце (по другой версии, он отравился с горя).

Историки считают Василия Второго одним из лучших византийских правителей наравне с Ираклием. Но крестоносцы, захватив в 1204 году Константинополь, обошлись с ним неуважительно: выкопав из могилы останки императора, они надругались над его телом. Только через 60 лет византийцы среди развалин храма обнаружили останки басилевса со вставленным в челюсти свистком и вложенной в руки волынкой.

Зоя и ее мужья

Василий оставил богатую и процветавшую страну, занимавшую огромную территорию от Дуная до Евфрата. Это был высший пик развития империи, после которой она начала клониться к своему упадку. После смерти Болгаробойцы на троне за 66 лет сменилось 14 императоров, один хуже другого.

У Василия не было сыновей, только родной брат — Константин Восьмой. Это был настолько ничтожный правитель, что византийские историки смогли похвалить его лишь за одно качество — он не мешал Василию управлять страной. После смерти Константина власть перешла к его дочерям Зое и Феодоре. Зоя несколько раз выходила замуж, причем каждый ее новый муж становился императором.

Первым был слабый безвольный Роман Аргира, странный старик-мечтатель, который хотел отправить экспедицию за Геракловы столбы (то есть Гибралтар), чтобы ловить там огромных рыб и кормить ими византийцев. Зоя изменяла ему с молодым красавцем Михаилом и, видимо, постепенно травила мужа, который уже при жизни выглядел как живой мертвец. Все в Константинополе знали о ее романе, тем более, что она и не пыталась его скрыть: придворные не раз заставали их вместе в постели, и если Михаил краснел и смущался, то Зоя только смеялась и целовала своего возлюбленного, хвастаясь тем, что они только что предавались сладчайшим любовным наслаждениям.

Романа еще не успели похоронить, когда Зоя обвенчалась с Михаилом Четвертым. Правитель из него вышел неудачный. Он страдал эпилепсией и часто во время приемов закатывал глаза и начинал трястись; тогда специально обученные слуги задергивали вокруг него занавески, чтобы гости не были свидетелями приступа. Умер Михаил от водянки, но незадолго до своей смерти нашел в себе силы возглавить поход против мятежных болгар и успешно его завершить. «Видел его и я; он трясся на коне, как покойник на катафалке, а его пальцы, державшие поводья, были как у гиганта — толщиной и величиной в руку, — писал Михаил Пселл. — Так он показал ромеям, что воля может поднять и мертвых».

Овдовевшая Зоя усыновила племянника мужа, тоже Михаила, ставшего новым императором Михаилом Пятым по кличке Калафат (то есть «конопатчик», по профессии отца). Как ни плохи были два предыдущих басилевса, этот оказался еще хуже. Михаил люто ненавидел своих родных: по словам Пселла, его бы ничуть не тронуло, если бы всех его родственников накрыло одной волной. Он убил несколько своих дядьев, отправил в ссылку других и, наконец, попытался свергнуть саму Зою. Калафат сослал ее на Принцевы острова и заставил постричься в монахини, но когда об этом узнали в Константинополе, в городе вспыхнул бунт. Михаил Пятый пытался скрыться в Студийском монастыре, но его силой оторвали от алтаря, вытащили на улицу и ослепили. Умер он в ссылке на острове Хиос, всеми брошенный и забытый; даже время его смерти неизвестно.

Третьим мужем Зои стал Константин Девятый Мономах, добродушный и обаятельный бездельник, довершивший развал страны. Константин никого не казнил и не преследовал, не имел никакой охраны, а двери его комнат всегда были открыты настежь. По характеру он был прекрасный человек, отличался щедростью и состраданием и не раз повторял слова римского императора Тита, что не был царем в тот день, когда не сделал ни одного доброго дела. При нем снова расцвели науки, в Константинополе был открыт юридический лицей, куда брали учеников всех сословий. Но страну сотрясали мятежи, казна пустела, армия слабела, а враги наступали со всех сторон. На западе отпала Сербия, с севера устраивали набеги печенеги, доходившие до стен столицы, а с востока надвигался новый опасный враг — турки-сельджуки.

При Константине Мономахе патриархом стал Михаил Кируларий, сыгравший одну из главных ролей в окончательном расколе Церкви.

Секрет вечной молодости

Когда Зоя овдовела второй раз, ей было уже 64 года, но ее кожа выглядела абсолютно свежей благодаря особым косметическим рецептам, которые она разрабатывала и готовила в своих покоях. Спальня царицы больше напоминала алхимическую лабораторию, где постоянно кипела работа и от работавших горнов стоял такой жар, что его с трудом выносили все, кроме самой Зои. Но результаты этих усилий были поразительны. Михаил Пселл писал, что прожитые годы не оставили на императрице никакого следа: «Тот, кто стал бы любоваться соразмерностью частей ее тела, не зная на кого смотрит, мог бы счесть ее совсем юной: кожа ее не увяла, но везде была гладкой, натянутой и без единой морщины». Ее возраст выдавали только дрожь в руках и согнутая спина.

Глава третья. Окончательный разрыв

Церкви перед расколом

В разрыве, произошедшим между церквями в XI веке, совершенно очевидна вина не только Запада, но и Востока. На протяжении многих столетий восточная церковь потворствовала Риму своим бездействием, попустительством и близорукостью. Полностью уйдя в собственные догматические споры, в Константинополе словно не замечали, что происходит на Западе. Церковная жизнь латинян не входила в сферу интересов византийцев, они в нее не вмешивались, ничего о ней не знали и не хотели знать. Во время пелагианских споров сторонники Пелагия пытались заручиться поддержкой Востока против папы, но не встретили там никакого сочувствия. Церкви Галлии и Африки долго боролись с папством, но ни разу не получили поддержки со стороны Востока. Западные христиане привыкли считать, что все вопросы решаются только в Риме, а ромеи остаются в стороне. Своим безразличием восточная церковь укрепляла папскую власть.

Рим, наоборот, активно вмешивался в восточные споры и шаг за шагом завоевывал свои права. Претензии пап обнаружились очень рано, но в Византии на них не обращали внимания. Рим неоднократно ясно и четко говорил, что претендует на высшую власть в Церкви, но не получал не только твердого отпора, но даже серьезного интереса: все тонуло в каком-то болоте. Пока папы настойчиво и упорно проталкивали свою мысль, а на Востоке извинялись, заискивали и уклонялись. В папском Риме молчание Востока воспринималось как знак согласия. Когда восточная церковь, наконец, опомнилась, было уже поздно: Запад стал единым целым, а авторитет пап — вековой традицией. До разделения церквей остался один шаг.

Расколу способствовали и внешние условия, сложившиеся в Церкви. Рим объединил практически всю западную империю. Это была огромная территория, замкнутая на собственных интересах. Там проходили свои соборы, решались местные вопросы. На Востоке церковь была раздроблена на несколько патриархий, и Константинополь постепенно терял над ними контроль, не только из-за церковных, но и политических причин. Завоевание Египта и Сирии арабами, нашествие турок, несторианские и монофизитские расколы оторвали от восточной церкви миллионы верующих. Она все больше слабела, тогда как западная церковь — крепла.

Однако, слабея, восточная церковь консолидировалась. Постепенно епископ Константинополя стал на Востоке таким же папой, как епископ Рима на Западе. Отпадение Александрии и Антиохия сделало константинопольского архиерея единственным патриархом. Вся власть надо восточной церковью сосредоточилась в его руках, так же, как вся власть над западной — в руках папы. В «Исагоге», созданном при Василии Первом, о патриархе говорилось как об «одушевленном образе Христове, в себе самом являющем истину», — это очень похоже на то, как думали и говорили о себе папы. Патриарх почитался главой Церкви, как и царь — главой государства. Запад и Восток образовали две замкнутые и самостоятельные половины, каждая со своим государем и своим папой. Оставалось только оформить это разделение.

Накануне

После Фотия отношения между западной и восточными церквями были случайными и эпизодическими. В 1009 году папой стал священник Петр Боккадипорко. Из скромности он не захотел взять имя Петра Второго и назвался Сергием Четвертым, введя обычай менять имя при избрании на римскую кафедру. В своем послании к Церквям Сергий включил в Символ веры филиокве, ставшее для Запада традиционным и привычным. В Константинополе немедленно вычеркнули Сергия из диптихов, и больше ни один римский папа никогда там не появлялся.

При Василии Болгаробойце и патриархе Евстафии возник проект разделения церковной власти между римским папой и константинопольским патриархом. В Рим к папе Иоанну Девятнадцатому было направлено посольство с предложением сделать римского понтифика главой западной церкви, а греческого патриарха — восточной. Это был разумный выход, и Иоанн уже склонялся с соглашению, но протесты клюнийских монахов заставили его передумать. Было решено, что, в отличие от земных царств, «владение святого Петра неделимо» и в мире не может существовать два вселенских первосвященника.

В начале XI века интересы западной и восточной церквей пересеклись в южной Италии, отобранной у Рима еще Львом Исавром. Энергичный папа Лев Девятый старался восстановить здесь свое влияние. Под его влиянием во многих греческих храмах Италии Евхаристию стали совершать по западному образцу, на пресном хлебе. Греков это возмущало. Во времена ранней Церкви и первых пап подобный вопрос, скорей всего, решился бы мирно, в духе любви и терпимости, как это было с разногласиями по поводу дня празднования Пасхи. Но в XI веке атмосфера в Церкви стала уже совсем другой.

Лев Девятый неустанно боролся за чистоту церковной жизни и прилагал много сил, разъезжая по епархиям Европы и снимая плохих епископов. В миру его звали Бруно Эгисхейм-Дагбургский, он был епископом Тулльским и приходился родственником германскому императору Генриху Третьему. Когда Генрих решил сделать его патриархом, Лев долго отказывался и согласился лишь при условии, что его назначение одобрит римский клир и что в помощь ему дадут его друга и соратника, клюнийского монаха Гильдебранда. В Рим оба, папа и монах, пришли с видом кающихся грешников: босиком, облачившись во власяницы и посыпав голову пеплом.

Лев и Гильдебранд были убеждены, что во главе Церкви должен стоять только один, никому не подвластный и непогрешимый владыка, святой праведник, наделенный мистической властью апостола Петра. Гильдебранд написал специальный трактат «Dictatus papae» («Папский диктат»), где эта идея была выражена просто и ясно. «Только римский первосвященник может быть называем вселенским. Его имя едино в мире. Только он может низлагать епископов и вновь возвращать им сан. Только он может издавать новые законы, соединять или делить епархии. Без его повеления никакой собор не может называться всеобщим. Он не может быть судим никем. Никто не может осудить того, кто апеллирует на приговор к апостольскому престолу. Важные дела каждой церкви должны подлежать его решению. Римская церковь никогда не ошибалась и никогда не впадет в ошибку. Римский первосвященник имеет право низлагать императоров. Он может освобождать подданных от клятвы верности неправедным государям».

Оба соратника, Лев и Гильдебранд, старались соответствовать этому идеалу. В Реймсе Лев поставил в алтаре гроб с мощами святого Ремигия, крестившего первого короля франков Хлодвига, и заставил каждого епископа поклясться, что тот не виновен в симонии. Папа пытался защищать простых христиан от притеснений феодалов. Особое внимание он уделял южной Италии, все еще находившейся под юрисдикцией Византии и страдавшей от набегов норманнов. В конце концов, Лев собрал армию и пошел воевать с захватчиками, но в битве при Чивиате (1053) потерпел поражение и попал в плен.

Как раз в это время из Константинополя пришло послание, которое послужило началом к решающему конфликту.

Кируларий и его переписка с папой

Начало делу положил патриарх Михаил Кируларий, возглавлявший Константинопольскую церковь. Он происходил из знатной семьи, но за участие в заговоре против Михаила Четвертого был насильно пострижен в монахи. Имея хорошее образование и твердый характер, он понравился Константину Мономаху, и царь решил сделать его патриархом.

Современники описывали Кирулария как практичного, умного, честного, но упрямого и злопамятного человека. Подобно папе Льву, свое патриаршество он ставил выше императорского трона и часто конфликтовал с басилевсами, настаивая на том, что небесная власть выше земной. Он не побоялся защитить главаря мятежников Льва Торника, восставшего против Константина Мономаха. Но когда сам Мономах, всеми покинутый, умирал в одиночестве, патриарх до последней минуты оставался у смертного одра и старался его утешить.

Кируларий тоже ревностно заботился о чистоте веры и боролся со всеми уклонениями как в обрядовой, так и в вероучительной сфере христианства. К Римской церкви он относился резко отрицательно и, возможно, заранее подготовил ничем не спровоцированный конфликт, улучшив момент, когда дела у Рима были особенно плохи.

Поводом послужил западный обычай совершать Евхаристию на пресном хлебе — опресноках (по-гречески он назывался «азима»), а не квасном («артос»). Такой же обычай существовал в некоторых восточных церквях, например, в Армянской, и все шире распространялся в южных районах Италии, где было сильно влияние Рима. Эта незначительная, казалось бы, деталь, толковалась богословами в очень широком смысле и влекла за собой длинную цепочку взаимных обвинений, которыми издавна обменивались Рим и Константинополь.

Кируларий решил положить этому конец. Он отлучил от Церкви византийского правителя южной Италии Аргира за то, что тот допустил причащение на опресноках, и закрыл в Константинополе все латинские храмы и монастыри, которые посещали послы, путешественники, купцы и норманны-гвардейцы. В одном из храмов уполномоченный патриарха даже опрокинул блюда с хлебом причастия и растоптал ногами — на том основании, что пресный хлеб не может быть даром евхаристии.

Об обычаях латинян

Из письма Кирулария Петру Антиохийскому. «Не только они принимают людей, которые вкушают пресный хлеб, но и иногда и сами совершают Божественные Тайны с опресноками. Кроме того, они запрещают брак священников: женатые не могут получать достоинство священства, но те, кто стремятся к рукоположению, должны оставаться безбрачными. Два брата могут жениться на двух сестрах. Епископы носят перстни на пальцах, как будто бы они берут себе в жены церкви; они утверждают, что носят их как залог. Они принимают участие в сражениях и оскверняют свои руки в крови: они отнимают у других душу и теряют собственную. До нас дошли слухи, что во время святого крещения они крестят одним погружением, призывая имя Отца и Сына и Святого Духа. Более того, они наполняют рты новокрещаемых солью. Они запрещают почитание мощей святых, а некоторые из них исключают почитание святых образов. Они не почитают среди святых наших великих святых отцов, учителей и святителей — я имею в виду Григория Богослова, великого Василия и божественного Златоуста — и не принимают их учение во всей его полноте…»

Одновременно Кируларий поручил болгарскому архиепископу Льву Орхидскому написать послание против латинян. В нем упоминались некоторые отступления от церковных правил: пост в субботу, поедание удавлены и, конечно, Евхаристия на опресноках. Пресный хлеб, писал архиепископ, «ничем не отличается от бездушного камня и кирпичной глины», а квасной хлеб «жив, одушевлен и дает теплоту». Употребление опресноков — пережиток иудейства и не подобает христианам, сменившим древнее еврейское священство на новое, по «чину Мелхиседекову» (Мелхиседек — ветхозаветный священник, считавшийся прообразом Христа). Письмо было написано с уточненной византийской вежливостью: перечисленные заблуждения объявлялись происками варваров и иудеев, папа Лев именовался «самым почтеннейшим», а франки «людьми Божьими», — но суть дела от этого не менялась. Греческое коварство проявилось и в том, что послание было направлено не самому папе, а одному из его епископов, Иоанну Транийскому, с тем, чтобы тот сам довел его до сведения других епископов и священников, включая «достопочтеннейшего папу». Кардинал Гумберт, правая рука папы, перевел письмо на латинский и показал его Льву, находившемуся в плену у норманнов.

Лев написал длинный ответ Кируларию, требуя уважения к первопрестольной Церкви. «Вот уже почти 1020 лет прошло с тех пор, как пострадал Спаситель, и неужели вы думаете, что только теперь от вас Римская церковь должна учиться, как совершать Евхаристию?» Он снова перечислил все причины, по которым римский епископ является непререкаемым авторитетом и главой христиан. «Никто не может отрицать, — заключал папа, — что как крюком управляется вся дверь, так Петром и его преемниками определяется порядок и устройство всей Церкви. И как крюк водит и отводит дверь, сам оставаясь неподвижным, так и Петр и его преемники имеют право свободно произносить суд о всякой Церкви, и никто отнюдь не должен возмущать или колебать их состояния; ибо высшая кафедра ни от кого не судится». Упоминался здесь и поддельный «дар Константина», благодаря которому папы якобы стали не только первосвященниками, но и царями. Что касается Константинопольской церкви, то, по мнению Льва, она запятнала себя ересями, непослушанием папе и избранием в патриархи женщины. Сама по себе она ни имела бы никакого авторитета и никаких прав, если бы Римская церковь, как чадолюбивая мать, не поставила бы ее на второе место.

Восточная папесса

Параллельно легенде о папессе Иоанне на Западе существовала история о женщине-патриархе на Востоке. В Салернской хронике рассказано, что один константинопольский патриарх, любившийся свою племянницу, держал ее у себя под видом евнуха. Перед смертью он назначил ее своим преемником, и она в мужском обличье заняла патриарший престол. Но дьявол рассказал об этом беневентскому князю Арихиду, тот написал письмо в Константинополь, и обманщица была разоблачена.

Читайте в ПРИЛОЖЕНИИ: Подделка тысячелетия — «Дар Константина»

Гумберт в Константинополе

Несмотря на эти трения, ни Лев, ни император Мономах не хотели всерьез ссориться друг с другом. Норманны в лице могущественного Робера Гискара, захватившего Сицилию и часть Италии, были опасным врагом как для Запада, так и для Востока. Папа решил уладить разногласия с Византией и, списавшись с Мономахом, отправил в Константинополь делегацию во главе с кардиналом Гумбертом.

Трудно было найти менее подходящую кандидатуру для ведения мирных переговоров. Гумберт имел гордый и вспыльчивый характер, сдобренный изрядной долей высокомерия и чем-то напоминавший натуру самого Кирулария. «Это был человек в высшей степени страстный, охотник до распрей, и притом истый поборник преимуществ Римской кафедры», — описывал его хронист. Уроженец Бургундии, он с детства воспитывался в монастыре, получил хорошее образование и сделал быструю церковную карьеру, став вначале архиепископом Сицилии, а затем кардиналом и епископом Сильва-Кандидским. Гумберт был ближайшим советником папы Льва и принадлежал к партии церковных реформаторов, в которую входили друг папы Гильдебранд и многие авторитетные епископы, связанные с клюнийской конгрегацией.

Кардинал оказался в городе Трани как раз в тот момент, когда местный епископ Иоанн получил послание от Льва Охридского. Гумберт активно участвовал в переписке Рима с представителями восточной церкви и императором Константином Мономахом. Особенно острой была его полемика с игуменом Студийского монастыря Никитой Стифатом, которую оба вели напористо и грубо, в оскорбительном тоне и не стесняясь в выражениях. Гумберт говорил, что монах Стифат занимается не своим делом и вместо того, чтобы умерщвлять плоть в монастыре, лает, подобно псу, на Римскую церковь. Это не монах, а Эпикур, ему место не в монастыре, а в публичном доме. Речь кардинала пестрила такими выражениями, как «собака», «циник», «глупец», «проклятый», «знаменосец чумного учения и дьявольского внушения», «ты глупей осла» и «молчи, дурак».

В начале 1054 года Гумберт по поручению папы отправился в Константинополь во главе посольства, в которое помимо него входили два высокопоставленных лица: епископ Петр Амальфийский и диакон-кардинал Фридрих Лотарингский. Они везли с собой два письма от папы: одно, почтительное и сравнительно мягкое, для императора, и второе, грубое и резкое, для патриарха. Мономаху папа писал с похвалой, сравнивая его с Константином Великим, но открыто ругал патриарха и предупреждал, что если тот останется на кафедре, папа порвет с ним отношения. «Если патриарх пребудет упорен, т. е. не подчинится папской воле, то невозможен будет мир между нами». Самого Кирулария папа попросту отчитывал, обвиняя его в гордыне и желании захватить власть над восточной церковью, вместо того, чтобы смиренно подчиниться Риму. «Римская церковь такова, что если какая-либо нация на земле по гордости не согласна с ней в чем-либо, то подобная церковь перестает называться и считаться церковью, — она ничто. Это будет уже какое-то сборище еретиков, собрание схизматиков, синагога сатаны». Никакого намека на возможность компромисса здесь не было: либо признавай власть папы, либо будь схизматиком и еретиком.

Когда трое легатов прибыли в Константинополь, Мономах принял их с почетом и поселил в императорском дворце. Отношение басилевса к посланцам Льва было дружелюбным и благосклонным: он ожидал быстрого разрешения всех вопросов и установления взаимовыгодного союза с Римской церковью. Легатам был устроен торжественный прием у императора, на котором присутствовал и Кируларий. Позже патриарх рассказывал, что был неприятно поражен гордым и надменным видом латинян, которые не только ему не поклонились, но даже не посмотрели в его сторону. Еще хуже они вели себя на приеме у самого патриарха в Студийском монастыре: Гумберт просто молча сунул ему письмо папы и удалился.

Прочитав письмо, Кируларий заподозрил — реально или для виду, — что оно поддельное и что печати на нем нарушены. Он прекратил общение с легатами, объявив их самозванцами, которые сами написали письма и прибыли без ведома папы. Положение стало еще более двусмысленным, когда до Константинополя дошло известие, что папа Лев Девятый умер. Этим легаты лишались своих полномочий, поскольку не могли представлять покойного папу, а новый, Виктор Второй, был избран только через год.

Но Константина Мономаха, несмотря ни на что, продолжала преследовать идея союза с Римом. Он был готов даже созвать собор в Константинополе и отлучить Кирулария, чтобы восстановить мир с Западной церковью. Его останавливал только страх, что это может вызвать возмущение в церкви и среди народа. Стараясь смягчить напряжение, Мономах устроил диспут в Студийском монастыре, на который пригласил Гумберта и его давнего противника Никиту Стифата. По словам самого Гумберта, Никита признал свою неправоту и сжег написанное им сочинение против латинян.

Однако дело не двигалось с мертвой точки. Кируларий продолжал игнорировать послов, и раздраженный Гумберт решил действовать. «И вот папские легаты, — сообщал епископ Арсений, — наскучив сопротивлением патриарха, как они говорили, решаются на самый наглый поступок. 15 июля они вошли в Софийскую церковь и, когда клир готовился к служению в третий час дня в субботу, положили на главный престол грамоту отлучения на виду присутствующих клира и народа». В присутствии стоявших здесь же императора и патриарха они объявили анафему всякому, «кто упорно станет противиться вере святого римского и апостольского престола и его жертвоприношению».

В храме началось замешательство. Иподиаконы попытались вернуть грамоту легатам, но те отказались и вышли из храма, отряхнув прах со своих ног и возгласив напоследок: «Пусть судит Бог»! Бумага оказалась на полу, кто-то ее поднял, документ стал ходить по рукам и, наконец, попал к патриарху, который распорядился перевести его на греческий язык и представить императору.

Константин Мономах не нашел ничего лучше, как возложить вину, во-первых, на переводчиков грамоты, и во-вторых, на иноземных противников Византии и их местных приспешников, которых он назвал «партией Аргира». «Что касается иноземцев, то над ними не имеем власти; виновных же после наказания отправляем к вашему святейшеству, дабы чрез них и другие научились, как опасна подобная болтовня. Грамоту же после анафематствования тем, кто принимал участие в совете, кто писал и возлагал на престол и кто имел хотя бы маленькое сведение об этом, сжечь публично. Царство мое (так именовал сам себя император) отдало приказ заключить под стражу вестарха, зятя Аргира, и веста, его сына, дабы они, содержась в темнице, испытали мучения за это дело». Вопреки распоряжению басилевса, грамота была не сожжена, а помещена в архив, и текст ее сохранился до сих пор.

Легаты уже отчалили от берега, когда патриарх неожиданно попросил их вернуться и встретиться для беседы. Снова забрезжила возможность примирения. Легаты вернулись в Константинополь, но обещанная встреча не состоялась по неизвестным причинам. Говорили, что послы потребовали присутствия императора в сопровождении охраны, а Кирулария это испугало, потому что он боялся гнева Мономаха. И легаты снова уплыли.

Через пять дней Кируларий созвал небольшой собор из двух архиепископов, 12 митрополитов и 7 епископов. Все три легата были отлучены за «недостойное поведение в храме». О филиокве и целибате на соборе только упоминалось как о достойной сожаления практике, которой придерживаются некоторые из латинских церквей.

Читайте в ПРИЛОЖЕНИИ: Грамота отлучения

Заключение

Так произошел окончательный раздел Церквей. Ни тема папской власти, ни вопрос о филиокве, важнейший с точки зрения догматики, при этом даже не были затронуты. В конце концов, стало уже неважно, что разделяет обе стороны: противники искали только повод, чтобы излить взаимное раздражение и недовольство. Полемика между латинянами и греками велась мелочно и ожесточенно, с пристрастным выискиванием взаимных слабостей и недостатков. Спорящие не только не смягчали разногласий, но нарочно раздували их, придираясь к каждой обрядовой тонкости, к каждому уклонению от церковного обычая, с видом ревностного благочестия возводя их чуть ли не в отступление от веры. В посланиях патриархов и епископов длинной чередой шли списки взаимных обвинений и претензий, где смешивалось все — мелкое и крупное, важное и неважное. Первенство пап упоминалось в одном ряду с бритьем бород, филиокве — с постом в субботу. Сочинялись целые богословские трактаты, почему хлеб Евхаристии должен быть квасным, а не пресным, хотя все эти обоснования придумывались задним числом, вдогонку к уже сложившейся традиции, происхождение которой затерялось в истории и стало непонятным, но священным.

Раздавались и голоса здравого смысла, но к ним мало кто прислушивался. Например, Петр Антиохийский в ответ на письмо Кирулария, где тот громил латинян, писал, что христиане должны «всячески склоняться к миру и братской любви», особенно там, где это не грозит опасностью для основ веры. Латинян надо признавать своими братьями, даже если они в чем-то ошибаются, ведь в главном они мыслят так же, как и мы. Петр считал, что многое из того, что перечислял Кируларий, маловажно, а во многом (например, в поедании удавленины) восточные христиане повинны не меньше западных: как же мы можем осуждать у других то, что терпим у себя? Единственно важный вопрос, о котором, по его мнению, стоило спорить, это филиокве, остальное несущественно или безразлично. В конце концов, христиане должны объединяться не по обычаям, которые могут быть различны, а по духу. В заключение Петр предупреждал, что не стоит обращаться с западной церковью слишком жестко, это может привести к еще большему разрыву. «Увещаю и твое боголепное блаженство принять мою мысль, чтобы, всего требуя, не потерять всего».

Мягкая позиция патриарха Петра у многих вызывала раздражение: она казалась недостатком христианской ревности, для которой не должно существовать мелочей. Ее старались объяснить тем, что Петр и сам человек невоздержанный и слабый. Появились анекдоты, где он изображался страстным любителем мяса, который даже в патриаршестве не мог отказаться «от мясца» и выпрашивал у императора разрешения есть его вопреки всем правилам, а когда это не удалось, услаждался хотя бы его запахом. «Не потерпим патриарха-мясоеда», — будто бы возмущались подчиненные ему епископы. Правда, и у Петра находились свои сторонники, например, знаменитый богослов и экзегет Феофилакт Болгарский. В ответ на просьбу одного диакона составить краткий список «бесчисленных» заблуждений латинян он заметил, что восточные христиане достойны большего осуждения за ожесточение против западных, чем западные — за сами эти заблуждения. Не следует впадать в мелочность, призывал он, и видеть преступления в западных обычаях, которые частично произошли из благочестия, а частично — из снисходительности к человеческим слабостям. Только в филиокве Фефилакт видел серьезный проступок латинян, за который, по его словам, им «придется гореть в аду».

Но самым удивительным в истории разрыва XI века было то, что формально никакого разделения церквей не произошло. Латиняне анафемствовали только Кирулария и его приближенных, а созванный патриархом собор — только папских легатов, которых к тому же объявили самозванцами, не представлявшими на деле Римскую церковь. Незначительность этого события подчеркивалось тем, что папы в это время не было в живых и легаты не имели полномочий действовать от его имени. Подобных случаев бывало уже множество, но рано или поздно они как-то утрясались, и о них забывали.

Казалось бы, можно было ожидать, что и на этот раз произойдет то же самое. На ссору в Константинополе почти не обратили внимания ни на Западе, ни на Востоке, сочтя ее временной размолвкой. Уже упомянутый Петр Антиохийский писал: «Они наши братья, хотя, по грубости и неведению часто уклоняются от того, что прилично, следуя своей воле… Я выскажу свою мысль прямо: если они исправятся относительно прибавления к символу (то есть филиокве), то я не искал бы от них ничего более, оставляя безразличным в числе других и вопросы об опресноках». Кардинал Фридрих Лотарингский также не одобрял разрыва и, став папой Стефаном Девятым, пытался исправить случившееся при Гумберте. Византийские императоры не раз проводили в Константинополе соборы и диспуты, уговаривая патриархов примириться с Римом.

Но все эти попытки ни к чему не привели. Ни латинская, ни греческая церкви не испытывали внутренней тяги к воссоединению. Сложившееся положение всех устраивало, потому что на деле две половинки христианского общества уже давно жили отдельно друг от друга. Каждая занималась своими проблемами, не заботясь о другой и не нуждаясь в ней. Благодаря этому безразличию иногда казалось, что никакого разделения не случилось, что все идет по-прежнему, а случайное недоразумение не имеет значения. Римских пап продолжали иногда поминать в некоторых восточных церквях, изредка проводились совместные богослужения, а западные святые попадали в православные святцы.

Но постепенно разрыв стал привычкой, потом правилом и, наконец, традицией. В XIII веке, когда Михаил Пятый Палеолог поставил вопрос о соединении Церквей, патриарх Иосиф сослался на собор Кирулария как на вселенский и потребовал соблюдения его решений. Первые крестовые походы, реально столкнувшие Запад и Восток лицом к лицу, подкрепили теорию практикой. К этому времени греки и латиняне уже так ненавидели друг друга, что предпочитали заключать союз с арабами и турками, а не между собой. Ромеи заявляли, что готовы скорей пойти под иго «агарян», то есть мусульман, чем иметь дело с латинянами, от которых «смердит нечестием». Поход 1202–1204 годов, когда крестоносцы обратили свое оружие против византийцев и разграбили их столицу, залив кровью улицы города, выглядел естественным итогом этих отношений и никого уже не удивил.

Последний проблеск возможности воссоединения Церквей промелькнул накануне взятия Константинополя турками-османами. Силы были уже слишком неравны и речь могла идти только об унии, то есть поглощении восточной церкви западной. Из осажденной столицы Константин XI Палеолог в отчаянии звал на помощь Рим и был готов на все, чтобы спасти империю. Но византийский клир в последний раз собрался с силами и отстоял чистоту веры ценой собственной гибели. После этого православное христианство почти целиком переместилось в Россию, такую далекую и такую нецивилизованную в глазах Запада, что о православии практически забыли на несколько веков. Расстановка сил в Европе была уже другой и формировала новую церковную историю, рассмотрение которой не входит в рамки этой книги.

Приложение

Исторические и богословские дополнения

К Книге I

Глава первая, «Новая коллегия». Иудейский храм

Храм в Иерусалиме напоминал скорее крепость: он стоял на высокой горе, со всех сторон окруженной мощными стенами 30-метровой высоты, ворота которых постоянно охранялись иудейскими священниками — левитами. Внутри этих стен находился большой архитектурный комплекс с залами и крытыми галереями, где прогуливались жители города. Широкая лестница вела к верхнему ярусу горы, на которой находился собственно храм. Язычникам запрещалось идти дальше первого внешнего двора, отделенного от храма решеткой: висевшие здесь таблички на греческом и латинском языке предупреждали, что всякий нарушивший запрет карается смертью. За внешним двором находился второй, куда допускались все евреи, а за ним — третий, предназначенный только для священников.

Во внутренние помещения храма можно было попасть только после специального обряда очищения. Храм состоял из двух помещений: притвора и святилища. В притворе хранились дары, принесенные иудеями со всех концов света: их раскладывали на столах и подвешивали на золотых цепях. Особенное восхищение вызывал золотой виноградник с искусно вырезанными гроздьями и листьями. В святилище стояла менора — золотой подсвечник с семью рожками, горевший до утра всю ночь, а на деревянном столе, покрытым листовым золотом, и на соседних полках в золотых формах лежали двенадцать ритуальных «хлебов предложения», которые менялись каждую субботу. За особым занавесом находилась Святая Святых, где когда-то хранился Ковчег со скрижалями Ветхого Завета, а позже стоял просто высокий камень. Все помещение было выложено драгоценной мозаикой из самоцветов и обшито кедром. Входить в него мог только первосвященник в Судный день (Йом Кипур), чтобы совершить искупительную жертву за народ.

Храм имел роскошные двухстворчатые двери, а его крышу украшали острые золотые шпили, чтобы на нее не могли садиться птицы. «Покрытый со всех сторон тяжелыми золотыми листами, — писал историк Иосиф Флавий, — он блистал на утреннем солнце ярким огненным блеском, ослепительным для глаз, как солнечный луч. Чужим, прибывавшим на поклонение в Иерусалим, он издали казался покрытым снегом, ибо там, где он не был позолочен, он был ослепительно бел».

От всего этого теперь остался лишь небольшой участок стены, известный как Западная стена или «Стена плача».

К Книге II

Глава первая, «Критика язычества». Аполлоний Тианский, маг и чудотворец

Во II веке язычество сделало попытку создать своего героя и пророка, похожего на Христа, но больше подходившего для римлян. Это был Аполлоний Тианский, полулегендарный мудрец и чудотворец, описанный в книге Флавия Филострата «Жизнь Аполлония Тианского».

В биографии Филострата Аполлоний изображен как последователь Пифагора, ученик брахманов и халдейских магов, посвященный в орфические таинства. Родившись примерно в одно время с Иисусом, он долго странствовал по всей империи, ведя жизнь строгого аскета, исцеляя больных и предсказывая будущее. В личности и жизни Аполлония все было гармонично: внешность, одежда, движения, слова, поступки; он изъяснялся благородным и изящным языком, достойным римского ритора. Достаточно сравнить его изысканную манеру речи с емкими и краткими притчами Иисуса: «Если кто-то говорит, что он мой ученик, то пусть он добавит, что воздерживается от посещения бань, не убивает живых существ, не ест мяса, свободен от зависти, злобы, клеветы и враждебных чувств, а его имя вписано среди тех, кто завоевал свою свободу».

Учение Аполлония сводилось к тому, что Бог — совершенство и чистота, физически олицетворенная в солнце, а человек — божественное существо, которое приближается к Богу через познание и добродетель. Некоторые римские философы находили между Аполлонием и Иисусом много общего и считали, что их учения можно объединить или хотя бы примирить. Язычников гораздо больше устраивал рафинированный Аполлоний, впитавший в себя всю античную культуру и соединивший ее с экзотической восточной мудростью и новым мистицизмом. Он не разрушал полностью римские представления о мире, как делал Иисус, а скорее дополнял его и развивал. Принять христианство было страшно, потому что это означало полный отказ от прошлого; принять аполлонийство было безопасно, поскольку оно ни к чему особенному не обязывало. Не случайно для создания мифа об Аполлонии была выбрана чисто литературная форма: это была попытка внедрить христианство «сверху», обезопасив его культурной прививкой в противовес темному и иррациональному христианству иудеев.

К Книге III

Глава первая, «Ориген». Учение Оригена

Ориген мыслил и писал свободно, не сдерживаемый никакими церковными авторитетами. Догматы в то время еще не были приняты, поэтому Ориген мог думать, что и как хотел, шествуя путем первопроходца и в одиночку вспахивая девственную целину богословия. Позже многие его идеи были усвоены такими велики отцами Вселенской Церкви, как Григорий Чудтоворец, Василий Великий и Григорий Богослов, и через них вошли в православную догматику. Однако в мыслях Оригена было много спорных моментов, которые православие не могло принять, что в конце концов привело к его посмертному отлучению от Церкви.

Ориген был одним из тех, кто стоял у истоков церковного учения о Троице. Он первым ввел понятие «Лица» (по-гречески «ипостаси») и сущности, хотя не различал их так ясно, как было сделано потом в Никейском символе. Ориген считал, что молиться как Богу можно только Отцу, потому что только Он и есть собственно Бог, Сын же — нечто производное от Него. Поскольку Бог Сам по Себе непостижим, между Ним и нами нужен посредник — Иисус. Это не значит, что Иисус был человеком: представлять Сына в человеческой плоти значило бы слишком близко приближать Его к человеку. На самом деле плоть Христа была лишь призрачной или Он имел особое, эфирное, душевное тело. По мнению Оригена, Иисус мог принимать разные образы. Каждый видел Его настолько совершенным, насколько был достоин. Поэтому Его преображение видели только два ученика, и при жизни враги не могли Его арестовать, хотя Он проходил сквозь них, а после смерти Его не узнавали ученики.

Ориген утверждал, что Сын не происходит из сущности Отца (то есть не единосущен Отцу), но рождается из существа Отца, как Его энергия, направленная на мир. Все качества Бога существуют только в возможности, идеально, пока Он не делает их реальными, обращая на мир: Сын и есть реальное воплощение этих качеств. Если Бог — скрытая энергия, то Сын — ее видимое проявление. Бог — чистый белый свет, а Сын — призма, разлагающая его на отдельные цвета.

Ориген считал, что если Бог благ и всемогущ, значит, Его благость и всемогущество на что-то направлены. На что? На мир. Мир не может не существовать, иначе Бог не был бы ни всемогущим, ни благим: Ему не в чем было бы проявлять эти качества. А поскольку Бог вечно благ, то и мир существует вечно. Он безначален и бесконечен, точнее — безначальна и бесконечна бесчисленная смена идущих друг за другом миров. Каждый из них индивидуален и неповторим.

Зло возникает из нежелания свободных духов (ангелов) стремиться к совершенству. Пока одни поднимаются к Богу, другие падают вниз в несвободу, в материю. По Оригену, сначала существовали только духи, равные между собой. Потом некоторые из них добровольно отпали от Бога, охладели и спустились и образовали души. Когда они пали еще больше, образовался материальный мир, а души вселились в тела. Какова душа, таково и тело, поэтому все люди выглядят по-разному. Падшие души страдают, потому что страдание есть инструмент спасения, обратного движения вверх. Страдающий понимает и осознает свою греховность и стремится от нее избавиться. Каждое последующее рождение души — это пусть вниз или вверх, к падению или спасению, в зависимости от того, как она прожила свою жизнь. Души воплощаются в новые тела в новых мирах, пока все в конце концов не придет к единству спасения — апокатастазису.

Ориген первым ввел понятие Богочеловека. Иисус нисходит в мир, чтобы восполнить падшую тварную природу Своим совершенством и всех вернуть к Богу. Речь идет не только о людях, но и обо всех разумных душах, так или иначе отпавших от Бога, будь то демоны или ангелы. «Было бы нелепо думать, что Христос пострадал за людей, но не пострадал и за ангелов: ведь и самые совершенные между ними тоже не безгрешны». Дьявол держал нас в аду по праву, потому что мы согрешили; но Христа он удержал не по праву, потому что Тот не согрешил. За эту несправедливость ему пришлось отдать и тех, кто согрешил. Получилось по поговорке: откусил больше, чем мог проглотить.

Наш мир не единственный — когда он закончится, за ним последуют другие. Очищение и спасение в нашем мире совершается не до конца (это видно из простого жизненного опыта). Каждый новый мир необходим, чтобы очистить еще не спасенные души. Эти миры будут все лучше и лучше, а грешников в них — все меньше и меньше. Последний мир будет лучше всех, материальное в нем сведется к минимуму, духовное будет торжествовать. Наконец, нигде не останется никакого зла, все закоренелые грешники, даже сам дьявол, раскаются и обратятся к Богу. Материальный мир исчезнет за ненадобностью, и настанет вселенское единство духов. «И будет Бог все во всем» (1 Кор. XV, 28).

Глава вторая, «Манихеи». Системы гностиков

Во всех гностических системах есть одна общая черта, которую условно можно назвать «небом, смешанным с грязью» или «духом в капкане». Трагичность мира гностики видели в том, что духовное начало находится в нем в чужой среде, мучаясь и тоскуя по своей небесной родине. Тем, кто хранил в себе эту небесную искру, гностицизм нес благую весть — понимание того, что их плен не вечен и каждая страждущая душа вернется в подобающий ей мир.

Другая характерная черта — ступенчатое нисхождение от абсолютно света в абсолютный мрак и гигантский скачок, который совершает «духовный человек» с самой нижней ступеньки на самую верхнюю. Процесс творения гностицизм воспринимал как поэтапное удаление от полноты Бога и общую деградацию, приводящую к духовной слепоте. Но это все дальше расходящийся разрыв неожиданно замыкается в круг, когда тусклая точка в самом конце пути — человек — вдруг вспыхивает изначальным небесным светом самого Творца. Они протягивают друг другу руки через мироздание: духовный порыв человека, идущий снизу, встречается с щедростью и милосердием божества, идущими сверху, и насквозь пронизывают все бытие сверху донизу. Так из дисгармонии разделения возникает гармония единства, которая придает гностицизму характер апокалиптического оптимизма, свойственного и христианству.

Система Юстина

Примером сложной системы гностиков может служить мифология Юстина. В его изложении Элохим, мужское начало, соединился с женским началом по имени Эдем (другие его имена — Израэль и Иэль). От них родились 24 ангела, которые создали Рай, его реки и деревья. Среди них было 12 ангелов с мужским, духовным началом: Михаил, Варух (он же «Древо жизни»), Гавриил и др.; и 12 ангелов с женским, материальным началом: Бабели (она же Афродита), Наас (на древнееврейском его имя значит «змей»; он же «Древо познания»), Белиал, Сатан и другие. Ангелы создали тело человека, Элохим вдохнул в него дух, а Эдем — душу. Элохим, побуждаемый своей небесной природой, возносится к небу и познает истинного Бога (Иегову), отказывается от Эдема и всего созданного им, то есть Рая и человека, чтобы остаться с Богом. Эдем, после тщетных попыток вернуть Элохима, вымещает свое зло на человеке, приказывая своим 12 ангелам мучить его. На помощь Элохим посылает своего ангела Варуха, и тот учит людей, что нужно вкушать от всех деревьев райских, кроме Нааса, древа познания, потому что в нем абсолютное зло. Однако Наас соблазняет Адама и Еву яблоком. Варух продолжает борьбу, сначала через Моисея и пророков у иудеев, потом с помощью Геракла у язычников. Геракл борется против 12 ангелов Эдема, побеждает их всех, даже Нааса, принявшего форму Лернейской гидры, но уступает Бабели-Афродите, которая соблазняет чувственную сторону его души через царицу Омфалу. Наконец, Варух является 12-летнему Иисусу, сыну Иосифа и Марии, и научает его истине. Наас, желая погубить Иисуса, обрекает Его на распятие, но Иисус обратился к Эдему, сказав: «Жено, вот сын твой», то есть «вот твое тело и душа», а дух Свой вручил Господу и вознесся к Иегове. Так же может спасти себя и любой человек, который прочитает и правильно поймет книгу Варуха.

Упоминание о книге тут не случайно: книги всегда были важны для спасения у гностиков, через них открывалась истина. Каждая секта и школа имела свои книги, которые или прямо падали с неба, или были оставлены мифическими учителями.

Система Василида

По учению Василида, мир есть «панспермия», то есть чистая потенция, совокупность семян, которые постепенно развиваются во времени. Эта квинтэссенция сущего неопределенна и проста, как бесцветное яйцо павлина, в котором уже заложены все радужные цвета его хвоста. Из ее бесформенной смеси выделяется сначала «первый сын», который возносится к первоначалу, то есть Богу. (По Василиду, Бог — не что-то сущее, а то, что создает сущее, значит, само оно — не-сущее, и о нем вообще ничего нельзя сказать). Потом появляется «второй сын», или Дух Божий, который не может вознестись к первоначалу и образует между ним и низшим миром границу — небесную Твердь. Все остальное происходит уже под Твердью, в низшем мире. Здесь появляются архонты, местные творцы, не подозревающие о небесном мире и считающие себя истинными богами. Они создают восьмерицу, или огдоаду, представляющую собой эфирный мир, и седмирицу, или гебдомаду, то есть мир семи планет.

Все это время в низшем мире остается и «третий сын» — духовный человек, который томится в нем, как в тюрьме, и жаждет выйти на свободу. Бог тянет его к Себе, как магнит притягивает железо. Не только человек, но и все божественные элементы, которые оказались в сотворенном низшем мире, в силу своей природы притягиваются к Богу и стремятся вырваться из плена мира материального. В конце концов все придет к тому, что Божье вернется к Богу, а тварное и плотское навсегда останется в низшем мире. Этому последнему, чтобы оно не страдало вечно от своей отъединенности от Творца, Бог в конце времен из милосердия даст «великое неведение». Все, кто смог, спасутся, а кто не смог, забудут даже о возможности спасения, поэтому их существование не станет для них вечными муками.

Система Валентина

По Валентину, вся полнота бытия, или плерома, состоит из 30 эонов («вечных сущностей»), разбитых на супружеские пары. Изначально существует Первоотец, или Вифос (Бездна), который образует первую брачную пару с Молчанием, именуемым также Мыслью и Благодатью. От нее рождается следующая пара: Ум (Единородный, Отец) и Истина, вступающие в брак между собой; от них рождается пара Слово и Жизнь, от нее — во-первых, 5 пар эонов, называемых Декадой (Десятерицей), и во-вторых, брачная пара Человек и Церковь. Наконец, от последней рождаются 6 пар эонов, называемый додекадой, то есть двенадцатерицей. Последняя из этих пар — София (Мудрость) и Вожделенный. Итого получается 30 эонов, огражденных неким Пределом, или Крестом, отделяющим плерому от небытия (кеномы).

Эоны возникают не случайно: их рождение — это процесс мышления Первоотца о самом себе. Он постигает себя, создавая эоны и созерцая их как нечто внешнее, как плод своего творения. Так художник мог бы лучше понять себя, глядя на написанные им картины. Об этом писал гностик Марк, толкователь Валентина: «Желая облечь в формы невидимое, Вифос (Первоначало) произносит Слово». Самопознание Вифоса заключается в том, что он произносит свое имя, которое состоит из 30 букв и четырех слогов. Каждая буква — это эон, первый слог — 1-я четверица эонов, второй слог — 2-я четверица, третий — декада, четвертый — додекада.

Эоны в плероме неравноценны: из них только Ум способен целиком познавать Первоотца, но он не может передать свое знание нижестоящим эонам, потому что его удерживает Молчание. В результате духовная жизнь эонов становится тем беднее, чем дальше они стоят от Первоотца, а их неудовлетворенность, наоборот, все больше растет.

Назревающий конфликт приводит к тому, что София, последний из женских эонов, разрывает связь с со своим супругом Вожделенным и проникается страстью к Первоотцу, стремясь напрямую слиться с его сущностью. Это невозможно и едва не приводит к ее гибели. Софию удерживает Предел, и она рождает от своей бесполезной страсти 31-й эон, выродок, именуемый Мыслью. Чтобы восстановить равновесие, Ум и Истина производят новую пару — Христос и Святой Дух, которые успокаивают Софию и возвращают ее Вожделенному, а Мысль выбрасывают за пределы плеромы. После успокоения плеромы все эоны творят плод благодарности в честь Христа и таким образом рождают Иисуса — всю полноту плеромы, ее цвет и славу. Ему нет брачной пары, но в конце времен Он должен соединиться с отверженной Мыслью и окончательно восстановить гармонию. Поскольку Его назначение — спасти погибшее, Он называется спасителем.

Где же во всем этом земной мир и человек? Они находятся в самом низу, за пределами плеромы. Выброшенная в кеному Мысль (называемая также Ахамот, то есть Мудрость), бесформенная и ничего не понимающая, смутно стремится обратно в плерому, вспоминая ее как покинутую родину. Сжалившийся над ней Иисус открывает ей свет истины, и тогда она порождает демуирга, творца земного мира. Ее тоска становится материей, слезы — морем, ужас — горами, отчаяние — демонами. Демиург, самая последняя и убогая ступень плеромы, создает низший земной мир по подобию высшего, бессознательно подражая Единородному, о котором он ничего не знает. Из сотворенных Ахамот души и материи он делает человека, в которого Ахамот вдыхает небесную искру, полученную от Иисуса. Благодаря этой искре человек оказывается даже выше своего творца демиурга.

Иисус появляется на земле как Мессия, чтобы спасти избранных людей. В существовании Мессии все символично и полно многозначительных числовых совпадений. Например, он имеет четыре природы по четырем слогам плеромы: небесную от Христа, духовную от Ахамот, душевную от демиурга, телесную от материи. Он прожил тридцать лет по числу ионов. Он воскресил двенадцатилетнюю дочь Иаира, намекая на страдания Софии, двенадцатого эона додекады. Его страдания на кресте символизируют страдания Ахамот, а сам крест — символ просвещения Ахамот Иисусом, Который явился ей через Крест (Предел).

В конце времен Ахамот соединится с Иисусом и вместе с ангелами, духовными людьми и всеми духовными элементами войдет в плерому. Демиург увидит истину и вознесется вместо Ахамот на восьмое небо, а все, что ниже, исчезнет в огне. Все духовное спасется, все плотское погибнет.

Система манихеев

Манихейские представления о мироздании в деталях отличались от гностических, хотя совпадали с ими по сути. В их системе четвероякий Бог, Отец Величия, состоящий из света, мудрости, силы и их сочетания, покоится на престоле в центре светлого царства, которое распространяется по всем четырем сторонам света, за исключением юга, где его ограничивает царство тьмы. Если представить это в виде колеса, то север будет наверху, а юг — внизу, поэтому царство тьмы — это нижнее царство. В мире света «животворное дыхание струится по небесным пажитям, где нектар перетекает в вечность»; во тьме, напротив, кипит и бродит дикое движение, вражда и хаос. Бродя по своим владениям, царь мрака Ахриман натыкается на границу с царством света и, возжелав его, прорывается со своими силами из нижней области в верхнюю. В ответ Бог «призывает» Мать жизни, которая, в свою очередь, призывает Сына. Светоносный Сын направляется на борьбу с мраком, но добровольно терпит поражение, чтобы смешать свою светлую сущность с Тьмой, которая не может ее перенести; побежденный, он погружается на самое дно мрака, в глубокий ров, где его окружают, чтобы пожрать, страшные звери и демоны. Тогда Мать жизни призывает Живого духа, который устремляется сквозь толщи мрака к поверженному Сыну, окликает его, получает ответный зов, протягивает руку и вызволяет его из тьмы.

Однако часть света остается во тьме: чтобы вызволить ее, Живой дух сотворяет мир из костей, кожи и экскрементов побежденных князей тьмы — архонтов. Расчлененные, они остаются живыми; чтобы извлечь из них частицы света в виде спермы, появляется Третий посланник, воплощение Сына, который показывает себя мужским демонам (чья содранная кожа образует небо) в виде прекрасной обнаженной женщины-луны, а женским (составляющим тело земли) — в виде прекрасного обнаженного юноши-солнца. Преисполненные желания мужские архонты извергают семя с частицами света вниз, сотворив растения, а женские архонты, будучи беременными, разрешаются преждевременными выкидышами, произведя уродцев-животных, которые тут же принимаются поглощать растения вместе с содержащимся в них светом.

Пытаясь удержать оставшийся свет, демоны создают двух демонов, мужчину и женщину; первый пожирает все растения, вторая — всех животных; после этого они совокупляются и рождают Адама и Еву, аккумулировавших в себе, таким образом, почти весь имеющийся в природе свет. Но этот свет находится в тюрьме, поскольку плоть людей, данная им от демонов, слепа и глуха и ничего не знает о небе. Однако Третий посланник является к людям, чтобы разбудить их душу и дать им знание о небесном царстве как о родине заключенного в них света, в которую он, этот свет, и должен в конце концов вернуться. Кроме людей, в природе светоносны только Солнце и Луна, поэтому посвященные им дни недели, воскресенье и понедельник, являются чистыми, и в эти дни освобожденный свет, направляясь вверх, на север, через Полярную звезду, возвращается на небо. В конце мира на короткое время наступает царствие праведности; затем весь свет, который удалось спасти, образует Andrias, колонну света, и устремляется на небо; земля уничтожается, а демону погружаются в бесформенную тьму, гноящуюся в глубинах космоса, и сверху их придавливает тяжелый камень. Теперь свет навсегда отделился и очистился от тьмы; но остается подозрение, что какая-то часть так и не спаслась и отныне будет томиться, погребенная в бездне вместе с мраком.

Глава третья, «Спор о перекрещивании еретиков». Теория перекрещивания

В теории все было сложнее. Стефан считал, что христианские таинства остаются истинными и за пределами Церкви, поэтому перекрещивать еретиков незачем. Киприан говорил, что вне Церкви нет ничего истинного: ни крещения, ни мученичества, ни праведной жизни и т. д. Он не делал различия между сектантами и схизматиками, для него они были на одно лицо: все, кто не в Церкви, — «противники Бога и антихристы». Киприан ссылался на слова Павла: «Един Господь, едина вера, едино крещение» (Ефес., IV, 5). Поэтому всех неправославных надо перекрещивать.

Но что делать, если вера едина, а Церковь — расколота? Стефан отвечал так: еретики верят в Св. Троицу, значит, их крещение истинно. Киприан думал иначе: вне православной Церкви вообще невозможна никакая вера. «Кто не имеет матерью Церковь, не может иметь отцом Бога», — утверждал он. Поэтому вера у еретиков — лишь видимость, подобие настоящей веры. Даже если еретик пострадает за имя Христа, он не станет мучеником и исповедником. Ведь и Сам Христос, в которого верят православные, совсем не тот же самый, в которого верят гностики или монтанисты.

Киприан выдвигал и другой аргумент: у сектантов и схизматиков нет епископской преемственности, а значит, нет и благодати, которая передается только через рукоположение епископов. Пусть крещаемый еретик и верит в Бога, но благодати при крещении он не получит, а значит, крещение не состоится. Сторонники Стефана считали, что на такого еретика достаточно наложить руки (то есть сделать конфирмацию, подтверждение веры), чтобы сообщить нисхождение на него Св. Духа, а второй раз крестить не надо. Киприан возражал, что если еретики могут крестить, то могут и возлагать руки и делать конфирмацию: где Иисус, там и Св. Дух. Кроме того, крещаемый помазывается елеем, который освящается на алтаре: если еретики могут это делать, то могут и совершать евхаристию. А значит, спастись можно и вне Церкви. Чтобы не допустить такого вывода, следует признать, что все таинства, в том числе и крещение, возможны только в Церкви. Тот, кто этого не признает, — например, папа Стефан, — еще худший враг Церкви, чем сами еретики. Именно так и писал Фирмилиан Кесарийский, называя Стефана защитником еретиков.

Римские христиане пытались возражать, что не так важно, кто крестит, как то, во что верует крещаемый: по его вере на него нисходит благодать крещения. Но Киприан настаивал, что единство Церкви важнее единства веры. Даже если православный и схизматик верят одинаково, но последний по каким-то причинам отошел от Церкви, он тут же теряет все дары Св. Духа, которые могут изливаться только в Церкви. Церковь — это не просто общество верующих, а общество объединившихся вокруг епископа. Где епископ, там и Церковь. Без епископа нет никакой веры, никакой благодати, никаких таинств. В совершении таинств епископ и священник играют ключевую роль. Совсем не безразлично, кто тебя крестит, православный или еретик. Еретик — грешник, «грешника Бог не слушает» (Иоанн, IX, 31), в нем нет Св. Духа, как же он может творить таинства? Отсюда Киприан делал вывод, что еретики и схизматики — те же язычники, их таинства не имеют никакого значения, поэтому их надо перекрещивать.

В конце концов, Церковь признала правоту Стефана. Учение Киприана, человека вполне православного, признанного святого, блестящего логика и полемиста, объективно таило в себе опасность, которая вскоре привела к новому расколу — донатизму.

Глава третья, «Донатисты при Юлинане и после Юлиана». Догматическая сторона раскола Доната

Догматическая разница между донатистами и православными была невелика. И те, и другие считали возможным принимать покаявшихся отступников — «традиторов». Но донатисты, следуя Кипирану, думали что вне истинной церкви нет ни благодати, ни таинств, поэтому каждый отступник и еретик — то же самое, что язычник, и нуждается в перекрещивании. Отпадший епископ Феликс Апунгский, если он действительно отпал, не мог сообщить епископу Цецилиану никакой благодати при посвящении того в сан: он и сам был проклят, и другим мог сообщить только проклятие. Донатисты ссылались на слова Св. Писания: «грешника Бог не слушает», — и делали вывод выходило, что Бог не мог слушать Феликса и не мог сообщать через него благодать.

Однако это уже ставило вопрос на опасную грань субъективизма: грешник не только тот, кто явно отпал от Церкви или совершил что-то преступное и недозволенное, но и тот, кто грешит тайно, о чем никто, кроме Бога, может и не знать. Выходит, и через такого не может осуществляться никакое таинство, но чем виноваты христиане, которые крестятся и причащаются у такого священника, не зная о его грехах? Неужели Господь лишит их и крещения, и причастия за грехи недостойного пастыря? Поэтому донатистам приходилось признавать, что силу благодати теряет только тот священник, который явно отпал от Церкви, хотя бы его за это еще не осудили.

Католики настаивали на том, что благодать сообщается всякому и через всякого, кто имеет веру, даже если он оказался вне Церкви, — если вера одна и та же. У католиков и доантистов она одна и та же, значит, они одинаково обладают таинствами. Однако и католики говорили, что «вне Церкви нет спасения»; истинная же Церковь только католическая. Как примирить это противоречие? Обладание таинствами и благодатью, говорил Августин, еще не обеспечивает спасения. Сектанты — как ручеек, отделившийся от основного русла, который быстро источается и высыхает. Сектант не может воспользоваться данной ему благодатью, пока не попадет в благодатную атмосферу католической церкви, где погасший огонь разгорится с новой силой и где эта благодать будет иметь почву.

Оставался еще вопрос, как решить, чья церковь — донатисткая или православная — является истинной. Католики указывали на то, что их церковь — всеобщая, она одна и та же в Риме, Коринфе, Палестине, Константинополе; донатисты же одиноки, они изолировали себя от всех. Донатисты возражали, что качество всеобщности не самое важное, праведники могут оказаться и в меньшинстве. Истинная Церковь — это Церковь святых. Донатисты больше православных заботились о чистоте своих рядов и извергали из них грешников-отступников, католики же этого не делали. Кроме того, истинная Церковь должна быть гонимой, как и предсказывал Христос. Церковь донатистов святая и гонимая, значит, она истинная. Католическая церковь не извергает грешников и преследует донатистов, она не святая и преследующая, значит, не истинная.

Католики возражали, что более праведные могут преследовать менее праведных. Что касается святости, то непонятно, как грешник может осквернить праведных, если последние не сочувствует в душе его грехам. Не могут же грешники осквернить всех христиан самим своим существованием в Церкви, даже если другие христиане находятся на другом конце света? Тем более, что и грех, и грешник могу быть скрыты. Поэтому святость Церкви вовсе не в том, чтобы извергать из себя каждого грешника, это невозможно и ненужно. В земной жизни грешники и праведники существуют в одной Церкви как плевелы и пшеница на одном поле; только после смерти последует их разделение и суд.

Глава третья, «Раскол о праздновании Пасхи». Летоисчисление в Церкви

В Древней Церкви существовало два вида летоисчисления: греческое и римское. Римское летоисчисление велось от основания Рима в 753 году от Р. Х., а греческое — по олимпиадам, начиная с 776 года до Р.Х, или 4773 года от сотворения мира. На эллинском востоке — в Сирии, Египте, Палестине — года считали по эре Селевкидов, основавших свою династию после смерти Александра Македонского. Началась она со смерти Александра, то есть с 311 года до Р. Х.

В отличие от греков, римляне не думали, что живут в какую-то особую эпоху. Даже год от основания Рима почти не употреблялся — счет времени велся по консулам. Говорили: это произошло в консульство такого-то и такого-то. Последним консулом был Флавий Василий Младший, в 541 году, и после него долгое время считали — 1-й, 2-й, 3-й год от Флавия Василия и т. д. Только после Юстиниана императоры снова стали объявлять себя консулами, пока император Лев Философ в IX веке не отменил обычай считать по консулам.

Христиан такое летоисчисление долгое время устраивало. Для Церкви был важен только пасхальный цикл, определявший основные христианские праздники. Для этого рассчитывался Велкиий индиктион, состоявший из 532 лет, по истечении которых весь пасхальный цикл повторялся заново. Однако вести расчет Пасхи на такой долгий срок было трудно, и обычно ограничивались Малым индиктионом из 95 лет: через этот интервал пасхальные праздники тоже повторялись примерно в том же порядке, но с поправкой на високосные годы. Пасхальный цикл по Малому индиктиону был рассчитан до 531 года Кириллом Александрийским. К началу VI века стало ясно, что нужно рассчитать празднование Пасхи дальше, и за это дело в 525 году взялся западный монах Дионисий Малый.

В это время счет лет в Риме и Константинополе шел по эре Диоклетиана (то есть от вступления этого императора на престол в 284 году от Р. Х.). Правление Диоклетиана было таким долгим, а проведенные им реформы настолько фундаментальными, что по нему ввели новое летоисчисление. Бесконечное царствование продолжалось и после его смерти («501-й год царствования Диоклетиана» и т. д.). Диколетиан был гонителем христиан, поэтому они переименовали название его эры в «годы чистых мучеников», но само исчисление осталось тем же.

Дионисий Малый счел это возмутительным и предложил считать от «воплощения Господа нашего Иисуса Христа». В своих вычислениях Пасхи он поставил вместо 248 года Диколетиана 532 год от Р. Х. Так началась «наша эра», счет по которой ведется и сегодня.

Тем не менее в церковных документах трудно найти дату «от Рождества Христова». Церковное летоисчисление велось по индиктионам (не путать с Великим и Малым), которые начинались с 1 сентября 312 года и длились по 15 лет. Смысл их возникновения неизвестен. Писали: такой-то год такого-то индиктиона. Греки часто указывали только год внутри идиктиона, не указывая сам индиктион.

Параллельно с греческим в некоторых церквях велось мусульманское летоисчисление. Для мусульман были важны дни недели. Они придерживались лунного календаря: месяц начинался с появления новой луны. Существовало правило: если два мусульманина увидели на небе луну и заявили об этом, значит, месяц начался. Таким образом, в разных местах первое число очередного месяца могло оказаться разными днями недели. Поэтому мусульманские хронологи обычно называли не только число, но и день недели.

К Книге IV

Глава первая, «Смысл арианства». О лицах Св. Троицы. Александр и Арий

Александр Александрийский, первым вступивший в спор с Арием, описывал отношения между Отцом и Сыном как «полное подобие» двух разных ипостасей, то есть лиц. Речь здесь шла не о двух лицах одной природы, — как, например, у людей две личности имеют одну природу, — а о двух ипостасных природах, подобных друг другу во всем. «Подобность друг другу» впоследствии была признана ересью, а для более точного определения троичного догмата использовано слово «единосущность» (что было бы неприемлемо для Александра Александрийского, который говорил о двух природах, то есть о двух сущностях) и измененное значение слова «ипостась», которая стала пониматься не как «природа», а как «лицо». Для Александра Александрийского и его современников «две ипостаси и одна природа» звучало как «две природы и одна природа», то есть нелепость, поскольку в их терминах «природа» и «ипостась» были одно и то же.

Почему Александр Александрийский считал, что природы две, а не одна? Потому что иначе получалось, что Сын ничем не отличается от Отца: если Сын «родился» из той же сущности, что существовала вечно, то, фактически, никогда и не рождался, потому что Его сущность всегда была. Что могло прибавить рождение Сына к природе безначального Отца? Ничего, поскольку природа Бога не может раздвоиться: если Он существовал изначально, значит, рождение Сына только фикция, еще одно имя того же Отца; Сын — тот же Отец, и сколько бы ни говорили, что первый рожден, а второй нерожден, рождение первого ничего не значит, если Он той же природы. Поэтому Александр Александрийский говорил, что Сын имеет другую ипостасную природу, но во всем подобен Отцу.

Ария такой подход не устраивал. Он считал, что если Отец извечно и изначально рождает Сына, значит, и Сын — такой же вечный и безначальный Бог, как и Отец, и разделение Их происходит только на словах. Поэтому учение Александра Александрийского — скрытое савеллианство и монархизм, где одного и того же Бога называют разными именами. По мнению Ария, если Сын рожден, значит, должно существовать некое с трудом мыслимое, но, во всяком случае, постулируемое «довременное» мгновение, когда Бога-Слова еще не было и после которого Он был рожден. Если же не предположить такого зазора между Богом-Отцом и Богом-Сыном, то Они сливаются в одно.

Далее, если Отец не мог родить Сына из Своей же собственной природы — а никакой другой природы не существовало, — значит, Сын мог быть только творением, созданным по воле Отца как первая тварь и как посредник, через Которого был сотворен весь остальной мир. Арию это казалось гораздо более разумным и соответствующим вере, чем представлять Христа вторым Богом или какой-то гностической эманацией Отца, в которой изначальная природа подвергается дроблению на части. Позже Арий пошел еще дальше и объявил Иисуса таким же творением, как и все прочие люди, обычным человеком, который удостоился быть усыновленным Богом только за свои заслуги (на Его месте могли оказаться, например, апостолы Петр и Иоанн, если бы заслужили это больше Христа), и вообще, отвел Сына от Отца так далеко, что между Ними оказалось уже очень мало общего.

Глава вторая, «Больше соборов и больше формул». Течения арианства

Как это обычно бывает с ересями, арианство, отпав от православной догмы, продолжало делиться дальше и дробиться на все более мелкие общества и секты. За свое недолгое существование оно успело породить несколько течений, отколовшихся от основной доктрины и создавших собственные школы. Среди них самыми важными были аномеи, акакиане и омиусиане.

Аномеи — от греческого слова «неподобие» — учили о том, что Сын не подобен Отцу. В отличие от большинства ариан, они вели себя строго и последовательно, не вступали ни в какие переговоры и сделки и до конца отстаивали свои взгляды, осуждая ариан за соглашательство и непоследовательность. Главными их вождями считались Аэций и Евномий. Аэций был беспокойным и деятельным человеком, всегда твердым в своих убеждениях и искусным в спорах. Епифаний Кипрский писал, что «с утра до вечера он сидел над занятиями, стараясь составлять определения о Боге посредством геометрических фигур». В юности Аэций был очень беден и научился ремеслу ювелира и искусству врача, которые часто пригождалось ему позже. Глава аномеев постоянно путешествовал, переезжая из города в город ради научных изысканий и для помощи бедствующим арианам, которых бесплатно лечил и снабжал средствами, вырученными от продажи своих ювелирных изделий. Одно время он был близок к двору императора Юлиана, затем оказался в ссылке и жил в Сирии, где боролся с гностической сектой борборитов и манихеями. Вклад Аэция в арианство заключался в том, что он объявил Бога познаваемым для человеческого разума. Он полагал, что в природе Бога нет ничего непостижимого и человек так же знает Бога, как Бог знает Сам Себя. Аэций считал, что «рожденный» и «нерожденный» не могут обладать одной сущностью и называл их «иносущными». В своих церковных проповедях он позволял себе шутить на эту тему, говоря, что у Бога Отца не могло быть Сына, потому что у Сына не было матери.

Его ученик Евномий разработал диалектическую систему Аэция, поставив вопрос так: как вообще возможно познавать Бога? По учению Евномия, каждой вещи в мире соответствует ее имя, но не то, которое дали ей люди, а настоящее, полностью выражающее ее суть. С помощью этих имен Бог и создавал мир: например, Он говорил «земля», и рождалась земля. Те же имена Он вложил нам в души, поэтому мы можем познавать вещи, нося в себе их родовые имена («софийные», как называл их Евномий). Но такие имена есть и для Бога, значит, мы способны познавать и Бога. Главное же имя Бога, которое выражает Его сущность, — «нерожденный». Ересь Евномия представляла еще большую опасность для ортодоксии, поскольку как философ и богослов он превосходил своего учителя. К тому же, Евномий был настолько красноречив, что православные христиане, узнав, что с ним хочет встретиться император Феодосий, пришли в ужас: им едва удалось расстроить эту встречу.

Другим течением арианства были последователи Акакия Кесарийского, талантливого оратора и интригана, считавшего, что Сын подобен Отцу до «неразличения», но не подобен по сущности, то есть «неподобосущен». Наконец, омиусиане, или «подобосущники» (их также называли омиями и василианами по имени их вождя Василия Анкирского), утверждали, что Сын подобосущен Отцу, то есть подобен во всем, в том числе и по сущности, но не единосущен. Отсюда оставался только один шаг до никейцев — Сын единосущен Отцу. Действительно, Афанасий Великий в конце концов уговорил омиусиан, что если Сын подобен по сущности, то и единосущен: не может же быть две абсолютно одинаковых сущности? Так позиции ариан и никейцев почти сошлись в одну точку.

К Книге V

Глава первая, «Василий Великий». О лицах Св. Троицы. Василий Великий

В Никейском символе подчеркивалось единство Святой Троицы, но недостаточно отчетливо разъяснялось различие трех Лиц. Василий Великий исправил этот недостаток, введя понятие «триипостасности».

До него в богословии природа, сущность и ипостась означали фактически одно и то же. Поскольку природа Божества непостижима, выделить какое-то качественное различие внутри нее довольно трудно. О Лицах Святой Троицы вообще нельзя сказать ничего, кроме того, что Бог-Отец не рожден, Бог-Сын — рождается, а Святой Дух — исходит. Василий Великий, однако, сумел логически более четко разграничить Лица внутри одной сущности, подыскав для этого особый термин — ипостась. Свое понимание ипостаси Василий позаимствовал из неоплатонической философии Плотина, который писал, что Единое имеет одну сущность, но три ипостаси: само Единое, Ум и Душу мира, которые переходят друг в друга и отражаются одна в другой. Под ипостасью Василий Великий понимал частное и конкретное воплощение какого-то общего понятия. В письме своему брату Григорию Нисскому он писал, что если человек — это общее понятие, то Петр, Иоанн или Павел — его конкретные ипостаси.

Василий при этом считал, что ипостась нельзя отождествлять с лицом, потому что понятие «лицо» дает слишком слабое различение внутри Святой Троицы: может создаться впечатление, что одна и та же сущность просто принимает на себя в разных обстоятельствах разные «личины». Именно так утверждал еретик Савеллий, у которого «лица» свободно перетекали друг в друга и не имели самостоятельного значения, то есть сливались в одном Боге. А ипостась подчеркивает реальность каждого Лица Святой Троицы, которые не могут «перетекать» и заменять друг друга. Бог-Отец никогда не проявит Себя как Сын, Дух — как Отец и т. д.

Правда, как раз такое подчеркивание самостоятельности ипостасей создавало опасность другого крена — в сторону разделения Лиц на три самодостаточные сущности, то есть появления трех Богов вместо одного. В рамках этих колебаний, собственно, и велась вся полемика вокруг Троичного догмата. Для устранения этой опасности Василий Великий вдавался в тонкие рассуждения о различии «численного» и «сущностного» понимания Бога. Из них следовало, что число «три» вводится скорее для логической ясности, потому что на самом деле внутри Бога ничего нельзя считать: сам счет уже вторичен по отношению к Богу, природа Бога превосходит всякие представления о счете, о Троичности Бога мы знаем не потому, что умеем считать и различать 1 и 3, а только потому, что об этом сказано через откровение Самого Бога в Св. Писании, где говорится, что Бог — это Отец, Сын и Св. Дух. В исчислении тварных вещей «три» есть разделение на три единцы, но в Боге это не так: Бог представляет Собой неразделенное и непостижимое «триединство», сплошное триединое бытие Божества, в отношении которого все наши определения имеют смысл только логического и психологического удобства.

Формула Василия Великого ничего по сути не решала — непостижимое оставалось непостижимым, — зато давала удобный терминологический аппарат, который позволял придерживаться некой умозрительной середины, где Божество могло существовать в тройственной форме, не распадаясь на три самостоятельных Лица и в то же время не сливаясь в неразличимое единство. Задача богослова состояла не в том, чтобы понять, как Бог может существовать в трех Лицах, а в том, чтобы подобрать логику и терминологию богословия к уже данной в откровении истине и сделать это наиболее убедительным и достоверным способом, который мог бы убедить всех. Формула Василия Великого не принесла ничего нового в понимание Бога, но показала, что можно достаточно ясно и логично сформулировать то внерациональное и неподвластное разуму понимание Божества, которого требовала вера.

Конечно, при желании можно было легко придраться к определениям Василия Великого, обвинив его в проповеди троебожия, — и такие обвинения действительно сразу прозвучали. Но в конечном счете эти достаточно формальные и искусственные, по его собственному признанию, рассуждения каппадокийского богослова устроили всех, поскольку нельзя было более точно определить неопределимое, что это сделал он. Триединый Бог Василия стал непостижимостью, закованной в точную логическую формулу.

Глава вторая, «Аполлинарий». Александрийцы и антиохийцы: борьба продолжается

Несторианское течение возникло как антиохийский ответ аполлинаризму. Антиохийские богословы всегда настаивали на реальности и полноценности человека во Христе. Они как огня боялись всяких александрийских аллегорий и абстрактных допущений об умаления человека в Боге, о призрачности, недостаточности его присутствия в Богочеловеке и тому подобном. То, что человек весь, целиком находится в Боге, было для них неколебимой истиной. Поэтому аполлинаризм был им глубоко чужд, как и вся манера отвлеченных рассуждений и игры понятиями вроде «сущность» или «природа».

С точки зрения антиохийцев, нет природы вообще, она всегда воплощена во что-то конкретное. Нет людей вообще, есть только конкретные личности. Ипостась — это и есть природа, воплощенная в реальную живую личность. Вся природа ипостасна, то есть не витает где-то в абстракции, а представлена тем или иным конкретным лицом, Николаем или Петром. Отсюда четкий вывод: если во Христе две природы, значит, и два лица. Но — и в этом заключался нюанс, который привел к расколу, — два лица, таинственным и непостижимым образом соединенных в одно. Последнее обстоятельство (одно Лицо в Богочеловеке) антиохийцы принимали как факт, основанный на вере и предании и следующий скорей от откровения, чем от разума. Они в него верили и признавали, но из их рассуждений это никак не следовало. Поэтому они и говорили о соединении двух природ туманно и неубедительно, в самых неясных терминах: соприкасание, соприкосновение, — зато их разделение определяли ясно и четко. Получался некоторый перегиб в пользу разделенности Бога и человека во Христе, их принципиальной разведенности: Бог, например, не мог страдать и умереть, так же, как и не мог родиться. Поэтому сначала Феодор Мопсуэсткий, а потом и его ученик Несторий говорили, что нельзя Деву Марию называть Богородицей, ведь Она не могла родить Бога, правильней говорить — Человекородица. То, что в литургии Ее именуют Богородицей, не следует понимать прямо: Она Богородица, потому что родила человека, в котором был Бог.

Александрийцы, исходя из те же предпосылок, делали прямо противоположные выводы. Нельзя разделять во Христе Бога и человека, они с самого начало были одно и действовали как одно. У Христа одно лицо, одна ипостась. Одна ипостась — одна природа. Именно так говорил св. Кирилл Александрийский, хотя подразумевал все-таки две природы, действующих в нераздельном единстве. Несторий же говорил о двух лицах, подразумевая, однако, одно, таинственно их соединившее. Еретичество александрийцев, впавших в откровенное монофизиство, можно коротко выразить словами «одна природа». Еретичество антиохийцев в лице плохо понятого Нестория — словами «два лица». Если бы на Эфесском соборе отцы добросовестно рассмотрели обе доктрины, то, возможно, смогли бы достичь примирения и избежать раскола. Тем более, что Церковь так никогда и не объяснила, как у двух природ может быть одна ипостась: этот догмат просто постулировался как единственно спасительный, но недоступный человеческому разумению. Однако под влиянием александрийцев, желавших восторжествовать над Антиохией, и при содействии государственной власти, заботившейся о единстве веры, несторианство было осуждено и разгромлено, а вместе с ним — и вся антиохийская школа.

Глава вторая, «Расстановка сил». Кирилл и Несторий

Как и положено представителям своих школ, из будущей догматической формулы о «неслиянности» и «нераздельности» природ антиохиец Несторий настаивал на неслиянности, а Кирилл Александрийский — на нераздельности. Разница в учениях между Несторием и Кириллом Александрийским была в акцентах (как между евстафианами и мелетианами: первые подчеркивали единство Троицы, а вторые — Его троичность). Несторий подчеркивал разницу природ в Богочеловеке, не отрицая при этом их единства, то есть скорее разделял. Кирилл настаивал на единстве Богочеловека, подразумевая при этом различение двух природ, то есть скорее соединял. В их взглядах было гораздо больше сходного, чем отличного, но разница в терминологии, в общей тенденции, взаимная неприязнь и запальчивость — особенно со стороны Кирилла, — привели к резкому разрыву.

Спор разгорелся из-за слова «Богородица». Несторий не представлял, как Дева Мария могла родить Богочеловека не только по человеческой, но и по божественной природе. Он считал, что рождение относилось только к человеческой стороне Христа, поэтому Деву Марию правильней называть Христородицей. Несторий также удивлялся, как можно думать, что на кресте страдала и Богочеловеческая часть Христа. Божество, будучи по природе бесстрастным, не могло участвовать в Его страданиях. Поэтому надо различать в Богочеловеке действия по человеческой природе и действия по божественной, не смешивая их друг с другом. При этом Несторий не оспаривал единство Богочеловека-Христа, он лишь предлагал различать, что в Нем от человека, а что — от Бога.

Кирилл, наоборот, всячески старался подчеркнуть, что Бог-Слово и человек Христос — одно. Рождается не Христос, а Богочеловек, и страдает тоже весь Богочеловек, а не одна человеческая природа. Бог-Христос отвечает и за все человеческое, а не только за божественное. Бог-Слово не мог стоять в стороне и смотреть на страдания человека Христа, потому что они были нераздельным целым. Но природа Бога не может страдать. Отсюда появилось парадоксальное выражение — Бог страдал, но бесстрастно. Нераздельность человеческого и божественного в Иисусе Кирилл определял термином «единая природа», моно физис, хотя сам он понимал под этим просто полное и нераздельное единение двух природ, а не существование одной природы. Но его слова легко можно было истолковать в монофизитском духе, что потом и сделали его последователи.

Несторий боялся потерять человека во Христе, а Кирилл боялся отделить человека от Бога. Поэтому Христос у него был больше Бог, а у Нестория — больше человек. По представлению Кирилла, вопрос о разделении действий Христа на человеческие и божественные не имел смысла, поскольку Иисус всегда один и всегда Богочеловек, что бы он ни делал.

Поясняя свою позицию, Несторий говорил, что человек состоит из души и тела, но когда его убивают, то убивают только тело, а не душу, поскольку душа бессмертна. Однако убийц называют человекоубийцами, потому что в понятие «человека» входит и тело, хотя точнее было бы называть их телоубийцами. То же самое и с Богом — во Христе страдала только человеческая часть, но говорят, что страдал весь Бог, потому что Бог включал в себя и человеческое. Кирилл на это возражал, что человекоубийцами называть правильней, потому что человек — единое целое, и убивают всегда человека, а не только тело. И так же всегда страдает весь Бог, а не только его человеческая природа.

Глава третья, «Пелагиане». Богословие Августина

Богословская деятельность Августина не ограничивалась спорами и борьбой с пелагианством. Он сражался со всеми современными ему врагами православия: манихеями, донатистами, омиями, циркумцеллионами, — и участвовал в многочисленных соборах и диспутах, где требовались его знания и авторитет. Августину на Западе пришлось чуть ли не в одиночку решать все те вопросы, над которыми на Востоке трудились десятки крупных богословов. За свою жизнь он написал множество книг, затрагивавших все основные темы христианской веры, от церковных таинств до природы Святой Троицы. Во всех этих вопросах Августин высказывал оригинальные идеи, часто расходившиеся с мнением греческих отцов.

Отношение Августина к государству было не только отлично, но и прямо противоположно восточному. На Востоке в монархии и Церкви видели равноправных партнеров и союзников: это были две «Божьих руки», делавших одно и то же дело. Но на Западе, где в V веке уже не было сильной светской власти, такой союз был невозможен. После захвата Рима варварами Августин создал свой главный труд «О граде Божьем», в котором утверждал, что всякая земная власть основана на «любви к себе» и по сути своей обречена. Государство и Церковь не сотрудничают, а борются друг с другом как два принципиально разных устройства мира, две силы и два начала, движущие человеческим обществом. Если первый путь ведет к Творцу и приобщению к Нему святых, то второй — к наслаждению земными благами и, в конечном счете, к самообожествлению человека. Государство может только временно нести в себе пользу, как оплот закона и порядка, организующих падшее человечество. Это неизбежный посредник, вынужденное зло, которое терпят до поры до времени, пока оно беспрекословно подчиняется Церкви и служит ее целям. Людям нужно строить не земной, временный и обреченный град, а Град Небесный, воплощенный в христианской Церкви.

В вопросе о Троичном символе Августин тоже придерживался особой позиции. Рассуждая о Святой Троице, он отказывался принимать никейскую формулу «одна сущность, три ипостаси», объясняя это разницей в греческом и латинских языках. По-латыни она звучала как «одна сущность (essentia), три субстанции (substantia)», но в латинском языке «сущность» означала то же, что «субстанция», поэтому на Западе предпочитали говорить «одна essentia или substantia и три Лица». Если вспомнить, какая путаница царила вокруг этих терминов в восточном богословии, можно только позавидовать Августину, почти не имевшему оппонентов по этому вопросу.

По поводу церковных таинств Августин высказывался с метафоричной образностью и наглядностью. Церковь — это тело, в котором живет Св. Дух. Когда дух покидает чье-то тело, оно умирает; но пока в теле есть дух, все члены тела живы, даже если больны и страдают. Однако стоит члену оторваться от тела, как он становится мертвым, потому что лишился приобщенности к духу. Еретик, отделившийся от Церкви, это как отрезанный палец: что с ним не делай, он мертв, хотя и сохраняет внешне форму живого органа. Поэтому и церковные таинства для еретика бесполезны, сколько бы он их не совершал: не потому, что Бог не дает ему благодать, а потому что, будучи мертв и отделен от Духа, он не может ее принять. Ведь таинства не материальны, а духовны, они есть лишь там, где есть Дух. Это не мешает еретику быть посредником для благодати, изливающейся на того, кто приобщен Св. Духу, а значит, и к живому телу Церкви. Поэтому таинства еретиков действенны, если их принимает православный, а не еретик.

Свои взгляды на назначение человека и его соотношение с Божественной благодатью Августин выразил в своем позднем труде «Энхиридион Лаврентию». Здесь он приходил к выводу, что путь человека предопределен изначально и никакие усилия не могут изменить его посмертной участи. Богу на самом деле безразличны добродетель праведников и порочность грешников, потому что Он бесстрастен: конечно, Он «желает спасения всех людей», но желает этого для них, а не для Себя. Если бы Бог захотел, то мог бы всех людей сделать добрыми и неспособными грешить: это было бы замечательно, но нет ничего дурного и в том, что Он допускает злых для вразумления добрых. Получалось, что злые сами виноваты в том, что они злые, и наказываются по справедливости (а справедливость есть благо), тогда как добрые не имеют заслуги в своем добре: они добры только потому, что Бог этого захотел, и спасаются не по заслугам и не ради своих добрых дел, а по милосердию и благодати.

Августин считал, что даже новорожденные младенцы, если они не успели креститься, будут осуждены на вечные муки и отправятся в ад. Это печально, но неизбежно, потому что первородный грех передается от родителей через плоть и заражает воплощающуюся в нее безгрешную душу, которая может победить эту заразу только своим благочестием, дарованным от Бога через благодать. Благодать же дается Господом через крещение, как противоядие от плотской заразы греха. Если младенец умер некрещеным, значит, Бог предвидел, что в будущем он вел бы неправедную и порочную жизнь, несмотря на крещение. Вообще, каждый человек будет судим не только за совершенные им поступки, но и за те, которые он мог бы совершить, если бы прожил очень долгую жизнь. Поэтому, даже если человек умер в возрасте трех дней крещеным и сразу после крещения, не успев ни в чем согрешить, это еще не значит, что он будет спасен: ибо одному Богу известно, как он мог бы согрешить в дальнейшем.

Некоторые из вопросов, поднятых Августином, в его эпоху не рассматривались никем, кроме него. В их числе был вопрос о природе времени, который философы и богословы почти не затрагивали со времен элейцев и Аристотеля. Августин очень увлекался этой темой, говоря, что хорошо понимает, что такое время, но только до тех пор, пока об этом не задумывается. Время настолько парадоксальное понятие, что, рассуждая логически, можно придти к выводу, что его вообще не существует: прошлого уже нет, будущего еще нет, а настоящее мгновенно исчезает, превращаясь в прошлое. Августин сделал заключение, что время существует только в сознании человека, как средство измерения впечатлений, поэтому оно всегда находится в настоящем: нет ни прошлого, не будущего, а только настоящее прошедшего и настоящее будущего. Августин видел в этом свидетельство зыбкости и иллюзорного мира, которому он противопоставлял вечное и неизменное существование Бога.

К Книге VI

Глава первая, «Ученые и путешественники». Миссия на север, или как крестили англов

Англы приведены им ко Христу наставлением в вере;

Целый народ обращен был терпеньем его и любовью,

— эти строчки входили в эпитафию, начертанную на гробнице Григория Великого. Принято считать, что именно этому римскому папе англосаксонские германцы обязаны обретением христианской веры. Англы и саксы не были коренным населением Англии: их призвало сюда кельтское племя бриттов, чтобы помочь в борьбе со своими вечными врагами пиктами. В отличие от бриттов, крещеных ирландцами, англы не приняли христианство и еще долго оставались язычниками. Однажды Григорий Великий, еще не будучи папой, прогуливался о римскому рынку и увидел привезенных из Британии рабов, мальчиков «соразмерного телосложения, с приятными чертами и красивыми волосами». Когда ему сказали, что это англы, он воскликнул: «У них лица ангелов, и они достойны приобщиться к ангелам на небесах!» — и удивился, что люди с такой небесной внешностью еще не христиане.

Став папой, Григорий не забыл эту встречу и в 596 году отправил в Англию 40 монахов во главе со своим другом и соратником, аббатом Августином. Путешествие оказалось трудным: галльские христиане были недовольны, что папа вмешивался в дела британской церкви, которую они считали своей, и не хотели пропускать его посланцев. В Британии миссионеров встретил еще более холодный прием бриттов, крещеных ирландскими монахами. Кельтская церковь в некоторых деталях отличалась от римской: здесь по-другому проводили обряд крещения, иначе высчитывали время празднования Пасхи. Если латиняне выстригали тонзуру в виде венчика вокруг головы — это называлось тонзурой св. Петра, — то кельты предпочитали тонзуру св. Павла: головы выбривалась спереди, а сзади отпускались длинные волосы. Еще важней было то, что римляне приехали крестить англов и саксов, то есть германцев, которых бритты считали оккупантами и своими злейшими врагами. Они отказывались даже есть в одном с ними помещениями, а пищу, которую касалась рука англа, бросали псам. Поэтому бритты смотрели на крестителей англов как на своих врагов, хотя они и были христиане.

Григорий хотел подчинить местную церковь римской, воссоздав ту структуру, которая существовала еще в первые века христианства: две провинции с кафедрами в Йорке и Лондоне, в каждой провинции по 14 епархий во главе с епископами. Августин потребовал, чтобы местные христиане отказались от своих обычаев и подчинились Риму. Британские епископы и монахи обратились за советом к одному отшельнику, славившемуся своей святостью. На вопрос, нужно ли им подчиниться, старец ответил: повинуйтесь Августину, если он человек Божий. Но как это узнать? — спросили бритты. Если он Христов, ответил старец, то кроток и смирен сердцем, как и Сам Господь. Приходите на место последними: если Августин встанет при вашем появлении, значит, он послан Христом; а если отнесется к вам пренебрежительно, то и вы поступайте также.

Бритты так и сделали. Когда они вошли, Августин остался сидеть, поэтому они сочли его гордецом и стали ему противоречить, не признавая его своим епископом. «Если уж он сейчас отнесся к нам с презрением, — говорили они между собой, — то что будет, когда мы ему подчинимся?» Тогда Августин пригрозил, что если они не примут мир от своих братьев, то получат войну от своих врагов, намекая на гнев язычников. Действительно, вскоре на земли бриттов напал король Эдильфрид. Узнав, что монахи молятся о победе его противников, он заявил: «Раз они молятся своему Богу против нас, значит, они воюют против нас». Его солдаты перебили больше тысячи монахов, в живых осталось всего несколько десятков.

Несмотря на все трудности, Августин достиг больших успехов в миссионерской деятельности. Уже через год после прибытия в Англию Августин крестил короля Кента Энгельберта и множество его приближенных. Но в Лондоне ему закрепиться не удалось, и он поселился в Кентербери, основав здесь монастырь Святого Петра и став первым архиепископом Кентерберийским. Позже епископом Лондона стал поставленный им Меллита, при котором был построен первый собор Святого Павла. Только через 60 лет после смерти Августина в Витби состоялся собор, на котором произошло слияние кельтской и римской церквей — с соблюдением римских обычаев и во главе с архиепископом Кентерберийским.

К Книге VII

Глава вторая, «Течения монофизитства». Монофизитские диспуты

Дискуссия о двух природах сводилась к одному главному вопросу: может ли существовать природа, не имея своего лица (ипостаси)? Монофизиты считали, что не может, поэтому у Христа были и одна природа, и одно лицо. Православные утверждали, что может: лицом человеческой природы у Христа стало лицо Его божественной природы, то есть Лицо Бога-Слова; значит, у Него были две природы и одно лицо. Попытки опереться на предания и авторитет святых отцов ничего не давали: в них можно было найти подтверждение и той, и другой точки зрения, в зависимости от того, как их интерпретировать. Православные обычно пропускали те места, в которых говорилось о возможности существования одной природы во Христе, а монофизиты, наоборот, не замечали выражений, благоприятных для мнения о двух природах.

Во время монофизитских споров перед богословами возникало множество вопросов, связанных с богочеловеческой природой Христа. Например: если всякая природа себя проявляет, то есть действует, то какая природа действует во Христе — божественная, человеческая или и та и другая попеременно? Монофизит Севир Антиохийский отвечал — богочеловеческая. Раз природа одна, значит, и действие одно. Человеческая природа во Христе не действует самостоятельно, потому что не имеет лица. Любое действие Христа — единое богочеловеческое. Одно лицо — одно действие. Христос никогда не действует только как человек или только как Бог. Он действует как Богочеловек. Например, в чуде хождения Иисуса по воде идет человеческое тело, но божественным образом. С точки зрения православных тот же самый эпизод выглядел иначе: то, что Христос идет — это человеческое, а то, что идет по воде, — божественное.

Севир считал, что во Христе существуют не два естества, а две стороны одной ипостаси. Одно лицо — одна природа — две ее стороны (человеческая и божественная). Однако слияние природ не произошло, не появилось новой богочеловеческой природы. Природа человека осталась такой же, как была, и природа Бога — тоже. Значит, все-таки две природы, а не одна? Да, но только мысленно. Природы две теоретически, а практически — одна, потому что проявляет себя как одну. Почему как одну? Потому что человеческая природа во Христе не имеет никакой самостоятельности — она лишена ипостаси, воплощения в конкретном лице. У человеческой природы Христа не было ипостаси, была только у божественной. Человеческая природа существует только умопостигаемо, а реально всегда действует вместе с божественной.

Одним из частных приложений общей доктрины о природах был вопрос о страданиях Христа. Севир утверждал, что Он не мог не страдать, поскольку был человеком. Но мог бы и не страдать, поскольку был Богом. Его оппонент Юлиан Галикарнасский возражал: для Христа было естественней не страдать, чем страдать. На страдание Он соглашался добровольно, несмотря на Свою бесстрастную природу, лишенную греха (как у Адама до грехопадения). Юлиан считал, что после воскресения Иисус просто перестал соглашаться на страдания, Севир — что Бог перестал дозволять Ему страдать.

Другой вопрос: какой была природа Христа, тленной или нетленной? Севир отвечал: до воскресения тленной, после — нетленной. Юлиан: с самого начала нетленной.

Один из аргументов, выдвигаемый против монофизитов православными, звучал так: если каждая природа должна иметь свое лицо, как говорят монофизиты, то у Троицы должно быть либо одна природа и одно лицо, либо три природы и три лица. Поскольку ясно, что лица три, то и природы, выходит, должно быть три. Чтобы поддержать свое мнение — одна природа = одно лицо, — монофизитам пришлось придумать новую доктрину, тритеизм, которая скоро выделилась в отдельную секту. Тритеисты утверждали, что в Боге одна сущность, но три существа, так же как у людей одна сущность, но много существ (и лиц). То есть Отец, Сын и Св. Дух не просто разные ипостаси одной природы, но три разных личности и, стало быть, существа. Возражение против такой теории выдвинул еще Григорий Богослов, считавший, что если в человеке реально существует индвидуум, а его общая природа только умопостигаема, то в Боге, наоборот, существует общая природа, а Его «индивидуумы» только умопостигаемы.

Монофизиты в ответ называли православных «четверичниками», потому они что вводят в Св. Троицу новую, четвертую ипостась Христа-человека. Ведь всякая природа ипостасна, поэтому и человеческое естество Христа не могло не иметь лица. Поэтому тот, кто говорит, что во Христе две природы (как утверждал Халкидонский собор), тот утверждает и то, что в Нем два лица, то есть является несторианином. Троица же, получается, имеет четыре лица: три божественных и одну человеческую. Православные возражали, что не утверждают ничего подобного: в Боге не появилось новой ипостаси, но ипостась Бога-Сына стала сложной, она представляет теперь две природы, божественную и человеческую.

Кроме перечисленных, перед христианами вставали сложнейшие вопросы психологии, не разрешенные и до сих пор. Каким было тело Иисуса, сотворенным или не сотворенным? Как Он в одном лице мог быть и Богом, и человеком? Каким было Его сознание, что Он думал и знал о Себе? Был Он всеведущим как человек, или чего-то не знал? В православии склонялись скорей к тому, что Христос обладал всеведением. Еретиков, считавших, что по своему человечеству Иисус не был всеведущим, называли агонитами, т. е. проповедующими неведение.

К Книге IX

Глава первая, «Максим Исповедник и папа Мартин». Диспут Максима с Пирром

Суть диспута заключалась в следующем.

Пирр утверждал, что признание двух воль разделяет человека и Бога во Христе. Максим возражал, что если их не разделяют две природы, то не разделят и две воли.

Пирр говорил, что если во Христе есть две воли, то, значит, у Него и два лица. Максим ссылался на Троицу, которая имеет три лица, но одну природу и одну волю. Значит, воля относится не к лицу, а к природе. В Христе две природы, значит, и воли две, а лицо одно.

Пирр: если воля определяется не лицом, а природой, то она не свободна, потому что зависит от природы. Максим: то, что определяется природой, не обязательно должно быть несвободным. Бог благ по природе, но это не значит, что Он вынужден быть благим.

Пирр: если ипостась Христа единая, но сложная, то почему бы не допустить в Нем единую, но сложную волю? Максим: воля относится к категории вещей, которые не могут быть сложными.

Пирр предложил не разжигать раздоров и не рассуждать о воле вообще. Максим: догматы требуют разъяснения.

Пирр: у отцов и на соборах не говорится о двух волях. Максим: зато говорится о двух полных природах. Но человеческая природа не была бы полной, если бы лишилась воли. Раскаленный меч и режет, и жжет. Две природы, огонь и железо, и два действия — в одном мече.

Глава вторая, «Константин Дерьмовый». Психология иконоборчества

Важную роль в сопротивлении иконоборчеству играл психологический момент. Человеку свойственно считать, что образ содержит в себе частицу сути того, что он изображает. Поэтому, оскорбляя изображения, неизбежно оскорбляют и тех, кто на них изображен. Когда иконокласты плевали и попирали ногами изображения Христа, святых и Богоматери, рубили их, резали, сжигали, то вопреки всем теориям это выглядело так, словно они кощунственно издевались над Самим Христом, Богородицей, святыми. Стараясь изобразить это наглядно, св. Стефан показал Константину монету с профилем императора и спросил: «Какого наказания достоин я буду, если эту монету с изображением императора брошу на землю и стану топтать? Отсюда и ты можешь видеть, какого наказания заслуживают те, кто Христа и Его Святую Матерь оскорбляют на иконах». На Седьмом Вселенском соборе один из раскаявшихся иконоборцев Феодосий Амморийский говорил: «Если царским портретам и фигурам, отправляемым в села и города, навстречу выходит народ со свечами и кадильницами, оказывая почтение не изображению на облитой воском доске, но самому императору, то насколько более следует почитать икону Спасителя, Его Матери и святых!» Иоанн Дамаскин цитировал слова Василия Великого: «Честь, воздаваемая образу, восходит к Первообразу», а Феодор Студит упрекал иконоборцев в двойных стандартах, утверждая, что они сами себе противоречат, когда воспринимают икону в отрыве от того, что на ней изображено: «Изображение человека именуют человеком, быка — быком, верблюда — верблюдом, и вообще по имени изображаемого именуют изображение, — икону же Христа Бога Господа, Богоматери или кого-либо из святых никак не допускают называть их именами, ни даже в переносном смысле, а просто говорят „икона“, не прибавляя, чья, чтобы, как думается им, не погрешить». По мнению Феодора, «поклонение или непоклонение образу падает и на Первообраз и, если иконою изображен Господь, — на Господа».

В православном богословии эта двойственность проявлялась с другой стороны. Почитатели икон подчеркивали, что икона только символически изображает Богочеловека во Христе, она не является и не может быть вторым воплощением Христа, поэтому не претендует на то, чтобы являть в себе Его человеческую и божественную природу. Однако, разъясняя смысл и назначение икон, они приходили к выводу, что на иконах изображается не человек Христос, а ипостась Христос, то есть Богочеловек в обеих Своих природах, земной и небесной. Получалось, что икона содержит не только человеческое изображение, но нечто и от божественной самой сущности Христа, а, значит, заслуживает поклонения не как символ и напоминание о Боге, но как нечто, причастное самому Богу. Незримая небесная часть иконы, конечно, должна восприниматься не телесными очами, а верующим духом, но все-таки она содержится в самой иконе: это «божественная энергия», которая изливается на смотрящего через материальное посредство иконописного образа. Таким образом, икона — только посредник, но посредник такого рода, что его нельзя совсем отделить от того, что он передает: ведь он не мог бы передавать божественное, если бы не был обожен сам.

К Книге X

Глава первая, «Первовторой собор». Дело Лотаря

Папа Николай Первый не только писал трактаты о первенстве римского епископа, но и подтверждал теорию практикой. Ему удалось на деле утвердить свою власть в споре с лотарингским королем Лотарем Вторым.

Чтобы развестись со своей женой Теутбергой, Лотарь обвинил ее в прелюбодейной связи с собственным братом, а сам женился на любовнице Вальдраде, с которой состоял в связи еще до женитьбы и от которой имел троих детей. Два германских епископа, Гюнтер Кёльнский и Тьетгод Трирский, согласились с этим и одобрили новый брак. Оскорбленная Теутберга обратилась с жалобой к папе, но созванный им собор в Меце снова встал на сторону короля. Тогда Николай своей властью отменил решение собора и лишил сана обоих епископов. Ни Лотарь, ни епископы не признали его действий и обратились за помощью к брату Лотаря императору Людовику Второму, который вскоре вошел с войсками в Рим. Однако Николай сумел убедить в своей правоте Людовика. Протесты епископов и их апелляция к авторитету собора ни к чему не привели: Церковь горой стояла за папу. Лотарь остался в одиночестве и был вынужден оставить Вальдраду и снова вернуться к Теутберге. После этого случая Николай ввел новое правило: каждый новый архиепископ должен был давать клятву в полном повиновении и преданности папскому престолу.

Глава третья, «Кируларий и его переписка с папой». Подделка тысячелетия — «Дар Константина»

В IX веке на Западе появился документ, называвшийся «Donatio Constantini», то есть «Константинов дар». В нем рассказывалось о том, что император Константин Великий, заболев смертельной болезнью, должен был по совету языческих жрецов омыться в крови младенцев, но по доброте сердечной отказался от столь жесткого лекарства. В ту же ночь во сне ему явились апостолы Петр и Павел и сообщили, что если он обратится в христианство и примет крещение от папы Сильвестра, скрывавшегося в пещере от гонений, то немедленно исцелится. Констнанин последовал этому совету и исцелился. В благодарность император дал Сильвестру и всем его преемникам «власть и почести императорские» и предоставил первенство над четырьмя другими патриархами и всеми христианскими церквями. «Папа, — говорилось в документе, — который когда-либо будет стоять во главе святой Римской церкви, пусть стоит выше всех священников и пусть будет главою всем священникам всего мира, и пусть его решением определяется все то, что относится к почитанию Бога и к заботе об укреплении христианской веры».

В грамоте подробно перечислялись императорские одежды и другие украшения, дарованные Сильвестру: «Передаем Римскому папе диадему, т. е. корону, со своей собственной головы, нарамники, которыми украшается выя императорская, пурпуровую хламиду, багряную тунику и все другие царственные одежды, вручаем ему императорский скипетр и все другие знаки отличия и перевязи, — словом, все принадлежности царского величия». Кроме того, «дабы первосвященническая власть не оскудевала», Константин оставлял Сильвестру Латеранский дворец, «превосходящий все дворцы в мире», а также «все провинции, местности и города Рима и Италии, или западных областей и все места и города в них — в полное распоряжение и власть».

В документе определялись и различные привилегии римского духовенства. «Почтеннейших клириков всякого чина, состоящих в служении Римской церкви, мы возводим на такую же высоту власти и блеска, на какой находится наш сенат, и определяем, чтобы они украшались, как украшаются наши патриции и консулы. Словом, как украшена императорская свита, так и клир Римской церкви. И как при императорском достоинстве состоят различного рода прислужники — постельничьи, придверники и стража, то же должно быть и в св. Римской церкви. И еще: для несравненно большей блистательности папского достоинства пусть клирики ездят на лошадях, украшенных чапраками и белейшими тканями, и пусть носят точно такую же обувь, какую употребляют сенаторы».

Сам император, чтобы освободить место Сильвестру в Риме, выражал желание перебраться в Восточную империю, так как «несправедливо, чтобы земной монарх имел власть там, где установлены Царем Небесным верховная власть и главенство над христианской религией».

В заключение император обрушивал проклятия на всех, кто осмелится воспротивится этому указу. «И если (во что мы не верим) появится такой человек, который осмелится осквернить это или пренебречь этим, то пусть он будет проклят вечными проклятиями, пусть он и в здешней и в будущей жизни чувствует, сколь враждебны ему святые Бога, первые из апостолов — Петр и Павел, и пусть он погибнет, сожженный в адской преисподней вместе с дьяволом и всеми нечестивцами».

Этот документ широко использовался папой Григорием Пятым и особенно Львом Девятым, при котором произошел раскол Церквей. В 1449 году подложность «Дара» была доказана гуманистом Лоренцо Валлой, но только в XIX веке Римская церковь признала, что «Donatio Constantini» был фальшивкой.

Глава третья, «Гумберт в Константинополе». Грамота отлучения

«Гумберт, Божиею милостью кардинал, епископ св. Римской Церкви, Петр, архиепископ Амальфи, Фридрих, диакон и канцлер всем чадам католической Церкви. Св. Римская первая апостольская кафедра, которой как главе принадлежит попечение о всех Церквах, ради церковного мира и пользы благоволила послать как своими апокрисиариями в сей царствующий град, дабы убедиться в том, соответствуют ли действительности те слухи, которые распространяются в Риме о происшествиях в этом городе. Посему да будет известно славнейшему императору, клиру, сенату и народу Константинополя и всей католической Церкви, что мы испытали здесь и величайшее удовольствие, и вместе с тем сильное огорчение. Ибо что касается столпов империи и почтенных граждан столицы, то это есть христианнейший и православный город. Что же касается Михаила, злоупотребляющего именем патриарха и сообщников его заблуждения, то ежедневно рассеиваются здесь бесчисленные семена ересей. Именно, подобно симонианам, они продают дар Божий, подобно валезианам, оскопляют пришельцев, и однако же делают их не только клириками, но и епископами. Подобно арианам, перекрещивают крещеных во имя Св. Троицы, в особенности латинян. Подобно донатистам, утверждают, что во всем мире, за исключением церкви Греческой, погибли и церковь Христова, и истинная Евхаристия, и крещение. Подобно николаитам, позволяют браки служителям алтаря. Подобно северианам, злословят закон Моисеев. Подобно духоборцам, отсекают в символе веры исхождения Духа Святого и от Сына. Подобно манихеям, между прочим, считают квасное одушевленным. Подобно назореям, наблюдают телесные очищения иудейские, новорожденных детей не крестят ранее восьми дней по рождении, родительниц не удостоивают причащения, и, если они язычницы, отказывают им в крещении. За эти заблуждения и многие другие проступки означенный Михаил был увещаем письмами папы Льва, но не захотел образумиться. Независимо от того, когда мы, легаты, с целью пресечь поводы к таким бедствиям пытались подействовать на него разумным убеждением, он упорно уклонялся от беседы и от встреч, запретил в церквах совершать мессы (богослужение), как и ранее запер латинские церкви и называл латинян азимитами, преследовал их словом и делом, и таким образом в своих чадах подверг отлучению апостольский престол, в уничижение которому подписывается вселенским патриархом. Посему мы, не перенося неслыханного оскорбления и обиды, нанесенной святому первому апостольскому престолу, и усматривая, как многообразно подвергается опасности кафолическая вера, властью Святой и Нераздельной Троицы и апостольского престола, которого легатами состоим, и всех православных отцов, бывших на семи Соборах, и авторитетом всей Церкви произносим отлучение на Михаила, каковое господин наш папа присудил ему и его сообщникам, если не вразумятся. Михаилу, злоупотребившему именем патриарха, неофиту и ради страха человеческого принявшему чин, ныне же в постыдных преступлениях обвиняемому, и Льву, именуемому епископом Охриды, и сакелларию Константину, который попирал нечестивыми ногами латинскую жертву, и всем приверженцам их в указанных заблуждениях и дерзостях — анафема, маранафа — со всеми еретиками и купно с диаволом и ангелами его. Аминь, аминь, аминь».

В оформлении обложки использована фотография с https://www.canva.com/ по лицензии CC0.

Content

Владимир Соколов
Занимательная история Церкви

Предисловие для всех

Предисловие для христиан

Книга I. Как и почему возникла Церковь

Глава первая. Новая коллегия

Рим

Новая коллегия

Кипящий котел

Первая община

Язычники

Глава вторая. Четыре путешествия Павла

Немного биографии

Савл и Павел

Римский гражданин

Фарисей

Омовение рук у иудеев

Портрет Павла

Как путешествовали в Римской империи

Евреи и язычники

Путешествия

Трудности в первых общинах

Римское письмо

Смута в Иудее

В Риме

До края земли

Глава третья. Жизнь ранних христиан

Апостолы, пророки и учителя

Наследники апостолов

Католики и православные

Пресвитеры, диаконы, диаконисы и вдовицы

Где собирались христиане

Богослужения и молитвы

Крестное знамение

За едой

Одежда и внешний вид

Прически

Походка и поведение

О браке и брачных отношениях

Евангелия

Чудеса

Кесареву кесарево

Армия

Покаяние

Книга II. Кровь мучеников — семена Церкви

Глава первая. Империя против Церкви

Недозволенная религия

Подонки общества

Апологеты

Критика язычества

Гонения

Свидетели

Глава вторая. Мученики и императоры

Начало гонений

Траян

Игнатий Богоносец

Послания Игнатия

Поликарп

Лионская бойня

Коммод и Север

Перпетуя

Глава третья. Императоры и мученики

Цезари добрые и злые

Деций

Справка о жертвоприношении

Валериан

Галлиен

Аврелиан

Диоклетиан и другие

Перед рассветом

Книга III. Рождение богословия и первые ереси

Глава первая. Мыслящее христианство

Языческая мудрость

Как появились церковные догматы

Откуда брались ереси

Ранние ереси

Симон Волхв

Вопросы об Иисусе

Павел Самосатский

Модалисты и савеллиане

Тертуллиан

Ориген

Монтанизм

Глава вторая. Гностицизм

Тень христианства

Разнообразие гностицизма

Валентин

Борбориты

Маркион

Манихеи

Глава третья. Центробежная церковь

Каллист против Ипполита

Киприан и Новациан: проблема отступников

Спор о перекрещивании еретиков

Менсурий и Цецилиан

Донатисты

Циркумцеллионы

Донатисты при Юлинане и после Юлиана

Раскол Мелетия

Раскол о праздновании Пасхи

Книга IV. Как императоры стали христианами, или Церковь торжествующая

Глава первая. Константин

Митра или Христос

Знамение

На перепутье

Александрийцы и антиохийцы

Рождение ереси

Смысл арианства

Глав вторая. Первый Вселенский собор

Расстановка сил

Начало собора

Омусиос и омиусиос

Продолжение споров

Тирский собор

Случай в лодке

Ариане близки к победе

Больше соборов и больше формул

Глава третья. Констанций и Юлиан

Характеристика Констанция

Император-арианин и продолжение смуты

Урсакий и Валент

Юлиан Отступник

Язычник-реформатор

Антихристианин

Закат арианства

Пророчество Афанасия

Книга V. Пшеницы и плевелы

Глава первая. Расцвет богословия и новые ереси

Великие каппадокийцы

Василий Великий

Борьба на всех фронтах

Григорий Богослов

Григорий в Константинополе

Второй Вселенский собор

Снова смуты

Феофил против монахов

Златоуст

Как судили Златоуста

Обмен любезностями

Глава вторая. Несторианский раскол

Аполлинарий

Несторий и Кирилл

Дяди и племянники

Расстановка сил

Третий Вселенский собор

Примирение

Конец Нестория

Глава третья. Запад в V–VI веках

Амвросий

Августин

Рим и Медиолан

Обращение

Пелагиане

Варвары в Италии

Последние огоньки

Григорий Великий (Двоеслов)

Из «Диалогов» Григория

Книга VI. Духовные атлеты

Глава первая. Монашество на Востоке

Причины

Начало монашества

Антоний Великий

Отшельники и киновиты

Пахомий и его устав

Глава вторая. Монашеский кодекс

Кто такие монахи

Борьба с едой и сном

Борьба с чувственностью

Тысячи искушений

Приглашение на обед

Уединение и молчание

Неосуждение

Смирение

Продавец

Чудеса

Разнообразие монахов

Монахи и епископы

Темные стороны монашества

Распространение монашества

Студийский монастырь

Столпничество

Переход к киновиям

Глава третья. Монашество на Западе

Первые монастыри

Бенедиктинцы

Из монашеских правил

Распорядок дня

Огненная постель

Болезнь, смерть и добрые дела

Книги

Образование

Ноты

Остров монахов

Примеры наказаний по Колумбану

Ученые и путешественники

И снова обмирщение

Книга VII. Монофизиты

Глава первая. Схизма монофизитов

Причины нового раскола

Против Феодора

Борьба продолжается

Разбойничий собор

Смена власти

Четвертый Вселенский собор

Орос

Завершение собора

Глава вторая. После Халкидона

Неискоренимые монофизиты

Восстания и бунты

Продолжение смут

Энотикон

Течения монофизитства

Примирение с Римом

Глава третья. Три главы и V Вселенский собор

Юстиниан и монофизиты

Три главы

Схватка с Вигилием

Пятый Вселенский собор

Итоги собора

После Юстиниана

Книга VIII. Церковь земная и Церковь небесная

Глава первая. Внутренне устройство Церкви

Клирики и миряне

Младший клир

Диаконы

Пресвитеры

Епископы

Угольщик-патриарх

Фактор цезаря

Обучение духовенства

Безбрачие и двубрачие

О епископах и свободе Церкви

Синисакты и субинтродукты

Критика духовенства

Глава вторая. Дела административные

Структура

Правило 38

Пентархия

Рим

Сотый камень

Соборы

Имущество Церкви

Плата за рукоположение

Глава третья. Церковь и государство

Свобода и совесть

На рубеже

Конец язычества

От веротерпимости к насилию

Симфония

Нехристианские христиане

Положение Церкви в государстве

Двоеженство

Книга IX. Торжество православия

Глава 1. Ираклий и монофелиты

Маврикий и Фока

Война с Персией

Погромы

Еретические церкви

Зарождение монофелиства

Монофелиты торжествуют

Распад империи

Максим Исповедник и папа Мартин

Погонат

Шестой Вселенский собор

Второй Юстиниан и Пятошестой собор

Фундамент православия

Безносый басилевс

Реванш монофелитства

Глава вторая. Иконоброство

Иконодулы и иконокласты

Павликиане и евхиты

Упрямый исаврянин

Константин Дерьмовый

Гонения на иконолатров

Седьмой Вселенский собор

После собора

Письмо к папе

Торжество православия

Феофил

Глава третья. Положение на Западе

Франки

Бонифаций

Карл Великий

Новая Европа

Книга X. Как произошел раскол церквей

Глав первая. Римский вопрос

Петр и камень

Все больше папы

Первые конфликты

Лев Великий

Схизма Акакия

Вселенские патриархи и императоры-иконоборцы

Кто такие вселенские патриархи

Михаил Пьяница и Варда

Игнатий и Фотий

Первовторой собор

Переписка Николая с Фотием и Михаилом

Болгары и филиокве

Вопросы болгарского царя Бориса римскому папе

Василий Македонянин, друг Рима

Рим доволен

«Римский» собор в Константинополе

Эпитимия

Ссора с Римом

Возвращение Фотия

Восьмой Вселенский

Глава вторая. Между двумя расколами

Часть 1. На Западе

Плохие папы

Германия на троне

Суеверия

Церковные различия

Монахи

Божий мир и Божье перемирие

Паломничество

Часть 2. На Востоке

Как жили византийцы

Варварство

Ученость

Часть 3. Императоры

Василий Первый

Лев Шестой Мудрый

Александр

Роман Лакапин и Константин Седьмой

Роман Второй и Никифор Фока

Эпитафия Иоанна Геометра Никифору Фоке

Иоанн Цимисхий

Болгаробойца и святой Владимир

Зоя и ее мужья

Секрет вечной молодости

Глава третья. Окончательный разрыв

Церкви перед расколом

Накануне

Кируларий и его переписка с папой

Об обычаях латинян

Восточная папесса

Гумберт в Константинополе

Заключение

Приложение Исторические и богословские дополнения

К Книге I

Глава первая, «Новая коллегия». Иудейский храм

К Книге II

Глава первая, «Критика язычества». Аполлоний Тианский, маг и чудотворец

К Книге III

Глава первая, «Ориген». Учение Оригена

Глава вторая, «Манихеи». Системы гностиков

Система Юстина

Система Василида

Система Валентина

Система манихеев

Глава третья, «Спор о перекрещивании еретиков». Теория перекрещивания

Глава третья, «Донатисты при Юлинане и после Юлиана». Догматическая сторона раскола Доната

Глава третья, «Раскол о праздновании Пасхи». Летоисчисление в Церкви

К Книге IV

Глава первая, «Смысл арианства». О лицах Св. Троицы. Александр и Арий

Глава вторая, «Больше соборов и больше формул». Течения арианства

К Книге V

Глава первая, «Василий Великий». О лицах Св. Троицы. Василий Великий

Глава вторая, «Аполлинарий». Александрийцы и антиохийцы: борьба продолжается

Глава вторая, «Расстановка сил». Кирилл и Несторий

Глава третья, «Пелагиане». Богословие Августина

К Книге VI

Глава первая, «Ученые и путешественники». Миссия на север, или как крестили англов

К Книге VII

Глава вторая, «Течения монофизитства». Монофизитские диспуты

К Книге IX

Глава первая, «Максим Исповедник и папа Мартин». Диспут Максима с Пирром

Глава вторая, «Константин Дерьмовый». Психология иконоборчества

К Книге X

Глава первая, «Первовторой собор». Дело Лотаря

Глава третья, «Кируларий и его переписка с папой». Подделка тысячелетия — «Дар Константина»

Глава третья, «Гумберт в Константинополе». Грамота отлучения